Софья Игнатьевна Богатырева

Серебряный век в нашем доме

© Богатырева С.И., 2019

© ООО “Издательство АСТ”, 2019

От автора

Не так, как у людей

В детстве и еще долго после того была у меня мечта: жить как все, быть как все. Чтобы мой папа, как все папы, по утрам уходил из дому с портфелем на работу, а вечером в одно и то же время возвращался, как все, домой; чтобы мама на кухне чистила лук и крошила картошку для супа, как все мамы моих подружек, а потом, как все, кричала в форточку: “Соня, обедать! Сколько раз повторять!” Чтобы в хорошую погоду меня отправляли “дышать воздухом” в наш захламленный хулиганистый двор.

У нас все происходило шиворот-навыворот. Не так, как у людей. Утром на работу, веселая и нарядная, чмокнув меня в щеку, убегала мама. Папа оставался дома, затворялся в кабинете, заходить к нему строго-настрого запрещалось: он там работал. Гуляла я не во дворе, как все, а вдоль набережных за руку с “бонной”, и меня никогда не звали обедать, окликая через форточку, меня вообще никогда не звали по имени, только “зайцем”, “птичкой” и прочими обозначениями из мира живой природы, а за глаза – “ребенком”. У нас никогда не водилось того, что было у всех: патефона, радио, позднее – телевизора; у нас все стены в доме были закрыты книгами. Если к нам приходили гости, то никогда не пели и не танцевали, как бывало в то время у всех наших соседей, а разговаривали или читали вслух стихи. В довершение странностей: мои родители обращались друг к другу на “вы”.

Из года в год я изо всех сил старалась стать как все, стать “нашей” и ближе всего подошла к тому в студенческие годы: лекции, зачеты, походы, танцульки, свидания – всё как у всех. Ан нет, не тут-то было! В день смерти Сталина в сонме всеобщих рыданий полоснуло одиночеством, которое пыталась скрыть, думала, что успешно. Но и здесь пришлось признать поражение, когда на выпускном вечере комсорг Витька припечатал меня “комплиментом”: “Эх, хороша была б девка, жаль, не наша”.

Только в отдалении временном и пространственном я догадалась, что быть не как все не стыдно и вовсе не так плохо, хотя, конечно, крайне, донельзя, до смерти некомфортно. Что мучительная непохожесть – не изъян, а нечто, что не следует прятать, что стоит беречь и чем не грех поделиться. Тут и Америка, куда меня занесло, помогла: в чужом мире, с его заковыристым языком, диковинными привычками, веселой расположенностью всех ко всем и подозрительного цвета бурдой под названием “кофе”, стремиться стать как все было бы глупо и неосуществимо – да и желания такого не возникало. Зато была возможность увидеть, что каждая личность с ее собственными заскоками-закидонами может рассчитывать на уважение к себе и своим странностям, и окончательно убедиться, что быть не как все – беда это или выбор – твое личное дело и твое законное право.

Вот тогда я взялась за изучение истории своей непохожей на все другие семьи, собирая воспоминания, сверяясь с документами, разбирая случайные записи и оборванные на полуслове мемуары, читая старые письма, вглядываясь в поблекшие фотографии, прослушивая магнитофонные записи, стараясь вписать жизнь семьи и ее окружения в исторический и литературный контекст.

Так сложилась эта книга.

Она – о памяти, о так называемых маргиналах. О тех, кто сопротивлялся забвению традиций и пытался жить по правилам высоко ценимого ими, но, словно град Китеж, оставшегося в легендах, а не в реальности, круга непохожих людей, который именовался русской интеллигенцией и в годы господства пошлости хранил дух прекрасной эпохи, именуемой Серебряным веком. Громких слов о служении русской культуре никто из них не произносил, просто служил ей в меру своего понимания и на свой лад.

Книга основана на уникальном архиве, собранном на протяжении большей части ХХ века моим отцом, писателем Александром Ивичем (1900–1978), его неопубликованных воспоминаниях о культурной жизни Петербурга-Петрограда в 1910–1920-х годах, о его друзьях и знакомых из числа поэтов Серебряного века (Александре Блоке, Андрее Белом, Осипе Мандельштаме, Михаиле Кузмине, Владиславе Ходасевиче), о Михаиле Зощенко, о художнике Александре Головине, о творцах формального метода в литературоведении и основателях ОПОЯЗа, в том числе о его старшем брате Сергее Бернштейне. К запискам отца я присоединила свои воспоминания о Борисе Пастернаке, Анне Ахматовой, Юрии Олеше, Михаиле Зощенко, Викторе Шкловском, Романе Якобсоне, Нине Берберовой, Надежде Мандельштам, Лиле Брик, Николае Харджиеве – о тех, с кем посчастливилось встретиться благодаря принадлежности к семье, где все всегда происходило не так, как у людей.

Это книга не могла бы появиться,

…если бы мой отец не собирал рукописи, которым грозило уничтожение от властей предержащих;

…если бы в самые опасные годы моя мать не помогала хранить их, бережно перепечатывая каждую страницу;

…если бы те, кого я застала в этом мире и о ком могу рассказать разминувшимся с ними во времени, не дарили меня своим вниманием.

Эта книга не могла бы появиться,

…если бы не безотказная помощь Валерия Золотухина, который воскресил научное наследие моего дяди, откопав в недрах Российской государственной библиотеки погребенные там рукописи Сергея Бернштейна и его учеников, а Тимур Булгаков не отыскал юношеские письма дяди к моей бабушке;

…если бы Николай Алексеевич Богомолов своими работами не создавал научный фундамент для моих мемуаров;

…если бы Наталья Громова не вдохновляла своим неутомимым служением на ниве возвращения в лоно современной литературы затерянных архивов и воспоминаний;

… если бы Елена Даниловна Шубина не поддерживала меня в уверенности, что книга моя нужна, и тактично, но твердо меня торопила;

… если бы редактор Даша Сапрыкина не вносила бы столь тщательно и безропотно бесконечные поправки в готовый текст.

Радуюсь возможности и чести принести им мою благодарность!

Софья Богатырева

18 ноября 2018

Денвер, штат Колорадо, США

Памяти “Картонного домика”

“Молодой, но отважный”

Мне трудно представить отца юным. Знаю, что он был стройным и большеглазым. Ольга Форш называла его “Ветка Палестины”. Вениамину Каверину запомнился “тоненький, как будто нарисованный одной узкой карандашной линией Игнатий Игнатьевич Бернштейн, молодой, но отважный руководитель издательства «Картонный домик», которое выпустило известный сборник воспоминаний о Блоке и вскоре рухнуло, как картонный домик”[1]. Помню присказку Виктора Шкловского: “Когда Саня появлялся в комнате, среди женщин начинался листопад”. С фотографии работы Наппельбаума смотрит на меня волоокий романтического вида красавец, – но у Наппельбаума все глядят красавцами. Сани Бернштейна я, по сути, не знала. Для меня отец всегда был в жизни – Игнатием Игнатьевичем, как называли его на моей памяти, а в литературе – Александром Ивичем, как подписал он когда-то, второпях, на ходу, газетную, нашумевшую потом публикацию и что сделал своим псевдонимом, слепив первую букву имени с тремя последними отчества и узаконив заодно домашнее имя Саня, сложным образом возникшее из Игнатия, что вызывало постоянные вопросы, на которые не всегда хотелось отвечать. Я и себя всю жизнь (признаться, по сей день) ощущала Соней Ивич, что бы там ни значилось в моих официальных бумагах.

Революции 1917 года среди прочих разрушений смели возрастные границы. Ровесник века, Игнатий Бернштейн окончил гимназию между Февралем и Октябрем. К Февральской революции отнесся восторженно и сразу оказался в центре событий: в качестве одного из помощников коменданта Государственной думы присутствовал на заседаниях, слушал первые пореволюционные речи Керенского и Милюкова. Затем служил в охране Временного правительства; потом ему поручили заведовать столовой для военных частей, которые приходили выразить Временному правительству свою преданность. Уж не знаю, когда он успел сдать выпускные экзамены и получить свою золотую медаль (собственно, медалей в тот год в гимназии Гуревича уже не выдавали, но свидетельство на право ее получения вручили). По молодости лет ни к какой партии он не принадлежал, но по убеждениям примыкал к кадетам, поэтому к октябрьскому перевороту отнесся без энтузиазма. Однако и тут поначалу углядел романтические черты, а себе нашел дело, только связанное не с политикой, как в Феврале, а с литературой, точнее с книгами: комплектовал библиотеки для кораблей Балтийского флота. (Вечное стремление российских интеллигентов нести в народ просвещение!) Так или иначе, посты он занимал и выполнял поручения, казалось бы, не вполне подходящие для шестнадцати – семнадцати лет, а общался запросто с людьми в два с лишним раза старше себя. Знакомства у него были совершенно замечательные: с Виктором Шкловским он дружил со школьных лет, у Бориса Эйхенбаума учился в гимназии, с Михаилом Кузминым встречался по-соседски раз-два в неделю за чаем, в Доме искусств близко сошелся с Владиславом Ходасевичем, там же наведывался к “Серапионам”[2], еще гимназистом выступил с докладом в ОПОЯЗе[3] о “Строении новелл Мопассана”, в котором указал незначительное количество их вариантов, зачинов и финалов. О почтеннейшей Ольге Дмитриевне Форш, по прозвищу Полковник, двадцатью семью годами его старше, вспоминал: “Мне кажется, мы разговаривали с нею на равных”. Среди черновиков отца я нашла запись, датированную 1933 годом:

Дом искусств. Четвертая дверь налево. Стучу. Генеральский бас отвечает: “Войдите!” За столом – бравый полковник в отставке, в какой-то застиранной кацавейке, пишет. Или делает вид, что пишет. Тамара, милая восемнадцатилетняя девушка, греет суп на буржуйке. Разговоры у нас с полковником бывали интересные. Особенно в феврале 21-го. Мы говорили меньше о литературе, чем о Штейнере и хлыстах. Тема была свежая для нас обоих, и говорилось потому легко. Полковник, иначе говоря, писательница Ольга Дмитриевна Форш, только недавно отошла от штейнерианства и относилась к вопросам мистики с повышенным интересом. Забавно, что те, кто не говорят о Штейнере с восхищением, говорят о нем с раздражением. У Ольги Дмитриевны в этом раздражении было много личного. Она знала Штейнера – встречалась и разговаривала с ним – и, как положено, была им покорена.

Что касается общения и дружеских связей моего отца, то здесь помимо общеисторических причин, сыграли роль личные обстоятельства. Биография его сложилась так, что во многом предопределила разнообразие и богатство знакомств. Его жизнь началась под знаком трагедии, что читалась в его имени, точнее, в сочетании имени и отчества.

Письмо из Хабаровска

13 июля 1900-го, последнего года XIX века, четырнадцатилетняя девочка по имени Леля писала гимназической подруге:

Вот мы и в Хабаровске! Ты, конечно, удивляешься? Сейчас я расскажу, каким образом это случилось.

Однажды в Фулярди мы с мамой спокойно сидели в столовой и разговаривали. Вдруг влетел, буквально влетел в комнату папа, взял маму под руку и вышел в другую комнату. Через минуту они вышли опять в столовую, и я заметила, что они оба взволнованы, а мама даже немного бледна. Папа сейчас же ушел, сказав маме, чтобы она “поскорее”. Я сейчас же пристала к маме с расспросами, и она мне рассказала, в чем дело: в Китае и Маньчжурии появились мятежники, желающие во что бы то ни стало вытеснить европейцев, число их очень велико и, кроме того, к ним понемногу присоединяется народ, а правительство ничего не имеет против. Первые нападения мятежников были сделаны на Порт-Артурские участки и на Хайгар. Хайгар от нашего Фулярди находится на расстоянии около 600 верст. И вот, когда стало известно, что уже сделано нападение на Хайгар, была получена срочная телеграмма от главного инженера: собраться всем служащим и с семействами в тот же день выехать на поезде в Харбин. Телеграмма была получена в три часа дня, а в семь вечера мы были уже на поезде.

Был также приказ: ничего из громоздких вещей с собою не брать, так как прислано всего два крытых вагона и пятнадцать небольших платформ открытых, только для людей, захватить с собою только самое необходимое: по две-три перемены белья и провизии на неделю. За четыре часа, которые нам были даны на сборы, мы наварили и нажарили кур (всех своих и цыплят), сварили полсотни яиц, собрали подушки, белья и ухитрились-таки, несмотря на запрещение, захватить свой серый сундук, в который мама сложила все дорогие для нее фотографии, несколько кусков ткани, чесучу, золотые вещи и т. д. В восемь часов вечера все были уже на платформах. Теперь дело было вот в чем: надо переехать мост. Мост этот только временный, построен на скорую руку, весь деревянный, без быков и, наконец, так “хорошо” построен, что через него паровоз с жандармом и двумя-тремя платформами боялись переправить, а тут приходится переправлять целый поезд, битком набитый пассажирами. Переехать решено было “на руках”, то есть что повезут нас служащие, а не паровоз.

Паровоз ждал нас на другой стороне. И вот наконец тронулись.

Представь себе: темнота, битком набитый плачущими и трясущимися неосвещенный вагон, всеобщий страх и т. д. Продвигались мы очень медленно, но только въехали на мост, как вдруг слышим: “Китайцы мост разбирают! Охрану на мост!” Можешь себе представить? При этом слышишь и чувствуешь, что остановить вагоны и платформы уже нельзя, и мы продолжали ехать, несмотря на то, что каждую минуту мост мог рухнуть, а мы – полететь в реку со всем поездом. Но вот проскакали на мост человек пятнадцать казаков в полной амуниции. Нас наконец удалось остановить. Через 10 минут казаки возвратились с моста, скинув в реку с десяток китайцев и ухлопнув прикладами человека три. Мы снова тронулись и благополучно доехали до другой стороны. Там сейчас же подвезли еще несколько платформ и подкатили паровоз. Теперь дело вот в чем: мы должны ждать дистанцию Турчиху, то есть начальника дистанции, находящейся от Фулярди на расстоянии 40 верст, техника, фельдшера и человек 15 охранной стражи. Ждем их час, два, три, наконец говорят, что уедем без них, они, вероятно, соединились с другим участком.

Таким образом, останавливаясь на каждой дистанции, забирая всех служащих (конечно, русских) и голодая, доехали мы до Харбина. Здесь нас на другой день должны будут посадить на пароход и отправить в Хабаровск. Посылали только женщин и детей и, в виде исключения, некоторых еще мужчин. В числе их был Игнатий Абрамович Бернштейн.

До Сан-Синя (300 верст от Харбина) мы доехали благополучно и оттуда, уже совершенно успокоенные, тронулись дальше. Дело в том, что в Харбине ходили слухи, будто в Сан-Сине перебиты все русские и китайцы останавливают каждый пароход, отбирая все оружие. В случае же сопротивления кончают со всеми пассажирами. Поэтому, остановясь в Сан-Сине и узнав там от полковника Винникова, что всё это враки и китайцы продолжают жить дружно с русскими, мы уже спокойно тронулись дальше. До Хабаровска оставалось еще 500 верст.

Отъехали еще верст 40–50 от Сан-Синя. Погода стояла чудная. В кают-компании пили чай. Я, моя подруга Женя Столярова, Юля Аспидова сидели на носовой скамеечке и болтали с молодым Юговичем (красивый молодой человек). Я зачем-то пошла в кают-компанию и мимоходом заметила на палубе маму и Игнатия Абрамовича. Только я вошла в кают-компанию, вдруг слышу какое-то частое щелканье, вроде щелканья сороки. Затем мимо моего уха прожужжала и шлепнулась рядом в стену пуля. Тогда я с криком: “Стреляют, китайцы, берегитесь!” бросилась к маме на палубу, но в дверях столкнулась с нею, бледной и взволнованной. “Где дети?” – спросила она. “Не беспокойся, они в кают-компании”. Я снова побежала туда и стала еще с несколькими человеками устраивать там баррикады из матрасов, подушек, чемоданов и т. д. Устроив все это, я с акушеркой Верой Михайловной стала перетаскивать кричавших и пищавших ребятишек из коридора, в котором столпились все дамы, в кают-компанию. Много было здесь и ругани, и проклятий, и слез, и вздохов, и среди всего этого хаоса то и дело слышалось шлепанье пуль. Занявшись делом перетаскивания, я совершенно забыла о бедном Игнатии Абрамовиче, которого, я слышала, сильно ранили. Я пошла посмотреть, где он, и у двери каюты № 7 увидела рыдающую Полину Самойловну, которая твердила, что теперь ей незачем жить, теперь для нее все кончено. Я зашла в каюту напротив и увидела залитый кровью пол и на скамье полураздетого, бледного как полотно, облитого кровью Игнатия Абрамовича. Что это была за картина, ты можешь себе представить! В первый момент я чуть не упала в обморок при виде этого, но услышала приказание мамы принести воды и позвать доктора. Только что я вышла, как снова началась стрельба, третья и последняя, которая длилась пятнадцать минут, но окончилась благополучно. Забыла еще сказать, что охраны у нас на пароходе не было, случайно попали шесть казаков и один офицер, кроме того, частных ружей было штук шесть. За четыре часа обстрела у нас был один убитый – Игнатий Абрамович, он к вечеру скончался, трое серьезно раненных и легко ранена Верочка Ивашкевич. Меня контузило.

Поздно ночью нас перетащили в трюм, и там, среди дров, грязи и пыли мы плыли еще полтора суток. В ста двадцати верстах от Сан-Синя мы встретили 27 пароходов с войсками и орудиями, идущих в Харбин. Можешь себе представить, как мы обрадовались, узнав, что теперь совершенно спокойно можем двигаться дальше. Через двое суток мы были в Хабаровске.

Прощай же, целую всех крепко.

Ваша Леля.

Полвека спустя это письмо передала мне дочь Лели, известная актриса Елизавета Ауэрбах. С ее матерью, Ольгой Евгеньевной Ауэрбах, я встречалась, когда та была уже очень старой и тяжело больной женщиной – совершенно замечательной и совершенно неотразимой. Не составляло труда узнать в ней отважную Лелю, ту, что под пулями перетаскивала в укрытие малышей, и, чуть живая от ужаса, пыталась помочь смертельно раненному попутчику. А чего стоит это вскользь оброненное, небрежно брошенное “меня контузило”! Так, мол, мелочь, не имеющая значения.

Леля была благовоспитанной барышней и в своем письме не упомянула о том, что благовоспитанным барышням конца XIX века упоминать и даже замечать не следовало: их спутница, на глазах которой убили ее мужа, была, что называется, на сносях – вот почему на корабле находилась акушерка, вот почему ее муж был среди тех немногочисленных мужчин, которым поручили сопровождать транспорт. Дошли до меня рассказы, что будто бы он не хотел эвакуироваться, однако Полина Самойловна, ссылаясь на то, что не может отправляться в трудное путешествие в своем положении одна с восьмилетним сыном, на том настояла, стремясь увезти мужа подальше от опасности, что еще усугубляло ее отчаяние чувством вины.

В Хабаровске Полина Самойловна похоронила мужа и родила сына. Его нарекли также Игнатием, что обычаями евреев-ашкенази допускается лишь в том случае, если сын родился после смерти своего отца. Так тень трагедии сопутствовала его имени всю жизнь, с первого дня до последнего.

Это был мой отец.

Инженер путей сообщения

Я не так уж много знаю о своем деде. Ни я, ни мой отец не успели увидеть его. Расспрашивать бабушку и дядю мне сначала, в детстве, казалось бестактным (слова такого я, может быть, и не знала, но ощущение помню); позднее, когда удалось преодолеть неуклюжую ребячью скованность, а затем свойственное молодости упоение жизнью, где не было места воспоминаниям о прошлом, спросить было не у кого.

Должно быть, Игнатий Абрамович был незаурядной личностью: в то время еврею нелегко было занять видный пост на строительстве Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), звание путейского инженера звучало столь же значительно (сейчас сказали бы “престижно”), как в наши дни – профессия космонавта.

Родился он в 1857 году в Луцке, старинном городе, который не раз переходил из рук в руки, принадлежал то Польше, то России, то Украине, где смешались славяне восточные и западные, где в разное время живали и немцы, и литовцы, селились евреи и караимы. Наречен был двойным именем Ицко-Исаак, обучался в Ровенском реальном училище, однако на том не остановился: он отважился поехать в Санкт-Петербург продолжать образование, добился, войдя в допустимую для евреев “процентную норму”, поступления в одно из наиболее престижных учебных заведений России, Институт инженеров путей сообщения Императора Александра I, и успешно окончил его. Обтрепавшийся на сгибах, но по-прежнему важный как родоначальник всего, что произошло впоследствии, торжественного вида документ из домашнего нашего архива, напечатанный на плотной мелованной бумаге, украшенный гербом института и затейливой восьмиугольной печатью, “диплом” за номером 1001

…объявляет, что Ицко Бернштейн иудейского исповедания, окончивший полный курс наук преподаваемых в Институте, признан экзаменною комиссиею достойным звания Гражданского Инженера, с правом производства строительных работ и с правом на чин Коллежского Секретаря, при вступлении в государственную службу. В звании гражданского инженера с упомянутыми преимуществами утвержден мая 28 дня 1883 г. В засвидетельствование чего дан сей диплом от Института инженеров путей сообщения Императора Александра Первого, с приложением печати Института[4].

Кроме поименованных в нем преимуществ, права на работу и на чин, “диплом” – великое дело! – давал еврею свободу: право жить там, где пожелает, а не обязательно в черте оседлости, куда входили родные ему Луцк и Ровно. Ицко Бернштейн выбрал для проживания город Тифлис, а для работы – Закавказскую железную дорогу. Место новое, экзотическое, не было в Российской империи более романтичного – похоже, он был романтиком, мой дед! Но в то же время присутствовала в его характере надежная основательность, серьезное, ответственное отношение к делу, что задает тон личности и просвечивает в каждом из известных мне его поступков.

К тому времени, как он начал там работать, на Закавказской железной дороге действовала линия, которая вела из Тифлиса в Поти, открытая десятью годами раньше, и как раз входил в строй участок, соединявший Тифлис с Баку – на манер коридора между Каспийским и Черным морями. Дорога шла по местам живописнейшим: по берегу Черного моря, затем, постепенно удаляясь от него, по долине реки Сиона и ущельям ее притоков, через Сурамский перевал, вступала в долину реки Куры, пересекала Военно-Грузинскую дорогу, проходила мимо Тифлиса и направлялась далее по степным равнинам Восточного Закавказья к Баку. Новоиспеченный инженер знакомился с Закавказской железной дорогой не торопясь, обстоятельно, с присущей ему добросовестностью. Начал снизу, с работы помощником машиниста – прежде чем строить, стал учиться ездить и первым делом освоил искусство водить паровозы. В свидетельстве, полученном в 1884-м, через год по окончании института, сообщается, что:

Исаак Бернштейн был испытан в знании им устройства и работы паровоза, управления паровозом и правил о сигналах. Вследствие сего ему предоставляется право на самостоятельное управление паровозом и занятие должности машиниста Закавказской железной дороги.

В качестве машиниста он перевозил людей и грузы к портам Черного моря, и ему пришлось испытать сопротивление материала на ощупь, под колесами своего паровоза: узнать, как отзываются управлению рельсы дороги, новые ветки которой ему предстояло прокладывать. Управление паровозом в ущельях, а пуще того, на горных участках, через перевал высотой почти в тысячу метров, с подъемами до 46 % и минимальным радиусом кривизны в сто метров (путейцам известно, каково это!) требовало твердой руки, мастерства и опыта, чем и стремился овладеть дипломированный инженер. Позднее, в 1890 году, уже во время его работы по специальности, строителем, и при его непосредственном участии особо трудный и наиболее опасный, как он знал по собственному опыту, пролет, Сурамский перевал, заменили четырехкилометровым Сурамским тоннелем, самым длинным в тогдашней России.

В многонациональном Тифлисе, устав от путаницы с двумя именами – его называли то так, то эдак, что требовало постоянных исправлений и уточнений в документах, – Ицко-Исаак окончательно превратился в Игнатия. Этим именем он и раньше пользовался, со студенческих еще времен, есть в нашем собрании записка, где он так называется, приведу этот любопытный манускрипт с сохранением орфографии и пунктуации, только и десятеричное и яти пришлось заменить.

Свидетельство

Сим удостоверяю что Студент Института Инженеров Путей сообщения Игнатий Бернштейн находясь с 17-го Июня по 5-е Декабря в Тихвинской описной партии в качестве старшего техника, делал самостоятельно промерныя работы (съемку нивеллировку и определение скоростей) составлял проекты регулирования рек и улучшения Гидротехнических сооружений и занимался всегда усердно и исполнял разнородныя поручения точно и акуратно, заслужил признательность Г-на Заведующего Вытегорским Округом как полезный и знающий свое дело техник.

Г. Тихвин Декабря 5-го дня 1882 года.

Начальник Тихвинского отделения Вытегорского Округа

Назар Букацкий

Тактичный оказался выбор: Игнатий – имя нейтральное, не подчеркнуто русское, как было бы, скажем, Игнат, а скорее, с легким иностранным оттенком, с польским отзвуком (вот оно, воспоминание о Луцке!), не скрывающее инородности, но и не выставляющее ее напоказ. Говорил и писал он по-русски, в семье его называли на русский лад Саней, первенцу дал русское имя, однако вероисповедания не менял. Главные события его короткой жизни – рождение, вступление в брак и кончина – освящались иудейскими обрядами.

Как он попал в Киев, я не знаю. Доподлинно известно только то, что именно там 27 января 1891 года, будучи тридцати четырех лет от роду, он

…вступил в законный брак по обряду Моисеева закона

с девицей Паулиною, дочерью киевского первой гильдии

купца Самуила Рабиновича.

Девице Паулине, будущей моей бабушке Поле, шел двадцать первый год, она происходила из многодетной богатой семьи, заметной и уважаемой в Киевской еврейской общине, получила хорошее воспитание. Родители моего деда, мещанина Ровенского уезда Волынской губернии, по неведомой мне причине неодобрительно отнеслись к женитьбе сына, а семья богатой и образованной невесты, напротив, брак приветствовала. На сей счет имеется у меня если не документ, то “вещественное доказательство”, трогательное и хрупкое – чайный сервиз, который младший брат невесты собственноручно расписал на фарфоре, отдал на обжиг в мастерскую знаменитого поставщика Двора Его Императорского Величества Ломоносовского завода в Петербурге и преподнес молодым в день их свадьбы. Дядюшка Сергей и мой отец ценили и любили эти изящные в буколическом стиле вещицы, их в память добрых семейных традиций хранили столь бережно, что изрядная часть их живет второе столетие, теперь уж в моем доме.

С молодой женой Ицко-Исаак-Игнатий вернулся в Тифлис, где во второй день следующего 1892 года родился их сын Сергей, которому суждено было сыграть видную роль в российской филологии.

Браки, заключенные против воли хотя бы одного из родителей, – это обычно браки по любви. Похоже, так оно и было: семейная жизнь инженера Бернштейна складывалась безмятежно, по службе на Закавказской железной дороге он неуклонно продвигался и, видимо, неплохо зарекомендовал себя, если получил завидное место заместителя начальника двух участков на строительстве КВЖД, “стройки века” по терминологии недавнего прошлого.

Если уж допустить наличие романтических струн в душе молодого путейца, то не удивляет его решение оставить прекрасный, однако за десять с лишним лет изъезженный вдоль и поперек Кавказ ради неведомого Китая, еще более экзотичного, и строительства дороги еще более протяженной, еще более значительной, соединяющей уже не города, а страны и – новой, завораживающе новой!

Строительство одной из крупнейших магистралей позапрошлого века – Китайско-Восточной железной дороги – началось в конце августа 1897 года. Тому предшествовали события как геополитического, так и экономического характера. Еще в середине XIX века интересы на Дальнем Востоке побудили правительство Российской империи протянуть от Челябинска до Владивостока Транссибирскую железнодорожную магистраль, часть ее должна была идти по китайской территории. 22 мая 1896 года по секретному договору между Российской империей и Китаем Россия получила право на строительство в Маньчжурии железной дороги, которой надлежало связать Забайкалье с Приморьем. Проект обещал быть дорогостоящим: каждая верста обходилось в 152 тысячи рублей – не скупились!

Поскольку строительство дороги означало проникновение России в Маньчжурию и укрепление российского военного присутствия на берегах Желтого моря, можно было ожидать, что не все в Китае отнесутся к тому одобрительно. Какие формы примет возможное противодействие, никто не знал, но все отдавали себе отчет в том, что дорога и ее строители, российские подданные, нуждались в надежной охране. Однако китайская сторона предусмотрительно внесла в договор пункт, согласно которому Россия не имела права держать в полосе КВЖД регулярные войска. Стали искать паллиативы: первый отряд Строительного управления КВЖД во главе с инженером Адамом Ивановичем Шидловским, прибывший 24 апреля 1897 года в Маньчжурию на реку Сунгари, где построили город Харбин, охраняли казаки, пешая Кубанская полусотня под командованием есаула Повиевского. Но уже 10 мая того же года нашли более конструктивное решение: сформировать боевую группу, по сути местную армию. Она именовалась “Охранной стражей” (никак не “регулярные войска”, не придерешься!) и была вполне внушительной: туда вошли почти 700 конных нижних чинов и 120 офицеров, у них имелась и своя форма, и знаки различия. Подчинялась Охранная стража непосредственно главному инженеру, Александру Иосифовичу Юговичу. Помните, в письме гимназистки Лели упоминается красивый молодой человек с такой же фамилией, она болтала с ним как раз перед тем, как послышалось “щелканье сороки”, китайских пуль? Не иначе как сын начальника. На отсутствие у них на пароходе охранной стражи сетует Леля, она же вспоминает о том, как призывали на временный мост охрану, упоминает и казаков, обеспечивших им переправу.

У меня нет точных сведений о том, когда именно семья моего деда переселилась в Маньчжурию, но доподлинно известно, что он был там в апреле 1900 года, о чем сообщает Свидетельство, написанное изящным, слегка вычурным, с завитушками почерком:

Дано сие свидетельство жене моей Полине Самойловне

Бернштейн и сыну моему Сергею для свободного проживания во всех городах Российской Империи сроком от нижеписанного числа на два года. Апреля двенадцатого числа тысяча девятисотого года. Манчжурия. Поселок Харбин.

Заместитель начальника 6-го и 7-го участков

Китайской Восточной жел<езной> дороги.

Инженер И. Бернштейн.

Подпись руки Заместителя Начальника 6-го и 7-го участков

Гражданского Инженера Игнатия Абрамовича Бернштейна

с приложением печати свидетельствую. 12 Апреля 1900 года.

Поселок Харбин. Контора Главного Инженера по сооруж<ению> Китайской Восточной ж.д. Правитель Канцелярии.

А. Чайковский.

К сему приложена печать с драконом и ангелом.

Не исключено, что “Свидетельство” инженер Бернштейн оформлял в ожидании приезда семьи, а если наше предположение верно, то пожить им там вместе пришлось всего ничего: 23 июня 1900 года строителей КВЖД настигло Боксерское восстание. В тот день китайские отряды атаковали строителей: они начали методично разбирать железнодорожное полотно и аккуратно, одну за другой, разрушать станционные постройки, а в тех, кто пытался оказывать сопротивление, стреляли. Тут и вступила в дело Охранная стража: ей выпало принять на себя первые удары и, соответственно, понести первые жертвы. Под прикрытием Охранной стражи шла спешная эвакуация русских служащих, об одном из эпизодов которой рассказала Леля. Офицеры стражи вместе с инженерами выводили из зоны боев строителей с их семьями. Все пути оказались трудными и в разной степени кровавыми. Особенно трагически сложилась судьба нескольких строителей, уходивших из Мукдена под командой поручика Валевского и инженера Верховского: почти все они погибли в неравных боях. Захваченный в плен Верховский был обезглавлен. Семья Игнатия Бернштейна была среди тех, кого с трудом и опасностью переправили в поселок (тогда еще поселок!) Харбин, а там посадили на пароход “Одесса”, следовавший в Хабаровск.

Пострадала и сама дорога. Работа, которую успели выполнить до нападения, была в значительной степени сведена на нет: из 1400 километров железнодорожных путей, проложенных к июню 1900 года, в целости осталось чуть больше трети, 430.

Ровно сто лет спустя, в последний год XX века я набрела в лондонском соборе Святого Павла на невысокий обелиск, установленный в память погибших во время Боксерского восстания в Китае. Там не сказано, что именно погибших англичан, а потому я решила: значит, и в память моего деда, и инженера Верховского, и поручика Валевского, и других наших соотечественников. Памятника российским гражданам, строителям КВЖД, оставившим там свои жизни, я не знаю и подозреваю, что у нас такого и не найдешь.

Память моего деда почтили не только его вдова и лондонцы. Пожелтевшая и выцветшая за сто с лишним лет газетная вырезка из семейного архива сохранила красивым крупным шрифтом набранный текст в широком черном окаймлении:

Товарищи и друзья безвременно погибшего

инженера Путей Сообщения

ИГНАТИЯ АБРАМОВИЧА БЕРНШТЕЙНА,

убитого китайцами на Манчжурской железной дороге,

извещают о том, что в понедельник 7-го августа, в 4 часа дня будет отслужено заупокойное богослужение в Санкт-Петербургской синагоге

(Офицерская, угол Мастерской).

(Людям моего поколения куда как трудно поверить, что такое объявление могло появиться в газете: в советские времена слово “синагога” относилось к числу непечатных, а посещение синагоги, буде о том узнавали, навлекало беду на весь дом.)

Задним числом узаконили на официальном уровне и самозваное имя почившего:

Мы, нижеподписавшиеся, сим удостоверяем, что Инженер

Путей Сообщения Ицко-Исаак Абрамович Бернштейн, убитый на пароходе “Одесса” на реке Сугари в Манчжурии в июле месяце 1900 года и похороненный в гор. Хабаровске на Иудейском кладбище, в общежитии прозывался и именовался Игнатием Абрамовичем Бернштейном, в чем и подписуемся.

За сим следуют три подписи, в том числе – поручика известной нам Охранной стражи, а также нотариуса, в конторе которого оформляли “Свидетельство”.

На немногих дошедших до меня его фотографиях этот стройный господин с аккуратной бородкой удивительно похож на моего сына, только облачен он в сюртук и рубашку с высоким крахмальным воротом, а его правнук предпочитает майки и джинсы, да и ростом, как все его поколение, куда выше. Но интерес к технике оказался наследственным: прадед получил право на самостоятельное управление паровозом, а правнук – на вождение легких самолетов. Но как, скажите на милость, понимать тот факт, что через сто с лишним лет после гибели прадеда от китайской пули правнук, столь на него похожий, женился на юной китаянке? Катарсис? Примирение непримиримого? Или всего лишь одно из частных проявлений глобализации нашего сжавшегося в шарик земного шара?

Бабушка Полина, переводчица Цвейга

Бабушку Полю я хорошо знала и, как теперь мне ясно, не знала совсем. В моем раннем детстве бабушка нас навещала, жила с нами во время войны в эвакуации и позднее, когда я училась в старших классах школы, но отношения у нас с нею сложились самые поверхностные: так, незначащие разговоры по незначительным поводам. Не могу понять, в чем тут дело и по чьей вине не существовало между нами, ее единственной внучкой и моей единственной бабушкой, большей душевной близости и тепла. Но того, увы, не было.

А может быть, тот страстный крик, что ей “незачем теперь жить” и “все для нее кончено”, именно то и означал? Что она поставила крест на прошлой жизни и нечто – из области любви, трепета и прочих трудноопределимых чувств – угасло в ее душе со смертью ее молодого мужа? Все это она в себе закрыла, запечатала, заперла на замок, захлопнула дверь, забросила ключ от нее. Ее дальнейшая жизнь была исполнена достоинства и лишена бурных эмоций. Со старшим своим сыном, которому к моменту трагедии минуло восемь лет, она бывала ласкова, а младший, пришедший в этот мир словно на смену своему отцу и по ее же выбору отцовским именем названный, вызывал у нее сложные чувства, любовь с привкусом горечи. Впрочем, как мне судить? Возможно, во мне говорит ревность. Однако во время войны старшему сыну, находившемуся в эвакуации, она писала трепетно и тревожно, каждая строчка была проникнута заботой о его жизнеустройстве, о трудностях быта, о том, как переносит он непривычные холода. А ее письма к моему отцу в действующую армию кажутся куда более спокойными, словно бы там, на фронте, он подвергался меньшей опасности, чем его старший брат в городе Малмыже, неуютном, но глубоком тылу. Хотя ее ли то вина? Вот как описывал мой отец свои “военные будни”: “Дорогая мамочка! Как ты себя чувствуешь? Я – отлично, здоров, настроение хорошее. В городе тихо, спокойно. Работа у меня по специальности…” – это из Севастополя в 1941-м, в разгар боев на подступах к городу!

Овдовев на тридцать первом году жизни, бабушка Полина не пожелала вновь выйти замуж, посвятила себя сыновьям: выдающемуся лингвисту Сергею Бернштейну и моему отцу. По воспоминаниям моего отца, она была матерью строгой и требовательной, но отнюдь не нянькой: бонны, гувернантки, учителя появлялись, существовали и сменялись своим чередом.

Во всем, что она делала и предпринимала, господствовала жесткая логика и твердость, она неизменно руководствовалась здравым смыслом, которого ей не занимать было. С родителями убитого мужа не общалась: добрых отношений там не возникло и поддержки с той стороны она не ждала, да, видимо, в ней и не нуждалась. В районе строительства КВЖД, независимо от того, продолжались ли там “беспорядки” или наступил мир (как мы знаем теперь, он наступил не так скоро), делать ей было нечего, и ничто, кроме могилы мужа, ее там не удерживало. Памятник на могиле был установлен и сфотографирован, документы на опеку над детьми оформлены. Молодая вдова с двумя сыновьями, восьмилетним и новорожденным, кружным путем, вокруг доброй половины земного шара – железная дорога, которую строил ее муж, еще далека была от завершения, а сделанное им и его товарищами разрушено на две трети – отправилась с Дальнего Востока на Украину. В плетеной тростниковой корзинке в каюте парохода мой отец трех месяцев от роду совершил первое и последнее в своей жизни кругосветное плавание.

В Киеве проживала мать Полины Самойловны, потомственная почетная гражданка Августина Яковлевна Рабинович. Долгое время мне было невдомек, каким образом звание “почетной гражданки”, да еще “потомственной”, могло совмещаться с бесправным положением еврейского населения в царской России, однако документ с сургучной, красного цвета печатью, где прабабушка наша так именуется, хранится у моего троюродного брата Александра, а в сканированном виде и в моем компьютере. Оказалось все достаточно просто. Существовало такое сословие, о котором забыли упомянуть наши школьные учебники, сословие “потомственных почетных граждан”, введенное еще Екатериной II в Жалованной грамоте от 1785 года. Тогда оно называлось даже более торжественно: “сословие именитых граждан”. Не столь многочисленное, оно располагалось пониже дворянского, и входили туда сливки не-дворян. То была тонкая прослойка между высокомерным дворянством и простым людом, созданная правительством, чтобы оградить замкнутую касту первых, поддержав в то же время амбиции вторых, как-то выделить наиболее успешных и ярких его представителей, а заодно побудить их к предпринимательской деятельности и к щедрой благотворительности. В разное время в число “почетных граждан” – как и дворяне, они делились на потомственных и личных – входили разные группы российских подданных, людей всегда незаурядных, отличавшихся образованностью, признанными талантами, успехами в науках, а то и просто богатством: купцы, состоявшие в течение не менее двадцати лет в первой гильдии; артисты императорских театров и художники; лица, получившие в одном из русских университетов ученые степени доктора или магистра; коммерц- и мануфактур-советники; “ученые евреи при губернаторах”; врачи, фармацевты, инженеры, ветеринары…

Впрочем, от ужасов, выпадавших на долю ее единоверцев, звание потомственной почетной гражданки Августину Яковлевну не спасало. Еврейский погром, разразившийся в Киеве в 1905 году, не затронул ее семью, однако недвусмысленно напомнил о постоянно грозящей опасности. Моя бабушка – так поступали многие матери из состоятельных еврейских семей – увезла сыновей за границу: в Берлин, затем в Швейцарию. Лишь через год решилась она вернуться в Россию, но уже не в Киев, а в Петербург, где и поселилась с детьми.

Управление КВЖД, на строительстве которой работал Игнатий Абрамович Бернштейн, выплатило бабушке страховую премию, 726 рублей 72 копейки, ее прибавили к капиталу в размере 8829 рублей 40 копеек, оставшемуся после кончины главы семьи, взыскав с наследников пошлину в размере 95 рублей 77 копеек. Деньги по закону распределялись так: три четверти принадлежали детям, вдова могла распоряжаться только четвертой частью и процентами с капитала. На эти средства бабушка нанимала просторную квартиру у Пяти углов, в фешенебельном районе Петербурга, содержала штат прислуги, гувернеров и гувернанток. Одевалась столь элегантно, что, как свидетельствует один из семейных анекдотов, государь император Николай II, приняв бабушку за фрейлину, однажды поклонился ей на Невском, когда она проезжала в карете.

Сыновьям она сумела внушить уважение и приучила их к почтительности, твердости ей было не занимать. Отец и взрослым сетовал на чрезмерную, с его точки зрения, опеку: не только его самого, но и старшего брата держали в строгости, требовали отчета об отлучках и встречах и, упаси бог, не давали распоряжаться по своему усмотрению деньгами. Я на том выиграла: во исправление бабушкиной “ошибки” отец рано положил мне карманные деньги, которые аккуратно выдавал каждый месяц, даже в нищие для семьи “космополитические” годы, и демонстративно не спрашивал, на что ушли (спасибо, что не спрашивал: в тяжелое время деньги возвращались в общий бюджет, по секрету от него я отдавала их маме). Только когда стала получать стипендию в университете, лишилась такого подспорья.

Не желая сидеть без дела, бабушка посещала курсы изысканной кулинарии, где состоятельные петербургские дамы обучались искусству создавать необыкновенные блюда для своих гостей. Разумеется, они постигали рецепты, воспринимали идеи, знакомились с секретами изысканного декора – никто не предполагал, что им придется стоять у плиты: на то имелись кухарки. Рукописный конспект лекций, толстая тетрадь в черной клеенчатой обложке, исписанная по-немецки изящным бабушкиным почерком, сохранилась у нас. Из всего кулинарного богатства, там собранного, нам удалось использовать только два, самых простых: для всех остальных требовались ингредиенты, о которых в наше время и слыхом не слыхивали.

После октября 1917 года испарились сначала деньги – бабушка сделала было попытку сохранить их, вложив в недвижимость: приобрела имение в Крыму; затем пошли прахом так и не обжитое имение и возможность снимать квартиру у Пяти углов; исчезли ненужные теперь кухарка и горничные; пропала надобность в знании замысловатой кулинарии.

С присущим ей мужеством бабушка пережила и эту напасть. К концу 1917-го сыновья выросли – старший прочно стоял на ногах, был оставлен при кафедре русского языка историко-филологического факультета Петербургского университета, младший заканчивал гимназию Гуревича, а она… она стала учиться зарабатывать на жизнь! Пятидесяти лет от роду моя бабушка приобрела профессию переводчика художественной литературы. Немецким она владела с детства, семья подолгу живала в Германии, а в петербургские свои годы пристально следила за новейшей литературой на этом языке. Тогда же, в 1917 году, попробовала свои силы, перевела на русский пьесу “Король-Арлекин” немецкого писателя Рудольфа Лотара, комедии, мистерии, трагедии и проза которого пользовались тогда большим успехом на Западе. Выбор оказался удачным: в то тревожное и, несмотря ни на что, театральное время комедия в стиле дель арте пришлась по вкусу как режиссерам, так и зрителям. Перевод вышел в свет в Нарве, но был замечен в обеих столицах: комедию поставили сначала в Питере, потом в Москве, а в репертуаре драматических театров провинции спектакль продержался до 1930 года.

Первый успех придал уверенности. Знакомясь с новинками современной литературы на немецком, бабушка, разумеется, не могла пропустить явление Стефана Цвейга. В первой половине двадцатых тот стал входить в славу в Австрии и Германии, критики и читатели бурно спорили о нравственности-безнравственности, приличии-неприличии, значительности-незначительности его сочинений, восхищались тонкостью передачи переживаний и поеживались от откровенности описаний (описаний исключительно чувств, а не чего-нибудь более интимного, как это принято в нынешнем веке). В России Стефан Цвейг почти не был известен: встречались упоминания его имени, мелькнул перевод стихотворения, появились две книги новелл[5]. Полина Бернштейн взялась открыть его творчество русским читателям. Она написала знаменитому австрийцу, тот незамедлительно отозвался – был впечатлен изысканным эпистолярным стилем письма по-немецки и заинтригован обратным адресом: таинственная Россия занимала в ту пору его мысли, а русскую классику он с увлечением читал и высоко ценил еще со студенческих лет. На предложение корреспондентки из Петрограда познакомить с его произведениями русских читателей Стефан Цвейг откликнулся с энтузиазмом. Переписка перешла в творческое содружество: Цвейг и его секретарша аккуратно пересылали бабушке не только вышедшие книги, но и рукописи будущих, а та прилежно работала над переводами.

В 1924 году в ленинградском издательстве “Время” вышли в свет три переведенные Полиной Бернштейн новеллы Стефана Цвейга: “Гувернантка”, “Летняя новелла” и знаменитая “Жгучая тайна”; через два года их пришлось переиздать, так как тираж оказался распродан, затем их бессчетное число раз включали в сборники и собрания сочинений писателя. В 1926 году бабушка перевела новеллу “Женщина и природа”, а в 1927-м, особенно урожайном, был опубликован в ее переводах целый букет цвейговских шедевров: “Закат одного сердца”, “Смятение чувств”, “Случай на Женевском озере”, “Незримая коллекция”, “Лепорелла”, “Принуждение”, “Тайна Байрона”. Затем последовали: в 1928 году – “Легенда о сестрах-близнецах”, “Миг Ватерлоо”, “Открытие Эльдорадо”, “Борьба за Южный полюс”, “Толстой”, “Жизнь трех клоунов”, в 1929-м – “Казанова”, “Достоевский”, в 1930-м – “Ромэн Роллан: Жизнь и творчество”, в 1931-м – “Жозеф Фуше”, в 1932-м – “Гельдерлин. Клейст”. Все это вошло в первое, двенадцатитомное, собрание сочинений Стефана Цвейга с предисловием Максима Горького, которое издавалось в Ленинграде с 1928 по 1932 год, было воспроизведено и во втором издании. Она не ограничилась тем, что открыла русскому читателю бî́льшую часть сочинений Стефана Цвейга, но перевела еще и “Туннель” Бернгарда Келлермана, “Дело Маурициуса” Якоба Вассермана, “Что же дальше?” Ганса Фаллады и даже одну вещь Гейне, не говоря уж о менее значительных произведениях. На сценах Москвы и Ленинграда помимо “Короля-Арлекина” Лотара шла в ее переводе комедия “Вольпоне” Бена Джонсона.

Одним словом, Полина Бернштейн стала признанным мастером в жанре художественного перевода немецкоязычной прозы. Когда в 1934 году создавался Союз советских писателей, ее приняли одной из первых, полученный ею членский билет был украшен автографом Горького, считался реликвией и по этой причине долгое время даже не подлежал обмену.

Войну бабушка пережила в Чистополе со мной и мамой, в тяжелой тревоге за сыновей, за любимую сестру Анну, оставшуюся в оккупированном Воронеже, и с присущей ей выдержкой переносила тяготы быта. “У нас всё благополучно, комнатой и хозяевами очень довольны”, – сообщает она в письме от 12 августа 1941 года. 19 октября успокаивает старшего сына: “Что со мной сделается, ничто меня не берет”, “У нас по-прежнему всё вполне благополучно”, “Мы всем обеспечены и решительно ни в чем не нуждаемся”, – пишет моему отцу в феврале и марте 1942 года, по моим воспоминаниям, жутко голодного времени. Всегда старается найти что-то хорошее: “Стоит прекрасная погода, солнечная и чудный воздух. Я думаю, что здесь здоровый климат” (17 февраля 1942 года); сообщает литературные новости: “Вчера были на вечере наших писателей, были Тренев и Асеев и др<угие>, хорошая пианистка (Елизавета Лойтер. – С.Б.) и недурная скрипачка и здешние артисты” (август 1941 года). “Анна Марковна (моя мама. – С.Б.) перепечатывает перевод Пастернака «Ромео и Джульетта», прекрасный перевод” (29 марта 1942 года). Долго отказывалась верить сообщениям о самоубийстве Стефана Цвейга. Только изредка позволяла себе вздохнуть: “Когда же это кончится и когда только мы опять будем вместе?” или признаться: “Тянет меня неимоверно туда, в Москву”.

В свои семьдесят с лишним бабушка и в эвакуации нашла себе разумное занятие: давала уроки немецкого, учила Варю, дочь Виктора Борисовича Шкловского, и радовалась ее способностям; а главное, стала связной между членами разбросанной военным временем семьи и ближайшими друзьями. Письма, открытки она отправляла ежедневно, в крайнем случае, через день: знала по опыту, что изрядная часть их пропадает, а потому методично – четко, коротко, без эмоций и оценок – информировала каждого о каждом. Младшего сына она старается освободить от тревоги за семью, старшего – подбодрить и трогательно продолжает исподволь воспитывать обоих. Младший удостоился – редкий случай! – сдержанной похвалы: “Виктор [Шкловский] пишет, что ты ведешь себя храбро – он встретился с кем-то, кто тебя видел” (18 декабря 1941 года); а старший наставления: “Сейчас не такое время, навряд ли найдется среди окружающих тебя хоть один, кто так или иначе не связан с фронтом; трудно требовать должного отношения к занятиям, должного спокойствия и точного исполнения своего долга, требования поневоле должны уменьшаться и надо проявить снисходительность во избежание всяких столкновений, которыми многого не добьешься, а только восстановишь против себя окружающих и создашь себе неприятное положение”. Это длинное и несколько запутанное поучение нелегко далось бабушке: в отличие от других, написанных без помарок, страница несет следы сомнений, работы над словом, поиска тактичных, но точных выражений, пестрит исправлениями и перечеркиваниями. Дядя в эвакуации исполнял обязанности декана, а кому, как не матери, было знать, сколь мало он подходил для административной работы.

В Москву и даже в свой не пострадавший от бомбежек дом в Столешниковом переулке, где жила до войны с Сергеем и его женой, бабушка вернулась летом 1943-го, вскоре встретила сыновей: мой отец прилетал с фронта на несколько дней, а дядя вместе с другими профессорами Педагогического института возвратился из эвакуации. Она пришла в ужас от того, как изменились и постарели оба. “Какая обида, что на вашу долю выпало время столь тяжелых переживаний”, – писала она моему отцу в июле 1944 года. Старалась не терять надежды на лучшее: “К счастью, перспективы на будущее улучшаются и Бог даст, вы увидите еще хорошие веселые дни”.

В последний военный год бабушка переселилась к нам: крутая лестница, что вела на верхний этаж дома, стала ей не под силу. Она дождалась Дня Победы и на короткое время даже некоторого разумного благополучия, насколько то было возможно в нищей, разоренной стране, да еще в нашем разбомбленном и разграбленном доме. Основания для оптимизма тогда существовали: всем казалось, что с террором покончено и обстановка в дальнейшем не будет столь удушающей. Успела увидеть, что надежды ее не сбылись.

Скончалась бабушка в 1949-м, в разгар борьбы с “космополитизмом”. В этом году ее старший сын был изгнан из Московского университета, младший объявлен “врагом № 1 в детской литературе”[6]; имя столь ценимого ею Стефана Цвейга, которого она в течение четверти века неустанно не только переводила, но и пропагандировала, не упоминалось даже в учебных курсах зарубежной литературы, а его книги исчезли из публичных библиотек. Еврейский погром, ужаснувший ее в Киеве в 1905 году, продолжался на новый лад, только бежать от него за границу было теперь невозможно. Существовал другой способ уйти, она им воспользовалась. Похоронили мою бабушку на Новодевичьем: к умершим “инородцам” Союз писателей относился толерантно.

Остается сказать, что моя стойкая и мужественная бабушка Поля ростом не превышала полутора метров, притом отличалась пышнейшими статями и тончайшей талией. Шляпы со страусовыми перьями, корсеты, юбки с воланами, кружева, изящной работы шелковые зонтики на ручках из слоновой кости были созданы специально для нее. Кое-что из подобных забав позапрошлого века дожило до моих дней, но в память бабушки я привезла в Америку и храню не эту пеструю мишуру, а два простеньких круглых гребня из пластмассы, которыми она до конца жизни закалывала свои старомодные букли.

Переводы Полины Бернштейн переиздаются по сей день.

Старший брат и его окружение

Когда я однажды спросила отца, ощущал ли он в детстве, в отрочестве сиротство, он твердо ответил: “Никогда. У меня был Сережа”.

Сережа, выдающийся лингвист Сергей Бернштейн, старший брат, которому к моменту гибели отца не минуло и девяти, с первых дней жизни младшего стал его опекать и в меру сил воспитывать.

Сергея Игнатьевича и моего отца связывала тесная дружба, редкая даже для столь близких родственников: Сергей был для моего отца больше, чем братом, но все-таки – братом, а не отцом. Дистанция между братьями короче, чем между детьми и родителями, отношения проще. К старшему брату испытывают уважение, но не почтение. С друзьями родителей общаются если и охотно, то без непринужденности, а с товарищами брата – легко и естественно. Так, легко и естественно, гимназист Саня Бернштейн вошел в компанию друзей сначала – студента-филолога, позднее – профессора Сергея Бернштейна.

Благодаря брату у меня в гимназические годы появилось довольно много знакомых филологов. Товарищем брата по университету был Юрий Николаевич Тынянов, вместе с которым он посещал занятия знаменитого Пушкинского семинара Семена Афанасьевича Венгерова. Тынянов бывал у нас, а потом и я с ним подружился и стал бывать у него. Однажды я даже сидел у него в засаде: в двадцать втором году искали Шкловского, хотели его арестовать. Он дня три скрывался в Петербурге. Одну из засад устроили в квартире Тынянова, а я пришел к тому в гости. Просидел у него сутки в большой разношерстной компании: Каверин, молочница, нищий… Мы очень весело провели там время, потом засаду сняли и нас отпустили.

Человек он был замечательный во многих отношениях. Обаятельный. Доброжелательный. Уживчивый. Чрезвычайно общительный. Я его наблюдал вот только в эти годы, в сущности, последние мои наблюдения относятся к тем годам, когда он писал “Кюхлю”, когда он, собственно, только входил в литературу. Не буду говорить о нем как о писателе и ученом – об этом достаточно написано, – хочу напомнить, что он обладал еще одним талантом: это был удивительный актер. Как он умел изображать – только не современников, как он блистательно перевоплощался в тех, о ком рассказывал! То, что делает Ираклий Андроников, это, я бы сказал, слабое подражание тому, что умел Тынянов. Андроников – талантливый имитатор, а Тынянов – тот создавал образ, показывал тех, кого ни он, ни зрители никогда не видали и видеть не могли. Он, рассказывая о Грибоедове, показывал Грибоедова, рассказывая о Пушкине, показывал Пушкина. А надо сказать, он лицом был слегка похож на Пушкина и, зная это, отпустил такие же бачки, какие носил Пушкин, сознательно подчеркивал сходство. Он мог представить разговор Пушкина с Бенкендорфом, с Соболевским, с Хитрово – это было и поразительное актерское мастерство, и поразительная достоверность: каждое слово могло, чувствуется, что могло было быть сказано в ту эпоху и в тех обстоятельствах[7]. Размышлял вслух: “Что было бы, если б Пушкин убил Дантеса? Писал бы прозу, ушел в аристократизм, стал бы придворным историографом. Последняя поэма «Анджело» – самая слабая. А ему очень нравилась. Вероятно, стихи писал бы плохие. Впрочем, ему вряд ли хотелось жить”[8].

Другой товарищ брата по университету и по семинару Венгерова, реже у нас бывавший, Сергей Михайлович Бонди – очень интересный ученый, знаток стиха, отличался тем же свойством, что и мой брат: нелюбовью к писанию. Тынянов говорил о нем: “Гениальный человек, не читает рукописи Пушкина, а пишет вместе с ним. Восстанавливает весь творческий процесс!”[9]

С Виктором Шкловским, молодым и, как любят вспоминать все мемуаристы, в ту пору кудрявым, мой отец познакомился, когда тот принес на суд Сергею Бернштейну рукопись своей книги “Воскрешение слова”, связанной с работами Потебни: Шкловскому требовалась консультация лингвиста (на память о знаменательном событии сохранились в семейном архиве страницы чернового варианта рукописи “Воскрешение слова”). Тринадцатилетний Саня стал с этого дня его приверженцем, позднее вместе с Владимиром Трениным на некоторое время – литературным секретарем, а другом – навсегда. “Шкловский сыграл в моей жизни огромную роль”, – говорил он.

А вот с Борисом Эйхенбаумом старшего брата познакомил младший. Борис Михайлович преподавал литературу в гимназии Гуревича, где учился Саня, обратил внимание на увлеченного литературой и как-то уж подозрительно хорошо подготовленного шестиклассника, побывал у него дома, стал другом семьи и – страстным оппонентом Сергея Бернштейна.

Эйхенбаум был человеком удивительно мягким, чрезвычайно доброжелательным и демократичным. Он был как-то необычайно приветлив, заинтересован в общении с людьми, с друзьями. С совершенно одинаковым вниманием мог слушать какого-нибудь видного профессора и меня, гимназиста. Он ко всем относился ровно, благожелательно, и в нем чувствовалась большая душевная доброта. Лето шестнадцатого года мы жили на одной даче с Эйхенбаумами, это было в очень красивом месте, в поселке Пухтула Гора близ Териок, а летом семнадцатого – вместе в Шувалово, и могли оценить обаяние Бориса Михайловича и мягкость его характера, которая не распространялась только на споры о научных убеждениях. Тут он бывал непреклонен, что приводило иногда к ссорам и охлаждению в отношениях. Когда он работал над книгой “Мелодика стиха”, у него были яростные баталии с моим братом, который со многими положениями этой книги не мог согласиться и потом очень резко выступил против нее. Много лет спустя Борис Михайлович подарил брату другую свою книгу с такой надписью:

Были Пухтула, Шувалово,

Только не было “Мелодики”.

Десять лет прошло без малого,

Мелодические годики.

Отношения Бориса Михайловича с моим братом испортились после выхода “Мелодики стиха”, а я, наезжая в Ленинград, с ним встречался до последних лет его жизни.

Была ему свойственна и ранимость, неуверенность в себе. Помню одно из моих свиданий с ним, когда он был в тяжелом состоянии[10]. Ко времени нашей встречи дела как-то устроились, но он успел утратить веру в свои силы и не мог вернуться к работе. Он мне рассказывал, что он думает о “Герое нашего времени”. Я его тогда очень уговаривал, я его умолял немедленно начать писать. И он, действительно, начал писать, написал о “Герое нашего времени”, одну из блестящих своих работ.

В самый последний раз, когда я его навестил в Ленинграде, он собирался на защиту чьей-то диссертации об эпосе и в передней, надевая пальто, просунул руку в один рукав, приостановился, задумался и спросил меня: “Саня, а как вы думаете, что такое эпос?”

По наследству и мне посчастливилось познакомиться с Борисом Эйхенбаумом, и я смогла на себе испытать проявление той демократичности, о которой писал мой отец. Случайно встретив меня в Питере, он посчитал нужным рассказать мне, школьнице, о том, как начал работу над статьей о “Герое нашего времени”: “Я долгое время не мог написать ни строчки. Саня послушал мои жалобы, усадил за стол, положил лист белой бумаги, сунул перо в руку, встал у меня за спиной и принялся диктовать мне мои же, только что сказанные ему слова. Спас меня”.

Это было во второй и последний раз, когда мне довелось видеть Бориса Михайловича – в Ленинграде, где я была с родителями. Впервые я встретила его в Москве у Шкловских, Борис Михайлович сидел во главе стола, а перед ним красовался внушительных размеров хрустальный кубок, видимо, только что ему преподнесенный, попыткам наполнить который он решительно сопротивлялся. После долгих уговоров согласился “на одну только каплю” коньяка. Ему и капнули в бокал – ровно одну. Б.М. поднял кубок, поглядел его на свет, поиграл темной каплей, перекатывая ее по прозрачным стенкам, и горестно резюмировал:

– Вот до чего дорос формализм.

Цитаты, игры и мистификации

Борис Эйхенбаум удостаивал гимназиста серьезными профессиональными беседами. Виктор Максимович Жирмунский, когда наведывался в Пухтулу или в Шувалово, приглашал участвовать в профессиональных развлечениях.

Вечерами часто затевалась игра: кто вспомнит больше стихотворных цитат на избранную по общему согласию тему – “реки и озера”, “небо и облака”, “поле и лес”, “цветы”, или, к примеру, “предметы мебели”, – тут следовало назвать все диваны, кровати, столы, стулья, кресла, которые тебе попадались в стихах. Особенно ценились цитаты из малоизвестных или забытых поэтов. <…> Это забавное занятие, такая умственная тренировка. Мы все очень увлекались игрой, а Виктор Максимович был в ней абсолютным, признанным чемпионом. Ни с кем не сравнимый запас стихов в памяти, умение их в случае чего выбирать! Мы с братом даже один раз проделали такой опыт. Заранее придумали тему “Бог и ангелы”, потом, когда были в городе, пересмотрели множество поэтических сборников, подобрали подходящие цитаты и вернулись на дачу, тщательно подготовившись к турниру. В победе мы не сомневались. Предложили с невинным видом свою тему и – были посрамлены: у Жирмунского цитат оказалось в полтора раза больше, чем у нас! Остальные участники игры, Борис Михайлович Эйхенбаум в том числе, остались далеко позади.

Мы много гуляли и между прочим во время прогулок Борис Михайлович и Виктор Максимович импровизировали: сочиняли эпиграммы-пародии на поэтов. Потом Виктор Максимович их записал и засекретил. Больше никому не давал читать. Они в самом деле были обидные. Невинно-обидные. Пародия на строки Вячеслава Иванова:

Бурно ринулась Менада,

Cловно лань,

Словно лань[11],

кончалась:

Написал стихов ты много,

Перестань,

Перестань!”[12]

Еще одну, которую тоже запомнил, отец на моей памяти никогда не произносил вслух, пока под нажимом В.Д. Дувакина, считавшего, что “все следует зафиксировать”, и под обещание не публиковать, прочитал четыре заключительные строки пародии на Гумилева – в дни дачных прогулок в 1916-м и 1917-м они казались смешными, но зазвучали жутко после 26 августа 1921 года, когда поэт был расстрелян.

Пускай погибну я потом,

Да и погибну я едва ли,

Когда с георгиевским крестом

Свершаю подвиги в “Привале”[13].

Я их считала великим секретом, в конце концов после долгих сомнений все-таки опубликовала, сопроводив подходящими к случаю извинениями, мол, да простится мне нарушение давнишнего и не мною данного слова, а потом обнаружила в книге Романа Тименчика, которому отец их сообщил, как видно, безо всяких условий и обещаний держать в тайне.

По другим причинам никогда не произносились при мне несколько строк о Николае Гумилеве, которые я нашла, разбирая записки отца после его кончины:

Гумилева я не знал, но мне много о нем рассказывал Владимир Нарбут, который по примеру Гумилева тоже посетил Абиссинию. Вот один из его анекдотов. По возвращении Николая Степановича в Россию, кто-то из его почитателей спрашивает:

– Как вам понравилась Африка?

Гумилев, надменно:

– Ничего, только вот член пришлось держать в черном теле.

Тем же летом в Пухтуле Эйхенбаум как-то на пари с Ю. Никольским взялся написать рецензию на только что вышедшую книгу Дарского о Фете[14], не просмотрев и даже не разрезав ее. Положив перед собой книгу, но не открывая ее, он написал обстоятельную рецензию. Потом, когда книга была прочтена, оказалось, что рецензию можно пустить в печать, почти не переделывая, только дополнив конкретными примерами. Она напечатана, кажется, в “Русской мысли”[15].

Зато в официальных обстоятельствах Сане Бернштейну приходилось нелегко.

В семнадцатом году я окончил гимназию, поступил в университет и одновременно в Институт истории искусств. Университет скоро бросил и уже учился только в Институте истории искусств. Причем положение было затруднительное: со всем кругом ОПОЯЗа я был знаком еще с гимназических лет[16].

Когда в 1920 году основатели ОПОЯЗа стали профессорами Института истории искусств, сдавать экзамены он должен был своим старшим друзьям, а в университете, пока там учился, хуже того – брату. В детстве я не раз слышала рассказ о том, как он ехал в университет на экзамен по введению в языкознание на одном извозчике с Сергеем и всю дорогу пытался выведать, какие вопросы тот намерен ему задать. Старший брат был неумолим, хранил ледяное молчание, держался отстраненно и даже слегка угрожающе, а потом нещадно гонял младшего по всему курсу. Историю я слышала и от отца, и от дяди, причем дядя напирал на извозчика, подчеркивая свою доброту (доставил мальчишку-первокурсника на экзамен с полным комфортом), а отец притворно возмущался его жестокостью, по обыкновению любуясь принципиальностью брата. Сдавать вступительный экзамен В.М. Жирмунскому оказалось куда веселее. Профессор с серьезным видом, улыбаясь только глазами, предложил один-единственный вопрос:

– Скольких Толстых вы знаете в русской литературе?

Дабы не ударить в грязь лицом, абитуриент подробнейшим образом рассказал все, что было ему известно о Федоре Толстом-Американце, пересыпая, благо персонаж давал к тому повод, ответ строками Грибоедова, Вяземского и Пушкина, так что экзамен превратился в привычную обоим участникам игру в цитаты, которой они предавались на дачных прогулках.

Положение упростилось, когда Институт истории искусств из учебного заведения превратился в исследовательское, студентов переименовали в “научных сотрудников второго разряда”, не получающих зарплаты, но по званию соотносимых с учителями.

Запечатлеть? Пожалуй!

Я думаю, именно тогда, в годы Первой мировой войны, революции и последовавшего за ней политического переворота и войны Гражданской, пробудился в моем отце хранитель культуры, кем он стал в зрелые годы. Не обошлось без влияния старшего брата: недаром тот таскал мальчишку ночью по петроградским улицам собирать документы двух войн и двух революций!

Что касается литературной жизни, то Саня Бернштейн оказался в уникальной позиции, в счастливой роли участника и вместе с тем зрителя. Он мог наблюдать вблизи творцов нового литературоведения, формального метода, слушать их споры, следить за рождением теорий и оттачиванием формулировок, но в то же время видел их извне, сохраняя дистанцию, к чему обязывали его возраст и положение: сначала – гимназиста среди студентов, позднее – студента в обществе профессоров.

Он был к тому времени достаточно искушен в словесности, чтобы не сомневаться в значительности происходящего и масштабе личностей. Естественно, он восхищался ими, и этим восхищением хотелось поделиться с другими. На фоне гибели тяжеловесного прочного мира материальных ценностей хрупкость призрачного мира ценностей интеллектуальных была особенно, болезненно ощутима. Желание защитить и сохранить расцвет, торжество, даже буйство духовной жизни тех дней было столь же сильно, сколь и неосуществимо. Защитить, сберечь было не в его силах, но запечатлеть? Пожалуй!

Вот о чем мне хотелось бы рассказать, о совершенно необыкновенной обстановке… не обстановке – неподходящее слово – жизни, интеллектуальной жизни… Вторая половина двадцатого и двадцать первый год. Голодное время. До нэпа. С конца Гражданской войны возрождалась интеллектуальная жизнь, причем как-то сразу, во временном отдалении представляется: взрывом. Тогда, конечно, этого чувства не было. Была чрезвычайно интенсивная интеллектуальная жизнь. Мало связанная с политикой и вовсе не связанная. День шел за днем, и тяготы быта давили на сознание. В заплечных мешках тащили писатели пайки: академический, выхлопотанный для них Горьким, военный – его получали многие за чтение лекций, выступления. Везли на ручных санках дрова. Мы жили в комнатах и собирались в помещениях с температурой зимой нередко близкой к нулю. Мы ели суп из селедочных голов, пили морковный чай и пребывали в веселой атмосфере острого, напряженного интереса к искусству и его теории. Было множество семинаров, литературных кружков. Книги не залеживались на библиотечных полках. Не проходило недели без интересного литературного вечера. Образовался Институт живого слова. Шла серьезная работа над проблемами литературы в Институте истории искусств, на филологическом факультете, в семинарах издательства “Всемирная литература”. Острые споры велись на собраниях “Серапионовых братьев”. В этой атмосфере кристаллизовались интересы, обозначались таланты и пробуждались способности.

Спрос на лекции и выступления писателей, ученых возрастал с каждым месяцем – это тоже было знаком времени. Семидесятипятилетний Анатолий Федорович Кони так же неустанно передвигался по городу с одного выступления на другое, как сорокалетний Корней Иванович Чуковский. Академик Кони, на костыле, ходил со своей квартиры, кажется, на Надеждинской улице, в университет, то есть через весь город, транспорта тогда не было, в трамвай невозможно было попасть: трамваи были бесплатные и обвешаны кругом гроздями людей – и он ходил пешком и читал лекции в университете, читал в Доме искусств, читал в Доме литераторов. Корней Иванович читал лекции… не знаю, вероятно, в двадцати местах – он бегал по всему городу.

И у обоих оставались силы, время для своей работы: Кони писал воспоминания, а полный энергии, всегда готовый к радушному, заинтересованному общению с писателями, учеными, матросами Балтфлота – словом, со всеми, кто встречался на его пути – Чуковский успевал наряду с работой над Некрасовым, над сказками для детей, над переводами, руководить литературным отделом Дома искусств, организуя там лекции, вечера поэзии, собирал материалы для книги “От двух до пяти”. Да только ли это! Он был одним из самых неутомимых деятелей издательства “Всемирная литература”! “Всемирная литература” образовала какой-то семинар переводчиков. На самом деле переводчики были сами по себе, но Корней Иванович вел там очень интересный семинар по критике, Зощенко был в этом семинаре, и даже великолепно спародировал Корнея Ивановича потом.

Чуковский – пример исключительной, вулканической деятельности, но очень много работали все, независимо от своего отношения к политической атмосфере. В этом и было своеобразие, противоречивость времени. Писатели, отрицательно или враждебно относившиеся к советской власти – Владислав Ходасевич, Георгий Иванов, Георгий Адамович, Ирина Одоевцева и другие, – работали очень интенсивно. Впечатление было такое, что тяготы быта рождали вдохновение[17].

Не будем забывать, что подобное впечатление сложилось и навсегда осталось в памяти у тогда еще очень молодого человека, да и у других очень молодых людей. “Город был пустынен и прекрасен. Ни прохожих, ни лошадей, ни машин. Петербург превратился в декорацию. Он стал архитектурным организатором в его первородном существе”, – так воспроизводит его в своих воспоминаниях Ида Наппельбаум шестьдесят лет спустя[18]. В воспоминаниях Ходасевича и Бунина, в дневниках Блока и Чуковского, во множестве российских и зарубежных публикаций о том же времени мы встречаем другие ощущения и слышим иные оценки. Но Сане Бернштейну было девятнадцать – двадцать лет, и у него, по его собственным словам, “глаза разбегались: тут и Дом литераторов, и Дом искусств, и романы, и занятия” и, добавим, еще и революция, и стихи, и “Серапионы”, и ОПОЯЗ…

Тогда очень много веселились в эти годы: в то голодное время был не только расцвет научной и поэтической работы, была еще и масса развлечений. Был в Институте истории искусств бал, на котором появился Гумилев во фраке. Кажется, он и на маскараде был во фраке, по воспоминаниям – я его не помню на маскараде[19]. Были еженедельные вечера в Доме искусств, очень веселые. Был живой кинематограф, которым руководили Евгений Шварц и Лева Лунц, – они были двумя конферансье и всякие трюки придумывали.

Пятница в Доме искусств. Лева, с озорным блеском в глазах, прихрамывая и опираясь на палочку – ему свернули ногу, качая его на каком-то вечере, – перебегает от одного к другому, созывает разбредшихся по разным комнатам и углам обычных участников пятничных увеселений. Десяток почтенных литераторов в возрасте от семнадцати до двадцати двух лет сбивается наконец в тесную кучку и в десять минут, перебивая друг друга, катаясь по полу от смеха над удачными выдумками, составляют под предводительством Левы Лунца и Евгения Шварца сценарий для живого кино. Лев Арнштам садится за рояль, Лунц конферирует. Сегодня – “Нельдихен в Америке, тяжелая драма, нервных просят удалиться”. Я изображаю то героя, то пароход, на котором герой прибывает в Америку, а сам Нельдихен со своим обычным невозмутимым видом – Статую Свободы. Он огромного роста, с длинными ногами, и мне приходится проползать у него между ногами, изображая, как пароход причаливает к нью-йоркской гавани. Публика была непритязательна, и если какие-то “кадры” получались не слишком удачными, то это встречалось снисходительно. Смеялись, аплодировали, веселились публика и актеры одинаково.

Было очень молодо, люди были полуголодные и потому очень легкие. Дым буржуек и котлеты из картофельной шелухи как-то замечательно быстро забывались в светлом нарядном зале. В ободранных костюмах, иногда – в валенках мы танцевали с таким увлечением, как будто все спокойно за стеной этого зала.

Мы жили плохо и не боялись худшего, не ждали лучшего.

К концу 1920 года неопределенное стремление романтического юноши Сани Бернштейна сберечь черты сегодняшнего дня и передать их завтрашнему кристаллизовалось в конкретной идее: создать издательство и печатать там своих учителей и блистательных старших друзей.

Круг их к тому времени расширился значительно.

Михаил Кузмин

Году в семнадцатом – восемнадцатом, не помню через кого и как, я познакомился с Михаилом Кузминым, который жил в соседнем доме, – обстоятельство немаловажное в пору, когда пользоваться транспортом стало затруднительно, – со своим, так сказать, “другом”, Юрием Ивановичем Юркуном и который любил к нам приходить. И я к ним часто заглядывал.

К Кузмину обычно приходили около пяти часов пить чай[20]. Вечером он не любил бывать дома, уходил в гости или в театр. Редко бывало больше двух – трех гостей, но также редко я оказывался единственным. Всегда присутствовал Юрий Иванович Юркун, живший с ним в той же квартире. Примерно с двадцать второго года непременной участницей чаепитий стала Ольга Арбенина, часто встречал я здесь поэтессу и переводчицу Анну Радлову, жену режиссера Сергея Радлова, художника Владимира Милашевского, бывали Мосолов, Мухин, рано погибший поэт-обэриут Александр Введенский, Борис Папаригопуло – тогда еще снобический юноша без определенной профессии, позже – драматург, участник альманаха “Абраксас”. Однажды я застал там Маяковского, изредка бывала Анна Ахматова. Очень были уютные чаи. У них был свой ритуал.

Хозяин сидел у самовара и разливал чай. Выглядел Кузмин старше своих лет. В то время, когда я начал у него бывать, Михаилу Алексеевичу было, как я позднее узнал, около сорока пяти лет, а выглядел он человеком далеко за пятьдесят. Лицо у него было морщинистое, при этом – яркие чувственные губы. Невысокий, в пенсне, с седеющими волосами, затейливо уложенными вокруг лысины так, что лоб был обрамлен с двух сторон зачесанными и приглаженными на висках рожками, – получалась очень своеобразная и только ему одному присущая прическа – Кузмин был чуть-чуть, не выходя за пределы хорошего вкуса, манерен. Он как бы играл: то обедневшего французского аристократа, умеющего принять и занять гостя, пополняя изящной беседой и музыкой скудость угощения, то – простоватого русского горожанина, о котором и не подумаешь, что он превосходно владеет французским, итальянским и латынью, о чем, впрочем, нетрудно было догадаться, бросив взгляд на разноязычные книги его небольшой библиотеки. Он, кстати, любил и собирал авантюристов – многотомные воспоминания Казановы по-французски, недаром он писал о Калиостро!

Говорили о литературе, музыке, театре. Иногда Михаил Алексеевич предавался воспоминаниям – то о собраниях на башне у Вячеслава Иванова, то о вечерах в декорационной студии на пятом этаже Мариинского театра у Александра Головина, о разных людях, с которыми ему приходилось общаться. Его характеристики были по манере произнесения добродушными, но по сути – язвительными, например, когда он рассказывал о собраниях на башне Вячеслава Иванова, у которого жил некоторое время, о его семье и быте, о взаимоотношениях с Зиновьевой-Аннибал и ее дочерью[21].

Стихи Кузмин читал не часто – когда просили, но всегда – это входило в ритуал приема гостей – играл одну из сонат Моцарта. Приходя ко мне, пел свои “Куранты любви”, “Александрийские песни”, положенные им на музыку, а иной раз – записанные в одной из пустынь и обработанные им “Духовные стихи”. Ноты некоторых его музыкальных сочинений изданы – он был профессионалом, учился в Петербургской консерватории по классу композиции у Римского-Корсакова, писал музыку к пьесам в Большом драматическом театре. И, опять же, играл Моцарта – не помню, чтобы он исполнял вещи других композиторов. Популярный свой романс “Дитя, не тянися весною за розой” петь не любил. Голоса у Михаила Алексеевича и в помине не было, но это искупалось музыкальностью и особой, как бы лукавой манерой исполнения, необычайно выразительным, мастерским интонированием[22].

Иногда мы вместе ходили в гости – чаще всего к Брикам на улицу Жуковского, где они жили до переезда в восемнадцатом году в Москву. Иногда играли там в покер с Маяковским и Лилей Юрьевной. Осип Максимович, не принимавший участия в общей игре, играл в карты по-своему: строил на крышке рояля затейливые многоэтажные дома из десятков колод и мог этим заниматься весь вечер. Содержательных литературных разговоров там не бывало, а ведь Осип Брик был как раз очень интересным собеседником! В более поздние, московские годы мы часто навещали его втроем – с Трениным и Харджиевым – и тогда вот уже велись беседы о литературе, главным образом о футуризме.

Стремление помочь Кузмину послужило причиной встречи моего отца с Александром Блоком.

В 1920 году, 29 сентября, в Доме искусств праздновался юбилей Михаила Кузмина, очень странный юбилей: “пятнадцатилетие литературной деятельности” (он печатался первый раз в 1905 году)[23].

Кузмину, даже по стандарту того года, жилось очень плохо. Тяготы быта, общие для всех, усугублялись житейской неприспособленностью. Не было еды – он не шел ее добывать, пробавляясь чаем с осьмушкой хлеба, не было чаю – пил морковный. А в какой-то день и воду уже нагреть не на чем было: ни топлива, ни угля для самовара. В тот раз нам с Виктором Шкловским удалось его выручить – где-то достали и привезли ему на ручных санках немного дров.

О том, чтобы устроить юбилейный вечер Кузмина, я говорил с Блоком. Он как-то сразу подхватил эту идею и выдал мне на бланке Союза поэтов что-то вроде доверенности на организацию вечера в Доме искусств. Я тогда же его пригласил выступить, Блок согласился и высказал мне ту концепцию, которая впоследствии прозвучала в его небольшой речи, ставшей, конечно, центром вечера. Блок уже был близок к тому строю мыслей и переживаний, которые в следующем году нашли выражение в потрясшей всех, кто ее слышал, речи о Пушкине. Выступление на вечере Кузмина с ней соотносится.

Приветствуя Михаила Алексеевича “от учреждения”, которое носит такое унылое казенное название – “Профессиональный союз поэтов”, Блок говорил, что этот союз, “как все подобные ему учреждения, устроен для того, чтобы найти средства уберечь вас, поэта Кузмина, и таких, как вы, от разных случайностей, которыми наполнена жизнь и которые могли бы вам сделать больно… Потерять поэта очень легко, но приобрести поэта очень трудно; а поэтов, как вы, сейчас на свете очень немного”[24].

Блок точно выразил цель вечера – оказать поэту моральную поддержку. И действительно, сердечная атмосфера вечера, искренность и торжественность приветствий повысили жизненный тонус Кузмина и, тем самым, достигли цели, о которой говорил Блок.

Думаю, речь Блока сыграла роль не только в жизни юбиляра, но и в жизни организатора вечера, ибо Александр Блок утверждал необходимость “…охранить не цивилизацию, которой в России, в сущности, еще не было, и когда еще будет, а нечто от русской культуры, которая была, есть и будет”[25], что совпадало с задачами задуманного издательства.

Вечер не прошел незамеченным. В небольшой по объему информации о создании и первых шагах петербургского “Союза поэтов” альманах “Дом искусств” в своем первом номере поместил обстоятельное описание юбилея:

Наиболее удачным из всех начинаний “Союза” следует считать юбилейное чествование М.А. Кузмина (пятнадцатилетие литературной деятельности), прошедшее с исключительным подъемом и успехом. <…> Были оглашены приветствия от “Союза поэтов” (Ал. Блок), от издательства “Всемирная литература” (Н. Гумилев), от издательства “Алконост” (С.М. Алянский), от издательства “Очарованный странник” (В.Р. Ховин), от “Дома литераторов” (Б.М. Эйхенбаум), от “Общества изучения поэтического языка” (Викт. Шкловский), от “Дома Искусств” (Вал. А. Чудовский), от Ал. М. Ремизова (жалованная грамота Кавалеру и Музыканту ордена Обезьяньего Знака) и др. В музыкальной части программы <…> приняли участие: А.М. Примо – “Александрийские песни”, В.Я. Хортик – “Духовные стихи”, М.Я. Хортик – “С Волги”, А.И. Мозжухин – “Пугачевщина” и “Турецкая застольная песня”. О.А. Глебова-Судейкина прекрасно исполнила “Бисерные кошельки”. М.А. Кузмин прочел новый рассказ и неизданные “Итальянские стихи”. В фойе была выставка книг, рукописей нот, портретов и рисунков[26].

Пушкинские торжества в Доме литераторов

стали первым событием в литературной жизни Петербурга в следующем, 1921 году. Они заняли несколько февральских вечеров.

Знаменитую речь “О назначении поэта” Блок читал дважды. Мне пришлось быть на первом ее чтении[27]. Настроение в собрании было приподнятое, я бы сказал – не найду другого слова – молитвенное. Вероятно, тут действовало соединение двух имен: Пушкин – Блок. Вечер начал Михаил Кузмин, прочитав свое написанное к этому дню стихотворение “Пушкин”. Потом на кафедру взошел Блок. Я очень помню, как Блок шел через зал по проходу, отстраненный, задумчивый, остановился около нас, посмотрел на брата, молча протянул ему руку, прошел на эстраду. Таким я видел его первый раз. Когда он говорил, ни одна черточка в его лице не двигалась. Шевелятся только губы, лицо неподвижно, руки недвижны. Свою речь он читал. Негромко и небыстро, глухим голосом. Но, несмотря на переполненный зал, тишина стояла совершенная, и каждое слово доносилось отчетливо. Что-то такое чувствовалось во всем облике Блока, в его фигуре, в застывшем лице – величие и обреченность. Тяжко, сумрачно, матовым голосом говорил он о легком, о веселом имени: Пушкин.

Он был необычайно красив. Я вообще не знаю другого поэта, у которого внешний облик так ассоциировался бы с его стихами, так подходил бы к его стихам.

В том же двадцать первом, в январе, я видел Блока на маскараде в “Школе ритма”, балетной школе на Миллионной улице (одинаковое вранье у Георгия Иванова и у Одоевцевой, что это был маскарад в Доме искусств, – в Доме искусств никакого маскарада не было).

По дороге на маскарад я зашел за Всеволодом Рождественским в Дом искусств, мы уговорились идти вместе. (Я тогда дружил с Рождественским, была такая полоса в моей жизни, недолгая.) Зашел в комнату Рождественского, там – Блок, уже в пальто. Потом мы шли наперерез, через заснеженную Дворцовую площадь, наискось, от первого дома Невского к Миллионной мимо Александровской колонны: Блок, Мандельштам, Надя Павлович, Всеволод Рождественский… Блок, очень сумрачный, не сказал ни слова на всем пути.

В сутолоке первого часа маскарада я потерял его из виду. Но весь вечер запомнился мне одной минутой. В перерыве между танцами теснились, болтали, смеялись. И вдруг стало тихо: Блок, в темном домино[28], какой-то неживой походкой вошел в зал. Он был уже без маски – как маска, было его застывшее каменное лицо. Толпа в зале раздалась на две стороны, а он прошел сквозь нее, как по коридору, медленно, ни на кого не глядя, не замечая ни этого коридора, ни внезапной тишины.

Прогулка на острова

– Окончишь год без троек, свезу тебя в Питер, – пообещал отец.

Пришлось приналечь на уроки, зато в первые дни летних каникул я очутилась в Ленинграде, где еще продолжались белые ночи, в просторной с высокими потолками и запутанными переходами старой петербургской квартире двоюродного брата отца, тоже Сергея, военного моряка. В отличие от Сергея Бернштейна его я называла “дядя Сережа-ленинградский”, в его доме потом проводила все школьные, а затем и студенческие каникулы, на всю жизнь полюбила его семью от мала до велика, подружилась с моей ровесницей – кузиной, а по ощущению сестрой – Юлей, в ее старшего брата Леонида, нахимовца, лет с четырнадцати была даже безответно влюблена, а с младшим, знаменитым сейчас скрипичным мастером Александром Рабиновичем, в те дни еще не встретилась: ему только предстояло появиться на свет. Но тогда у них, в двух шагах от Невского, как раз за спиной Казанского собора, я очутилась впервые. Юлька собралась было вести меня на поклон к Медному всаднику, как я краем уха услышала обрывок взрослого разговора:

– Только позвоню Зощенке…

Для меня это прозвучало как “позвоню Чехову” или “Льву Николаевичу Толстому”, а когда я услыхала, что с великим Зощенко отец, уславливаясь о встрече, разговаривает на “ты”, то вообще обалдела и, позабыв о Медном всаднике, взмолилась:

– Папа, возьми меня!!

Отец не очень охотно, но послушно снова набрал номер:

– Миша, можно я приду с дочерью? Сколько лет? Четырнадцать. Спасибо.

И мне, строго:

– Пошли.

Увы, содержательных воспоминаний от этой встречи у меня почти не осталось, кроме поразительной, с достоинством произнесенной в разговоре с отцом фразы Зощенко: “Постановление ЦК обо мне…” Формула “постановление ЦК” к седьмому классу успевала навязнуть в зубах и памяти каждого ученика советской школы, но в сочетании с личным местоимением довелось мне ее услышать в первый и в последний раз.

На мою долю выпали две реплики Михаила Михайловича:

– В каком классе вы учитесь? – спросил он при встрече.

– В каком классе вы учитесь? – спросил он на прощание.

Попасть в поле его зрения мне не удалось, однако его самогî́ рассмотреть я успела.

Зощенко, в противовес тому, что я до того слышала о нем, показался мне похожим на свои рассказы (обычно я слышала, как говорили “не похож”): темным, печальным, замкнутым. Читая его, а у нас дома были, наверное, все изданные к тому времени его сочинения, некоторые с автографами, я, естественно, хохотала до слез, но, закрыв книгу, ощущала такую безнадежную тоску, что слезы хотелось лить уже не от смеха. Подобное впечатление производили тогда, тоже в отрочестве, прочитанные рассказы раннего, времен Чехонте, Антона Павловича Чехова: убожество людей, не знающих о своем убожестве и не страдающих от него.

С Мишей Зощенко я подружился очень странно. Мы оба ходили в студию Корнея Чуковского – тогда существовала такая форма, литературная студия – при издательстве “Всемирная литература”, на Литейном. Как-то после лекции Чуковского – был конец весны или начало лета – я предложил проехаться на пароходике на острова. Поехали, погуляли, сели на скамейку, и он неуверенно, как будто не зная, сказать или не сказать, спросил:

– Можно, я вам рассказ прочту?

Он прочел мне тогда один из первых своих рассказов “Рыбья самка”. Рассказ был поразительно нов по языку, сказовой манере, по построению фразы. Плохо помню теперь самый рассказ, но ясно помню радостное изумление от того, что я слышал совершенно своеобразного нового писателя![29]

“Картонный домик”

Вот так, в результате то крупных литературных событий, то личных встреч, прояснялся состав авторов будущего издательства, и число их продолжало расти. Теперь следовало позаботиться о том, чтобы издательство оказалось достойным тех, ради кого оно создавалось. Подготовка велась тщательно. Название выбрано было многозначительное и многозначное – из книги стихов Михаила Кузмина “Сети”:

Картонный домик

Мой друг уехал без прощанья,

Оставив мне картонный домик.

Милый подарок, ты – намек или предсказанье?

Мой друг – бездушный насмешник или нежный комик?

Что делать с тобою, странное подношенье?

Зажгу свечу за окнами из цветной бумаги.

Не сулишь ли ты мне радости рожденье?

Не близки ли короли-маги?

Ты – легкий, разноцветный и прозрачный

И блестишь, когда я огонь в тебе зажигаю.

Без огня ты – картонный и мрачный:

Верно ли я твой намек понимаю?

А предсказание твое – такое:

Взойдет звезда, придут волхвы с золотом, ладаном и

смирной.

Что же это может значить другое,

Как не то, что пришлют нам денег, достигнем любви,

славы всемирной?

Тут многое сошлось. Рождество и рождение, начало новой жизни. Строительство хрупкого здания. Надежда на успех и славу. Растерянность: “Что делать с тобою, странное подношенье?” И, самое существенное: дом пуст и мрачен без огня. Зажечь огонь – в твоей власти. Засвети его – вот в чем намек, спрятанный в домике и в стихах о нем.

При желании можно разглядеть тут и политическую аллюзию: аббревиатура (а в те годы, вспомним, аббревиатуры были в большом ходу) совпадала с названием запрещенной к тому времени партии конституционных демократов, к которой – не формально, но по своим взглядам – принадлежал юный издатель.

А впрочем, как знать, не припомнились ли ему изысканные карточные домики Осипа Брика, так его восхищавшие? Хотя на моей памяти отец очень сердился, если кто-нибудь, оговорившись, называл его издательство не “Картонным”, а “Карточным домиком”.

Следующим шагом стали поиски художника, который создал бы марку издательства и согласился делать обложки книг – каких конкретно, на том этапе речь еще не шла. Поскольку публиковать он собирался произведения своих замечательных знакомых, издателю казалось естественным и художника выбрать из их числа. Тут, как и в выборе названия, помог невольно Михаил Кузмин.

Александр Головин

Я заболел туберкулезом, и меня поместили в санаторий в Царском Селе. Кузмин приезжал иногда меня навестить и в один из приездов познакомил меня с постоянно жившим в Царском Селе Александром Яковлевичем Головиным. Потом я несколько раз заходил к нему один. Он производил чрезвычайно приятное впечатление. Александр Яковлевич, истинный художник не только в своем искусстве, но и в повседневности, отличался поразительной элегантностью, только ему свойственной. Он и в пижаме – а он постоянно в Царском ходил в пижаме, по крайней мере, я его всегда видел в пижаме – умел выглядеть необыкновенно элегантно, со свисавшим из верхнего карманчика большим платком плотного белого шелка. У него есть автопортрет, очевидно, сделанный в то же время, когда я с ним встречался. В этой самой пижаме он себя изобразил совершенно в том же виде, каким я его запомнил[30]. Когда я увидел этот портрет, я понял, что он умел быть и художником, и моделью разом, он творил свой облик как картину, продуманно и тщательно: красивые седые усы и этот непременный белоснежный платок. Недаром в своих театральных работах он столь придирчиво относился к антуражу! Когда Головин работал над декорациями к “Маскараду” в постановке Мейерхольда в Александринском театре, он писал не только декорации – там, на сцене, не было ни одной вещи, которая бы не была сделана по его рисунку. Картины, которые висели на стенах, узоры скатертей, модели пепельниц – буквально каждая мелочь была им нарисована.

Премьера совпала с днем Февральской революции, в последний день царского режима, 27 февраля. Я был на спектакле. Помню острый контраст между тем, что происходило в театре, и тем, что творилось на улице, где разъезжали патрули казаков.

Головин был удивительным рассказчиком. Чаще всего говорил о вечерах на чердаке Мариинского театра, где располагалась его декорационная мастерская и куда заглядывали Шаляпин, Мейерхольд, Кузмин, рассказывал то о них, то о поездке с директором Императорских театров в Испанию, где он делал наброски для оформления постановки “Кармен”, декораций и костюмов.

Александр Яковлевич графикой занимался неохотно, мало и как график менее силен, чем живописец и театральный художник, но по моей просьбе он сделал обложки к двум книжкам моего издательства: это была книга стихов Всеволода Рождественского “Лето” и сборник стихов Михаила Кузмина “Эхо”[31].

Александр Головин сделал и весьма изящную марку издательства, и к тому же – экслибрис для личной библиотеки издателя. Марка изображала затейливый игрушечный замок с треугольной крышей и квадратными башнями по бокам, с фигурными изваяниями над ними, с высокими стрельчатыми окнами, с четко выписанным названием издательства в барочном орнаменте по верхнему краю и еле различимыми инициалами художника, А.Г., в двух нижних углах.

Горит ли свет за окнами или они темны – по марке догадаться нельзя. Экслибрис выглядит еще романтичнее: овальное окно слегка прикрыто узорной портьерой, на складках ее читается имя владельца книжного знака, а за переплетом окна ветер треплет снасти и стяги кораблей. На марку издательства мы смотрим снаружи – художник приглашает войти и узнать, что там скрывается внутри: распахни дверь, раскрой книгу, прочти. На экслибрисе взгляд обращен вовне – из уютной комнаты в холодный речной простор: останься дома с хорошей книгой наедине.

Одной из первых книг, на которой появилась эта марка, был сборник “Об Александре Блоке”, вышедший в свет спустя три месяца после кончины поэта тиражом в одну тысячу экземпляров, мгновенно раскупленных.

Похороны Блока

Блок в гробу был не похож на себя живого и странно похож – это многие заметили – на своего издателя, С.М. Алянского, с которым был близок в последний год жизни. На похоронах было человек триста – четыреста. Извещения были развешены на стенах. Катафалка то ли не могли достать, то ли сочли неуместным. Алянский просил достать грузовик – это было в тот год непросто. Мне удалось в военном учреждении, где я тогда работал, получить машину, но она не понадобилась. Весь неблизкий путь от угла Офицерской и речушки Пряжки до Смоленского кладбища открытый гроб несли на плечах – он плыл по городу над процессией, над прохожими.

В этом была торжественность, очень нужная в тот час провожавшим. Она была отвратительно нарушена только на миг, когда выносили гроб из подъезда. Любовь Дмитриевна, с лицом, скрытым длинной и густой черной вуалью, стремительно (и несколько театрально) с вытянутыми вперед руками бросилась за гробом. Какой-то идиот-фотограф громко скомандовал:

– Попрошу вдову на минутку остановиться!

Я ткнул его локтем в пузо, отбросил. Его оттеснили.

На Смоленском кладбище, где Блока хоронили, речей не было. Но все – или мне казалось, что все – обратились, повернули головы к Андрею Белому. Он возвышался над всеми: стоял на каком-то камне, может быть, на чьей-то могильной плите, обхватив рукой дерево, приклонившись к нему головой, с таким необычайно выразительным лицом, с непередаваемой многозначительностью своих ни на что не похожих глаз, что это производило впечатление немой речи. Скорбь, раздумья, возможно, и продолжение спора отражались на его лице, во взгляде не попеременно, а все разом. Неподвижно замерший Андрей Белый казался в движении. Вот-вот – пойдет? нет – взлетит!

Было ощущение проводов русской культуры, того ее периода, знаменем которого был Блок. И вот, пока мы шли с Офицерской до Смоленского кладбища пешком – а это путь очень длинный, несколько верст, – мне пришла в голову мысль издать сборник памяти Блока. Прежде чем все разошлись, я поговорил с Виктором Максимовичем Жирмунским, с Борисом Михайловичем Эйхенбаумом, с Юрием Николаевичем Тыняновым, с Юрием Верховским.

Книга вышла в декабре того же года. Замысел и смысл ее – прощание с эпохой, первые попытки осмыслить судьбу поколения, “рожденного в года глухие”. По жанру – двойной портрет, поэта и времени: облик поэта начертан на фоне картины четырех последних лет его жизни, соответственно, первых пореволюционных. Смерть его воспринимается как символ гибели того времени, кумиром которого он был. Картину мы видим глазами интеллигенции, той ее части, которая связана с литературой. Незавершенность и неполнота осмысления искупается свежестью и остротой восприятия, духом времени, который сквозит с каждой страницы.

Своеобразие книги – в глубоко личном отношении к предмету и теме. Тон всех статей, несмотря на их литературоведческую содержательность, глубину и скрупулезность анализа, весьма эмоционален. Естественно, исследователи литературы на сей раз говорят о своем поэте, о своем времени, – все это еще не стало достоянием истории и не отправилось на покой под обложки учебников. Они “переживают не только скорбь о недавней тяжелой утрате, но и собственную свою душевную драму”[32].

Издатель в предисловии к книге так определяет ее суть: “Это – голос поколений, ходом внешних событий насильственно и преждевременно вытесняемых с исторической арены; это – акт их борьбы за духовную независимость, за духовное существование”[33].

Общий тон статей – крайне пессимистический, подчас – трагический. Гражданский пафос, откровенно высказанный, – в утверждении, что при новом режиме культура обречена на уничтожение. Гибель культуры не обсуждается, а констатируется как истина бесспорная и не требующая доказательств. Ключевые слова основных статей не только “смерть” и “гибель”, но и близкие по духу: “потеря”, “разрушение”.

“Мы с привычною, заранее готовою печалью хороним своих современников. Именно сейчас оказывается, что они были связаны с нами более необходимо и тесно, чем мы сами сознавали; оттого самая наша печаль принимает формы эгоистической печали по самим себе. Но потеря Блока – иная. Россия испытывает сейчас особую боль, печаль по умершем бескорыстна, отделена от чувства общей гибели культуры”, – это из статьи Юрия Тынянова на сугубо конкретную тему “Блок и Гейне”[34].

Поэт и смерть – внутренняя тема статьи Бориса Эйхенбаума “Судьба Блока”. “Смерть сдружилась с нами, – такими словами она начинается. – Будем держать себя с достоинством перед лицом этого молчаливого другa”[35]. “Последние годы для нас – годы смертей неисчислимых”, – так она заканчивается. Слабым утешением звучит робко высказанная надежда на то, что “где-то <…> скрываются ведь года рождений, нам еще не явленных”[36].

С высоты пережитого опыта страдания и гибели защищает В.М. Жирмунский право современников судить о месте поэта в истории литературы в фундаментальной работе “Поэзия Александра Блока”. “Для людей нашего поколения, воспитанных на Блоке, радовавшихся и болевших его песнями – интимное и личное посвящение в его поэзию дает сознание какой-то объективной и сверхличной правоты, когда словами, по необходимости внешними и холодными, мы говорим об историческом значении его явления среди нас. В этом отношении мы знаем больше, чем будущий историк, который подойдет извне к пережитому нашими современниками и будет рассказывать «потомству» о творчестве последнего поэта-романтика”[37].

Из всех авторов сборника один лишь Николай Анциферов, признавая мрак сегодняшнего дня, смотрит с некоторой долей оптимизма в день завтрашний: “Русской душе особенно сродни свет искать во мраке. Христос среди мытарей и блудниц наиболее понятный и близкий ей воплотившийся Бог. Не с фарисеями и книжниками старого мира, а впереди грешников, не узнанный ими, но зовущий”[38].

Предполагалась в книге статья Сергея Бернштейна “Голос Блока”. Сергей Бернштейн, в ту пору руководитель Кабинета изучения художественной речи, в июне 1920 года записал на шести восковых валиках авторское чтение стихов Александра Блока[39]. Однако Сергей Игнатьевич, несмотря на то, что выступал с докладом на эту тему на публичном собрании, посвященном памяти поэта, статью печатать не разрешил: в то время в книге небольшого формата невозможно было на должном уровне воспроизвести сложные графики, иллюстрировавшие текст.

Сергей Бернштейн так и не выпустил статью из рук до конца дней своих, она была опубликована только после его смерти в тартуском “Блоковском сборнике. II”[40]. Но в книгу, изданную “Картонным домиком”, вошло эссе Владимира Пяста “Два слова о чтении Блоком стихов”, что, по замыслу, должно было служить предисловием к статье Сергея Бернштейна, с воспоминаниями о Блоке-декламаторе, о чтении им не только своих, но – в студенческие годы – и чужих стихов. В этой публикации Пяст, в частности, приводит важное свидетельство о скептическом отношении Александра Блока к существованию каких-либо, пусть самых общих, законов произнесения вслух литературных текстов. (Вспомним, что в последние годы жизни Блок был председателем режиссерского управления Большого драматического театра.)

Критика встретила книгу доброжелательно. Осип Мандельштам выделил издание “Картонного домика” из потока литературы, посвященной Александру Блоку, и удостоил его похвалы от противного: “Работы, именно «работы» Эйхенбаума и Жирмунского тонут <…> среди болотных испарений лирической критики”[41]. “Летопись Дома Литераторов” пообещала сборнику долгую жизнь, назвав его “не только собранием интересных суждений, но <…> историческим документом, к которому не раз обратится будущий исследователь русской духовной культуры и литературы”[42]. Обстоятельную статью с разбором основных статей поместила “Жизнь”[43].

В книге “Об Александре Блоке” задача, которую поставил перед “Картонным домиком” издатель, – сберечь неповторимые черты времени и предоставить трибуну замечательным литературоведам, которых ему посчастливилось знать и слышать, – реализовалась в полной мере: горестное мгновение в истории нашей культуры запечатлено работами его учителей и старших знакомых В.М. Жирмунского, Б.М. Эйхенбаума, Ю.Н. Тынянова – тех, ради кого издательство создавалось.

В других книгах “Картонного домика” две главные цели – пропагандировать творчество тех, чьим талантом восхищался издатель, и сберечь то, что подвержено исчезновению в годы гибели культуры, – расходятся на два пути.

“Эхо” и “Лето”

Первый представлен книгой стихов Михаила Кузмина “Эхо”. Вышла в свет она по тем же причинам, по которым был устроен юбилей Кузмина в Доме искусств: то была попытка поддержать поэта, которому жилось даже хуже, чем большинству. По мнению моего отца, в сборник вошло просто все, что к тому времени у Михаила Алексеевича не было опубликовано, и “книжка получилась неважная”. Сам Михаил Кузмин впоследствии безжалостно оценил ее по пятибалльной системе на двойку. Тем не менее к изданию отнесся внимательно: тщательно переписал от руки стихотворения (рукопись сохранилась в архиве А. Ивича), отмечал в дневнике путь прохождения сборника. Н.А. Богомолов в примечаниях к подготовленному им изданию Михаила Кузмина в “Новой библиотеке поэта” сообщает: “История ее [книги “Эхо”] печатания прослеживается достаточно отчетливо: 30 марта 1921 г. она была сдана в издательство «Картонный домик» (штамп на титульном листе наборной рукописи), 18 апреля Кузмин записал в Дневнике: «“Эхо” разрешили», 14 сентября: «Книжка моя вышла», 3 октября: «“Эхо” собираются ругать за хлебниковщину. Вообще положение мое далеко не упрочено, мой “футуризм” многим будет не по зубам»”[44].

Как в воду глядел! Вскоре после выхода книги, в том же 1921 году, в “Вестнике литературы” появилась статья А. Свентицкого, полная скорби о том, что в “Эхе”, как и в “Нездешних вечерах” “нет прежнего Кузмина, а есть кто-то другой, то пишущий под Маяковского, то сбивающийся на частушку, а то и пишущий что-то совсем уже непонятное…

Кровей пятнит кабаний клык…

О, отрочий, буявый зык!

О, бледный птич![45]

О, падь опличь! —

Плачует дале девий кличь.

Что это такое и как это называется? Одно ясно – не поэзия.

В «Страстном пятке» какая-то мешанина из русско-польско-словацкого языка… «Плачует Дева, Распента зря», «крвава», «земнотряси», «вонзло», «сорвные» и наконец, «млстивной главой». Это ведь натощак не выговоришь, а главное – к чему? зачем?

Неужели такие стихи, на которых спотыкается и язык, и чувство, – есть результат поэтического вдохновения? Нет, это – да простит мне автор горячо любимых мною его первых книг – лукавое мудрствование.

Здесь веет тень В. Хлебникова и ему подобных”[46].

Много лет спустя в беседе с В.Д. Дувакиным мой отец, в частности, говорил о том, что Кузмин очень хорошо относился к Хлебникову, и отмечал, что в “Эхе” и в “Нездешних вечерах” есть “нечто вроде подражания Хлебникову”.

Стремлением помочь молодому поэту и проложить ему дорогу к читателям было продиктовано издание первой “взрослой”, а по счету второй, тоненькой книжечки стихов Всеволода Рождественского. Называлась она “Лето” с подзаголовком “Деревенские ямбы”.

Я дружил с Всеволодом Рождественским. Он был к тому времени автором одной книги[47], которой стыдился, разыскивал по букинистам, уничтожал. Вышла она еще в четырнадцатом году, без его ведома: гимназические товарищи удружили. В двадцатом и двадцать первом он писал стихи несравненно более зрелые. Несправедливо: поэт работает на одном уровне, а читателям представлен на другом, сниженном. И вынужден воевать сам с собою, со своим прошлым. По моей просьбе он составил небольшую книжку. С готовой обложкой и маркой не существовавшего тогда издательства я принес ее в типографию и сказал: “Напечатайте. У меня денег нету, но тираж останется у вас. Дадите мне сто экземпляров, я их продам и с вами расплачусь”. Так и было сделано. Тогда существовал книжный магазин Виктора Ховина “Книжный угол”. Я отнес первые сто экземпляров в “Книжный угол” – с Ховиным я был в приятельских отношениях, продал сто экземпляров, расплатился с типографией и получил остальные девятьсот. На деньги, которые я получил за это, я напечатал “Эхо” Кузмина. Так оно и шло[48].

Тоненькая книжечка стихов Вс. Рождественского вызвала множество разноречивых откликов. Недостаточную самостоятельность отметили все, но в прогнозах разошлись. А. Свентицкий, оплакав “футуризм” Михаила Кузмина, в той же статье в пух и прах разбранил “Лето”: книжку назвал бледной и скучной, а автора обвинил не только в заимствованиях, но даже “в дряблости душевной”[49]. Георгий Иванов отозвался кислым брюзжанием: молодого поэта объявил эпигоном, походя задев и тех, кому тот подражает – от “шепелявого… Бориса Садовского, из могилы литературного забвения подающего весть о себе стихами своего последователя”[50] до Афанасия Фета; однако не отказал в наличии способностей и пообещал успех, буде Рождественский сумеет забыть “родное ему болото елейного провинциализма” и вступит “на трудный путь подлинной поэзии”[51]. Зато в аналитической статье П. Губера, посвященной обзору поэтических новинок года, где, в частности, речь идет о нарождающейся опасности эклектизма приемов, тем и настроений, в котором “легко теряются люди с еще не установившимся поэтическим темпераментом”[52], автор проницательно воспринял “Лето” как обещание. “Всеволод Рождественский, – писал он, – <…> совсем молодой поэт, очень непосредственный, очень искренний, но еще не нашедший себя, еще беззащитный против разнообразных <…> литературных влияний, напирающих на него со всех сторон. <…> Рождественский весь в будущем. Он может стать заметной величиной”[53]. (Любопытно, что в той статье П. Губер упрекал Георгия Иванова в чрезмерном увлечении “техническим арсеналом” и пренебрежении к подлинным источникам поэтического вдохновения, что, в более грубой форме, Георгий Иванов ставил в вину Всеволоду Рождественскому.) Борис Эйхенбаум, рассматривая “Лето” в контексте традиций русского стиха, находит здесь один из знаков грядущего поворота “к новой «высокой»” лирике. “Наша молодежь осторожно и внимательно учится у «классиков», заостряя те тенденции, развернуться которым суждено в будущем <…> В этом особом преломлении Фетовской традиции, в этом заострении тех его тенденций, которые остались неиспользованными у символистов, – главное своеобразие сборника”[54].

Что до дружбы моего отца с Всеволодом Рождественским, то ей пришел конец в более поздние годы, когда поэт решительно встал на путь конформизма. В одной из магнитофонных записей рассказов отца мелькнуло многозначительное замечание: “Не хочется мне <…> говорить о нем, рассказывая о Блоке”.

“Эхо” и “Лето” увидели свет в 1921 году, обе книги отличались изяществом оформления – обложки и марка издательства работы А.Я. Головина – и внесли свою лепту в поддержку дорогих издателю авторов.

Дельвиг и Анненский

Ко второй линии относится публикация “Неизданных стихотворений” А.А. Дельвига (1922), “Посмертных стихов” и второго издания “Кипарисового ларца” Иннокентия Анненского (1923).

Книга стихов Дельвига, снабженная грифом “Труды Пушкинского Дома при Российской академии наук” и сообщением, что она напечатана “по распоряжению Российской Академии наук” за громкой подписью “Непременный Секретарь Академик С.Ф. Ольденбург”, появилась в 1922 году в количестве двух тысяч экземпляров. В основном она была подготовлена по материалам В.П. Гаевского, часть архива которого незадолго до того, в 1919 году, поступила в Пушкинский Дом, с несколькими добавлениями из “Лицейской тетради” и альбома С.Д. Пономаревой. Вместе с драматическим отрывком “Ночь на 24 июня” и “Приложением”, куда вошли стихи А.А. Дельвига, не включавшиеся до тех пор в его полные собрания сочинений, издание на треть увеличивало доступное читателям поэтическое наследие поэта.

Книга вышла под редакцией М.Л. Гофмана с обстоятельным вступительным очерком, исполненным восторженных похвал и влюбленных оценок, и с его же обширным комментарием. В традициях издательства выглядела книжка строго и не лишена была элегантности – с непременной маркой А. Головина и изысканно подобранным портретом Дельвига в юности (рисунок М.Л. Яковлева, подаренный Пушкинскому Дому М.К. Азадовским).

Рецензия на книгу появилась в том же году в берлинской газете “Голос России” и содержала размышления, оценки и характеристики, которые представляют немалый интерес. “Поэт благородный, поэт хорошего стиля, приятного стиха, светило неяркое, но необходимое для равновесия в так называемой Пушкинской плеяде, – Дельвиг <…> не был значительной личностью. <…> Его значение – историко-литературное и только, – утверждал автор, скрывшийся под инициалами Р.Д. – Дельвиг жил и умер в средних офицерских чинах той армии, где Пушкин был фельдмаршалом героем. <…> Им в значительной мере расширены горизонты русской поэтики; им создана «Литературная газета» – первый литературный орган <…> пушкинской традиции; им издавались «Северные цветы» – лучший из тогдашних альманахов; он, по личным отношениям, был одним из самых близких людей к Пушкину; обладатель тончайшего художественного вкуса, он оказал немалое влияние на эпоху как судья по литературным вопросам; он угадал гений в мальчике Пушкине и «подружил с лирой» Баратынского”[55]. Перечисляя заслуги, дающие “Дельвигу и его стихам право на историческое бессмертие”, приветствуя появление стихов, дотоле неизвестных читателям, автор (а это был не кто иной, как Владислав Ходасевич) решительно отказывается признать того одним из крупнейших русских поэтов. Если похвалы были адресованы барону Дельвигу, то возражения и даже насмешки – автору статьи о нем М.Л. Гофману. Владислав Ходасевич, серьезно занимавшийся Дельвигом, – им была задумана, хотя и не издана, книга “Барон А.А. Дельвиг. Биография с подробной канвой и примечания к стихам и письмам”[56] – ревниво опровергал суждения своего друга М. Гофмана, столь же запальчиво отводившего Дельвигу слишком высокое место в табели о рангах русских поэтов. “Дельвиг <…> шел часто впереди Пушкина <…> и подсказывал Пушкину новые пути, новые формы и новые образы, был в известной мере вожатым своего гениального друга”[57] – подобные высказывания, разумеется, не могли оставить равнодушным Ходасевича-пушкиниста. Тем не менее издание “Картонного домика” Ходасевич и заметил и похвалил, назвал ценным вкладом, а статьей о книге, видимо, был доволен, т. к. впоследствии включил ее в составленный им список своих работ.

В следующем, 1923 году увидели свет “Посмертные стихи Иннокентия Анненского”, третья книга поэта, переданная издательству его сыном, Валентином Кривичем, им подготовленная к печати, с его предисловием и комментариями. Вошли в сборник без малого сто стихотворений и переводов, до тех пор не публиковавшихся, – за исключением нескольких, появившихся после смерти поэта в альманахах, но и те воспроизводились не с печатных текстов, а по автографам.

Основная часть сборника – лирические стихотворения, по времени написания и характеру близкие к первой и второй книгам поэта “Тихие песни” (1904) и “Кипарисовый ларец” (1910); вторую и третью части составляют “Песни с декорацией” и стихотворения в прозе; затем следуют переводы – из Верлена, Малларме, Леконта де Лиля, Рембо, Ганса Мюллера, из Гёте и Гейне. Заключает книгу собрание шуточных и сочиненных “на случай” стихотворений. Все вместе существенно расширяло представление читателей о поэтическом наследии Иннокентия Анненского, влияние которого на поэзию того времени, в частности, на акмеистов и младших символистов, трудно было бы переоценить.

В “Предисловии” Валентин Кривич подробно рассказывает о своей работе над текстами и о принципах выбора окончательного варианта. “Необыкновенно легко владевший стихом, Иннокентий Анненский в то же время был поэтом и чрезвычайно к себе требовательным и очень капризным. Стихи свои он исправлял, изменял и переделывал по многу раз, и не только во время черновой работы, но и в беловых экземплярах и даже в позднейших списках, причем из сопоставления текстов иногда можно видеть, что замена одного слова другим или видоизменение целой строки объясняется не внутренними свойствами или внешним построением стихотворения, а были сделаны главным образом потому, что такое изменение отвечало желанию поэта в данный момент”[58].

И в “Предисловии”, и в примечаниях к стихам – много личного. Варианты и разночтения, которые Валентин Кривич скрупулезно приводит, подробные описания автографов перемежаются с толкованиями стихов, воспоминаниями и догадками, доступными только члену семьи. Он сознает уникальность своей позиции – текстолога, исследователя и сына – и особо, не без гордости ее оговаривает: “Издание это выходит под моей «редакцией» <…> Но по этому поводу я ставлю себе в обязанность сказать, что в данном случае термин этот далеко не имеет того содержания, которое обычно ему приурочивается.

Я просто человек, которому дано судьбою печальное счастье хранить интимные тетради Анненского, разбираться в его рукописях и работать по их опубликованию и который думает, что сможет сделать эту работу, в некоторой ее части, с большей может быть полнотой и точностью, чем кто-либо другой, отнюдь не в связи с собственной прикосновенностью к области литературного творчества, а единственно в силу данных, вытекающих из исключительной родственной близости к покойному писателю”[59].

Сотрудничество Валентина Кривича с издательством не ограничилось одной книгой. Вслед за “Посмертными стихами” появилось – в таком же оформлении – в “Картонном домике” и новое издание “Кипарисового ларца”. Оно не было механическим повторением первого, выпущенного “Грифом” в Москве в 1910 году. Валентин Кривич провел большую работу над беловыми и черновыми автографами поэта. “Не только в каких-либо сомнительных случаях, но почти каждый текст-автограф я пристально сличал с текстами списков, определяя всеми доступными мне способами вероятную последовательность авторских поправок и переделок”, – говорит он в предисловии[60]. Изменения, которые он счел необходимым внести в тексты стихов, Валентин Кривич мотивирует тем, что к первому изданию “Кипарисового ларца” он “приступил в самом непродолжительном времени после кончины Анненского, составил ее в точном и строгом соответствии с его указаниями и отметками, но, разумеется, работа моя не могла протекать спокойно: ведь мне приходилось иметь дело с еще непросохшими рукописями и заветными тетрадями только что трагически скончавшегося человека, к которому я стоял в исключительной и родственной и душевной близости”[61]. Тексты, помещенные в издании “Картонного домика”, Валентин Кривич полагает окончательными, а большую часть строк, приведенных в первом издании в других редакциях, предлагает считать вариантами.

Обложки к обеим книгам Иннокентия Анненского выполнены С.В. Чехониным, “Посмертные стихи” украшены кроме того портретом и двумя факсимиле. Тираж каждой – две тысячи экземпляров. В библиографических справочниках, как правило, они не упоминаются.

“Аврора”

“Картонный домик” выпустил первую и, увы, тоже посмертную, книгу Георгия Маслова (1895–1920), мало успевшего совершить в литературе, но много обещавшего молодого поэта. Поэма “Аврора”, которая так и осталась единственной его книгой, вышла в 1922-м, спустя два года после кончины поэта, и надо думать, немалой смелости потребовала от издательства публикация автора со столь воинственно антисоветской биографией. Георгий Маслов, блестящий студент-филолог Петербургского университета, кумир литературной молодежи своего поколения, был деятельным приверженцем Учредительного собрания; ради подготовки к выборам и агитации за них в марте 1917 года оставил университет, отправился в Симбирск, где, после разгона Учредительного собрания, принимал участие в создании добровольческих отрядов. Из Симбирска ушел с частями Чехословацкого корпуса, в Сибири вступил рядовым в армию Колчака и погиб – умер от тяжелой формы тифа – во время отступления войск адмирала.

Как и другие издания “Картонного домика”, эта небольшая книжка подготовлена тщательно и солидно: краткая, однако емкая вступительная статья Юрия Тынянова; строгая обложка и стилизованный рисунок А.И. Божерянова, плотная бумага, элегантный шрифт, красивое расположение строф на страницах. Трудно было бы найти лучшего автора для предисловия: поэт и пушкинист Георгий Маслов был близок и понятен прозаику и пушкинисту Юрию Тынянову – оба посещали Пушкинский семинарий С.А. Венгерова, оба обладали редким даром жить в Петербурге одновременно в двух столетиях: в пушкинском времени и в своем. “Аврора” Георгия Маслова дала Юрию Тынянову повод высказать интересные замечания о роли возрождения традиций – пушкинской и поэтов пушкинской поры – в недавнем прошлом и в современном стихосложении.

“Этот возврат к стилю Пушкина, Боратынского, Дельвига заметною струею проявился <…> в литературе (Б. Садовской, Ю. Верховский). Он был плодотворен; стилизация была повторением или отблеском старого на новом фоне – пушкинский стих на фоне символистов приобретал новые, неведомые раньше, тона. Словесная ясность пушкинского стиха-плана, стиха-программы на фоне насыщенного, обремененного нового стиха получала значение сложной простоты”[62].

Скорее всего, идея издания Георгия Маслова в “Картонном домике”, пришла из венгеровского семинара, который в разные годы посещали и автор “Авроры”, и автор предисловия, и Сергей Бернштейн. Публикация продолжала главную линию издательства: стремление сохранить произведения, которые могут погибнуть. При советской власти поэме мало кому известного поэта-белогвардейца исчезнуть с лица земли и из истории русской литературы было куда как легко. Остаться – труднее.

Планы и крушение

Вениамин Каверин назвал моего отца “руководителем издательства «Картонный домик»”. Так оно, должно быть, выглядело со стороны. На деле руководить он мог только собственной персоной, ибо штат издательства состоял из одного человека: сам себе шеф, сам себе курьер, сам себе бухгалтер. До поры до времени издателю удавалось если не зарабатывать, то как-то сводить концы с концами. Самое, казалось бы, непреодолимое препятствие – практическая, денежная сторона дела – неожиданно оказалось по силам начинающему предпринимателю без средств: в 1921 году, еще до начала нэпа, можно было обойтись без серьезной финансовой базы. Типографии, не имевшие заказов, готовы были работать на самых льготных условиях, иногда даже давали свою бумагу, а расплачиваться можно было, продав часть тиража. Деньги падали в цене каждую неделю, долг типографии превращался в гроши, и еще меньшие гроши получал от книжных магазинов издатель. С началом нэпа положение изменилось. Теперь нужны были реальные капиталовложения. Издавать “чтение для немногих” – изящные книжечки стихов и о стихах – стало затруднительно. Будь у издателя какой-никакой опыт в коммерческих делах, а у издательства – толковый бухгалтер, “Картонный домик” мог бы устоять. Книги его пользовались спросом, часть изданий – “Эхо” Михаила Кузмина, “Лето” В. Рождественского, “Об Александре Блоке” – к 1923 году оказалась распроданной. В планах издательства значились сборники “Поэты XVIII века”, “Об Анненском”, “Введение в эстетику слова” Б. Энгельгардта, но помимо специальной, для узкого круга читателей, литературы, предполагались и сборники рассказов Михаила Зощенко. Шли переговоры с Андреем Белым о его книге. “Картонный домик” обратился к прозе, готовил свой альманах, похоже, наметились иные направления, возможно, со временем планы его расширялись бы и трансформировались. Он мог бы сколько-то продержаться, но и того не продержался. Все равно он был обречен. В пору гибели культуры, которую во всеуслышание оплакивал сборник “Об Александре Блоке”, ему не нашлось бы места. Сыграла ли роль в его судьбе политическая направленность изданных книг, нам не известно. Известно, однако, что владельцы частных книжных издательств значились в списке осужденных на высылку из страны, просто руки до них не дошли, но они оказались в хорошей компании. Будем считать это высокой оценкой их деятельности.

Хрупкие стены “Картонного домика” рухнули, он прекратил существование и был прочно забыт. Славы и богатства, обещанных стихотворением Михаила Кузмина, он не принес. Но свет в его окнах, пусть недолго, – горел!

Архив

А что же издатель? Он был не таким уж юным к тому времени – ему шел двадцать четвертый год, – но молод достаточно, чтобы начать новую жизнь. Лишившись издательства, он избрал близкую к издательской сферу деятельности: стал писателем, преимущественно – литературным критиком. Параллельно какое-то время работал в Институте истории искусств, потом заинтересовался детской литературой: сначала выступал в печати с критическими статьями на эту тему, затем решил, что чем рассуждать о чужих, лучше писать для детей свои книги.

Первая, вышедшая в 1930 году, адресованная школьникам, была посвящена истории техники, представленной в динамичных, сюжетных, подчас драматичных, а то и детективных рассказах. Она называлась “Приключения изобретений” и действительно рассказывала о приключениях, выпавших на долю изобретений, ибо у каждого из них была своя судьба, жизнь, отличная от жизни его создателя, полная удивительных событий, то радостных, то трагических: борьба, победы и поражения, разочарования и счастливые неожиданности, долгие ожидания и стремительные взлеты переплетаются в ней. “Изобретения путешествовали и переживали приключения <…> Они пробирались сквозь глухие леса и пустынные степи недоверия или насмешек, и часто изобретатели замечательных вещей умирали раньше, чем люди начинали пользоваться их изобретениями. Одни изобретения оказывались сделанными слишком рано, другие – слишком поздно, третьи хоть и появлялись вовремя, да не могли пробить каменную стену равнодушия людей, не понимавших пользы этих изобретений <…> Иногда замечательное изобретение казалось людям не стоящим внимания пустяком. Иногда и сам изобретатель не понимал, что он сделал великое открытие”[63] – вот о чем обещает поведать автор. Заметный успех выпал на долю этой книги. Ребята, особенно мальчики, увлекались ею, в библиотеках записывались в очередь, чтобы ее получить, мне показывали зачитанные до дыр, растерзанные на отдельные листочки экземпляры. “Приключения изобретений” выдержали несколько изданий в нашей стране, книгу перевели на множество иностранных языков, в том числе и на японский. Эта работа долго не отпускала автора, он все возвращался и возвращался к ней, отыскивал неизвестные истории изобретений, собирал сведения об их судьбах, каждое следующее издание дополнял новыми рассказами, включал новые главы. Впрочем, не только прошлое изобретений занимало его. Он вообще увлекался техникой (вот они, гены, наследство инженера путей сообщения Игнатия-старшего!), много ездил по заводам и стройкам – на Урал, в Сибирь, – писал о них очерки для газет и журналов.

С первого дня Великой Отечественной войны Александр Ивич – военный корреспондент в действующих частях авиации Черноморского флота. Полгода проводит в осажденном Севастополе, участвует в обороне Кавказа и в наступлении на Крым. Во время войны и о войне написаны им, кроме ста с лишним очерков и корреспонденций для газет, три книги для взрослых, а для детей – книга о летчиках “Июньское небо”.

К литературе для детей относился он крайне серьезно, считал ее важнейшей частью великой русской литературы. О том, какой должна быть по-настоящему хорошая детская книга, размышлял в критических и литературоведческих статьях, написал фундаментальное исследование, посвященное истории и теории детской литературы, “Воспитание поколений”. Эта книга тоже выдержала несколько изданий.

Убегая от реальности, на какое-то время попытался уйти из своего времени и переселиться в далекое прошлое, чтобы написать историческое повествование для детей. Не один год потратил Александр Ивич, собирая материалы об Иване Кулибине – в Нижнем Новгороде, в Санкт-Петербурге, работал в архивах, изучая документы прошлых веков. Изысканно стилизованная повесть “Художник механических дел”, одна из лучших работ Александра Ивича, рассказывает больше, чем историю жизни изобретателя-самородка, она передает дух эпохи: мы находим там широкую картину России на рубеже XVIII–XIX веков – от лавки купца до архиерейских палат, Академии наук и Императорского дворца. Только, на мой взгляд, автор напрасно считал повесть произведением для детей: книга в той же мере подходит и взрослому читателю.

Но все же истинным его призванием и главной жизненной задачей, достойно исполненной, было продолжение дела, начатого “Картонным домиком”: хранение культуры, нематериальных ценностей, которым грозила гибель. Мне кажется, он и не переставал быть издателем – издателем будущих книг: исподволь подбирал и готовил к публикации значительные произведения в стихах и прозе – пусть их нельзя опубликовать сейчас – для тех, кто сможет открыть их читателям. Когда-нибудь. Чтобы не сгинули.

Мой отец не был коллекционером, дух собирательства был ему чужд. Он легко и с радостью дарил в “хорошие руки” ценнейшие книги и редчайшие публикации. Не он искал рукописи для своего архива: это они находили его. Среди его современников не так много существовало людей, способных принять и не сжечь то, что считалось в годы террора крамолой.

Он сберег рукописи книг, публиковавшихся в “Картонном домике”, и те, об издании которых шла речь. Летом 1922 года Владислав Ходасевич, покидая Россию, оставил у него свои бумаги, собрание пополнила в последние годы своей жизни вторая жена Ходасевича Анна Ивановна, урожденная Чулкова. Об этом речь впереди.

Вдова Георгия Маслова, Елена Тагер-Маслова, памятуя, что “Картонный домик” издал “Аврору”, передала моему отцу некоторое количество автографов и большое число машинописных копий стихов Георгия Маслова, опубликованных в Сибири и неопубликованных, завизировав каждую страницу своей подписью.

В момент очередного наступления на литературу, в августе 1946 года, затравленная Надежда Яковлевна Мандельштам бросилась к его брату, Сергею Бернштейну, с просьбой принять на хранение немногие уцелевшие рукописи поэта, прижизненные машинописные копии и составленный ею – от руки или на машинке – корпус его поздних стихов. Они тоже хранились и сохранились в нашем доме.

Гибель ходила вокруг архива – то приближаясь вплотную, то чуть отдаляясь. Вот некоторые вехи – из самых опасных.

В 1938 году был арестован Михаил Кольцов, главный редактор журнала “Огонек”, где работала моя мать. Ее, равно как и остальных служащих, таскали на Лубянку, пытались склонить к сотрудничеству (маму выручила удачно разыгранная истерика, – кто-то сказал ей, что они, чекисты, или как их тогда называли, избегают связываться с истеричками; она попробовала и – помогло!). Ареста и обыска в доме можно было ждать в любую минуту.

Осенью 1941 года, когда отец был на фронте, а мы с мамой и бабушкой – в эвакуации, одну из стен нашего московского дома – как раз ту, куда выходил отцовский кабинет, – обрушило взрывной волной. Наша квартира на нижнем этаже оказалась открытой всем ветрам и прохожим. В пору исторической паники в октябре 1941-го, когда из Москвы бежали кто куда мог, Сергей Бернштейн ежедневно пешком, с холщовым мешком за плечами шагал со своего Столешникова в наше Замоскворечье, собирал с подмерзшего пола папки с рукописями и книги, с присущей ему методичной аккуратностью укладывал их в мешок. Дождь не дождь, бомбежка не бомбежка – он тащил мешок пешком по Пятницкой, через Устьинский мост, Красную площадь, вдоль пустынной Петровки в Столешников переулок, в глубь двора и дальше по крутой лестнице на самый верх, в свою квартиру на четвертом этаже. Было ему без малого пятьдесят (он сделал попытку вступить в ополчение – не взяли). Дни стояли короткие, но, если везло и не задерживала воздушная тревога, Сергею Игнатьевичу удавалось до наступления комендантского часа сделать две ходки подряд. Однако то, что унесло взрывной волной или утащили прохожие, исчезло навсегда: мне известно о пропаже прощального письма Владислава Ходасевича и автографов Маяковского.

Тем не менее архив продолжал существовать, хранился в надлежащем порядке, и – он жил, он дышал, он работал!

Начиная со времен оттепели стали являться в Москву залетные птицы – американцы, занимающиеся русской литературой. Первых прислала в наш дом Нина Николаевна Берберова. Дэвид Бетей, Роберт Хьюз, Джон Малмстад прилежно изучали в архиве моего отца материалы, связанные с биографией и творчеством Владислава Ходасевича, которые вошли затем в подготовленное в США первое, почти полное “Собрание сочинений” поэта, в трехтомное издание “Владислав Ходасевич. Пушкин и поэты его времени”, в монографию Дэвида Бетея “Ходасевич, его жизнь и творчество”.

Этих книг отец не увидел.

Хранившиеся у нас рукописи и машинописи Осипа Мандельштама стали базовой основой всех изданий поздних стихов поэта. В примечаниях в качестве источника не всегда, но кое-где указывается: “АИ” (архив Александра Ивича).

Об этом он тоже не успел узнать.

Те листки, что скромно лежали когда-то в ящиках его письменного стола, находятся сейчас в библиотеке Принстонского университета, в специально оборудованных подвалах-холодильниках, содержатся по строгим правилам науки, и лишь в исключительных случаях, только в сухую и ясную погоду, их поднимают в читальный зал. Это сделали для меня, когда в 1996 году пригласили в Принстон с лекциями. Я вновь увидела папку – нет, не ту, бежево-серую, что передала когда-то Надежда Мандельштам Сергею Бернштейну, а красную, чуть потоньше и завязанную не с трех сторон, а на один узелок, но также до боли мне знакомую и также помеченную рукой моего отца крупной буквой “М”. Словно весточка от него настигла меня тут, на американской земле, где он никогда не бывал.

Горькой радостью было публиковать на родине после падения советского режима материалы из архива отца. Радостью, что могу выпустить их из подполья на свет Божий, грустью, что хранил он, а печатаю – я.

Жизнь писателя и хранителя культуры Александра Ивича пришлась на жестокое время: террор, война, несправедливые обвинения и незаслуженные гонения выпали на его долю. Близкие ему люди гибли в тюрьмах и на войне, любимые книги запрещались правителями. Издательское дело, которое он выбрал для себя в юности, для частных лиц было запрещено законом. Заниматься журналистикой, то есть писать честно и открыто о том, что тебя окружает, стало в конце концов невозможно. Быть литературным критиком, то есть анализировать новые произведения с точки зрения их художественной значимости, игнорируя “общественно-политическую” направленность и мнение малограмотного начальства, – нереально. Свою любовь к литературе и понятия о чести он воплотил в том, что сберег для будущего духовные ценности, агрессивно изничтожавшиеся настоящим. Сейчас, глядя на его жизнь из иного века и с другого континента, я вижу, что девизом его было: в любых обстоятельствах жить достойно.

Мне кажется, это ему удалось.

Краткое жизнеописание профессора Сергея Бернштейна-“умного”, ученого-лингвиста, в воспоминаниях и документах

“Краткое жизнеописание Сергея Бернштейна”, – так на старинный манер озаглавил мой дядюшка Сергей Игнатьевич рутинную автобиографию, написанную для отдела кадров института, в котором преподавал. Рукою его младшего и более современного брата, моего отца, “жизнеописание” было зачеркнуто и заменено скучным “автобиография”. Дядюшка был старше отца на девять без малого лет и принадлежал иному времени.

Жизнь Сергея Бернштейна (1892–1970) пришлась на две эпохи, прямо противоположные по устремлениям, возможностям, пафосу. Его юность и первые шаги в филологии – это блистательные десятые и двадцатые годы минувшего века, когда еще слышалось дыхание Серебряного века; зрелость – чудовищные тридцатые, залитые кровью сороковые, лживые пятидесятые, а старость – обманувшие нас шестидесятые. Крушение интеллигентских надежд на оттепель он успел увидать.

О каждом из упомянутых периодов мы неплохо осведомлены – о первом по литературе, а о втором – еще и по личным воспоминаниям кое-кого из старших. Обратим внимание на одну лишь особенность, присущую второму периоду и имеющую отношение к нашей теме: я бы ее назвала “роль эпитета в борьбе с нравственностью в годы советской власти”.

Нравственность была той мишенью, которая советской властью разрушалась целенаправленно и весьма умело. Представления о самых важных для каждого категориях: о добре и зле, о том, что такое “хорошо” и что такое “плохо”, что можно, а чего никак нельзя себе позволить, понятия, смысл которых заложен в нас изначально и поддерживается в нормальном обществе воспитанием и мнением окружающих, размывались и уничтожались разными путями, в том числе и на лингвистическом уровне. Слова, обозначающие эти понятия, обрастали эпитетами, которые извращали их смысл. В школе и в университете нам (речь идет о том времени, когда закладывалось мировоззрение моего поколения, т. е. о конце сороковых – начале пятидесятых прошлого века) внушали, а также со всех трибун и в средствах массовой информации проповедовали, что “добро должно быть с кулаками”, хотя добро с кулаками – это нечто прямо противоположное, это эманация зла.

К понятию долг прилагались эпитеты, согласно которым долг бывал “ложный”, и “правильно понятый”. Правильно понятый долг включал в себя обязанность доносить на ближних и возводил в статус блага предательство. Нежелание участвовать в этой грязной игре, презрение и отвращение к предательству, к доносам и, соответственно, к предателям и доносчикам, а также любая попытка защитить порядочных людей от нападок властей предержащих входили в понятие ложного долга. Совесть должна была быть исключительно комсомольской или партийной, а чувство стыда объявлялось не то буржуазным, не то мещанским пережитком. Отлично помню милых университетских студенток и вполне толковых и симпатичных студентов, которые бездумно пользовались подобными клише, не замечая их абсурдности: это стало новым фразеологическим сочетанием, широко вошедшим в обиход. В конце концов “совесть”, “добро”, “долг” перестали звучать в официальных речах и в печати, они непременно употреблялись в сопровождении коварных эпитетов, исподволь менявших их смысл. Увенчивалась эта лингвистическая процедура утверждением, что законность должна быть социалистической, т. е. полным беззаконием, направленным на лишение личности каких бы то ни было прав.

Общество, в котором слово превратилось в свою противоположность и служило не выражению, а сокрытию мыслей, должно было породить способ защиты. В среде интеллигенции возникла малочисленная, но заметная группа людей, посвятивших себя хранению нравственности, – то была пассивная, но весьма действенная форма сопротивления режиму. Держалась она на единственно доступном, однако важном и трудно выполнимом в тех обстоятельствах “не”: не участвовать в том, что делают все, не осуждать то, что осуждают все, не верить тому, что “весь советский народ в едином порыве” берет на веру, не принимать правила игры, навязанные режимом. Как знать, быть может, если бы не существование маргиналов, хранивших понятия о нравственности, поколения, пришедшие в мир при советской власти, запретившей религиозное воспитание, не были бы уверены в том, что донос есть подлость, что непозволительно говорить в глаза одно, а за спиной – противоположное, что не следует перетолковывать обстоятельства и суждения в свою пользу, и т. д. и т. п. – одним словом, не ориентировались бы в простейших нормах поведения, достаточно существенных для того, чтобы незнание их изменило облик общества. В защите нуждались даже манеры, ибо носители элементарных правил приличий были в массе своей также выкорчеваны режимом.

Сложнее обстояло дело с хранением тех ценностей, духовный смысл которых имел реальное, материальное воплощение, но и тут у каждого из нас найдутся воспоминания о победах. Среди моих первое место занимает массивный XIX века храм Сретения Господня в окрестностях северного города Архангельска, который прихожане отстояли в буквальном смысле этого слова: обстали стеной и, безоружные, держали мирную оборону, покуда посланные из центра разрушители не сдались и не убрались восвояси. В число хранителей входили деревенские бабушки, разбиравшие из уничтожавшихся церквей иконы и прятавшие их по сундукам. Иные хранители оказывались, сами того не зная, орудием сбережения культурных ценностей, как те жильцы питерской квартиры, где на полатях пролежал, пережив блокаду, пережив Сталина, единственный экземпляр повести Лидии Чуковской “Софья Петровна”, одного из значительнейших произведений русской литературы XX века.

К числу подобных маргиналов, убежденных ревнителей, деятельных хранителей нравственных ценностей и принадлежал Сергей Бернштейн. Эта роль не была им выбрана, она была навязана ситуацией и найдена им не сразу, поначалу ничто ее не предвещало. До октябрьского переворота в 1917 году он прожил двадцать пять лет, при советской власти – в два раза дольше. Во вторую, более протяженную часть его жизни роль хранителя нравственных ценностей служила фоном, на котором протекала его научная профессиональная деятельность, тем камертоном, по которому сверялись его поступки. Сейчас, когда имя его воскрешено не только на Западе, но и в нашей стране, хотелось бы сказать об этой грани его личности, для иностранных исследователей не представляющей интереса и не очень им понятной, но столь важной для нас, для истории русской культуры.

* * *

Сергей Игнатьевич Бернштейн – один из основателей ОПОЯЗа, инициатор и создатель отечественной аудиоархивистики, основатель теории звучащей художественной речи, создатель архива фонографических записей декламации поэтов и исполнителей, автор трудов, посвященных вопросам экспериментальной фонетики и фонологии, лексикологии и лексикографии, общему языкознанию и синтаксису, истории литературного языка и стилистике. Родился он в Тифлисе 2 января 1892 года, по новому стилю – 14 января, с чем мне трудно смириться, потому что его день рождения, важнейший праздник в нашей семье, отмечался всегда 15-го, как если бы он родился в двадцатом, а не в девятнадцатом веке. “Свидетельство о рождении” существует в домашнем архиве в позднейшей копии, на двуязычном, грузинском и русском, бланке и примечательно лишь тем, что в соответствующих графах национальность родителей заменена прочерками, надо думать, по принципу “если не грузины, то не все ли равно?”.

С Сергеем Бернштейном и его окружением мы встречались на тех страницах, где речь шла о его родителях и о младшем брате. А собственно его самого, Сергея, жизнеописание следует начинать с того момента, когда после трагической гибели отца девяти лет от роду с матерью и новорожденным братом он оказался на борту парохода, шедшего из Хабаровска в европейские воды. Путешествие было долгим, воспоминания о нем Сергей Игнатьевич сохранил на всю жизнь. В эти неспешные дни он, красавчик в локонах, еще недавно всеобщий любимец, единственный сын уважаемого инженера, беспечный “мальчик из хорошей семьи”, увидел себя по-новому, глазами других пассажиров и членов команды. Жалостливое “сиротка” сопровождало его на палубе, “несчастная вдова”, “бедняжка” тянулось шепотком вслед его молодой, по-прежнему элегантной, обожаемой мамочке. Стоило им войти в кают-компанию, как смех замирал и голоса теряли звонкость, едва он с матерью переступал порог. Дамы смотрели на Сережу с особым “слезным”, как он называл это про себя, выражением лиц, которые становились от того похожими одно на другое и равно отвратительными для него. Душа его билась о стенки доброжелательного изгойства, он страстно хотел разорвать замкнутый круг оскорбительного, как ему чудилось, сочувствия. Но для того был один путь – вернуть отца. Он не был так мал и наивен, чтобы верить в чудеса, но оказался достаточно смелым, чтобы найти достойный выход: ушедшего отца – заменить. Встать на его место. Закрыть собою амбразуру. Взять на себя обязанности главы осиротевшей семьи. Иного выхода он не видел, у него не оставалось выбора. Он должен был перейти в ранг взрослых и сделать это незамедлительно.

Скажу сразу: это ему удалось.

Младшему брату Сергей, оставаясь братом, сумел заменить отца, такое редко кому по силам! Матери он до конца ее дней был опорой, каждое свое решение и каждый поступок она обсуждала и согласовывала с ним. В детские годы я ужасно ревновала: мне казалось, что дядю Сережу бабушка любит крепче, чем моего отца. Не берусь взвешивать силу любви, но с годами поняла, что в жизни бабушки ее сыновьям отводились разные роли: младший был именно сын, “сиротка”, как она стала проговариваться в глубокой старости, а старший – глава семьи, мужчина в доме. Документы, подтверждающие эту догадку, явились мне совсем недавно романтическим, а точнее сказать, фантастическим образом.

“Письма счастья”

В апреле 2012 года в Москве в Институте языкознания проходила конференция “Живое слово: логос – голос – движение – жест”, первый день работы которой, “История изучения живого слова”, был посвящен памяти Сергея Бернштейна в связи с 120-й годовщиной со дня его рождения (из того, что я там услышала, особенно поразило меня утверждение докладчиков, что наконец-то специалисты доросли до понимания его идей). После окончания заседаний участники отправились в Питер, прошли по местам жизни и работы Сергея Бернштейна, а в здании, где была некогда созданная им лаборатория, даже разыграли мемориальный спектакль на основе найденных архивных документов. В мои школьные годы на каникулы отец возил меня в Ленинград, водил по этим же адресам, но внутрь зданий мы не заглядывали и спектаклей не видали.

А на меня тем временем обрушился (другого слова не подберу!) потрясающий подарок. Молодой человек по имени Тимур Булгаков, историк по профессии, сценарист ТВ по роду занятий, преподнес мне 32 открытки стооднолетней давности, написанные девятнадцатилетним Сергеем Бернштейном во время первого самостоятельного путешествия по Европе.

Из публикации Тимура Булгакова в “Живом Журнале” 20 февраля 2012 года.

Недавно в лавке для филателистов на окраине Москвы я купил старую открытку. За сто рублей. Без особой причины. Просто она была исписана мелкими русскими каракулями и отправлена в 1911 году из Цюриха в Санкт-Петербург. За вечерним чаем стал разбирать, о чем там распространялся неизвестный автор сто лет назад. Разобранное понравилось. Решил опубликовать с историческими комментариями, фотографиями на тему и догадками о том, что между строк. И пришло в голову сделать проект – покупать раз в неделю какое-нибудь старое письмо, разбирать его и размещать в ЖЖурнале тем же образом. Но в следующий раз я обнаружил в коробке со сторублевыми открытками еще 31 послание того же человека, писавшего в июле – августе 1911-го из Европы маме в Россию. Я не просто получил в подарок целый эпистолярный сериал. В некоторых письмах автор подписался “твой Сережа”. Так я узнал его имя. А сверив все варианты написания адресата, благо было что изучить, понял, что фамилия его мамы не Берницына, как мне прочиталось, а Бернштейн… Без особых надежд, на всякий случай просто, проверил “Сергей Бернштейн” в интернете. И оказалось, что у меня в руках письма 19-летнего студента, будущего известного лингвиста, профессора филологии Сергея Игнатьевича Бернштейна своей маме Полине Самойловне, первой переводчице новелл Стефана Цвейга на русский язык.

Тимур Булгаков в своей интернетной публикации назвал их “Письма счастья”.

19-летний Сережа Бернштейн отправил маме из Европы в Петербург 32 открытки. Он старался писать подробно, но в каждой петельке чернильной скорописи ощущается бьющая ключом спешка. Даже век спустя слышно, как перо бешено скребет почтовый картон. Сережа торопился исполнить сыновний долг и снова ринуться в пенную воронку впечатлений. Молод! В Европе! Сам! Один! Каждый камень интересен, каждый поворот – в неизвестность!

Открытки, которые держит в руках Тимур Булгаков, с его точки зрения, пронизаны счастьем: он воспринимает их на основании своего жизненного опыта, невольно представляя себя в подобной ситуации. Я вижу тот же текст на фоне биографии Сергея Бернштейна и его личности, известной мне в течение без малого сорока лет. Признаться, я прочитала в его письмах другое: мне слышится легкий привкус вины за выпавшие на его долю радости, чувство, скорее свойственное отцу семейства, чем вылетевшему из гнезда птенцу. Отсюда полуизвиняющийся тон, скрупулезные отчеты о тратах, совет не водить младшего брата в гимназию до его приезда, сообщения и вопросы о родственниках. Он, видимо, обещал матери писать каждый день и твердо того придерживался. Но это больше, чем письма почтительного сына, это размышления будущего ученого, которому следует разобраться в своих впечатлениях и обдумать их. Да и сами впечатления не громоздятся одно на другое, а выстраиваются с большим разбором: только те, что дают знания и пищу для ума, места же он посещает именно те, что отвечают его еще только формирующимся интересам. Вовсе не “каждый камень интересен” ему, взгляд его далеко не всегда восторженный, порою критический. А о спешке и речи не может быть.

В дворянских семьях издавна принято было для завершения первоначального образования отправлять молодых людей в путешествие за границу: себя показать и людей посмотреть. Российские интеллигенты подхватили традицию, вот и Сергей после окончания гимназии (с непременной золотой медалью) и первого курса университета оказался в Европе. Поездка – не подарок, он ее заслужил: в Германию и Швейцарию командирован университетским библиографическим кружком, он, его председатель, в первых числах июня того же 1911 года принимал участие в представительном и вошедшем в историю русской культуры Первом Всероссийском съезде библиотекарей. Теперь, три месяца спустя, на дорогах Европы, в распахнувшемся перед ним мире – в иностранных городах, в языках, которые влетают в его настороженные уши, в библиотеках, в музеях, в восхождениях на горы – нащупывает, примеряет различные жизненные пути для себя. Нет, не мечется в поисках нового, яркого, а целенаправленно, осознанно ищет самого себя и свое, Сергея Бернштейна, место. Пробует на вкус то одно, то другое. Прежде всего языки: совершенствует немецкий, сетует на вавилонское многообразие языков и диалектов в Швейцарии, мешающее углубленно освоить классический вариант хоть одного из них. Прилежно посещает библиотеки, где занимается “изучением вопросов каталогизации и расстановки книг”, как ему было поручено университетским кружком. Пишет для “Школы и Жизни” – незадолго до того, в 1910 году, появилось в Петербурге периодическое издание, вплоть до революций 1917-го просуществовавшее, еженедельная педагогическая газета либерально-просветительского толка, где сотрудничали видные русские педагоги, к которой давались в качестве приложения монографии по воспитанию. В том, что касается выбора жизненного пути, Сергей напорист и даже отбрасывает на время свою почтительность: матушка получает вежливый, но строгий выговор за то, что не прислала вовремя последнего номера газеты, из-за этого он не знает, напечатана ли его корреспонденция и следует ли ему посылать новую. На “Школу и Жизнь” он возлагает большие надежды: подумывает о возможности постоянного заработка на время учения в университете: семья обеспеченная, но он, мужчина, не намерен жить на отцовское наследство.

Немало отозвалось потом в его дальнейшей жизни: любовь и восприимчивость к языкам, качество, которое он в себе открыл; великолепные европейские библиотеки, которые научился ценить, и библиотечное дело, к которому и раньше чувствовал интерес; педагогика в разных ее проявлениях, от сотрудничества в прессе до игры с маленькой Муськой, дочкой двоюродной сестры. До времени возникшее отцовское чувство и тут его не оставляет: он занимается фотографией с мальчиком, сыном хозяйки; вдумчиво относится к переписке с младшим братом: обсуждает текст, который оказался “слишком философским”, и сочиняет новый, много времени и внимания уделяет племяннице…

Однако самое существенное открытие, сделанное Сергеем Бернштейном в путешествии, касалось его самого, он его так и отмечает как главное:

Главное, что за границей совершенно исчезает моя обычная узость и специализация. Невольно переходишь от предмета к предмету, от вопроса к вопросу: газеты, библиотеки, музеи, озеро, Альпы, немцы, швицеры и русские колонии и все воспринимается как одно целое, как единая картина единой жизни.

(В скобках заметим, что не обошлось и без “профессорской рассеянности”, тоже рановато давшей о себе знать: “Я остался в Женеве на 6-ое сент<ября>, чтобы слушать концерт, сыгранный 6-го авг<уста>, <…> опоздал ровно на месяц”.)

А что до счастья, то и тому есть место, как не быть! Цитируя Тимура Булгакова “Молод! В Европе! Сам! Один!”, добавлю, что еще на диво хорош собой. Он подружился с кузиной Женей, похоже, что увлечен ею, – не потому ли никак не решится покинуть Цюрих, хотя и кается, что “страшно засиделся” там. Восхищается увиденным, слегка стыдится своей сентиментальности, подпускает иронию, когда не в силах сопротивляться восторгу, захватывающему его.

Выдали мне письма и семейный секрет: тайну загадочной женитьбы дядюшки. Занимало меня лет с двенадцати: как это он взял себе жену на столько лет себя старше, аккурат во всю длину моей тогдашней жизни? Тема в семье считалась запретной и потому особенно привлекала. Мне виделась там жертвенность (пожалел одинокую вдову), поддержка женского стремления к образованию (помог домашней учительнице выбиться в преподавательницы гимназии) и невесть еще какие мотивы, а годам к четырнадцати, нахлебавшись сентиментальных романов, сочинила свой, где пыталась втиснуть дядюшку в роль не то героя-любовника, не то коварного соблазнителя. Ответ нашла, прочитав его юношеские письма. В одном из них среди традиционных “Целую тебя и Игнатия” (так он величает брата, лишь изредка сбиваясь на детское “Саня”) мелькнуло и еще одно имя, необычное – Ансиль, которой тоже предназначался поцелуй. Ансиль, Анна Васильевна Ротар, урожденная Шахова, воспитательница Игнатия, много лет спустя стала женой Сергея (официально брак был зарегистрирован 9 сентября 1926 года, скорее всего, постфактум: в то время к подобным вещам относились небрежно).

Моя бабушка, как явствовало из не рассчитанных на мои уши проговорок-воспоминаний взрослых, была тогда в ярости: брак, в который вступал Сереженька, представлялся ей чудовищным мезальянсом. А мне сейчас кажется, все объясняется просто: Сергей был умственно и душевно старше своих календарных лет. После гибели отца он самовольно ушел из детства, себя назначив главой семьи, а отрочество перепрыгнул, как одаренные школьники перепрыгивают через класс: из второго в четвертый, из четвертого в шестой. Перепрыгнул отрочество, промчался сквозь юность и слишком рано стал окончательно и бесповоротно взрослым. Глядя в зеркало, удивлялся небось слишком юному отражению и нашел выход: отпустил в ранние годы для солидности бороду. “Он и мальчиком, наверное, был с бородой”, – иронизировал позднее Виктор Шкловский – и в точку попал: если не мальчиком, то близко к тому он уж точно был с бородой! Кстати сказать, познакомились они, Бернштейн и Шкловский, в 1914-м, три года спустя после путешествия, о котором идет речь. Виктор Борисович тогда не успел обзавестись своей знаменитой лысиной, был юношески кудрявым, а Сергей Игнатьевич, всего годом его старше, напротив, при бороде. “Нелепая” борода и “неравный” брак соответствовали его самоощущению: хотел видеть себя таким, каким был на самом деле, и невесту выбрал себе под стать: по духу – ровесницу.

Из писем Сергея Бернштейна, отправленных матери в Петербург:

3 августа 1911 года

Дрезден

Dresden, 3/VIII (21/VII) <19>11

Дорогой мамил!

Сегодня утром получил от тебя заказное письмо с чеком и открытку. <…> Каюсь: растранжирил 10 м<арок> – купил гравюры и открытки.

Был сегодня в Галерее[64]. Трудно описать, какое впечатление произвела на меня Мадонна Рафаэля. Пойду ее смотреть и завтра и послезавтра. Подробно напишу о ней в письме.

5 августа 1911 года

Дрезден

Dresden 5/VIII (23/VII) <19>11

…Сегодняшний день, один из 6-ти проведенных в Дрездене, я посвятил осмотру б<иблиоте>ки и, к удивлению своему, нашел преинтереснейшие вещи. Был опять в Gemдldegalerie. Сегодня было хорошо, т. к. вход платный, а вчера было слишком много туристов.

<…> Других музеев посмотреть не успел и не успею, т. к. завтра собираюсь на целый день отправиться в здешнюю Швейцарию – в форме прелюдии к настоящей. Ехать надо сперва на пароходе, потом идти пешком. <…> Около Цюриха с неделю буду сидеть, напишу письма и разработаю собранный материал.

12 августа 1911 года

Иммензее

Immensee 12/VIII (30/VII) <19>11

Мы выехали из Цюриха вчера в 91/2 ч<асов> в<ечера>, а в 11 ч<асов> начали восхождение на Rigi-Kulm[65]. Пришли туда в 4 ч<аса> у<тра>. Шли все время с туземцами, с которыми мой спутник все время беседовал по-швицерски. Он знает этот язык в совершенстве. Гора не очень крутая. Последние полчаса дороги одно наслаждение, с каждым шагом открываешь рай извне, новые и новые линии гор, неопределенные в предрассветном сумраке. Не думай, что я шучу: в моих письмах очень много того, что проф<ессор> Введенский называет презрительно “стишками”. Но, ей-Богу, вспомнились прекрасные строки Бальмонта:

И чем выше я шел, тем ясней рисовались,

Тем ясней рисовались очертанья вдали,

И какие-то звуки вдали раздавались,

Вкруг меня раздавались от небес и земли[66].

(NB: от небес – от телеграфной проволоки, а от земли – от альпийских колокольчиков). Восход солнца может быть очень живописен. Мы его сфотографировали несколько раз. <…>

“Школы и жизни” пока не получил.

18 августа 1911 года

Цюрих

Zurich 18 (5)/VIII <19>11

…После обеда около часу вожусь с племянницей, которая пресерьезно называет меня “дядя Селеза”.

…читаю исключительно по-немецки: даже газет русских почти не читаю.

16 августа 1911 года

Цюрих

Zurich 16 (3)/VIII <19>11

…языку в Швейцарии все равно не научишься. Я теперь читаю по-немецки беллетристику и библиотековедение.

19 августа 1911 года

Цюрих

Zurich 19 (6)/VIII <19>11

…Весь вечер читал швейцарские газеты. В них то же, что и вообще в Швейцарии, т. е. пустота. Ни одной дельной статьи в 14 газетах.

Сегодня осматривал Pestalozzianum[67], педагогический музей и библиотека. Здесь приняли меня, не в пример другим швейцарским учреждениям, крайне любезно, и вообще это первое истинно-интеллигентное учреждение, которое мне приходится видеть в Цюрихе, а осматривал я тут немало. В Pestalozzianum я провел пару часов с удовольствием: очень напомнил он мне нашу Лигу[68]; и разговаривали там со мной не наставительно, т. к. учить им действительно нечему, а по-товарищески.

Страшно неприятно мне, что не получаю своевременно “Школы и Жизни”. Если первая моя корреспонденция напечатана, я мог бы на этой неделе отправить уже третью, а так мою неаккуратность могут поставить мне на вид.

22 августа 1911 года

Цюрих

Zurich 22 (9)/VIII <19>11

…Начал письмо Игнатию, но Женя нашла, что в нем слишком много философии. Пожалуй, она права. Завтра напишу наново.

Достал у Жени Шестова “Достоевский и Ницше. Философия трагедии”. Удивительно интересно и оригинально и легко и быстро читается.

28 августа 1911 года

Цюрих

Zurich 28 (15). 8.<19>11

Напиши мне, пожалуйста, мамильчик, немедленно <…> есть ли у тебя особенно серьезные причины ждать меня к 25-му августа. Дело в том, что столько еще удовольствия можно получить и притом сравнительно недорого, что страшно жаль уезжать, несмотря на то, что страшно хочется вас видеть. <…> Если у тебя есть важные причины, я не остановлюсь в Мюнхене и сокращу до минимума пребывание в Берлине. Дело в том, что я страшно засиделся в Цюрихе.

30 августа 1911 года

Цюрих

Zurich 30 (17).8.<19>11

Я начинаю сильно скучать, но это периодически и, главным образом, по вечерам. А все-таки мне хотелось бы побыть и в Швейцарии, и в Мюнхене. Неизвестно, скоро ли попаду еще раз за границу, а особенно – в Швейцарию. Хочется использовать все возможности и видеть возможно больше.

8 сентября 1911 года

Берн

Bern 8.9 (26.8).<19>11

Сегодня утром перебрался в Bern, останусь тут до завтра, часов до 5-ти и завтра же вечером вернусь в Zurich. Наконец прочту твои открытки и письма. Страшно по ним соскучился: Женя мне их не пересылала. Может быть, и Игнатий собрался мне написать. <…> Вечером пойду на органный концерт. Может быть, хоть здесь поймаю.

Эпистолярная повинность не в тягость Сергею, с матерью у него отношения сердечные и доверительные. Вот и нежное словечко-обращение в духе времени он для нее придумал: “мамил”, от “ма-(ма) мил-(ая)” произошедшее – всякого рода аббревиатуры, сокращения и комбинации слогов тогда в моде. Все, что хочется рассказать маме, не влезает на тесный клочок, предназначенный в открытке для письма, строчки переползают на адресную сторону, заполняют поля – карточки исписаны вдоль и поперек, кое-где вверх ногами, иные, словно роман в журнальной публикации, заканчиваются обещанием “продолжение следует”.

Голоса поэтов. ОПОЯЗ и КИХР

Сергей Бернштейн был одарен необычайно острым чувством движения, бега, убегания времени. Профессионально он занимался сохранением самой эфемерной и трудноуловимой субстанции, голоса, но помимо того заботился и о продлении жизни материальных знаков эпохи. В 1917–1918 годах он подбил младшего брата на опасное коллекционирование: по ночам они пробирались по петроградским улицам, срывали со стен и собирали для истории расклеенные на стенах декреты сменявшихся властей. Выбираться из дому приходилось тайком: они вылезали на черную лестницу через окно опустевшей к тому времени комнаты для прислуги и, судя по их рассказам, больше страшились гнева матушки, чем пули патруля. Собралась солидная репрезентативная коллекция, сберечь ее дома не удалось: в голодном 1921 году продали за мешок картошки музею, если не ошибаюсь, псковскому. Где же еще находиться архивным документам, как не в музее?

Он не только рано повзрослел, но и сформировался рано. Его карьера (если позволительно употребить столь не подходящее к его облику слово, лучше бы сказать – “творческий путь”, “путь в науку”) и впоследствии научная деятельность отличались удивительной стройностью и чистотой линий. Обучался, как положено мальчику “из хорошей семьи”, в гимназии Гуревича. В Петербургском университете, на славяно-русском отделении филологического факультета изучал общую фонетику и русский язык под руководством Шахматова, Бодуэна де Куртенэ и Щербы, поэтику – у Венгерова и Овсянико-Куликовского, книговедение и библиотековедение под руководством Э.А. Вольтера. По окончании курса в 1916 году по представлению академика Шахматова был оставлен при кафедре русского языка (для еврея требовалось специальное разрешение министра) “для приготовления к ученой деятельности”, каковою и занимался всю свою жизнь. Исторические катаклизмы, революции, смены режимов мало что меняли для него. Пусть университет, в котором он работает, из Петербургского превращается в Петроградский, затем в Ленинградский, а сам Сергей Бернштейн из ассистента кафедры общего языкознания в хранителя Кабинета экспериментальной фонетики, он будет методично, тщательно и неторопливо заниматься своим делом. В двадцатых годах минувшего века всем приходилось служить разом в нескольких учреждениях, подчас весьма друг от друга далеких. Сергей Бернштейн держался избранного в ранней юности пути: кроме университета, работал в Институте живого слова, в Институте истории искусств, в Институте литератур и языков Запада и Востока.

В том же году, когда он окончил университет, произошло и другое важнейшее в его жизни событие: рождение ОПОЯЗа, общества изучения поэтического языка, сыгравшего столь значительную роль не только в создании и развитии формальной школы, но в формировании нового отношения к искусству. В наступивших после октября 1917 года обстоятельствах власти предержащие инстинктивно ощущали чуждость, даже враждебность, скрытую в философии этого, казалось бы, узкоспециального и к тому же никакими формальными узами не связанного сообщества. “В 1920-х годах на одном из диспутов, – вспоминает Лидия Гинзбург, – Шкловский сказал своим оппонентам: «У вас армия и флот, а нас четыре человека. Так что же вы беспокоитесь?» В самом деле, беспокоились. Беспокоились хотевшие подчинить все области жизни – науку, искусство, нравственность – единой политической догме. ОПОЯЗ насчитывал, конечно, больше четырех человек, но опоязовцев все же было немного. Дело же в том, что эта малочисленная группа оказалась авангардом широкого движения научной мысли (русской и зарубежной), стремившейся изучать искусство, в частности литературу, как специфическую деятельность, со своими законами и своими приемами”[69].

Сергей Бернштейн, ему минуло в тот год двадцать четыре, был одним из основателей ОПОЯЗа. Со многими членами его связывали личные отношения. Мой отец уверенно утверждал, что ОПОЯЗ родился в их с Сергеем доме: он помнил, как Тынянов и Эйхенбаум у них познакомились со Шкловским. Трудное и тогда непонятное слово “ОПОЯЗ” я слышала с детства, задолго до того, как мне стало известно, что же оно означает: оно мелькало в разговорах отца и дяди с Виктором Шкловским, в их воспоминаниях – всегда запросто и почти всегда с улыбкой. В дополнение к тому, что мы знаем об ОПОЯЗе, мне хотелось бы напомнить: это было не только сообщество ученых, но и дружеский круг – сродни братству “Серапионов”, не столь тесный, но тоже связанный прочными узами в духе высоких традиций лицейской дружбы пушкинских времен. Одно из свидетельств тому сохранилось в воспоминаниях моего отца, в ту пору гимназиста Сани, частого участника их неформальных встреч:

Трио, которое основало ОПОЯЗ: Шкловский, Тынянов и Эйхенбаум, встретились в нашем доме. Шкловский в воспоминаниях пишет, что он с Тыняновым познакомился на улице… Может быть, до этого они и встретились. Но вот у меня в памяти остались они трое у нас в доме.

Брат <отличался> нелюбовью к писанию <…> был блестящим ученым, превосходным лектором и педагогом, его ученики рассеяны по всему миру, но написано им немного, а значительная часть написанного не опубликована[70].

О том же упоминает Виктор Шкловский: “Кроме людей, которые печатались в ОПОЯЗе, много в нем значили люди, не дававшие рукописей для печати и только говорившие на собраниях. Говорил о стихе и объяснял теории Бодуэна бородатый <…> Сергей Бернштейн, человек великой точности. <…> Бернштейн говорил, что он не может сдать книгу, пока не выяснит все вопросы до конца. Мне кажется, что в этом он ошибался…”[71] На экземпляре первого тома своего собрания сочинений, подаренном моему отцу в 1974 году, Виктор Шкловский, в частности, написал: “Недавно я читал Сергея – это был великий человек”.

Думаю, мой отец не был прав, говоря, что у его брата была “нелюбовь к писанию”: Сергею Бернштейну мешал присущий ему комплекс совершенства, тяга к “великой точности”, отмеченная Шкловским, непреодолимое стремление каждой мысли придать безупречную четкость и остроту, а каждой фразе – максимальную выразительность вкупе с элегантностью, достойной предмета изложения. Вслед за любимым им Тютчевым он полагал, что “мысль изреченная есть ложь”, но строптиво не желал с тем примириться и обрекал себя на молчание, заявленное в названии тютчевского этюда.

В ту же благодатную творческую эпоху, когда еще не отлетел от наших мест дух Серебряного века, в Институте живого слова Сергей Бернштейн создал в 1919 году фонетическую лабораторию, а в Государственном институте истории искусств (ГИИИ) в 1923-м – Кабинет изучения художественной речи (КИХР) и там начиная с 1920-го и до середины 1930-го записал на восковые валики чтение приблизительно ста поэтов-современников, в том числе Александра Блока, Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама, Андрея Белого, Валерия Брюсова, Максимилиана Волошина, Михаила Кузмина, Бенедикта Лившица, Николая Гумилева, Сергея Есенина, Владимира Маяковского, Владимира Луговского, Анатолия Мариенгофа, Владимира Пяста, Ильи Сельвинского, Федора Сологуба, Сергея Третьякова и кроме того – художественное чтение актеров-декламаторов и рецитации устной народной поэзии. Имя Сергея Бернштейна чаще всего связывают именно с тем, что он (и только он один!) зафиксировал в двадцатые годы их голоса. Однако записи не были самоцелью: они требовались для постановки и разработки проблем звучащей поэтической речи, в частности, так называемой произносительно-слуховой филологии, фонологической концепции, заинтересовавшей молодого ученого. Ее создатели, Эдвард Сиверс и его последователи, утверждали, что в каждом стихотворном тексте заложены факторы его произнесения, то есть стихотворение или поэма допускает лишь один-единственный правильный способ чтения вслух, а кому, как не автору, владеть этим секретом? Работа лежала как раз на пересечении главных профессиональных интересов Бернштейна: лингвистики, так как основывалась на теориях “младограмматиков”, отождествлявших звучание произведения с самим произведением, и поэзии. С помощью фонографических записей стихотворений в авторском исполнении он изучал тембр и высоту голоса, акценты и паузы, их связь с синтаксисом произносимого текста и семантической структурой текста.

В процессе работы Сергей Бернштейн все дальше отходил от положений и методов “произносительно-слуховой филологии”, пока не пришел к полному их отрицанию, к выводу, что “закон исполнения в стихотворении не заложен; и даже более того, что нет единого закона исполнения какого бы то ни было стихотворения; для всякого стихотворения мыслим целый ряд не совпадающих между собой и в то же время эстетически законных декламационных интерпретаций. Произведение поэта лишь обусловливает известный замкнутый круг декламационных возможностей”[72]. В стихотворении может быть заложен эмоциональный стиль речи. “Так объясняется проповеднический пафос декламации А. Белого, ораторский пафос в контрастном сочетании с разговорным стилем в декламации Маяковского, стиль слегка взволнованной дружеской беседы в декламации Кузмина, стиль сдержанно-эмоционального повествования, свойственный декламации Блока. Но насыщенный ораторский пафос Есенина, театрально-трагический пафос Мандельштама, стиль скорбного воспоминания у Ахматовой надо признать особенностями декламации этих поэтов в большей степени, чем их поэзии”[73].

“Отрицательный результат – тоже результат”, – говорят математики. Для Сергея Бернштейна разочарование в теории обернулось успехом в практике. Собирая материал для исследования звучащего поэтического слова, он создал уникальный архивный памятник: коллекцию в 700 с лишним валиков с записью тогда еще звучавших, но вскоре умолкнувших голосов. Во время Гражданской войны это ничуть не напоминало мирное занятие “кабинетного ученого”. Восковые валики, на которых велась запись, представляли собой огромную ценность: они не производились в России и не ввозились из-за границы, для их хранения требовалось поддерживать в помещениях комнатную температуру. В зимнее время Сергей Игнатьевич ночью приходил в институт, чтобы протопить там печку.

В КИХРе он был весьма популярной личностью по прозвищу “Фонетик и Фанатик”. “В так называемом КИХРе – кабинете по изучению художественной речи – безраздельно царил С.И. Бернштейн”, – вспоминает Лев Успенский[74]. “От своих учеников он требовал столь же страстного отношения к фонетике. Не найдя его, с ними порывал”, – свидетельствует Лидия Гинзбург[75]. Нина Берберова в книге “Курсив мой”, рассказывая о занятиях в Зубовском институте, где, голодные и замерзшие, они слушали лекции “о стихах, о слове, о звуке, о языке, о Пушкине, о современной поэзии”[76], много десятилетий спустя в качестве символа их вступления в филологию приводит тютчевскую строчку “Тени сизые смесились”, излюбленный пример, который Бернштейн использовал для фонетического анализа, а также со вкусом описывает, как Сергей Игнатьевич крутит “козьи ножки особого фасона из газетной бумаги, не длинные, а круглые, и потом прокалывает в них дырочку, чтобы они лучше курились”[77].

Местная поэзия не обошла его вниманием: в торжественной здравице по случаю двухлетия факультета словесных искусств Борис Викторович Томашевский, перечисляя сокровища, “ценности нетленные”, там добываемые, упоминает тех, кто изучает “келейно <…> фонетику Бернштейна”[78], Юрий Тынянов в “Оде”, сочиненной на тот же случай, восклицает патетически:

Методологии потопы!

Поэтики есть полн бассейн!

Но се – фонетику Европы

Волнами катит Беренштейн!

Устами жадно припадите

И “о закрыто” возгласите —

И выпейте до дна ее!

Но нет, не пейте, – подождите, —

Европу мало пощадите

Оставьте малость для нее![79],

а “Эллегии” студентки Лидии Гинзбург начинаются с посвященных ему куплетов:

Ночь. Час, и ночь, и два часа.

Нам друг был Бернштеин пылкий.

Хрипели в КИХРе голоса

И там же звякали бутылки.

Чьи были голоса – Блока, Ходасевича, Кузмина или заезжего гостя москвича Маяковского, – нам остается только гадать. Хрипели они из-за несовершенства тогдашней аппаратуры, а бутылки звякали потому, что С.И. вечно опаздывал на занятия, которые потом затягивались до глубокой ночи, поэтому студенты для подкрепления сил держали в КИХРе вино, стаканы и печенье.

О знаю – в том или в ином

Моя вина. О час разлуки!

Мне больше не глушить вином

Фонографические звуки!

<…>

Сергей Игнатьич! Вас зову.

Пускай мы изгнаны из рая,

Но треугольник, ер и шву[80]

Мы будем помнить, умирая[81].

Известно, как легко бросают в молодости подобные обещания – хранить и помнить вечно – и как легко о них забывают! Но это, шуточное, данное в юности, было выполнено: в конце жизни, возвращаясь памятью к своим учителям в Институте истории искусств, Лидия Гинзбург писала: “Встречу с ними я и сейчас, подводя итоги, считаю одним из важнейших фактов моей биографии. Тех, кто умел учиться, они своим примером учили думать и отстаивать свои мысли”[82].

У меня в руках толстая тетрадь в плотном картонном переплете. На первой странице аккуратным почерком Сергея Игнатьевича с характерным наклоном влево выведено:

Книга

для записи

посетителей

КИХРа

В правом нижнем углу дата – 21 февраля 1923 г. Дальше перечисляются в хронологическом порядке, с указанием месяца и числа, те, кто приходил в КИХР, чтобы читать, и те, кто приходил туда, чтобы слушать: Надежда Павлович, Николай Клюев, Максимилиан Волошин, Алиса Коонен, Юрий Верховский, Виктор Шкловский, Николай Тихонов, Мария Шкапская, Елизавета Полонская, Осип Мандельштам, Анна Радлова, Бенедикт Лившиц, Владимир Пяст, Антон Шварц, Василий Каменский, Виктор Жирмунский, Владимир Маяковский (в скобках помета “Москва”), Юрий Тынянов, Сергей Нельдихен, Ольга Форш, Евгений Иванов, Александр Туфанов, Стефан Цвейг, Павел Антокольский, Ида Наппельбаум, Вера Инбер – вот далеко не полный список. Притом что к тому дню, когда была сделана первая запись в этой тетради, на валиках уже были сделаны записи авторского чтения Блока, Мандельштама, Маяковского, Ходасевича.

“Я требую громче, чем скрипачи, права на граммофонную пластинку”

Трогательной и неожиданной показалась мне в “Книге” помета “Москва” после имени Маяковского – к чему бы такое уточнение? Никто другой, даже редкая птица, гость издалека Стефан Цвейг, подобного не удостоился, хотя не все посетители КИХРа, поименованные в списке, были питерцами. Намек на ответ нашелся в тоненьком, дурной бумаги блокноте, первые листки которого заполнены ровными строчками аккуратного дядюшкиного почерка: он от руки переписал туда семь страниц из книги Макса Поляновского “Поэт на экране”:

Голос Маяковского был записан дважды, и оба раза в Ленинграде. Обе записи произвел профессор С.И. Бернштейн, рассказавший нам о том, как были сделаны эти записи.

Когда Владимир Владимирович в 1920 году прибыл в Петроград, Бернштейн обратился к поэту с просьбой прочитать свои стихи в фонограф. <…> Маяковский охотно согласился и, придя в лабораторию профессора Бернштейна, прочитал в фонограф следующие свои произведения: “Необычайное приключение” (“Разговор с солнцем”), “Военно-морская любовь”, “Послушайте”, “Гимн судье”, “Мое отношение к барышне”, “А вы могли бы” и “Наш марш”.

Владимира Владимировича очень интересовали результаты записи, и по окончании ее он с большим интересом, впервые в жизни, прослушал свой голос.

Вторая запись поэта произошла спустя шесть лет при таких обстоятельствах. К 1926 году собрание фонографических записей чтения поэтов разрослось и было перенесено в Государственный институт истории искусств в Ленинграде. При институте был собран кабинет изучения художественной речи. И тогда-то профессор Бернштейн вновь обратился к приехавшему для выступлений Маяковскому с просьбой посетить кабинет и прочитать в фонограф новые стихи.

Поэт выглядел утомленным. Он часто давал свои вечера и менее охотно, чем в первый раз, согласился читать в фонограф. Все же вечером 9 января 1926 года Маяковский приехал в институт и сразу стал читать в трубу фонографа.

С большим подъемом Владимир Владимирович прочитал “Блек энд уайт” и “Атлантический океан”. Он намеревался прочитать в тот вечер еще несколько своих произведений. В этот момент произошла авария – погас свет, прекратилась подача электроэнергии. Запись пришлось прервать, без тока продолжать ее было невозможно.

Несколько времени поэт дожидался подачи тока, затем уехал. Так и не удалось записать намеченной к прочтению серии стихов.

Еще два раза профессор Бернштейн делал попытки записать голос Маяковского. Когда в 1929 году поэт выступал в Ленинграде, в зале Государственной капеллы, профессор попросил поэта вновь посетить кабинет звукозаписи. Но Маяковский отказался, сославшись на общее утомление и простуду. Его нездоровое состояние давало себя знать во время выступления на вечере.

Владимиру Владимировичу, видимо, было неприятно то, что он отказал профессору в его просьбе. После антракта поэт вышел на эстраду и предстал перед тысячной аудиторией. Заговорив о творчестве Льва Толстого, Маяковский неожиданно обратился к находившемуся в первых рядах зрителей профессору с громогласным вопросом:

– Бернштейн, верно я излагаю?

Этим своим знаком внимания Маяковский, очевидно, хотел скрасить огорчение, нанесенное его отказом.

Последняя попытка договориться с Маяковским о чтении в фонограф была сделана седьмого апреля 1930 года.

В тот период С.И. Бернштейн приехал из Ленинграда в Москву, чтобы сделать несколько докладов о читке поэтов и произвести новые фонозаписи. В клубе писателей им была для этой цели устроена походная лаборатория. В ней и записывались голоса писателей.

Однажды в эту лабораторию звукозаписи заглянул Владимир Владимирович. Обрадованный его появлением, Бернштейн сразу же попросил поэта прочитать в фонограф несколько стихотворений. Но тот был не в духе и отказался, твердо пообещав при этом непременно зайти и записаться в Ленинграде, куда он предполагал приехать недели через две, то есть в конце апреля.

Не была ли помета “Москва” напоминанием себе самому о последней встрече с поэтом в Москве ровно за семь дней до его кончины и о неисполненном обещании снова посетить КИХР?

Спустя двадцать лет после первой записи чтения Владимира Маяковского Макс Поляновский присутствовал при первом воспроизведении записи вне стен лаборатории Сергея Бернштейна.

Вскоре после смерти Маяковского делались попытки восстановить его голос. Перевести с фоноваликов на граммофонные пластинки и пленку звукового кино. Для посмертной выставки Маяковского сделали перезапись на пластинки, но вышло не совсем удачно. Это неудивительно – валики оказались изрядно заигранными, посторонние шумы, издаваемые ими, перешли и на пластинку, да и техника перезаписи звука была в 1930 году не очень высокой.

<…>

В конце декабря 1940 года фабрика звукозаписи Всесоюзного радиокомитета произвела новую перезапись голоса Маяковского с восковых валиков на звуковую дорожку киноленты и на граммофонные пластинки.

Запись производилась в Москве, на Кропоткинской улице, в Доме ученых, где помещалась в то время лаборатория.

Долго искали подходящий фонограф, чтобы не повредить драгоценные валики – единственный оставшийся первоисточник живого голоса Маяковского. Наконец подходящий аппарат был найден.

Это оказался фонограф, подаренный Томасом Эдисоном в 1907 году Льву Николаевичу Толстому, к его восьмидесятилетию. Фонограф хранился в музее Толстого, расположенном на Кропоткинской улице. <…> Маленький фонограф выглядел как-то трогательно и наивно среди мощной современной звукоаппаратуры, которой была оснащена лаборатория фабрики звукозаписи. Зато на нем валики с голосом Маяковского воспроизводились легко, игла фонографа скользила по ним уверенно, не нанося царапин.

Перезапись была назначена после полуночи. К этому времени прекращалось движение трамвая и другого городского транспорта, мешавшего звукозаписи.

Хорошо запомнилась “ночь перезаписи” писателю Л. Кассилю и пишущему эти строки. По поручению редакции газеты “Правда” нам предстояло дать еще той же ночью отчет о том, как инженеры и техники звукозаписи воскрешали голос поэта.

Приближалась минута, о которой мы не раз мечтали в течение десяти лет, отделявших нас от смерти Маяковского. К полуночи в студии собрались, помимо ее работников, ближайшие друзья и родные поэта, пришли мать и обе сестры Владимира Владимировича, чтобы услышать знакомый им дорогой и родной голос.

Инженеры заняли свои места. Очень тихо стало в эту минуту в небольшой студии. За стенами по-ночному стихала Москва. Сдерживая волнение, инженер сказал – Мы дадим сейчас валик Маяковского “Необычайное приключение…”. – В динамиках пробежал короткий шорох, и зазвучал голос:

В сто сорок солнц закат пылал,

в июль катилось лето,

была жара,

жара плыла —

на даче было это.

Такой знакомый, бархатистый, благородных оттенков голос услышали мы снова… Иногда пропадали отдельные слова, изредка голос казался невнятным. Но это был живой голос Маяковского с его великолепными переходами от пафоса к иронии, с его удивительной простотой и покоряющей искренностью.

– Это чудо! – громко сказал находившийся в ту ночь в студии Николай Николаевич Асеев.

А инженеры снова запускали валики, в полузаметных бороздках которых оживала громовая сила голоса Маяковского.

С каждым новым запуском уменьшалось количество посторонних шумов, слова, произносимые поэтом, как бы очищались от посторонней примеси, звучали всё более четко. Мы готовы были еще и еще слушать этот оживший голос, когда бы…

Кто-то появившийся в дверях энергичными жестами, не произнося ни звука, как бы не дыша даже, упорно вызывал нас в коридор. За дверью мы услышали:

– Вас вызывает к телефону редакция “Правды”. Просят обязательно сейчас же подойти…

В трубке раздался негодующий голос заместителя заведующего отделом информации Мартына Мержанова:

– Товарищи! Уже три часа ночи. Полоса давно сверстана, в ней оставлено сто пятьдесят строк для вашего очерка. Где же материал? Продиктуйте его скорее стенографистке…

Начинаем объяснять: перезапись с валиков началась далеко за полночь, мы только наблюдали и слушали, ничего пока не написано. Мержанов негодовал, потом заявил, что немедленно высылает за нами авто и требует, чтобы к приезду в редакцию материал был сдан.

– Пишите в машине, где хотите, но к половине четвертого очерк должен быть сдан в набор! Больше тянуть нельзя….

И когда мы уходили из студии в глубокую декабрьскую ночь, уже внизу лестницы мы слышали доносившийся сверху чудесный голос поэта, непостижимо оживший, вернувшийся к нам. Он гремел и раскатывался по коридорам, как гремел когда-то в коридорах Политехнического, в дни памятных выступлений самого Маяковского…

…К тому времени, когда в студии по улице Кропоткина заканчивали перезапись с последнего воскового фонографного валика, в газетных киосках и у подписчиков уже появился номер “Правды” от 22 декабря с напечатанным в нем очерком “Голос Маяковского”[83].

“Научное шарлатанство”

Записи в “Книге посетителей КИХРа” резко обрываются на середине 1930 года. В этом году стало ясно, что деятельность Кабинета не осталась незамеченной. Статьи и доклады, там подготовленные, привлекали внимание филологов, его работой интересовались люди, неравнодушные к литературе, о нем мелькали сообщения в печати. В июле 1930 года на протяжении двух дней в двух ленинградских изданиях появились отклики прямо противоположного свойства.

Несколько, на наш взгляд, выспренняя заметка А. Грузинского “Голоса поэтов”, напечатанная в тонком журнале-десятидневнике “Стройка”, передает искреннее восхищение автора поразившим его явлением, КИХРом и его руководителем: “Голоса поэтов, если прислушаться, расскажут, как делается поэзия, как поэт понимал свою поэзию <…> как развивается стихотворная техника. Вокруг этих валиков развивается интереснейшая исследовательская работа, подобия которой больше нигде нет. Энтузиаст поэтической записи Бернштейн не пропустил ни одного хоть сколько-нибудь выдающегося поэта. Если его нет в Ленинграде – Бернштейн забирает записывающий аппарат и отправляется за голосом в экспедицию. Собрание полное… Кабинет – не только «архив валиков и пластинок», это живая поэзия, это неоценимое подспорье для всякого, кто изучает литературу”.

Автор требовал незамедлительно начать выпуск граммофонных пластинок с записью голосов поэтов (без малого четыре десятилетия понадобилось для того, чтобы осуществить эту идею), а покамест приобрести за границей более современную аппаратуру. Номер вышел в свет 5 июля, а днем раньше в ежедневной ленинградской “Красной газете”, органе Ленинградского горкома партии, появилась столь же темпераментно написанная заметка, посвященная тому же КИХРу, под названием “Научное шарлатанство”, где предлагается Кабинет закрыть, а руководителя подвергнуть “чистке”.

“Вегетерианские времена” подходили к концу, советская власть набирала силу, шариковы пришли к власти. Удар по КИХРу был частью атаки на Институт истории искусств: шестью месяцами раньше, 8 января 1930 года, по нему дали залп из орудий большего калибра: статья о ГИИИ, прибежище формалистов и формализма, появилась тогда не в местном ленинградском издании, а в государственном официозе “Правда”. Текст был посвящен “чистке”, причем включал и политические обвинения: “…институт является цитаделью идеалистов и противников марксистского метода искусствоведения. Под флагом государственного научного учреждения анти-марксисты имели надежное убежище. <…> Работа, проводимая сотрудниками института, не только не приносит пользы, но является вредной, и сам институт в теперешнем виде – враждебное нам учреждение”[84].

“Тематика ее не была оригинальной, – замечает по поводу статьи в “Правде” литературовед Александр Галушкин, – чистка государственных и общественных организаций систематически освещалась в центральной и местной печати. Но тональность заметно отличалась от подобных публикаций: кажется, будто в статье речь шла не о работе органов Рабоче-крестьянской инспекции, а о раскрытии ОГПУ нового антисоветского заговора. <…> Здесь же приводились сведения о классовом происхождении 69 штатных сотрудников ГИИИ: 27 бывших дворян, 30 бывших почетных граждан, мещан и «духовных сановников» <…> Чистка ГИИИ закончилась в июле 1930 г. Ю. Тынянов, Б. Эйхенбаум, С. Бернштейн, Б. Казанский и др. были уволены «как идеологически непригодные для руководства по подготовке кадров», а ГИИИ был реорганизован в Государственную академию искусствознания (с новым составом сотрудников)”[85].

“Ученые, вычищенные отовсюду за немарксистские убеждения, лишаются права быть напечатанными, – писал Якобсону 3 октября 1930 года. Н.С. Трубецкой. – Имена их сообщаются во все редакции и во все отделения Госиздата, и зорко следят за тем, чтобы они и под псевдонимом нигде не печатались. <…> Таким образом, многие из ученых, вычищенных по той или иной причине, должны почитаться умершими для науки. <…> От формализма мало что осталось. «Литературный быт» переключается в стремление изобразить литературу как основной вид производства, с применением к ней всей методологии учения о промышленности. Словом, стремление сохранить свое лицо все-таки есть, но в то же время марксизм засасывает”[86].

29 июля того же 1930 года Сергей Бернштейн получил следующее уведомление.

С.И. Бернштейну.

Настоящим сообщаем, что согласно постановления

Подкомиссии по чистке ГИИИ от 4/ VII-30 г., Вы подлежите снятию с работы в Институте.

Приложение: Выписка из протокола Подкомиссии

по чистке.

Зам. Директора ГИИИ С.М. Цыпорин

Зам. Ученого Секретаря К.П. Извеков

Верно.

Зам. Зав. Канц. [подпись] Иванов

Быстро управились! Постановление послушно и поспешно вынесли в тот же день, когда “Красная газета” велела профессора вычистить, а номер журнала со статьей, прославляющей КИХР и его, на тот момент уже бывшего руководителя, вышел в свет днем позднее. Что это – оплошность или сознательная смелость, которая в то время дорогого стоила? Если смелость, попытка встать на защиту научного проекта, тогда объясним и оправдан захлебывающийся от восторга тон.

Приговор “Красной газеты” институтом был приведен в исполнение с особой жестокостью: Сергея Бернштейна не только уволили, но и отобрали коллекцию, над созданием которой он работал десять лет, под тем предлогом, что валики являются “собственностью института”. Свалили “собственность” в сырой подвал, где бесценные валики медленно и неуклонно разрушались, пока в 1938 году не были перевезены В.Д. Дувакиным в Москву, в Государственный литературный музей.

– Это было <…> собрание, в котором было 800 с чем-то номеров. Я это собрание принял и перевез в Литературный музей в Москву, – рассказывал 5 мая 1972 года моему отцу Виктор Дмитриевич Дувакин. – Перевез буквально, так, при помощи только вокзальных носильщиков, на своем горбу. Я купил 12 чемоданов, взял стружки в магазине, уложил эти валики и в “Красной стреле” положил наверх и потом также в Москве перевез на Моховую, в Литературный музей, к Бонч-Бруевичу…

– Причем ряд валиков уже оказался разбитым[87], – напомнил ему мой отец.

Передать потомкам

В 1930 году гибель (пока – отчуждение) фонотеки голосов поэтов после гибели отца стала второй трагедией в жизни Сергея Бернштейна, тут ему во второй раз понадобилась его спокойная стойкость: перед жестокостью советской государственной машины человек был бессилен. В следующем, 1931 году по совету младшего брата и с его помощью он переезжает в Москву. Занимается радиоречью, теорией и практикой лекционной работы. Еще в течение нескольких лет ведет безнадежную борьбу, пытаясь вернуть коллекцию голосов. Убеждается в бесплодности своих усилий.

Впрочем, просвет в безнадежности был, и связан оказался с именем Мейерхольда, сотрудничеством с его театром. Работа Всеволода Мейерхольда, его отношение к устной сценической речи интересовала Сергея Бернштейна издавна. Естественно, что они – новатор в исследовании сценических движений и новатор в изучении звучащей, в том числе и сценической речи – не могли разминуться. Вернемся назад, в год 1927-й, чтобы познакомиться с письмом Бернштейна Мейерхольду от 8 октября того же года, где упоминается несостоявшаяся запись на фонограф его и артистов театра:

Институт приступает к изучению звучания сценической речи, и для нас представляет особую важность в первую очередь подвергнуть исследованию тот тип сценической речи, который применяется в Вашем театре: точный хронометраж и выверенность каждой интонации, с одной стороны, представляет для исследования огромный интерес, а с другой стороны – значительно облегчит наши искания в области методики изучения.

В 1935 году Бернштейн был приглашен вести занятия со студентами Театрального училища Театра имени Мейерхольда (ТИМа). В память об этом кратком эпизоде в архиве Сергея Бернштейна сохранилась подготовленная им “Программа курса для Театрального училища при ТИМ”, под названием “Композиция лирических стихотворений”, датированная 14 августа 1935 года. Новаторское отношение к теме можно разглядеть уже в первых абзацах этой работы:

Композиция трактуется в курсе как динамический (энергетический) аспект художественной формы – как эмоциональная действенная организация напряжений и разряжений, как внепространственное движение, протекающее во времени <…> Целевая установка курса: 1) дать учащимся технологическую базу для декламационной интерпретации лирических стихотворений; 2) подвести их на относительно простом материале лирических стихотворений к технологическому анализу сценической интерпретации в ее отношении к драматическому произведению; дать им технические навыки анализа звучащей художественной речи.

В какой-то степени “Программа” соотносилась с разработанной Мейерхольдом “биомеханикой”, введенной в его режиссерскую и педагогическую практику, только предполагала тренировку не тела, а речи: “Поскольку задачей игры актера является реализация определенного задания, от него требуется экономия выразительных средств, которая гарантирует точность движений, способствующих скорейшей реализации задания”[88].

Работа в ТИМе продолжалась недолго, она прекратилась год спустя. Исследователь творчества Мейерхольда Валерий Золотухин склонен соотносить этот факт с тем, что театру было предложено отказаться от “лишних”, не имеющих прямого отношения к сцене занятий, но точных сведений у нас нет.

Вот тут Сергей Бернштейн, смелый исследователь звучащей речи, превращается в хранителя. К этому времени, как мне кажется, он примиряется с мыслью, что современность чужда его идеалам, и приходит к убеждению, что его и людей, близких ему по духу, задача – сохранить разрушающиеся, угасающие духовные ценности. Подтверждение этой гипотезе – черновик письма к Юрию Юркуну, интимному другу Михаила Кузмина, написанное Сергеем Бернштейном 4 марта 1936 года, в день, когда он узнал о кончине поэта.

4 марта 1936 года

Москва

Москва. 4 III 36.

Дорогой Юрий Иванович.

Сейчас прочитал в газете телеграмму о кончине Михаила Алексеевича и ощущаю непреодолимую потребность – кому же, как не Вам – высказать, какое глубокое горе принесла мне эта неожиданная весть. Как-то приехав из Ленинграда, Саня говорил мне, что здоровье Михаила Алексеевича плохо, но летом кто-то из ленинградских знакомых опровергал, и то, что я прочитал сейчас, – для меня действительно совершенная неожиданность. От этого только больнее. Вот уже 13 лет, как я не встречался с Михаилом Алексеевичем по-настоящему, и 5 лет прошло с тех пор, как, уезжая из Ленинграда, я виделся с ним в последний раз. Нередко я вспоминал о нем, но до этой минуты не сознавал, что он так дорог мне – как поэт и как человек. Его стихи были мне знакомы и близки еще в гимназическую пору, а те три года, когда я встречался с ним часто – это период моего научного созревания, и все впечатления этих лет наложили на меня неизгладимую печать, все они формировали меня. Среди них встречи с Михаилом Алексеевичем – из числа самых ярких и дорогих. Такого единства стиля – в стихах и в прозе, в поэзии и в музыке, в искусстве и в жизни – мне больше никогда и ни у кого не приходилось наблюдать. И самые особенности этого стиля – Моцартовская прозрачность и легкость, конденсирующая огромную художественно воспринятую и самостоятельно переработанную культуру, – все это создавало и в восприятии его творчества, и в личном общении с ним обаяние многогранной, целостной и сильной индивидуальности, которая, не подавляя своей мощью, естественно и почти незаметно ведет к пониманию жизни как искусства и людей как художественных произведений – не уводит от жизни, а заставляет смотреть на нее с особой точки зрения, сообщает ей новую, прежде не замечавшуюся красоту. [Зачеркнуто: У Михаила Алексеевича учились многие поэты, и все акмеисты поголов<но>. Его поэзией воспитан акмеизм, но никто не пытался ему подражать – слишком своеобразна его поэзия, верное отражение своеобразия его многогранной личности. Прозаики у него пока мало учились, кажется, только покойный Костя Вагинов. Его произв<едениям> еще предстоит оказать свое воздействие на русскую литературу].

Это совершенно особое воздействие поэзии и поэта, резко отличное от того, какое исходило от символизма и символистов. Чему я (и не один я) научился у Михаила Алексеевича, тому никакой другой поэт научить не мог.

Вот эти мысли теснятся сейчас у меня в голове, окрашенные скорбью, и много других.

13 лет я не встречался ни с Михаилом Алексеевичем, ни с другими людьми, которые давали моей душе такую обильную пищу. Не было тяги к общению. Постепенно все мы становились памятниками своей предшествующей деятельности, каменели, превращались в мрамор. Одни, как Михаил Алексеевич, увенчивали собой созданные ими ценности, другие, как я, отцветали, не успев расцвесть. Что поделаешь?

Все мы признали благотворность без нашего участия происшедших в окружающем мире перемен, но мало кто из наших поколений и нашего круга сумел нераздельно войти в стройку новой жизни; каждый носит в себе одновременно растущего гражданина бесклассового общества и доживающего участника или хотя бы активного свидетеля эпохи символизма и акмеизма. В таком ублюдочном состоянии трудно сохранить свежесть творческих сил, и все мы занялись малыми делами и разбрелись. Но вот, когда уходит из жизни один из крупнейших деятелей эпохи, к которой прикован и я, тогда просыпается страстное желание творческой работой сблизить прошлое и настоящее и прошибить лбом стену – разъяснить современникам – тем, кто живет целиком в современности, – что те идеалы, которыми жили мы и которые не перестали быть для нас идеалами, те ценности, которые создавали наши великие сверстники, – не умирают, и, каковы бы ни были заблуждения и недомыслия нашей эпохи, остаются ценностями непреходящими.

[Зачеркнуто: Многих поэтов пришлось нам хоронить за эти 15 лет. Иные, как говорится, “трагически погибли”. С иными я был знаком в той же или почти в той же мере, что и с Михаилом Алексеевичем. Но только двое своим уходом причинили мне большое горе, ощущение тяжелой личной утраты. Это Александр Блок и Михаил Алексеевич. Смерть первого вызвала во мне прилив творческой энергии, и я создал лучшее, на что был способен – “Голос Блока”, который не увидел света, и только напитал собой несколько более мелких моих работ. Теперь я на 15 лет старше и тяжелее на подъем, но может быть и на этот раз мне удастся пробудиться от суетливой спячки и осуществить то, что я обязан осуществить, – обязан перед культурой, перед эпохой, к которой я принадлежал, перед памятью поэтов, которые подвергали себя тягостным экспериментам перед рупором фонографа и моим докучным допросам – ведь не для моего же удовольствия, в конце концов, а для того, чтобы помочь мне создать труд, обогащающий русскую культуру и науку о поэзии и поэтическом творчестве. Верю, что, если бы этот замысел осуществился, он принес бы пользу и современникам – помог бы им глубже проникнуть в недавнее и так уже далекое прошлое русской поэзии.

Правда уже 5 1/2 лет прошло с тех пор, как у меня отняты голоса, которые я прилежно собирал в течение 10 лет – и как бессмысленно отняты – не для того, чтобы отдать их тем, кто сумеет использовать их лучше, чем я, а только для того, чтобы отнять. Но все равно: они звучат в моем слухе, и этого отнять у меня никто не в силах. Я должен воплотить это звучание в письменные знаки, и, исходя из звучания, осветить стиль каждого поэта – стиль его произведений, его творчества, его душевной жизни. Может быть, то потрясение, которое мне приходится переживать сегодня, сейчас, вот уже много тягостных часов, побудит меня исполнить этот долг – собрать membra disjecta[89], переработать сделанное и доработать задуманное, махнув рукой на то, что звучащий материал стал мне недоступен (вот этот жест сделать – труднее всего). Может быть.]

Простите меня, Юрий Иванович: я пишу непозволительно много и при том, в сущности, о себе. Вам сейчас не до того. Но мне хочется, чтобы Вы знали, что уход Михаила Алексеевича всколыхнул до глубины не одну душу и создал безмолвную перекличку между многими, кто прежде вместе строили русскую культуру, а теперь распылились. Пусть это потрясение напомнит им об их единстве, как бы ни были глубоки разногласия, разделявшие их в прошлом, о ценности тех идей и идеалов, созданных их эпохой, об их долге пронести это сокровище через все потрясения, и личные и общие, и передать его современникам, а если современники окончательно не способны этим заинтересоваться, то через их головы потомкам.

Крепко, крепко жму Вам руку и шлю Михаилу Алексеевичу последний привет.

Ваш Сергей Бернштейн.

Письмо трагично и многогранно: горький реквием по интеллигенции – нет, не потерянного, а загубленного поколения ярчайших индивидуальностей, тех, кто “вместе строили русскую культуру, а теперь распылились”. (Это Гертруде Стайн пристало горевать о потерянных поколениях, в России их не теряли, их изводили под корень, изничтожали тщательно и целенаправленно, на них открывали охотничий сезон, длившийся годами и десятилетиями.) Явился в письме близкий опоязовцам принцип “понимания жизни как искусства и людей как художественных произведений”. Не обошлось, как видим, без комплекса вины российского интеллигента, попыток оправдать революцию и увидеть историческую необходимость и правду в том, что вызывало инстинктивное отталкивание. Что касается оценки своей деятельности за последние, после-КИХРовские годы, то для них автором выбран емкий оксюморон: суетливая спячка.

Открытость в выражении чувств, исповедальность, драматизм и близкий к отчаянию пессимизм настолько не вязались с моим представлением о моем всегда сдержанном дяде Сереже, что я засомневалась: да было ли письмо отправлено? И про себя решила: нет, конечно же, нет. Однако ошиблась. Архив Юркуна, как известно, погиб, но в ежедневных записях С.Б. сохранилось упоминание об отправке письма адресату – сокращенного, естественно, варианта.

Письмо говорит само за себя и не нуждается в комментариях, стоит лишь пояснить то, что касается частностей. “Три года, когда я встречался с ним часто” – это 1918–1921 годы, тогда в Петрограде они жили по соседству, что в пору, когда почти невозможно стало пользоваться транспортом, существенно облегчало общение[90]. Неслучайно возникла “моцартовская прозрачность и легкость”, – скорее всего, образ навеян воспоминаниями о том, что, посещая дом Бернштейнов, Кузмин обычно играл у них одну из сонат Моцарта. Упомянутая работа “Голос Блока” была написана Бернштейном для сборника “Памяти Блока” (1921), но не вошла туда, т. к. автор отказался печатать ее без диаграмм, которые невозможно было воспроизвести по причине малого формата книги; впервые опубликована спустя более чем полвека[91].

Для нашей темы в письме особенно важны слова “через их головы потомкам”, ключевые, определившие главное направление работы Сергея Бернштейна на долгие годы вперед. Преподавание. Создание школы. Начиная с 1935 года он работает в качестве профессора различных московских педагогических институтов, занимает должности то заведующего кафедрой, то декана, а с 1947-го – профессора МГУ. К внешним обстоятельствам и званиям равнодушен до такой степени, что не собрался защитить ни одной из положенных по правилам диссертаций. Кандидатскую степень ему присудили в 1938 году по совокупности работ и тогда же утвердили в звании профессора без каких-либо усилий с его стороны, да и то он в течение восьми лет не мог выбрать времени, чтобы получить диплом.

“С каждым аспирантом Сергей Игнатьевич занимался отдельно, примерно раз в месяц: темы диссертаций были из разных областей лингвистики, – вспоминает профессор Софья Леонидовна Корчикова, в прошлом – аспирантка С.И. Бернштейна. – Каждый приносил сделанную часть работы. Занятия начинались в 8 часов вечера, в продолжение трех – четырех часов строгий учитель выявлял наши идеи, объяснял наши завихрения и ошибки, при этом нередко смеялся, исправлял стиль, строго требовал отчета о прочтении необходимой научной литературы. В наше время, проработав пятьдесят лет в вузе, я ни разу не слышала, чтобы научный руководитель так основательно, так ответственно занимался с аспирантами, приучая их к серьезному труду и, что главное, – к научной добросовестности, недостаток которой сейчас, к сожалению, нередко ощущается в научных трудах современных ученых[92].

<…> Только спустя много лет начала понимать, скольких сил стоило в конце 40-х – начале 50-х сохранять это бесстрашие, это достоинство, это уважение и доверительное отношение к людям, и вдобавок – неизменное чувство юмора”[93].

Еще одна диссертация

С Надеждой Яковлевной Мандельштам Сергей Бернштейн был знаком издавна, с петроградских времен. Дважды он записывал чтение Осипа Мандельштама: в ноябре 1920 года восемь стихотворений (“Образ твой, мучительный и зыбкий…”, “Сегодня дурной день…”, “Я ненавижу свет…”, “Почему душа так певуча…”, “Домби и сын”, “Я не увижу знаменитой Федры…”, “Эта ночь непоправима”, “Соломинка”), в марте 1925-го – еще десять (“Нет, никогда ничей я не был современник…”, “Я по лесенке приставной…”, “Я буду метаться по табору улицы темной…”, “Цыганка”, “Исакий под фатой молочной белизны”, “Париж” (“Язык булыжника мне голубя понятней…”), “Вы, с квадратными окошками…”, “Я наравне с другими…”, “Век мой, зверь мой”, “Холодок щекочет темя…”). На основании этих записей он и пришел к выводу, что “театрально-трагический пафос Мандельштама надо признать особенностью декламации поэта в большей степени, чем его поэзии”. Не исключено, что и Надежда Яковлевна была в лаборатории КИХРа, когда были сделаны эти записи, во всяком случае, известно, что она относилась к ним очень серьезно, их судьба тревожила ее в годы скитаний. Когда, спустя четверть века после первой записи и два десятка лет после второй, до нее дошла весть о том, что они сохранились, Н.Я. назвала это главным событием своей жизни[94].

Однако, когда ей “прокрутили” пленку, испытала разочарование. “Результаты первой попытки перевода голоса Мандельштама с воскового валика на современный магнитофон я давал слушать Надежде Яковлевне в середине шестидесятых годов, – рассказывал Лев Шилов, сделавший все для того, чтобы драгоценные валики с голосом поэта стали доступны слушателям. – Эта перепись ей не понравилась. Думаю, дело не только в том, что их звучание было еще очень далеко от желаемого, от того уровня, который был достигнут реставраторами на более поздних этапах этой долгой работы, но и в том, что она хорошо, «слишком хорошо» помнила живой голос самого Мандельштама. Другие современники поэта (среди них, например, Мария Сергеевна Петровых), которые не ждали от переписи с восковых валиков чуда – полного воскрешения голоса поэта, утверждали, что эти записи достаточно точно сохранили и передают его чтение”[95].

После гибели поэта дружба его вдовы с Сергеем Бернштейном продолжилась, она неизменно бывала у него, когда появлялась в Москве. Кроме дружеских, тут имели место и профессиональные взаимоотношения: Надежда Яковлевна, скитаясь по городам империи, зарабатывала на жизнь преподаванием английского языка в высших учебных заведениях, и встречи с Сергеем Бернштейном включали в программу получение консультаций по вопросам лингвистики, ответы на вопросы, связанные с преподаванием языка, и помощь в работе над диссертацией. Диссертацию Надежда Мандельштам защитила в 1956 году под руководством академика В.М. Жирмунского, но, по-видимому, советы Бернштейна сыграли свою роль: в частных беседах она не раз повторяла: “Диссертацию мне написал Сережа”.

Шесть писем Надежды Мандельштам, посланные из Ульяновска в Москву Сергею Бернштейну, были написаны в течение двух лет, в промежуток между 9 октября 1950-го и 11 октября 1952 года, – все они связаны с работой Н.Я. над кандидатской диссертацией, посвященной английской грамматике, и проблемами, возникающими на пути к защите. Собственно, работа над диссертацией началась задолго до того, еще в Ташкенте: 12 июля 1947 года она писала Борису Кузину:

В Ташкенте нет книг, и я вряд ли смогу закончить диссертацию, между тем у меня уже много сделано и сданы все экзамены, кроме спец<иальности> (спец<иальность> – готский, древне- и среднеангл<ийский>, сакс<онский>, исландский и 3 доклада). Сдано общее и сравнительное языкознание, латынь, греческий, немецкий, философия. Сейчас я отчаянно работаю, чтобы раздобыть материал[96].

Надежда Яковлевна ссылается на житейские трудности, которые принесут ей – если случится! – провал, незащита диссертации, но на самом деле терзают ее не они, а страх нового унижения, сожаления о том, что, не удержавшись от искушения, дала тому повод, “подставилась”, пробила брешь в неприступности своего изгойства, высокомерного презренья, того, что по Галичу – “надежный лекарь всех обид”. “Тошно”, “противно” – ключевые слова: тошно и противно, что вступила в отношение с системой, в игру по ее, системы, правилам. И еще одно: “спать” – свидетельство многолетней безмерной усталости, накопленной в чужих углах за годы бездомности. А что до нравов и быта научной, псевдо- и околонаучной среды как провинциальной, так и столичной, то в кратких штрихах, брошенных на бумагу Надеждой Мандельштам, оная блистает во всей красе! Иной раз, когда персонаж того достоин, автор в лаконичной обрисовке характера поднимается до уровня своей мемуарной прозы. Как много вобрали в себя ее ласково-насмешливые описания научных чудачеств Шенгели (“прелестный человек и фантаст”, называет его Н.Я., а нам радостно узнать, что и тут добрый гений “Квадриги” сумел сказать свое слово, поддерживая вдову поэта в ее одиночестве) или восторженные отзывы о Викторе Максимовиче Жирмунском (“какой человек”, “обыкновенный ангел”, “самый обыкновенный ангел”), или нравоучительную притчу о “Гуговне”, добавляющую новую краску, новый оттенок к трагическому образу Алисы Усовой[97], созданному в “Воспоминаниях”. Другой вопрос – насколько справедливы ее упреки и обвинения и в какой степени должны мы им верить? То, что пишет она о В.А. Звегинцеве, который впоследствии стал профессором МГУ и, прекрасный организатор науки, много доброго сумел совершить: создал на филфаке Отделение теоретической и прикладной лингвистики, которым руководил долгие годы, а также сыграл ведущую роль в открытии границ для публикаций в Советском Союзе переводов на русский язык важнейших лингвистических работ зарубежных ученых, расходится с оценками, которые дают его личности исследователи и коллеги. Пристрастность Надежды Мандельштам к людям известна, она ее за собою знала и с присущей ей отважной честностью не скрывала: “Слава пристрастиям!”[98] – восклицает она. И: “Боже! Кто я такая, чтобы быть справедливой?”[99]

Однако в случае со Звегинцевым – тут больше, чем пристрастность, тут война. Война затяжная, безжалостная, давно объявленная и – позиционная, когда каждая сторона ждет удара и готовится к нему. Силы враждующих не равны. Звегинцева Надежда Яковлевна боится до смерти и поливает грязью, опасаясь, как бы он чего подобного не сделал по отношению к ней: в его возможностях загубить законченную диссертацию, в которую столько сил вложено и на которую такие надежды возложены.

Дело в том, что нечто ужасное он однажды уже сотворил.

Надежда Мандельштам в эвакуации, в Ташкенте, куда Анна Ахматова помогла ей приехать, “вырвала для нее пропуск”, преподавала английский язык – сначала в Центральном доме художественного воспитания детей, тоже эвакуированном в Ташкент, а потом перешла в САГУ, Среднеазиатский государственный университет, и тут всплыло, что у нее, преподавательницы кафедры иностранных языков, нет высшего образования! Увольнение казалось неизбежным (припомним сказанное по другому поводу, но тоже о работе в САГУ: “В моем положении это могло быть использовано, чтобы выгнать меня и лишить хлеба – того самого черствого хлеба, который мне давала служба”). С большим трудом, с помощью деятельных доброжелателей удалось выхлопотать разрешение министра держать экстерном экзамены по программе филологического факультета. Надежда Яковлевна, сменив учительский стол на студенческую скамью, прилежно занималась и успешно сдавала один предмет за другим, пока накануне государственного экзамена не рассорилась вдрызг со Звегинцевым, в ту пору заведующим кафедрой языкознания, а тот вкатил ей “неуд” за письменную работу по английскому языку, ее основному предмету.

Каждый, кому приходилось преподавать, знает, что граница между проходным и непроходным баллом чаще всего зыбка и подвижна и у экзаменатора почти всегда есть возможность выбора. Почему выбор Звегинцева в таком судьбоносном случае оказался столь жестоким? Он не мог не знать имени Мандельштама, не понимать, в каком положении находится его вдова. Слишком просто было бы объяснить такой поступок раздражением, обидой. Правда, знавшие его вспоминают, что был он обидчив, подозрителен и тоже грешил пристрастностью, но уж слишком мелко для ученого: сводить с коллегой счеты на таком необычном, “аварийном” экзамене! Естественно, приходит на ум, что он так поступил не по своей доброй (в данном случае – злой) воле, а по принуждению.

Экзамен после еще более трудных хлопот удалось пересдать, диплом Надежда Яковлевна получила, с работы ее не уволили, однако Владимир Андреевич Звегинцев с тех пор внушал ей ужас и отвращение.

В письмах к Сергею Бернштейну, как и в переписке с Борисом Кузиным, мы встречаем не совсем знакомую, точнее, совсем не знакомую нам Надежду Мандельштам: Надежду Мандельштам, которая умеет извиняться, объясняться, оправдываться; ту, что откровенно жалуется на людей и на судьбу и просит о помощи; донельзя самокритичную, постоянно собой недовольную… Непримиримая, грозная, всех на свете прижизненный судия, уверенная в себе и каждом своем слове “Мандельштамиха” с ее мужской хваткой и жесткостью, предстает тут иным существом: женственной, растерянной и робкой, сомневающейся и беспомощной, испуганной (хочется даже сказать: трепещущей), которая нуждается в утешении, в добром слове и добром друге, в мужской руке, на которую могла бы опереться, и ищет ее там, где знает, что – нет, не откажут. Оказывается, на дне этой обожженной души таились доброта и мягкость, которые лишь ждали повода подняться на поверхность и выплеснуться наружу. За долгие годы общения с нею мне довелось лишь однажды уловить в ее голосе и заметить в ее взгляде нежность (о том речь впереди), да и то я потом придирчиво себя проверяла: не помстилось ли? А тут их полно – добрых слов, нежных слов: “Я очень по вас скучаю”, “Я часто скучаю по вашей рыжей бороде (и черной шапочке)”, “Я вас очень люблю, и я очень хочу, чтобы вы были таким, как вы есть” – вплоть до совсем уж непредставимого в ее устах “целую ручки” в адрес моих родителей! Притом она знает, что пишет “в пространство”: ей известна злосчастная привычка Сергея Бернштейна отвечать далеко не на каждое из полученных им писем. (Тут, я думаю, имела место не небрежность, а свойственное С.И. и губительное в иных случаях стремление к совершенству, заставлявшее его откладывать ответ на письмо, как и публикацию законченной статьи “на потом”, чтобы написать не спеша, в подходящую минуту, в подходящем расположении духа и, согласно его требованиям к себе, создать близкий к совершенству образец эпистолярного искусства. Свободная минута при его занятости и медлительности не находилась, требуемое расположение духа не возникало, “потом” превращалось в “никогда”, а тем временем наступали спасительные каникулы, Надежда Яковлевна приезжала в Москву и взбиралась по выщербленным каменным ступеням, с каждым годом становившимся все более крутыми, на четвертый этаж дома № 11 по Столешникову переулку прежде, чем предполагаемый шедевр являлся на свет.)

Но если не считать кое-где разбросанных шпилек-упреков по поводу предполагаемых не-ответов на них, письма Надежды Мандельштам к Бернштейну исполнены добрых чувств, сердечности, благодарности по отношению к адресату и его близким и к другим, близким самой Н.Я. людям. Кроме того, мы узнаем в ее лице серьезного, независимо мыслящего лингвиста, для неспециалистов это наименее известная ипостась ее личности.

9 октября 1950 года

Ульяновск

<Ульяновск> 9 окт <ября 1950>[100]

Дорогой Сергей Игнатьевич!

Пишу вам, как вы велели: работа отправлена. Я сильно ее переделала. Убрала все места, где я перепотебнила Потебню. Что мне сейчас делать? Мне скучно. Не отправить ли по тому же адресу (Инст<итут > язык<ознания>) еще одну работишку – о причастии?

Как жизнь? Как работа? Как Институт языкознания? Вопросы – в пространство, т. к. ответа, я знаю по опыту, мне не получить.

В комнате у меня сад: в горшках растет все такое, что есть в каждом деревенском окне. Я сижу одна и работаю садовником.

Автореферат я написала плохо. Дура. Если дойдет до печатанья – переделаю. Но нельзя писать автореферат, исходя из мысли, что все равно ничего не выйдет. Боюсь вообще, что я перестаралась.

Меня хотели назначить зав. кафедрой, но по дороге раздумали. Сначала я отказывалась, и очень энергично. Отказа не приняли. Это противно.

Меня переселили в квартиру, где есть то необходимое для жизни удобство, о котором все тоскуют в провинции. Я горжусь, а мне завидуют.

(На полях) Если бы я была кандидатом, я бы купила себе, как Акакий Акак<иевич>, шинельку – т. е. шубу. И туфли. И валенки. И заказала бы костюм.

Скажите Анне Вас<ильевне>, что я так толстею, что уже вылезла из всех платьев: она презирала меня за узкие платья. И поцелуйте ее. По тарелке все время передают не Чайковского и не Корсакова. Этому меня научил Саня.

Я очень по вас скучаю. По вечерам на улице так темно, что все сидят дома.

Ульяновск, Пролетарская площ<адь> № 21, комн<ата> 75.

Над<ежда> Манд<ельштам>

29 октября 1950 года

Ульяновск

<Ульяновск> 29 окт <ября 1950>

Дорогой Сергей Игнатьевич!

Недели две тому назад я вам писала, что отправлена моя работа в Институт Языкознания. Дошла ли она? Не потерялись ли документы? Отправлял работу Институт (здешний, педагогич<еский> ульяновский). Если бы вы были так добры и узнали <…> Сейчас я очень жалею, что залезла в эту историю. Как всегда, здесь сомневаются: не выдумала ли я вообще филологии. Ведь моих подруг этому не учили. Если диссертация не пройдет, будет очень трудно работать, а переезжать еще труднее, особенно мне. Соблазн был очень примитивный – имея звание, я бы тверже стояла в провинции. Напр<имер> комендант в общежитии не переселял бы меня три раза в год из комнаты в худшую комнату, а денег бы хватало даже на поездки в Москву. Но можно было все-таки воздержаться. Особенно я огорчилась сейчас. Усова написала мне, что приятнейший молодой языковед Звегинцев попал в Инст<итут> Акад<емии> Наук. Кем? Очевидно в отдел германистики. Это очень страшный мальчик, хотя ему и покровительствует Шишмарев[101]. Он мне делал невероятные пакости, в частности пытался провалить меня на студенческом экзамене по… английскому языку, лишить меня диплома и высадить из САГУ. Снимал он с работы и Усову. В Ташкенте его хорошо знали и очень быстро обуздали. Бросила я Ташкент из-за него. Я надеюсь, что в Москве у него не будет таких возможностей безобразничать, как в Ташкенте, но знаю, что он сделает все возможное, чтобы работа не прошла. Средствами он не стесняется. Как вы думаете, что мне делать?

Самое главное, что мне очень не хочется бороться. Тошно. Я все повторяю последние и не лучшие строки Некрасова:…как нищий просит хлеба…[102] Сердцу плохо. Учиться – трудно, не хочется. Я повторяю ваши слова, год тому назад сказанные. Сердце сдает даже во время лекционных часов. Это очень неудобно.

Появлялся ли у вас Шенгели? Это прелестный человек и фантаст. Он занимается фонетическими исследованиями ритма и всего прочего. Меня он серьезнейшим образом консультировал о том, существует ли такая наука – фонетика. Не чепуха ли это. Он прочел, что русские звонкие оглушаются в конечном положении. Это его возмутило, и он научился произносить слово сад с чудным звонким – д. Я его очень люблю вместе с его науками. Когда я была в Москве, он собирался пожаловать к вам, проверить свой “сад”.

Получили ли вы мое первое письмо? Если вы не способны ответить, скажите Сане. Он попросит Люсю Шкловскую[103]. Я понимаю, отвечать невозможно. Но сказать что-нибудь Сане – можно. Главное, пришла ли эта дурацкая работа. Зачем я ее переделывала? Она сейчас (в исследовательской части) вполне приличная. Про Саню мне писала Люся. Очень грустно. Саня и Анна Марк<овна> очень милые. Я хотела бы, чтобы они были богаты[104]. Что у вас? Как о вас узнать?

(На полях) Хоть бы кто-нибудь из вас написал. Я очень хочу знать, как вы сейчас живете.

Целую Анну Васильевну. Хочу зайти к вам на этой неделе, но далековато.

Н.М.

20 ноября 1950 года

Ульяновск

<Ульяновск> 20 ноября <1950>

Дорогой мой Сергей Игнатьевич!

Плюньте на мои дела, но напишите мне. Вы знаете поговорку про свинячье рыло? Я сунулась и получила по рылу. Помните, вы меня спрашивали, уж не думаю ли я, что защитить кандидатскую большое дело. Вы смеялись, когда я вас убеждала, что большое. Это не большое дело, когда есть “покровитель”, который тащит аспиранта или знакомую даму. Для меня большое. Мне уже сообщили, что Институт очень занят и мне советуют обратиться в МГУ. В Одессе это называется бесплатным советом. Кто знает, не занят ли Смирницкий[105] и в МГУ. Я сначала взбесилась, хотела что-то писать, потом плюнула и успокоилась.

Плохо другое – на меня ставили, как на лошадь. Даже дали приличную комнату. Теперь заедят (большинство ставило против. Ставившие “за” обиделись). Не посылать тоже было нельзя – заели бы сразу. Знаете, этим проверялось отношение Москвы ко мне.

Противно, что и в старости (т. е. сейчас) не будет денег, квартиры и т. д. Жалко, что нельзя работать дальше – хорошо действует на пищеварение. Но мне больше учиться не хочется. Меньше всего бороться за свою работу. Как-нибудь доживу. И не то бывало. На все у меня есть своя сказка, которая не дает мне сил делать обычные “дамские” шаги (писать, приезжать, уговаривать, доказывать и т. д.). Умница Усова: она встретила на одну треть седую учительницу из провинциального инфака с каплей на носу и папиросой в зубах, которая доказывала Чемоданову, что наука лопнет без ее инфинитива. Увидав, Усова не написала диссертации. У меня есть капля, седина и папироса, лучше полежу и посплю.

Что Саня? Я обрадовалась, услыхав по радио рассказ про уголь, лекарства и про его – Санино – отвращение к дурным запахам.

Что делает мой друг Звегинцев? Это прелестный мальчик. В Ташкенте его называли Смердяковым, Сквозняком (он, подслушивая что-то, приоткрыл дверь – сквозняк выдал) и все очень уважали за умение устраивать свои дела. Я тоже.

Кстати, я ничего не ответила Институту. Лень и не знаю, что ответить. В МГУ обращаться не буду. Так обращаются всюду со всеми провинциальными филологами. Обычная история. Здесь нет, я думаю, ничего личного, а помогать им освободиться от моей работы я не хочу. Пусть идут на почту сами. Что за Ожегов[106]?

Что у вас?

Не путайтесь в мои дела – еще с кем-нибудь поссоритесь. Того не стоит. Но напишите или попросите Саню.

Целую вас. Издали можно даже старушкам. Анне Васильевне привет. Я не ругнулась в письме, помню, как она меня отчитывала за самый скромный мат.

И Сане с семьей целую ручки.

Надежда Ма<ндельштам>

11 февраля 1951 года

Ульяновск

<Ульяновск> 11.2 <1951>

Дорогой Сергей Игнатьевич!

Второй семестр, Москва, старость – у меня от всего идет кругом голова; я стала совсем несчастной старой дурой. Я не успела Вас спросить, совпадает ли фраза с предложением (границами), или может соединять несколько (как синтагма несколько синтаксических групп). Слово “фраза” ведь уводит к музыкальной фразе.

Передали ли вам книгу? (“Вопр<осы> язык<ознания>”.) Я вам ее принесла в тот час и день, когда мы сговорились.

Еще я не успела вас спросить, что вы думаете о Поспелове[107]. Мне он кажется чересчур быстрым. Отношение к фонетике мне не очень понятно. В частности, почему он предлагает убрать из морфологии чередования? Из синтаксиса он изгоняет семантический анализ (а теория падежей?) (а грамматические чередования?) Звуки речи по Поспелову строят слова. А интонация? Почему каузативов нет в русском языке (лег – положил)? Ведь это древняя категория и во всех современных языках (и – е) она в остаточках. То, что в турецком есть категория каузативов, только показывает, что существуют категории, общие языкам различных семейств. И еще многое.

У меня к вам огромная просьба: если будет что-нибудь выходить из нужных книг, купите экземпляр и для меня и позвоните моему брату, чтобы он мне его переслал (Б8-46-90 – Евг<ений> Яковл<евич>[108]) Мне очень трудно без новых книг. Сюда ничего не доходит.

Еще мне очень жалко, что я обидела ваших милых детей – аспирантов, усумнившись в натуральности их произношения. Я честно забыла, что это их главная гордость. Больше никогда не буду. Меня просто действительно интересует, в чем разница. Не могу ухватить. Но я заметила, что практическая фонетика часто неточно описывает даже отдельные звуки, не говоря уж о сочетаниях. И секрета все-таки не понять.

Еще – вы мне сказали, что вы знаток русского произношения? Неужели вы думаете, что я этого не знала? Должно быть я была не в форме. Даже наверное. Москва была для меня очень трудной. И здесь я не совсем в порядке. Вокруг меня всюду очень сложно: болезни, неразбериха, даже смерти. Это возраст. И я это очень остро чувствовала. Может быть, чересчур остро. Почти все мои друзья на каком-то перевале. И, кажется, я тоже. А вы, по-моему, молодец. Это еще зависит от сердца. И от работы.

Я очень вас люблю, и я очень хочу, чтобы Вы были таким, как вы есть.

Н. Мандельштам

(На полях) Сердечный привет Анне Васильевне. Она тоже большой молодец.

15 июня 1952 года

Ульяновск

<Ульяновск>15 июня 1952

Дорогой Сергей Игнатьевич!

С моей работой идет мордобой, который вряд ли кончится в мою пользу. Бьют меня Звегинцев (молча и чужими руками), Ахманова[109] и Смирницкий. За меня Жирмунский, Шишмарев и Ярцева[110]. Сейчас по распоряжению дирекции работа дана на отзыв еще двоим – один ленинградец, кот<орого> я не знаю, но он независим от Ахмановой, и Аракин[111], кот<орый> выдвинут Смирницким. Что это за Аракин? Он наверное уже обработан Звегинц<евым> и компанией. Нет ли возможности сказать ему, что мнения об этой работе разошлись и что она не так легко побежит в помойную яму? Я убеждена, что ему именно это уже сказали. Как быть, чтобы добиться от него хотя бы нейтрального отзыва.

Знаете ли вы его? Не можете ли помочь? От Потебни и Попова его конечно стошнит, а Ахманова – грозная сила, но все же, если он будет знать, что это не так просто, он будет осторожнее. Помогите, если можете.

У меня здесь висит все на нитке. Идут сокращения – и уходит директор. В момент, когда он уйдет, снимать будут меня – зав. каф<едрой> хочет от меня освободиться, т. к. остальные все девочки. Единств<енное>, что может выручить – это диссертация. А помирать еще не пора. Я скоро вас увижу. Но будете ли вы мне рады? Я вам рада всегда.

Жму руку.

Н<адежда > М<андельштам >

Виктор Макс<имович> [Жирмунский] самый обыкновенный ангел. Он чудо как много мне помог. И Шишмарев. И Ярцева.

(На полях) Я хотела бы, чтобы Аракин знал, что Ярцева за меня. С ней считаются.

11 октября 1952 года

Ульяновск

Дорогой Сергей Игнатьевич!

Будьте милым, разведайте, что делается с моей работой. Ей должны были дать ход, получив рецензию от Аракина, а Аракин очень хвалил ее Жирмунскому. Виктор Максимович написал мне, после разговора с Аракиным, ангельское письмо, которое кончалось возгласом: справедливость восторжествует… Какой человек. Осенью, проезжая через Москву в Ульяновск, я видела мельком Горнунга[112]. Он воротит нос. Почему? Ему-то не все ли равно?

Здесь переменился директор; новый еще не дал себя почувствовать. Только что в течение двух недель шла проверка нашей кафедры. У меня было много гостей. Один специально ходил “для справедливости”, т. к. меня хотели бы съесть. Но, кажется, ничего.

Что у вас? Как вы живете? Как работаете и как Саня. Я часто скучаю по вашей рыжей бороде (и черной шапочке). Языкознанием заниматься не очень хочется – хочется спать.

Летом я плескалась в речушке Верейка и забывала бремя лет. Именно в этом году я познала лучший способ лежания на воде на спине. Это называется – опыт приходит с годами.

Я думаю, что даже если вы узнаете что-нибудь, вы мне не соберетесь написать (хоть это и не хорошо). Позвоните моему Жене, если не сможете написать (Б9-46-90). Хорошо? Или Василисе.

Не забывайте меня – я не самая счастливая из всех женщин.

Над<ежда> Манд<ельштам>.

Ульяновск. Пролетарская площ<адь> № 21 кв<артира>75

Кандидатскую диссертацию на тему “Функции винительного падежа по материалам англо-саксонских поэтических памятников” Надежда Мандельштам защитила 26 июня 1956 года в Ленинградском государственном педагогическом институте имени А.И. Герцена. В успехе сомневалась до последней минуты: “До сих пор я не подготовилась к защите – а у меня осталось два дня, – пишет она Анне Андреевне Ахматовой 24 июня 1956 года. – После защиты <…> я заеду перед отъездом к вам (даже если провалю, а на это появляются шансы)” [113].

Архив Осипа Мандельштама в переписке, по понятным причинам не упоминается, но намеки читаются между строк. “Целую ручки” (не совсем в стиле язвительной Н.Я., не правда ли?) относится именно к этому обстоятельству.

О перфекционизме и последствиях оного

Представления о качестве были у Сергея Бернштейна завышены до крайности. Ни одну из своих работ он не считал завершенной, отдавал их в печать крайне неохотно, а если удавалось, не отдавал вовсе. С таким перфекционизмом могло бы соперничать честолюбие, но честолюбие его лежало вне внешнего успеха: ему требовалась уверенность, что сделанное им достойно его к себе уважения: “Ты сам свой высший суд”. К тому же, процесс работы доставлял ему радость, близкую к той, что давала страстно любимая им музыка: восхищение труднодостижимой гармонией. В процессе труда он искал и находил награду.

Но нет, в душе Сергей Бернштейн не смирился, сожаления и разочарования терзали его, однако своим принципам он не изменял, о том свидетельствуют, в частности, строки из письма к нему моей бабушки из Чистополя, где она находилась в эвакуации во время войны.

“Зачем умалять свои заслуги, не так уж мало ты сделал, – пишет она Сергею в феврале 1942 года. – Сколько народу тобой обучено, и если не все, тобой сделанное, получило широкую гласность, то это нужно отнести к твоей скромности. Но вот то, что ты не стал терпимее, не стал менее требовательным, остался верным своим принципам там, где нужно иногда отступить, а не упорствовать, – это принесет тебе лишние неприятности”.

В педагогической практике стремление к совершенству вступало в противоречие с тогдашними правилами университетской жизни. С.Б. был убежденным противником теорий академика Марра, назначенного в ту пору официальной главой советской лингвистики, без ссылок на Марра и цитат из его сочинений ни одна диссертация не могла бы пройти ученый совет. Поэтому, доведя аспирантскую работу до максимально высокого уровня, Сергей Игнатьевич приказывал ученику: “А теперь суйте Марра в хвост и в гриву”, – маскируя отвращение несвойственной ему стилистической грубостью. В конце концов, нашлась аспирантка, посчитавшая своим гражданским долгом сообщить эту формулу куда следует. Донос на фоне борьбы с космополитизмом пришелся ко времени, и в деканате вскоре был вывешен

ПРИКАЗ

Ректора Московского ордена Ленина государственного университета имени М.В. Ломоносова

№ 138

16 апреля 1949

Отчислить из Московского университета профессора кафедры русского языка Филологического факультета Бернштейна Сергея Игнатьевича с 14 апреля 1949 г. за антипатриотические выступления, выразившиеся в проповеди буржуазного идеалистического языкознания и открытого выступления против советского материалистического языкознания – учения академика Н.Я. Марра.

Проф. Бернштейн утверждал, что положение классиков марксизма-ленинизма в языке основывается на учении немецкого идеалиста и шовиниста Гумбольдта.

Основание – Решение Ученого совета факультета и приказ Министра высшего образования СССР № 419.

Проректор Московского университета

Г.Д. Вовченко

Оставим на совести авторов характеристику Гумбольдта, корявую сентенцию “положение классиков марксизма-ленинизма в языке” и нестыковку в датах. Удивительно еще, что не посадили, вполне могли – с такой-то формулировкой! Лучше попробуем вообразить, с какими лицами вбежали к опальному профессору на четвертый этаж без лифта представители факультетской администрации, его выгонявшие, в то утро, когда в газете “Правда” появилось известное сочинение “О марксизме в языкознании”, где Марра осудил “лично товарищ Сталин”. Дядюшку с почетом вернули на кафедру.

Гражданская позиция Сергея Бернштейна не сочеталась, казалось бы, с его внешним обликом и обманчивой внешней мягкостью. То, что он делал походя, без видимых усилий в наше время шкурное, как назвал годы господства советской власти Борис Пастернак, требовало незаурядной смелости, мужества и было по-настоящему опасно. Он не только пригревал бездомных, он укрывал ссыльных: у него обитал поэт Владимир Пяст в пору своей неприкаянности, у него скрывался в 1934–1936 годах, будучи бесправным ссыльным, впоследствии осыпанный почестями академик Виноградов[114]. И то и другое узнала я не от дяди – о своих благородных (для них самих – естественных, всего лишь “нормальных”, как сказали бы мы сейчас) поступках интеллигенты его масштаба и его поколения не распространялись, а из позднейших публикаций и рассказов свидетелей. Но кое-что происходило если не на моих глазах, то на моей памяти, звучало в разговорах старших.

К началу войны было ему без малого пятьдесят. Он сделал попытку вступить в ополчение, не взяли. О том, как в страшные дни паники в октябре 1941 года, когда войска Вермахта стремительно приближались к Москве, а жители, во главе с руководством страны, стремительно покидали город, он занимался спасением развеянных взрывной волной книг и рукописей, рассказано на предыдущих страницах. О его роли в сохранении архива Осипа Мандельштама – речь впереди.

Российские интеллигенты старой закалки, в советской системе существовавшие как не от мира сего маргиналы, при всей своей видимой отрешенности и беспомощности в житейских делах, русской культуре в любых обстоятельствах служили толково и безотказно. Так уж было принято в их кругу.

Отклик

Голоса поэтов откликнулись Сергею Бернштейну в последние годы его жизни. Новая страница истории коллекции была связана с именем Льва Алексеевича Шилова и ему обязана своим частичным воскрешением.

Лев Шилов, вернейший, талантливейший и преданнейший его ученик, себя называл “нерадивым студентом” Бернштейна, потому что, будучи восемнадцати лет от роду, на втором курсе филфака, сбежал из его лингвистического семинара, не выдержав основательности и неспешности, с коей анализировались различия речений “птица летит” и “летит птица”, а также тютчевские “Тени сизые смесились…”, запомнившиеся еще Нине Берберовой (Шилов так и не узнал, добрался ли семинар до второй строфы). Полтора десятка лет спустя Шилов стал деятельным и успешным помощником Сергея Бернштейна в деле восстановления записей голосов поэтов. Дорогу к коллекции проложил для него Владимир Маяковский: во время работы в музее Маяковского Леве Шилову, молодому научному сотруднику, понадобилось отыскать записи авторского чтения его стихов и старые фонографы, на которых эти записи можно было бы воспроизвести. Так он узнал о существовании записей не только “великого пролетарского поэта”, как величали тогда Владимира Владимировича, но и о записях голосов других поэтов, в том числе и тех, чьи имена даже произнести в ту пору было опасно: Осипа Мандельштама и Николая Гумилева. Лев Шилов продолжил дело своего учителя, мы обязаны ему созданием коллекции голосов его современников: благодаря Шилову собраны в фондах десятки тысяч звукозаписей вечеров и писательских выступлений, вышла серия пластинок “Говорят писатели”, открылся музей Булата Окуджавы близ Переделкина – всего не перечислить! Но для нашей темы важно сказать, что именно его усилиями в 1964 году выжившие валики были по частям перевезены и помещены в фонетический кабинет Союза писателей и что для дальнейшей разборки и идентификации их Шилов пригласил Сергея Игнатьевича. В результате их совместной работы некоторые записи прозвучали по радио, а впоследствии появились на пластинках.

О том, что треть валиков погибла безвозвратно, Сергей Бернштейн не узнал: Лев Шилов не решился ему сказать. Но и первой пластинки с записью голосов поэтов он не увидел: диск под названием “У старого фонографа”, преодолев технические трудности и цензурные препоны, вышел в свет полгода спустя после его кончины. “Когда появилась та пластинка, я как-то не особенно был ей рад, – рассказывал Лев Шилов, – я понял, что старался не столько для «кого-то, кто через 50 или 100 лет…», сколько для того, чтобы увидеть, как Сергей Игнатьевич держит ее в руках, рассматривает строгий, красивый конверт, в который она вложена, и читает в аннотации «Уникальные записи голосов А. Блока, В. Брюсова, В. Маяковского и С. Есенина, воспроизводимые на этой пластинке, были сделаны в 1920–1921 гг. в петроградском Институте живого слова профессором С.И. Бернштейном»”[115]. О своем общении с С.И. и о работе, связанной с воскрешением старых записей и создании новых, Лев Шилов, не только архивист, но еще и артист и прекрасный писатель, рассказал в своих книгах[116].

В наше время работа по восстановлению валиков продолжается в Москве, в Отделе звукозаписи Государственного литературного музея. Значительная часть валиков оцифрована, остальные – из числа сохранившихся – ждут своей очереди.

Для меня он был – “дядя Сережа”

Первые воспоминания о нем безнадежно заслонены воспоминаниями о его ирландском сеттере по имени Бвана, что означает “господин” на языке суахили – такое изысканное имя дал псу полиглот-дядюшка. Впрочем, тетушка Анна Васильевна запросто звала сеттера Бонькой. На Бване-Боньке разрешалось ездить верхом – и он сам, и тетушка позволяли. Какое это было счастье – прокатиться, зарыв руки в мягкую рыжую шерсть и крепко в нее вцепившись, умирая от страха одновременно и перед ним (грозный зверь!), и перед опасностью с него свалиться (высоко!), во всю длину коридора от входной двери до тетиной комнаты. Вернувшись после двух лет эвакуации, я обнаружила, что никакой длины коридора в дядюшкиной квартире нет и, стало быть, никогда не было, что от дверей до дверей – метров семь, не больше. Наверное, и страшный зверь Бвана, казавшийся мне огромным, уменьшился бы в размерах до просто собаки, но и Бваны в ту пору в доме тоже не было.

Дядюшка Сергей Игнатьевич был невысок, хрупкого телосложения, носил на голове аккуратную профессорскую шапочку черного шелка – должно быть, именно такую сшила булгаковскому Мастеру прекрасная Маргарита. Не только всем своим обликом и манерами, но, в первую очередь, образом жизни, поведением дядюшка воплощал, сохранял, а пожалуй что и защищал традиции изничтоженного прошлого, традиции интеллигентского, профессорского мира, как видится он нам, его не заставшим, сквозь призму русской литературы. Сергей Бернштейн был благороден до чрезмерности, до полного пренебрежения реальностью, которая грубо поднимала его на смех. Ученикам давал не только знания, но и заботу, иные подолгу жили у него в пору всеобщей нищеты, как говорится, на всем готовом, он диктовал им целые главы их диссертаций – по этой причине всегда блестящих. Устраивал их последующую научную судьбу. Они его обожали – и платили ему забвением.

Ему было свойственно то, что я назвала бы аристократическим демократизмом, который бывает присущ особам высокого интеллекта или высокого происхождения: внимание к делам, проблемам самых простых, малообразованных, казалось бы, далеких ему людей – домработницы, соседки, неблизких родственников, он всегда находил темы для уважительных бесед с ними на интересные для них темы и на подходящем им уровне. В то же время он отличался жесткой принципиальностью во всем, что касалось основных для него категорий: науки и нравственности.

Удивительным (а может быть, напротив, как раз естественным) образом его достоинства зачастую оборачивались против него.

До меня дошли два главных сведения о его ранних годах: он отличался исключительной красотой и крайней медлительностью – и о том и о другом сохранилось немало рассказов в семье, которые я слышала от бабушки. У меня по сей день висит выполненный на фарфоре портрет дитяти с ангельским личиком в обрамлении длинных светлых локонов. “Кто эта красавица?” – спрашивают гости. “Профессор Бернштейн в четыре года”. Самому ему от красоты было мало радости, внимание окружающих досаждало изрядно. На прогулке чужие тетеньки ахали и причитали вокруг, мешая отдаться игре и навлекая насмешки ровесников. Самые шустрые и любвеобильные норовили потискать, а если он бывал недостаточно терпелив или, того хуже, отбивался, то получал выговор от матери или бонны. Притом матушка из педагогических соображений уверяла, что восхищались красотой не его, а его шапочки, чему приходилось верить, или делать вид, что веришь, и на всякий случай ненавидеть и стараться изничтожить каждую новую шапку, из чего тоже не выходило ничего хорошего. Лишь однажды внешняя привлекательность сослужила ему добрую службу. Семья по обыкновению проводила лето в Германии, на курорте, который в то время посетил кайзер. Бонна не могла пропустить знаменательное событие и потащила воспитанника полюбоваться торжественным въездом. Она протиснулась в первый ряд и была вознаграждена: его величество заметил прелестное дитя, приказал поднять ребенка на высоту своей конной персоны, дабы запечатлеть на его челе высочайший поцелуй. Потрясенная бонна с этого мгновения из воспитательницы превратилась в покорную рабыню маленького Сережи: в ее глазах монаршее прикосновение превратило его в принца – отныне он мог безнаказанно делать все, что вздумается, и получать все, что захочется. К сожалению, матушка держалась иной точки зрения и вскорости бонну рассчитала.

В столь же юном возрасте проявилось то, что считалось его патологической медлительностью и служило темой постоянных, не всегда безобидных шуток и бесчисленных семейных анекдотов. Сейчас, глядя из нынешнего века в позапрошлый, вижу, что тут медлительности было куда меньше, чем обстоятельности и преувеличенного, быть может, стремления к совершенству. Бабушка не раз рассказывала, как, выведенная из терпения, поторопила трехлетнего сына:

– Ешь быстрее, Сереженька!

– Прожую и съем, – ответил он, сформулировав, как мне теперь кажется, свою жизненную позицию, в которой главным пунктом являлось презрение к суете. Не следует ничего “глотать непрожеванным”, иными словами, не след гоняться за благами, успехом, даже признанием – все надлежит выполнять последовательно, заботясь исключительно о качестве сделанного. Торопиться, в сущности, некуда.

С красотой дядюшка покончил, когда отпустил бороду, а смешившая родных медлительность обернулась обстоятельностью и преувеличенным стремлением к совершенству.

Его семейная жизнь была на него похожа: исполнена благородства, не лишена жертвенности и омрачена трагедией. До моих ушей дошли туманные, полные недомолвок воспоминания о любви к нему юной студентки, на которой – во имя сохранения традиций – мать не позволила ему жениться: девушка была русской. Сергей тяжело пережил разрыв и принял решение навсегда отказаться от того, что именуется “личной жизнью”, дабы посвятить ее, свою жизнь, целиком и полностью исключительно филологии. По счастью, ему удалось осуществить лишь вторую часть данного в молодости зарока – ту, что относилась к филологии. Как иной раз случается с родительскими запретами, этот имел последствия, прямо противоположные желаемым: дядюшка, уступив матери на первый раз, женился все-таки на русской, да еще много старше его годами. Впрочем, без филологии не обошлось: первым браком Анна Васильевна Шахова была замужем за украинским филологом, священником Иваном Ротаром, фамилию которого сохраняла до конца своих дней. Сергей Игнатьевич не часто, но с неизменным подчеркнутым уважением произносил его имя, в те годы почти никому не известное, сейчас почтительно воскрешенное. Его вдове ко времени его ранней кончины исполнилось всего двадцать пять лет и по непременному желанию, которое она восприняла как завещание мужа, она уехала в Петербург, поступила на Высшие женские курсы, получила свидетельство учительницы и на моей памяти еще работала в школе: преподавала географию.

Иван Тимофеевич Ротар (1873–1905) был исключительной личностью, он сыграл яркую роль как в русской, так и в украинской культуре, в духовной и общественной жизни своих современников. Ничего этого я не знала (“мы ленивы и нелюбопытны”), помнила одну лишь фамилию и без особых надежд заглянула в интернет. Тот предположил, что мне требуется узнать, что такое ротор (“ротор, или вихрь – векторный дифференциальный оператор над векторным полем”), предоставил кучу сведений о компаниях с таким названием и чуть меньше – о людях, малопочтенные имена-прозвища которых (Витек и Людка) не оставляли сомнений в том, что к семье моего дядюшки они не могли иметь отношения. Иван Ротар мелькнул где-то на 25 странице и с первых слов ужасно мне понравился. Так хотелось, чтобы он оказался тем, кого я разыскивала! Годы жизни не совсем подходили (староват!), но профессия была самая та: учитель, филолог. Единственное его сочинение, упомянутое в Google, раздобыть на американском Западе было бы затруднительно, но в одной из ссылок значилось имя Бориса Успенского, хорошо знакомого мне по московским временам. Я позвонила ему в Рим, спросила о Ротаре.

– Какой Ротар? Ваш родственник? – осведомился Борис Андреевич, ответив своим вопросом на мой. И с большой похвалой отозвался о работе Ивана Ротара, посвященной Епифанию Славинецкому.

Бабушке Полине не было дела до Епифания Славинецкого и высокого авторитета Ивана Ротара на Кубани. Она была в отчаянии, разочарование терзало ее. Любимый сын, надежда и опора, который обещал так много, блестящий молодой ученый, красавец (уж она-то знала, как он может быть хорош, коли сбреет свою нелепую бороду) женится – на ком? На вдове, гувернантке, только что не прислуге! Принцесса, да еще не каждая, достойна была бы подобного жениха! С принцессой, надо признать, у Анны Васильевны и впрямь было мало общего: она была рослая, костистая, с крупными, резкими и, на мой глаз, не очень-то красивыми чертами лица. В качестве свадебного подарка разгневанная бабушка преподнесла невестке какие-то щетки для кухонных надобностей – правда, изысканные, дорогие, с посеребренными ручками.

Когда я с запоздалым интересом и естественным вниманием читала с трудом найденные воспоминания об Иване Ротаре (что стоило узнать о нем из первоисточника, расспросив поподробнее тетю Нюру, – но, увы, стремление проникнуть в прошлое семьи прорезается с годами, в юности ему нет места), кое-что показалось мне знакомым: в описании жилища Ротаров я узнала кабинет Сергея Игнатьевича! Вот по какому образцу он был распланирован и обставлен. Не думаю, что мой дядюшка о том догадывался. Мне кажется, что брак Сергея Бернштейна с Анной Ротар, который, насколько могу судить по детским, пропущенным сквозь нынешнее восприятие воспоминаниям, оказался гармоничным и счастливым, в какой-то мере счастьем своим обязан был благородному самоотверженному учителю и просветителю Ивану Ротару, внушившему юной Ганне, будущей Анне Васильевне, свои твердые представления о нравственных ценностях и обязанностях человека в мире, в точности совпадавшие с принципами Сергея Игнатьевича.

Глубокое уважение друг к другу насыщало воздух дома, окрашивало каждый жест и каждое слово. Анна Васильевна была столь же классической учительницей образца XIX века, как дядюшка – классическим профессором того же времени с присущей созданному литературой и анекдотами типу: погруженностью в свою науку, рассеянностью и беспомощностью в житейских делах.

Крепкая и ловкая в домашней работе, собранная, неулыбчивая, деловитая, Анна Васильевна держалась прямо, говорила четко и строго, я ее слегка побаивалась, и мне как-то везло все свои немногочисленные проступки “хорошей девочки” совершать так, что именно ей они становились известны. Уж не знаю, берегла ли она дядюшку или все-таки жаловалась ему на меня. Мужа Анна Васильевна окружила педантичной заботой, охраняла от малейшего беспокойства: никто и ничто не должно было мешать его науке. Дядя же высоко ценил и почитал ее. Когда мой отец женился, а мою будущую матушку, тоже Анну, как и Анну Васильевну, в семье называли Нюрой (в том поколении почти все Анны были Нюрами, как в нашем – Анями, а в поколении наших детей – Анютами), Сергей Игнатьевич церемонно объявил, что таким образом он может обращаться только к одной, единственной в его жизни женщине, а посему невестку станет величать по имени-отчеству, чего и держался в дальнейшем неукоснительно. Мой отец, не столь щепетильный в данном вопросе, для Анны Васильевны еще в гимназические свои годы придумал сокращение, промежуточное между официальным обращением и прозвищем, сократив ее имя-отчество до складного и звучного Ансиль; с его легкой руки так ее потом называли близкие. К чести бабушки надо сказать, что со временем она оценила достоинства невестки, прониклась к ней уважением и если не любовью, то уж точно искренней симпатией. Они долгие годы жили под одной крышей и неплохо ладили.

Родных детей у дяди Сережи и тети Нюры не было, но в доме – тоже на старинный манер – постоянно жили воспитанницы, дальние родственницы Анны Васильевны. Им давали образование, они выходили замуж, и каждая первенца в честь дяди называла Сергеем. Это – на моей памяти. А до того…

Имя Женя произносили в нашем доме вполголоса, всегда в неуловимой для меня связи с дядей Сережей и тетей Нюрой и только в их отсутствие. Никто не потрудился объяснить мне суть дела: берегли. Приходилось довольствоваться недомолвками и складывать картину, как пазл, прилаживая один к другому разномастные отрывки из проговорок взрослых. Лучше бы они остались порознь, однако слова “Женя”, “мальчишки”, “Москва-река”, “письмо” в конце концов собрались воедино: Женя, беспризорник, взятый на воспитание и усыновленный Сергеем Игнатьевичем и Анной Васильевной, в жаркий летний день, нарушив запрет, тайком убежал с мальчишками купаться на берег Москвы-реки. Его затянуло в омут, ребята со страху разбежались. Женя утонул. Приемные родители узнали о гибели сына из письма, подброшенного в их почтовый ящик.

Сергей Игнатьевич любил детей. Я помню, как много он занимался со мной, как играл с сыновьями своих воспитанниц, Сережками-младшими. Мое положение – единственной племянницы – было благодарным. Он меня искренне любил и всегда радовался моему приходу. Вот бы мне сидеть у его ног, задавать вопросы и слушать, а потом бежать домой и записывать каждое слово! Увы, ничего этого не было. То есть мизансцена-то как раз была: я в самом деле всегда устраивалась на низенькой скамеечке подле его вольтеровского кресла, но не вопросы задавала и не слушала, а трещала, рассказывая ему забавные истории сначала из школьной, позднее – из студенческой жизни, выбирая те, что понелепее, а иные, грешным делом, сочиняла специально для него: он так чудесно смеялся, охотно и весело! Серьезные наши разговоры частенько крутились вокруг педагогики: С.И. очень серьезно и аргументированно защищал от меня учителей, на которых я в ранние годы частенько жаловалась, попутно рассуждая о различии методов преподавания в средней и высшей школе.

Впрочем, некий вопрос меня занимал, и задавала я его не единожды: сколько языков он знает? Ужасно мне тогда хотелось услышать: сто. Но ни этой, ни иной цифры я так и не дождалась: мне объяснили, что понятие “знать язык” не однозначно, включает в себя множество компонентов, а потому и нет смысла заниматься арифметикой. Все-таки пусть не столь научно обоснованный, но простой, на житейском уровне ответ нашла в конце концов на пожелтевшем листке “Учета кадров”, хранящемся вместе с дядиной автобиографией. В графе “Какими языками владеет” бисерным почерком дядюшки называлась лишь малая толика их, те, что поместились на узком клочке: “английский, немецкий, французский, итальянский, испанский и (скромно) все славянские”. Для перечисления языков других континентов места не хватило.

Летом 1943 года мы с мамой коротко жили в дядисережиной и тетинюриной квартире в Столешниковом переулке, пока на скорую руку восстанавливали полуразбомбленную нашу в Руновском, а дядя и тетя еще оставались в Малмыже, в эвакуации. Я и потом часто забегала к ним после школы без дела и повода. Дядя Сережа всегда отрывался от работы, чтобы побеседовать и непременно выпить со мной чашку чаю. Однажды, вскоре после войны, училась я тогда в пятом или шестом, заглянула днем без спроса и предупреждения. Анна Васильевна пригласила к чаю, но тут дядюшка обнаружил, что в доме нет конфет, а в программу наших с ним чаепитий неизменно включалась конфета “трюфель”, редчайшее и ценнейшее в те нищие годы лакомство. Дядюшка не мог примириться с нарушением традиций, вместе со мной спустился в кондитерскую – самая знаменитая из сохранившихся в Москве располагалась в том же Столешникове, в соседнем доме. В безлюдном по причине недоступных цен помещении продавщица, не поднимаясь с табуретки, буркнула, что “трюфелей” в продаже нет, хотя они весомой стройной пирамидкой наполняли одну из вазочек за ее спиной, как раз на уровне моих глаз. Я их углядела и дяде на них указала.

– Что же вы вводите людей в заблуждение? – строгим учительским тоном осведомился С.И.

– Куда? – простодушно осведомилась продавщица. – Я, дед, никого не водила, скажет тоже!

– Меня вы ввели в заблуждение, – наставительно повторил С.И. И продолжал тем же лекторским тоном: – Заб-луж-дение! От “заблудиться”, ошибиться. Ввести в заблуждение – это значит: дать неверные сведения.

Я пропадала от стыда, жалко было дядюшку! Что ж он ставит себя в смешное положение? Не видит разве, что деваха со скуки над ним потешается? Тут надо не разговоры разговаривать, а осадить: не смей, дура, людей обманывать! “Дура”, положим, для дядюшки слишком крепко, “дуру” можно и пропустить. Ан нет, продолжает, не замечая ее ухмылки, втолковывать свое “заблуждение”, отчетливо и терпеливо, и так и эдак поворачивая слово, объясняя смысл и происхождение, пока не добивается отклика:

– Заблужение? – произносит неуверенно девица.

– Вот-вот, – ободряет и поправляет С.И. – Заб-луж-ДЕние!

Он подбирает с прилавка крохотный кулечек, церемонно благодарит и, взяв меня за руку, не спеша удаляется. Я оборачиваюсь в надежде деваху “испепелить грозным взглядом” и “облить презрением”, как поступали в таких случаях герои прочитанных книг, но она оказывается проворнее: успевает на прощание покрутить пальцем у виска. Даже драгоценные трюфели не стоили такого унижения! Я приняла решение к ним не притрагиваться, но, признаюсь, зарока не выдержала.

В одно из недавних посещений Москвы, собираясь в гости к приятельнице, я зашла в ту же знаменитую кондитерскую, спросила трюфели, к которым сохранила благодарную любовь, услышала, что сейчас принесут. Через некоторое время продавщица вернулась из подсобки со словами:

– Извините, что ввела вас в заблуждение, но они у нас, оказывается, закончились. – И после паузы, другим тоном: – Простите, а чему вы смеетесь?

Я и не заметила, что смеюсь, но я, правда, так обрадовалась! Я просто торжествовала! В извинениях продавщицы мне слышались фанфары в честь дядисережиной победы: недаром он и ему подобные не упускали случая дать урок правильной русской речи и, что с тем тесно связано, урок цивилизованного общения между людьми!

Окончить школу меня угораздило в 1950 году, как раз в пору бурного расцвета государственного антисемитизма, но сколько мне ни втолковывали, что двери Московского университета, несмотря на золотую медаль – будь их хоть дюжина! – для меня закрыты, я все-таки подала документы на филологический факультет. С фамилией Бернштейн (тоже была путаница: все школьные документы, включая золотую медаль, были у меня на Ивич, а “свидетельство о рождении, выписанное до того, как отец присоединил к фамилии литературное имя, – на Бернштейн) и записью “еврейка” в злополучной пятой графе! Вот, кстати, повод вспомнить добрым словом начальника паспортного стола в одной из милиций Замоскворечья! Выписывая мне паспорт, спросил полуутвердительно: “Я тебе напишу «русская»”? – “Не, не стоит”, – помотала я головой в ответ. В душе и в уме я себя ощущала и считала русской, Россию – родиной, русскую литературу намеревалась сделать профессией, но отрекаться от гонимых – язык не повернулся: стыдно. Своим отказом много куда закрыла двери в будущем, начиная с аспирантуры, но ни разу, честное слово, о том не пожалела – иначе пришлось бы всю оставшуюся жизнь мучиться совестью. А вот добротой милицейского начальника в голубых погонах восхищаюсь по сей день.

Незадолго до собеседования (медалистов в МГУ тогда принимали без экзаменов, но нам полагалось пройти собеседование, что таило больше опасностей, чем рутинный экзамен, и могло обернуться куда хуже: полный произвол, никаких правил и никаких возможностей для апелляции) в университете, где я обречена была на провал, 20 июня в газете “Правда” появилась статья Сталина, осуждавшая марризм еще суровее, чем это делал Сергей Бернштейн, за осуждение Марра изгнанный из МГУ и чуть ли не в тот же день восстановленный. А приемная комиссия в состоянии шока зачислила меня в ряды студентов, правда, не на русское отделение, куда я стремилась, а на иллюзорное отделение логики и психологии: туда запихивали медалистов с сомнительными анкетами, когда принять было бы, по мнению начальства, неприлично, а не принять, согласно правилам, никак не возможно.

В первый день занятий подошел ко мне великолепный рыжий парень в лыжном костюме и осведомился высокомерно:

– Меня приняли, потому что я гений, а тебя за что?

Это был Игорь Мельчук, зачисленный тоже не туда, куда подавал документы, а на непопулярное отделение испанского языка, что, как известно, в дальнейшем не помешало его блестящим научным успехам.

Когда мы перешли на третий курс и доросли до спецсеминаров, я записалась в дядисережин: там предполагалось изучение русской поэзии с лингвистической точки зрения. А два месяца спустя – сбежала: соединение двух разноплановых пластов – семейного, домашнего, со взрослым, студенческим – оказалось мне не под силу. Наверное, то было как раз свидетельство невзрослости, но дядя Сережа, которого так неестественно было именовать Сергеем Игнатьевичем и называть на “вы”, сидя за профессорским столом, возвращал меня в детскую. Добила меня мелочь: однокурсница спросила у него разрешения передать письменную работу “через Соню”, – по какой-то причине она не могла сделать этого лично, – и потом со смехом рассказывала, что профессор недоумевая взирал на нее некоторое время, пока не догадался, о ком идет речь: “Ах, через Сонюшеньку! Да, конечно, пожалуйста”. “Сонюшеньку”, прозвучавшую при всех в университетской аудитории, под дружный, впрочем, вполне добродушный хохот нашей пятой английской группы, в свои девятнадцать лет я пережить не смогла.

Дядюшка рассердился: “Серьезные студенты от меня не уходят”. Не знаю, могла ли я считать себя серьезной студенткой, но ушла от него не далеко и не надолго: вернулась в тот же год, только не в университетский, а в домашний его кабинет, не на Моховой, а в его родном Столешниковом переулке: свои курсовые работы я писала под его негласным руководством. Одна, в пушкинском семинаре Сергея Михайловича Бонди, посвященная эвфонии “Медного всадника”, была совсем не дурна, но я не удосужилась ее сохранить. Советы и методология Сергея Бернштейна, а также научные работы, прочитанные по его настоянию, стали той базой, на которой впоследствии держалось мое восприятие литературы, в первую голову – поэзии.

В его отношении к понятию “семья” я убедилась на своем опыте и заодно в первый и последний раз напоролась на его твердость. Когда распался наш с Константином Богатыревым брак, мы честно поделили пополам неприятную обязанность информировать о том окружающих. У Кости с Сергеем Игнатьевичем были свои отношения, не родственные, а дружеские, он посещал его без меня, читал ему свои новые переводы из Рильке и консультировался по поводу тех, что находились в работе. Однажды – высший пилотаж! – даже умудрился в гостях у строгого профессора напиться, но на крайне изысканный манер: возвратившись домой, объявил себя Катуллом и некоторое время того придерживался. Увы, на семейные темы объясняться досталось мне. Формула, сочиненная для разговоров с друзьями (а мы с Константином надеялись сохранить и в самом деле сохранили общий круг общения), “если мужчина и женщина не хотят спать в одной постели, это не значит, что кто-то хороший, а кто-то плохой”, которая работала безотказно, потому что в те ханжеские времена звучала столь непристойно, что шокированные собеседники смущались и разговора не поддерживали, для беседы с дядюшкой не годилась. Сергей Игнатьевич терпеливо выслушал мое невразумительное бормотание насчет несходства характеров, утонул поглубже в своем вольтеровском кресле, сложил по обыкновению пальцы домиком, поднял глаза к потолку и погрузился в раздумье.

– Нет, – промолвил он, наконец, – я его принимать не буду.

Я опешила:

– Дядя Сережа! С какой стати? Если мужчина… – завела я было свою волынку, но вовремя осеклась, – ничего дурного не…

С.И. остановил меня жестом.

– Видишь ли, – начал он неторопливо с присущей ему обстоятельностью, – в университете был у меня товарищ. Он женился. К сожалению, на крайне неприятной мне особе. Меня это огорчило, но на нашей дружбе не сказалось. Через некоторое время он ушел из дому, оставив жену и ребенка. Мне пришлось прекратить с ним отношения. Чувствительная была потеря, но безответственность к семейным обязательствам я игнорировать не мог.

Он никогда никому, себе первому, не мог бы простить пренебрежения обязательствами.

Скончался дядя Сережа 28 октября 1970 года. В левом верхнем ящике его письменного стола осталось лаконичное, никак официально не заверенное “Завещание”, составленное за шесть лет и шесть месяцев до того, 18 апреля 1964-го.

Тело мое прошу предать кремации; урну захоронить

на Немецком кладбище (Введенские горы), в могиле

моей жены Анны Васильевны Бернштейн-Ротар

или рядом с ней, в той же ограде (5-й участок);

на оборотной стороне памятника сделать надпись,

совершенно параллельную надписи на лицевой стороне, а именно:

Профессор

Сергей Игнатьевич Бернштейн

18–2/1–92–19… /…..

Окинув уходящую жизнь сторонним, почти потусторонним взглядом, Сергей Бернштейн отметил то, что почитал главным ее содержанием: свое профессорство и свое супружество.

* * *

“Широта научных интересов <…> Сергея Игнатьевича Бернштейна, – говорится в некрологе, написанном одним из младших его коллег, профессором Виктором Левиным, – была чрезвычайной. Экспериментальная фонетика и фонология, лексикология и лексикография, общее языкознание и синтаксис, история литературного языка и стилистика – во всех этих областях языкознания он оставил труды первостепенного значения. <…> В школе С.И. Бернштейна были заложены основы особой искусствоведческой дисциплины – теории звучащей художественной речи. Занятие этим предметом требует от исследователя разносторонней подготовки – в области экспериментальной фонетики, общей лингвистики, поэтики, собственно декламации как исполнительского искусства. Это обстоятельство, однако, не должно служить помехой для возрождения этой заброшенной области науки, так блистательно открытой ученым”[117].

Осталось напоследок расшифровать титул “умный”, стоящий в заглавии. Дело в том, что на филологическом факультете МГУ одновременно работали два профессора Бернштейна, у которых совпадали не только фамилии, но и, наполовину, инициалы: С.И. (Сергей Игнатьевич) и С.Б. (Самуил Борисович). Оба лингвисты, оба, кстати, противники учения Марра. Во избежание путаницы и дабы не повторять каждый раз, уточняя, о ком идет речь, длинные имена и отчества, студенты упростили громоздкую систему при помощи прозвищ. Бернштейн С.Б., высокий, статный, с великолепной бородой, двадцатью годами моложе однофамильца, был удостоен титула “Бернштейн-красивый”, а дядюшке достался вариант “Бернштейн-умный”, чему он, нахлебавшийся в ранние годы хлопот из-за детской и юношеской пригожести, был искренне рад и чем гордился, частенько так и подписывал неофициальные письма.

Волею судьбы и к Бернштейну-красивому у меня со временем тоже возникли чувства, близкие к родственным: он был оппонентом на защите диссертации моего сына, высоко оценил его работу и даже нашел несколько добрых слов для меня.

Завещание

В “Воспоминаниях” Н.Я. Мандельштам есть такой эпизод: “Раз, когда мы сидели у Шкловских, пришел Саня Бернштейн (Ивич) и позвал нас ночевать к себе. Там прыгала крошечная девочка «Заяц»; уютная Нюра, жена Сани, угощала нас чаем и болтала. Худой, хрупкий, балованный Саня с виду никак не казался храбрым человеком, но он шел по улице, посвистывая как ни в чем не бывало, и нес всякую чепуху о литературе, словно ничего не случилось и он не собирался спрятать у себя в квартире страшных государственных преступников – меня и О.М. Так же спокойно он взял в 1948 году у Евгения Яковлевича рукописи О.М. и сохранил их. А его брат, Сергей Игнатьевич Бернштейн, прятал в 1937–1938 годах другого преступника – Виктора Владимировича Виноградова, которому была запрещена из-за судимости Москва”[118].

О том, как Мандельштамы ночевали у нас, я, к стыду своему, почти ничего не могу рассказать и к словам Надежды Яковлевны мало что могла бы добавить. Девочка Заяц, пишущая сейчас эти строки, о великом событии, случившемся в начале ее жизни, сохранила самые туманные воспоминания. Мама рассказывала, что Осип Эмильевич играл со мной в тот вечер и даже пообещал подарить мне стихотворение ко дню рождения – в это легко поверить: Надежда Яковлевна не раз упоминает о том, что поэт любил детей и всегда обращал на них внимание. Удивил меня глагол “прыгала”: в моей памяти сохранилась четкая иерархия отношений к взрослым, к знакомым родителей, которой я придерживалась в детстве. “Прыгать”, крепко вцепившись в локти гостя, чтобы на лету на мгновение сравняться с ним ростом, означало высшую степень восторга и выпадало на долю только самых близких, самых дорогих мне посетителей в знак особого к ним расположения. Не правда ли, любопытно, что О.Э., впервые появившийся в доме, шестилетним ребенком инстинктивно воспринимался как “свой”? Насколько могу судить, Мандельштамы посетили наш дом в марте, коль скоро зашла речь о подарке к моему дню рождения, который приходился на 19 число того же месяца.

А вот появление в нашем доме Надежды Мандельштам запомнилось навсегда: Надежда Яковлевна меня поразила. Она была первым человеком, который обратился ко мне на “вы”. Она учинила мне унизительный экзамен по английскому языку и безжалостно высмеяла мое невежество. Она сообщила доверительно, что “русскую литературу изучала в постели”. Похоже, это тоже был экзамен – на степень “кисейности” (существовало тогда расхожее выражение “кисейная барышня”, обозначавшее изнеженную, чрезмерно стыдливую и мало что понимающую девицу, звучало оно оскорбительно). Я и тут провалилась: покраснела самым жалким образом. Нет, не от “кисейности”, а от того, что не поверила: она ведь была так бесповоротно, так безнадежно стара – ей было за сорок! По моим тогдашним понятиям, говорить о любви и “постельных” отношениях в таком преклонном возрасте было ужас как неприлично. В тринадцатилетней голове не умещалась мысль о том, что когда-то она могла быть молодой: для меня существовало тогда только будущее время, отчасти настоящее (менее интересное и значительное), а прошедшего как бы не было вовсе – воображение туда не проникало. Мир возник недавно, лет десять тому назад, и все вокруг оставались примерно такими, какими были всегда: взрослые, в отличие от нас, детей, мало менялись с годами.

Впрочем, насмешки, английский и “постель” мало что значили по сравнению с тем, что она была – своя. Лишь это одно было важно. Мир в ту пору четко распадался на две неравные части: дом – и все остальное, что было не дом. Между ними существовали четко усвоенные отношения: любая информация снаружи могла беспрепятственно проникать в дом, но ни одно слово, сказанное дома, не смело выйти за его стены. Из дома не разрешалось выносить листки, отпечатанные на машинке или написанные от руки. Не следовало называть вне дома имена тех, кто бывал дома, особенно тех, кто оставался ночевать. Никакого надлома в душе и раздвоения личности эти запреты не порождали. Мы, дети, усваивали их без труда, как непреложный закон мироздания или как правила игры “в классики”, где нельзя наступать на проведенную мелом черту.

Надежда Яковлевна Мандельштам вошла в дом и сразу стала его частью. Редким, но значительным гостем. Вместе с нею пришло слово Архив, на долгие годы ставшее ключевым. Оно произносилось нечасто, но его постоянно “держали в уме”.

На Руси издавна существовали жены-переписчицы, супруги и подруги поэтов и прозаиков. Историки литературы не забывают помянуть их то добрым, то недобрым словом. Жены-хранительницы, вдовы-хранительницы – порождение времен террора, создание советского режима. Их роль в истории культуры велика и почетна, в умах потомков им уготовано место рядом с декабристками, им посвящают и будут посвящать стихи, романы, исследования. На их долю выпала двойная задача, которую уяснить в будущем будет нелегко: не только переписывать, но главное – прятать, ибо хранить в сталинские времена означало скрывать, а действие это сопрягалось с понятиями опасность и тайна. Все знают, сколько раз Софья Андреевна Толстая переписывала “Войну и мир”, но никому не придет в голову осведомляться, где она держала автографы и копии: в старых ботиках, в кастрюлях или на дне корзинки для овощей, что веком позднее приходилось делать женам и вдовам творцов шедевров русской поэзии и прозы.

В ряду вдов-хранительниц Надежде Яковлевне Мандельштам принадлежит одно из первейших мест, и книги о ней, по счастью, написаны: она сама стала их автором. Но кое-что добавить к ним и кое-что уточнить можем и мы, младшие ее современники. В частности, о том, как архив Осипа Эмильевича Мандельштама оказался в нашем доме, Надежда Яковлевна в поздние годы рассказывала не совсем так, как в “Воспоминаниях”, и дату называла другую: не 1948-й, а 1946 год. С моими воспоминаниями совпадает второй вариант.

В годы Великой Отечественной войны государство, занятое проблемой собственного выживания, почти оставило в покое вдову поэта, и ей в эвакуации удалось соединить в своих руках большую часть стихов и прозы Осипа Мандельштама: “В Ташкенте у меня собрались все рукописи. <…> Я сначала спокойно держала их у себя, отдавая на хранение только «альбомы», но брали их, впрочем, неохотно. <…> Но к концу войны атмосфера стала сгущаться”[119].

В ответ на сгущение атмосферы Надежда Яковлевна, встревоженная явными признаками слежки, собирает стихи Мандельштама – автографы и машинопись, а также записи, в разное время сделанные ею, и передает их Анне Андреевне Ахматовой, когда та покидает Ташкент. Анна Андреевна улетела в Москву 15 мая 1944 года[120], вместе с нею туда переместилась большая часть архива Осипа Мандельштама. Привезенные ею бумаги Анна Андреевна поместила у Эммы Григорьевны Герштейн[121], где они находились в течение двух с лишним последующих лет. До августа 1946-го включительно.

Бомба замедленного действия

21 августа 1946 года в газете “Правда” появилось недельной давности “Постановление Оргбюро ЦК ВКП (б) от 14 августа 1946 года № 274, п. 1 г” под названием “О журналах «Звезда» и «Ленинград»”. Все эти аббревиатуры, таинственные номера и литеры ничего не говорят нынешним поколениям, да и нами, старшими, подзабыты, равно как и зловещий смысл бумажки не каждому понятен в наши дни. А бумажка была еще какая зловещая! Недаром готовить начали загодя, еще весной, в апреле, придерживали на манер бомбы замедленного действия, по ходу дела меняли цель – журнал “Новый мир” на журналы “Звезда” и “Ленинград” – однако взрывать или нет, о том речи не шло: какие могут быть размышления, когда удар задуман лично товарищем Сталиным?

Нажать на спуск приказали Андрею Жданову, что он, послушный, и сделал, тем обеспечив себе ни в малой степени не заслуженное им бессмертие. “Жданов был просто назначенный докладчик, – разъяснил позднее Никита Хрущев. – Что ему велено было сказать, то он и сказал”[122]. Озвучил, как теперь говорят, монаршую волю. А монаршая воля была: О-! СА-! ДИТЬ!!! В войну невыносимо пришлось всем, если кто и благоденствовал, то уж точно не из верных “четвертому сословию” – в мандельштамовском понимании термина. Они ее вынесли, и вот следовало их, выживших, возомнивших себя не винтиками – людьми, чуть ли не гражданами, отошедших от многолетнего страха, заново припугнуть.

Бомбу взорвали.

Август наша семья по обыкновению проводила за городом, мы никогда не возвращались в Москву раньше 30-го, дня рождения отца – по семейной традиции, прощаясь с летом, его праздновали на даче, за столом, накрытым в саду или на веранде, с непременным самоваром, растопленным еловыми шишками, с пышными букетами полевых цветов. Мы с мамой загодя готовились к торжеству, обзванивали гостей, придумывали подарки, обсуждали угощение – в доме царило радостное настроение. А тут…

Помню, как отец, скривив губы на сторону, словно с долькой непереносимо кислого, вяжущего лимона во рту, не своим, а более высоким, ненатуральным “деланным” голосом читал вслух эту мерзость, ждановский доклад, и какой тяжелой была для меня эта сцена, и как я все порывалась сбежать к ровесникам, к ребятам, что звали с волейбольной площадки, но чувствовала, что нет, почему-то нельзя, надо терпеть и чтение выдержать до конца. И Анна Андреевна Ахматова, и Михаил Михайлович Зощенко, по-разному и с разной степенью близости, но оба были знакомы отцу, и его негодование по поводу гнусного “Постановления” носило не только литературный, но и личный характер. Он еще долго потом издевался над безграмотностью авторов этого текста, особенно над изобретенным ими словом “наплевизм” – оно даже вошло ненадолго в семейный обиход.

Из событий, вызванных взрывной волной, хлынувшей от бомбы, для нашей темы важен один эпизод, а именно тот факт, что в результате публикации “Постановления” Эмма Григорьевна Герштейн вернула Надежде Яковлевне Мандельштам хранившиеся у нее автографы и машинопись не печатавшихся поздних стихов Осипа Мандельштама. Н.Я. как раз находилась в Москве – приехала на каникулы из Ташкента, где в то время преподавала в тамошнем университете.

“[Эмма Герштейн] притащила мне перед самым моим отъездом папку со стихами О.М., оставленную ей Ахматовой, – вспоминает Надежда Яковлевна в «Третьей книге». – Взять с собою эту папку я не рискнула <…> Отложить отъезд я не могла – с трудом добытый билет был у меня в руках, и я уже опаздывала к началу учебного года. В моем положении это могло быть использовано, чтобы выгнать меня и лишить хлеба – того самого черствого хлеба, который мне давала служба. Я крепко выругалась, схватила папку и побежала к Сергею Игнатьевичу Бернштейну. Он жил недалеко от меня <…> Сергей Игнатьевич выслушал меня и взял папку. Она пролежала у него и у его брата Сани Ивича все опасные годы послевоенного периода”[123].

Папку Эмма Григорьевна “притащила” Надежде Яковлевне к явному ее неудовольствию: “…до поезда оставалось несколько часов, когда внезапно ко мне пришла Эмма Герштейн. Она испугалась постановления и напечатанной в тот день статьи против Орлова[124] за какую-то книжку о Блоке. С Орловым Эмма «сотрудничала», то есть незадолго до этой статьи собирала для него материал или что-то вроде этого. Ей показалось, что статья угрожает ей невероятными бедами. В ее трусости, надо сказать, не было ни малейшего здравого смысла. Гибель прошла гораздо ближе к ней, когда уничтожили семью Канелей (так, что ли?), к которой был очень близок отец Эммы. Это, в сущности, была его вторая семья. Но тогда Эмма почему-то не испугалась. Она принимала на свой счет только литературные катастрофы – с Мандельштамом, Ахматовой и даже неприятности Орлова”[125].

Высказывание раздраженное, тон неприятно брюзгливый, высокомерный (чего стоит одно лишь небрежное, сквозь зубы процеженное “так, что ли?” о погибшей семье), не хотелось бы цитировать этот пассаж, однако, в надежде ничьей памяти не оскорбив, считаю нужным его привести: пользуюсь поводом сказать, что в поведении Эммы Герштейн вижу проявление не трусости, а чувства ответственности за доверенные ей духовные ценности. Не так ли поступала сама Н.М., передавая в надежные руки рукописи Осипа Мандельштама, ту же самую драгоценную папку? В августе 1946 года она вручила ее Сергею Игнатьевичу Бернштейну. Выбор не был случайным, и то, что С.И. жил неподалеку, если и облегчало дело, то не решало его: о давних добрых отношениях Осипа и Надежды Мандельштамов с Сергеем Бернштейном речь шла в предыдущей главе.

Моя уверенность в том, что из двух названных Надеждой Мандельштам дат передачи архива в нашу семью справедливо более позднее сообщение и, соответственно, более ранняя дата, держится, в частности, на воспоминании: два непривычных слова – одно с положительным, другое с отрицательным смыслом: “Архив” и “постановление”, вошли в мою жизнь одновременно и оба сопровождались запретом произносить их в школе или во дворе. Родители со всей несвойственной им строгостью предостерегли: даже самым близким подругам не дай Бог проговориться о том, что в доме хранится “Архив” (так называли папку, переданную Надеждой Яковлевной), или о том, как в нашей семье отзываются о “постановлении”. Это был один разговор, следовательно, события совпали по времени и архив Мандельштама появился в нашем доме как раз тогда, когда бушевала позорная травля Анны Ахматовой и Михаила Зощенко. Я училась в обычной советской школе, закончила шестой класс, только начинала любить Анну Ахматову и пыталась читать ее стихи одноклассницам. Замечательно, что тринадцатилетние пионерки проявили политическую бдительность: стихи решительно никому, кроме меня, не нравились, хотя я и декламировала их наизусть и не называла имени автора. Так что особой необходимости предупреждать не было: мы и так были приучены держать язык за зубами – не касаться неких тем. Помню, еще до разговора об “Архиве” и “постановлении”, когда “Архива” еще не было, а “постановление” уже имело место, на даче взрослые, которые не обращали на нас, детей, внимания, бурно его обсуждали, а я к тому краем уха прислушивалась, особенно к разговорам тех, кто был ближе по возрасту к нам. Вдруг один из них заметил меня и спросил: “А что твой папа говорит о постановлении?” В тот же миг этот молодой человек, возле которого я вечно крутилась, потому что он мне ужасно нравился – он был летчик, такая романтическая профессия! – перестал для меня существовать: стал в моих глазах провокатором. Скорее всего, в его вопросе никакого подвоха не было: поинтересовался мнением профессионала, писателя, о событиях в литературной жизни, но я с детской жестокостью зачислила его в сексоты. В то время поразил меня незадолго до того случая прочитанный рассказ Антона Павловича Чехова, “Знамение времени”. Помните?

“…Молодой человек приятной наружности стоял, преклонив одно колено, перед молодой девушкой и клялся.

– Жить я без вас не могу, моя дорогая! Клянусь вам! – задыхался он. – С тех пор, как я увидел вас, я потерял покой! Дорогая моя, скажите мне… скажите… Да или нет?

Девушка открыла ротик, чтобы ответить, но в это время в дверях показалась голова ее брата…”

Грех пересказывать Чехова, но, хотя весь рассказ уместился на одной странице, еще большей краткости ради, в двух словах: голова брата, пробормотав извинения, предупреждает: “Держи язык за зубами… Поберегись сказать что-нибудь лишнее. <…> Объясняйся с ним, выходи за него замуж, но ради бога будь осторожна… Я знаю этого субъекта… <…> Сейчас же донесет, ежели что…” Девушка “ответила молодому человеку «да» <…> но была осторожна: говорила только о любви”. Это “говорила только о любви” сразу стало неким жутковатым правилом, которому приходилось следовать в начале юности, знамением не только чеховского, но и нашего времени. Детям тех семей, где верили газетам и старались закрывать глаза на происходящее в стране, жилось легче. Но я им не завидовала.

Дата 1948 год, указанная Н.Я. Мандельштам в “Воспоминаниях” как время передачи Архива в нашу семью, по-видимому, контаминация: в тот год ее брат, Евгений Яковлевич Хазин, передал моему отцу свои бумаги. Он пришел к нам неожиданно, без предупреждения и церемонно произнес:

– Может быть, вы скажете, Саня, что это dйmodй, но я дважды на этой неделе встретил у своего дома В. и решил подстраховаться, подготовиться к незваным гостям.

(У писателя В. была репутация осведомителя.)

Отец малость удивился, но принял на хранение и эти бумаги.

Как долго архив находился у Сергея Игнатьевича Бернштейна, точно сказать я не смогу, по моим воспоминаниям, он всегда хранился в нашем доме, должно быть, тут же и переселился к моему отцу, по возвращении с дачи в город: видимо, братья сочли это место более надежным. Сергей Бернштейн был человеком науки настолько, что в реальную жизнь почти не заглядывал. Все, что касается бытовых забот, брала на себя его жена Анна Васильевна; дела, связанные с книгами, публикациями, даже заполнением обязательных служебных анкет и прочей “бумажной работой”, входили в компетенцию младшего брата, который на таком фоне выглядел чуть ли не практичным человеком. Сыграли роль и житейские соображения: у нас было спокойнее. Сергей Игнатьевич с аспирантами и студентами работал по большей части дома, ежедневно два – три человека приходили к нему на консультацию, а нашу квартиру посещали только “свои”. Естественно, что при таком раскладе хранение архива Осипа Мандельштама больше подходило моему отцу, чем дяде. Кроме того, стихи требовалось немедленно перепечатать: бесценные автографы – для того, чтобы не дотрагиваться до них лишний раз, а сделанные от руки записи поздних стихов – для работы, которая началась со следующего приезда Надежды Яковлевны. У нас была пишущая машинка, и моя мама прекрасно владела ею. В сороковых годах прошлого века далеко не в каждом доме водилась такая роскошь, у дяди машинки не было, а о ксероксах-сканерах-принтерах и прочей технике, без которой мы не можем сейчас обойтись, в те годы и слыхом не слыхивали.

Сергей Игнатьевич оставался активным участником хранения, рабочие встречи с Надеждой Яковлевной происходили с его участием, для себя же он собственноручно изготовил дубликат: переписал все стихи с листочков, принесенных Надеждой Яковлевной, помимо того, у него оставались те несколько автографов, что в двадцатые годы были подарены ему поэтом. Уточнить дату для того и нужно было, чтобы узнать, что лежало в папке поначалу, к тому времени, когда она у нас появилась, – тут одних воспоминаний недостаточно.

Серая папка с завязками

Архив Осипа Мандельштама Надежда Яковлевна называет “кучкой стихов”, иногда – “горсткой”, подчеркивая его невесомость и хрупкость. Иногда в ее воспоминаниях фигурирует “чемодан с рукописями”. Только в “Третьей книге”, в очерке “Архив” (1967), появляется – “папка”. Вот она-то, толстая папка скучного серого цвета, закрытая с трех сторон и с трех сторон туго затянутая такими же скучными серыми шнурками, и поселилась у нас. Она была самым драгоценным предметом в доме, ее окружала какая-то трепетная забота. Благоговение.

Какой тайник можно соорудить в московской квартире, где нет ни подвала, ни чердака, зато имеются бдительные соседи, следящие за каждым вашим шагом и чутко улавливающие обрывки ваших разговоров? Ничего надежнее ящика письменного стола придумать не удалось.

Никто специально не предупреждал о том, что до папки нельзя дотрагиваться, – это само собой разумелось. Увы, я нарушала запрет! Оставшись дома в одиночестве и честно, с мылом, вымыв руки, да еще расстелив на письменном столе карту полушарий – ее глянцевитая белая изнанка казалась особенно надежно чистой, замирая от ужаса (придут – застанут!) и радостного предчувствия (сейчас прочту!), доставала из отцовского письменного стола (левая тумба, третий сверху ящик) запретную папку и развязывала неподатливые со страху шнурки. К тому времени, когда к ящику подобрали ключи (в доме никогда ничего не запирали и ключей не держали из принципа), я знала наизусть изрядную часть стихов.

Ключ от секретного ящика получить не удалось – это было обидно и оскорбительно, хотя и заслуженно. Отец всегда доверял мне и очень рано стал обращаться как со взрослой. По сей день не знаю, чем была вызвана непривычная строгость. Может быть, он догадался о тайных набегах на Архив? Теперь могу сказать: так мне и надо! Но тогда я жутко возмутилась и отправилась искать справедливости к дяде, Сергею Игнатьевичу.

У дядюшки была своеобразная манера хранить запрещенную литературу – он держал ее на виду. Его колоссальная лингвистическая библиотека занимала три с половиной стены просторного кабинета, да еще аппендиксом вылезала на середину комнаты. Крамольные рукописи и книги мирно стояли на полках среди своих легальных собратьев – только в чужой одежке.

Сергей Игнатьевич в своих владениях ориентировался в совершенстве: ему и минуты не требовалось, чтобы найти нужную книгу. Он выслушал меня, пропустив мимо ушей жалобы на деспотизм отца, выдвинул стремянку, молча, одним высокомерным жестом отклонил мою помощь и взобрался куда-то под потолок. Снял с полки книгу, спустился с нею вниз, сложил стремянку, поставил на место в дальний угол, – все это не торопясь, тщательно и аккуратно, держа книгу под мышкой, – и лишь тогда протянул ее мне. То были… “Вопросы ленинизма”, сочинение отца и учителя Иосифа Виссарионовича, товарища Сталина! “Издание 11-е, ОГМЗ, 1939”, – тупо прочитала я. Дядя откинул обложку. Внутренности бессмертного труда были выпотрошены, а на месте вырванных страниц лежали стихи Мандельштама, переписанные от руки старомодным “профессорским” почерком на отдельных маленьких листках, – разрезанных пополам школьных тетрадках в линейку.

Дядя бережно вынул листки, положил на письменный стол, придвинул стопку чистой бумаги и уступил мне свое рабочее место. Сам он устроился подле в низком вольтеровском кресле с неизменной трубкой, с остро отточенным карандашом и стопкой карточек. На верхней его почерком было написано: “Материалы к фонетике гунзибского языка”.

Через десять – пятнадцать – двадцать лет мой муж, поэт-переводчик Константин Богатырев, и я нередко пользовались дядюшкиными тайниками. Как только обыски начинали ходить близко или когда арестовывали кого-нибудь из нашего круга, мы складывали в чемодан самые ценные рукописи, книги и письма и переправляли все это на верхний этаж старого дома в Столешниковом переулке. После ареста Ольги Ивинской в 1949 году там хранились письма Бориса Пастернака и книги с его надписями, в конце шестидесятых – экземпляры “Хроники текущих событий”, самиздатовские выпуски “В круге первом” и “Ракового корпуса” Александра Солженицына. Но времена наступили другие, и, переждав неделю-другую, мы отправлялись за своими сокровищами.

Времена могли меняться сколько угодно, привычки и жесты дядюшки не менялись никогда. Все так же высокомерно он отклонял предложение помочь, так же аккуратно расставлял стремянку, легко взбирался под потолок и точным движением, ни на секунду не задумываясь, не шаря глазами в поисках нужной книги, вынимал какой-нибудь учебник грамматики или географический атлас, а то и “Материалы по докладу Жданова”: стî́ящих книг он для тайников не использовал. Только вместо “Материалов к фонетике гунзибского языка” перед ним лежали “Возвратные глаголы вогульского” или что-нибудь не менее экзотическое.

Несколько вечеров у Сергея Игнатьевича – и я показала дома свой собственный список стихов. Не думаю, что обрадовала отца: хранить крамолу в одном доме в двух экземплярах было опасно вдвойне. Но если эта мысль пришла в голову отцу, а в то время не могла не прийти, он ничем себя не выдал, “моего” Мандельштама не отобрал и держать его не запретил. Он 6ыл прирожденным хранителем культуры, – предательство Слова было бы для него бесчестием.

А может быть, он подумал о том, что если придут, все равно никто не уцелеет…

Теперь драгоценная папка была защищена не только от чужих глаз, но и от моих чисто-начисто вымытых рук.

Самое удивительное, что сама эта папка существует по сей день! Вот она лежит передо мной – сплющенная, потерявшая свой драгоценный груз. Ее можно трогать сколько угодно, ее не надо прятать, она не таит в себе опасности. Просто папка – не сокровище и не тайна. Я продолжаю ее беречь: в ней хранится несколько страниц, исписанных почерком моего отца, – копии стихов, некогда тут лежавших, а также – полный их перечень. С его помощью можно достоверно восстановить, что представляла собой та “кучка стихов”, “горстка стихов”, что сохранялась вдовой поэта.

Сердцевина архива, его самая ценная (бесценная!) часть, – это 58 автографов: “Мой тихий сон, мой сон ежеминутный…”, “Дождик ласковый, мелкий и тонкий…”, “Душу от внешних условий…”, “От легкой жизни мы сошли с ума…”, “В изголовьи черное распятье…”, “Листьев сочувственный шорох…”, “Ода воюющим державам”, “Ты прошла царицею тумана…”; “Не спрашивай: ты знаешь…” (тот же лист, что предыдущее), “Ажурных галерей заманчивый пролет”, “Я ненавижу свет…”, “Образ твой, мучительный и зыбкий”, “Париж”, “Концерт на вокзале”, “Век”, “Когда подымаю…”, “Посох мой, моя свобода…” (две строфы), “Посох мой, моя свобода…” (целиком), “Ни о чем не нужно говорить…”, “Бесшумное веретено…”, “Война! Опять разноголосица…”, “Как этих покрывал и этого убора…”, “Я научился вам, блаженные слова…”, “Рим”, “Есть обитаемая духом…”, “Поедем в Царское Село!” (строфы первая, вторая и четвертая), “Поедем в Царское Село!” (строфы первая – четвертая), “Где римский судия судил чужой народ…”, “Осенний сумрак – ржавое железо…”, “Как черный ангел на снегу…”, “Довольно лукавить: я знаю…”, “Я знаю, что обман в видении немыслим…”, “Я знаю, что обман в видении немыслим…” (поврежденный лист), “В непринужденности творящего обмена…”, “Когда шарманщика терпенье…” (две строфы), “Когда шарманщика терпенье…” (четыре строфы, поврежденный лист), “Петербургские строфы” (первая строфа), “В морозном воздухе растаял легкий дым…”, “Как тень внезапных облаков…”, “Домби и сын”, “Золотой”, “В спокойных пригородах снег…”, “Теннис”, “Адмиралтейство”, “Таверна”, “Бах”, “Равноденствие”, “На розвальнях, уложенных соломой…”, “Валькирии”, “Отравлен хлеб и воздух выпит…”, “Когда удар с ударами встречается…”, “Если утро зимнее темно…”, “Музыка твоих шагов…”, “Пилигрим”, “Первый футбол”, набросок к “Стихам о неизвестном солдате” и четыре отрывка из разных стихов.

Машинописная часть состояла из 19 стихотворений, написанных по старой орфографии: “В самом себе, как змей, таясь…”, “Медленно урна пустая…”, “Стрекозы быстрыми кругами…”, “Душа устала от усилий…”, “Сквозь восковую занавесь…”, “Я знаю, что обман в видении немыслим…”, “Она еще не родилась…”, “На темном небе, как узор…”, “Листьев сочувственный шорох…”, “В лазури месяц новый…”, “Качает ветер тоненькие прутья…”, “На перламутровый челнок…”, “О свободе небывалой…”, “И поныне на Афоне…”, “Медлительнее снежный улей…”, “Нежнее нежного…”, “Вы, с квадратными окошками…”, “Как тень внезапных облаков…”, “В огромном омуте прозрачно и темно…”, и девяти – по новой: “На розвальнях, уложенных соломой…”, “Черепаха”, “В Петербурге мы сойдемся снова…”, “А небо будущим беременно”, “Еще он помнит башмаков износ…”, “Я нынче в паутине световой…”, “Когда ты уходишь и тело лишится души…”, “На круговом на мирном судьбище…”, “Новеллино”.

Всего 86 единиц хранения[126].

Думаю, тут уместно употребить сугубо архивный термин. Рукописи поэта в доме не прятали, а именно хранили по правилам – разумеется, с поправкой на кафкианскую абсурдность ситуации. Чтобы лишний раз не прикасаться к хрупким листкам и не извлекать их на свет Божий, с них сразу же сняли машинописную копию. Но, и это самое существенное, архив чуть не с первого дня стал работать.

Мандельштам был в доме и раньше: все книги, вышедшие при его жизни, несколько автографов – дар самого Осипа Эмильевича – и десятка два стихотворений, тайно ходивших в списках среди московских интеллигентов. Вдова поэта придирчиво проштудировала собрание; автографы и книги отложила в сторону, списки, разбранив в пух и прах, заменила другими, более точными. К ним она присоединила тексты всех остальных ненапечатанных стихов, восстановленных ею по памяти – в том объеме, которым она располагала в 1946 году. В то время знаменитая папка была тоньше, многих стихотворений, тексты которых одиннадцать лет спустя были переданы моим отцом в Комиссию по литературному наследству Осипа Мандельштама, там еще не было, им предстояло появиться позднее. Теперь можно было приступить к созданию книги – самодельной, разумеется.

Отцу небезразлично было, в каком виде выйдут стихи к читателю, недаром все издания “Картонного домика” отличались изяществом оформления: марка работы А.Я. Головина, элегантный формат, изысканный шрифт… Для тайного домашнего издания полного собрания ненапечатанных стихов Осипа Мандельштама требовалось выбрать особую бумагу – очень плотную, хорошо бы тисненую и не совсем белого цвета.

Меня удостоили чести принять участие в выборе бумаги. Скользкие толстые пачки стандартной писчей и той, что для пишущих машинок, были сразу решительно и высокомерно отвергнуты. В писчебумажном магазине на Пятницкой отец долго перебирал блокноты, откладывая те, что казались подходящими, те, что почти подходили, но нет, все-таки не совсем, и те, о которых стоило подумать. Стопка их вырастала на прилавке, отец норовил разложить их рядом для сравнения, а продавщица сгребала в кучу, я же трепетала под ее начальственным взглядом, на который отец не обращал внимания. Мне хотелось, чтобы уж он поскорее взял хоть какой-нибудь, лучше тот, с серым кожаным верхом и серебряным обрезом (он, кстати, потом достался мне для дневника), чтобы уйти, сбежать отсюда. В конце концов стопка вернулась на полки (испепеляющий взгляд продавщицы), и в ход пошли почтовые наборы. Подчеркнутая вежливость обращения (“Будьте так добры, если вас не затруднит, вот, пожалуйста, еще тот, с самого верху”) успеха не имела. К моему ужасу, ропот закипал у нас за спиной, где сгрудилась ватага моих ровесников, полкласса, не меньше: сентябрь, начало учебного года. Эти выбрали мишенью меня, и чего пришлось наслушаться, лучше не вспоминать. Отец колебался: что лучше? Белая, изысканного, приятного на глаз формата, но тонкая, или голубая, плотная, с тиснением, но размером с обычный скучный лист для машинки. Выбор пал на голубую. Мое терпение и моя, будто бы, помощь были вознаграждены вожделенным блокнотом под кожаной крышкой, в котором в течение двух последующих лет мне предстояло записать изрядное число пустяков – дурным почерком и не без орфографических ошибок.

Покупка бумаги оказалась только началом. Следовало улучшить ее формат, с точки зрения отца, недостаточно элегантный для стихов великого поэта. Каждый лист надлежало остро заточенным ножом разрезать надвое, так, чтобы края не махрились и страницы совпадали по размеру до миллиметра. Остальное выпало на долю моей мамы: печатать на этих неудобных для машинки листочках каждое стихотворение отдельно, без единой опечатки, строго соблюдая размер полей и расположение строк. Машинка была старенькая, довоенная “Москва”, уже однажды послужившая русской литературе. В 1941 году, когда отец был на фронте, а я с другими писательскими детьми – в эвакуации в Чистополе, мама приехала ко мне, захватив среди немногих необходимых вещей пишущую машинку, и в феврале 1942-го отпечатала Борису Леонидовичу Пастернаку только что законченный им перевод “Ромео и Джульетты”. Делала она это с гордостью и великим тщанием, а мне, чтобы не мешалась, отдавала третьи экземпляры, по которым, до тех пор избалованная чтением вслух, я выучилась и полюбила на всю жизнь читать про себя и для себя.

Отпечатанный на нарядной бумаге первый экземпляр “Московских” и “Воронежских стихов” Осипа Мандельштама казался почти настоящей книжкой, был снабжен алфавитным указателем, оглавлением и заключен в бумажную обложку – достойное продолжение традиций “Картонного домика”, жаль только, что не было тут марки работы Головина. (Напомню: это ведь конец сороковых, мы тогда и мечтать не могли о самиздате, даже понятия такого еще не было.)

Для второго экземпляра – как и для третьего – нарядной бумаги не хватило, в ход пошли листы обычной писчей, разрезанные пополам. Обложки для них не сделали – просто скололи страницы скрепками; выглядели они скромнее, зато на их долю выпала долгая рабочая жизнь. Один из этих ненарядных экземпляров – второй – оказался впоследствии главным. Рабочим.

Стихи и правки

Каждое лето, начиная с 1947 года, Надежда Мандельштам, приезжая в Москву из Ташкента, Читы, Ульяновска, всех тех мест, где ей выпало скитаться, обучая студентов педагогических или учительских институтов, реже – университетов, приходила к нам работать с архивом. На даче в ближнем Подмосковье – в каком-нибудь Болшеве, Валентиновке, Переделкине или Мичуринце, где наша семья поселялась на лето, – на самом большом и удобном столе появлялся рабочий экземпляр “Полного собрания ненапечатанных стихов”. Надежда Яковлевна – с неизменной папиросой, Сергей Игнатьевич (овдовев, он обычно проводил лето с нами) – с изогнутой душистой трубкой, отец – с блокнотом и пером располагались вокруг. Отец с усилием стягивал тугую скрепку, удерживающую листки второго экземпляра, откладывал в сторону верхний, помеченный цифрой II и провозглашал не без торжественности:

Куда как страшно нам с тобой…

Надежда Яковлевна подхватывала, опуская веки:

Товарищ большеротый мой!

Ох, как крошится наш табак,

Щелкунчик, дружок, дурак!

А мог бы жизнь просвистать скворцом,

Заесть ореховым пирогом,

Да, видно, нельзя никак…

– “Армения”, эпиграф, – говорил отец.

Надежда Яковлевна откликалась:

Как бык шестикрылый и грозный,

Здесь людям является труд

И, кровью набухнув венозной,

Предзимние розы цветут…

– “Армения”, текст.

Надежда Яковлевна:

Ты розу Гафиза колышешь

И нянчишь зверушек-детей,

Плечьми осьмигранными дышишь

Мужицких бычачьих церквей.

Ровным негромким голосом, почти без всякого выражения она дочитывала стихотворение до конца. Отец откладывал в сторону страницу и произносил название или первую строку следующего. Надежда Яковлевна читала его наизусть, отец внимательно следил по тексту. Так продолжалось час, другой, третий… “Новые стихи”, “Первая воронежская тетрадь”, “Вторая”, “Третья”…

Меня на чтения не приглашали, но гнать не гнали. На всякий случай я старалась устроиться за спиной Надежды Яковлевны – там было безопаснее. Она меня не замечала (во всяком случае, так мне казалось), и я обязана ей и отцу часами, которые и тогда осознавала как счастливые: то было погружение в великое и чудесное, когда поэзия становилась самой жизнью.

Трудность стихов не смущала: само собой разумелось, что таинственная и прекрасная стихия слишком высока для того, чтобы быть понятной. Осьмигранные плечи мужицких бычачьих церквей легко отпечатывались в памяти и не требовали объяснений. Конечно, я не смогла бы объяснить, из чего сложился образ, но суть его доходила до сознания даже подростка. Может быть, таково свойство великих стихов?..

Но вот Надежда Яковлевна прерывала чтение. Отец отвинчивал колпачок авторучки. Я настораживалась: теперь должно было произойти самое главное. То, ради чего вдова поэта и приезжала к нам: в текст вносились дополнения, появлялись новые варианты, отдельные слова и строки заменялись.

Надежда Мандельштам не только берегла архив, но и готовила “в уме” будущие издания, память ее служила хранилищем стихов ее мужа, и в то же время – центром мандельштамоведения, там шла постоянная интенсивная исследовательская работа по созданию будущего академического собрания сочинений: восстанавливались варианты, ранние редакции, утверждался окончательный текст. В годы скитаний Н.Я. работала без текстов, наизусть, перенести на бумагу каждое уточнение, дополнение, маленькое открытие, что в нормальной жизни могло бы стать темой публикации в филологическом журнале, было для нее большим облегчением. Мне посчастливилось наблюдать ее в эти моменты, это было высокое зрелище, которое я запомнила на всю жизнь и стараюсь воспроизвести.

Со стороны они напоминали заговорщиков, друг друга понимали с полуслова.

Надежда Яковлевна читала:

Я больше не ребенок!

Ты, могила,

Не смей учить горбатого – молчи!

Я говорю за всех с такою силой,

Чтоб нёбо стало небом, чтобы губы

Растрескались, как розовая глина.

– По, – говорил отец.

– По? – недоверчиво переспрашивала она.

Вместо ответа отец протягивал самодельную книжицу. Н.Я. долго изучала последнюю строчку, шевелила губами, застывала, вслушиваясь в себя. Наконец принимала решение:

– Все-таки – “рас”: растрескались, а не потрескались!

И снова, утверждаясь в своей правоте:

– Конечно, растрескались!

После чего в текст вносилась поправка[127].

Надежда Яковлевна читала вслух стихотворение за стихотворением наизусть, а отец следил по тексту, и, если возникали разночтения, они обсуждали, что это: вариант, слово из черновой рукописи или просто ошибка памяти. Когда не хватало места или правка от обилия становилась неразборчивой, в ход шел третий экземпляр.

Первые приезды Надежды Мандельштам всегда сулили подарок: однажды она привезла стихотворения, обращенные к Наталье Евгеньевне Штемпель, с указанием поместить их перед “Как по улицам Киева-Вия…”; в другой раз – “Меня преследуют две-три случайных фразы…”; потом – “Детский рот жует свою мякину…” (с вариантом последней строфы) и “Я скажу это начерно, шепотом…”.

Наконец наступил день, когда, закончив чтение, Надежда Яковлевна перелистала по обыкновению самодельный томик и вслед за “Пусти меня, отдай меня, Воронеж…” вписала четыре строки:

Лишив меня морей, разбега и разгона[128],

И дав стопе упор насильственной земли,

Чего добились вы? Блестящего расчета:

Губ шевелящихся отнять вы не могли.

Апр. 35, В<оронеж>.

Они появились последними как символ победы слова над властью.

Иные стихотворения имели тенденцию удлиняться раз от разу: “Канцона” приобрела недостающую шестую строфу, “Стихи о неизвестном солдате” – четыре строки в конце третьего отрывка. Другие обретали заглавия (“Фаэтонщик”). Стихотворение “Квартира тиха, как бумага…” возникало постепенно, как фотоснимок в проявителе, по две-три строфы.

Только одно Надежда Мандельштам так и не доверила бумаге: знаменитое теперь “Мы живем, под собою не чуя страны…”, сыгравшее роковую роль в гибели поэта. Но запомнить его позволила, и мы знали текст с вариантами первой и последней строк достаточно давно, в самые что ни на есть сталинские годы. Мне доставляло отчаянное удовольствие повторять его про себя где-нибудь на уроке, на пионерском сборе, на улице, – словом, в гуще людей. Однако, будучи девицей благовоспитанной, даже себе самой всегда декламировала только тот вариант, что без “жопы”. (Никто, кроме Омри Ронена, мне так и не поверил, но из песни слова не выкинешь: четко помню, как отец и его друг Иван Халтурин произносят вместо привычно нам теперь “И широкая грудь осетина” – “Широкая жопа грузина”. “Дворовое” слово, прозвучавшее в нашем строгих правил доме, да еще в устах моего отца, да еще при ребенке, – ситуация была столь необычной, что прочно врезалась в память. Отец тогда пожал плечами: “Грузины как раз узкобедрые…” Строка могла прийти только от Н.Я., на худой конец, с ее ведома. В другом случае логично было бы предположить “народную этимологию”, “вариант”, внесенный каким-нибудь лихим переписчиком, но ведь эти стихи практически в записанном виде не существовали и уж точно не ходили по рукам.)

Известно, сколь важно было для Надежды Мандельштам правильное расположение стихов. Не помню, чтобы я слышала от нее рассуждения на эту тему, подобные тем, что впоследствии мы прочли в ее книгах: “…Мандельштам всегда прекрасно помнил, в каком порядке следуют стихи. Этого спутать нельзя. Но именно этого не понимает ни один редактор”[129]. Тем не менее стихи в нашем собрании все время переходили с места на место: Надежда Яковлевна не уставала переставлять: “Батюшков” то шел непосредственно за “Стихами о русской поэзии”, то оказывался после “Художник нам изобразил…” (заглавия оно не имело); менялись местами “Рояль” и “Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма…”.

Окончательный, утвержденный ею вариант состоял из двух книг: “Новые стихи” и “Воронежские стихи”. Первая распадалась на две “тетради”, вторая – на три. Расположение стихов в каждой из “тетрадей” существенно отличается от принятого в последних изданиях.

Исправления обычно вносил отец под диктовку Надежды Яковлевны, дополнения вписаны ее рукой. Сергей Бернштейн со свойственной ученому привычкой подвергать все сомнению к поправкам и дополнениям относился несколько скептически: он допускал, что “Наденька фантазирует”, опасался ошибок памяти, смешения окончательного текста с более ранними редакциями. След их споров остался в “Воспоминаниях”, в главе “Двойные побеги”.

В работе над корпусом стихов я принимала самое деятельное участие – только молча, “в уме”. Взрослые и не подозревали, какие страсти кипели у них за спиной. Я ревновала один вариант к другому, соглашалась принять дополнения, но всей душой восставала против перемен. Они врезались в плоть любимого стихотворения, искажали, ранили его. Десятилетия миновали, прежде чем мне удалось понять, что “Неправдой искривлен мой рот”, вариант последней строки “Волка”, привезенной как-то Надеждой Яковлевной, может сосуществовать рядом с привычным “И меня только равный убьет”. Первая любовь к стихотворению – как первая любовь к человеку: не забывается, и изменить ей нелегко.

Надежда Мандельштам всегда подчеркивала самодовлеющую ценность каждого промежуточного варианта, ставила их почти вровень с окончательным текстом. А мне казалось: стихотворение – законченное в своем совершенстве создание, к нему нельзя прикасаться, словом, как к автографу – руками.

Мама держалась в стороне, не выходя из созданного Надеждой Яковлевной образа “уютной Нюры” – радушной и заботливой хозяйки дома. Словно не ее руками были сделаны копии с архива, перепечатаны “Новые” и “Воронежские стихи”, словно не ей предстояло кропотливо вносить в первый и третий экземпляры те изменения и дополнения, что привезла в очередной раз гостья! Извиняющимся голосом мама приглашала к обеду. Мир переламывался в реальность: из бесплотного, где обитало одно лишь Слово, становился зримо материальным, полным звуков, запахов, движения, не имевших отношения к стихам. В тот миг его существование – напоминание о его существовании – воспринималось как оскорбление.

На самом деле пугаться было нечего: за обедом работа продолжалась – только в ином жанре. Разговор не уходил далеко от стихов, и в нем то и дело что-нибудь всплывало.

Как-то Сергей Игнатьевич упомянул за столом имя Сергея Боброва[130].

Но я люблю твои, Сергей Бобров,

Почтово-телеграфные седины…

– мгновенно отозвалась Надежда Яковлевна. Отец насторожился: эпиграммы в “Собрании стихотворений” не было. Меня отослали за бумагой и ручкой, Надежда Яковлевна небрежно – наискось, без знаков препинания – записала двустишие. Сергей Бобров был забыт, разговор перешел на эпиграммы – эпиграммы вообще и эпиграммы Мандельштама. Н.Я. вспоминала его шуточные стихи одно за другим и записывала их как придется, вкривь и вкось, пропуская забытые слова и строки. На трех листочках появились четыре отрывка из “Антологии античной глупости”, пять “Моргулет”, “Звенигородский князь в четырнадцатом веке…”, “П. Васильеву”, “Привыкают к пчеловоду пчелы…”, “Знакомства нашего на склоне…”, “На берегу эгейских вод…”, “Мария Сергеевна, мне ужасно хочется…”, первое из “Стихов о дохе” (без заглавия, но с пометкой “33–34 год”), четыре строки из “Сонета”, три – из “Юношей я присмотрел скромный матрас полосатый…” (с заглавием “Покупка кровати”, но без первой строки), “Тетушка и Марат”, “На Моховой семейство из Полесья…”, “Зевес сегодня в гневе на Гермеса…”, “Как некий исполин с Синая до Фавора…”, “Ольге Андреевне”, “Плещут воды Флегетона…”, “Там, где край был дик…”, “Какой-то гражданин, не то чтоб слишком пьяный…”, “Не надо римского мне купола…”; “Кто Маяковского гонитель…”.

С каждым приездом, с каждым чтением дополнений и вариантов становилось все меньше. Сначала перестали появляться новые стихи. Затем – новые строфы. Строки. Слова. Дольше всего изменениям подвергался порядок стихов.

В конце концов, обряд превратился в свою противоположность: Надежда Яковлевна не столько проверяла точность списка, сколько точность своей памяти, единственного доступного ей хранилища стихов. Работа над корпусом была завершена.

9 августа 1954 года

Последняя рабочая встреча произошла уже после смерти Сталина.

Прошли те времена, когда на чтениях Мандельштама я старалась не попадаться взрослым на глаза, чтобы не отправили “дышать воздухом в саду”. К тому времени я успела закончить школу, училась в Московском университете на филологическом, а дома считалась полноправным участником хранения: ко мне обращались, если требовалось быстро отыскать нужную страницу, напомнить эпитет или дату. Но по привычке и по традиции все-таки устраивалась я не со всеми за столом, а поодаль, за спиною Надежды Яковлевны: так было безопаснее.

В тот день, 9 августа 1954 года, впервые прозвучало слово “публикация”.

– Нам с вами, Саня, не дождаться, – просто сказала Надежда Яковлевна. – Тем более – Сереже.

Потом, не оборачиваясь, ткнула пальцем через плечо в мою сторону:

– Она – доживет.

Помолчала, раздумывая, и уточнила:

– Может дожить.

Затем, повернувшись вместе со стулом лицом ко мне, сообщила – медленно, подчеркивая каждое слово паузой, глядя напряженно и, как мне тогда показалось, сурово, – что намерена назначить меня хранителем-наследницей Архива. Она составит документ, который послужит следующим поколениям доказательством: стихи, сохраненные в нашей семье, действительно принадлежат Осипу Мандельштаму, список тщательно выверен и расположен в правильном порядке. А также – удостоверит мои права на него.

Разумеется, об официально заверенном документе речи быть не могло. Надежда Яковлевна выбрала форму письма – двух писем, идентичных по смыслу. Одно, подтверждающее подлинность стихов, следовало приложить к рабочему экземпляру. Второе, обращенное ко мне, я должна была хранить отдельно. С этим вторым произошла неожиданная заминка: Надежда Яковлевна долго не могла решить, как ко мне обратиться.

– Выйдет замуж, поменяет фамилию, – ворчала она, – имя-отчество – надежнее… (“Замуж?! Никогда в жизни!!!” – возопила я в ответ – разумеется, молча, “в уме”.)

Перепробовав несколько вариантов – их я не читала, – Надежда Яковлевна протянула мне два листка:

– Берегите их, девочка Заяц!

В первый раз за восемь лет нашего знакомства в ее голосе можно было уловить тень тепла, торжественность и, пожалуй что, нежность.

Я сберегла их. Вот они, два листка плотной почтовой бумаги. Время почти не коснулось их. Все еще свежи синие чернила на голубом поле. Самым четким и разборчивым из известных мне почерков Надежды Яковлевны там написано:

Это единственный проверенный и правильный экземпляр ненапечатанных стихов моего мужа. Я также прошу считать женщину, сохранившую этот экземпляр, собственницей этих рукописей. Именно ей должно принадлежать право распоряжаться ими.

Надежда Мандельштам.

9 августа 1954 года.

Уважаемая Софья Игнатьевна!

В ваших руках находится единственный проверенный и расположенный в правильном порядке экземпляр стихов моего мужа. Я надеюсь, что после моей смерти вам когда-нибудь придется ими распоряжаться. Я хотела бы, чтобы вы считали себя полной собственницей их, как если бы вы были моей дочерью или родственницей. Я хочу, чтобы за вами было бы закреплено это право.

Надежда Мандельштам.

9 августа 1954 года.

Нужно ли говорить, что должна была испытать в такую минуту романтически настроенная насквозь литературная девица?! Тут было все, что требуется для счастья! Дело, которому стоит посвятить жизнь. Служение русской литературе. Опасность.

Красивые слова затеснились в моей голове. Громче других звучал рокочущий баритон – он веско произносил: “С риском для жизни сберегла…”, “С риском для жизни…” – это было упоительно! И, боже правый, относилось ко мне…

Однако Надежда Яковлевна не дала мне понежиться. У нее был нюх на ненавистные ей сантименты; похоже, она обладала способностью чуять их на расстоянии – и разить наповал. Тогда она сделала самое ужасное из всего, что можно было сделать: она заговорила о деньгах!

– Имейте в виду, это когда-нибудь будет стоить очень дорого. Это не только стихи, это – деньги.

Господи, она все испортила! Я готова была ее возненавидеть. Рокочущий баритон горестно умолк. “Пиастррры!” – заорал стивенсоновский попугай…

Теперь, целую жизнь спустя, мне кажется, я лучше ее понимаю. Мои переживания мало ее заботили в тот момент. Разговор о деньгах, показавшийся оскорбительным юношескому максимализму, был продолжением войны, которую Надежда Мандельштам вела с государством. Даже в ту пору, когда надежда на публикацию стихов Осипа Мандельштама на родине – нет, не была призрачной, а еще не затеплилась, – его вдова заботилась о том, как обезопасить будущие гонорары от притязаний погубившего поэта государства-монстра. В “Третьей книге” четко выражена ее воля: “Надо оттеснить государство от этого наследства”[131]. Если издания Осипа Мандельштама принесут какие-нибудь деньги, законная наследница Надежда Яковлевна заклинает “пустить… их по ветру”, “отдать… людям или истратить на собственное удовольствие”, одним, словом, “спустить эти деньги попроще и почеловечнее в память человека, который так любил жизнь и которому не дали ее дожить”[132]. Ее вынудили прятать стихи – она прятала все, что могло иметь к ним отношение.

Так закапывают клады.

В среде российских интеллигентов принято было к деньгам, к материальному благополучию относиться с высокомерным пренебрежением. Разговоры о деньгах почитались всегда не вполне приличными. Надежда Мандельштам не брезговала касаться столь “низких” тем. Может быть, тому причиной бедность, которой была обречена всю свою жизнь “нищенка-подруга” великого поэта, а может быть, в противоестественном презрении к реальной стороне жизни ей виделся не аристократизм, не высота духа, а свойство советского (“совкового”, – сказали бы мы теперь) люмпенского сознания? Не без удовольствия вспоминает Надежда Мандельштам, как возвращала на землю небожителей: ей нравилось шокировать интеллигентов, задавая им “денежные” вопросы. “Сколько он на вас истратил?”[133] – спрашивала она изысканных дам об их поклонниках. “Кто заплатил извозчику?”[134] – осведомилась она, выслушав рассказ о том, как некий извозчик высказался о стихах Вячеслава Иванова.

То ли из-за шока, вызванного упоминанием о деньгах, то ли подавленная величием минуты, на ее следующую реплику я как-то не обратила внимания. Да и старшие, мне кажется, не придали ей особого значения. Между тем произнесла она нечто удивительное! Потирая руки и несколько плотоядно улыбаясь, Надежда Яковлевна сказала:

– Воображаю, какие они скорчат рожи, когда я введу в комиссию по литературному наследству девчонку!

Кто такие “они” – понятно: руководство Союза писателей, хозяева литературы, которым Надежда Яковлевна не позволит стать хозяевами стихов Осипа Мандельштама: она все предусмотрела, стихи – в безопасности, и судьба их продумана на много лет вперед.

Но, оказывается, она намеревается еще и самолично составить комиссию по литературному наследию поэта! Значит, она верит, что творчество Мандельштама вернется к читателю при ее жизни? И вернется скоро, пока я еще буду ходить в девчонках?! Позвольте, к чему тогда печальные и высокие слова о том, кто не доживет, а кто может дожить? И зачем торжественно вручать завещание в двух вариантах?!

Надежда Яковлевна – это Надежда Яковлевна, поди ее пойми… Но недаром же она звалась “Надеждой”! Быть может, она и себе самой не признавалась в том, сколь сильна была в ее душе надежда дождаться встречи Мандельштама с читателем? Встречи, в которую не мог поверить ее трезвый разум, ведь и в “Воспоминаниях”, написанных куда позже и в более “вегетарианскую” эпоху, она опять с горечью повторила: “Людям поколения О.М. и даже моего ни до чего дожить уже не придется”[135].

Самое удивительное, что предчувствие не обмануло ее! Спустя всего три года, два месяца и двадцать дней после той встречи драгоценный груз папки был передан моим отцом в созданную к тому времени Комиссию по литературному наследству Осипа Мандельштама.

Произошло то, во что всего труднее верилось: Н.Я. участвовала в создании Комиссии по литературному наследству Осипа Мандельштама, она дождалась синенького томика “Библиотеки поэта” – тоненького, ущербного, с неприятным ей предисловием неприятного ей автора, но первого после стольких лет гонений! Она увидела позднего Мандельштама, изданного на его родине при помощи изобретения Гутенберга, без которого, как известно, обходилась лучшая часть русской литературы нашего века.

“Саня” и “Коля”

Надежда Яковлевна появлялась у нас все реже. Осенью 1957 года она не зашла, а только позвонила:

– Саня, передайте то, что я у вас оставляла, Коле.

Характерная черточка, знаковая деталь того времени: Николай Иванович Харджиев готовит стихи Мандельштама для “Библиотеки поэта”, государственного издательства, но произнести по телефону фамилию их автора никто еще не решается, даже бесстрашная Надежда Мандельштам инстинктивно на то не осмеливается: телефон всегда считался тайным врагом и шпионом.

Небрежность, с какой было отдано распоряжение, рассердила отца.

– Не так, Наденька, вы это мне передавали! – ответил он с несвойственной ему резкостью.

(Отец отличался изысканностью манер, принятой у петербуржцев его поколения и не слишком распространенной в Москве, за что и получил от Корнея Ивановича Чуковского прозвище-титул: “граф”. Матушку мою К.И. церемонно величал “графиней”, а меня попрекал: “Вышла замуж за простолюдина и утратила титул”. Константина Богатырева он не больно жаловал.)

Сорвался отец неслучайно, тут требуется комментарий личного порядка. Дело в том, что распоряжение Надежды Яковлевны отличалось не только небрежностью: худшего варианта поручения она не могла бы придумать! Уж ей-то доподлинно было известно, что “Саня”, Игнатий Игнатьевич Ивич-Бернштейн, и “Коля”, Николай Иванович Харджиев, пребывают в глубокой многолетней ссоре и дипломатических отношений не поддерживают, следовательно, просить “Саню”, который по ее собственному выражению, хранил Архив “все опасные годы послевоенного периода”[136], передать его “Коле”, которому она в тяжелую минуту этот самый Архив не решилась доверить и, как потом утверждала, правильно сделала, что не решилась, было, мягко говоря, бестактным. Даже, пожалуй, по интеллигентским меркам, прямо-таки неприличным.

Нет нужды напоминать, что “Коля” для Надежды Яковлевны и для моего отца – это Николай Иванович Харджиев, замечательный знаток поэзии и живописи, в том числе творчества Мандельштама, друг Анны Ахматовой, друг Н.Я., а также некогда – близкий друг моего отца. Но, наверное, стоит упомянуть, что этот блестящий эрудит, как помнится мне по слышанным в кругу моих родителей разговорам и как стало проскальзывать в воспоминаниях о нем, отличался характером неровным и конфликтным и вокруг него существовало огромное количество ссор с людьми, которые его любили и уважали и которых он тоже, казалось бы, любил и уважал. Но которые прерывали с ним отношения. Одним из них оказался мой отец: он признавал интеллект и эрудицию Харджиева, но не был слеп к его недостаткам, в частности к тому, что (как деликатно выражался) “Коля неаккуратен с чужой собственностью”.

В тот момент мой отец посчитал, что передать архив Харджиеву, страдающему “неаккуратностью”, – недостаточно надежный путь для рукописей, за которые он, хранивший их, нес ответственность. Здесь речь шла уже не о личных отношениях, а о судьбах и ценностях русской литературы, но личные отношения отнюдь не облегчали дела.

А ведь они приятельствовали когда-то, Саня и Коля! Более того: закадычными были друзьями. Если вернемся назад, заглянем в Петроград-Ленинград двадцатых годов, встретим там молодую компанию: Саня Бернштейн, Тедди Гриц, Владимир Тренин, Коля Харджиев окружали Виктора Шкловского, называли себя его учениками, искренне любили его и дружно им восхищались. Саня Бернштейн и Володя Тренин какое-то время были секретарями Шкловского, а Коля Харджиев – тот вообще у него жил.

Мне часто приходится слышать вопрос: в чем была суть конфликта между моим отцом и Харджиевым? Мне трудно ответить определенно и внятно: и дружба и разрыв – дела давно минувших дней, все это случилось задолго до моего рождения. Допускаю, что, возможно, никакой капитальной ссоры, конфликта и не произошло, а накапливались разногласия, возникали споры, случались стычки, наступило постепенное охлаждение, затем – отчуждение… Уж наверное, прожив под одной крышей с родителями изрядную часть жизни, встречаясь часто в остальное время, при большой близости, всегда существовавшей между нами, я должна была бы хоть раз, хоть словцом, намеком, если не от отца, то от словоохотливой мамы, услышать что-нибудь о таком событии, как разрыв с Николаем Харджиевым, кроме: “Дружили, потом перестали”. А что им трудно было ладить друг с другом – это легко могу понять. Отец и в еще большей степени воспитывавший его старший брат Сергей Бернштейн были людьми строго, скрупулезно (в наши дни, когда строгая нравственность вышла из моды, кое-кто сказал бы “старомодно”) порядочными и во всем, в крупном и в мелочах, придерживались правил, принятых в среде российской интеллигенции. Говорить в глаза одно, за спиной противоположное почиталось смертельным грехом, осуждать друзей в их отсутствие – неприличием, не выполнить обещания, не вернуть одолженную книгу или взятые в долг деньги – преступлением и т. д., а Николай Харджиев – раскованный, обаятельный, капризный – себя подобными строгостями не утруждал. Дружба, легко завязавшаяся в юности на почве любви к поэзии и принадлежности к одной компании, распалась, когда обнаружились расхождения в нравственных позициях и понимании допустимого и недопустимого в профессиональных и житейских делах. С годами расхождения становились все более заметными и вылились в отчуждение. Не обошлось тут без ревности: и “Саня”, и “Коля” сильно дорожили отношениями с “Володей”, Владимиром Трениным, оба его любили, и каждый тянул в свою сторону. Отец не снимал с Харджиева ответственности за гибель их общего друга, а позднее осуждал за недостаточное уважение к его, Владимира Тренина, памяти.

Именно это открыла мне беседа отца с Виктором Дмитриевичем Дувакиным, записывавшим в 1972 году его воспоминания. Когда В.Д. услышал имя Тренина, то ахнул в прямом смысле слова.

Дувакин: Ах, вы знали Владимира Владимировича?!

Ивич: С Владимиром Владимировичем я был близким другом.

Д.: Охарактеризуйте его, пожалуйста. Я его знаю внешне, до войны, он же рано погиб. И все время вместе: Тренин и Харджиев, хотя, по-моему, они очень разные люди.

И.: Чрезвычайно разные. Чрезвычайно разные и в то же время как-то очень были дружны. В конце концов, у меня несколько отношения с Трениным стали холоднее, потому что у меня были довольно плохие отношения с Николаем Ивановичем.

Д.: Но как раз, по-моему, их отношения перед войной на некоторое время… как-то… треснули, что выразилось в том, что в собрании сочинений Маяковского, где они делали первый том, в следующем издании первый том делал отдельно Харджиев, второй – отдельно Тренин. И все это восприняли как развод Ильфа и Петрова. Это деталь, которая мне, как маяковисту, была заметна.

И.: Видите, дело в том, что Харджиев человек сложный, обладающий совершенно незаурядным обаянием, когда он хочет нравиться. Он покорил, совершенно покорил Анну Андреевну Ахматову. Его очень любил Багрицкий, и многие, вообще, к нему очень хорошо относились… Ну, я не хочу говорить о его характере, но я могу только одно привести, потому что это документально. Он с Трениным писал книгу об изобретателе XVIII века Ползунове.

Д.: Знаю, но не читал.

И.: Причем Тренин ездил в Барнаул, в архив, собрал все материалы. Мне пришлось через много лет после этого быть в Барнауле, и тоже в архиве, я интересовался другим изобретателем того же времени, Фроловым, и тогда я увидел по надписи на архивных делах, какое огромное количество дел рассмотрел Тренин. А потом после смерти Тренина эта книжка была переиздана очень странно – с переставленными фамилиями: не “Тренин и Харджиев”, а “Харджиев и Тренин”.

Д.: Вот и сейчас “Поэтика Маяковского” так вышла, хотя там больше Тренина, чем Харджиева.

И.: (Восклицает) Конечно, больше! А там тоже переставлены? У меня нет последнего издания.

Д.: По-моему, да. Там Харджиев и Тренин[137], по-моему. Помните, о Маяковском – “Заметки о поэтике Маяковского”? Там совместные их работы, и посмертные по отношению к Тренину работы Харджиева. Нет, он, конечно, человек очень самолюбивый, болезненно обидчивый и, я бы сказал, неблагожелательный. <…> А Тренин на меня производил впечатление, наоборот, очень честного и эмоционального.

И.: Тренин совершенно обаятельный, очень чистый человек и талантливый, по-моему, работник.

Д: Очень.

И.: Все, что он делал, он делал талантливо и добросовестно. Вообще, был чрезвычайно милым, ну, просто, такой близкий моей душе человек, что мне даже трудно его объективно охарактеризовать. В конце концов, Николай Иванович несколько подпортил и наши отношения, но… не до конца. Тренин погиб в первые дни войны.

Д.: Месяцы. Он в ополчении погиб.

И.: Он погиб в ополчении, куда они вместе с Харджиевым пошли, и причем, как мне рассказывали, не знаю, справедливо ли, в общем, удалось Харджиеву уехать и он мог взять и Тренина, но… в общем, боялся задержаться и… Тренина оставил, а сам уехал.

Д.: Это, конечно, очень жестокое обвинение. Но могу только сказать тоже в дополнение [свое] впечатление. Я увидел Николая Ивановича Харджиева в научном зале Ленинской библиотеки… Помните, левое крыло?

И: Да, конечно.

Д:…во время войны, уже тогда, когда стали возвращаться из ополчения. Там была пересортировка: ликвидировали ополченческие дивизии, [некоторых] взяли в армию, а кое-кого отправили в тыл. Я ни от кого ничего не слышал. Я слышал самого Николая Ивановича. Совершенно понятно, что он, конечно, о себе дурного не говорил, но… Я сейчас не могу сказать: ни подтвердить, ни опровергнуть то, что вы сказали, но я помню свое эмоциональное впечатление, что что-то тут неладно. Где-то они были вместе, на каком-то, по-моему, острове речном, может быть, я и путаю.

И.: Нет, кажется, просто на дороге.

Д.: В общем, куда-то он… Но у меня такое осталось ощущение, что он все-таки оставил друга в ситуации, в которой, по фронтовым тогдашним, так сказать, законам, не имел права оставить.

И.: Да…

Д.: Вот такое ощущение у меня осталось.

И.: У меня тоже.

Д.: Но я оговариваюсь и перед вами, и перед будущим, что это только ощущение.

И.: Да, но у меня впечатление такое же. Я тоже не был свидетелем.

Д.: Причем впечатление на основе рассказов самого Харджиева сразу после событий.

И.: Да, вероятно, потом эта его трактовка изменилась, в его рассказах.

Д.: Он был смущен, когда рассказывал… Черта, которая никогда у него…

И.: Это очень интересно, потому что я не слышал такого свидетельства того времени. Я со второго дня войны был на флоте, в Севастополе, в обороне Севастополя. Буквально на следующий день после объявления войны мы туда выехали, небольшая группа писателей, и вернулся я только после конца войны[138].

До конца дней своих отец отзывался о Николае Ивановиче холодно, но уважительно, однако не скрывал, что доверия к нему не испытывает.

Если не о ссоре, то о примирении могу рассказать – это произошло на моей памяти: Николай Харджиев посетил моего отца. При беседе я не присутствовала, ограничилась тем, что сервировала чай в кабинете отца и оставила друзей-врагов выяснять наедине их амбивалентные взаимоотношения. Николай Иванович вышел от отца взволнованный и растроганный, повторяя одну фразу: “Он узнаваем! Он узнаваем!” Что имел в виду Н.И.? Вряд ли только внешний облик: они ведь нет-нет да пересекались в Союзе писателей, на литературных вечерах, юбилеях, разного рода встречах, не могли не видеть, как менялись с годами знакомые с юных лет лица. Скорее, узнал в бывшем друге ту твердость и бескомпромиссность оценок в следовании моральным нормам, что некогда развела их. Знаю, что речь шла о Владимире Тренине, не о гибели, а о посмертном издании написанных в соавторстве книг. “Нельзя, чтобы мертвый тянул за собой живого”, – сказал Харджиев в ответ на упрек отца, упомянувшего об обложках книг, где авторы Владимир Тренин и Николай Харджиев в нарушение принятого порядка размещать имена по алфавиту поменялись местами. О том, что Харджиев пошел дальше и с фотографии 1933 года, где был запечатлен с Казимиром Малевичем, удалил “затесавшихся” между ними своих близких друзей Владимира Тренина и Тедди Грица, отец, по счастью, не знал, и хорошо, что не узнал.

Возвращаясь к телефонному разговору с Надеждой Яковлевной и ее распоряжению передать “то, что она оставляла, Коле”, приведу еще один фрагмент из беседы с В.Д. Дувакиным:

И.: <…> я поопасался передать [Архив] Харджиеву, а сказал, что я передам Комиссии по наследству. Уже была тогда образована. В нее входил брат Надежды Яковлевны и входил Харджиев. Я, значит, по описи брату Надежды Яковлевны все, что у меня было, передал. И потом меня Надежда Яковлевна благодарила, что я сделал эту опись, потому что брат Надежды Яковлевны передал Харджиеву, а он там что-то манипулировал со стихами, о чем она пишет <…> Она там с бешенством пишет о Харджиеве: он какие-то срезал даты, потому что, по его убеждению, это написано не тогда. Ну, в общем, как-то очень своевольно распоряжался[139].

Осторожные мои предположения о причинах разногласий между моим отцом и Харджиевым поддержал, окликнув с другого континента и из прошлого века, Карл Проффер, создатель и руководитель издательства “Ардис”. В опубликованной его вдовой, Эллендеей Проффер Тисли, книге “Без купюр” среди воспоминаний о посещениях Москвы встретились мне такие строки: “…мы познакомились с замечательными Ивичами, современниками Мандельштама, его старинными друзьями. <…> В архиве Ивича были автографы Мандельштама. Он показал мне «Балладу о луне», которую Харджиев включил в советское издание. Но автограф Ивича совсем другой. Он объяснил, что Харджиев приходил к нему, чтобы посмотреть автограф, и сократил стихотворение, поменял в нем порядок строк, как ему нравилось, и сказал: «Так лучше». Ивич говорит, что не мог поверить увиденному: Харджиев считался великолепным текстологом, а сейчас у него на глазах переписал стихотворение Мандельштама”[140].

Так оно и выходит: представление об ответственности, о профессиональной честности, о точности в выполнении обязательств и, шире, о порядочности-непорядочности, приличии и неприличии не позволили моему отцу передать Архив непосредственно в руки Николая Ивановича: знал о болезненной страсти коллекционера Харджиева, скажем вежливо, к собирательству, и не доверял ему в столь важном для русской литературы и для него лично деле, а взять расписку у бывшего друга по причине все той же “старомодности” посчитал неприличным. В результате выбрал официальный путь.

Автографы и машинопись (86 единиц хранения, в том числе 58 автографов и 28 машинописных текстов) передал в Комиссию по литературному наследию Осипа Мандельштама через ее секретаря, брата Надежды Яковлевны, Евгения Яковлевича Хазина, составив список всего, что сохранил. Один из экземпляров описи, заверенный подписью Хазина, сохранился[141], – доказательство того, что Надежда Яковлевна ошибается, когда утверждает в “Третьей книге”, что архив был передан Н.И. Харджиеву непосредственно[142].

Харджиев, разумеется, догадался о причине – проявленном к нему недоверии, и естественно, рассвирепел. На письмах к нему Надежды Яковлевны, связанных с передачей Архива, оставляет он раздраженные, даже, пожалуй, злобные пометы – жалобы, попытки очернить, которые дальше его письменного стола не идут, а если и идут, то к людям мало осведомленным, на которых рассчитаны, но в своих ответах Надежде Яковлевне он их не использует. Не показывать же ей такую нелепицу.

Архив Мандельштама находился у С.И. Бернштейна, который весьма неохотно предоставил рукописи в мое распоряжение (и часть автографов припрятал). Их унаследовал его братец А. Ивич[143].

Уж кому-кому, а Надежде Яковлевне доподлинно известно, что у С.И. Бернштейна Архив находился самое короткое время, только в 1946 году, следовательно, 11 лет спустя, в 1957-м, “предоставить рукописи”, которых у него не было, охотно или неохотно, он никак бы не мог, и никто его о том не просил; к тому же в 1967-м, которым датировано письмо, Сергей Игнатьевич здравствует и о наследовании его имущества говорить пока рано. Знает она наперечет и те “припрятанные” (от кого, кроме как от советской власти?!) листки рукой Осипа Мандельштама, подаренные поэтом Сергею Игнатьевичу задолго до того, как Н.М. передала ему на хранение Архив – видимо, в один из тех дней, когда Сергей Бернштейн записывал чтение О.М. в своей фонетической лаборатории в Институте живого слова, о чем свидетельствуют даты: Мандельштама Бернштейн записывал в ноябре 1920 года, а два автографа, черновые варианты “Петербургских строф” и “Чуть мерцает призрачная сцена…”, тем же ноябрем и помечены[144]. И уж конечно, Николай Иванович сознает, что, работая с Архивом в течение десяти с лишним лет, сохраняя в памяти полное собрание сочинений мужа, Надежда Мандельштам при ее-то въедливости и дотошности мгновенно обнаружила бы там любую недостачу, пропажу не то что автографа, а даже пустой странички или закладки, мельчайшую без ее ведома внесенную правку, будь то запятая или тире.

Но ее и не требуется в чем-то убеждать: Надежда Яковлевна в ту пору целиком на стороне Харджиева, она его поддерживает и горячо защищает. Николай Иванович – издавна близкий, дорогой ей человек, она одно время даже пустилась играть в любовь с ним: на пару с Анной Андреевной вступила с ним в виртуальный, как сказали бы теперь, брак. Дамы, не спросясь Николая Ивановича, объявили себя его женами, о чем “мужу” Надежда Яковлевна сообщила в письменной форме, напугав тем самым Анну Андреевну (в кругу близких Н.Х. считалось, что реальный брак с ним вещь невозможная, что он к тому не способен, о чем вслух говорить не полагалось, так что шуточки на эту тему были рискованные, на грани пристойности). К чести Харджиева, он не рассердился, напротив, включился в игру: присвоил себе статус почетного мужа, называл себя “общий”, так и подписывался, а когда в его жизни появилась Лидия Чага, то ее именовал “Третьей Эрзерумочкой”, т. е. третьей его, полугрека-полуармянина, супругой.

Виртуальное супружество – шутка на фоне воспоминаний трагических: о дне, когда Н.Я. узнала о гибели Мандельштама.

“Неужели вы думаете, что я забыла сосиску? – пишет она Харджиеву в 1967 году, но позднее, когда разразилась их «архивная война» и она делает попытку спасти их дружбу, сотрудничество и добрые взаимоотношения. – Если так, то плюньте мне в лицо. Сосиска для меня символ слишком многого. В день, когда я получила обратно посылку «за смертью адресата» <…> во всем мире было только одно место, куда меня пустили. Это была ваша деревянная комната, ваше логово, ваш мрачный уют. Я лежала полумертвая на вашем пружинистом ложе, а вы стояли рядом – толстый, черный, добрый – и говорили: Надя, ешьте, это сосиска. <…> Эта сосиска, а не что иное, дала мне возможность жить и делать свое дело. Эта сосиска была для меня высшей человеческой ценностью, последней человеческой честью в этом мире. Не это ли наше прошлое? Наше общее прошлое?”[145]

Мы все помним эту сосиску, читали о ней в “Воспоминаниях” Надежды Мандельштам: горьким штрихом вошла она в тяжкую историю нашей литературы, это и наше общее прошлое.

Поначалу личные отношения шли на пользу делу: Харджиеву Надежда Яковлевна не только доверяет, но в данном случае относится к нему и прагматически: он ей сейчас необходим, он тот, кто хочет и, похоже, в силах издать Осипа Мандельштама! Ради дела всей ее жизни на все остальное приходится закрывать глаза, о прежних помощниках можно пока забыть, не до того. Она тоже (искренне или театрально?) негодует, возмущается непослушанием, тем, что Архив передан не в белы руки Николая Ивановича, а в Комиссию. “Сейчас получила письмо Жени о Саньке и архиве, – пишет она Харджиеву. – Я чувствовала, что будет пакость. Немедленно пишу Жене, чтобы все взял и дал вам. Хамство”. Вот так: “пакость” и “хамство”, а давно ли в другом письме другому адресату в связи с тем же Архивом она писала о том же “Саньке”: “Сане с семьей целую ручки”[146]? Можно понять Н.Я.: она поглощена единой страстью: осуществить свое предназначение, издать стихи О.М., тут уж не до “Саньки”. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

Распоряжение передать Архив в руки Николая Ивановича Харджиева было выполнено “Женей”, ее братом Евгением Яковлевичем.

Сколько горьких сожалений, обличений и разоблачений, сколько яду и негодования, какие потоки грязи вылиты были потом на “общего мужа Николашеньку”, сколько страниц исписано, сколько жалоб произнесено! Какие громы и молнии полетели в его голову, каких проклятий он удостоился! Не хочется приводить их здесь, они никого не украшают. И, соответственно, некоторое количество добрых слов выпало на долю непослушному “Саньке”: в телефонных разговорах Н.Я. благодарила его не только за хранение Архива, но за проявленную им предусмотрительность, упомянула о том с одобрением и в “Третьей книге”, и в одном из писем к Харджиеву. Впрочем, без лукавства и здесь не обошлось: “Он [Ивич] передал бумаги по моей просьбе Харджиеву, взяв с него расписку”[147]. Архивную опись Н.Я. упорно называет “распиской”, хотя ей ли не знать, что в их кругу брать расписки почиталось дурным тоном и что “Санька” этого-то как раз старался и сумел избежать; столь же упорно не упоминает она о том, что Архив был передан не в частные руки, а в Комиссию по литературному наследству поэта, а уж Николаю Ивановичу Харджиеву бумаги препроводил ее родной брат, Евгений Яковлевич Хазин, секретарь комиссии.

Ныне, когда из участников этих споров никого не осталось в нашем мире, когда истлели знамена, под которыми они сражались, рассыпались в прах их копья, исчезла с карты мира империя, погубившая поэта и тщетно охотившаяся за его стихами, когда трудами таких текстологов, как Сергей Василенко, Александр Мец, Павел Нерлер, канонические тексты стихов Осипа Мандельштама восстановлены, когда скрупулезно собраны все варианты и разночтения, остались в живых только рукописи, которые, как известно, не горят.

“Воспоминания” и “Вторая книга”

Обида отца на Надежду Яковлевну понемногу угасла. В последние годы они виделись редко – старость, болезни, – но по телефону разговаривали. Надежда Яковлевна прислала отцу машинописный экземпляр “Воспоминаний”, он нашел там пропасть мелких (и не мелких) неточностей, искажений, несправедливых обвинений – перечень их занимал несколько страниц. Я отвезла Надежде Яковлевне замечания отца, но она воспользовалась для окончательной редакции лишь небольшой их частью.

Когда книга в середине шестидесятых появилась в самиздате, она мгновенно стала бестселлером. На московских кухнях “Воспоминания” Надежды Мандельштам бурно обсуждались и обильно цитировались. Большая часть читателей находилась в полном восторге от книги. Тогдашнюю молодежь, мало что знавшую о нашей истории и еще меньше – об Осипе Мандельштаме, тут поражало все: и факты, и оценки, и точка зрения автора, свободная от косности зашоренной официальной советской литературы, на которой воспитывалось то поколение. Людям старшего возраста кое-какие факты были известны, но и на них “Воспоминания” произвели самое сильное впечатление. Те, кто худо-бедно уживался с советской властью, со смешанным чувством ужаса и восхищения узнавали о возможности иного выбора, подвиге последовательного тайного противостояния. Те, кто десятью годами раньше вернулся из лагерей и ссылок, радовались, что вдове поэта не пришлось разделить их судьбу.

Трудно переоценить роль, выпавшую на долю “Воспоминаний” за пределами нашей страны: на многие годы эта книга стала пособием по советологии, учебником и справочником для желающих понять неразрешимую загадку нашего существования.

В хоре восторгов замечания о том, что в книге много неточностей, что иные оценки несправедливы, а некоторые события, пристрастно изложенные, предстают в искаженном виде, звучали мало приличным диссонансом. Общественное мнение безжалостно пресекало неуместные высказывания (мне, помнится, сильно доставалось за каждую – самую почтительную и робкую – попытку сомневаться в объективности автора).

После выхода (речь, разумеется, идет о “публикации” в самиздате) “Второй книги” положение изменилось. Время действия было ближе к читателям, вершины, на которые им предлагалось подняться, доступнее. Круг действующих лиц “Второй книги” весьма широк, кое-кого читатели знали по литературной или общественной деятельности, многие факты и обстоятельства были знакомы хотя бы понаслышке. Появилась возможность составить свое мнение о том, насколько объективны или необъективны выводы и оценки Надежды Мандельштам. Голос критиков стал слышнее, общественное мнение засомневалось. Читательские конференции на кухнях, проходившие доселе на одной ноте – безудержного восторга и захлеба, стали прерываться горестными паузами. Помню одно из таких, в нем участвовал Лев Копелев, друживший с Н.Я. В свое время он бурно приветствовал ее первую книгу, а на вопросы о второй отвечал нехотя и с несвойственной ему уклончивостью, не в силах хвалить, не желая осудить: верность дружбе и верность литературе боролись в его душе.

В наши дни мы воспринимаем “Воспоминания”, “Вторую” и “Третью” книги спокойнее: мемуары Надежды Мандельштам – не ученые труды, это очень личные, тенденциозные, очень женские книги. Они писаны в эпоху моральной вседозволенности, неслыханного падения ценности слова, в годы, когда ложь стала нормой – на беду, даже враги системы не всегда защищены от ее влияния: зараза въедается в души. В глубоко антисоветском сочинении мы обнаруживаем следы советского мышления, приемы советской печати: бездоказательные осуждения, непроверенные факты, неуважение к чужой репутации, пренебрежение добрым именем другого. К чести Надежды Яковлевны, она отдавала себе отчет в том, что такая опасность существует: “Такая жизнь даром не сходит. Все мы стали психически сдвинутыми, чуть-чуть не в норме <…> подозрительными, залгавшимися, запутавшимися <…> Годятся ли такие, как мы, в свидетели? Ведь в программу уничтожения входило и искоренение свидетелей”[148].

В ее книгах, страстных и пристрастных, подлинные факты и несправедливые подозрения, четкие воспоминания и ошибки памяти сплетены так тесно, что распутывать их – нелегкая задача для комментаторов.

В последние годы жизни Надежда Яковлевна в беседах с моим отцом не раз возвращалась к тому, как и почему забрала Архив. Не то чтобы извинялась, но – хотела объясниться, благодарила за список автографов. Отец, не вполне переживший эту историю, разговора не поддерживал, благодарности пропускал мимо ушей.

А я – я ее навещала. У нее был типичный для тех лет Салон-на-Кухне, причем не фигурально, а в прямом смысле слова: на кухне. Кухонные разговоры с непременным чтением стихов, проклятиями в адрес советской власти под выпивку с традиционными тостами “За успех нашего безнадежного дела” и “Чтоб они сдохли” – это был жанр, форма общественной жизни и сопротивления режиму (режиму было наплевать, а нам служило имитацией свободомыслия), необязательно соотносившейся с местом действия. На моей памяти “кухонные разговоры” велись и в более просторных помещениях, иной раз даже в элегантных гостиных, а то и в захламленных студиях художников или, зимой, на промерзшей даче чьих-то состоятельных родителей. Но у Надежды Яковлевны, в однокомнатной квартирке, гости и впрямь помещались на кухне: кто явился пораньше, устраивался поближе к хозяйке на диванчике у стены, остальные утрамбовывались вокруг стола, на стульях по углам, впритык к окошку, привалившись к притолоке у дверей в комнату. Хотя для входа требовалось знать “пароль” (звонить в дверь условным знаком), публика собиралась не всегда однородная и не все журфиксы получались интересными: среди литературных бесед много помещалось и поминалось личного, в основном – личного в данный момент отсутствующих. Из содержательных на мою долю выпало обсуждение идеи переселения в Израиль – Надежда Яковлевна в такую возможность играла некоторое время и играла всерьез. Слушали ее почтительно, житейских вопросов не задавали, только Миша Поливанов позволил себе осведомиться:

– Что ж вы думаете, так вам и поставят посередь Израиля вашу кушетку-рекамье?

Картина Н.Я., покуривающей на своем диванчике, перенесенном в пустыню на Святой земле, снизила торжественно-печальный тон разговора, хихикнуть никто не посмел, но сама она тактично сняла напряжение вздохом:

– Проснешься утром, а кругом одни евреи…

И пристально оглядела своих гостей. Картина была не столь безнадежной.

Смех смехом, а ведь не таким далеким от реальности оказалось ироническое замечание Михаила Поливанова! В Интернете попался мне на глаза рассказ Ксении Собчак о посещении Израиля: “В один вечер мы поехали на оперный фестиваль, который проходит в старинной крепости Масада. Посреди пустыни всего на три дня израильтяне ставят целый городок с кафе, с туалетами, на песок ставят роскошные кожаные диваны у баров – в общем, строят оазис в пустыне”[149]. Похоже, кушетка-рекамье Надежды Яковлевны пришлась бы там куда как к месту.

Н.Я. не оставляла меня советами. Однажды я пришла к ней с моим добрым другом Виктором Хинкисом, блестящим переводчиком Фолкнера и Апдайка. На следующий день она мне позвонила, наставительным тоном многозначительно произнесла:

– Заяц, Витя – это первый сорт. Поверьте мне: первый сорт!

Распределять друзей по сортам мне не хотелось, в следующий раз Витюша отправился к ней без меня.

Подкалывания тоже никуда не делись. Прихожу, порог не переступила, а она мне навстречу:

– Гусь! Гусь!

Это я к ней заявилась в красных сапожках. С умыслом заявилась: она мне вручила сертификат в магазин “Березка”, я, слегка поломавшись, взяла, но там с непривычки выбирать (мы ведь хватали, не глядя, что “выбрасывали” в магазинах, когда “выбрасывали”, проблемы выбора для нас не существовало), купила эти сапожки, не особо разглядывая, лишь изумляясь тому, что по ноге: обувь 34 размера в советских магазинах не водилась, и вот, пришла поблагодарить за подарок и похвастаться обновкой. Да не угодила.

Эллендея и Карл Профферы в один из приездов в Москву, когда посещали моего отца, прямо от нас направлялись к Надежде Яковлевне, Юрий предложил их подвезти. Вместе с ними мы зашли на минуту поздороваться, и в течение этой минуты я что-то восторженное успела произнести о стихах Бродского – в то время восхищение его поэзией еще не стало труизмом. Н.Я. запомнила и – не простила.

– Очень маленький поэт – это Оська Бродский, – услышала я в следующий раз. И не раз потом слышала. Что-то пряталось в нарочито подчеркнутом “Оська”, может быть, ей приятно было произносить это имя даже в непочтительной форме? На самом деле к творчеству Иосифа Бродского она относилась серьезно и уважительно.

В последний раз я видела ее весной 1979 года, на пасхальной неделе. Н.Я. лежала в постели, у нее никого не было, она плохо себя чувствовала и не скрывала слабости, не бодрилась. Я накормила ее обедом, прочла вслух почту, которая у нее накопилась, и просто посидела рядом, молча. В этот день мне было у нее очень хорошо, и та опаска, которую Надежда Яковлевна у меня вызывала с моих четырнадцати лет, как-то растворилась, хотя и осталась в памяти.

О завещании Надежда Яковлевна никогда не упоминала – ни в разговорах с отцом, ни в наших с нею беседах. Однако забыть не забыла: мне случалось ловить ее изучающий, вопросительный взгляд. Мне кажется, она была признательна мне за молчание, за то, что и я о нем не вспоминала. Она любила повторять, что “девочка Заяц” была “очень доброй девочкой”. Понятие “доброта” много значило для нее.

Мой отец скончался ровно за два года до ее смерти, тоже в конце декабря. На похоронах Надежды Мандельштам меня не покидало ощущение, что я второй раз прощаюсь с отцом.

Ясная Наташа

Поминки по Надежде Яковлевне Мандельштам справили в доме близкого ее друга, Натальи Владимировны Кинд, куда мы все съехались после похорон.

Когда улеглась неизбежная в таких случаях суета с шубами, шапками и обязательными хлопотами вокруг кухни, гости и хозяева расположились вокруг стола. Народу собралось так много, что в просторной комнате за объемистым раздвинутым во всю ширь “барским” обеденным столом сидели мы в два ряда – помню чью-то руку, осторожно протянувшуюся над моим плечом, а потом уплывшую назад с ломтем хлеба, и тарелки, которые мы передавали назад, “в амфитеатр”. В конце концов, благодаря усилиям хозяйки, все устроились, нашлось место каждому.

И вот тут наступило молчание.

В тишине все взгляды обратились к Наталье Евгеньевне Штемпель. Мало кто из присутствующих был с ней знаком: жила она в Воронеже, в Москве почти не бывала. Но ее узнали. Узнали еще раньше, на кладбище, когда расходились от свежей могилы к автобусам и машинам. Угадали по строкам Мандельштама:

К пустой земле невольно припадая,

Неравномерной сладкою походкой…

Как это нечасто бывает, ее хромота – то, что, строго говоря, надо было бы назвать недостатком, воспринималось скорее как отметина, отличавшая ее от других: “стесненная свобода одушевляющего недостатка…” Дорога была трудная, скользкая, в колдобинах, кочках, и все же в нашей оскользающейся толпе “неравномерную сладкую походку” Натальи Евгеньевны не узнать было невозможно – эти строки пришли на память не мне одной.

Когда мы увидели ее за столом, то, пожалуй, самым ясным ощущением было то, что она стремится от наших взглядов спрятаться – спрятаться было совершенно некуда, потому что то было открытое, оголенное пространство комнаты, комнаты ярко освещенной, где все отчетливо видели друг друга. Не знаю, как другим, но мне подумалось, что она теперь “на роковой стоит очереди”. Ведь тот мир, мандельштамовский, к которому она принадлежала, с уходом Надежды Яковлевны опустел, почти оборвался. Наталья Евгеньевна стояла на границе того мира и публики, которая собралась в доме. Тогда прозвучал голос Юрия Львовича Фрейдина, он произнес слова, которых все ждали:

– Мы вас слушаем, Наталья Евгеньевна.

В секунды, которые предшествовали этой фразе, мы успели ее разглядеть: она была очень тихая, очень сдержанная, эта сдержанность и тишина подчеркивались тем вниманием, которое было на нее обращено; окружала ее московская публика, достаточно уверенная в себе. Когда Наталья Евгеньевна услышала обращенные к ней слова: “Мы вас слушаем”, она попыталась было уйти в тень, сказала, что не готова, что не собралась с мыслями… И мне очень запомнилась следующая реплика Фрейдина (он ведь не только литературовед, он врач по своей первой специальности). Голосом врача, успокаивая, но и настаивая, он веско сказал, как приказал:

– Так, соберитесь.

Она покорно поднялась – маленькая, строгая, прямая. Негромким голосом, ровным и спокойным, заговорила – то была речь о подвиге сотрудничества, жизненном пути Надежды Мандельштам. И о своей благодарности судьбе, подарившей ей эту дружбу.

Пока она говорила, впечатление от ее облика незаметно для всех нас изменилось. Уже через минуту никакого смущения мы не видели. Напротив, ощутили тайную силу, от нее исходившую, спокойную и ровную, как ее голос, и с готовностью этой силе подчинились. Слушали ее с глубочайшим вниманием, никто не посмел не то что прикоснуться к тарелке, притронуться к вилке – перевести дыхание. Удивительно, что в ее тоне света было больше, чем тени – радость от общения с Осипом и Надеждой Мандельштамами звучала слышнее горечи разлуки с ними. Нет, “радость” в таком контексте – неуместное слово. Надо бы сказать: любовь. Любовь к тем, с кем она в тот день прощалась, – поминки по Надежде Яковлевне были для всех и поминальным днем Осипа Мандельштама, к каждому из нас, собравшихся тут. Желание, чтобы мы смогли разделить ее чувства, прикоснуться к ее воспоминаниям. К светлой радости, присущей ей даже в горе.

Мне посчастливилось видеть Наталью Евгеньевну и раньше, за много лет до того. Я часто бывала в Воронеже, у моих близких друзей – германиста Аллы Борисовны Ботниковой и ее мужа, театроведа Зиновия Яковлевича Анчиполовского. Они были хорошо знакомы с Натальей Евгеньевной, я просила отвести меня к ней, но каждый раз, когда я приезжала, непременно что-нибудь да не складывалось, они не решались лишний раз ее беспокоить. Однажды я все же настояла на встрече, и Алла Борисовна повела меня, пропадающую от смущения, к Наталье Штемпель и тут же нас покинула. Когда я осталась наедине с этой замечательной женщиной, другом Осипа Мандельштама, его музой, смущение, с которым я боролась всю дорогу, окончательно меня затопило, и я принялась длинно, невнятно, путано извиняться перед Натальей Евгеньевной за свое вторжение, сознавая в то же самое время, что надо было или не приходить, или не извиняться, – утонула в собственных словах и, наконец, замолчала – деваться было уже некуда… И тут в тесной прихожей я увидела, что Наталья Евгеньевна смущена ничуть не меньше меня, что ей ужасно неловко: хочется мне помочь, но она, понятия не имея о том, кто и зачем к ней явился, не знает, как это сделать. Тогда я сразу осмелела, назвала свое имя и имя моего отца, сказала, что у нас хранился архив поэта, а мои родители были близки с Надеждой Яковлевной. Услышав простые человеческие слова и внятную речь, Наталья Евгеньевна просияла, всплеснула руками и воскликнула: “Господи, так все же ходят, что же вы-то робели?!”

Она меня пригласила в комнату, на столе тут же появился чай с булочками и вареньем. А потом на том же столе, убрав чайную посуду, разложила посвященные Мандельштаму альбомы. Я помню, каким это было для меня потрясением! В то время Осипа Мандельштама еще не прочли толком, самое имя его произносилось с оглядкой. А тут, в уютной воронежской квартирке, с пальмой и домашним вареньем, методично собирали, собрали по крупицам свидетельства его пребывания в городе. Собирали тщательно и бережливо, скрупулезно хранили всё, что хоть отдаленно имело к нему отношение: фотографии, записки, афиши… В Москве еще только боролись за издание воронежских стихов поэта, а здесь к ним готовили пространный щедрый комментарий.

Наталья Евгеньевна показывала альбомы с гордостью, она ею просто светилась, но гордость была направлена не на нее лично, адресата едва ли не лучших любовных стихов двадцатого столетия, то была гордость за ее помощников, мальчиков и девочек, которые готовы взахлеб читать Мандельштама и трудиться во имя его памяти. “Вот ведь какие чудесные люди живут в моем чудесном городе!” – стояло за ее улыбкой.

Позднее, когда я читала ее воспоминания, я поняла, что общение с ней, очень короткое, поначалу трудное для меня, обернулось и до последней секунды оставалось праздником. Понятным стало, что имел в виду Осип Эмильевич, когда в ответ на ее сообщение, что она рассталась с мужем, сказал: “Борис не способен на праздник, который вы несете”[150].

“Голубая книга” и “рабочий экземпляр”

Когда Надежда Яковлевна взяла в руки “Голубую книгу”, где зафиксировано было все, что она помнила из неопубликованного наследия Осипа Мандельштама, иными словами, составленный ею корпус поздних стихов, увидела их напечатанными (пусть всего лишь на пишущей машинке), собранными в увесистый томик (пусть самодельный, но сохраняющий строгий порядок расположения стихов, деление на “книги” и “тетради”), она освободила свою память от основного текста, и из подсознания стали всплывать отвергнутые или сосуществовавшие на равных правах варианты, “двойчатки” и “тройчатки”. Листки рабочего экземпляра машинописи покрывались густой вязью правки, строки и целые строфы вычеркивались, вставлялись новые, стихотворения менялись местами. Чрезвычайно трудный для ответа вопрос – всегда ли правка была правомерной, насколько восстанавливала волю поэта и не слишком ли смело Надежда Мандельштам обращалась с текстами Осипа Мандельштама, по сей день остается открытым.

Во время ее летних посещений и работы над текстами нарядную “Голубую книгу” даже не вынимали. Только после отъезда Надежды Яковлевны мама аккуратно перепечатывала на остатках тисненой бумаги привезенные Надеждой Яковлевной не известные ранее строфы и даже целые стихотворения, вновь возникшие варианты, а отец заменял страницы. Так и хранился самодельный томик в неприкосновенности долгие годы, пережил Сталина, торжественно переместился из тайного ящика на открытую книжную полку и встал рядом с “Камнем”, “Тristia”, “Шумом времени”, “Стихотворениями” 1928 года, первым сборником большой серии “Библиотеки поэта” в ожидании всех тех бесчисленных изданий и переизданий Осипа Мандельштама, до появления которых оставалось еще немало лет.

До этого времени ему не суждено было дожить. “Голубая книга”, томик в бумажной обложке, который в нашей семье так любили и которым мы в тайне друг от друга гордились, исчез при трагических, по сей день не проясненных обстоятельствах, типичных для советской эпохи.

Надежда Яковлевна в обращенном ко мне письме объявила его “единственным проверенным и расположенным в правильном порядке экземпляром стихов” О.М. На этом основании тексты “Голубой книги” в нашем кругу считались авторизованными и служили для правки ходивших по рукам списков и публикаций, которые стали все чаще появляться в СССР и за границей. С этой целью в восьмидесятом самодельная книжка отправилась “работать” в Питер. Ее увез мой друг Сергей Маслов, один из самых блестящих представителей своего поколения, ученый, математик, деятельный правозащитник, любитель и тонкий знаток русской поэзии. 29 июля 1982 года он был убит по пути в Москву грузовиком, врезавшимся в его машину. Трагедия имела вид автодорожной катастрофы, но почерк ленинградского ГБ просвечивал сквозь протокол ГАИ. В северной столице с неугодными властям лицами не единожды расправлялись при помощи наемных колес.

Не исключено, что “Голубая книга” в тот летний день тоже направлялась в Москву. Больше я никогда ее не видала и ничего не слышала о ней.

* * *

Иная судьба выпала “Рабочему экземпляру”. Хранился он как память, как автограф Надежды Мандельштам, в таком качестве я показывала его страстным поклонникам Мандельштама в России, а когда стала преподавать в американских университетах, включала в свои курсы лекций по литературе XX века демонстрацию особо густо испещренных поправками страниц. “Экспонат” всегда привлекал внимание, я держала наготове кучу ксерокопий и с удовольствием раздавала их желающим.

До тех пор, пока…

Пока не догадалась взглянуть на эти странички под иным углом. Глазами не поклонника или лектора, а независимого публикатора. И тут настал момент, когда на фоне восхищения и почтительности стали прорастать крамольные мысли.

Возьмем его в руки. Стянем не спеша, стараясь не повредить хрупкие от времени листочки, проржавевшую крупную скрепку. Где вы, степлеры? Где аккуратные черные зажимы, как же их зовут, не припомню, которыми так ловко скрепляются разрозненные страницы? Тут они, в нынешнем веке. А мы – мы отправляемся в глубь времен, в минувший XX век, в самую его серединку, держим в руках машинопись, частью второй, частью третий экземпляр, видим, что некогда белая бумага пожелтела от старости, что стихи расположены на обеих сторонах листа, отпечатаны на портативной пишущей машинке “Москва”, той самой, не упущу случая напомнить, на которой моя мама в войну, в Чистополе, перепечатывала Борису Пастернаку только что законченный им перевод “Ромео и Джульетты”. Мелькают и рукописные странички, пересчитаем их: одиннадцать стихотворений вписаны рукою Надежды Мандельштам, три – рукою моего отца, что он, помню, обычно делал под ее диктовку. Всего 82 листа основного текста, десять листков дополнений, и то и другое вложено в самодельные папочки: согнутые пополам листы бумаги. А вот замечательная деталь: листочки по сей день хранятся и хранились всегда в картонной “Папке для школьных тетрадей”, на этикетке которой значится: “Первая Образцовая тип<ография> имени А.А. Жданова”. Не припомню, чтобы Н.Я., отец или мама когда-нибудь обращали внимание на эту пикантную подробность: имена так называемых вождей до того всем примелькались, что их уж в упор не видели, это в наши дни присутствие Андрея Жданова обок с именем Осипа Мандельштама воспринимается как жуткий гротеск, символ безумия, внутри которого протекало наше существование. Утешает, что оное безобразие соседствует с заглавной литерой “М” почерком моего отца: так он помечал папки, в которых хранились стихи Осипа Мандельштама и материалы, относящиеся к его архиву. Если присмотреться, можно различить полустертую карандашную надпись “Мандельштам”, появившуюся, должно быть, позднее, уже в более “вегетарианские” времена. Соблазнительно углядеть тут некий символ, но вижу тут всего лишь совпадение: имени Жданова папа и не заметил.

Собрание, которое вмещает курьезная папка (назовем его в память хранителя “Список Ивича”, сокращенно СИ), включает почти полный текст “Новых стихов” О.М.: 87 из “Московских стихов” и 78 из “Воронежских” в основном тексте, а в дополнениях – семь из “Воронежских”, одно из “Камня”, одно стихотворение 1924 года и четыре шуточных.

Общего заглавия нет, но сохраняется деление на книги. Первая носит название “Новые стихи”, которое относится только к тому, что в последних изданиях именуется “Московскими стихами”. Вторая – “Воронежские стихи” – разбита на три раздела, обозначенных римскими цифрами. Первый включает 19 стихотворений, второй— 43, третий— 16. Слово “тетрадь” не упоминается. Над стихотворением “На доске малиновой, червонной” – римская цифра II (! – С.Б.), поставленная рукою Надежды Яковлевны, и машинописная помета в скобках: “начало третьего (! – С.Б.) воронежского раздела”. Над стихотворением “Из-за домов, из-за лесов…” аналогичная надпись: “начало второго воронежского раздела” перечеркнута, вместо нее чернилами рукою Надежды Мандельштам вписано: “Воронежские стихи. II”, тут же на полях – римская цифра I. Путаница в цифрах – свидетельство колебаний Надежды Мандельштам, одно время она полагала отнести к “Воронежским стихам” только два последних раздела. Если присмотреться, можно разглядеть, что и римское “II” переделано из арабской единицы. А коли так, то понятными становятся и перечеркивания, и ошибки в нумерации.

В чем, на наш взгляд, ценность списка?

Он вмешивается в споры текстологов, подает свой голос то в поддержку одного, то в поддержку другого варианта, то – реже – предлагает свой текст. Более того, список дает нам уникальную возможность восстановить в какой-то мере процесс работы Надежды Мандельштам над созданием того корпуса поздних стихов Осипа Мандельштама, который был в конце концов предложен ею издателям и исследователям. Список зафиксировал и сохранил последовательность вносимых в текст изменений и колебания составителя.

Таких исправлений и дополнений на 173 страницах СИ сохранилось 126, считая изменения в строфике, датировке, уточнении места написания стихов, но не учитывая перемены в расположении стихов, их нумерации.

Воля поэта или своеволие вдовы

Вдумаемся в смысл проделанной работы. Надежда Мандельштам вносит исправления и дополнения в стихи Осипа Мандельштама. Естественно, когда этим занимается поэт, готовя книгу к печати. Но в нашем случае это делает хранитель, который по определению должен делать обратное: защищать текст от каких бы то ни было изменений, какого бы то ни было вмешательства. В том числе и своего.

К такой работе трудно отнестись однозначно. Попробуем разобраться в ее характере и отделить зерна от плевел.

Исправления и дополнения распадаются на три группы.

Первая – назовем ее “Архивной” – сложилась из тех материалов, которые вернулись к Н.Я. Мандельштам уже после того, как список был передан Сергею Бернштейну, а потом поселился в нашем доме. Для анализа эта группа – самая легкая. Ее составило прежде всего то, что пришло из “Наташиной книги” и текстов, сохраненных Н.Е. Штемпель.

Мы видим, что появлялись они не одновременно, а, по крайней мере, в два этапа, что последними пришли стихи, обращенные к самой Наталье Евгеньевне. Они записаны от руки Надеждой Яковлевной на двух листках, вырванных из школьной тетради в линейку, и лежат не в основном тексте, а в дополнениях, отдельной бумажной папочке, на которой рукою моего отца сделана помета “Писать” (т. е. перепечатать на машинке). На полях стихотворения “Клейкой клятвой пахнут почки…” (здесь сохранено название “Наташа” и дан вариант “пахнут почки”) – его же приписка: “Эти 2 (т. е. “Наташа” и “К пустой земле невольно припадая…” – С.Б.) перед «Как по улицам Киева-Вия…»”. Снабжены они и номерами: “К пустой земле невольно припадая…” помечен номером 65, “Наташа” – 66, а “Как по улицам Киева-Вия…” значится в основном тексте под номером 67. Следовательно, к моменту появления этих двух стихотворений остальные были уже перепечатаны и расположены в правильном порядке.

Есть у нас и сведения о том, почему одно из них попало в СИ позднее остальных: о том рассказала Наталья Евгеньевна Штемпель в примечаниях к фотоальбому “Осип Эмильевич Мандельштам в Воронеже (июнь 1934 – май 1937)”, в 1947 году Надежда Яковлевна оставила у нее “оба автографа стихотворения «К пустой земле невольно припадая…»”. В тот приезд Надежда Яковлевна даже не стала их читать (Осип Эмильевич только говорил ей о существовании этих стихов, но не читал)[151]. Однако они появились в СИ задолго до того, как работа над корпусом была завершена. Под номером стихотворения сохранилось указание, что его следует поместить во второй Воронежский раздел – значит, это делалось прежде, чем возникло понятие третьего раздела.

Куда труднее работать со второй группой – назовем ее “мнемонической”. Она представляет особый интерес и, пожалуй, самая ценная.

История русской литературы не устанет благословлять прекрасную память Надежды Мандельштам: помнить наизусть стихи мужа она была вынуждена в течение многих лет – это было и долгом, и работой, и смыслом жизни. Благословим заодно и нелюбовь Осипа Мандельштама к работе с бумагой и ручкой – поэт предпочитал “шевелящиеся губы” грубым письменным принадлежностям. Записывать и переписывать приходилось его жене, а она это делала столь часто, – ради распространения и для сохранения – что запоминала не только стихи, но и прозу. Грешно сказать, но и отсутствие пишущей машинки оказалось в этом случае во благо. Но память прихотлива и не всегда подчиняется нашему контролю. Память недостаточно избирательна, она не признает вычеркиваний, окончательные и промежуточные варианты стихов сосуществуют в ней на равных правах. Надежда Мандельштам сознавала эту опасность: “Когда я записываю стихи, – говорила она, – мне мешает моя память. О.М. часто сам разно читал свои стихи – в чтении появлялись варианты. Они нередко запечатлевались в памяти. Но не всегда известно, какой вариант бы взял О.М., если бы делал сам свою книгу”[152]. Поэтому “мнемоническая” группа поправок, при всей ее несомненной ценности, требует к себе критического отношения и пристального анализа каждого отдельного случая.

Еще больше проблем порождает третья группа – ей даже название подобрать не так легко. Может быть, тут подошло бы слово “творческая”, или даже “редакторская”, что, к сожалению, всего точнее.

Здесь придется сделать отступление.

Надежда Мандельштам была замечательной личностью – сильной, яркой, смелой и своевольной. Своеволие – едва ли не ключевое слово для такого характера. Может быть, его доминанта.

Своеволие в годы советской власти было чертой редкой и драгоценной, а с точки зрения начальства – непростительной. Свое-волие, проявление своей воли, воли личности в эпоху тотального господства толпы, прятавшейся под эвфемизмом “коллектив”, почиталось чуть ли не государственным преступлением. В уничтожении граждан государством, казалось бы, не было логики, но одно правило, общее для всех слоев и групп общества, соблюдалось неукоснительно: личность, сознающая свою самодовлеющую ценность, свое право мыслить, проявляющая свою волю, – была обречена.

Своеволие, отчасти изначально заложенное в характере Надежды Хазиной (вспоминая себя в раннем детстве, она пишет: “Посреди <…> семейного шума бегало маленькое вздорное существо, <…> фыркало и капризничало”[153]), отчасти воспитанное в ней старшими братьями, вечно обижавшими “рыжика”, в конце концов сослужило ей добрую службу. Своеволие позволяло ей всегда поступать так, как она хотела или считала нужным, не оглядываясь на “приличия”, правила “хорошего тона” и многочисленные табу, опутывавшие каждого российского интеллигента. Своеволие помогало ей сохранять иммунитет к любым видам внушения, пропаганды. Своеволие дало ей силы не идти на компромисс с властью и всегда, неуклонно видеть в ней врага – такой последовательностью не могли бы похвастаться ни Осип Мандельштам, ни Борис Пастернак, которые все-таки пытались вести с властью диалог, а иногда поддавались желанию почувствовать себя “своими” в чуждом и враждебном мире.

Но своеволие не раз толкало Надежду Мандельштам на искажение истины – примерами пестрят ее книги. Тут прослеживается своя система: все характеристики снижены на порядок. Может показаться, что, прожившая жизнь мужественную и трагическую, Надежда Яковлевна сводит счеты с теми, чья жизнь была чуть менее трагична и лишена героизма. Думаю, дело обстоит иначе. Надежде Мандельштам ничего не стоит возвести напраслину, но не по злому умыслу, а дабы не нарушать стройность творимой ею концепции. Общее для нее притягательнее частного. Она дает в своих книгах точный, достоверный портрет эпохи, страны, общества и – чудовищно искаженные портреты отдельных лиц, неверные, небрежные описания конкретных событий. Мелочи не интересны ей: она живет в других масштабах.

Мы подробно остановились на рассказе Надежды Яковлевны о том, как архив поэта был передан в нашу семью. Сообщение состоит из трех реалий: когда? кем? кому? В трех реалиях допущены три ошибки: указаны две разные даты, названы два различных лица, передавших архив, и два лица, принявших архив. Удивляют не ошибки – от них никто не застрахован, особенно мемуаристы. Удивляет отношение к ошибкам: автор не дает себе труда исправить или объяснить их, дабы хоть как-то свести концы с концами. Когда мой отец по ее просьбе прочел рукопись “Воспоминаний”, он составил перечень замеченных им неточностей и передал ей. Надежда Яковлевна не согласилась и не возразила – она просто не обратила внимания: мелкие фактические ошибки, подробности, детали не имели для нее самостоятельного значения.

А что такое текстология? Только факты, только подробности, только детали. Точность и еще раз точность. Царство мелочей.

К факту Надежда Мандельштам относится как писатель, а не как исследователь. Факт, деталь – вещь второстепенная, их самодовлеющая ценность сомнительна, их дело – служить общей задаче. Тут она идет на очень большие жертвы: “ради красного словца не пожалеет родного отца” (или родной матери). “У матери была особая теория воспитания: детей надо баловать до одурения <…> и еще средство против капризов – предупреждать желания, чтобы и выдумать ничего не могли… Я помню игру в неразменный рубль (по Лескову). Она насадила в экипаж кучу девчонок и каждой дала по рублю. Мы ездили по лавкам – кондитерским и игрушечным – и покупали, что вздумается, и каждый раз в сдаче возвращался этот заколдованный рубль. Иногда мы складывались – тогда возвращался не рубль, а все заплаченные рубли… На то, что мать шепталась с кассиршами, мы не обращали внимания…” – рассказывает Надежда Мандельштам в очерке “Семья”, любуясь щедростью матери. А в очерке “Отец” припечатывает: “Мать была патологически скупа”[154]. Речь идет все о той же Вере Яковлевне Хазиной, но – изменилась задача автора – изменился характер персонажа: когда надо создать картину радостного детства, мать играет там роль щедрой волшебницы, когда требуется оттенить барственные повадки отца – превращается в свою противоположность. Реальность – всего лишь основа для творческой работы писателя, но допустимы ли подобные вольности в мемуарах и в документальной прозе?

У Надежды Мандельштам есть все данные, необходимые писателю: яркая фантазия, проявлявшаяся не только в литературе, но и в жизни (“«Наденька – фантазерка», – говаривала Анна Андреевна”, – вспоминает Эмма Григорьевна Герштейн[155]); дар слова; литературный вкус; страстность и пристрастность, сугубо личное отношение к людям и событиям; умение любить и ненавидеть; стремление внушить свою точку зрения и свой взгляд на вещи.

Но хранитель творческого наследия – это совсем другая профессия. Она требует совершенно других качеств, во многом противоположных: фантазия ему вредна; литературный вкус может помешать, соблазняя уделять больше внимания тому, что кажется особенно ценным, за счет менее дорогих произведений; любовь, ненависть, стремление навязать свою точку зрения ему приходится в себе подавлять, а о страстности и пристрастности хранителя говорить вообще неуместно. Хранитель по определению – фигура второго плана. Надежда Мандельштам по складу характера – первого.

Она умела играть вторые роли, когда игра того стоила: мой отец вспоминал, что в присутствии Осипа Эмильевича “Наденька сидела смирно и помалкивала”. Но когда пришла пора, она выступила на авансцену с присущей ей безоглядной решительностью. “Наденька произвела себя во вдовы”, – заметил по этому поводу мой отец.

Надежда Мандельштам писателем была по призванию, а хранителем по долгу, по обязанности – еще одно насилие над личностью, на которое обрекло ее уродливое время. Она стала писателем, автором незаурядных книг, как скоро смогла сбросить тяжкую ношу долга – необходимость держать в памяти и в списках полное собрание сочинений своего покойного мужа. Она была их единственной законной владелицей, но в королевстве, полученном в наследство, претендовала на роль абсолютного монарха. Не попробовать ли нам ввести парламент и взять на себя его функции?.. Не без трепета решаюсь произнести крамольные слова: склоняя голову перед подвигом вдовы-хранительницы, подумаем о качестве хранения.

Корпус, о котором идет речь, несет информацию не только о дополнениях и исправлениях “архивного” и “мнемонического” происхождения, но и о попытках редактуры, о выборе – без оговорок и объяснений – окончательного варианта текстов, о формировании “книг” и “циклов”.

Не наше дело раздавать награды и выставлять отметки по поведению, не нам рассуждать о том, кто и на что имел право – ибо мы-то уж точно не имеем права об этом судить. Наша забота – отличать волю и выбор поэта от воли и выбора его вдовы, а достоверную правку – от произвольной. Для этого у нас есть инструмент: наше ремесло, азбука литературоведения. Каждый спорный случай, каждое исправление следует анализировать в контексте поэтики Осипа Мандельштама данного периода – думается, это наиболее надежный способ если не обрести истину, то хоть приблизиться к ней.

Дело не только в том, что Осип Мандельштам, пользуясь выражением Анны Ахматовой, обошелся без изобретения Гутенберга; что стихи его бесконтрольно распространялись в списках; что автографы погибли в недрах Лубянки, были сожжены в минуту опасности или слабости хранителями, отобраны при обысках у читателей и почитателей, что каждый из переписчиков мог ошибиться, а то и “улучшить” текст на свой вкус – такова судьба народных песен и былин… Осип Мандельштам – самый многовариантный поэт в истории русской словесности – тому свидетельство его “двойчатки” и “тройчатки” и то, что он сам читал свои стихи в разных редакциях. Многовариантность – часть его поэтики, принципиальное открытие Осипа Мандельштама. Он возвел в закон право черновика на самостоятельную жизнь – новшество революционного масштаба. Он закрепил право поэта не ограничивать работу воображения и развитие образа одним-единственным вариантом, право идти по разным дорогам, возвращаясь к исходной точке, строить различные здания из одних и тех же кирпичей – независимо существующие стихотворения, в которых повторяются слова, строки, целые строфы.

Думается, это новшество явилось частным проявлением более общего: принципиально нового отношения к читателю.

То, что Осип Мандельштам оказался в последние годы жизни поэтом непечатаемым, дало ему преимущество – и немаловажное: между ним и читателем не было посредника. Ни один редактор, ни один издатель не решился бы на публикацию “двойчаток” и “тройчаток” как самостоятельных произведений – в то время даже квалифицированные читатели воспринимали их с трудом (Надежда Яковлевна вспоминает, что не признавали “двойчаток” и “тройчаток” и такие знатоки поэзии, поклонники Мандельштама, как Сергей Бернштейн и мой отец). Оторванность от реального читателя, свобода от редактора и цензора вызвали к жизни некий идеальный образ идеального читателя (земным воплощением его была Наташа Штемпель), разговор с которым велся на равных, который был способен на со-творчество. Такому читателю адресованы множественные варианты – ему предоставлено право выбора и дарована честь заглянуть в творческую лабораторию поэта. К такому читателю обращена поэзия Мандельштама, такому читателю ничего не следует растолковывать и объяснять – пусть сам ищет и сам обрящет. Диалог с таким читателем – бесконечен.

Стихи Осипа Мандельштама трудны для восприятия и потому – неисчерпаемы. Мандельштама можно читать всю жизнь, знать наизусть – и постоянно находить новые смыслы, иные толкования давно известных строк. В конце концов, это оправдано и с точки зрения законов языка: если одно слово может иметь множество значений, распознаваемых нами в контексте речи, то почему бы и стихотворению не существовать в разных ипостасях, понимаемых в контексте поэтики автора?

Многовариантность Мандельштама усложняет работу текстологов, ибо они порою не знают, что ищут, и не всегда уверены в том, что окончательный текст вообще существовал. В то же время работа становится более тонкой и значительной: каждый найденный ими промежуточный вариант имеет не только академическую, но и чисто литературную ценность, интересен не только исследователю, но и читателю. Задача текстолога – отделить истину от фантазии: варианты и редакции, принадлежащие поэту, от искажений, внесенных переписчиками, даже такими авторитетными и уважаемыми, как его вдова.

Именно это я пытаюсь делать, анализируя корпус стихов, составленный Надеждой Мандельштам и сохраненный моим отцом.

* * *

Вот такими мыслями в первые дни июня 1995 года я поделилась с участниками Третьих международных мандельштамовских чтений в Воронеже, приуроченных к началу ссылки О.М. Высказалась в том смысле, что в королевстве, полученном Н.Я. по наследству, абсолютную монархию не худо бы ограничить парламентом. Позволила себе помечтать о факсимильном издании всего “Рабочего экземпляра” из нашего архива с постраничным комментарием. Привела один из возможных способов проверки достоверности правки при помощи орудий нашего ремесла: анализа ритма, рифм, строфики, продемонстрировав эффективность метода на примере одного стихотворения.

Ничего этого никто не услышал. Услышали: бунт. Неуважение. Поношение кумира. Оскорбление памяти.

Эффект превзошел мои самые сильные опасения. Меня чуть не прикончили. Нет, не иронией, злыми словами, контраргументами – самым вульгарным способом: кулаками. Жуткая картина по сей день стоит у меня перед глазами. Там было нечто вроде сцены, а на ней – кафедра; уважаемый мною добрый знакомый поэт Вл. М. карабкается на эту сцену, сжав увесистые кулаки, и, набычившись, надвигается на меня, а Павел Нерлер, председательствовавший, отважно бросается вслед и мертвой хваткой вцепляется в полу его пиджака. Остальные были незнакомые, с кулаками помельче и потому не такие страшные.

От расправы спас меня билет на поезд в Москву.

Год спустя Марина Соколова, секретарь Мандельштамовского общества, писала мне: “Высказывания, подобные вашим, вошли в обиход, никого теперь не шокируют и крамольными не считаются. Кое-кто даже на вас ссылается. Но редко”.

Только одна страница

Попробуем применить формальный анализ для того, чтобы решить, насколько достоверен приведенный Надеждой Мандельштам текст стихотворения, не принадлежащего ни к “Московским”, ни к “Воронежским” стихам, но хранящегося в том же “Списке Ивича”. Оно удобно для примера и потому, что стоит в собрании особняком, и потому, что целиком записано рукою Надежды Яковлевны. Вот как оно там выглядит:

Развеселился наконец[156]

Измерил духа совершенство,

Уверовал в свое блаженство

И

2. И успокоился как царь,

Почуяв славу за плечами

Когда первосвященник в храме

И голубь залетел в алтарь.

1910? (1909)

Стихи хорошо известные, не раз воспроизводившиеся в печати[157]. В 1990 году, почти одновременно, они появились в двухтомном собрании сочинений[158] и в “Камне”, вышедшем в серии “Литературные памятники”[159], причем в разных редакциях.

В московском двухтомнике, который ссылается на “Собрание сочинений в 3 томах” под редакцией Г.П. Струве и Б.А. Филиппова[160], стихотворение представляет собою одну семистрочную строфу:

Развеселился наконец,

Изведал духа совершенство,

Испробовал свое блаженство

И успокоился, как царь,

Почуяв славу за плечами,

Когда первосвященник в храме

И голубь залетел в алтарь…

В издании “Литературные памятники” оно публикуется по беловому автографу из архива, хранящегося в Принстонском университете, и выглядит иначе:

Развеселился наконец,

Измерил духа совершенство,

Уверовал в[161] свое блаженство

И успокоился, как царь,

Почуяв славу за плечами —

Когда первосвященник в храме

И голубь залетел в алтарь.

По сути, перед нами два разных стихотворения, хотя состоят они почти из одних и тех же слов. Первое рисует начальную стадию духовного опыта поэта: “изведал” – то есть “узнал”, “испробовал” – чуть больше, чем “прикоснулся”. Пожалуй, этого недостаточно для грядущего торжества и умиротворения: “И успокоился, как царь”.

Зато во второй редакции торжество, умиротворение, победа духа подготовлены гораздо более долгой, сложной и успешной работой души, свидетельство которой мы находим во второй и третьей строках: “Измерил духа совершенство” и “Уверовал в свое блаженство”. Кроме того, в этой редакции стихотворение разделено на две строфы, что кажется естественным для выражения двух стадий жизненного опыта, запечатленных в нем: поиска и обретения. Вторая редакция не только более предпочтительна, но и достоверна, ибо восходит к автографу. Казалось бы, тот факт, что текст из СИ еще раз подтверждает именно эту редакцию, практического значения не имеет. Однако он позволяет с большим доверием отнестись и к другим предложенным им разночтениям.

Обратим внимание на цифру 2, подчеркивающую разделение на строфы. По-видимому, Надежде Яковлевне был известен “бродячий” список, представляющий стихотворение в виде одной строфы, что впоследствии нашло отражение в первой его публикации. Если так, то понятно, почему она вложила раннее стихотворение Осипа Мандельштама в папку стихов его последних лет: то была попытка остановить распространение неканонического текста и закрепить канонический.

В этом свете особенно важными становятся пометы на тексте. Прежде всего, указание “В «Камень»” в правом верхнем углу. Мы знаем, сколь придирчиво и строго формировалась поэтом структура каждого – осуществившегося и не осуществившегося – издания “Камня”, сколько раз менялся его состав. Возможно, помета: “В «Камень»” – свидетельство того, что стихотворение было в конце концов “амнистировано” автором и удостоилось чести занять место в кругу избранных.

И, наконец, самое интересное: список указывает на существование утраченной четвертой строки, от которой осталась лишь одна буква – союз “И”. Попробуем выяснить, что это: фантазия или достоверное свидетельство.

Расширяя декларацию из “Утра акмеизма” “мы вводим готику в отношения слов”[162], можно сказать, что молодой Мандельштам вводил готику и в строение книги. Архитектуре “Камня” присуща рассудочная строгость, не допускавшая вольностей в виде стихотворения с асимметричной строфикой и неоправданной “потерей” рифмы.

Еще больше дает нам анализ ритмической организации стихотворения. Четырехстопный ямб второй строфы полностью идентичен трем известным строкам первой. И тут и там:

в первой строке – два ударения: на второй и четвертой стопах;

во второй – три ударения: на первой, второй, четвертой;

в третьей – три ударения: на первой, третьей, четвертой;

четвертая строка второй строфы повторяет ритмический рисунок третьей (за исключением последнего безударного слога женской рифмы).

Полная симметричность ритмической структуры двух строф убеждает в том, что четвертая строка действительно существовала. Мы даже знаем ее параметры: восемь слогов с ударениями на втором, шестом и восьмом и мужская рифма к слову “наконец”. Может быть, эти сведения помогут нам когда-нибудь ее отыскать… Она была либо забыта и ее не удалось восстановить по памяти, либо отброшена как неудачная: Мандельштам мог безжалостно расправиться со стихом, не отвечающим его строгим требованиям. Так едва не случилось с “Волком”: “…он сказал, что не может найти последнего стиха и даже склоняется к тому, чтобы отбросить его совсем”, – свидетельствует Эмма Григорьевна Герштейн[163].

Итак, “Развеселился наконец…” первоначально представляло собою восьмистрочное двухстрофное стихотворение с охватной рифмой. Убедившись в этом, можем пойти дальше и попытаться установить дату его написания.

Двухтомное издание 1990 года датирует стихи – осторожно, со знаком вопроса и оговоркой “датировка – предположительная”[164] – 1914 годом; “Литературные памятники” – по списку рукой Н.Я. Мандельштам[165] – 1912-м; первая книга четырехтомника 1993 года – 1912-м и – в скобках, под вопросом – 1913-м[166]. Г.П. Струве и Б.А. Филиппов – вообще не датируют. В СИ указаны даты 1910 и 1909, причем видно, что Надежда Яковлевна колебалась, какую из них предпочесть. Судя по почерку (крупные цифры, соотносимые с крупными буквами, которыми записан текст), сначала появился 1910 год, позднее (цифры помельче) – 1909-й в скобках, а к 1910-му присоединился вопросительный знак, и наконец, 1910-й был подчеркнут, как наиболее вероятный.

Стихотворение пронизано духом символизма, его образы – голубь, алтарь, первосвященник – более знаки, чем реальность, что отодвигает дату его написания в доакмеистический период творчества Мандельштама, то есть не позднее 1912 года. Ямб с охватной рифмой (АВВА), как показал в своей работе “Эволюция метрики Мандельштама” М.Л. Гаспаров, характерен для стихов 1908–1912 годов, причем максимальное их количество (12) было написано именно в 1909-м. И 1909-й, и 1910-й – годы коротких стихов: средняя длина стихотворений соответственно 11 и 13 строк, затем они удлиняются[167]. Все это позволяет принять предложенную Надеждой Мандельштам датировку как заслуживающую внимания.

Разбор одной страницы из СИ кажется мне примером того, как можно было бы проанализировать каждое разночтение, предложенное “рабочим экземпляром” Надежды Мандельштам. В идеале хотелось бы видеть его факсимильное издание с подробным постраничным комментарием.

Уход

Задолго до того, когда еще странно и неловко было о том говорить, отец предупредил меня: “Я хочу умереть дома”. В советской России все было трудно, даже вызволить на последние дни из больницы. Но удалось. Отец был дома, в полном сознании, которое затуманилось лишь однажды, накоротко, когда он позвал меня и спросил: “Это ведь рукопись Ходасевича?” В его руке был зажат край белой простыни.

После кончины отца я не сразу набралась мужества раскрыть папку “ВФХ”. Ту, огнеопасную, скучного картона с мягкими шнурками, сначала без всяких знаков, а потом отмеченную литерой “М”, “Мандельштам”, что одиннадцать лет находилась в третьем ящике левой тумбы отцовского письменного стола, содержимое которой ныне, после долгих странствий, покинуло наш континент, чтобы переместиться в подвальные хранилища библиотеки Принстонского университета, я открывала запросто с отроческих лет, поначалу тайком от взрослых, а потом легально на правах законной наследницы – собственноручное завещание Надежды Мандельштам там и лежало, прямо сверху.

Папка Ходасевича была другого обличья, возможно, ему когда-то и принадлежала: благородного вида, тисненая, темно-винного цвета с узором, она не гнулась и с трудом помещалась в скупом пространстве ящика письменного стола, изготовленного на мебельной фабрике советского времени. Такими же несовременными были и страницы – удлиненные, плотные – внутри папки и старинный, летящий почерк на них. Были там и листы с забавным штампом банка на обороте: отец рассказывал, что в нищие годы обитатели петроградского ДИСКа открыли в подвале дома по соседству с Елисеевским залежи таких бланков, несметное богатство для пишущей братии.

Постепенно тексты из папки Владислава Ходасевича обретали жизнь, переселяясь на страницы сначала журналов, позднее – собраний его сочинений. Впрочем, нет, первая, “полуподпольная”, с комментариями, закамуфлированными под интервью, без указания моего имени публикация из архива – два шуточных стихотворения Ходасевича, написанных для моего отца на пари, как раз появилась не в журнале, а в собрании сочинений[168] поэта, вышедшем в 1983 году в американском издательстве “Ардис” под редакцией Джона Малмстада и Роберта Хьюза, которые посещали Москву и которым я вручила копию. Я тогда жутко гордилась своей смелостью: по тем временам печататься за границей было еще небезопасно. А в России все началось с двух скромных колонок в феврале 1987 года, в пушкинском номере “Огонька”[169] – этот журнал в перестроечную пору завоевал необыкновенную популярность: помню длиннющие очереди к газетным киоскам в день, когда он выходил из печати, и традиционные для того времени вопли из хвоста: “В одни руки – по одному!” Мне тоже дали в руки один-единственный драгоценный номер, разрушив честолюбивые мечты о том, как я буду щедро оделять друзей дефицитом. Но, по-видимому, все, кому надо, разжились экземпляром: публикация из отцовского архива – несколько абзацев о Пушкине из не печатавшейся до тех пор статьи Ходасевича “Фрагменты о Лермонтове”, из его записной книжки, из конспектов лекций – была замечена и имела резонанс.

Позднее в том же году, если придерживаться хронологической последовательности, был извлечен и опубликован – на этот раз честь по чести, со вступительной статьей и комментарием – в “Вопросах литературы” текст доклада о Надсоне, прочитанного Ходасевичем 17 января 1912 года в Московском литературно-художественном кружке. Заседания кружка, знаменитые в московских интеллигентских кругах “вторники”, Ходасевич начал посещать еще в гимназические годы. “Сперва нелегально, потом на правах гостя, потом в качестве действительного члена”[170] он регулярно бывал там с 1902 по 1917 год.

В архиве отца хранился беловой экземпляр, 30 страниц большого формата, переписанные частью рукой самого Ходасевича, частью – каллиграфическим почерком Анны Ивановны Чулковой, ставшей вскоре его второй женой. В тексте почти нет исправлений, лишь кое-где на последних страницах несколько строк вымарано, несколько слов вписано на полях. Любопытно, что среди этих немногочисленных вставок – последнее упоминание имени Надсона, словно бы автор заставляет себя и слушателей вернуться к теме доклада, объявленной в названии, но оставленной ради более интересных рассуждений и важных обобщений: тема беседы оказалась шире и значительнее ее предмета, а Надсон явился скорее поводом для разговора, чем его содержанием.

Доклад был напечатан спустя более чем три четверти века после того, как прочитан, и судя по отзывам, рассуждения юного Ходасевича оказались ближе читателям конца восьмидесятых, нежели слушателям начала десятых годов прошлого века.

Потом явились “Четыре звездочки взошли на небосвод…” – публикация в журнале “Знамя” неизвестных дотоле текстов Владислава Ходасевича с моим вступлением и примечаниями[171] – там была статья “Фрагменты о Лермонтове”, вариант знаменитой речи о Пушкине и стихотворение, написанное Ходасевичем “на случай”, – оно и дало название подборке. Владимиру Лакшину, помню, казалось важным разнообразие жанров: статья, речь, стихотворение. И статья, и тем более речь хорошо известны, а вот о стихотворении стоило бы напомнить.

21 января 1920 года в Малом театре состоялся большой вечер памяти Александра Ивановича Герцена, приуроченный к пятидесятой годовщине со дня его смерти (в годы советской власти долгое время предпочитали отмечать юбилеи, посвященные датам кончины, а не рождения – при желании здесь можно разглядеть элемент некрофилии, соотносимый с духом разрушения, присущим режиму). Устраивал вечер Московский союз писателей и устроил с большим размахом: после докладов П.Н. Сакулина, В.Л. Львова-Рогачевского, Ю.О. Мартова прозвучали посвященные Герцену и Огареву стихи в чтении авторов: Юргиса Балтрушайтиса, Константина Бальмонта, Андрея Белого и Владислава Ходасевича. Художественная часть была представлена такими театральными величинами из Малого и МХАТа, как Ермолова, Южин и Лужский, выступления сопровождались живыми картинами в постановке Ивана Платона и Александра Санина (кстати, в том же году выпустившего фильм “Сорока-воровка” по повести Герцена). Внимание к Герцену в ту пору было делом не только литературным, но политическим: формой демонстрации лояльности. Статья Ленина “Памяти Герцена”, написанная к столетию со дня рождения писателя, возвела его в родоначальники русской революционной мысли. Нескольким поколениям – в том числе нашему, да и кое-кому из младших – приходилось потом зубрить начальственные формулировки, годившиеся, впрочем, для расхожих фраз и шуток (“Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа”, – любили мы повторять, имея в виду свою компанию), пока Наум Коржавин не припечатал насмерть знаменитое сочинение, осведомившись: “Какая сука разбудила Ленина?”[172]

Так вот, для официального вечера, поминания героя ленинской статьи, который “первый поднял великое знамя борьбы путем обращения к массам с вольным русским словом”, Ходасевич выбирает тему сугубо личную, интимную: “кружение сердца”, трагедию запутанной семейной жизни издателя “Колокола”. Стихотворению предпослан эпиграф из письма Натальи Алексеевны Огаревой Герцену: “Мы какие-то четыре звездочки, и как их ни сложи, все выходит хорошо”, а на автографе, рукою В.Х., набросано пояснение, то, чем он намеревался предварить выступление: “В сер<едине> 60-х годов Нат<алья> Алексеевна Огар<ева>, подразумевая себя самоё, Герцена, его покойную жену и Огарева, писала Г<ерце>ну. Вот эти слова и служат эпиграфом к моим стихам”[173].

Для наших дней, когда свобода сексуальных и семейных отношений вошла в обиход и стала нормой, – высказывание самое обычное, констатация факта, но для второй половины позапрошлого века – шокирующе смелое.

Печатая в том же году и даже в том же месяце в “Вопросах литературы” шуточные стихи Ходасевича[174], мелькнувшие в американском двухтомнике (зарубежные издания еще были практически недоступны и публикации за границей не принимались в расчет), я всерьез опасалась, как бы не обвинили в плагиате: в американском издании, на которое я ссылалась, мой текст и комментарии шли без подписи.

“Записную книжку”, которая представлялась мне главным сокровищем, я отнесла в “Новый мир” – одно из немногих мест, куда в те годы стоило нести сокровища, там ее поместили в мартовском номере девяностого.

Затем последовала трудоемкая расшифровка лекций о Пушкине, читанных Ходасевичем в 1918 году в литературной студии Московского пролеткульта – они появились в 1999-м в “Вопросах литературы”[175], были воспроизведены в американском издании “Пушкин и поэты его времени”[176], и, в переводе на английский, в Pushkin Review[177].

Не стоит перечислять следующие публикации: все они вошли в собрания сочинений Ходасевича, российские или американские.

Когда большая часть оригинальных литературных произведений, дневниковых записей, конспектов из узорной папки увидела свет (там остались переводы и то, что с разрешения моего отца было опубликовано американскими исследователями при его жизни), я оказалась наедине с ворохом листков, исписанных неразборчивым папиным почерком – иные были отпечатаны на машинке, многие повторяли друг друга. Изрядная часть их была связана с Ходасевичем. Проживи отец дольше, доживи до перестройки и падения советской власти, все эти странички, заметки, наброски пошли бы в ход: были бы продолжены, связаны единой нитью, возможно, превратились бы в книгу воспоминаний и размышлений. Но этого не произошло.

Записи я разобрала, сопоставила с устными рассказами отца, с другими документами семейного архива и теперь стараюсь включить каждый листок в литературный контекст.

Речь тут пойдет о деталях, подробностях: многое рассказано в мемуарах, публикациях, исследованиях, потому основным событиям придется уделять меньше места, проговаривать коротко, лишь бы напомнить, а второстепенные, неизвестные или мало кому известные факты и наблюдения излагать обстоятельно, в надежде пополнить копилку знаний о Серебряном веке, найти место для еще нескольких бусин в пустующих лунках мозаики, над которой мы корпим общими силами в надежде воссоздать в меру сил картину одной из самых блистательных эпох нашей культуры.

Словами Владислава Ходасевича – они приведены ниже и относятся к его собственному наброску – можно сказать, что разрозненные записки моего отца “Во всяком случае – документ для историка, образец того, что и как думалось человеку, который летом 1921 года находился в центре литературной жизни Петрограда”. А также – документ для историка литературы, позволю себе уточнить. “Пусть останется”, – говорит В.Х. в том же отрывке.

Листок первый. Встреча

В обеденный зал Дома литераторов вошел высокий человек с худым длинным лицом, в пенсне, в черном сюртуке, с обмотанной бинтом шеей – этот бинт странно сочетался с сюртуком, одеждой, почти забытой в те годы, когда все ходили в чем придется: во всяких френчах и сшитых из портьер костюмах. Очень тонкие губы его змеились улыбкой – и впрямь было что-то змеиное, язвительное в его лице. Прямые без единого завитка черные волосы, зачесанные назад, падали почти до плеч. От столика к столику пополз шепот: “Кто это?” И тем же путем от столика к столику пришел ответ: “Владислав Ходасевич”.

Он только что приехал из Москвы и поселился в Доме искусств с женой Анной Ивановной (сестрой Георгия Чулкова) и пасынком – красивым юношей, позже актером Гарриком[178] – это было его имя и актерский псевдоним; его знают по исполнению роли Карла ХII в фильме “Петр Первый”[179].

На самом деле Ходасевич с Анной Ивановной и ее сыном приехали в Петроград чуть раньше, чем поселились в Доме искусств, первое время они провели в доме антиквара М.М. Савостина.

Переселение в Северную столицу для коренного москвича Ходасевича было делом нешуточным, особенно в тот период, когда он с трудом, да и то не полностью выкарабкался из долгой мучительной болезни и едва стоял на ногах, и явилось результатом трехлетних попыток поэта ужиться с советской властью, отношение к которой менялось в течение всего этого времени.

Советская Москва выталкивала, выживала Ходасевича жестоко и методично. Хочется сказать: никому не приходилось так худо, как ему, но – кому из интеллигентов приходилось не худо? Разве что шляхетская гордость прибавляла проблем: оказавшись в Кремле, в апартаментах сановной дамы госпожи Каменевой, куда его заманили под предлогом делового разговора, а на самом деле, чтоб выспросить о настроениях писателей, не наслаждался минутным теплом, а страдал от того, что позволяет себе им наслаждаться. “Сажусь у огня и, к стыду своему, чувствую, что рад остаться”[180], – вспоминал он впоследствии.

Владислав Фелицианович и Анна Ивановна испробовали, казалось бы, все способы для выживания. В.Ф. работал в театрально-музыкальной секции Моссовета, затем – в ТЕО Наркомпроса; честно и тщательно готовясь, читал лекции оболтусам в Пролеткульте, занимал пост заведующего Московским отделением издательства “Всемирная литература”. Анна Ивановна прилежно служила, пытался, как видим, служить и Ходасевич – что из того выходило, можно представить по его отзывам: позднейшим воспоминаниям и, еще яснее, – по письмам тех лет.

“Новая моя служба – каторжная, – писал он в марте 1918 года Л.Б. Яффе. – …Хуже всего <…> то, что я в ней ровно ничем не интересуюсь, а она все время требует умственного напряжения. Ну, представьте, что Вас заставили бы целый день стоять у окна и складывать номера проезжающих извозчиков.<…> А извозчиков много, а цифры путаются, а голова думает совсем о другом”[181].

Год спустя, в марте 1919-го, – Б.А. Садовскому: “Живем, как полагается: все служим, но плохо, ибо хочется писать, а писать нельзя, потому что служим. У Белого уже истерика, у меня резиньяция с примесью озлобления”[182].

Некоторым просветом явилась для Ходасевичей “Трудовая артель «Книжная Лавка Писателей»”, кооперативное предприятие, где они оба в 1918–1919 годах работали с искренним увлечением, с энтузиазмом собирая, разыскивая, продавая книги.

“В Москве жить очень плохо: холодно и голодно, – писала 4 апреля 1919 года Борису Садовскому Анна Ивановна Ходасевич. – Единственная моя отрада – это моя «лавочка». Работаю в ней с большим удовольствием, и по праздникам без нее скучаю. Все мое мировоззрение на людей зависит от их отношения к «лавочке». Так, например, ненавижу Кожебаткина[183] – он предпочитает советские магазины, которые у него в издательстве покупают на тысячи, а мы только на сотни, а потому он нам не дает новых книг – такое хамство!

Вообще наша «лавочка» почти «Литер<атурно>-Худ<ожественный> Кружок». Все московские писатели постоянно здесь бывают”[184].

Ходасевич, дабы не погрешить против истины, восставал против попыток мемуаристов представить эту деятельность “как какое-то необыкновенно возвышенное предприятие, ставившее себе единственно культурные цели, – чуть ли не луч света в темном царстве военного коммунизма. Не отрицаю, что кое-какую культурную роль лавка сыграла, но, разумеется, ее сознание определялось бытием, а не наоборот, то есть, попросту говоря, писателям нужно было жить, а писать стало негде”[185]. Лучом света Лавка тем не менее была, если не “в темном царстве военного коммунизма”, то в беспросветном существовании Владислава Ходасевича и его жены. Но вскоре этот слабый лучик погас. Тогда возникла мысль о переселении, бегстве в Петроград.

Тут он и кинулся к заступнику Горькому. Себя ломать не стал, та же шляхетская гордость не позволила, к тому же был болен, но жену решился, послал.

“Многоуважаемый Алексей Максимович, – писал он 2 октября 1920 года, – обстоятельства так сложились, что я сейчас не могу приехать сам и потому посылаю жену, поразведать точнее о возможности нашего переселения в Петербург <…> Чувствую, что Москва мне сделалась не по силам: изжита, как теперь выражаются, и материально, и психологически. Работать я здесь не могу – и это меня мучит”[186].

С Горьким Владислав Ходасевич познакомился за два года до того, почти что день в день, 3 октября 1918-го в Петрограде, и назавтра изложил в письме к Анне Ивановне свои впечатления: “Вчера был у Горького. <…> Он мил, но суховат”. И – дальше то, что для нас, знающих развитие событий в будущем (для участников) и в прошлом (для нас), звучит почти неправдоподобно: “Человек не замечательный, а потому с ним трудно”[187]. Положим, вторая часть фразы, “с ним трудно”, удивления не вызывает, но не узреть в Горьком ничего замечательного?! Правда, Алексей Максимович явился поэту не в лучшем виде: “Он вышел ко мне, похожий на ученого китайца: в шелковом красном халате, в пестрой шапочке, скуластый, с большими очками на конце носа, с книгой в руках. К моему удивлению, разговор об издательстве был ему явно неинтересен”[188]. Вот где собака зарыта, вот и ответ на наше недоумение! Ходасевич ради того приехал в Петербург и “счел нужным познакомиться с Горьким”, чтобы обсудить дела и планы создававшегося по инициативе Алексея Максимовича издательства “Всемирная литература”, в работе которого В.Х. пригласили принять участие, и он это приглашение принял. Когда же он “понял, что в этом деле его [Горького] имя служит лишь вывеской”[189], ситуация высокомерному и ранимому Ходасевичу показалась унизительной, а собственный визит вежливости – нелепым.

Тем не менее в дальнейшем о встречах с Горьким он упоминает в каждом письме к Анне Ивановне, рассказывая главным образом, о проволочках, заставлявших терять время в Петербурге, который в ту пору был “уныл, пуст, мрачен”[190]: “С Горьким важные разговоры можно будет вести не раньше вторника, – сокрушается он в воскресенье. – Надеюсь, что все устрою, но как и что – решительно еще не знаю. <…> политический момент сейчас такой, когда все склонны ждать, топтаться на месте и проч”[191]. Однако и ко вторнику, как оказывается, ничто не прояснилось. “Ничего особенного сообщить тебе не могу. <…> С Горьким только сегодня или завтра начну выяснять[192] дела”[193], спустя четыре дня: “Все еще не выяснено насчет Горького”[194]. Итог встречам и общению подведен в письме от 12 октября, где содержится резюме: “Скажи Пате и Борису вскользь, что Г<орький> мне не понравился”[195] – последнее, впрочем, можно расценить равно и как признание, и как лукавство: нежелание информировать Павла Муратова и Бориса Грифцова, коллег по “Лавке”, но не понравиться Алексей Максимович Владиславу Фелициановичу вполне мог.

Делу несколько помогли страсть поэта к игре, даже к столь примитивной, как лото: “…пойду к Горькому, играть в лото. Однажды уже играл и, конечно, выиграл”[196], – не без гордости сообщает он Анне Ивановне, и то немаловажное обстоятельство, что в доме у Горького было тепло и горел свет. Виделись ли поэту в свете ценнейшей в то холодное и голодное время керосиновой лампы сквозь магический кристалл долгие годы тесных общений с незамечательным Алексеем Максимовичем, совместная работа, жизнь под одним кровом и бесконечные, подчас обременительные сражения за карточным столом? Верно, он сильно бы удивился, если бы кто-нибудь что-нибудь подобное ему предсказал. Но в том, что Горькому суждено было сыграть большую роль в его жизни, поэту предстояло узнать вскоре. Осенью 1920 года Горький, случайно оказавшийся в Москве, спас полубольного Ходасевича от нелепого, однако грозного призыва в армию: велел написать письмо Ленину и собственноручно это письмо отвез в Кремль, а когда опасность попасть на фронт миновала, посоветовал: “Перебирайтесь-ка в Петербург. Здесь надо служить, а у нас можно еще писать”[197]. Ответом на приглашение и послужило письмо, которое привезла Горькому Анна Ивановна, когда той же осенью отправилась в Петроград.

Переселение состоялось в следующем месяце, 17 ноября 1920 года, некоторое время Ходасевичи скитались по городу, прежде чем в начале следующего, 1921-го, поселились в Доме искусств, знаменитом ДИСКе. Однако в обеденном зале Дома литераторов поэт мог появиться и раньше: для того чтобы столоваться там, необязательно было быть насельником ДИСКа.

“Дом литераторов кормил – там были обеды, – рассказывал мой отец В.Д. Дувакину, который расспрашивал, в частности, и о быте двадцатых годов. – Моя мать была переводчицей, она открыла для России Стефана Цвейга, перевела первые его книжки, и она была членом Союза писателей, тогда еще был Всероссийский союз писателей. Она получила право посещения Дома литераторов со своей семьей, со своими двумя сыновьями, а это было дело очень немаловажное.

В Доме литераторов я встречался со многими”[198].

В том числе и с Владиславом Ходасевичем. К сожалению, точной даты встречи мы не знаем, но произошла она, по-видимому, в последние недели года, к одному из этих дней и относится приведенная выше запись о появлении четы Ходасевичей в Доме литераторов. Должна сказать, что выбрать ее оказалось делом не простым: о первой встрече с Владиславом Ходасевичем отец рассказывал не раз, кроме того, сохранилось не меньше трех письменных текстов, от руки и на машинке, описывающих эту встречу, они различаются лишь стилистически. Впечатление было столь сильным, что в течение всей последующей жизни мой отец постоянно к нему возвращался, пытался найти более верные, более выразительные слова, чтобы передать его точнее. А может быть, ему просто радостно было вспоминать событие, сыгравшее столь важную роль в его душевной жизни.

Листок второй. Обстоятельства места и времени

Большая часть писателей – это важная черта литературного быта того времени – встречались ежедневно если не в Доме литераторов, то в Доме искусств, чаще всего и здесь и там. Объяснялось это как раз условиями быта. Обедали почти все в Доме литераторов на Бассейной и часто засиживались там: хотя и в особняке на Бассейной не всегда хватало топлива для поддержания сносной температуры, дома у многих было холоднее. Часто оставались и на вечер, когда предстояло что-нибудь интересное – выступление писателей, иногда ученых. Вечера часто проводили в Доме литераторов или в Доме искусств – и там и здесь бывали интересные заседания и увеселения.

Рассказчик ставит между Домами знак равенства, его не занимают различия, ему и тут и там “интересно” (“…я был тогда мальчиком, у которого глаза разбегались, – говорит он о себе тогдашнем, – тут и Дом литераторов, и Дом искусств, и романы, и занятия – в общем, жизнь была наполнена, и многое проходило мимо внимания, то, что уже более взрослым я бы лучше заметил и мог бы описать”. Но, судя по дошедшим до нас документам, они существенно отличались друг от друга, эти два Дома, помогавшие выжить тем, кого именуют “творческой интеллигенцией”. Если взглянуть на события тех дней, когда Ходасевичи появились в Петрограде, чуть раньше – чуть позже, на последнюю четверть года, увидим, как там чередовалось “интересное”. 4 октября читает стихи Федор Сологуб, на следующий день – вечер журнала “Дом искусств”, 10-го – вечер памяти С.А. Венгерова, 13-го – вечер поэтов, 15-го – начало занятий в Литературной студии под руководством Корнея Чуковского, 20-го – диспут с докладом Виктора Шкловского “Надпись и узор. Основные вопросы теории искусства”, 25-го – обсуждение второго номера журнала “Записки мечтателей”, 3 ноября – лекция Александра Амфитеатрова “Великие трагики (Росси и Сальвини)”, 18-го – вечер поэзии Осипа Мандельштама, с 20 ноября по 6 декабря – лекции Чуковского “Поэт и палач” о Некрасове и Муравьеве, 1 декабря – вечер поэтов Петроградского отдела Всероссийского союза писателей, 4-го – выступление Владимира Маяковского, читавшего “150 000 000” и стихи, 8-го – чтение Александром Грином отрывков из “Алых парусов” – все это в Доме искусств. А на долю Дома литераторов за тот же отрезок времени приходится, кроме общего собрания его членов в декабре, всего лишь “Живой альманах” 28 октября, вечер поэзии Леконта де Лиля 21 ноября да доклад Нестора Котляревского в конце года. У них и статус был разный, что подробно изложено в одном из дошедших до нас документов: “Дом литераторов резко отличается от Дома искусств как по составу своих членов, так и по своей структуре <…> Дом искусств принимает в состав членов своей Литературной секции путем закрытой баллотировки лишь ограниченный круг деятелей художественной литературы, – Дом литераторов объединяет всех профессиональных работников пера <…> Таким образом, все литераторы – члены Дома искусств – являются членами Дома литераторов, но личный состав последнего гораздо шире и количественно больше…” – высказалась некая рабоче-крестьянская инспекция, когда возник вопрос объединения “Домов”[199].

Круг членов Дома искусств был у`́же, однако культурная жизнь там была более насыщенной, била, что называется, ключом. Но главное отличие ДИСКа от Дома литераторов заключалось в том, что в Доме искусств имелось общежитие, так что для многих он служил домом в прямом смысле этого слова.

В Доме искусств на углу Невского и Мойки жило тогда примерно тридцать, а может быть, и до сорока писателей разных поколений – от Летковой-Султановой, знавшей в молодости Тургенева, до девятнадцатилетнего Льва Лунца.

Большая комната, очень роскошная, была у Чуковского, роскошная комната была у Шкловского, а в таком заштатном коридоре, который, вероятно, служил для прислуги – там было комнат десять, если не больше – по одной стороне в первой комнате жил Миша Зощенко. И вот я иду по коридору Дома искусств, первая была комната Зощенко, вторая не помню чья, а третья была – Ходасевича, с которым я подружился и у которого бывал очень часто, у него и у его тогдашней жены Анны Ивановны, сестры Георгия Чулкова. Там я провел много часов, там я познакомился с Андреем Белым. В соседней комнате жила Ольга Дмитриевна Форш, рядом – художница Щекотихина, жена художника Билибина, она к нему уехала потом, а в простенке была комната Надежды Павлович. К ней в то время часто приходил Блок.

В большой комнате Виктора Шкловского собирался ОПОЯЗ. Кроме его учредителей – В.Б. Шкловского, Ю.Н. Тынянова, Б.М. Эйхенбаума, Е.Д. Поливанова и филологов, уже завоевавших себе имя, приходили, иногда выступали с докладами, участвовали в обсуждениях и молодые: блистательный драматург, испанист, теоретик литературы и прозаик, неистовый, неистощимый в спорах и в весельи Лев Лунц, Александра Векслер, интересно анализировавшая прозу Андрея Белого. Я прочел доклад о строении новелл Мопассана: показал, что “обрамления” рассказов – мотивировки и заключения сказовых новелл, рассказов от лица рассказчиков, сводятся к немногим, слегка вариирующимся типам. Помню, с Лунцем у нас какая-то полемика вышла по поводу этого доклада, но в общем доклад был хорошо принят: Тынянов его хвалил, с интересом и благожелательно был встречен он Борисом Михайловичем Эйхенбаумом[200].

“Серапионовы братья” собирались в комнате Михаила Слонимского, там я тоже часто бывал. В маленькой комнате с гостями набивалось столько народу, что сидели на койке, на подоконнике, на полу. Дым от папирос и махорочных скруток висел туманом. Читали в этой обстановке. Причем там бывали все: слушать молодежь приходили и Чуковский, и Ольга Дмитриевна Форш и, конечно, Виктор Шкловский. Туда заходила Ахматова, даже Мандельштам там бывал.

Осип Мандельштам с гордо закинутой головой бродил по коридорам, по огромной Елисеевской кухне, бормотал, а иногда и звонкопевуче произносил строки стихов – они рождались у него всегда на ходу – и утверждал их ритм движениями руки, головы.

Помню, как в нашем доме отец рассказывал В.Д. Дувакину: “С Мандельштамом я тогда часто встречался. Совершенно необыкновенно читал Мандельштам. Он читал певуче. Причем, когда он читал стихи, это сопровождалось движениями головой и опусканием кулака – не помню, правой или левой руки”. – “Как будто он качал насос?” – уточнял обстоятельный Виктор Дмитриевич. “Да. Это было какое-то такое действие… оно выражало затрудненность поэзии. Что поэзия…” – отец запнулся, выбирая слово, а Виктор Дмитриевич подсказал: “Нелегкое дело?” – “Да”, – отозвался рассказчик и продекламировал в мандельштамовской манере:

Сегодня дурной день:

Кузнечиков хор спит,

И сумрачных скал сень —

Мрачней гробовых плит…[201]

А я вместе со стихами, звучащими в моей памяти голосом отца, а теперь – с магнитофонной ленты, слышу – эхом – отзвук семейных разговоров на ту же тему: именно эти строки использовал его старший брат, лингвист Сергей Бернштейн, когда анализировал манеру чтения Осипа Мандельштама. Сохранился график, начертанный его рукой, где дядя в докомпьютерную и даже домагнитофонную эпоху при помощи косых и вертикальных линий старался запечатлеть на бумаге модуляции голоса поэта. Дувакин на основании услышанного нашел, что “чтение Мандельштама, как вы его сейчас показали, все-таки в пределах скандирующей поэтической манеры”, а отец упрямился, продолжал настаивать на своем, повторяя: “Это было певуче” и припомнил, как звучало в устах Мандельштама “Я не увижу знаменитой Федры…”, прочел – в доказательство – напевно все стихотворение[202].

Вечер поэзии Осипа Мандельштама со вступительным словом В.М. Жирмунского прошел в Доме искусств как раз на следующий день по приезде в город Ходасевичей, 18 ноября. Был ли там В.Ф.? Возможно, что и был.

Листок третий. Герберт Уэллс и ордер Балтфлота

Юный рассказчик попал в избранное число членов Дома искусств по представлению Корнея Чуковского, с которым познакомился при обстоятельствах, которые с нашей сегодняшней точки зрения не украшают их обоих, но для того времени были естественными и кое-что нам о нормах того времени свидетельствуют.

Я в то время служил в политуправлении Балтийского флота, в библиотечном отделе, комплектовал библиотеки. На этом поприще – конфискации библиотек уехавших за границу – я познакомился с Корнеем Ивановичем Чуковским. Мы встретились в брошенной квартире бывшего редактора “Речи” Иосифа Гессена. У Корнея Ивановича был ордер от Дома искусств на изъятие его библиотеки, а у меня – ордер Политуправления Балтфлота, мой ордер был “сильнее”, но мы быстро помирились: я забрал только то, что могло понадобиться для корабельных библиотек: собрания сочинений, кое-какую беллетристику, а все остальное: большую часть поэзии и книги, представляющие интерес для Дома искусства, отдал ему. Он тут же повел меня в Дом искусств, там представил и я получил роскошное вознаграждение: он меня пригласил на обед, который давали в честь Герберта Уэллса, он тогда приехал в Россию как гость Горького.

“Товарищеский обед в честь Уэллса”, на котором Корней Чуковский держал приветственную речь – кроме него там выступали Сергей Ольденбург, Виктор Шкловский, Александр Амфитеатров, а Горький, как сказано в отчете, был “председателем” (председателем обеда? – С.Б.), состоялся 30 сентября.

“Горький сидел во главе стола, рядом с ним переводчица баронесса Будберг, <…> и рядом с нею Уэллс, – вспоминает отец, а дальше очень осторожно, опасаясь впасть в сплетню, замечает: – Поговаривали, никак не могу поручиться за верность этих слов, что Горький к ней был неравнодушен”. (Забавно знающим последующие страницы этой истории, читать, как в те дни воспринимали ситуацию сотрапезники Уэллса и его будущей супруги, “железной женщины” Муры Закревской-Будберг-Бенкендорф.)

Тут уместно поставить точку, вернее, многоточие и повторить слова, сказанные моим отцом Виктору Дмитриевичу Дувакину, заинтересованно и добросовестно старавшемуся в начале семидесятых, в еще живом Советском Союзе собирать не только камни, которые в те недобрые годы принято было разбрасывать, но – осколки их, песчинки, в которые те распылились: “Ну, это уже было в мемуарах, не стоит рассказывать… Быт Дома искусств описан не раз: в романе Ольги Форш «Сумасшедший корабль», в воспоминаниях В.Б. Шкловского «Жили-были»”.

Сегодня этот список легко продолжить, но “все надо зафиксировать”, – строгим голосом выразил свое кредо Дувакин в другом месте той же беседы. Наверное, он прав. Последуем его совету.

Листок четвертый. Окно на Невский

Вот после этой первой встречи с Ходасевичем, когда меня страшно заинтересовала его внешность, я вскоре с ним познакомился, у нас возникли примерно два года длившиеся, до его отъезда за границу, отношения не то что дружеские – велика была разница и в возрасте, и в жизненном опыте, и в развитии интеллекта (мне было двадцать, Владиславу Фелициановичу – около тридцати пяти), но приятельские. Я часто бывал в его полукруглой комнате, которая описана в его стихах, в “Балладе”, с окном, выходившим на угол Мойки и Невского – открывалась перспектива на весь Невский проспект…

Внешне для Ходасевича после переезда в Петроград все сложилось не так уж худо, с московской жизнью не сравнить. Быт не сказать, чтобы наладился или приблизился к нормальной жизни – о норме в тех безумных обстоятельствах никто и не помышлял, но стал менее невыносимым. В.Ф. тому простодушно радуется, со вкусом описывает “роскошь” бытия: Борис Диатроптов получает от него план круглой комнаты с перечислением десяти с лишним предметов обстановки. Две комнаты, которые они занимают, светлые и чистые, с прекрасным видом, температура в одной держится на отметке в девять градусов, в другой поднимается до одиннадцати – двенадцати, не так уж много: “Но, братья мои, – это даром! Братья мои, мы за это благословляем судьбу денно и нощно <…> Не жизнь, а масленица”[203]. Однако нищета и голод никуда не делись: паек никак не доберется из Москвы в Петроград. “У меня даже карточки хлебной нет! Я на содержании у Нюры, которая сейчас богаче меня гораздо, и у родных, но это не сладко”[204]. Писано 21 января, а ровно через полгода, 21 июля, в письме к Гершензону, серьезном, а не шутливом, и следа не остается от эйфории: “Трудно. Голодно и безденежно до легкости. Никакой хлебной работы у меня нет. <…> Продали все решительно, что можно было продать”[205].

Тем не менее обещание, данное Горьким, оказалось выполненным, надежда, которую он заронил: “Здесь [в Москве] надо служить, а у нас [в Петрограде] можно еще писать”[206] осуществилась, – в Питере за двадцать месяцев, там проведенных, явились на свет более сорока стихотворений, одно замечательнее другого. В августе 1921-го – года не прошло со дня переезда – был Ходасевич, по собственным его словам, “стихами богат: <…> больше двух десятков новых, еще нигде не напечатанных, писанных в июне-июле”. Называет он это в письме Владимиру Лидину “запой стихотворный” и предрекает: “До конца сентября напишу еще, потому что запой, чувствую, вовсе еще не кончился. Мне сейчас очень пишется – и по-моему, не плохо”[207].

В Питере существовала среда, которую В.Ф., пусть с оговорками и с присущим ему скептицизмом, все-таки ставил выше московской, там бурлила литературная жизнь, а Ходасевич даже географически – как насельник Дома искусств – оказался в самом сердце ее. Он тут в чести: поздним зимним вечером его могут поднять с постели и повести читать стихи, как случилось 19 января 1921 года[208]; его стихотворения появляются в первом номере журнала “Дом Искусств”, он участвует в собрании Цеха поэтов и печатается в журнале Цеха “Новый Гиперборей”; в дни пушкинских торжеств дважды произносит свою знаменитую речь о Пушкине – на мой взгляд, по значению, глубине, прозорливости и роли в русской культуре и, наконец, по эмоциональной насыщенности не уступающую еще более знаменитой Пушкинской речи Александра Блока.

Вид из “комнаты круглой моей”, как именует ее в “Балладе” Ходасевич, описан не только в стихах: в архиве моего отца хранится рукописная страничка почерком Владислава Ходасевича, незаконченный отрывок, озаглавленный “Окно на Невский”. Текст не совпадает с появившейся под тем же названием статьей, написанной Ходасевичем для “Лирического круга” и опубликованной в Москве в 1922 году, для которой пригодилось лишь заглавие наброска (в поэтическом и, добавим, прозаическом хозяйстве Ходасевича, равно как и в описанном им “Поэтическом хозяйстве Пушкина” находилось применение каждой удачной строке).

Наброску предпослан эпиграф “Мы ведь только играем в предположения, как другие играют в кости. Красинский[209]”.

Вот его текст:

Окно на Невский

Всякий, кто входит в мою комнату, говорит: “Какой от вас вид чудесный!” И правда: хороший вид. Прямо под окном (оно угловое) – мост через Мойку, вправо уходят высокие тополя, сквозь которые стекленеет вода, а прямо, вдаль, виден Невский до самого Государственного Издательства, увенчанного неуклюжим куполом и стеклянным шаром, точно пустой головой (унылая выдумка блаженной памяти Зингера). Невский просторен, чист, ровен, сух и пустынен почти всегда. Только часов с 10 до 5 бегут люди, ерзают автомобили да погромыхивают трамваи; только безусые урбанисты, вчера приехавшие из Пошехонья, могут здесь [почерпнуть материал для своих творений][210].

Свободное время. Белые ночи. Смотрю <…> часами, днями, ночами. Не выдаю за замеч<ательное>, не пророчу, не клянусь в непогреш<имости>! (история сложнее, чем нам кажется; многие важные факт<оры>, м<ожет> б<ыть> нам не заметны, а они-то и решат дело). Но – пусть останется. Во всяк<ом> случае – документ для историка, образец того, что и к<а>к думалось человеку, который летом 21 г<ода> подолгу сидел у открытого окна, выходящего на Невский.

Мы ведь на руб<еже>. Рано подводить итоги прош<лому>. Но самая пора пытаться заглянуть в будущее[211].

Что именно и как именно думалось поэту, нам, к кому обращены эти строки, теперь не узнать, остается по совету Зигмунда Красинского “играть в предположения”. Одно из них нахожу в записях отца: ему приходит на память стихотворение, начатое В.Х. у окна круглой комнаты – последние, важнейшие, два стиха он “дописал, приложив бумагу к стене какого-то дома, на ходу, по дороге”[212] с рынка, куда ходил продавать пайковые селедки, а вторую часть – позднее, в Бельском устье, и которые мой отец соотносит с прозаическим отрывком:

Все жду: кого-нибудь задавит

Взбесившийся автомобиль,

Зевака бледный окровавит

Торцовую сухую пыль.

И с этого пойдет, начнется:

Раскачка, выворот, беда,

Звезда на землю оборвется,

И станет горькою вода.

Ничего не начиналось. И —

Восстает мой тихий ад

В стройности первоначальной.

(“Из окна”)

Тут ожидание бедствий, событий, которые оторвали бы от тоски, от внутреннего смятения, в котором он находился тогда. Но спасали не беды, а стройность его внутреннего ада. Она рождала вдохновение, и тоска отступала.

Автограф стихотворения “Из окна” был среди тех бумаг, что В.Ф. передал моему отцу – возможно, потому и привлек его внимание, но, включившись в “игру предположений”, я бы отметила скорее прозаические строки на обороте листка:

Те ошибутся, кто в нем увидит неприятие Революции. В нем только сердце, оскорбленное, как говорится, в лучших чувствах своих некоторыми предателями Революции, обращается к душе с язвительным искушением. Но в последних двух строчках услышим ответ души, у которой своя большая правда.

Эта записка, авторский комментарий к “Искушению”, стихам о вечной распре между толпой и художником, где слышен горестный вопль отвращения к тихому аду, но не космическому с оборвавшейся звездой и горькой водой, а к тому, что могло бы увидеться в раме окна, распахнутого на великолепие Невского и Мойки.

О беседе с душой и ее участии в споре – в следующей главке.

Листок пятый. “Баллада”

В те годы, когда я знал Ходасевича, он переживал, очевидно, трудный внутренний кризис. Его можно проследить по стихам, собранным в “Тяжелой лире” – в это время он написал, по-моему, свою лучшую книгу. Причем это было просто буквально на моих глазах, то есть он мне читал еще даже не оконченные стихи.

Так, у меня на глазах писалась в декабре 1920 года “Баллада”. Он был в почти физической лихорадке вдохновения, когда работал над этими стихами. Я заходил в то время к В.Ф. чуть ли не каждый день. Он читал мне строфы еще не оконченного стихотворения, помню, как он радовался столкновению беззвучного цветения снежных пальм с металлическим стуком часов.

Морозные белые пальмы

На стеклах беззвучно цветут.

Часы с металлическим шумом

В жилетном кармане идут.

Ведь для его стихов вообще очень характерно столкновение высокого стиля с прозаизмами, переход от пафоса к прозаизму. Пафос и в стихах и в разговорах внутренне сдерживается крутым спуском к прозе:

Перешагни, перескочи,

Перелети, пере- что хочешь —

Но вырвись: камнем из пращи,

Звездой, скатившейся[213] в ночи…

Бог знает, что себе бормочешь,

Ища пенсне или ключи.

(“Перешагни, перескочи…”)

У него и в стихах, и в жизни пафос всегда был в столкновении с обыденным. Необязательно в стихах был отход от пафоса вниз, как вот, о поисках ключей. Иногда обратный ход – от обыденности к пафосу, как в “Балладе” или, еще обнаженней, в стихах, обращенных к кормилице. Там после четырех спокойных повествовательных строф – внезапный взлет:

И вот Россия, “громкая держава”,

Ее сосцы губами теребя,

Я высосал мучительное право

Тебя любить и проклинать тебя…

(“Не матерью, но тульскою крестьянкой…”)

У меня хранится первый чистовой список “Баллады”, моему брату В.Ф. подарил два черновика ее с вариантами, на одном из них дата: 9–20 декабря.

Почему они названы “Балладой”? В них нет драматизма внешнего сюжета, нет и романтики – характерных признаков жанра. Жалею, что не спросил тогда <об этом> Владислава Фелициановича. Но понимаю так: свойственный жанру баллады фантастический элемент – появление Орфея. А балладный драматизм перенесен на события внутренней жизни – драматичен труд поэта. Особенно это чувствуется в строке черновика, позже измененной:

О эти бессвязные речи!

Я сам не могу их понять.

А пальцы вплетаются в пальцы,

Никто их не мог разорвать.

Тут мне придется вступить в спор с отцом: как это “нет драматизма внешнего сюжета”? Драматическая борьба земного и небесного – это ли не сюжет?! В “Балладе” завершается битва внутреннего “тихого ада” с Орфеем, спустившимся в подземный мир души. Ад Ходасевича в первых строфах “Баллады” обретает реальные черты, он видим, слышим и осязаем. Поэт помещает себя в тот же ряд, относит себя к мертвому миру, бездушному и бездыханному, он сам достоин тех же чувств, что окружающая его рухлядь: “как жалко себя и всех этих вещей”. Высшая точка осознания, признания своей бездуховности – часы, что с металлическим стуком бьются в груди на месте (читай: вместо) сердца.

“Тяжелая лира” – книга, на плацдарме которой разворачивается битва души и тела. Ключевая ее тема, борьба главных действующих лиц, Земного и Небесного, прослеживается на всем ее протяжении. В заключительном стихотворении она достигает апогея и тут разрешается: катарсис, преображение, победа души. Подобно Орфею мифическому, Орфей Ходасевича покидает темные мрачные недра (в данном случае – недра, “ад”, человеческой души), поднимается к свету и, как Аполлон Орфею, вручает поэту знак его призвания. Тяжелая лира, подарок Аполлона Орфею, Орфеем утяжеленная на две струны, явилась тут как символ возрождения.

Рост души, путь к ее победе – сюжет этой книги. Подготовка к тому началась загодя. В период размышлений о переезде в Петроград 3 октября 1920 года Ходасевич писал Павлу Щёголеву: “Горький сулит мне в Петербурге всякие блага земные. Это хорошо, но благ небесных он мне не даст, а без них трудно”[214]. В этом письме речь идет не о творчестве, не о стихо-творчестве, а о более скромных, скорее даже “земных” занятиях: “…как Вы думаете, сыщется ли мне в Петербурге работа порядка историко-литературного, самого кабинетного, самого кропотливого? Это как раз то, чем я давно мечтаю заняться, и это единственное, что меня сейчас может «среди мирских печалей успокоить»…”[215]

Цитата из “Бориса Годунова” многозначительна – выход из внутреннего ада в тот момент видится поэту в работе исследователя, скорее, архивиста – именно она приравнена к благам небесным.

Тут не попытка смирения, не унижение паче гордости. Здесь душа поэта еще скромница, она ищет всего лишь покоя, спасения от мирских печалей. В ту пору он с трепетом любуется ею, он лелеет “святой союз” души с непрочным некрасивым телом, тем оправдывая его существование.

И как мне не любить себя,

Сосуд непрочный, некрасивый,

Но драгоценный и счастливый

Тем, что вмещает он – тебя?

(“К Психее”, 1920)

Он пытается ее, легкую и падучую, сберечь, удержать. Нет, не дано! Душа обретает независимость. В одноименном стихотворении (январь следующего года) она смотрит на поэта свысока, она далека, чужда, равнодушна:

На высоте горит себе, горит —

И слез моих она не осушит:

И от беды моей не больно ей,

И ей невнятен стон моих страстей…

(“Душа”)

В апреле 1921 года душа-Психея видится поэту в ином обличии: она прикидывается простушкой, не внемлет вдохновению, что ей “твердит свои пифийские глаголы”, робко отвергает “Дар тайнослышанья тяжелый” и лишь позднее, в июне решительно и болезненно заявляет о себе:

Прорезываться начал дух,

Как зуб из-под припухших десен…

(“Из дневника”)

Образ, сниженный до уровня физиологии как процесс болезненный и, может быть, не желанный, отсылает нас к пушкинскому “Пророку” с его садистским описанием членовредительств, сопутствующих превращению одного из “сынов ничтожных мира” в высшее существо, и глубже, к “Диалогам” Платона, где весьма детально изображено обретение душою крыльев и, таким образом, способности летать[216].

В “Пробочке” (сентябрь 1921 года) соотношение сил меняется: там душа перешла в наступление, она сильна и безжалостна:

…незримо

Жжет и разъедает тело…

Спустя еще месяц окрепшая, прорезавшаяся, “взыгравшая”, диктует поэту свои вкусы и навязывает свое представление о мире:

Ни розового сада,

Ни песенного лада

Воистину не надо —

Я падаю в себя.

На все, что людям ясно,

На все, что им прекрасно,

Вдруг стала несогласна

Взыгравшая душа.

Небесное выходит на первый план, становится ощутимей земного, потустороннее и реальное меняются местами: земное переходит в область воображаемого, оно расплывчато, туманно (“легче дыма”), несущественно: так, морок, ночной кошмар, всего лишь дурной сон, не более того.

Мне все невыносимо!

Скорей же, легче дыма,

Летите мимо, мимо,

Дурные сны земли…

(“Ни розового сада…”)

Замечательно, что в число отвергнутых примет земного входит и “песенный лад”, главная ценность поэта, и “розовый сад”, непременный атрибут и символ классической поэзии, и что Владислав Ходасевич перекликается тут с литературным антиподом, столь чуждым ему Владимиром Маяковским, в том же 1921 году призывавшим:

…плюньте

и на рифмы,

и на арии,

и на розовый куст,

и на прочие мерехлюндии

из арсенала искусств.

(“Приказ № 2 армии искусств”)

Можно продлить сопоставление и расслышать в отказе от “песенного лада” ощущения, близкие тем, что звучат у Маяковского в поэме “Во весь голос”, поднимающие на смех барские садоводства “поэзии – бабы капризной” от простецкого “Засадила садик мило” до изысканного “Таратина, тара-тина, т-эн-н…” из “Цыганского вальса на гитаре” Ильи Сельвинского.

Но вернемся к “Тяжелой лире”. В “Элегии” (ноябрь 1921 года) душа обретает нездешнюю смелость и силу, недоступные поэту, и в своем высокомерии покидает его:

Деревья Кронверкского сада

Под ветром буйно шелестят.

Душа взыграла. Ей не надо

Ни утешений, ни услад.

<…>

Моя изгнанница вступает

В родное древнее жилье

И страшным братьям заявляет

Равенство гордое свое.

И навсегда уж ей не надо

Того, кто под косым дождем

В аллеях Кронверкского сада

Бредет в ничтожестве своем.

(“Элегия”)

Тут уж нам предлагается вспомнить Тютчева:

Пошли, Господь, свою отраду

Тому, кто жизненной тропой,

Как бедный нищий мимо саду

Бредет по знойной мостовой…

(“Пошли, Господь, свою отраду…”)

– и мы послушно его вспоминаем.

Однако поэт не смирился с тем, что навечно покинут: он верит, что душа опекает его, руководит его земною жизнью, он ждет ее подарков и хотел бы под ее крыло спрятать, на ее путь увлечь своих друзей (“Друзья, друзья! Быть может, скоро…”, декабрь 1921-го). Чтобы достичь высокого, следует уйти в глубину внутреннего мира, отринув заботы о теле, слиться с душой, погрузиться в нее, “упасть”, утонуть, стать бестелесным. Снова пройти путем зерна.

В Петрограде и внешние обстоятельства тому весьма способствуют: забота о теле стала к тому времени неразрешимой задачей, а душой личность могла покамест распоряжаться (как мы знаем, со временем советских граждан и того лишили).

Нет у меня хлебной работы, т. е. принудительной, никуда и ни за чем я не гонюсь – и потому, а вернее – еще по некоторым причинам, пишу много стихов. Кроме неоконченных “рассад” <…> написал за 4 месяца около 20 стихотворений, т. е. в 5 раз больше, чем за весь прошлый год, когда не писал почти вовсе. <…> Стихи чаще всего короткие, в общем – нечто вроде лирического дневника, очень бедного красками (значит, и не прикрашенного[217], зато богатого прозаизмами, которые мне становятся все милее)[218].

Живем на мой паек, ставший ничтожным, да на жалкие даже в сравнении с ним получки Анны Ивановны. <…> Но – странное дело! – так тихо здесь в городе, такие пустынные, ясные вечера, так прекрасен сейчас Петербург, что отчего-то живется легко[219].

“Люди были голодные и потому легкие”, – вспоминал об этом времени мой отец.

“Балладой” подводился итог битве, выигранной душою, Орфеем, поэзией у теплой убогой телесности. Однако на плацдарме, отвоеванном Орфеем, не осталось места для хранительницы очага “Счастливого домика”, Хлои из стихотворения “Бегство”, у порога которой десятью годами раньше искал убежища, приюта, спокойствия, простых радостей Владислав Ходасевич, для Мышки-Бараночника, адресата его стихов и писем. “Счастливый домик”, вторая его книга, открывается посвящением “жене моей Анне”, а название отсылает к пушкинскому “Домовому”, стихотворению, в котором поэт видит “благословение мирной, домашней, трудовой жизни”[220]. Домашнюю жизнь вместе с ее символом Анной, Анной Ивановной, Хлоей, “Мышкой-Бараночником”, “Баллада” безвозвратно отодвигает в прошлое.

Листок шестой. Андрей Белый и Борис Бугаев. Глаза и жест

Ходасевич обрывал и свой пафос, и чужой. Я помню один вечер, когда Андрей Белый был у Ходасевича, в его комнате в Доме искусств. Ходасевич сидел в кресле, очень спокойный, вежливый, а Андрей Белый стоял у окна. Не помню, о чем шел спор, что доказывал Белый. Андрей Белый вообще не мог разговаривать, не жестикулируя, у него был необычайно богатый запас жестов, он всегда жестом, очень широким, помогал родиться следующему слову. Его жест был и широк, и изящен: жест взлета, но, казалось, взлета не тела, а мысли, словно тело устремлялось вверх, за мыслью. Жест не сопровождал слово, а дополнял его – усугублял смысл или придавал ему неожиданный оттенок. У меня даже есть теория, которую как-то не пришлось высказать, но которая, думаю, небезосновательна: что он своей системой пунктуации в прозе стремился ввести туда жест, что тире, точки с запятой, двоеточия в каких-то неожиданных местах выполняют роль жеста. Связь с пунктуацией жеста – могла бы быть любопытная работа…

У него были совершенно необыкновенные глаза, необычайно светлого [оттенка] (между прочим, единственный человек, у которого немного похожие глаза, – это Твардовский, тоже необычайно светло-голубого цвета); банальный эпитет “лучистые” тут нужно понимать почти буквально – они разгорались вдохновением им же произносимых слов. Его взор устремлялся словно не на собеседника, а в него. Казалось, он хочет гипнотически внушить свою внутреннюю правоту, о чем бы ни говорил: о ритме русского стиха или об антропософии.

И вот я помню, как он стоял у окна, что-то доказывал Ходасевичу, а Ходасевич сидел в кресле, заложив ногу на ногу, очень спокойный. И чем больше пафоса нагнетал Белый, тем замороженнее становился Ходасевич – и Белый потухал. Становился Борисом Николаевичем. И только тогда, словно одержав внутреннюю победу, Ходасевич начинал ему отвечать.

Описание этой сцены, дошедшей до нас в немом варианте (“не помню, о чем шел спор, что доказывал Белый”), перекликается с другой, к которой могло бы служить иллюстрацией и придать ей объемность: воспроизведенным Ниной Берберовой прощанием решившего вернуться в Советскую Россию Белого с теми русскими, кто оставался в эмиграции, в Берлине. На обеде, устроенном в его честь, Андрей Белый произнес патетическую речь, нечто вроде тоста за самого себя.

Он требовал, чтобы пили за него потому, что он уезжает, чтобы быть распятым. За всех вас, господа, сидящих в этом русском ресторане на Гентинерштрассе, за Ходасевича, Муратова, Зайцева, Ремизова, Бердяева, Вышеславцева… Он едет в Россию, чтобы дать себя распять за всю русскую литературу, за которую он прольет свою кровь.

– Только не за меня! – сказал с места Ходасевич тихо, но отчетливо в этом месте его речи. – Я не хочу, чтобы вас, Борис Николаевич, распяли за меня. Я вам никак не могу дать такого поручения[221].

Можно, пожалуй, понять, ни в коей мере того не оправдывая, амбивалентное отношение Белого к Ходасевичу и злобное до неприличия изображение Владислава Фелициановича в мемуарах Бориса Николаевича.

Листок седьмой. “Печаль глаз бывает очень разной”

Постоянная тема устных воспоминаний моего отца о Владиславе Ходасевиче – характер, душевный облик поэта. Репутация человека желчного, недоброжелательного, несправедливого так прочно укоренилась в умах и памяти современников, что нам, следующим поколениям, ничего не оставалось, как поверить на слово и принять ее. Отец в меру сил сопротивлялся расхожему мнению, что бывало и затруднительно: приходилось вступать в спор даже с ближайшим старшим другом, которого почитал своим учителем, Виктором Шкловским. Тот Ходасевича не раз припечатывал: “В крови его микробы жить не могут. – Дохнут”[222], – в “Сентиментальном путешествии”, а в детские еще годы из замечаний Виктора Борисовича мне запомнился иной вариант: у Ходасевича “в жилах муравьиный спирт”; муравьи со спиртом в моем понимании не сочетались и воображению представилась дикая картина из тех, что украшали подмосковный дачный пейзаж: прекрасный высокий муравейник под сосной, из которого оскорбительно торчит горлышко опорожненной водочной бутылки.

В своих заметках отец высказывался так:

Обычно принято считать его [Ходасевича] человеком злым, ядовитым, – мне кажется это определение неточным. Он был человек, на мой взгляд, пребывавший в почти не прерывавшейся тоске. Я думаю, [тоска] более верное слово, чем злость. Он не обрушивался на других. Если взять такие стихи его, как берлинское:

Мне невозможно быть собой,

Мне хочется сойти с ума,

Когда с беременной женой

Идет безрукий в синема.

(“Баллада”, 1925),

такие стихи не могли быть написаны злым человеком, это не злые стихи, это стихи с грустью о человечестве.

Я видел В.Ф. не только желчно-язвительным, он бывал и добрым, и мягко-печальным.

Он был ироничен. “Глазами, быть может, змеи”, – говорит он о себе в “Балладе”. Нет, змеиное было в улыбке его узких губ. А глаза были то спокойные, то печальные. Вглядывающиеся. В дни, когда слагались стихи, – отсутствующие.

Печаль глаз бывает очень разной.

Подобная точка зрения мало кем разделялась: ведь то был прошлый, XX век, Ходасевич для многих был не книгой – личностью, человеком, с которым иные пересекались и которому многие многое не могли простить. Каким подспорьем, какой радостью было бы для моего отца прочитать воспоминания Владимира Вейдле, где о характере Владислава Фелициановича говорится подробно и обстоятельно, с большой убежденностью и большим знанием, а кое-какие высказывания почти дословно совпадают с его мнением:

…называли его злым, нетерпимым, мстительным. Свидетельствую: был он добр, хоть и не добродушен, и жалостлив едва ли не свыше меры. Тяжелого ничего в нем не было; характер его был не тяжел, а труден, труден для него самого еще больше, чем для других. Трудность эта проистекала, с одной стороны, из того, что был он редкостно правдив и честен, да еще наделен, сверх своего дара, проницательным, трезвым, не склонным ни к каким иллюзиям умом, а с другой стороны, из того, что литературу принимал он нисколько не менее всерьез, чем жизнь, по крайней мере свою собственную. От многих других литераторов отличался он тем, что литература входила для него в сферу совести так же, если не больше, чем любые жизненные отношения и поступки. Шулерства он, конечно, и в картах (любимых им) не жаловал; в литературе он от него буквально заболевал, даже если его лично оно вовсе не касалось[223].

Строки с этими точными и горькими, в стиле самого Ходасевича написанными воспоминаниями Владимира Вейдле “Ходасевич издали – вблизи”, из которых почерпнута приведенная выше цитата, появились в “Новом журнале” еще в 1961 году, но проникнуть сквозь железный занавес не смогли. По крайней мере, нашего дома они не достигли.

Мы знаем Ходасевича лучше, чем знали его современники: мы читали “Некрополь”, где он о них говорит подчас сурово, но всегда с глубоким пониманием, а часто – с любовью. Нам открыты его письма, прежде известные лишь адресатам, и тепло, в них заложенное, только одному адресату и доставалось. Владислав Ходасевич был человеком проницательным, колким, язвительным, “всезнающим, как змея” – змея стойко присутствует в его поэтических автопортретах. Розовых очков в его обиходе не было: на человечество он смотрел трезво, слабостей не прощал ни себе, ни окружающим. Это его свойство да еще бескомпромиссная, безжалостная прямота в оценках людей и литературных произведений снискали ему славу холодного, злоязычного, недоброго.

Молва была несправедлива к поэту: его остроумие принимали за недоброжелательство, горечь и душевную боль – за злорадство. Он не был злым, но был насмешливым и блестящим, и его ирония бывала убийственной. Недаром его остроты передавали из уст в уста, как в свое время – знаменитые тютчевские mots. Отзвук того сохранился в дошедших до нас стихотворениях.

В широко известных, много раз цитировавшихся строках Надежды Павлович:

И Ходасевич, едкий, терпкий,

Со скуки забредя в тот зал,

Острот небрежных фейерверком

Кружок соседей ослеплял[224]

мне представляются ключевыми слова “со скуки”, они перекликаются со свидетельством моего отца, назвавшим Ходасевича человеком, пребывающим “в почти не прерывавшейся тоске”. Но – мудрено ли, что кто-нибудь из “кружка соседей” всегда чувствовал себя обиженным?

Листок восьмой. Муни

Сидели часто у него в комнате на полу у топящейся печки. Подкладывали полешки, разговаривали. В одной из таких бесед В.Ф. рассказывал мне о поэте Самуиле Киссине. Воспоминания были мучительные. В.Ф. считал себя в ответе за его гибель. Киссин в Москве приходил к Ходасевичу, читал ему стихи. В.Ф. стихи не понравились. Вероятно, он отозвался о них в своей холодно-язвительной манере. Вскоре Киссин покончил с собой. <…> Его памяти Ходасевич посвятил свою книгу “Путем зерна”, а ощущение вины выразил в стихотворении из сборника “Тяжелая лира”.

Леди долго руки мыла,

Леди крепко руки терла.

Эта леди не забыла

Окровавленного горла.

Леди, леди! Вы как птица

Бьетесь на бессонном ложе.

Триста лет уж вам не спится —

Мне лет шесть не спится тоже[225].

Стихотворение датировано 9 января 1922 года. Муни застрелился шестью годами ранее, 22 марта 1916-го.

Об истории отношений с Муни и печальной роли, выпавшей на его, Владислава Ходасевича, долю, теперь мы знаем с его собственных слов: он рассказал о том в очерке, опубликованном в “Последних новостях” в 1926 году и позднее вошедшем в “Некрополь”. Однажды осенью 1911-го Муни спас друга от искушения: выстрела, прерывающего земное существование, а когда спустя четыре с половиной года сам оказался в подобной ситуации (чужой дом, чужой револьвер в ящике письменного стола, безлюдье), некому было перехватить его руку и отвести направленное в висок дуло. И, хотя произошло это в Минске, а Ходасевич в тот момент находился на расстоянии шестисот шестидесяти шести верст, по понятиям, господствовавшим в его кругу и в кругу тех, кто принадлежал Серебряному веку, у него были основания считать себя виновным. В наш прагматический век на такие вещи смотрят иначе.

Листок девятый. Старая толстая Сафо

Похоже, отец проявляет излишнюю скромность, когда утверждает, что отношения с Ходасевичем у него “были не то что дружеские”. Что касается поэта, то он неизменно и уверенно называет Игнатия Бернштейна своим другом, нередко его посещал, на память о том сохранились два шуточных стихотворения, написанных на пари.

Поводом для первого послужила только что изданная в Петрограде книга стихов Л. Бермана ”Новая Троя”[226]. В элегантной обложке работы входившего в моду Николая Купреянова, она лежала на письменном столе моего отца, когда Владислав Фелицианович заглянул к нему. Полистав сборник, Ходасевич небрежно заметил, что такого сорта стихи можно сочинять в любом количестве и с любой скоростью, а в ответ на возражения младшего друга, завзятый игрок, предложил в доказательство пари: за 24 минуты он напишет 24 строки на заданную тему.

Рассказ я слышала не однажды и помню его дословно. В поисках темы, достойной Ходасевича, отец оглядел свое жилище, но, не обнаружив ничего более значительного, вернулся взглядом к тому же письменному столу. Помимо “Новой Трои” там помещались еще несколько литературных новинок, стояла лампа под зеленым абажуром, граненый стаканчик с карандашами и ручками, чернильница, пресс-папье и две резные деревянные игрушки, чей-то подарок: крошечные счеты и бочонок-копилка. (Счеты, к слову, дожили до моего детства, я успела в них поиграть – они так славно щелкали! – и пропали только во время войны; тот, кто их унес или выбросил, понятия не имел о том, что держал в руках реальный комментарий к стихотворению одного из значительнейших поэтов ХХ века.)

– Пусть будет стол, – согласился В.Х., достал перо из стаканчика, обмакнул в чернильницу и, заметив время, написал своим разгонистым почерком следующее:

Люблю граненые стаканы

(Их любит каждый глупый сноб)

И ламп зеленые тюльпаны,

Бросающие света сноп.

Люблю чернильницы. Не мало

Они вмещают черноты.

В них потаенно задремало

Осуществление мечты.

Мне книги слаще поцелуя,

Милей принцессовой руки,

Когда меж ними нахожу я

Леона Бермана стишки.

А счеты! Я смотрю не морщась

На их кольчужные ряды,

Когда под пальцами конторщиц

Они бегут туды-сюды.

Но лучше всех вещей – кубышка.

Напоминает мне порой

Ее прорезанная крышка

Уста Полонской[227] дорогой.

Издатель! Друг! С лицом веселым

Мне чек скорее подмахни

И пресс-папье своим тяжелым

Автограф милый промокни.

Держу в руках автограф (стихотворения, а не вожделенного чека!) и вижу, что в тексте нет ни единой помарки. Изящный почерк Ходасевича разборчив и ясен, каждая буква выведена до последней закорючки – ни малейшего налета торопливости!

Экспромт, как и положено ему по определению, написан единым духом, без раздумий и поисков слова. О нет, поэт не спешил: он знал, что стихи, сотканные из слов, а не из мыслей, чувств, переживаний, можно писать, как он и утверждал, с любой скоростью – и блистательно это продемонстрировал, уложившись в обусловленные 24 минуты, по минуте на строчку, словно при расчете гонорара: столько-то за строку. Пришлось только исправить имя автора “Новой Трои”: Ходасевич инициал “Л.” расшифровал как “Леон”, в то время как Берман звался Лазарем. Слово с ударением на первом слоге не ложилось в размер, поэтому “Леона” пришлось заменить на “малютку”. Дабы кто-нибудь когда-нибудь не принял стишок всерьез (а поэт никогда не забывал о будущих биографах), подписано оно издевательски “Лазарь Берман”, на сей раз – без ошибки в имени. Свои стихотворные шутки поэт часто подписывал псевдонимами. Это могло быть имя Елисаветы Макшеевой, к которому он обращался не единожды: именем тамбовской девицы, известной Ходасевичу потому, что некогда она участвовала в представлении державинской пьесы, подписаны и серьезные, и пародийные стихи, числом не менее четырех. “Надо же дать какую-нибудь работу будущим биографам: пусть поспорят, я или не я”, – писал по этому поводу Ходасевич Борису Садовскому[228]. Иной раз псевдоним изобретался для одного только случая – это могла быть и откровенная нелепица: “Зеленая Обезьяна”, “Прокаженный”, “Чугунная Маска”, “Фелициан Масла”, “Доброжелательный Виршеписец”…

Поскольку вся “работа” над стихотворением, кроме исправления ошибки в имени, заняла меньше двадцати четырех минут, пари было блистательно выиграно.

Поводом для второго послужила коробка папирос. Были тогда популярные папиросы с изысканным литературным названием “Сафо”. Они существовали в двух видах: старые, туго набитые – те ценились выше – и нового производства, в голодные годы состряпанные, тоненькие и, соответственно, более дешевые. Курильщики, естественно, предпочитали старые, поэтому торговцы на Невском, расхваливая свой товар, к восторгу грамотной публики выкрикивали:

– Старая толстая “Сафо”! Старая толстая ”Сафо”!

Папиросы “Сафо” появятся в очерке Ходасевича “Торговля” 1937 года: “У подъезда <…> день и ночь толклись папиросники – мальчишки и девчонки, наперебой кричавшие: «А вот, а вот харьковская махорка! А вот, а вот “Ира”! А вот, а вот старая толстая “Сафо”!» Говорят, одна пожилая писательница, проходя мимо, была очень обижена, приняв последнее восклицание на свой счет”[229]. Но пятнадцатью годами раньше, зимой 1921–1922-го, они были увековечены в шуточном стихотворении, сочиненном на пари с моим отцом. По условиям, стихи должны были быть длиною тоже в 24 строки, при этом состоять из одного предложения. Призом выигравшему служила коробка “Сафо” (старой, толстой). Папиросы выиграл Ходасевич. Проигравший получил стихотворение:

Люблю я старой толстой “Сафо”

Бледно-голубенький дымок,

Подобный дыму пироскафа,

Когда с изяществом жирафа

Взбив на челе свой черный кок,

Издатель Беренштейн Игнатий,

Любимец муз и Кузмина,

Мне говорит: “Прошу нас, нате”, —

У запотевшего окна, —

А сам глистит не хуже, право,

Чем пасынок глистящий мой,

И распускает хвост, как пава,

Остря уныло и гнусаво,

Как Шершеневич[230] молодой —

Сей бурный вождь имажинистов,

Любимый бард кокаинистов,

Блистательный, как частный пристав

Благих, умчавшихся времен,

Мелькнувших, как счастливый сон, —

Времен, когда в Москве старинной

Я жил безгрешно и невинно,

Писал не много, важно, чинно,

И толстой “Сафо” не курил

И с Беренштейном не дружил.

Стихи очень домашние, с намеками и подкалываниями, понятными лишь автору и единственному – тогда – читателю, и те не обошлись без яду. Больше всего досталось Вадиму Шершеневичу: его репутация популярного поэта превратилась в сомнительную славу любимца наркоманов, а хваленая элегантность оказалась под стать наряду полицейского чина. Изрядной дерзостью звучало непочтительное упоминание Елизаветы Полонской, соседки Ходасевича по Дому искусств: о “серапионовой сестре” отзываться в таком тоне было не принято. Получил свою долю насмешек и адресат. Если сравнение с жирафом на фоне знаменитых гумилевских строк об изысканном жирафе на озере Чад звучало чуть ли не лестно, то предложение подписать чек было откровенной издевкой: издательство “Картонный домик”, штат которого состоял из одного человека, держалось исключительно на любви к поэзии, а денег там никогда не водилось: даже за бумагу для книг и работу наборщиков юный издатель расплачивался, продав бî́льшую часть тиража. Строка “Любимец муз и Кузмина”, намеренно двусмысленная, сильно смущала адресата, который по старинке неодобрительно относился к тому, что теперь называют “нетрадиционной сексуальной ориентацией”, и когда в старости решился рассекретить экспромт, то, показывая его, неизменно прибавлял (а в письме к Нине Берберовой даже написал): “Не подумайте дурного”. Пикантно выглядела сцена, когда с таким комментарием отец обратился к откровенно “голубому” собеседнику-американцу. Невинное, но требующее объяснения словечко “глистит”, весьма емкое, Ходасевич выдумал для своего пасынка, юного красавца Гаррика, которому он посвятил сказку “Загадки”, фигурирующем в качестве одного из “недомерков” в “Сумасшедшем корабле” Ольги Форш, а также удостоился упоминания в “Антологии житейской глупости” Осипа Мандельштама.

Литературные игры и литературные шутки – пародии, мистификации, буриме – в конце десятых – начале двадцатых годов были в большом ходу. Петербургский юмор, тяготеющий к старинным поэтическим формам, заметно отличался от московского: тот был проще и прозаичнее. Сравним хотя бы написанные гекзаметром эпиграммы Мандельштама и другие стихи из “Антологии античной глупости”, которую сочиняли члены “Цеха поэтов”, с появившимися в то же время “Окнами РОСТА” Маяковского с их ритмом и лексикой, присущими народному стиху – частушкам, присказкам. Темы, впрочем, в обеих столицах выбирались равно земные – куда более земные, чем это в иной раз представлялось позднейшим исследователям. Владислав Ходасевич, москвич, переехавший в Петроград, в шуточных стихах совмещал обе традиции: мы найдем у него и “гекзаметры”, и народный стих (“былины”), и пародии на классику.

Стихотворные шутки живут недолго. В полную силу они звучат в ту минуту, когда созданы, и для тех, к кому обращены. Со временем острî́ты теряют соль, а намеки, понятные современникам, и ассоциации, у них возникающие, утрачивают смысл для читателей следующих поколений. Мадригалы, эпиграммы, стихотворные послания хранятся главным образом у адресатов, как сохранились в архиве Александра Ивича эти два записанные от руки стихотворения. Они долго существовали в единственном экземпляре, пока отец не передал их сначала Нине Берберовой с указанием “печатать это нельзя”, а позднее, уже для публикации, Роберту Хьюзу и Джону Малмстаду, когда они взялись за подготовку полного собрания сочинений Ходасевича. В этом издании они справедливо говорят о “значительной роли, которую играет шуточное, альбомно-мадригальное и эпистолярно-пародийное стихотворство в поэтическом наследии Ходасевича и его литературного окружения”, а также о том, что “далеко не всегда граница между шуточным и серьезным у Ходасевича отчетливо обозначена”[231]. Примером тому – высказывание поэта о пародийном стихотворении “На даче”, о котором он как-то обмолвился, что написал его “почти всерьез”.

Отношения с тем, кто назван “издателем Игнатием” не исчерпывались обменом шутками и экспромтами: недаром в одном из них адресат назван “другом”, а другой заканчивается (на рифме!) – глаголом “дружил”; судя по дошедшим до нас фактам и другим записям, в данном случае, мне кажется, этими словами В.Ф. воспользовался всерьез. Только по опубликованным ныне письмам я узнала о том, что молодому другу (все-таки, наверное, другу, а не приятелю) поэт поручал семейные дела, достаточно интимные, которые можно доверить лишь близкому человеку, в надежности и скромности которого уверен: исполнит в точности и не разгласит. И – верно – не разгласил: об этой стороне их отношений в своих частых рассказах о Владиславе Ходасевиче мой отец никогда не упоминал, я о них узнала из писем В.Х., вошедших в его собрание сочинений.

Листок десятый. “Будет Нина…” (1)

Внезапно жизнь переломилась любовью. У той же печки, где столько было бесед, я видел его [Ходасевича] с Ниной Берберовой, как всегда внешне сдержанным, но не скрывавшим отношений, возникших между ними. “Вечером не приходите, будет Нина”.

Жена в это время была в Москве. Начало этой любви отражено в одном стихотворении книги “Тяжелая лира” “Улика”.

Эти строки отец любил повторять на память:

Улика

Была туманной и безвестной,

Мерцала в лунной вышине,

Но воплощенной и телесной,

Теперь являться стала мне.

И вот – среди беседы чинной

Я вдруг с растерянным лицом

Снимаю волос, тонкий, длинный,

Забытый на плече моем.

Тут гость из-за стакана чаю

Хитро косится на меня.

А я смотрю и понимаю,

Тихонько ложечкой звеня:

Блажен, кто завлечен мечтою

В безвыходный, дремучий сон

И там внезапно сам собою

В нездешнем счастье уличен.

Жаль, не догадалась я спросить, не узнавал ли отец себя в том госте, что поглядывал на поэта из-за стакана чаю, заметив разоблачающую улику.

Когда вернулась жена, поехал в Москву Ходасевич. Оттуда я получил от него последнее письмо[232].

Тут надо сделать отступление.

Старушки на Зубовской

Вернувшись с фронта летом 1945-го, отец энергично занялся моим воспитанием. За те четыре с половиной года, что он провел на войне, балованное создание, отгороженное от грубости реальной жизни любовью родителей, стенами детской и усилиями гувернанток, превратилось в тощего голодного заморыша в куцых и драных довоенных обносках, зато вполне довольного жизнью и неплохо в ней ориентировавшегося. Я умела, поторговавшись, выгодно продать на рынке водочные талоны и купить на вырученные деньги молока; отоварить карточки в подходящий момент, то есть когда на них давали что-нибудь посущественнее, аккуратно заштопать самые жуткие дыры на чулках и превратить старое детское платьице в подобие блузки с короткими рукавами. К приходу матери с работы следовало соорудить нечто съедобное из мороженой картошки или намешать тюрю из черного хлеба с луком и постным маслом, когда бывало. Зимними вечерами бегала встречать маму к метро, чтобы доставить домой в целости: у ее единственных ботинок была деревянная подошва, они скользили, мама падала. Удержать ее сил у меня не хватало, но я могла затормозить и тем смягчить падение, чтобы мама не ушиблась – у нас с ней это называлось “парашют”. Когда в сумрачный день холод и отсутствие света (в низко расположенной квартире у нас всегда было темновато, а лампочки обычно горели вполнакала) выгоняли из выстуженного жилья, убегала в метро, прихватив книжку, и, купив билетик “на одну поездку в одном направлении”, часами ездила взад-вперед и читала в хорошо освещенных и не насквозь промерзавших, защищенных от ветра вагонах, пока какая-нибудь приметливая дежурная – народу в тогдашнем метро днем бывало не так много – не выгоняла меня наверх. Искусством прогуливать школу овладела в совершенстве, равно как и искусством читать книжки на уроках, если уж приходилось там оказаться. В школу ходила ближе к концу четверти, перед тем штудировала учебники, чтобы набрать должное число приличных отметок. Однако в последний или предпоследний военный год пришел конец вольной жизни: в московских школах на большой перемене стали раздавать баранки – пришлось променять свободу на чечевичную похлебку: отказаться от бублика – круглого, с хрустящей корочкой, посыпанной зернышками тогда еще не запрещенного мака, было выше моих сил.

Зато стихов за военные годы запомнила не меньше, чем за всю дальнейшую жизнь, и сильно продвинулась в освоении классического литературного наследия, прочитав то, что стояло дома на уцелевших книжных полках, и то, что удалось выкопать из-под развалин обрушившейся стены нашего дома: Гоголя, Толстого, Тургенева вперемежку с Виктором Шкловским, Михаилом Зощенко, а также публикациями из журнала “Знамя”, где тогда работала мама.

Все, кроме стихов и прочитанных классиков, должно было повергнуть отца в ужас. Он уговорил маму оставить работу и заняться “ребенком” – смешно было услышать (подслушать) в применении к себе это слово: в войну мы все стали взрослыми – и принялся водить меня на концерты классической музыки в Большой и Малый залы Консерватории, а также к интересным, хорошо воспитанным людям. Так попала я в сумрачную квартиру на углу Зубовской площади, где обитали две старухи: одну я воспринимала как “светлую”, вторая виделась “темной”. Светлая мне больше нравилась, темной я побаивалась. Мы навещали Светлую, ту, что звалась Анной Ивановной.

Мне она казалась не совсем настоящей, на нашем тогдашнем языке: “невзапрадошней”, игрушечной, декоративной, на манер тех фарфоровых статуэток, пастушек и маркиз, которые в те годы можно было еще встретить в глубине московских коммуналок. Крошечная головка, тщательно убранная твердыми на взгляд, как у фарфоровых куколок, локонами, прямо держалась на стройной шейке. Тончайшие полупрозрачные чашечки подрагивали в тонких подвижных руках, разливавших чай, позванивали на столе, опускаясь на тончайшие же блюдца. С улицы глухо, сквозь закрытые окна и спущенные до полу плотные шторы доносились гудки автомобилей. Темнота подкапливалась в углах, слева из темноты возникала вторая, сама тоже Темная, хозяйка, в отличие от Светлой она казалась мне земной и тяжелой. Странным образом в моих воспоминаниях ей сопутствует тишина, подобная изображению на экране телевизора с отключенным звуком: ни одного ее слова, ни интонации, даже звука ее голоса не сохранила моя память. А вокруг Светлой клубятся в воспоминаниях два слова: хрупкость и прибранность.

Нечто необычное сопровождало прогулки на Зубовскую. В них никогда не участвовала мама; ни Темная, ни Светлая никогда не бывали у нас. По дороге к ним отец, чтобы подготовить к предстоящему посещению и желая пробудить мой интерес, информировал о родственных связях старушек с русской литературой, с Георгием Чулковым (это имя мне тогда ничего не говорило), а Светлая была женой Владислава Ходасевича – его стихи с голоса отца я уже неплохо знала.

Это случилось, должно быть, в первый раз, когда мы к ним направлялись. Помню, что шли мы под редким снежком бульваром со стороны у Арбатской площади, мимо нахохлившегося Гоголя, стоявшего тогда на своем законном месте, в начале бульвара, где теперь поселилось его самоуверенное изображение, и что я наслаждалась двойным теплом: взамен расползшейся кроличьей шубки, которая была мне впору до войны и из которой три зимы подряд торчали и зябли отросшие руки и коленки, мне недавно купили – нет, купить ничего нельзя было, наверное, сшили из старья или получили по ордеру… Стоп, вспомнила! Точно, это было то, невероятное в своем великолепии, незабываемое лендлизовское зимнее пальто по росту, темно-зеленое, шерстистое и колючее снаружи, уютное и мягкое внутри из “американской помощи”, насмешливо именуемой в народе “вторым фронтом”, которое мне, дочери фронтовика, выдали в конце войны – прямо там, в Дубовом зале Дома литераторов (Клуб писателей он, помнится, тогда назывался, в довоенные годы я бывала там на елках, и там пришлось пережить и мгновение истинного торжества, когда для себя самой неожиданно отважно вызвалась продекламировать стихи и все мне хлопали, и жуткое унижение, когда на столе, где были разложены для нас подарки, из любопытства развернула какой-то пакет, из него что-то со звоном выкатилось, строгая тетка, за нами присматривавшая, со словами “вот теперь и бери” сунула развалившийся кулек мне в руки, а там оказался набор фарфоровых слоников, тогдашний символ мещанства, над чем долго потом потешались дома мама и гости, изумляясь моему дурному вкусу). К американскому пальто прилагался вовсе непонятный, нелепый на фоне тогдашней моей жизни так и не пригодившийся предмет: зеленая фетровая шляпка с полукруглыми полями. Грело оно восхитительно. Тепло шло и от папиной руки, в которую я крепко вцепилась, стянув варежку и всей кожей чувствуя, что папа из писем и фотографий превратился в живого, настоящего и теперь будет со мною всегда.

Мы подошли к Николаю Васильевичу, постояли возле него, пока громкая ворона не уселась ему на склоненную макушку, и двинулись дальше. На бульваре зажигались огни, что тоже казалось чудом после бесконечных, чуть не полжизни моей тянувшихся лет затемнения, снежинки спускались, ярко загораясь в их сиянии на мгновение и погружаясь в полутень ближе к земле, пока не достигали растоптанной слякоти, чтобы бесславно сгинуть в ней. По пути отец неторопливо рассказывал то, что, по его мнению, должно было понравиться девочке тринадцати лет: как хороша была Анна Ивановна в ту пору, когда он познакомился с Ходасевичем и с нею. Как она замечательно умела пользоваться косметикой, притиралась профессионально, потому что училась в Институте красоты. Да только напрасно: девочки военных лет отталкивались от любого проявления женственности, старались походить на мальчишек, даже традиционных девчоночьих забав чурались – играли не в “дочки-матери”, а в “Трех мушкетеров”, где, в бессчетных вариантах на эту тему, воспроизводившихся на просторной сцене нашей разграбленной и потому пустой, удобной для игр квартире, я изображала Атоса, а подруга Ася – д’Артаньяна. На строительстве станции метро “Новокузнецкая”, рядом с нашим домом, я подбирала, подолгу копаясь в строительном мусоре, обломки мрамора в форме револьвера и таскала эту тяжесть в кармане платья. Какой тут Институт красоты, какая косметика?! Чуждо, скучно, старомодно, только мелькнула мысль: неужто можно убить пять лет жизни на то, чтоб научиться красить губы?! Для меня слово “институт” имело одно значение: высшая школа, куда поступают после окончания десятилетки и где следует учиться пять лет, чтобы приобрести профессию.

Никакого интереса к хозяйкам того дома, в который мы направлялись, эта информация не пробудила, и никаких воспоминаний о первой встрече с ними у меня не осталось. Куда как занимательнее прозвучала следующая беседа на ту же тему, когда мы во второй, а может быть, в третий или в какой-нибудь другой раз – помню, что было не холодно и что присутствие отца к тому времени превратилось из чуда в обыденную реальность – отправились навестить старушек на Зубовской. Тогда мы проходили не Бульварным, а Садовым кольцом, от площади Маяковского, где еще не воздвигли грубоватую фигуру эдакого “своего парня” в мятых штанах, и простор был пронизан именем поэта, который к тому времени давно числился в моих друзьях, и говорили мы с отцом не о прозе жизни, не о пустяках (румяна, Институт красоты – какая чушь!), а о поэзии. Выяснилось, что невзаправдашняя старушка Анна Ивановна писала стихи! Она писала стихи, и, что самое замечательное, публиковала их под именем Софии Бекетовой! Поразительно! Неужели мое имя, в то время крайне непопулярное и мне самой казавшееся совершенно ужасным (никого, решительно никого так не звали, кроме Сони из “Войны и мира”, да и та, на мой взгляд, оказалась недотепой, которая никогда не будет вполне счастлива, как отозвалась о ней Наташа Ростова), могло пригодиться в качестве псевдонима?! А ей вот пригодилось, да еще в той самой, совсем уж невозможной для жизни форме, не “Софья”, а “София”, как значилось в моем свидетельстве о рождении и как писали в классном журнале. (Знать бы тогда, что со временем оно войдет в моду!) Светлая старушка оказалась поэтом, что мгновенно ее возвысило в моих глазах, навсегда отделив от Темной, стихов не писавшей.

Но что было совершенно замечательно и вдохнуло смысл в ту давнюю прогулку, высветило ее навсегда в памяти, это строки Ходасевича, которые отец прочитал мне на память: про больного Бараночника с поджатым хвостиком. И стихи и баранки, как уже говорилось, играли большую роль в моей тогдашней жизни.

Бедный Бараночник болен: хвостик, бывало, проворный,

Скромно поджав под себя и зубки оскаливши, дышит.

Чтобы его приободрить и выразить другу вниманье,

Мы раздобыли баранку. Но что же? Едва шевельнувшись,

Лапкой ее отстранил – и снова забылся дремотой…

Боже мой! Если уж даже баранка мышина сердца

Больше не радует, – значит, все наши заботы бессильны,

Значит, лишь Ты, Вседержитель, его исцелишь и на радость

В мирный наш круг возвратишь. А подарок до времени

может

Возле него полежать. Очнется – увидит. Уж то-то

Станет баранку свою катать по всему он подполью!

То-то возней громыхливой соседям наделает шуму![233]

Тут все было по мне, понятно и своевременно: и что баранка – лучший способ утешить, и что ее надобно раздобывать – так просто не купишь (мелькнула прагматическая мыслишка: неужто давали по карточкам?). Бедный Бараночник, тощий, с растопыренными белесыми усиками и бессильно замершим хвостиком, так и встал у меня перед глазами, но сочувствовала я ему с некоторым недоумением: как же надо было расхвораться, чтобы баранки не съесть?! По нашим неписаным школьным правилам заболевшему законную баранку приносил домой кто-нибудь из одноклассников и не было случая, чтобы больной от нее отказался.

Шуточное стихотворение, которое Анна Ивановна Ходасевич приводит в своих воспоминаниях, стало, таким образом, известно мне и сразу запомнилось задолго до появления его в печати. Смешного я там не разглядела. Грустные стихи.

Попутно отец прочитал мне краткую лекцию о гекзаметре и традиции воспроизведения его на почве русской словесности. Следующую лекцию на ту же тему, очень похожую, мне довелось услышать семь лет спустя, когда посещала семинар профессора Сергея Михайловича Бонди по теории стиха на филологическом факультете Московского университета. А о мистическом смысле “Мышиных стихов” и роли их в творчестве Ходасевича в те годы я не подозревала: до публикаций Николая Алексеевича Богомолова на эту тему оставалось еще немало лет[234].

“Счастливый домик” Владислава Ходасевича с посвящением “жене моей Анне” открылся мне раньше, тоже в школьные годы, и возвысил Анну Ивановну еще на одну многозначительную ступень: не только поэт, но и муза поэта! Отныне все, что связано с нею, представлялось интересным и значительным, она больше не казалась мне игрушечной. О том, что честь быть вдохновительницей этих стихов она делит с Евгенией Муратовой[235] и что чудесные строки о голубях обращены не к жене, а к Жене, мне известно не было, я простодушно считала: раз посвящено Анне, значит, ей и принадлежит.

В те давние годы Анна Ивановна на меня особого внимания не обращала. Она взмахивала крошечной ручкой, вздымая полупрозрачные (кисейные? батистовые? или как они там назывались?) просторные рукава и произносила повелительно, сверх меры удлиняя гласные, протяжно: “Са-а-аня-а”. И с укором возводила глаза на отца.

Листок одиннадцатый. Любовное письмо

Мне припомнилось это протяжное “Са-а-аня-а” и многозначительный упрек во взоре много лет спустя, когда из всех участников этих воспоминаний, кроме меня, на земле никого не осталось и, разбирая отцовские бумаги, я набрела на письмо, крупным и смутно знакомым мне почерком написанное. Письмо любовное, гневное, осуждающее. Обращено оно было, без сомнения, к моему отцу, а подписано именем моей матери “Нюра”. В первый миг поразило чудовищное несоответствие текста и подписи: моя мать не могла ни произнести, ни написать подобных слов, не потому, что они были хуже или лучше того, что она могла бы сказать или написать, просто они были столь же не ее, как не ее был почерк – четкий и ясный, почти каллиграфический, а мама писала мелко, угловато и неразборчиво.

Почерк я узнала, он и впрямь был мне знаком, я с ним работала, когда готовила для журнала “Вопросы литературы” публикацию доклада Ходасевича “О Надсоне”, он перемежался с почерком автора в рукописном тексте из папиного архива.

Письмо было написано Анной Ивановной Ходасевич.

Не знаю, хорошо или дурно читать и цитировать чужие письма, даже если и автор и адресат ушли в мир иной. В своей жизни я поступала по-разному: иные, не имевшие отношения к литературным или историческим событиям, сжигала – непременно чистым огнем, на костре или в камине; иные комментировала и приводила в печати. В первом случае терзалась сожалением, во втором – чувством вины.

Письмо не датировано, написано на плотной, пожелтевшей от времени почтовой бумаге, синими чернилами, отчетливо, почти без помарок – однако не похоже, чтобы было переписано с черновика: ключевые места невнятны, встречаются повторы и стилистические огрехи, недопустимые у профессионального литератора. Написано под влиянием минуты, разочарования, “невстречи” или встречи на людях, хотя высказанные там мысли – не минутного происхождения. Как положено любовному письму, оно было перегнуто вдоль и поперек несколько раз, пока не сжалось в крохотную записку, которую можно спрятать в ладони, чтобы незаметно переложить в другую ладонь, и начинается так, как начинались бесчисленные любовные послания оставленных подруг:

Саня, я больше не могу выносить ту пытку, которую ты для меня придумал: молчание.<…> Эта роль сфинкса для меня невыносима.

Дорогой мальчик, ты знаешь, что я тебя очень люблю, что я с отъезда Влади страдаю ужасно, знаешь, что я ужасно мнительна, и несмотря на все это ведешь со мной какую-то определенную игру. Саня, неужели ты, который последнее время так стараешься об усовершенствовании своей души, – не понимаешь, что такая игра большой грех. Умоляю тебя точно рассказать мне, как ты относишься ко мне в настоящий момент или если тебе это тяжело, перестань со мной видеться. Повторяю, я тебя очень люблю и разрыв с тобой сейчас – мне почти равносилен разрыву, бывшему с Владей. Я буду страдать очень, но не будет того ужаса непонимания, который я теперь испытываю. Если в тебе говорит одна жалость, то лучше не надо ничего. Ей-ей лучше свернуть шейку, чем пользоваться твоей милостью – этого я боюсь больше всего. Еще, слушай, мне жить не хочется; и если я покончу с собой, то, клянусь Богом, не из-за тебя, а из-за той идеи, которая сидит в голове – ты будешь только соединительным тире всей моей теории.

Так жить, как я живу сейчас, нельзя – пустота. Каждый день, ложась спать – я мысленно повторяю весь день и вижу, что вся моя деятельность за день свелась к хозяйству и маленьким развлечениям (это затычки, без которых моя жизнь в настоящий момент быть не может). Жизнь каждого человека должна быть осмысленна – у меня нет смысла жизни. Ты скажешь, Гарри? О, я сейчас так внутренно растрепана, что из него делать человека не могу – мне самой нужна подпорка – только тогда я смогу что-нибудь дать и ему.

Дорогой мой мальчик, прочти терпеливо и внимательно это письмо и ответь мне на него как можно верней и проще – от этого ответа очень многое зависит.

Вот что еще напоминаю тебе – говори только о настоящем, а не о будущем – будущее известно только одному Богу. <…>

Родной мой Саник – жертвы я твоей не хочу, но если бы ты любил меня – как бы я была счастлива.

Твоя Нюра[236].

Начавшись как обычное письмо теряющей возлюбленного женщины, оно по ходу дела обретает новые черты: тут и благородство (“не хочу жертвы”), и отказ от притязаний на свободу молодого друга (“говори только о настоящем, а не о будущем”, читай: не беспокойся, я не собираюсь за тебя замуж), и щепотка педагогики, почти материнские наставления старшей младшему в рассуждениях о грехе… Нет, Мышка-Бараночник, похоже, не так проста, когда выходит из образа, созданного для нее Ходасевичем. Там, с поэтом-ровесником, требовался имидж если не молоденькой, то слабенькой и беспомощной, прелестного и неразумного дитяти, которому следует напоминать о необходимости покушать и от которого не приходится ждать дельных поступков. Стоило ей разрушить образ, когда нужда заставила превратиться в добытчицу и сестру милосердия, разрушились и отношения. В записке та же слабость присутствует, даже подчеркнута (“мне самой нужна подпорка”), но соседствует с поучительным тоном. Тут и гордость, естественная в таком письме, и оскорбленная честь, но все-таки больше острого стремления к честности, к ясности в отношениях. Не эта ли потребность ясности и простоты в отношениях в свое время привлекла к маленькой Мышке Владислава Ходасевича, досыта настрадавшегося от взбалмошности, непредсказуемости и эгоистической безответственности Марины Рындиной и высокомерной насмешливой улыбки “принцессы”, “царевны” Жени Муратовой?

К эпистолярному творчеству своей второй жены Ходасевич относился с большим недоверием:

Если бы ты, Пип, был на самом деле такой, как в письмах, – все было бы по-другому и – поверь – лучше. Но письма ты пишешь скучая, а живешь веселясь. И, несмотря на все меланхолии, ты скучающий лучше, чем веселящийся, как и все люди, впрочем. Ну, Бог с тобой. За доброе слово – спасибо, но от слова (хоть оно очень правдиво, я знаю) до дела у тебя очень далеко. Поэтому я словам твоим почти не верю. Скучаешь – умнеешь. Развеселишься – опять пойдут мистики, юрики, пупсики – вздор[237].

Однако в том, что слово ее очень правдиво, В.Ф. не сомневался.

Не будем обсуждать и осуждать чужие разрывы и сближения: любови и браки, равно как люди, смертны, неведомо, кто окажется долговечней – брак или человек. К Анне Ивановне обращены и вдохновенные стихотворные, и нежнейшие строки писем В.Ф.Х. Но к 1921 году, к моменту переезда в Петроград, отношения изменились: поэт мог любоваться девочкой-женой, умело раскрашенной куколкой, Мышью-Бараночником, подругой десятых годов, но сиделку, которая днем служила, а по вечерам перевязывала фурункулы, – он ведь и в столовой Дома литераторов появился с бинтом на шее, – мог уважать, благодарить, но… в музы она решительно не годилась.

Об отношениях между Владиславом Фелициановичем и Анной Ивановной в то время, когда он часто виделся с ними, отец в своих записках говорит глухо, только упоминает, что из Петрограда они порознь и поочередно уезжали в Москву. Мне же в пору наших прогулок на Зубовскую было сказано куда определенней: “Когда я с ними познакомился, они уже не были мужем и женой, хотя в Доме искусств жили в одной комнате”. Я совсем не поняла, что это значит: по моим тогдашним понятиям, муж и жена – это как раз и есть те люди, которые живут вместе, в одной квартире, в одной комнате, как же иначе? Отец недооценил степень моей неосведомленности об отношениях между полами. (Где ж было к тому времени просветиться? У матери в войну была одна забота: прокормить дочку; шушуканье одноклассниц отталкивало, грубые шуточки вызывали гадливость, а в книгах в те времена про это писали так, что самое это пряталось между строк – поди пойми, что к чему.) Спросить разъяснений у отца я постеснялась. Не в первый раз споткнувшись о невнятность, всегда сопровождавшую взрослые разговоры о любви и браке, снова с острым стыдом ощутив свое невежество, я и эту, с моей точки зрения, нелепость поместила в памяти в ту же коробочку, где хранились инцест, почерпнутый из книги Моруа о Байроне, и куртизанки из “Спартака” Джованьоли. Про инцест мне сказали: “Это любовь брата к сестре” (тут, естественно, возник вопрос: что же здесь запретного, ненормального и почему бы брату не любить сестру?), а про куртизанок: “Они берут за любовь плату”, что трансформировалось в реплику на коммунальной кухне: “Она у него всю зарплату берет до копейки”. Однако слова отца о семейной жизни Владислава Фелициановича и Анны Ивановны запомнила, что определилось интонацией, с какой они были произнесены: многозначительной, с нажимом, и подсознательно отложила их “на вырост”.

Осенью и зимой 1921-го и в начале следующего 1922 года в полукруглой комнате Дома искусств с чудесным видом на Невский проспект Ходасевич был голоден, оборван, одинок и – свободен. Разрушить стройность его ада слабенькой Мышке было теперь не под силу. Тут требовалось “племя младое, незнакомое”. Оно и явилось – в облике поэтессы и яркой красавицы на полтора десятка лет моложе Владислава Ходасевича, сияющей силой и молодостью Нины Берберовой.

А в жизни Анны Ивановны к тому времени возник романтический, восторженный и красивый юноша, Саня Бернштейн, почти на те же полтора десятка лет моложе, друг Ходасевича, издатель. Тихая Мышка, маленькая Хлоя в те поры не была одинока и не была безгрешна. Упреки, вязнущие за именем Владислава Ходасевича без малого столетие (“сбежал, бросил, обманул верную жену”), пора бы перестать считать справедливыми.

Листок двенадцатый. Стихотворение

Стихи Софии Бекетовой были слабее даже не слишком сильных тогдашних стихов Нины Берберовой, но по духу и стилю Анна Чулкова-Ходасевич принадлежала Серебряному веку и чувства свои выражала на принятом в том кругу не всегда внятном нам языке. Дитя Серебряного века, она знает, что искусство важнее реальности, ибо оно-то и есть подлинная реальность, и ее стихотворение “Сон”, посвященное новому возлюбленному, темой своей берет поэзию – там действуют одушевленные и превращенные в реальных персонажей понятия вовсе абстрактные: литературоведческие термины, названия размеров, принятых в русском стихе, а самое стихотворение автор посвящает не другу, даже не издателю, а издательству. Сюжет подсказан недавними историческими катаклизмами: изображается подобие революции, грянувшей в строгом распорядке законов стихосложения, беснуются орды размеров: ямб, простецкий деревенщик, в разгуле беззакония обернулся хореем и в угаре мании величия воображает себя одним из трехсложных, дактилем, анапестом, амфибрахием; разрушаются непреложные правила и традиции (“закон веков для диких – хлам!”), провозглашается “новый ритм” и “бездна всяких перемен!”. Короче, каждая особь забыла свое место. Своевременно? Еще как!

Сон

Посвящается картонному домику

Мне снился сон и очень страшный.

Иду я под вечер в лесу,

Ищу себе приют шалашный,

Ведь ночь совсем уж на носу.

Вдруг домик вижу я картонный,

К себе он манит на ночлег,

Такой уютный, благосклонный,

Белей, чем чистый горный снег!

Взошел, исполненный доверья,

По курьим ножкам на порог,

Берусь без трепета за дверь я,

Тащу ее и тотчас с ног

Едва не падаю, споткнувшись

О деревенский ямб в сенях.

Бедняжка, в дактиль обернувшись,

Лежал в мечтах о лучших днях.

Смотрю: салон весьма обширный;

Вдали за окнами ни зги,

А здесь свой блеск роняют мирный

Со стен распухшие мозги.

Они, как чудные гирлянды,

Везде развешаны кругом.

Среди салона ямбов банды,

Беснуясь, ходят ходуном.

Потоком разных неприличий

Напомнив дикую орду,

Меняя тысячи обличий,

Играют резво в чехарду.

Подскочит некий вверх беспечно —

То – ямб с Парнасских чудных мест,

А встанет на ноги, – конечно

Он – оборотень анапест!

Пойдет направо – амфибрахий,

Пойдет налево – он хорей.

Меня объяли вчуже страхи.

Скорей бы вырваться, скорей!

Вся оголтелая орава

Вопит, колебля твердость стен:

“Мы – новый ритм! Не веришь? Право!

В нас бездна всяких перемен!”

Взмолился я: “Ах, ради Бога,

С ума схожу! Я поглупел!

Всего-то в ямбе два лишь слога!

И есть же вольностям предел!”

“Дурак, осел, ты – математик! —

Они кричат, смеясь, вокруг. —

Ты различаешь: вот квадратик,

А вот – какой-то жалкий круг!

Нам все равно! Живем мы шире!

Мила нам наша чехарда!

Ты веришь: дважды два – четыре,

А мы решаем: ерунда!”

И вновь поднялась суматоха,

Разгул, неистовый бедлам.

Я вижу: будет дело плохо!

Закон веков для диких – хлам!

Поддавшись трусости впрямь женской,

Пустился тотчас наутек,

Об ямб споткнулся деревенский,

Упал у входа поперек.

Мурашки жуткие на теле;

Кричу, забыв хороший тон,

И просыпаюсь на постели.

Какое счастье! Это сон!

Уравновешенный и тонный

Беру бездарный карандаш,

Пишу тебе, о, дом картонный,

О, несравненный домик наш!

Замечательно, что свой карандаш (а стихотворение вписано в альбом адресата карандашом) автор безжалостно называет бездарным, хотя – уравновешенным и тонным, хранящим изничтожаемую гармонию. Милое женское кокетство: на самом деле к своему творчеству Анна Ивановна относится серьезно и сочинения Софии Бекетовой ценит. 24 февраля 1916 года в приписке к письму В.Ф.Х. просит Бориса Садовского поискать в Петрограде книжку “Сад поэтов” и прочесть там ее стихи[238]. “Смешно сказать, но меня это очень забавило”, – добавляет она, а 4 апреля 1919 года в письме тому же адресату, хотя сообщает, что стихов почти не пишет, подписывается наряду со своей фамилией псевдонимом: “дружески любящая Вас София Бекетова-Ходасевич”[239], следовательно, ощущает и позиционирует себя как поэта.

В приведенном выше шуточном стихотворении А.И., следуя примеру Зинаиды Гиппиус, о себе без должных к тому оснований говорит в мужском роде; верная ученица Ходасевича, пытается следовать за ним: если он очеловечил мышат из ее песенки, то она идет дальше, очеловечивая абстрактные понятия, пытается вдохнуть жизнь в стиховедческие термины. Увы, попытка так и осталась попыткой, до уровня поэтического произведения этот опыт дотянуть не удалось.

Листок тринадцатый. Бутерброд на дорожку

О Ходасевиче впрямую мы с Анной Ивановной говорили лишь однажды, собственно, заговорил мой муж, Константин Богатырев, когда мы в первый раз вдвоем посетили обитательниц квартиры на Зубовской: по статусу взаимоотношений я должна была его им представить. Я же при том лишь присутствовала.

– У вас были дети от Ходасевича? – спросил Константин Петрович (тут я внутренне сжалась, потому что как же было не знать столь очевидных вещей и как же я ему о том не сказала?!)

– Упаси Бог, от него только лягушки, – живо откликнулась Анна Ивановна, всплеснув крошечными ручками коротко и быстро, совсем на другой манер, не так, как она это делала, растягивая имя “Са-а-аня-а”.

Тем не менее до конца своих дней она хранила верность памяти Ходасевича, только – не Влади, покинувшего ее мужа, а поэта Владислава Ходасевича. Вот тут она предстает более Софией Бекетовой, чем Анной Ивановной Чулковой-Ходасевич, пусть не яркой, но законной участницей, фигуранткой, как теперь выражаются, Серебряного века, которому принадлежала по рождению (сестра поэта), замужествам (жена сначала одного, затем другого поэта), по семейным связям и по роду занятий: служению русской литературе. “Бедное, легкомысленное и до ужаса преданное существо”, – говорит об Анне Ходасевич Надежда Мандельштам[240]. Насчет преданности – тут уж с ней не поспоришь.

Тон сохранению добрых отношений задал, с присущим ему благородством, Ходасевич: старался в меру сил смягчить горечь разрыва и сделать его для Анны Ивановны неунизительным. Не хочется верить, да думаю, можно и не верить Надежде Яковлевне Мандельштам, когда во “Второй книге” она со вкусом рассказывает, сколь пренебрежительно в их присутствии отзывался В.Х. об Анне Ивановне, так что “Мандельштам <…> поморщился”[241]. Владислав Ходасевич был человеком хорошо воспитанным (в ином контексте можно было бы назвать его “джентльменом”), трудно себе представить, что он мог бы опуститься до такой пошлости, как насмешки – на людях! – над покидаемой женой, в данном случае не важно, любимой или нелюбимой. Нет, не похоже, в его поколении и в его кругу подобное не допускалось. С другой стороны, мы знаем, что Н.Я. вообще свойственно снижать оценки людей и их поступков как минимум на порядок. Ходасевич скрывал от Анны Ивановны намерение уехать за границу с Ниной Берберовой, но ведь и Нина, единственная дочь, держала свои планы втайне от родителей. Когда же любовники оповещали о задуманном бегстве?! Недаром Ольга Форш, в то время близкий друг Ходасевича и ближайшая его соседка по Дому искусств, назвала их отъезд “умыканием” – об умыканиях заранее не сообщают. Уезжали-то не навсегда, прощались не на веки вечные! Вот ужо вернемся, тогда и повинимся-объяснимся, а сейчас как бы не сглазить, как бы не помешали, как бы не сорвалось, как бы “наверху” не передумали – сколько таких случаев известно…

Попытка объяснения – письмо, адресованное Ходасевичем Анне Ивановне, выглядит не слишком привлекательно: претенциозное, жалостливое, чтобы не сказать жалкое, из категории “театра для себя”, да еще этот выспренний тон… Хороши лишь заключительные слова, искренние и сердечные.

Я, брат Мышь, под людьми вижу землю на три аршина. Под тобой, прости меня, – тоже. Теперь я – Медведь, который ходит сам по себе. Я тебя звал на дорожку легкую, светлую – вместе. Ты не пошла (давно уж это было). Теперь хожу я один, и нет у меня никого, ради кого стоит ходить по легким дорожкам. Вот и пошел теперь самыми трудными, и уж никто и ничто, даже ты, меня не вернет назад.

“Офелия гибла и пела”[242] – кто не гибнет, тот не поет. Прямо скажу: я пою и гибну. И ты, и никто уже не вернет меня. Я зову с собой – погибать. Бедную девочку Берберову я не погублю, потому что мне жаль ее. Я только обещал ей показать дорожку, на которой гибнут. Но, доведя до дорожки, дам ей бутерброд на обратный путь, а по дорожке дальше пойду один. Она-то просится на дорожку, этого им всем хочется, человечкам. А потом не выдерживают. И еще я ей сказал: “Ты не для орла, ты – для павлина”. Все вы, деточки, для павлинов. Ну, конечно, и я не орел, а все-таки что-то вроде: когти кривые.

Будь здоров, родной мой. Спаси тебя Господь[243].

Эта самовлюбленная, собой и своими страданиями любующаяся записка и этот бутерброд ему аукнется – через десять лет. О разрыве Владислава Ходасевича с Ниной Берберовой русские парижане рассказывали так: “Она ему сварила борщ на три дня и перештопала все носки, а потом уехала”[244]. Кто же кому в конце концов позаботился дать на дорожку гостинец?! Борщ, пожалуй, будет посытнее бутерброда.

Листок четырнадцатый. “Скоро еду”

Игнатию Бернштейну Ходасевич о своих планах все-таки сообщил, но в столь осторожной и зашифрованной форме, что младший друг смысл его прощального письма понял, лишь узнав о его отъезде.

“Оттуда [из Москвы], – вспоминал Александр Ивич, – получил я от него последнее письмо. «Скоро еду», – писал он. По тексту подразумевалось: обратно, в Питер. Но после этих слов был нарисован поезд с паровозом, уходившим за левый край страницы. Только узнав, что он уехал за границу с Берберовой <…> я понял смысл рисунка”.

Школьная тетрадь в линейку и клеточку

“В письмах Владя часто присылал стихи, – рассказывает Анна Ходасевич в своих воспоминаниях. – Я завела тетрадку, в которой записывала все присылаемые стихи. Таким образом, у меня скопилось много стихов и образовалась целая книга. Через несколько лет кто-то из ленинградских друзей привез заграничную книгу стихов Влади «Европейская ночь». Я сравнила со своей тетрадкой и увидела, что у меня даже больше, чем там”.

Боюсь утверждать с полной уверенностью, но думаю, что именно эта самодельная тетрадка, куда А.И. записывала присылаемые Ходасевичем стихи, сохранилась в архиве отца: она сильно отличается от множества растиражированных Анной Ивановной копий. Это 63 страницы, исписанные ее рукой, пожелтевшие, как им и положено от времени, и осыпающиеся по краям, заключенные в общую бумажную обложку, на которой рукою моего отца записано: “В. Ходасевич. Переписанное А.И. Ходасевич 1922–1929?”. Знак вопроса относится к последней дате.

Тетрадь не сшита, просто сложена из ничем не скрепленных разворотов, по два листочка каждый, вырванных из стандартных ученических; начальные 52 страницы – из разлинованных в одну полоску, тех, что в мои школьные времена ребятами младших классов назывались “для письма”, остальные десять – из расчерченных в клетку, что на том же жаргоне именовались “для арифметики”. Аккуратным ясным почерком туда внесены 48 стихотворений – разумеется, их оказалось больше, чем в “Европейской ночи”: начинается тетрадь стихами “Гляжу на грубые ремесла”, вошедшими в “Тяжелую лиру”. Текстологических погрешностей почти нет.

Старательно выполнив долг жены поэта, что в истории нашей отечественной литературы равнялось обязанности быть переписчицей и хранительницей его литературного наследия (Анна Ивановна не забывает, хотя из осторожности и не упоминает о том, что Нина Берберова в статусе всего лишь “подруги”, да и то бывшей, а они с Владиславом обвенчаны – советуя ей для ее же блага с ним развестись, Ходасевич просил церковного брака не трогать), Анна Ивановна не ограничивается составлением самиздатской книги стихов в одном экземпляре. Добросовестная сотрудница и кассирша ее любимой “Книжной Лавки Писателей” не умерла в ней: кстати пришлись навыки, а также изобретения и открытия “Лавки”, где задолго до появления самиздата издавали книги без помощи изобретения Гутенберга.

“Следовало бы рассказать об одном любопытном предприятии нашей «Книжной Лавки Писателей»: о нашем «автографическом издательстве», – вспоминает один из основателей «Лавки» М.А. Осоргин. – Когда стало невозможно издавать свои произведения, мы надумали <…> издавать коротенькие вещи в одном экземпляре, писанном от руки. Сделали опыт – и любители автографов заинтересовались. Ряд писателей подхватили эту мысль, и в нашей витрине появились книжки-автографы поэтов, беллетристов, историков искусства, представлявшие самодельную маленькую тетрадочку, обычно с собственноручным рисунком на обложке. Книжки хорошо раскупались и расценивались довольно прилично, а у нас рождалась иллюзия, что продукты нашего писательского творчества все же публикуются и идут к читателю”[245].

А вот и они, тоже сбереженные в архиве моего отца бедные книжки, “изданные” Анной Ивановной Ходасевич, Софией Бекетовой! Нет, не ее собственные сочинения, а ею собранные и по праву наследия опубликованные небольшим тиражом эмигрантские стихи Ходасевича, в ту глухую пору в Советском Союзе почти, а то и вовсе никому не известные. Как тут не вспомнить другую вдову, в те же годы прилежно переписывавшую стихи покойного мужа, Надежду Яковлевну Мандельштам! Но там иной, даже в таких нечеловеческих обстоятельствах по-своему более счастливый вариант: любовь до гроба и посмертное ей и русской поэзии служение. А каково было бедной Мышке-Бараночнику переписывать от руки и перепечатывать на машинке любовные стихи Владислава, обращенные к разлучнице Нине? Судя по тому, что мы о ней знаем, она должна была бы испытывать не только горечь, но и торжество: согласно этическому императиву создателей и насельников Серебряного века литературные отношения стояли выше житейских, за ними проглядывало бессмертие. О том, как напишет о Ходасевиче Нина Берберова, бедной Мышке не дано было узнать.

Листки пятнадцатый и шестнадцатый. “Готовы матрицы на Владислава”

Саня Бернштейн, Александр Ивич, оставался Анне Чулковой-Ходасевич верным другом до конца ее дней. В пору ее последней болезни прилежно искал и привозил к ней врачей с хорошей репутацией, хлопотал о приличной больнице, часто навещал. Что связывало их? Долгие годы я была уверена, что не столько тот многолетней давности роман, но нечто более значительное и менее личное: любовь к стихам, верность памяти к голодной исполненной блеска богемной жизни на излете Серебряного века, к Владиславу Ходасевичу. Но и роман, как оказалось, тоже. В одно из недавних моих посещений Москвы старинная подруга Инна Борисовна Шустова передала мне рассказ писательницы Марии Поступальской, приятельницы моего отца, о том, с каким страхом он – к тому времени счастливый в браке глава семейства – после долгих лет разлуки ждал встречи с Анной Ивановной, опасаясь вновь подпасть под ее чары, не забытую власть ее обаяния, и каким облегчением было для него увериться, что они могут пребывать в статусе добрых друзей.

Об их отношениях свидетельствуют еще два письма Анны Ивановны, которые сохранились в архиве отца. Одно отослано из Подмосковья, из Дома творчества писателей в Голицыне, где она милостью Литфонда провела бесплатно две осенние недели, а затем – еще две за свой счет. Среди одобрительных отзывов о погоде (“хорошая”), питании (“кормят до отвала и все, что мне нужно: овощи и фрукты”) и пренебрежительных о соседях (“публика сейчас скучная и незнакомая”, “Гусев опять живет здесь – скучный, глухой и глупый, но меня уважает за Георгия Ивановича [Чулкова]”) мелькает знаменательное сообщение на важнейшую для обоих корреспондентов тему: “Ходят упорные слухи, что в Ленинграде у Орлова уже готовы матрицы на Владислава”. Владимир Орлов был в то время главным редактором большой серии “Библиотеки поэта”.

Личная нота все-таки проскальзывает в письме, но лишь в последних строках: “Передай мой привет Анне Марковне, а тебя целую и прошу меня не забывать – осталось мне очень мало жить”. Письмо датировано 8 сентября 1963-го, предсмертного, года и подписано “А. Ходасевич”. Самое последнее, без даты, неровным почерком, карандашом, было послано из больницы.

Дорогой Саня! Спасибо за письмо. Как сейчас твое здоровье? Мое скверно. А главное я не могу понять, что я должна дальше делать – ехать умирать домой или здесь?

Физически лучше здесь, а душевно – дома. Спасибо тебе и Анне Марковне за хлопоты и гостинцы.

Знаешь ли ты, что я за стихи Влади из редакции “Москвы” получила 500 руб.? Но это пусть будет между нами. Жаль, что поздно получила.

Если будешь в Москве – приезжай в больницу – позвони ко мне домой – может быть я уже буду там.

Целую тебя и Анну Марковн<у>.

Твоя Нюра Х.

Имя моей мамы, легализованное в предыдущем письме, тут, похоже, было вписано в законченный текст. Письмо завершалось словами “Целую тебя”, затем соединительный союз “и” был переделан из точки, дальше идут буковки помельче, чтобы втиснулось, отчество даже полностью и не вместилось.

“Будет Нина…” (2)

Если со второй женой Владислава Ходасевича я познакомилась на границе детства и отрочества, то его третью, невенчаную, Нину Николаевну Берберову встретила на пороге старости.

Она вошла в гостиную нашей “почти арбатской” квартиры в одном из переулков, соединяющих Остоженку с Пречистенкой, и замерла, зачарованно глядя в окно. Довольно большое по тогдашним московским меркам, но вполне заурядное, оно располагалось напротив дверей и было замечательно лишь тем, что выходило во двор сирийского посольства, отчего слушать по радио запретные вражьи голоса кроме родных глушилок нам мешали еще и сирийские трансляции, но о том Нина Берберова знать не могла. Обменяться приветствиями и отпустить сопровождавшего ее молодого человека мы успели в прихожей, однако начатый там разговор внезапно оборвался на полуслове, когда окно приковало внимание гостьи.

– Форточка, – наконец растроганно, с нежностью, упавшим тихим голосом произнесла Нина Николаевна. – Правильно, в окнах всегда были форточки.

Шестьдесят семь лет разлуки с Россией высветились в ее словах[246].

На родину Нина Берберова подобно многим эмигрантам первой волны вернулась книгой: автобиографией “Курсив мой”, изданной в Мюнхене в 1972 году – запретное сочинение стало появляться в России в середине семидесятых, просачиваясь сквозь таможенное сито в багаже американских славистов, в то же время зачастивших в Москву, реже в Питер. В наш дом по поручению автора книгу привез один из младших коллег Нины Николаевны Ричард (“Дик”) Сильвестр.

Сказать, что мы и наши друзья читали книгу с увлечением, – значит не сказать ничего. Мы ею не увлекались, мы – упивались. Какая роскошь, какое богатство драгоценной россыпью заблистало, заискрилось перед нами! Гумилев, Ходасевич, Бунин, Борис Зайцев, Зинаида Гиппиус с Мережковским – словно документальный фильм из жизни Серебряного века замелькал кадрами перед обалдевшими нашими глазами! А следом шли совсем незнакомые нам тогда “молодые”: Поплавский, Кнут, Присманова… Мы в буквальном смысле слова рвали книгу друг у друга из рук, установили очередь, не позволяли задерживать книгу в одном доме дольше означенного срока. Бесконечно возвращались к обсуждению глав, спорили об оценках, притом в телефонных разговорах с наивной осторожностью называли книгу Берберовой “тот детектив”, что было совершенно бессмысленной уловкой, коль скоро мы постоянно цитировали и пересказывали большие куски текста. Впрочем, “слухачи”, если таковые при нас состояли и если мы не преувеличивали своей значимости, думая, что наши разговоры кем-то прослушивались и где-то анализировались, вряд ли были знакомы с текстом “Курсива” настолько, чтобы узнавать его в отрывках. Обежав половину интеллигентной Москвы, “Курсив” вернулся к нам. Но в каком он был виде! Из пластикового мешка вывалился на стол ворох бумажных лохмотьев, распадавшихся на отдельные тетрадки; последним плюхнулся переплет – ему меньше досталось, оторвался, наверное, в самом начале. Дик Сильвестр, доставивший нам “Курсив”, все еще находился в Москве, я пригласила его специально, чтобы полюбовался:

– Видишь, как читают? До чего зачитали?

Дик с уважением оглядел груду бумажного хлама, в который превратилась привезенная им аккуратная книжка:

– Да, она работала. Расскажу Нине.

Я отдала странички другу, знавшему переплетное дело, с просьбой привести их хоть в какой-то порядок. Он вернул мне толстенький плотный том, облаченный в прочный дерматиновый переплет благородного темно-синего цвета, с ровнейшим обрезом страниц – к счастью, все оказались целы, зачитать зачитали, но потерять ничего не потеряли – и наотрез отказался взять плату за работу:

– Ты что, старуха?! Какие деньги? Такой кайф!

В потоке лиц и событий, наполнявших книгу, мы автора видели менее ясно, чем действующих лиц, которых разглядывали пристально ее глазами. Не хотелось вносить критическую ноту в захлеб восхищения, куда с удовольствием погрузились, но, помню, растерянные лица родителей Нины Николаевны, провожавших ее на вокзале и ничего до тех пор не знавших о планах ее отъезда за границу, меня царапнули, равно как и периодичность отказа от привязанностей и пренебрежения долгом: десять лет с Ходасевичем, чуть дольше – с Макеевым. Нина Берберова многое могла себе позволить. И она многое себе позволяла.

А ведь – ничего не скрывала, не стремилась выглядеть лучше, чем была: распахнула свою жизнь, как книгу, которую мы читали.

“Будет Нина…” (2)

Если со второй женой Владислава Ходасевича я познакомилась на границе детства и отрочества, то его третью, невенчаную, Нину Николаевну Берберову встретила на пороге старости.

Она вошла в гостиную нашей “почти арбатской” квартиры в одном из переулков, соединяющих Остоженку с Пречистенкой, и замерла, зачарованно глядя в окно. Довольно большое по тогдашним московским меркам, но вполне заурядное, оно располагалось напротив дверей и было замечательно лишь тем, что выходило во двор сирийского посольства, отчего слушать по радио запретные вражьи голоса кроме родных глушилок нам мешали еще и сирийские трансляции, но о том Нина Берберова знать не могла. Обменяться приветствиями и отпустить сопровождавшего ее молодого человека мы успели в прихожей, однако начатый там разговор внезапно оборвался на полуслове, когда окно приковало внимание гостьи.

– Форточка, – наконец растроганно, с нежностью, упавшим тихим голосом произнесла Нина Николаевна. – Правильно, в окнах всегда были форточки.

Шестьдесят семь лет разлуки с Россией высветились в ее словах[246].

На родину Нина Берберова подобно многим эмигрантам первой волны вернулась книгой: автобиографией “Курсив мой”, изданной в Мюнхене в 1972 году – запретное сочинение стало появляться в России в середине семидесятых, просачиваясь сквозь таможенное сито в багаже американских славистов, в то же время зачастивших в Москву, реже в Питер. В наш дом по поручению автора книгу привез один из младших коллег Нины Николаевны Ричард (“Дик”) Сильвестр.

Сказать, что мы и наши друзья читали книгу с увлечением, – значит не сказать ничего. Мы ею не увлекались, мы – упивались. Какая роскошь, какое богатство драгоценной россыпью заблистало, заискрилось перед нами! Гумилев, Ходасевич, Бунин, Борис Зайцев, Зинаида Гиппиус с Мережковским – словно документальный фильм из жизни Серебряного века замелькал кадрами перед обалдевшими нашими глазами! А следом шли совсем незнакомые нам тогда “молодые”: Поплавский, Кнут, Присманова… Мы в буквальном смысле слова рвали книгу друг у друга из рук, установили очередь, не позволяли задерживать книгу в одном доме дольше означенного срока. Бесконечно возвращались к обсуждению глав, спорили об оценках, притом в телефонных разговорах с наивной осторожностью называли книгу Берберовой “тот детектив”, что было совершенно бессмысленной уловкой, коль скоро мы постоянно цитировали и пересказывали большие куски текста. Впрочем, “слухачи”, если таковые при нас состояли и если мы не преувеличивали своей значимости, думая, что наши разговоры кем-то прослушивались и где-то анализировались, вряд ли были знакомы с текстом “Курсива” настолько, чтобы узнавать его в отрывках. Обежав половину интеллигентной Москвы, “Курсив” вернулся к нам. Но в каком он был виде! Из пластикового мешка вывалился на стол ворох бумажных лохмотьев, распадавшихся на отдельные тетрадки; последним плюхнулся переплет – ему меньше досталось, оторвался, наверное, в самом начале. Дик Сильвестр, доставивший нам “Курсив”, все еще находился в Москве, я пригласила его специально, чтобы полюбовался:

– Видишь, как читают? До чего зачитали?

Дик с уважением оглядел груду бумажного хлама, в который превратилась привезенная им аккуратная книжка:

– Да, она работала. Расскажу Нине.

Я отдала странички другу, знавшему переплетное дело, с просьбой привести их хоть в какой-то порядок. Он вернул мне толстенький плотный том, облаченный в прочный дерматиновый переплет благородного темно-синего цвета, с ровнейшим обрезом страниц – к счастью, все оказались целы, зачитать зачитали, но потерять ничего не потеряли – и наотрез отказался взять плату за работу:

– Ты что, старуха?! Какие деньги? Такой кайф!

В потоке лиц и событий, наполнявших книгу, мы автора видели менее ясно, чем действующих лиц, которых разглядывали пристально ее глазами. Не хотелось вносить критическую ноту в захлеб восхищения, куда с удовольствием погрузились, но, помню, растерянные лица родителей Нины Николаевны, провожавших ее на вокзале и ничего до тех пор не знавших о планах ее отъезда за границу, меня царапнули, равно как и периодичность отказа от привязанностей и пренебрежения долгом: десять лет с Ходасевичем, чуть дольше – с Макеевым. Нина Берберова многое могла себе позволить. И она многое себе позволяла.

А ведь – ничего не скрывала, не стремилась выглядеть лучше, чем была: распахнула свою жизнь, как книгу, которую мы читали.

Листки семнадцатый-двадцатый. Письма

Моему отцу посчастливилось прочесть “Курсив” раньше, я не могу сейчас припомнить, при каких обстоятельствах это произошло. Скорее всего, книга попала к нему в Переделкино, где мои родители проводили зимы, снимали на несколько месяцев какую-нибудь пустующую писательскую дачу поближе к Дому творчества, где всегда обитал кто-нибудь из добрых знакомых. Книга произвела на моего отца огромное впечатление: то, что для нас, для меня и моих ровесников, было историей, для него обернулось дорогими для него воспоминаниями. Вся петербургская часть “Курсива” совпадала с тем, что хранилось в его памяти: там действовали и кумиры его молодости, и близкие ему люди, там упоминались его друзья, его брат и его тех времен подруга. А парижская часть читалась как долгожданное продолжение любимой, но оборванной на полуслове книги.

Отец тут же написал автору. К сожалению, ни копии, ни черновика этого письма я не нашла в его архиве, но кое-что сохранилось в моей памяти. Каково же было мое изумление, когда годы спустя в кельнском доме Льва Копелева и Раисы Орловой, взяв с книжной полки второе издание “Курсива” – Нина Николаевна говорила, что оно существенно отличается от первого и гораздо лучше, – в послесловии обнаружила строки из этого папиного письма! За десять лет, прошедших между первым и вторым изданиями “Курсива”, Нина Берберова получила 20 писем из Советского Союза. Мизер, как может показаться сейчас, чудо по тем временам. В одном из этих писем сказано, что на всю Москву имелся тогда лишь один экземпляр (“Не наш ли?” – подумала я тогда не без гордости). Как бы прилежно он ни работал, во многих ли домах мог бы он побывать? Переписка с Америкой, мягко говоря, не поощрялась, общество еще не очнулось от страха, державшего страну в обморочном безгласном состоянии долгие десятилетия. Если кто-то книгу прочел, да решился и сумел высказать о ней свое мнение, да раздобыл адрес, да отважился отправить письмо эмигрантке, лицу заведомо с точки зрения властей подозрительному, если не враждебному, persona non grata, то как бы удалось посланию проскользнуть сквозь частый бредень перлюстрации, чтобы оно попало в руки автора? Нет, 20 писем-откликов, пришедших в США из СССР, на такую книгу в такое время, – достойный результат, мы можем им гордиться. Читая письма, помещенные во втором издании, вспоминала наши впечатления от “Курсива” – чуть ли не каждый отзыв казался мне написанным кем-то из моих друзей. Возможно, так оно и было: по понятным причинам – дело происходило еще при советской власти – имен своих корреспондентов Берберова не называет, 12 писем, отрывки из которых она приводит, даны под номерами. Выдержкам из письма моего отца выпал номер четвертый:

С огромным интересом прочел Ваш “Курсив”, книгу талантливую, умную и – в петербургской своей части – очень близкую к моей памяти о тех годах.

Мы с Вами ровесники и круг наших знакомств, круг Дома искусств и Дома литераторов, был общий. Один раз мы встретились у В.Ф.Х.

Ваше повествование о нем, о его последней болезни и смерти произвело на меня глубокое, потрясающее впечатление.

Ваш текст талантлив, а умолчания умны и тактичны.

Ответ не заставил себя ждать.

20 ноября 1975 года

Принстон

Многоуважаемый Игнатий Игнатьевич,

Не могу Вам выразить всего того, что поднялось в моей памяти после прочтения Вашего письма. Я не только помню Вас, но помню и то, что Вас звали Саней, и что Вы были тоненький, худенький, и очень тихий. И 53 года прошло с того времени. А мне кажется, что войди Вы сейчас в комнату, я бы Вас узнала.

Спасибо за Ваши добрые (и такие умные и тонкие) слова о моем Курсиве. Я получила недавно несколько писем из Москвы и вижу, что книга, хоть и в очень малом количестве, но дошла до некоторых людей, чье внимание мне дорого. Мне пишут, что в Варшаве ее легко можно прочесть, но не купить.

Пишу Вам и чувствую огромную несправедливость судьбы: Вы теперь так много знаете обо мне, а я ничего не знаю о Вас. Если будет оказия, напишите мне, пожалуйста о себе побольше. И как прошли эти полвека для Вас. В Париже прошлой весной я встретила нескольких москвичей, которых Вы вероятно знаете. С некоторыми из них завела дружбу (Еф< им> Гр< игорьевич> Эт<кинд>). Самое большое огорчение для меня, что нечего читать по русски! После последнего тома мемуаров И<льи> Гр<игорьевича> Эр<енбурга> не было ни одной живой строчки, ни в журналах, ни в отдельных изданиях. Впрочем, литературе не только в Сов<етском> Союзе приходит медленный конец. И на это есть самые разнообразные причины. И никогда ничего не идет назад. Этому я научилась за свою долгую жизнь.

Читала и перечитывала Ваши строки. Спасибо Вам за них. Я не избалована вниманием моих соотечественников здесь, в западном мире: объяснять, я думаю, Вам этого не надо, Вы и сами понимаете. Достаточно прочитать некоторые строки Курсива.

Шлю Вам самый искренний привет и благодарность.

Н. Берберова

P.S. Если будете мне писать, сообщите мне пожалуйста, что сталось с магнитофонными лентами Института, которыми занимался Сергей Игнатьевич? Там были записи ВФХ. Предполагаю, что они были уничтожены в свое время (в “свое”? Нет, 30-ые годы). Но если они есть, то это будет мне большой радостью. Меня здесь некоторые мои друзья (студенты, аспиранты, бывшие слушатели, теперь профессора) об этих записях спрашивали.

Я бы прислала Вам Курсив с радостью, но я не знаю, как это сделать. Ничего не дошло (из 8-ми экземпляров) – все были потеряны, впрочем может быть и не потеряны, но по адресу не дошли. Если кто-нибудь из едущих может книгу захватить, это будет сделано, но по причине тяжести и толщины это почти невозможно. Но я буду помнить об этом Вашем желании.

Шлю Вам привет и мечтаю о том, чтобы это письмо дошло до Вас.

НБ[247]

10 апреля 1976

Принстон

Дорогой Игнатий Игнатьевич,

Мне хочется думать, что до Вас дошло мое письмо от 20 ноября, но полной уверенности в этом у меня нет. <…> В М<оскве> был мой близкий друг, молодой профессор, мой бывший аспирант, который до Вас не успел добраться (был только три дня в М<оскве>), но добрался до Л<ьва> З<иновьевича> К<опелева>, кот<орый> был в этот день в больнице, и его тепло принимала Р<аиса> Д<авыдовна> О<рлова>. Он (этот профессор) принес ей кое-что из мною написанного в 50-х–60-х г.г. Ранние вещи свои я не ценю, не люблю. Многое было написано наспех. Как я писала в моем Курсиве, я научилась думать поздно. Но научилась, все-таки, слава Богу!

Знали ли Вы Валентину, племянницу ВФХ? Она умерла лет пять тому назад. Может быть, если представится случай, Вы мне черкнете что-нибудь о ней. Знаете ли Вы Наталью Борисовну Вырубову, урожденную Кан, по первому мужу Хрущеву? Она дочь сестры ВФХ, жила всю жизнь в Москве (род<илась в> 1901<году>). Как, где и когда умерла Анна Ив<ановна>? Читали ли Вы ее воспоминания (кот<орые>, как мне говорят, не очень ценны)?

О себе скажу, что я сейчас (на этот весенний семестр, кот<орый> кончается через три недели) была приглашена в хороший колледж, как лектор-гость. Читаю в аспирантуре лекции по структуральной поэтике и по структурализму вообще. Для меня эта область оказалась не “модой”, не “увлечением”, а чем-то гораздо более важным, что имеет касательство и к мировоззрению, и к методологии всей интеллектуальной деятельности, и к общей картине современности. Летом поеду в Калифорнию, там в библиотеке Хувера (Станфорд) лежат два ящика моих (и ВФХ) бумаг, кот<орых> я 25 лет не видела, хочу их посмотреть и кое-что из них напечатать.

Буду счастлива получить от Вас хотя бы короткое письмо. Будьте здоровы.

Думаю о Вас, вспоминаю.

Нина[248].

9 марта 1978

Принстон

Дорогой Игнатий Игнатьевич,

Это письмо передаст Вам мой добрый знакомый, профессор из Калифорнии, Роберт Хьюз, превосходно говорящий по-русски, и знающий и любящий ВФХ. Он, Хьюз, и наш общий друг, о кот<ором> Хьюз Вам расскажет, работают сейчас над собранием сочинений (предполагается четыре тома) ВФХ. Он мечтает побывать у Вас и поговорить с Вами.

Ваше долгое молчание уже давно беспокоит меня. В ноябре 1975 <года> и в апреле 1976 г<ода> я писала Вам письма, а на новый год (1976-ой) послала карточку, но от Вас я ничего не получила. Я думаю о Вас, беспокоюсь о Вас. И кое-кто из здешних, побывавших в Москве не так давно, говорили мне о Вас. Я знаю, что здоровье у Вас не из крепких.

Сейчас осталось так мало людей, которые знали ВФХ, как знали его Вы. Я прошу Вас, если это возможно, рассказать Хьюзу все, что Вы можете, и не только о нем, но и об Анне Ивановне, и о Георгии Ивановиче, и может быть, передать ему кое-какие старые бумаги или дать ему их прочесть, или позволить их переснять. Он абсолютно верный человек, и Вы можете говорить с ним так, как говорили бы со мной. Одна из главных целей его поездки в М<оскву> – повидать Вас и поговорить с Вами.

В одном из моих писем я писала Вам, спрашивая не знали ли Вы случайно племянницу ВФХ, художницу Валентину Х<одасевич>-Дидерихс. Она умерла неск<олько> лет тому назад (написала мемуары о Горьком). Не знаете ли Вы, остались ли у нее семейные бумаги Х<одасевич>ей, и куда пошел ее архив? Была и другая племянница, Нат<алья> Бор<исовна> Вырубова, урожд<енн>ая Кан, по первому браку Хрущева – м.б. Вы встречались в свое время с ней.

Что сталось с воспоминаниями А<нны> Ив<ановны>? Вы мне писали о них давным-давно. Хранятся ли они у Вас? Может быть Хьюз сможет их прочитать у Вас, если это не слишком Вас побеспокоит? В “Личных Архивных фондах”, томе 2-ом, есть указание на то, что в ЦГАЛИ и в ИМЛИ есть бумаги ВФХ. Заглядывали ли Вы когда-либо в них?

Сама я живу по-прежнему в Принстоне, вышла в отставку в 1971 году, но продолжала преподавать в разных других университетах до прошлого года. Теперь вернулась к своей старой профессии: пишу, редактирую, собираюсь будущей осенью начать работу над новой книгой. Живу счастливо, свободно и в общем – трудолюбиво. И друзей кругом много, преимущественно молодых. Среди американских “славистов” есть талантливые, умные, прекрасные люди.

Простите за столько вопросов, которые я Вам задала в этом письме. Черкните мне несколько строк – Хьюза я увижу по его возвращении в США.

Дружески жму Вашу руку и желаю Вам здоровья и радости.

Н. Берберова[249]

“Курсив” продолжал прилежно работать: в новом обличии я повезла его в Питер (тогда еще – Ленинград) к Иде Наппельбаум.

Листки двадцать первый и двадцать второй. Два инскрипта

Встрече с Нины Берберовой в нашем доме в Москве, в Мансуровском переулке, предшествовала нелепая невстреча в аэропорту Шереметьево. О своем приезде она предупредила меня открыткой с точным указанием дня, часа и номера рейса (написала не “рейс”, а “полет номер…” – в пору, когда она покинула Россию, о том, чтобы летать через океан, можно было только мечтать, и термины, связанные с воздушным транспортом, Нина Николаевна усваивала в Америке, переводя их на русский дословно). По скромности она не упомянула, что принадлежит к категории VIP, мы о таких изысках в то время еще понятия не имели и в нужный час стояли со своим букетом среди тех, кто встречал публику попроще, а Н.Н. упустили. К счастью, букет не успел пожухнуть и предназначенные ей розы были все еще “как хороши, как свежи”, когда на следующий день Берберова позвонила, спросила, может ли посетить нас (“да-да, конечно!”) и с присущей ей четкостью назначила дату: 8 сентября, два часа дня, на короткое время, если нам удобно (“разумеется, удобно!”). На самом деле это как раз было не совсем удобно, точнее, совсем не удобно: вечером мы ждали гостей по случаю дня рождения моего мужа – собственно, день рождения у Юрия был накануне, но та же Нина Николаевна помешала отметить его вовремя: на 7 сентября был назначен ее большой вечер, куда мы были приглашены загодя. С другой стороны, как мне тут же подумалось, чудесно было бы познакомить наших друзей с Ниной Берберовой, а ей представить небольшой, но репрезентативный срез интеллигенции нового поколения москвичей, что я ей тут же и предложила. Но нет, у нее мало времени, она сможет пробыть у нас не более часа-полутора, днем. Очень жаль.

Скажу сразу: к тому моменту, когда без малого пять часов спустя после ее прихода раздался первый звонок в дверь первого из вечерних деньрожденных гостей, беседа наша была в разгаре, и Нина Николаевна уходить не спешила. К тому времени я успела лишь коротко ответить на ее вопросы о моем отце, о дяде, Сергее Бернштейне, и судьбе его коллекции записей голосов поэтов; показать кое-что из новых изданий. На книжной полке она прежде всего заметила и тут же взяла в руки увесистый том “Проблемы творчества” Андрея Белого, незадолго до того, в 1988 году, вышедший в свет в Москве:

– Как, у вас Андрея Белого издают?! – изумилась она.

К разговору с ней я готовилась старательно: продумала, какие вопросы уместно задать, не нарушая провозглашенного ею “права на умолчание”, и о чем, важном, не забыть бы ей сообщить. Увы, прахом пошли мои домашние заготовки – ровным счетом ничего не пригодилось! Н.Н. взяла инициативу в свои руки, это она задавала вопросы, только успевай отвечать, причем все темы: литература, политика, история моей семьи перебивали одна другую, смешиваясь с ее и моими воспоминаниями. Больше всего вопросов касалось биографии отца (“чувствую огромную несправедливость судьбы: Вы теперь так много знаете обо мне, а я ничего не знаю о Вас…”) – должно быть, он недостаточно подробно ответил на те, что содержались в ее письмах, да и дошли ли до нее письма, и о его старшем брате Сергее Бернштейне – обоих она помнила по Петрограду 1921–1922 годов, а у Сергея Игнатьевича даже училась в Институте истории искусств. Поинтересовалась судьбой Анны Ивановны, но вскользь, несколько прагматично: ее воспоминаниями. Спросила о племяннице Ходасевича Валентине – тут я совсем ничего не могла рассказать кроме факта публикации ее книги “Портреты словами”.

Похоже, у Нины Николаевны тоже имелись домашние заготовки, сделанные перед посещением нашего дома, и похоже, что она не очень-то их придерживалась: беседа шла столь непринужденно, скачками, что повернуть ее в строгое русло оказалось затруднительно, да, признаться, вскоре и расхотелось.

На книжке своих стихов, которую она мне привезла и в тот день подарила, сделана надпись: “Сонечке, с любовью, с общими воспоминаниями в день встречи в Москве. Нина Б. 8 сент. 1989”. Не правда ли, замечательно это “общие воспоминания”? Мы виделись впервые, мы жили на разных континентах в различных социальных, культурных, языковых пространствах, между нами существовала разница в возрасте тридцать с лишним лет, и вот, оказывается, у нас с нею нашлись “общие воспоминания”! Не только из области литературы и филологии (Ходасевич, Шкловский, Эйхенбаум, Сергей Бернштейн), но и житейские. Каким-то образом разговор в своих завихрениях свернул на воспитание девочек в ее и в мое время, когда с точки зрения педагогики считалось правильным внушать дочкам, независимо от того, как они выглядели на самом деле: “Ты некрасивая, поэтому ты должна быть умной”, – об этом есть упоминание в “Курсиве”. Нина Николаевна трогательно обрадовалась, услышав, что и меня подобная участь не миновала, благодаря чему я удостоилась забавной надписи на экземпляре “Железной женщины”: “Милой Сонечке, самой красивой, самой умной, самой доброй девочке, кот<орую> я знала. Нина. 8 Сент<ября> 1989”. Шутливый инскрипт дорог мне еще и потому, что в тоне его сохранилась теплота, интимность и даже некая разнеженность атмосферы того долгого дня.

Нет, при той нашей встрече Нина Берберова не показалась мне ни железной, подобно ее героине Марии Игнатьевне Будберг, у которой, как она признавалась, многому научилась, ни “чугунной”, как она сама себя аттестует в “Курсиве”. Более того, она не казалась ни иностранкой, ни незнакомкой. Шестьдесят семь лет разлуки с Россией, которые мигнули в момент ее прихода, тут же и погасли: кроме впечатления от форточки и новой книги Андрея Белого, никаких неожиданностей не возникало, разговор не начался, а словно бы продлился после перерыва с какой-то нам обеим ведомой точки. Да и сама она казалась мне, нет, не москвичкой, но и не американкой, а скорее гостьей из Питера, города, которому принадлежала по рождению. Виной тому была не только ее подтянутость, строгая белая блузка и скромное ожерелье, но главным образом ее ясный, красивый русский с петербургским выговором, ее щелкающие “что” и “конечно” вместо шелестящих московских “што” и “конешно”. Спросить, как она смогла без малого семь десятилетий сохранять в чистоте язык, не устаревший в ее устах и не засоренный англицизмами, я, помнится, постеснялась. Но Роману Якобсону в один из его приездов в Москву такой вопрос при мне задал Константин Богатырев. “Потому, – отвечал Роман Осипович, – что я никогда не говорю по-русски с эмигрантами”. Чтобы оценить разумность его позиции, надо было мне пожить в Америке и наслушаться того чудовищного и заразного жаргона, который в ходу у наших бывших компатриотов.

Проблема времени, отношения со временем всегда много значили для Берберовой. Она подчеркивала свою принадлежность двадцатому веку, считала важным знаком тот факт, что родилась в первый год его – в отличие от большинства близких ей людей, пришедших в наш мир в девятнадцатом. Она дорожила и гордилась своим умением расти, меняться вместе со временем, и это ее свойство мне довелось наблюдать воочию. 8 сентября 1989 года в гостях у нас побывала если не ровесница, то уж точно наша современница. Нина Берберова несла в себе – и в наш дом внесла – дыхание Серебряного века, но явилась не музейным экспонатом, а живой его частицей, ставшей активной частью сегодняшнего (в тогдашнем понимании) дня. Убегая на кухню, чтобы заварить новую порцию кофе и добавить бутербродов, удалившись таким образом от Н.Н. на некоторое, длиной в одну комнату, расстояние и располагая минутами, я второпях пыталась разобраться в своих впечатлениях и найти для нее клеточку, определить ее место среди тех немногих представителей Серебряного века, которых мне посчастливилось знать к тому времени. Она точно не принадлежала к числу воспетых Осипом Мандельштамом красавиц, “тех европеянок нежных”, которых я не застала, а если и застала, то не узнала: в мое время они уже не были красавицами. Она не казалась памятником ушедшей эпохе и своему величию, каким, при всей нашей к ней любви, виделась нам Анна Ахматова. Памятником в другом роде была и Надежда Мандельштам, памятником-надгробием Серебряному веку, и мы с уважением и скорбью, приличными посещению кладбищ, созерцали ее. Памятником “своей предшествующей деятельности” назвал себя и своих современников мой дядя, Сергей Бернштейн (“Постепенно все мы становились памятниками своей предшествующей деятельности, каменели, превращались в мрамор. <…> отцветали, не успев расцвесть”[250]). Виктор Шкловский всегда шел в ногу с сопутствовавшей его жизни современностью, но со своим блистательным прошлым в зрелые годы он распрощался. Олеша спился. Пастернак – особая статья – вообще существовал в своем внутреннем, им для себя самого сотворенном лето исчислении, а то, что принято у прочих, до поры до времени его не слишком занимало: осведомится мимоходом “Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?”, но выходить наружу и не подумает. В свое календарное время он не вписывался никогда: ни на нашей памяти, ни на памяти наших родителей.

Нина Берберова, не изменив прошлому, не отказавшись от него, душой и телом существовала в настоящем, а не в прошедшем, которое имело к ней отношение такое же, как и к нам: не ушедших из жизни цепи хороших или дурных воспоминаний с той разницей, что то, о чем мы слышали или читали, она – помнила. Вот оттуда и взялись наши с нею “общие воспоминания”.

…В прихожей раздался звонок, Юрий вышел открыть дверь, послышался милый женский голос, поздравления, звук поцелуя, однако в гостиную никто не вошел; через несколько минут все повторилось: звонок, голос, на сей раз мужской, поздравления, затем два голоса… В течение получаса в прихожей, судя по доносившимся звукам, собралась вся наша компания, там о чем-то болтали, чему-то смеялись, но дверь к нам оставалась закрытой. Н.Н. вроде бы не замечала происходящего за сценой, но мне как хозяйке невозможно было делать вид, что я ничего не слышу. Я извинилась перед высокой гостьей, которая уже не казалась мне высокой, распахнула дверь, собравшиеся в холле в нее заглянули, раздалось дружное “а-ах” (Нину Берберову почти что каждый день показывали по ТВ), кто-то застыл на месте, кто-то попятился. Спасла положение Александра Ильинична Ильф: она пересекла мертвую зону, разделявшую Нину Берберову и столпившихся в дверях, вынула из сумочки последний номер “Дружбы народов” с публикацией очередного куска “Железной женщины” и протянула автору: “Нина Николаевна, автограф, пожалуйста”. В суете, связанной с поисками очков и ручки, всеобщее смущение рассеялось, но принять участие в праздничном застолье гостья отказалась наотрез. Она бросила Юрию: “С днем рождения!”, сфотографировалась с нами на прощание, после чего мой сын усадил ее в машину и отвез в гостиницу.

Посещение редакции журнала “Вопросы литературы”, что случилось чуть ли не на следующий день, выглядело иначе: ни следа разнеженного умиления, никаких тебе “форточек” и “общих воспоминаний”, разговоров о детских переживаниях – ничего личного. Ноль. Даже внешность Нины Берберовой изменилась: держалась не просто прямо, а – твердо, жестко, “аршин проглотила” – тут уж пришлось мне поверить в чугунное ядро, о котором она упоминает в “Курсиве” как основе своей личности. Лицо ее было густо покрыто тоном, что скрывало частую сетку неглубоких тонких морщин, его заштриховывавших, и тем смазывало, нивелировало ее черты, лишало их присущей им интеллектуальной живости. Мне казалось, я сопровождаю не ставшую старшим другом Нину Николаевну, а доставляю в редакцию ее скульптурный портрет. Напряженность проглядывала не только в осанке, но и в выражении глаз, она как-то отдалилась, хуже – отгородилась от меня, я осознала дистанцию между нами, чего в помине не было ни в письмах, ни при первой встрече. Только на мгновение она вернулась в знакомый мне облик, когда мы вышли из лифта на предпоследнем этаже Дома Нирнзее в Большом Гнездниковском, где помещается журнал “Вопросы литературы” и, чтобы попасть туда, следовало на один марш подняться пешком. “Дайте руку! Колени – мое слабое место”, – шепнула украдкой Н.Н. Так мы и вошли с ней в редакцию, тесно под руки, чуть что не в обнимку, но ощущение дистанции от того меня не покинуло. На фотографии, оставшейся на память об этом посещении, запечатлен и один из моментов встречи в “ВопЛях”: я читаю поданную ей записку, она слушает не столько удивленно, сколь встревоженно. Нечто, несовместимое с “чугунностью”: слабость не слабость, но легкая тень неуверенности написаны на ее лице. О работе над текстом, который они собирались публиковать, Н.Н. отзывалась потом не без высокомерия.

С “ВопЛями” до того произошла забавная история, которую она мне рассказала и за достоверность которой не могу поручиться. Журнал решился – большая была смелость по тем временам! – напечатать Берберову, но имя ее так четко ассоциировалось с нашим утраченным прошлым, что, представляя автора, журнал употреблял глаголы исключительно в прошедшем времени: “была, жила, писала, публиковала” и т. д. Нина Николаевна, которой о том доложили, отправила в редакцию лаконичную телеграмму, состоящую из одного слова: “Жива”.

Популярность ее в России оказалась для нее полной неожиданностью. Вспоминая о своем вечере в просторном помещении Дома культуры Московского авиационного института, она рассказывала, что поначалу удивилась и обрадовалась, оглядев полный зал, где не заметила ни одного свободного местечка, потом, подняв глаза, ахнула, обнаружив заполненный до отказа амфитеатр, а увидев над ним хоры, так же тесно набитые слушателями, даже испытала нечто вроде ужаса. В публике эмоции ее остались незамеченными.

Между тем публика в зале собралась трех сортов: знатоки и поклонники Серебряного века, знавшие наизусть Ходасевича и читавшие “Курсив”; так называемые “патриоты”, заранее с подозрением и антипатией созерцавшие заграничную гостью, которая самым своим местожительством внушала им недоверие и которую, по их мнению, следовало “поставить на место” – затем и явились; наконец, просто любопытное большинство, пришедшее взглянуть на заезжую диковинку и привлеченное именем Андрея Вознесенского, объявленным в афише: он вел вечер. Потому и вопросы резко отличались по тону, от простодушно-невинных вроде: “Как вам удается сохранять такую прекрасную форму?” и “Что вы кушаете на завтрак и на обед?”, на что Н.Н. чистосердечно признавалась, что подобно всем старым людям обожает суп, до ехидных, рассчитанных на провокацию. С “патриотами” националистического толка беседа шла на разных языках. Никто из них последней книги Нины Берберовой “Люди и ложи” не читал, но краем уха они слышали, что там “про масонов”: пребывание Н.Б. в Москве широко комментировалось по телевидению, названия ее сочинений были в те дни у всех на слуху. О том, кто такие масоны, в частности русские масоны, и какую роль довелось им сыграть в исторических катаклизмах минувшего века, они понятия не имели, зато знали словосочетание “жидомасоны”, где первая часть существенно перевешивала вторую: важно было, что “жидо”, а “масоны” воспринималось в качестве уточнения на манер эпитета. Короче: образ врага, губителя России. С таких позиций на Берберову посыпались вопросы: кто и когда состоял в масонах (читай: в губителях)? Неприличное “жидо“ то опускалось, то возникало, но националистической подоплеки вопросов и провокационного их характера Н.Н. не ощущала, принимала за чистую монету и отвечала с академической четкостью: называла даты, высказывала предположения и делилась сомнениями, в тех случаях, когда у нее не имелось точных сведений. Правда, на вопрос о том, явилась ли революция в России результатом жидомасонского заговора, она отозвалась веселым смехом – зал тоже откликнулся смехом, но не сказать, чтобы дружным. Вопросы и ответы, подобно параллельным прямым, не пересекались, ни обсуждения, ни беседы не возникало, но и задуманный скандал, к счастью, не разразился. Разговор какое-то время тянулся при обоюдном непонимании предмета обсуждения, ибо каждая сторона вкладывала в одни и те же слова различные понятия, пока не затух.

С читателями-почитателями тоже не все шло гладко. В одной из записок Нину Николаевну спросили: “Какие слова вы бы начертали на своем кресте?” Она то ли впрямь не поняла вопроса, то ли прикинулась, что не поняла, но ответила с оттенком неудовольствия: “Никакого креста я не предвижу, будет кремация, больше ничего”. Хотя мифологию своей судьбы Берберова искала (и находила) в библейских символах, она не упускала случая продемонстрировать свою внерелигиозность: религия была от нее отделена, как церковь от государства в советское время. На сей раз, думаю, не обошлось без лукавства: неужто она могла всерьез вообразить, будто ее спрашивают о надписи на ее собственном надгробии? Что за чушь! Конечно, аллегорический смысл элегантно заданного вопроса от Нины Николаевны не утаился, но отвечать – признаваться во всеуслышание перед туго набитым залом, что именно считает тяжким крестом, выпавшим на ее долю, – она не пожелала. Зачем? Те, кто читал ее автобиографию, могут сами найти верное слово. В “Курсиве” оно никак не выделено, но читается между строк: изгнание. Разлука с Россией, с близкими, в среде которых начиналась и должна была продолжаться ее жизнь, с пространством русского языка; отторжение от русской культуры, текущей литературы на русском языке. Нина Берберова мужественно несла свой крест, но распространяться на сей счет не считала нужным: скупо заметила, что жить в чужих странах – это был “крест русского писателя”. Во время продолжительной нашей встречи у нас дома, когда речь зашла о Валентине Ходасевич, племяннице поэта, и я предположила, что за рубежом ее творческая судьба могла бы сложиться более ярко: стала бы художником не только театральным, но живописцем, преимущественно портретистом, – портреты, с которых она начинала, в свое время пользовались немалым успехом и сулили ей признание в будущем.

– Бедствовала бы, – жестко отозвалась Н.Н. Замечание сопровождалось выразительным горестным вздохом. В понятие “бедствовала” было вложено много больше, чем признание нищеты.

В Петербург, тогдашний Ленинград, Н.Н. отправлялась воодушевленная. Мы с Юрием провожали ее на Ленинградском вокзале, и все ей там казалось симпатичным: и “Красная стрела”, и публика возле вагона – должно быть, виделась сквозь призму радостного ожидания, предстоящей встречи со своей молодостью. Когда через несколько дней мы ее на том вокзале встречали, выглядела она скорее обескураженной. Главную роль в рассказе о впечатлениях играли двери: ленинградские подъезды, по ее словам, наглухо заколоченные, и то, что жители (опережая время, она их называла “петербуржцами”, хотя до возвращения титула им предстояло ждать еще – ровно, почти день в день, – два года) принуждены пользоваться “черным ходом”, лестницей, служившей некогда для прислуги. Символом падения бывшей столицы виделись ей эти заколоченные подъезды.

Последняя моя встреча с Ниной Берберовой произошла в 1991 году в Принстоне, где она многие годы жила и преподавала. В Миддлбери-колледже, знаменитом лингвистическом центре в штате Вермонт, где каждое лето в школах – арабской, итальянской, китайской, немецкой, португальской, русской, французской, японской – юные и далеко не юные студенты со всего мира погружаются в языковую среду и культуру выбранной страны – мы с ней разминулись: она преподавала там летом 1989 года, у меня было приглашение прочесть курс лекций аспирантам на следующий год (“Вы у них в расписании”, – сказала мне Н.Н. при встрече), но в Америку в тот раз ОВИР меня не выпустил. Моя работа в этом замечательном колледже началась позднее, когда Н.Б. там уже не было. Дорога от Миддлбери до Нью-Йорка, а от Нью-Йорка до Принстона не такая долгая. Когда семестр окончился, я получила приглашение и отправилась к ней.

Маленький аккуратный домик стоял на лужайке, как крепкий гриб-боровик на полянке. Дверь по американской моде открывалась прямо в кухню-столовую, дорогу преграждал холодильник, от которого я старательно отводила глаза: мне рассказывали, что там на дверце прикреплена наша с Юрием фотография, сделанная у нас на Мансуровском все тем же ее учеником Диком. (Напрасно, кстати сказать, отводила: когда, забыв свои опасения, мельком взглянула, убедилась, что ничего подобного там уже нет.) Портреты на стенах гостиной, она же кабинет, меня опечалили: одному изображению Владислава Ходасевича сопутствовали пять фотографий Андрея Белого.

– Что так? – ревниво спросила я хозяйку дома.

– А я его обожала, – простодушно откликнулась та.

Нина Берберова в тот раз показалась мне озабоченной и усталой. Незадолго до того ее открыли и полюбили французы, ранние сочинения Берберовой стали прилежно переводить, издавать и раскупать, а она, не любившая их, далеко ушедшая вперед – и профессионально, и житейски – от бесправной эмигрантки, начинающей писательницы из парижского предместья, которой Владислав Ходасевич предсказывал, что когда-нибудь она будет писать гораздо лучше, старалась на этот лучший уровень поднять то, что готовилось для переводов. Работа предстояла объемная и трудоемкая, сил поубавилось, жизненное время скукожилось шагреневой кожей, и каждый час был у нее на счету. Тем не менее Н.Н. отвела мне целый день, только позволила себе на часок удалиться в спальню, чтобы передохнуть. На сей раз мы не выходили из настоящего времени: беседа крутилась вокруг знакомого и полюбившегося нам обеим – ей издавна, а мне наново – Миддлбери, проблем преподавания, поисков общих студентов. Это уже была Америка: и обстановка (мало книг), и разговоры (о работе), и ланч (в ресторанчике), и даже общие воспоминания были у нас на сей раз в единстве места и времени – американские.

С точки зрения архива

Ходасевич оставил Россию, как он тогда думал, не навсегда, а “до лучших времен”, в наступление которых верил вместе с большей частью российской интеллигенции. Свои бумаги – рукописи, черновые наброски, автографы стихов и прозы, документы он – также “до лучших времен” – передал на хранение молодому другу, Игнатию Игнатьевичу Бернштейну, владельцу издательства “Картонный домик”.

Лучшие времена не наступили ни при жизни Владислава Ходасевича, которому не суждено было вернуться домой, ни при жизни его младшего друга, который до последнего дня хранил – и сохранил – архив поэта. Ходасевич был объявлен persona non grata, изъят из русской литературы, его имя замалчивалось, произведения не печатались, и – нужно ли напоминать? – хранение их было сопряжено с нешуточной опасностью.

В тот день, когда Владислав Фелицианович Ходасевич покинул страну, он разлучился с собственным архивом – и дальше каждый пошел своим путем. В эмиграции оказались оба: поэт – во внешней, архив – во внутренней.

Что касается архива, то от него требовалось одно: он должен был сохранить себя. Дожить до возможности себя обнаружить. Дождаться встречи – если не с поэтом, то с публикаторами, издателями, читателями. Ему предстояло пережить террор тридцатых, бомбежки сороковых, борьбу с космополитизмом пятидесятых, обольщение свободой, обернувшееся мракобесием и новыми обысками в шестидесятых. Задача осложнялась тем, что органы сыска не делали различия между политической литературой, враждебной режиму, и литературой художественной, принадлежащей перу поэта или прозаика, не принимавшего режима, – эмигранта или объявленного “врагом народа”. Держать дома стихи Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама, Владислава Ходасевича было столь же рискованно, как хранить, к примеру, сочинения Троцкого. В наши дни, когда рукописи вышли из подполья, поэт и покинутый им архив воссоединились, только не в Санкт-Петербурге, хотя даже и такой город существует в наши дни, а в надежном русле истории литературы.

Тут у архива свой голос, дадим ему слово. Он знает больше нашего, он открыт для общения, готов к беседе. Как она повернется, во многом зависит от нас, от направления наших интересов и точности наших вопросов. О чем мы хотим узнать? Уж коли вели речь о биографии поэта, который сам придерживался биографического подхода в литературе, то продолжим в том же ключе: почему произошло и почему – тогда? Почему решился на отъезд и решился именно к лету 1922 года? На что архив в ответ поведает внятно – только слушай! – историю ухода Владислава Ходасевича – не краткого путешествия из Москвы в Петербург, как подумалось когда-то моему отцу, получившему прощальную записку поэта, а разлуку с Россией, эмиграцию – и не в Берлин, как поначалу, и не в Италию, где позднее подолгу живал у Горького, и не в Париж, где осел и скончался, а уход в географическое никуда, в иную реальность, в слова и мысли на родном – не по крови, а по рождению, призванию и творчеству – языке.

Ходасевич покинул страну тридцати шести лет от роду, будучи сложившимся поэтом, известным критиком и уважаемым пушкинистом. После октябрьского переворота, при новом режиме он прожил без малого пять лет, решение об отъезде базировалось не на сиюминутных эмоциях, а явилось результатом опыта, приобретенного в эти годы. Его отношение к советской власти менялось постепенно: от благожелательной заинтересованности вначале до полного неприятия, к которому он пришел в эмиграции. Этот путь не был прямолинейным. В документах архива можно разглядеть не только зерна и ростки, развившиеся и расцветшие в творчестве Ходасевича-эмигранта, но яснее понять причины, по которым он оставил Россию именно летом 1922 года.

Любование реальностью ни в малой степени не было присуще его мировосприятию. Он славился умением подмечать людские – и не только людские – слабости и безжалостно высмеивать их. Недаром его побаивались как критика и остерегались как собеседника. Его критический ум не допустил обольщения романтикой революции, красивые лозунги не очаровали язвительного поэта. Магическое слово “свобода” сопровождалось для него вопросительным знаком – сомнением в качестве и характере сей пресловутой свободы. С присущей ему трезвостью Ходасевич размышлял в первую очередь о наиболее важном для него предмете – о судьбах русской литературы, – и выводы его были безрадостны. Одним из первых он понял, что приход большевиков к власти для литературы убийствен.

К концу 1917 года мной овладела мысль, от которой я впоследствии отказался, но которая теперь вновь мне кажется правильной. Первоначальный инстинкт меня не обманул: я был вполне убежден, что при большевиках литературная деятельность невозможна. Решив перестать печататься и писать разве лишь для себя, я вознамерился поступить на советскую службу[251].

Отметим оговорку “впоследствии отказался”: значит, некий период обольщения революцией существовал? Период сотрудничества с властью? Опыт служения? Стремление найти временную, однако достойную сферу деятельности (“нишу”, как сказали бы сейчас) в разрушающемся мире, форму сосуществования с новым режимом, существования при нем – ведь поначалу Ходасевич еще не находился в оппозиции к властям.

Из письма Борису Садовскому от 3 апреля 1919 года:

До нашего времени перестройка, от Петра до Витте, шла сверху. Большевики поставили историю вверх ногами: наверху оказалось то, что было в самом низу, подвал стал чердаком, и перестройка снова пошла сверху: диктатура пролетариата. Если Вам не нравится диктатура помещиков и не нравится диктатура рабочего, то, извините, что же Вам будет по сердцу? Уж не диктатура ли бельэтажа? <…> Пусть крепостное право, пусть Советы, но к черту Милюковых, Чулковых и прочую “демократическую погань”.

В том же письме Ходасевич восклицает в полемическом задоре: “Знаю и вижу «небесное» сквозь совдеповскую чрезвычайку”[252].

Среди бумаг архива на этот вопрос отвечают конспекты лекций, прочитанных Владиславом Ходасевичем в 1918 году в литературной студии Московского пролеткульта – странно сочетающаяся, а вернее, совсем не сочетающаяся с нашим представлением о поэте его попытка хождения в народ с томом Пушкина в руках. Трудно понять, что кроме чисто житейских соображений могло свести в одном зале и под одной крышей ревнителей столь разных представлений о жизни и литературе, как Владислав Ходасевич и советский Пролеткульт. Тут все, решительно все было противоположно!

Люблю людей, люблю природу,

Но не люблю ходить гулять,

И твердо знаю, что народу

Моих творений не понять

(“Люблю людей, люблю природу…”)

Эта парафраза фофановских строк[253], датированная июнем 1921 года, появится в “Тяжелой лире”. Поскольку лирическое “я” всегда шире “я” конкретной личности, не будет большой смелостью предположить, что “народу моих творений не понять” означает: народу не понять творений поэта. Тем не менее осенью 1918 года В.Х. приступил к чтению лекций о Пушкине в его, Пролеткульта, литературной студии.

Пролеткульт был тогда в большой силе и в высшей степени соответствовал духу времени. Пролетарские культурно-просветительные организации, возникшие между февралем и октябрем 1917-го, к концу 1918 года объединяли десятки тысяч рабочих, имели множество студий и кружков, издавали журналы и сборники стихов. Из числа пролетарских поэтов иные вкусили славы, другие были в свое время достаточно популярны – и те и другие в наши дни известны лишь благодаря нескольким удавшимся стихотворениям. Имена их почти забыты, книги стали достоянием историков литературы. Удары, сокрушавшие литературу советского периода, не миновали Пролеткульт: в декабре 1920 года он удостоился особого письма ЦК, критиковавшего за стремление к независимости. Самые талантливые из пролеткультовцев – Михаил Герасимов и Владимир Кириллов – были арестованы, имена остальных с 1937 года в течение двадцати лет практически не упоминались в печати.

Однако в конце 1918 года до краха было еще далеко. В ту пору пролеткультовцы полагали себя надеждой русской литературы: им предстояло создать совершенно новую “пролетарскую” поэзию и прозу, которые легко и естественно заменят “отжившие буржуазные”. Для решения поставленной задачи бравым пролеткультовцам не хватало сущих мелочей: образования и культуры – тех самых, “буржуазных” и “отживших”. Позаимствовать оные они вознамеривались у специалистов – буржуазных, но еще не отживших: Андрея Белого, Николая Гумилева, Владислава Ходасевича и иже с ними.

Роль тем отвели незавидную: “технически-подсобную”. “В культурном творчестве роль сочувствующих непролетарских элементов более, чем где-либо, должна быть технически-подсобной. Ибо его классовый дух и характер могут быть основаны лишь на глубоком проникновении условиями классовой жизни и быта, каковые мало доступны для приходящих извне”, – гласил “План организации Пролеткульта”[254], принятый на съезде Всероссийского совета Пролеткульта 24 января 1919 года, как раз в то время, когда “пришедший извне непролетарский элемент” Владислав Ходасевич читал там лекции.

Вскоре после своего возникновения Пролеткульт превратился в точный сколок, в уменьшенную модель советской власти: то была советская власть в миниатюре, в отдельно взятой области культуры. Со временем с предельной откровенностью на эту тему высказался А.В. Луначарский. “Я с самого начала указывал здесь на полный параллелизм: партия в политической области, профессиональный союз – в экономической, пролеткульт – в культурной”, – писал он в 1919 году[255].

Вслед за советской властью Пролеткульт вообразил себя творцом: как советская власть строит новое общество, он, Пролеткульт, построит новую культуру. И так же, как советская власть, он туманно представлял себе, что именно намерен создать, но точно знал, что призван разрушить. Тут он был последователен и агрессивен: “обострение идеологической классовой борьбы как начальная стадия революции культуры требует усиленного вооружения наших сил”[256]. Художникам было предписано “отобразить в своем творчестве волю класса, во имя которого, для которого и из которого они творят”[257].

Так же, как советская власть, Пролеткульт с презрением относился к личности: “Организация Пролеткульта должна быть последовательным воплощением основного культурно-классового пролетарского принципа – коллективизма…”[258].

В то же время Пролеткульт не чужд был и скопидомства: с мелочной расчетливостью лавочника он норовил прибрать к рукам то, чем владели долженствующие умереть. “Рабочему классу, во-первых, необходимо овладеть культурой капиталистического мира и взять у нее то знание, без которого немыслимо движение вперед и от которого он удален господствующими классами”[259]. Необходимость объяснялась тем, что “в бурном процессе революции, в ее периодах разрушения и созидания, у пролетарских художников не было времени к глубокому критическому анализу буржуазных форм искусства, они преодолевались стихийно в процессе самого творчества”[260].

Казалось бы, столь агрессивная, демонстрирующая невежество позиция (частично сформулированная позднее, но на практике господствовавшая уже в 1918 году), должна была оттолкнуть Ходасевича: тут все противоречило его взглядам и его эстетике. Для Пролеткульта категория “я” практически не существовала, растворенная в безликом всеобъемлющем “мы”, а поэзия Ходасевича служила исследованию тончайших оттенков неповторимого “Я”.

Пролеткульт гордился отказом от груза традиций, а Владислав Ходасевич – тем, что (как сказал он в более поздние годы, оглядываясь на пройденный путь)

Привил-таки классическую розу

К советскому дичку.

(“Петербург”)

Более того, Ходасевич вообще не признавал существования так называемой пролетарской литературы, считая это понятие пустой игрой слов, лишенной смысла: “…я всегда думал, что стихи и поэты прежде всего и главнее делятся на талантливых и бездарных. Только такое деление имеет неоспоримое право на существование, ибо к созданиям искусства с несомненной законностью приложим только один критерий – художественный”[261], – писал он в том же 1918 году. Наконец, Пролеткульт был опасен: он покушался грубо уничтожить его ценности. Как могло случиться, что пути их, пусть на краткое время, пересеклись?

Ответ напрашивается самый простой: житейские неурядицы, нищета и голод заставляли браться за любую работу. Тогда в Москве и в Петербурге лекции читали все – поэты, прозаики, критики, ученые: то был один из немногих доступных способов получить нищенский паек и спасти от голода себя и своих близких. (Ходасевич рассказал впоследствии, как весной 1921 года не смог отказаться от чтения лекций, когда услышал “доводы неопровержимые: столько-то фунтов черного хлеба и фунт повидла в неделю”[262].) Но в столь примитивную схему его отношения с Пролеткультом не укладываются. Они были сложнее и глубже: Ходасевич вкупе с пищей телесной искал в Пролеткульте некий вид пищи духовной.

Вскоре после отъезда из России Ходасевич вспоминал, что “весной 1918 года началась советская служба и вечная занятость не тем, что хочется и на что есть умение: общая судьба всех, проживших эти годы в России”[263]. Однако среди занятий “не тем” Пролеткульт стоит особняком: чтение лекций пролетарским поэтам не явилось для Ходасевича совсем уж чуждым делом, как, к примеру, служба в суде, куда его определил в январе того же старший брат, присяжный поверенный. В Пролеткульте поэт если и занимался “не тем, чем хочется”, то по крайней мере тем, ”на что есть умение”. К тому же это занятие соотносилось с некоторыми его размышлениями тех времен.

Революция воспринималась Ходасевичем прежде всего как угроза культуре: она несла гибель просвещенному, интеллигентному слою общества. Этот слой становился все тоньше, прозрачнее, все меньшую роль играл в обществе. С большой скоростью он вытеснялся самодовольным, невежественным и не ведающим о своем невежестве господствующим классом, с которым уживалось бессмертное мещанство и потрепанные, обедневшие, но сохранившие почтение к себе остатки той публики, которую еще во времена “Бродячей собаки” законные ее обитатели, люди искусства, презрительно именовали “фармацевтами”. Во всем, что касалось литературы и искусства, пролетарии были заодно с “фармацевтами”: они не сомневались в своем праве судить и поучать художника. Насчет степени образованности как “чердака”, так и “подвала” Ходасевич не заблуждался: “Основываясь на суждениях, которые часто приходится слышать, надо сказать, что все общество наше с самых «верхов» до самых «низов», за самыми ничтожными исключениями, глубоко и одинаково невежественно в вопросах поэзии”, – писал он 1918 году[264], однако, пролетарии в тот момент представлялись ему не вполне безнадежными.

Наступление невежества ужасало его. От этой напасти он знал единственное средство – оружие, которое всегда держал наготове российский интеллигент: просвещение.

“Культурные силы России только теперь получили доступ к народным массам, – и сейчас их первый, единственный долг – это согласованными усилиями броситься в пробитую брешь. Пора штурмовать невежество, уничтожить, смести его с лица русской земли. <…> дорога каждая минута <…> надо идти на улицы и со всех перекрестков кричать: учите людей, печатайте книги, открывайте школы, организуйте чтения! <…> Мы, могущие кого-нибудь и чему-нибудь научить, – должны учить людей в одиночку и группами, мы должны проникать в каждую скважину невежества и помнить, что ни одно наше слово не пропадет даром”, – говорит Ходасевич летом 1917 года, незадолго до октябрьской революции, в статье “Безглавый Пушкин”[265]. Призывы, восклицания – все это чуждо Ходасевичу, в статье он прячет свое лицо, передоверяя ее пафос двум действующим лицам: “Писателю” и “Другу”. Построенная как диалог, статья является на самом деле разбитым на отдельные высказывания монологом и свидетельствует о том, что мысль о наступлении невежества и необходимости “учить народ” занимала Владислава Ходасевича в то смутное время, как испокон веков терзала она души многих поколений русских интеллигентов, а самым совестливым стоила жизни. После прихода к власти большевиков задача трансформировалась: если в прошлом русский интеллигент стремился нести в народ сокровища духовной культуры, то после октября 1917 года вынужден был эти сокровища от победившего народа – защищать.

Защиту, естественно, следовало начать с Пушкина – он был для Владислава Ходасевича воплощением духовной субстанции трех важнейших в его жизни понятий: поэзии, свободы, России. Всем трем грозила гибель как во внешнем мире, в масштабе государства, так и во внутреннем, в масштабе личности. Поэт бессилен остановить разрушение внешнего мира, но он может дать бой силам разрушения на плацдарме своей души. Тут Пушкин – его союзник, его надежда на победу. Под сень пушкинской поэзии он скрывается в страшные минуты: как в растерянности и опасности ребенок тянется к матери, а верующий обращается к Богу, так Ходасевич раскрывает том Пушкина. В стихотворении “2-го ноября”– насквозь, от названия до последней строки, “пушкинском”[266], о том, как Москва очнулась после грубого и щедрого кровопускания, октябрьского переворота, – поэт, пройдя “страдающей, растерзанной” Москвою, ощущает, что и свобода, и Россия стоят на пути к уничтожению. Остается поэзия, но и та – под угрозой: он убеждается, что Пушкин оставил его:

…впервые в жизни,

Ни “Моцарт и Сальери”, ни “Цыганы”

В тот день моей не утолили жажды[267].

Стихи закончены спустя почти семь месяцев после описанного в них дня и незадолго до того, как начались лекции в Пролеткульте. Не было ли на сей раз занятие “не тем” попыткой вернуть себе Пушкина? Актом самосохранения? И не явилось ли истинной причиной, которая помимо житейских надобностей привела Владислава Ходасевича под крышу Московского Пролеткульта? С присущим ему вниманием к личности поэта – к своей собственной в том числе – он делает шаг к спасению своего духовного мира от безумия и хаоса, царящих вовне. Разбирать пушкинские произведения он начинает не с наиболее доступных, знакомых рабочей аудитории по хрестоматиям или романсам, не с “Я помню чудное мгновенье…” или “Зимнего вечера”, не с “Евгения Онегина” или сказок, а с труднейшей, загадочной и, казалось бы, бесконечно далекой от пролетарских поэтов трагедии “Моцарт и Сальери”. Снова “Моцарт и Сальери”, еще одна попытка утолить духовную жажду – ту, что томила пушкинского пророка. Отсылка к “Пророку” наводит на мысль, что Ходасевич отождествляет себя с его образом: он так же призван глаголом жечь сердца людей – нести им пушкинское слово. О том же – свидетельство Нины Берберовой, которая пишет, что в те смутные годы Владислав Ходасевич о душевном комфорте заботился больше, чем о телесном, и благополучие внутреннего мира ставил выше обстоятельств реальной жизни: “У него, как у всех нас, была еще родина, был город, была профессия, было имя. Безнадежность только изредка, только тенью набегала на душу, мелодия еще звучала внутри <…>. Казалось возможным организовать – не Россию, не революцию, не мир, но прежде всего – самого себя. Осознана была важность порядка внутри себя и важность смысла за фактом – не в плане утешительном, не в плане оборонительном, но в плане познавательном и экзистенциальном”[268].

Миссия не была успешной. Если летом 1918 года Ходасевич надеялся Пушкиным утолить духовную жажду, то в феврале 1921-го претендовал на меньшее: не напиться, а всего лишь – аукаться. “Колеблемый треножник”, знаменитая его речь о Пушкине, в нашем архиве закачивается словами, вписанными в машинописный текст рукой Ходасевича и не включенными в первые печатные издания: “…это мы уславливаемся, каким именем нам аукаться, как нам перекликаться в надвигающемся мраке”[269]. Живительная влага, поднесенная к устам, превратилась в звук, от уст отлетающий, – Пушкин стал паролем посвященных. Между этими двумя точками пролегли три года революции и попытка пережить революцию – Пушкиным.

Каковы бы ни были причины, приведшие Ходасевича в Пролеткульт, единожды взявшись за дело, он отдался ему с той честностью, добросовестностью и некоторой долей педантизма, которые вообще были свойственны его интеллектуальным занятиям. С присущими ему вниманием к деталям и любовью к слову.

Ироничный и насмешливый, склонный саркастически отзываться о людях, о студентах литературной студии Московского пролеткульта поэт говорит с неподдельным уважением: “…я могу засвидетельствовать ряд прекраснейших качеств рабочей аудитории; ее подлинное стремление к знанию и интеллектуальная честность являются основными. Она очень мало склонна к безразборному накоплению сведений. Напротив, во всем хочет добраться до “сути”, к каждому слову, своему и чужому, относится с большой вдумчивостью. Свои сомнения и несогласия, порой наивные, все же выражает напрямик и умеет требовать объяснений точных, исчерпывающих. Общими местами от нее не отделаешься”[270].

В этих словах – ключ к пониманию того, как Ходасевич строил свою работу в Пролеткульте. Интеллектуальная честность, вдумчивое отношение к слову, презрение к “общим местам” были присущи прежде всего учителю, а ученики, возможно, у него и позаимствовали (или ему казалось, что позаимствовали) эти прекрасные качества.

Интеллектуальная честность вынуждает Ходасевича сразу же объявить людям, которые пришли в литературную студию в надежде “выучиться на поэта”, что желание их неосуществимо. “Нельзя научить быть поэтом. <…> Поэзия – непроизвольна. Чудо, рождающееся из духовной мощи личности. Тайна, таинство. Репетиция чуда? Инсценировка таинства? Кощунство”[271]. Попытки учить поэзии он называет обманом, шарлатанством и предлагает взамен то единственное, что в силах предложить: научить читать стихи.

Единственно правильный путь – учиться читать. Умеющий читать, если есть дар, научится и писать. <…> Если же дара нет – никакие тонкости, ухищрения и моды не помогут. <…> Главная задача нашего спец. отделения – выработка читателя стихов, а не писателя. В России никогда и до сих пор не умели читать стихов. Основная ошибка – смены взглядов: то содержание, то форма. Не то, не другое. Содержание и форма – одно. Одно с другим неразрывно связано, и нельзя читать поэтов иначе, как помня об этом[272].

Вдумчивое отношение к слову помогает нащупать тот лексический уровень, который доступен людям, не получившим систематического образования. Страницы конспектов свидетельствуют о том, с каким уважением и вниманием относился лектор к своим малограмотным слушателям: текст несет следы кропотливой работы. Ходасевич тщательно готовился к каждой лекции, возвращался к написанному, исправлял и дополнял конспект, оттачивал формулировки, подбирал новые примеры.

Необходимость добраться до “сути” требует уважения к аудитории: поэт не склоняется к ней, а стремится поднять ее до восприятия высоких смыслов, лежащих в области литературы и нравственности. Он беседует со студийцами об объемности, сферичности пушкинских творений. Знакомит слушателей с основами текстологии и объясняет им значение и ценность вариантов. Рассказывает о традиции литературных мистификаций (в которых, вспомним, и сам не раз пробовал силы). Анатомируя “Моцарта и Сальери”, прослеживает “целый мир, возникающий из столкновения двух образов, двух начал”: последовательно, проникая все дальше и дальше вглубь произведения, демонстрирует переплетение семи драм, на которых построен сюжет. Перечисляет имена ведущих исследователей творчества А.С. Пушкина. Не только утверждает необходимость изучения личности поэта для понимания его творчества, но дает пространное и поэтическое определение самому понятию “личность”:

Чтобы понять и оценить деяния поэта, должно понять и изучить его личность. Для этого <…> должно знать о нем все или хотя бы максимум возможного: происхождение, традиции, наследственность, воспитание, образование, среда, случайности личной жизни, литературные влияния, общественные и политические обстоятельства, среди которых жил. И вот все, что останется необъяснимым, неповторимым даже при условии, что все прочее будет повторено, и есть личность. То необъяснимое и чудесное, что рознит человека от человека, поэта от поэта[273].

Симпатия Ходасевича к пролеткультовцам кажется вполне искренней: в отличие от своих руководителей, они не лишены были обаяния и могли нравиться изысканным интеллигентам. “Вроде бурсаков, но молодость, компанейство и какая-то поэтическая фантазия есть в них”[274], – так отзывался о пролеткультовцах Михаил Кузмин. Однако возможности, творческий потенциал и уровень их развития Ходасевич оценивал со свойственной ему трезвостью. Отчасти по этой причине, отчасти из-за внимания, которое привлекали лекции “буржуазных” специалистов, явно вышедших за границы отведенной им “технически-подсобной” роли, сотрудничество с их руководителями было обречено на неудачу. Стремясь предотвратить распространение “замаскированной контрреволюции”, начальство всеми силами мешало занятиям. Ходасевичу пришлось трижды начинать курс, каждый раз планировать и строить заново и трижды его обрывать его – всякий раз в то время, когда студийцы только втягивались в работу. Сначала это были отдельные лекции, посвященные различным аспектам пушкинистики, затем – семинарий, потом – начало курса “Жизнь и творчество Пушкина”. Но тут уж обессилившее в борьбе с “буржуазным специалистом” руководство Пролеткульта отправило студийцев на фронт. Лектор остался без слушателей и без работы.

Как видим, Ходасевич поначалу недооценил масштабы бедствия. Теперь он убедился, что при большевиках невозможна никакая разумная деятельность: они всегда найдут способ помешать.

Архив вкупе с конспектами лекций, читанных студийцам, хранит эпитафию педагогическому опыту поэта: записку без даты, которую, основываясь на содержании и характере почерка, логично отнести к тому времени, когда оборвались лекции в литературной студии Пролеткульта:

Пролетарской культуры нет, и корней ее не видать, и быть ее не может. Идеология пролетарской литературы элементарнее и марксизма. Вся она меньше даже троицы французской революции. Но идейная бедность и интеллектуальная скудость толкают скопившийся пафос вылиться в сторону наименьшего сопротивления: “Усвоим форму и приладим ее к новому содержанию” (не пришлось бы и усваивать старую, если бы было действительно новое содержание)[275].

Так закончился – полным провалом – первый период попыток Владислава Ходасевича сохранить себя в России, период активной деятельности. На смену пришел второй этап – он обозначен возвращением к первоначальной идее: “писать только для себя”. Период созерцания, “ума холодных наблюдений и сердца горестных замет”; накопления фактов и размышлений над увиденным, заметок и раздумий.

Об этом времени архив информирует “Записной книжкой”, тетрадкой крошечных листочков в клетку, исписанных рукою Ходасевича. “Книжка” служила поэту с конца 1920 года до дня его отъезда: была с ним в Петрограде и сопровождала в колонию Дома искусств Бельское Устье.

Изменилась позиция – изменилась точка зрения. Поэт отказался принимать участие в происходящем, но он все еще – не только телом, но и душой – в России и с Россией. Теперь он не действующее лицо на театре исторических событий, а вдумчивый зритель. Он вглядывается в перемены и оценивает их с присущей ему остротой и трезвостью. Его внимание останавливают равно трагические моменты и комические черточки. Здесь мало сугубо личного и совсем нет мелочей: даже бытовые зарисовки не остаются просто картинками, а служат поводом для обобщений. Ходасевич верен себе, касаясь своих любимых тем: соотношения стиль – личность, форма – содержание, Пушкин – Лермонтов. В то же время он стремится проникнуть в грядущее, предугадать судьбы мира, науки и языка. Размышления перерастают в емкие формулировки, а прозрения подчас поражают точностью:

10 апреля 1921 года

Три лозунга Франц<узской> революции: Свобода, Равенство, Братство. Но Фр<анцузская> рев<олюция> фактически осуществила лишь первый, будучи бессильна осуществить 2-й и 3-й. Революция Русская осуществляет 2-й, Равенство, временно зачеркивая 1-й и 3-й. (Диктатура одного класса.) Итак, до Братства человечество еще не доросло.

Три с лишним месяца спустя, 25 июля:

Все мы несвоевременны. Будущее – повальное буржуйство, сперва в капитализме, потом в “кооперативно-крестьянском” американизме, в торжестве техники и общедоступности науки, в безверии и проч<ем>. Лет в 400 человечество докатится до коммунизма истинного. Тогда начнется духовное возрождение. А до тех пор – Второе Средневековье. Религия и искусство уйдут в подполье, где не всегда сохранят чистоту. Будут сатанинские секты – в религии, эстетизм и эротизм – в искусстве. Натуры слабые, но религиозные или художнические по природе останутся на поверхности. Первые будут создавать новые, компромиссные религии (не сознавая, что кощунствуют), вторые – того же порядка искусство[276].

(Актуально звучит в наши дни, особенно там, где насчет “эстетизма и эротизма – в искусстве” и “общедоступности науки”, не так ли?)

Размышления в “Книжке” соседствуют с наблюдениями: поэт складывает их “на потом”, копит материал для будущих сочинений. Удивительно, как много прозаических произведений эмигрантского периода выросло из заметок, внесенных в записную книжку! В 1926 году в Париже Ходасевич опубликует статью “Цитаты”, а в апреле 1932-го закончит расширенный ее вариант под названием “Кровавая пища”, где прозвучит безжалостный вывод: “В известном смысле историю русской литературы можно назвать историей изничтожения русских писателей”[277]. Зерно статьи – в “Записной книжке”. На страничке, лаконично озаглавленной “Позор” (“позор”, заметим, без восклицательного знака, то есть не эмоциональный возглас, а трезвая оценка, констатация факта), почти буквально записаны те же слова в конце перечня имен русских поэтов и писателей с трагической судьбой. “История русской поэзии (м.б., вообще литературы) есть история уничтожения русских писателей”[278]. И – горестный вздох, завершающий спор с самим собою: “Нет, это явление национальное…” Благодаря этой недатированной записи мы узнаем, что идея статей возникла скорее всего еще в 1921 году, и уж никак не позднее начала 1922-го – размышления о судьбе творцов русской поэзии и прозы не оставляют В.Ф. В отличие от остальных этот листок исписан вдоль и поперек: Ходасевич вновь и вновь к нему возвращается, вносит в реестр новые имена, пришедшие на память, они не умещаются на странице – книжица-то маленькая! – их приходится втискивать между строк, вписывать наискось, сокращать. Видно, что делалось это не в один день: меняется цвет чернил, изменяется даже почерк – то достаточно крупный и разборчивый, то бисерный. Обращаясь к мартирологу, поэт спешит, не перечитывает написанное, некоторые имена повторяются. Пройдет несколько лет, и большую часть мы встретим в первой из статей на эту тему, в “Цитатах”, где мысль, высказанная в “Записной книжке”, будет развита и аргументирована. Список изничтоженных пополнится именами новых жертв, но в то же время станет короче: в нем останутся лишь самые трагические судьбы. Представления о преследовании за десять лет ужесточились, и тем, кто “всего лишь” бедствовал, как Златовратский, или искал убежища за границей, как Бальмонт, места в перечне не нашлось.

Долгая жизнь была суждена не одной этой записи. Из фразы “Царенка Алексея рядили матросиком…” и замечания о том, что “Луначарский – великолепный чтец”, возникли значительные эпизоды “Белого коридора”. Простодушный дьякон из Бельского Устья, которому в “Записной книжке” принадлежат великолепные реплики, одна из них на политическую тему: “Николай Второй удалил из армии Михаила Александровича «как контрреволюционера»”, другая – на житейскую: “Благоприятнейшая девица Мария Сергеевна. Красоты неописуемой и не ест ничего: вот невеста” – явился читателям в 1935 году в очерке “Поездка в Порхов”.

Общий настрой “Книжки”, несмотря на встречающиеся там бытовые зарисовки, – возвышенно-приподнятый, даже торжественный, размышления о жизни и смерти, о законах творчества преобладают в ней: “Плоть, мир окружающий: тьма и грубость. Дух, вечность: скука и холод. Что же мы любим? Грань их, смешение, узкую полоску, уже не плоть, еще не дух (или наоборот): т. е. – жизнь, трепет этого сочетания, сумерки, зори. 1921, 2.VI”[279].

Умиротворения и расслабленности там нет и в помине, Ходасевич ни с чем не смирился и ничего не принял, как ни велико было искушение:

Сегодня я поймал за хвост беса смирения. Доведенный уже до последнего, до предела, – вдруг подумал: а ведь мудрее и драгоценнее – смириться, быть покорным и благосклонным ко всем и ко всему. И сейчас же почувствовал, что это от бессонной ночи, целого дня беготни, от голода и тихого дождика за окном. Смирение слабого – бес. Смирение сильного – ангел[280].

Такой вот оксюморон: себя поэт безжалостно относит к слабым (ему явился не ангел, но бес смирения!) и в то же время находит силы его одолеть. Слабость как факт, как печальную данность он пытается совместить с сохранением собственного достоинства как необходимым условием существования.

И вскоре выходит на тропу войны.

Так начинается последний краткий период жизни Владислава Ходасевича при большевиках – период отчаянного, безнадежного сопротивления. Попыток защитить последнее свое достояние – честь русского писателя.

Архив моего отца хранит автограф заявления, написанного Ходасевичем и адресованного в Государственное издательство. В “Заявлении” перечислены 12 названий книг, переведенных и составленных Ходасевичем для издательства “Универсальная библиотека” до 1917 года, а далее говорится:

Ввиду того, что “Универсальная Библиотека” неоднократно пыталась переиздавать некоторые из этих книг по заказам сперва изд<атель>ства В.Ц.И.К., а потом – Госиздата, причем не только не уведомляло меня, но и [всячески][281] маскировало издания, убирая мое имя и даже меняя названия [книг] (напр.<имер>, два романа Тетмайера были соединены вместе под несуществующим заглавием “Горные орлы”), – считаю необходимым заявить: [следующее:]

В силу декрета [рабоче-крестьянского правительства], изданного в конце 1918 г<ода>, авторское право на все означенные книги [переводы, статьи, примечания и на сборник “Русская лирика”] принадлежат мне и перепечатка [всего этого] их без моего разрешения является контрафакцией. Прошу Госиздат ни в коем случае не заказывать ныне воскресшему изд<ательст>ву “Универсальная Библиотека” всех означенных книг иначе, как с моего письменного каждый раз согласия, какового в настоящее время “Унив.<ерсальная> Библиотека” не имеет ни на одну мою книгу.

Владислав Ходасевич.

[Москва, 14 февр.<аля> 1922 г.] Аналогичное заявление, в устной форме, сделано мною Народному Комис<с>ару по Просвещению А.В. Луначарскому.

Владислав Ходасевич.

Есть в архиве и одна из тех книг, что послужила поводом для отповеди Госиздату: экземпляр того самого контрафакционного – “пиратского”, как сказали бы мы сейчас, – издания двух романов Казимира Тетмайера, которое вышло в свет в 1920 году и упоминается в “Заявлении”. Книга эта в своем роде замечательна как торжество бесстыдства и невежества. Мало того что она вышла в свет без ведома и согласия переводчика и имя его там не значится, что два романа объединили в один, а жанр обозначили как повесть, что дали неведомо кем придуманный заголовок, они еще, указывая время действия, ошиблись на сто лет!

Книга была подарена Владиславом Фелициановичем моему отцу с такой вот обстоятельной надписью:

Дорогому и глубокоуважаемому Игнатию Игнатьевичу Бернштейну свой скромный, но по мере сил добросовестный труд с искреннейшей симпатиею и благожелательством честь имеет почтительно преподнести любящий его переводчик – за два дня до дня рождения своей жены, и с надеждой увидеть почтенного Игнатия Игнатьевича у себя накануне означенного дня рождения.

Утрированная почтительность обращения выглядит забавно, если вспомнить, что почтенному Игнатию Игнатьевичу в ту пору едва минуло двадцать лет. Поскольку на обложке нет его имени, Ходасевич избегает его и в инскрипте, однако вносит поправки и комментарии: к римской цифре ХVI прибавлена единица, превращающая ХVI век в ХVII, сообщение: “Перевод с польского” дополнено “уточнением”: “…языка на русский языкъ”, а через всю свободную часть обложки наискось крупно выведено “Издание контрафакционное”. Насмешливые ремарки свидетельствуют скорее о высокомерном пренебрежении, чем о бессильной ярости, каковою дышит заявление в Госиздат, написанное в другое время и в ином душевном состоянии, дабы не только излить накопившееся раздражение, но и защитить ежеминутно попиравшееся достоинство. Не уступить соблазнам “беса смирения”. Бросить вызов. Пригрозить. С другом поэт мог пошутить на эту тему. Советским чиновникам он не желал спускать произвол. Судя по тому, что он просит Владимира Германовича Лидина[282] лично передать “Заявление” в Госиздат и “непременно взять расписку”[283], шаг этот был важен для Ходасевича.

Два с половиной месяца спустя он начал хлопотать о выезде за границу. Необходимые для отъезда две подписи высокопоставленных чиновников дали ему поэт Юргис Балтрушайтис, в то время – посол Литвы в Москве, и все тот же вездесущий и незаменимый нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский, которому, надо думать, крепко досталось “в устной форме” за незаконные переиздания.

Продолжение нам известно: 22 июня 1922 года Владислав Ходасевич с Ниной Берберовой уехал из Петрограда.

В товарном вагоне, в котором они пересекали границу, поэт прочел ей строки из незаконченного стихотворения:

Я родился в Москве. Я дыма

Над польской кровлей не видал,

И ладанки с землей родимой

Мне мой отец не завещал.

России – пасынок, а Польше —

Не знаю сам, кто Польше я.

Но: восемь томиков, не больше, —

И в них вся родина моя.

Вам – под ярмо подставить выю

Иль жить в изгнании, в тоске.

А я с собой свою Россию

В дорожном уношу мешке.

Восемь томов, собрание сочинений Александра Пушкина в издании А.С. Суворина, лежали рядом, на полу вагона. В первом варианте стихотворения тема неведомой родины, Польши, звучала отчетливей, многозначительно сплетаясь с образом матери. Вслед за первой шли две – не слишком удачные – строфы:

Но памятны мне утра в детстве,

Когда меня учила мать

Про дальний край скорбей и бедствий

Мечтать, молиться и молчать.

Не зная тайного их смысла,

Я слепо веровал в слова:

“Дитя! Всех рек синее – Висла,

Всех стран прекраснее – Литва”.

Горечь разлуки с Россией была передана эпиграфом: “Иду в чужбину, прах отчизны / С дорожных отряхнув одежд. Пушкин”[284].

В окончательном тексте все строже и печальней: не скорбь о не узнанной Польше и не прощание с Россией. Обретение истинной родины: литературы.

Рассказы Девочки-Зайца

Праздники нашего поколения

Пора елочку наряжать!

Посреди комнаты растет дерево. Я трогаю его колючие лапы и пытаюсь вместить невероятное. Мой без малого трехлетний жизненный опыт подсказывает, что такого быть не должно: деревья растут только на земле, только летом и только на даче. Зимою в городе они не водятся. Дерево пахнет сразу и летом, хвоей, и зимою – снегом. Оно растет прямо на полу, а мама развешивает на ветках мои игрушки – те, что помельче. Мне это не нравится, я начинаю предупредительно сопеть, собираясь удариться в рев.

– Эй, не киснуть! – строго окликает меня отец. – Не время хныкать, время елочку украшать!

Голос идет сверху, я поднимаю глаза и вижу, что отец стоит на лесенке под потолком и маленькими гвоздиками прибивает к оконной раме лист плотной черной бумаги. Окно слепнет, мне становится страшно, я прижимаюсь к няне.

– Разболтает девка о елке, хлопот не оберемся, – ворчит няня.

– Да что она там сможет разболтать, наша девица? – смеется отец. – Кто станет слушать?

– Найдутся охотники, – предупреждает няня. – Мне что, мое дело сторона, на себя пеняйте.

На дворе канун 1935 года. Новогодние елки запрещены: религиозный пережиток, как постановили власти. Патрули из добровольцев ходят по улицам, заглядывают в окна, выявляя нарушителей, а мы-то как раз – легкая добыча, живем на первом этаже. Потому испугана няня Маруся, занавешены окна, нет елочных украшений. Но мои молодые родители не сдаются: им надо сохранить хоть внешние приметы человеческой жизни, свое понимание нормы: раз в доме есть ребенок, должна быть елка на Новый год. Мама пристраивает на ветках длинное ожерелье из прозрачных бусин – я люблю перебирать эти твердые прохладные шарики, когда она его надевает, чуть выше – блестящую цепочку с камушком, еще где-то – серебряный флакончик для духов.

– Не забудь мои галстуки, – подсказывает отец, – там есть пестрые!

1938-й. Второй год Москва не спит ночами в ожидании незваных гостей. Слушают чутко: не остановился ли “воронок” у подъезда, лифт у дверей квартиры. Перед Рождеством опасность подходит вплотную к нашей семье: арестован первый журналист страны, герой гражданской войны в Испании Михаил Кольцов, главный редактор журнала “Огонек”. А в “Огоньке” работает моя мама. Маму куда-то вызывают, она на долгие часы исчезает из дома, и я слышу, как отец меряет шагами квартиру, бесцельно переходя из комнаты в комнату. Она возвращается поздно и за закрытой – от моих ушей – дверью чужим голосом рассказывает что-то отцу, часто повторяя слово они.

Нависшую над домом угрозу дети ощущают безошибочно. По сей день помню изумление и восторг от известия, что елка, о которой я и не смела мечтать, все-таки будет! И голос отца:

– Раз в доме есть ребенок – должна быть новогодняя елка. Пока…

Немало времени прошло, прежде чем я поняла то, что не было досказано: “Пока есть кому ее наряжать”. Будут ли целы отец и мать к следующему новогодию? – об этом думали в те дни не только в нашей семье.

1942 год. Война. Мы с мамой и старой бабушкой в эвакуации, в маленьком городке Чистополе, куда вывезли семьи московских писателей. Отец – на фронте, мы живем только письмами от него да сводками с места военных действий. Пришло письмо – значит, папа жив, можно без страха произносить вслух его имя. Я стараюсь не думать о том, что ясно не только старшим, но и мне: пока шло письмо, его могли… он мог быть… – нет, я даже мысленно не позволяю себе слова убит.

– В доме есть ребенок, в доме должна быть елка, – не очень уверенно произносит моя мама.

– В доме есть нечего, – сурово напоминает бабушка.

Что правда, то правда. Мама берется за любую работу, но эвакуированных интеллигентов полно в городке с его полудеревенским укладом, и нанимают их неохотно: они не умеют запрягать лошадей, плохо орудуют пилой и топором. Нам едва хватает на подмороженный картофель, на пшенную кашу без масла и молока. Летом и осенью мы, дети, воруем овощи на чужих огородах, выкапываем руками недозрелые мелкие картофелины и едим их сырыми, торопясь, пока нас не застукали. Летом еще выручает суп из крапивы, но в декабре надеяться не на что.

По сей день, когда встречаю кого-нибудь из друзей военного детства, они вспоминают ту чистопольскую елку, которую устроила моя мама. Были гости из интерната для эвакуированных детей. Была елочка, невысокая, но пушистая и пахучая. Был торт – а мы даже слова такого не помнили! – из пшеничной муки с медом. Глядя на мамины хлопоты, хозяйка дома, где мы снимали комнату, принесла из дровяного сарая заледеневший ящик, полный настоящих довоенных елочных украшений. Она сама нарядила нашу елочку, а оставшиеся игрушки раздарила нам. Мне достался чудесный крошечный бубен, он тоненько звенел, если его встряхнуть, а когда он совсем оттаял в натопленной комнате, оказалось, что внутри у него – ясное зеркальце! От восторга я бросилась к маме и стала ее просить – для полноты счастья – надеть то нарядное, до полу, довоенное платье и с младенчества любимое мною ожерелье из твердых прохладных бусин. Не помню, что ответила мама, помню только свое разочарование. Нескоро мне стало известно, что платье и ожерелье мама обменяла на рынке на кулек белой муки и баночку меда, чтобы испечь нам на елку почти настоящий торт.

Год 1949-й. Война позади, жизнь понемногу налаживается – у многих, только не у нас. Мой отец объявлен космополитом, антипатриотом. Я читаю об этом в газетах и не могу свести концы с концами: он воевал за нашу страну, я так горжусь его боевыми наградами! Кто же тогда патриоты, если не такие, как он? И что значит это длинное, новое для меня слово космополит? Я смотрела в словаре, но так и не поняла, при чем тут мой папа, всю жизнь проживший в России русский писатель. И как это так: газета называется “Правда”, а там всё врут про моего отца?

В школе учителя стараются пореже смотреть в мою сторону и почти не вызывают к доске: им жутко произносить вслух мою антисоветскую фамилию. Родители подруг запрещают дочкам заходить ко мне. Наш дом стал сам на себя не похож: молчит телефон, молчит звонок на дверях. А ведь прежде дня не проходило без гостей – петербургская изысканность отца и московское хлебосольство матери привлекали литературную братию. Новый 1950 год мама, папа и я встречаем втроем, но 1 января наш зачумленный дом посещает гостья, которую в прежние, многолюдные времена я у нас не видала. Высокая, статная, с пышными седыми волосами вокруг молодого лица, она кажется мне прекрасной. Ее зовут Лидия Корнеевна Чуковская, я многому научусь у нее впоследствии, но тут получаю – как новогодний подарок – первый драгоценный урок: если дом всеми оставлен, посети его.

Новый 1953 год я встречаю в веселой студенческой компании, в нарядном, непривычно богато обставленном доме однокурсницы. С первым ударом часов, отбивающих полночь, ее отец провозглашает тост… за Сталина. Нет, я не вскакиваю в гневе из-за стола, не отталкиваю с презрением тарелку, не хлопаю дверью. Я послушно держу бокал за тонкую хрустальную ногу и даже поднимаю его, только не подношу к губам. На большее меня не хватает. С ужасом думаю: что будет дома, если родители узнают о моем позоре?

1957 год мы считаем началом новой эры. Свобода! Весна! Где нам, молокососам, догадаться, что это всего лишь оттепель перед новыми холодами? Мы не в силах мирно сидеть подле елочки, мы всю ночь большой компанией носимся по московским улицам и, пугая редких прохожих, в десять глоток декламируем еще недавно запрещенные стихи. Мы врываемся в квартиры знакомых, не задумываясь, ждут ли нас там или нет. Мы восторженно повторяем имена тех, кто вернулся – из лагеря, из тюрьмы. Я все время слышу – и сама повторяю – имя Константина Богатырева, но предчувствия не тревожат меня, а ведь меньше месяца осталось до нашей с ним встречи и меньше года – до дня, когда эта фамилия станет моей.

1961 год. Теперь мы – семейные люди, Новый год встречаем дома – пусть приходят к нам. Приходят знакомые, приводят незнакомых. Милая девушка с новогодним именем Елка пришла с другом – смуглым, узкоглазым, молчаливым. Он почти не принимал участия в общем веселии, и лишь к утру, когда все выдохлись и утихомирились, стал негромко, словно себе самому рассказывать о том, что происходит в комнате. Завороженные и обалдевшие, мы вдруг увидели себя со стороны, в ином измерении, вплетенными в картину мира и космоса, мельчайшими и в то же время значительными.

– Как его зовут? – шепотом спрашиваю у Елочки, когда импровизация обрывается столь же внезапно, как началась.

– Генка, – отвечает она беспечно. – Генка Айги.

Год 1966-й начался розыгрышем: какой-то шутник позвонил и назвался Иосифом Бродским. Неудивительно, меня давно дразнят этим моим увлечением: я всем уши прожужжала, декламируя его стихи, привезенные из Питера, а двумя годами раньше прилежно распространяла сделанную Фридой Вигдоровой запись суда над ним. Чтобы не ударить в грязь лицом (пусть не воображает, что поверила!), беседу веду пренебрежительно, высокомерно, не без язвительности, и в той же манере приглашаю шутника на ужин.

В назначенный час у дверей раздается звонок и на пороге возникает высокий, рыжеволосый, румяный с мороза и, без сомнения, подлинный Иосиф Бродский! После того, что я утром ему наговорила, мне остается только одно: немедленно и бесповоротно провалиться сквозь землю. Это оказалось затруднительно: мы жили на пятом этаже.

Канун 1969 года. После вторжения советских танков в Прагу – по нашим надеждам они прошлись столь же тяжело и неотвратимо, как по чешским улицам – в Москве волна репрессий: аресты, обыски. Знакомые приносят нам на хранение пачки сам- и тамиздата, мы старательно распихиваем их, потом, когда прятать уже негде, с неизменным почтением отводим самое защищенное место драгоценному грузу: чемодану с бумагами Андрея Дмитриевича Сахарова, которые доверила нам Елена Боннэр.

На встречу 1980 года к нам едва поспел прямо из Шереметьево американец, профессор русской литературы – мы познакомились, когда он стажировался в Москве. Мельком взглянув, я огорчаюсь, что за два года он отрастил такой большой живот. Но он стремительно обретает былую стройность, прилюдно расстегнув штаны и вытащив из-за пояса, как кенгуру из сумки детеныша, только что вышедший в США альманах “Метрополь” и два последних номера “Континента” – рождественский подарок, таким способом пронесенный сквозь бдительный таможенный контроль.

…Пока я предаюсь воспоминаниям, перебирая разных времен новогодия, среди которых не было, похоже, ни одного безоблачного и уж точно ни одного легкого: ведь все – елку, подарки, угощение приходилось не покупать, а доставать (как я ненавидела это мерзкое слово и то, что оно тогда означало!), на обочине сознания брезжит вопрос: зачем? Не напрасно ли мы тратили столько сил и времени – во имя чего? Чтобы повеселиться несколько часов в неурочное ночное время? Да нет, разумеется.

Новый год для моего поколения в моей стране – это был не просто праздник – то был единственный неполитический праздник. Многое сошлось на нем. Ощущение преемственности: в отличие от 1 мая и 7 ноября Новый год справляли наши деды и прадеды. Ощущение причастности: Новый год отмечается – пусть в разные даты – всем земным шаром, что тоненькой ниточкой связывало нас с миром по ту сторону железного занавеса. Ощущение независимости: тут ничего не было от советской власти, этот праздник мы получили не из ее рук и проводить его могли как вздумается – без “торжественных собраний” накануне и “демонстраций трудящихся” с утра пораньше. Наконец, то был почти христианский праздник: он приходится как раз на полпути между католическим Рождеством и православным – недаром и елку, и подарки, и школьные каникулы в просторечии называли не новогодними, рождественскими…

Ладно, хватит старое ворошить! Пора елочку наряжать.

День воздушных шариков

В нашем довоенном детстве воздушный шарик почитался большой ценностью, в иерархии которых он располагался между поездкой в легковом автомобиле “эмка”[285] и круглой лепешкой мороженого с вафлями, на которых значилось имя, если повезет – даже твое собственное. Замечательно, что все три радости отличались непрочностью, скоротечностью существования. Мороженое исчезало мгновенно, почти в самый миг своего появления; поездка в автомобиле по еще не разросшейся Москве длилась не более получаса, а шарик жил меньше суток, пока не превращался в сморщенный, противно вонявший резиной комок, который при некоторой оборотистости можно было выменять во дворе на “фантик” – красивую обертку от съеденной кем-то конфеты. Только отчаянные натуры решались на прекрасный и безумный поступок: выпустить из рук хвостик еще упругого, полного жизни шарика и подарить себе мгновение полета. Тобою сотворенного полета. О случаях, когда шарик взмывал в небеса против твоей воли, не стоит и вспоминать, так это было печально. Первое мая был единственный день в году (а годов жизни к тому времени набежало пять, много – шесть), когда в руках собирались разом не два, не три, а целая гроздь шариков. Они трепетали на пучке тонких веревочек, они рвались из рук, и это не страшило. Подумаешь, упустишь один – вон сколько останется!

Шарики приносили особые, первомайские гости – в иные дни они у нас не появлялись. 1 мая городской транспорт полдня не работал, а мы жили в Замоскворечье, неподалеку от Красной площади, и после обязательной праздничной “демонстрации трудящихся” мама приводила к нам чуть ли не всю редакцию журнала “Огонек”, где она работала. Гости вваливались шумной разгоряченной толпой с бумажными цветами, портретами вождей и – шариками. Портреты вождей они, уходя, забирали с собой, цветы отец выбрасывал, а шарики – шарики доставались мне.

Я очень любила день 1 мая.

Вот только ложка дегтя в нем присутствовала: что-то неуловимо менялось в этот день в нашей семье. В обычные дни мама и отец были вместе, весь остальной мир – отдельно. Даже я как-то существовала за границами их союза. 1 мая отдельно оказывался отец. Мама была с гостями. Я была с гостями – уж конечно, с гостями! Дневные гости вообще случались нечасто, друзья к родителям заявлялись поздним вечером, а меня отправляли спать до их прихода. 1 мая отец, хоть и добросовестно выполнял обязанности хозяина в традиционном застолье, но участия в общей беседе не принимал, и лицо у него оставалось будничным, даже отчужденным. Мне казалось – сердитым. После ухода гостей за закрытыми дверьми спальни родителей слышался его голос:

– Я прошу… В такое время… В нашем доме…

Он возвращался в столовую, сгребал бумажные цветы демонстрантов и брезгливо, как-то неестественно вывернув и далеко отставив руку, выносил их к помойке на заднем дворе.

Первомайские гости, как и всенародное ликование этого дня – музыка, гремевшая из репродукторов, праздные толпы на улицах, цветы и мои драгоценные шарики, были всего лишь частью “пира во время чумы”. Террор набрал силу в стране, и только в дни государственных праздников москвичи могли спать по ночам почти спокойно. Доблестные стражи порядка тоже веселились и на краткое время прекращали шастать по чужим домам и хватать ни в чем не повинных людей. Мама и ее друзья беспечно радовались пиру, отец не мог и не желал забывать о чуме.

Праздник Воздушных шариков просуществовал недолго: как раз к моим шести с половиной годам он и оборвался, навсегда погас для меня “Огонек”! Редактора арестовали, сотрудников распихали по другим изданиям. Мама благодаря хорошему знанию немецкого языка попала в антифашистский журнал бежавших от Гитлера немецких интеллигентов, он назывался Das Wort. Я там была однажды, мама привела дочку показать сослуживцам. Меня окружили непривычного вида тетеньки, они всплескивали руками, обнимали, щебетали все разом на непонятном языке, я их испугалась, надулась и стояла столбом.

Дома у нас они не бывали и шариков на Первомай не приносили.

День орденов

В послевоенные годы День Победы, 9 Мая, стал для меня Днем орденов. В этот день отец вынимал из глубины письменного стола плоскую тяжелую коробку и, смущенно посмеиваясь, словно оправдываясь передо мной и мамой – а мы с самого утра присматривали за ним, чтобы не пропустить торжественный момент, – вынимал, разглядывал, только, к великому моему огорчению, никогда не надевал свои боевые награды. Война с Гитлером отвлекла Сталина от войны со своим народом, годы военных испытаний стали временем примирения внутри страны, когда романтически настроенные интеллигенты прониклись духом патриотизма и кинулись на защиту Родины. В лучших советских традициях Родина сумела им в скором времени отплатить.

Мой отец молчаливо, но глубоко гордился тем, что честно, как подобает мужчине, оттрубил все четыре с половиной года на фронте. На его долю выпала осада Севастополя, на долю его семьи – тяготы эвакуации, бездомность, голод.

9 Мая у нас по традиции собирались папины фронтовые друзья, севастопольцы, те, кто выдержал осаду города длиною в 250 дней. Те, кто выжил. Для них 9 Мая был двойной праздник – День Победы и День освобождения Севастополя, город был отвоеван ровно за год до окончания войны.

Приготовления начинались задолго. По случаю высоких гостей у родни занимались бокалы и тарелки, от соседей приносили стулья. Моя хлебосольная и гостеприимная мама в этот день старалась превзойти себя. Мне разрешалось до позднего вечера сидеть за столом с гостями, но тут уж было не до еды. Я пялила глаза на ордена и лица живых героев и впитывала каждое слово фронтовых рассказов.

Особенно мне нравился один, я знала его наизусть, хотя и с купюрами. 10 мая 1944 года, после объявления о том, что Крым полностью очищен от врага, отец летел по заданию газеты, чтобы дать репортаж о славном событии. Скомандовал пилоту приземлиться на Херсонесском аэродроме. Пошли на снижение, с земли по ним открыли огонь. Летчик чудом ушел из-под обстрела, выбрали другой военный аэродром, приземлились, ругательски ругая наземную службу Херсонеса:

– Совсем, – на этом месте, взглянув на меня, рассказчик заменял нужный глагол мычанием, – бьют, – (мычание) – по своим.

В тот день отец и пилот получили разъяснение: не свои и не по своим били. Газета “Правда” объявила, что Севастополь освобожден, Москва отсалютовала победителям 24 залпами из 342 орудий, а о том, что в окрестностях города бои продолжаются, в сообщении не сочли нужным упоминать.

Если кто-нибудь из гостей обращался ко мне с вопросом или несколькими словами, об этом после праздников узнавала вся школа. На беду, обращались главным образом не герои, а их жены, так что хвастаться особенно не приходилось. И ни разу не заговорил со мной самый молодой из них, единственный, кто приходил без жены. Я увидела его впервые в конце войны, когда он привез нам с фронта долгожданное письмо от отца. Он появился в летном обмундировании и меховых сапогах, как-то хитро пристегнутых к поясу. Меховые сапоги меня сразили, мое сердце было отныне отдано ему навеки. Увы, без взаимности. Мама старалась меня утешить:

– Потерпи. Подрастешь немножко, он заметит тебя, увидишь!

Сколько еще нужно терпеть, мама не уточняла, и я принималась про себя кропотливо подсчитывать, опираясь на опыт прочитанных к тому времени книг: если до неполных четырнадцати, как было Джульетте, когда ее полюбил Ромео, то совсем пустяки оставались, вот не пришлось бы ждать до десятого класса.

Могла бы не заниматься арифметикой: к тому времени, когда я, наконец, переросла Джульетту, встреча боевых друзей не состоялась: отважные воины не решились переступить порог дома их фронтового товарища, в газете “Правда” названного “антипатриотом”. Тут требовалось иное мужество, не военное. Гражданское.

В тот космополитический день 9 Мая никаких приготовлений не было, да и быть не могло: семья жила в нищете, принимать гостей все равно было бы не на что. Под каким-то предлогом мать увела отца из дому.

Я достала из ящика папиного письменного стола коробку с его боевыми наградами – все-таки по семейной традиции это был их законный день. Вынимала по одной, полюбовалась каждой: два ордена и пять медалей. Про этот, орден Красной Звезды, отец говорил, что его “просто так” не давали. Этой медалью, “За оборону Севастополя”, особенно дорожил. А вот этого я никогда не видала: на дне шкатулки лежали крохотные “Орденские книжки”, мне они показались игрушечными. Там значилось, что награды (номера такие-то) присуждены майору такому-то за мужество и отвагу, проявленные при исполнении воинского долга, за героизм, проявленный во славу Родины. Раскрыла лежавшую на столе папку, куда отец методично складывал вырезки из центральных газет, поносивших его за “антипатриотизм и вред, нанесенный Родине”. В качестве основного доказательства приводился тот факт, что в одной из своих критических статей он с восторгом отозвался о книге “Охотники за микробами”, написанной американцем Полем де Крюи, и тем самым оскорбил всю великую русскую литературу.

Герой или преступник? Тут было о чем подумать.

* * *

Вскоре после кончины моего отца нас посетила представительная делегация “Музея обороны Севастополя 1941–1942 годов”, который, как с гордостью нам сообщили, возводится почти в самом центре города, на мысе Хрустальный. Сотрудники будущего музея загодя собирали материалы для экспозиции, в частности, готовили стенд, посвященный памяти Александра Ивича, писателя, участника обороны Севастополя, майора воздушных сил Черноморского флота, моего отца. По их просьбе мама и я подобрали и отдали им экземпляры его книг, посвященных военным годам. Передали в дар столь памятную нам коробку с боевыми наградами.

Ныне, сорок лет спустя, музей все еще не открыт: в 1988 году из-за отсутствия финансирования строительство было прекращено. Частично возведенное здание заброшено и разрушается.

Судьба военных наград, заслуженных моим отцом, нашей семье неизвестна.

День всенародной скорби

В день смерти Сталина отец пошел в радиомагазин на Пятницкой улице и купил нам “тарелку”, так именовали в то время самый примитивный транслятор. До этого он не позволял маме и мне держать в доме радио, “чтобы хоть тут не слышать мерзости”. В семье царило сдержанное ликование: радоваться чьей бы то ни было смерти казалось неприличным, при этом не торжествовать было невозможно. В университет я примчалась с ощущением великого положительного события и у входа в аудиторный корпус нашего МГУ столкнулась со старшекурсником Эдиком, который в то время мне ужасно нравился. На мою улыбку он ответил ледяным взглядом:

– Как ты можешь в такой день улыбаться?

И скорбно от меня отвернулся. “Что ж нам теперь, и не здороваться?” – мелькнуло в уме. Затем мы собрались на лекцию в большой 66 аудитории, где нам читали курс современного русского языка. Профессор взошел на кафедру, постоял, но ничего не сказал, взмахнул рукой в отчаянии и спустился, всем своим видом показывая, что нет у него сил в такой день говорить о законах образования глаголов. “Что ж теперь, и лекций не будет?” – подумалось мне. В ответ на патетический жест профессора в аудитории начались рыдания: сначала вздохи, потом всхлипы, потом потекли слезы – курс был на три четверти девичий.

И тут мне услышался спокойный голос: “Собаке собачья смерть”.

Это не были мои слова. Я их никогда не произносила не только вслух, даже мысленно, не могла я такое сказать или подумать ни о ком по причине внушенного с младых ногтей глубокого уважения к смерти. Но они звучали внутри меня и принадлежали, без сомнения, мне. Это был все-таки мой – принявший иной тембр и выбравший чужие слова – внутренний голос. Он с каждой секундой креп, становился громче, он произносил все отчетливей и значительнее, он чеканил, заглушая всеобщий плач:

Собаке собачья смерть. СОБАКЕ СОБАЧЬЯ СМЕРТЬ.

СОБАКЕ. СОБАЧЬЯ. СМЕРТЬ.

Голос был ровный, без эмоций. Низкий. Мужской. Что называется “бархатный”. Мне казалось, что все его слышат, не могли же они не слышать?! Не было физической возможности выбраться из истерически рыдающей аудитории, я должна была там стоять – все повскакали с мест – и слушать одновременно всеобщий горький плач вовне и торжествующее “собаке-собачья-смерть” во мне. Я с ужасом поняла, что разоблачена, что погубила отца и маму, не говоря о себе. Я помирала со страху, но ничего не могла поделать. Голос не подчинялся мне.

Наконец решилась поднять глаза и оглянуться.

Все вокруг продолжали прилежно всхлипывать и сморкаться. На меня никто не смотрел.

В тот момент я поняла с окончательной ясностью, насколько я тут, на моем любимом филфаке, куда так стремилась и так счастлива была поступить, безнадежно и бесповоротно чужая – среди симпатичных мне интеллигентных ровесников, и не случайного сборища, а вроде бы единомышленников: всех нас привела сюда любовь к литературе и желание ее изучать. Свою чужесть я ощущала и раньше, но старалась о том не думать, а тут уж закрывать глаза на очевидное стало невозможно.

Замечательно, что много лет спустя, в иную эпоху, я узнала, что не только мне, выросшей в семье, отрицательно настроенной по отношению к режиму, но чуть ли не каждому из моих однокурсников было что скрывать: арестованного отца, которого выдавали за погибшего на фронте; дедушку-священника; бабушку-еврейку; знаменитого в двадцатых и расстрелянного в тридцатых поэта, который был когда-то женат на тетке; причину, по которой родился в Караганде, куда сослали беременную маму как члена семьи изменника родины – папы; иконы на стенах или запрещенные книги в шкафах; дворянское происхождение – такой изъян, впрочем, считался простительным.

Господи, что ж они так убивались? Лицемерие? Гипноз? Вера в то, что “царь-батюшка” ни в чем не был виноват, а зло творили его жестокие сатрапы? Или столь сильное в молодости – и мне тогда не чуждое – желание быть “своим”, быть как все, быть со всеми?

А ведь до чего же хотелось быть как все! Быть со всеми…

Как хорошо уметь читать!

Как хорошо уметь читать!

Не надо к маме приставать,

Не надо бабушку трясти:

“Прочти, пожалуйста! Прочти!”

Не надо умолять сестрицу:

“Ну, почитай еще страницу!”

Не надо звать,

Не надо ждать,

А можно – взять

И почитать!

Валентин Берестов

Я не умею читать. Мне в школу на будущий год, а я читать не умею. Мама ужасается, папа потешается. Под великим секретом мама поделилась бедой с подругой и теперь обречена выслушивать рассказы о вундеркиндах-грамотеях: тот в семь лет читает Толстого, та в шесть с половиной – Тургенева. Мама верит и обливается слезами, папа пробует утешать:

– Научится она читать, увидишь. Профессором, может быть, не станет, но читать выучится, это я тебе обещаю!

Да умею я читать, успокойтесь! Велика премудрость: “Ма-ша-ка-ша-ешь-ма-ша-ка-шу”. Неохота мне жевать вашу машу с кашей – скучно. Я хочу читать так, как они, мама с папой: чтобы толстая книга, мелкий шрифт и – быстро.

– “…Если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то вот мое слово, что выйду тот же час за него замуж…” – это папа читает мне Гоголя.

Покоен, прочен и легок,

Катится городом возок.

Вся в черном, мертвенно бледна,

Княгиня едет в нем одна,

Ямщик столицу миновал…

Далек княгине путь лежал,

Была суровая зима…

На каждой станции сама

Выходит путница: “Скорей

Перепрягайте лошадей!”

– это мама читает мне Некрасова.

Ну какая может быть маша с кашей после такого?!

В зиму 1940–1941 года по вечерам папа читает вслух “Оливера Твиста” (по ходу дела адаптируя текст, как я обнаружила позднее). Мы сидим в обнимку на зеленом плюшевом диване, а на фоне стены – той, что напротив, – движутся послушные его голосу фигуры Оливера, его обидчиков и защитников. Мама сидит у стола, но смотрит не на стенку, где мне видно то, о чем читает папа, она смотрит на нас с ним.

Так – легко и свободно – и чтобы мама так слушала, у меня не выходит. А если не выходит так, то не надо мне никак. То, что получается у меня, по моим понятиям не значит: “уметь читать”. Я и говорю всем, что не умею. Проверить никто не догадывается. Нам бы следовало договориться о дефинициях, но подобные темы не принято обсуждать с дошкольниками. Беда в том, что литературный текст я воспринимаю только на слух: это они, отец и мама, сами меня избаловали, прочитав мне в ранние мои годы с присущим им обоим артистизмом десятки подходящих для детей шедевров. Читать я худо-бедно умею, но терпеть не могу, мне ненавистен самый процесс складывания букв в слова, меня невозможно усадить за книгу.

Дабы приохотить к чтению, мне покупают подходящие книжки:

– Вот: про девочку и собаку. Совсем как у нас. Правда, похоже? – спрашивает мама не совсем натуральным голосом.

Ничуть не похоже. На картинке в книжке: девочка с гладкими волосами возится с кудлатой собачонкой. У нас кудлатая девочка, волосы у меня вьются, а доберман-пинчер Дик – тот весь гладкий, от кончиков острых ушей до остатка обрубленного хвоста. Ну зачем стану я разбирать-стараться про ту девочку и ту собачку, когда вот она я, девочка, и вот он Дик, собака? Лучше я ему сама что-нибудь сочиню, как мне надо: печально, красиво и с хорошим концом. Дику рассказывать – одно удовольствие. Пока ему чешешь за ухом, лежит не шелохнется, от него не услышать: “Не выдумывай” или: “А теперь скажи, как было на самом деле”. Мы с ним хорошо понимаем друг друга. Он из того чудесного, волшебного мира, где хочется жить всегда, а не только перед сном, где мне всё по росту и по вкусу, ладно и складно, где я умею бегло читать “с выражением” и лучше всех играю в лапту.

Мы дочитали “Оливера Твиста” и начали “Маугли”.

Тут все и рухнуло.

Мы никогда не узнали, кто позвонил нам по телефону и прокричал в трубку:

– Включите радио!

По радио передавали речь Молотова. Он сообщил, что началась война. День был воскресный, полдень, мы собирались переезжать на дачу. Война застала нас среди упакованных корзин и собранных чемоданов. Взрослые принялись в молчании их разбирать. Я подошла к окну и уставилась на хорошо знакомый мне тополь, который стоял тут всю мою жизнь, стараясь покрепче его запомнить: я так поняла, что теперь все будет по-другому. Так и случилось.

Отец был мобилизован на третий день войны. Детей писателей отправили в эвакуацию 6 июля. Только малыши, до трех лет, поехали с мамами. Из тех, кого определили в интернат и поселили в Берсуте на высоком берегу реки Камы, я была, кажется, самой младшей и уж точно самой несамостоятельной. У меня была с собой кукла с закрывающимися глазами, и я всем говорила, что не умею читать. Я пыталась жить в том, навсегда исчезнувшем мире, с папой и мамой, с Диком и “Оливером Твистом” и безнадежно не ориентировалась в новой реальности. Со мной все время что-то случалось, я постоянно куда-то проваливалась: в глубокую лужу, в лисью нору, в придорожную канаву, в противопожарный бочажок. В конце концов я провалилась в полноводную реку Каму, что принесло мне даже кратковременную славу, потому что выудил меня оттуда, завернул в свою рубашку и отнес на руках по высокому откосу в спальню младших девочек Тимур Гайдар, кумир старших девочек. В Тимура все они были влюблены поголовно: повесть “Тимур и его команда” перед самой войной печаталась из номера в номер в газете “Пионерская правда” и даже успела выйти в свет отдельной книгой.

Важная сторона интернатовской жизни – кто в кого влюблен – тоже мне плохо дается: я не могу разобраться, достаточно ли тут одного персонажа или их должно быть несколько, можно ли брать героев из книжек или только живых, а если из живых, то непременно ли здешних или разрешается кого-нибудь из довоенной жизни? Когда меня окончательно допекли насмешками – “читать не умеет, в куклы играет, в кого влюбиться, не знает, надо ей в детский сад, а не к нам” – я брякнула наугад имя Стасика Нейгауза из первого отряда и, как оказалось, сильно промахнулась: мало того что он тогда меня, как прочую мелюзгу из нашего десятого, в упор не видел, но и четверть века спустя, когда разница в годах уже не имела значения, продолжал в упор не видеть, хотя мы часто сталкивались нос к носу на пастернаковской даче. Выбери я в те дни по примеру старших Тимура, вот бы была красота: я – утопленница, он – спаситель, прямо как в сказке! Но, увы, меня всегда отталкивали коллективные чувства.

Это были лодочные гонки, кто-то с кем-то соревновался из недоступного нам мира старших. Мы смотрели сначала с откоса – с берега Камы, там, где он круто обрывался вниз. Сверху хорошо было видно, что происходит на реке, но все ребята толпились внизу, у пристани, и мы, малышня, потихоньку стали сползать к ним, а когда оказались у самой воды со всеми, убедились, что за спинами нам ничего не разглядеть. Кто-то догадался влезть на катер, пришвартованный к мосткам – его то прижимало к ним течением, то отгоняло ветром на длину цепи. Мальчик передо мной вскочил на катер, я тоже забросила было ногу на высокую для меня палубу, но тут катер отнесло в сторону, я и ухнула в образовавшуюся щель. Испугаться я не успела – такая открылась глазу волшебная страна! Зеленая, темно-прозрачная, сумрачная; там колыхались в тишине тончайшие ветвистые заросли, там с неторопливой важностью отшатнулась от меня крупная рыбина. Но в тот же миг все залило резким солнечным светом, затопило шумом, меня принялись тормошить, утешать (от чего?), объяснять, что меня затянуло под настил пристани, и вот Тимур…

Тимур – это прекрасно, только – жаль было зеленой страны.

Когда с очередным эшелоном из Москвы в Чистополь приехали мои мама и бабушка и меня забрали из Берсута, воспитатели вздохнули с облегчением.

Из Чистополя и в Чистополь – одна дорога, по реке. Мама с двумя спутницами – тоже направлялись в Берсут навестить детей – втиснулась на проходивший по Каме пароходик. Шел он из Нижнего Новгорода, из Горького по-тогдашнему, на борту оказались эвакуированные москвичи. Мамины попутчицы засыпали их вопросами о бомбежках, разрушениях, о быте, стали выискивать общих знакомых, перебирать воспоминания. Мама отошла к борту; ей надо было принять нелегкое решение: брать дочку домой? А если брать, то как прокормить? Или оставить в интернате? (Насчет моих способностей к самостоятельной жизни иллюзий она не питала.) Невольно залюбовалась она красотой реки, изломом высокого берега, сквозной решеткой леса над ним. Оглянулась поделиться. Рядом с нею – сухощавая женщина, явно не местная, тоже отделилась от всех, смотрит напряженно, но не на сияющую речную благодать, а пароходику под ноги, на воду. Мама отпустила замечание насчет пейзажа. Спутница резко отозвалась в том духе, что сейчас людям – не до речных красот. И такая безнадежность прозвучала в ее словах, что моя отзывчивая мамочка, которая не могла видеть человека в беде, чтобы не попытаться ему помочь, отставив свои невеселые думы, пустилась с незнакомкой в беседу. Что она ей сказала, я не знаю и не узнаю никогда. Известно мне лишь, что была услышана. В какой-то момент та, резко оборотившись к маме, спросила требовательно:

– Так вы думаете, еще возможно жить?

Матушка горячо заверила, что не только возможно, но и совершенно необходимо. Тогда строго и без улыбки незнакомка протянула сухую прохладную руку и назвалась:

– Марина Цветаева.

Мама вмиг утратила все свое красноречие, онемела и, как вспоминала потом, даже попятилась. Мысль о том, что она пыталась утешать и чуть ли не наставлять Марину Цветаеву, показалась ей нестерпимой. Тут же кстати подоспели чистопольские попутчицы, узнавшие от москвичей, кто едет с ними, завихрились планы, советы, обещания: как устроить переезд в Чистополь, как уговорить Икса, воздействовать на Игрека, правильно настроить Зета… Мама слушала и пропадала от стыда: в нашей семье, где царил культ поэзии, Марину Цветаеву высоко почитали, ранние стихи хранились в доме в виде книг, кое-что из поздних в последний предвоенный год проникло в списках. Покровительственный тон литературных дам, исполненных, впрочем, самых благих намерений, сильно ее коробил. Чем окончились хлопоты перед Иксом, Игреком и Зетом, теперь хорошо известно.

Много раз пыталась я выспросить, что же мама сказала тогда Марине Ивановне, но матушка отмалчивалась или отделывалась от меня полувразумительными полуфразами: то ли стыдилась своей невольной тогдашней смелости, то ли не хотела делиться ни с кем высоким и печальным воспоминанием. Знаю только, что речь шла не о войне, не об эвакуации, а о детях.

Это был еще не тот предсмертный – трагический – путь Марины Цветаевой в Елабугу. Сейчас можно с точностью установить дату и обстоятельства встречи. Место действия – пароход “Советская Чувашия”, время – 17 августа 1941 года. В дневнике Георгия Эфрона упоминается встреча с женами писателей, едущими навестить детей в Берсут; Марина Ивановна передала с ними письмо Николаю Асееву, а по приезде в Елабугу дала телеграмму одной из них, Флоре Лейтес. На протяжении следующей недели Мур тоскливо задается вопросом, почему нет вестей из Чистополя, нет ответа на телеграмму, посланную Мариной, пытается найти тому объяснение, уверяет самого себя: “Вряд ли, если бы выяснилось, что нас туда пустить нельзя, они бы не послали ответной телеграммы, – из простой вежливости нужно было бы молнировать ответ”. На самом деле ответная телеграмма существовала, но поскольку гласила она: “Асеев и Тренев отказали в прописке”, Лидия Корнеевна Чуковская в последний момент остановила Флору Лейтес: “Нет, такую телеграмму посылать нельзя”.

Из Берсута мама меня увезла в тот же день.

Опять жизнь повернулась. В Чистополе: дом, отгороженный от улицы деревянным забором, без верхних этажей, с крыльцом вместо подъезда, с огромной русской печью, низкие потолки с балками вместо лепнины, скрипящие половицы вместо паркета, скользкие тряпичные дорожки на полу, а у нас – так еще всамделишный катер стоит во дворе. Чужая жизнь, и это мы в ней – чужие. Лишние, “выковыренные”, как местные называют нас.

Здесь мне полегче – с мамой, с бабушкой. И – чудо, тут я не недотепа, у меня прорезались таланты! Никто из взрослых не умеет так ловко орудовать ухватом, никто не чувствует печки, как я: когда дать чугунку с кашей кипеть, а когда время убрать с жара в сторонку, чтобы упрела. Голода настоящего пока нет, но пшенку, единственную нашу еду, следует варить грамотно: если подсохнет коркой по верху, то по пословице сухая ложка рот дерет, а наша ложка всегда сухая: масла мы не видим, молоко – редкость. Хозяйка Алевтина Александровна наблюдает за мной с одобрением, мама – с удивлением, бабушка… насчет бабушки не вполне ясно, она чаще отводит глаза. Переводчице Полине Бернштейн, петербургской светской даме, славившейся своей элегантностью, бабушке, которая и в Чистополе каждое утро затягивает себя в видавший виды корсет, похоже, мнилось для единственной внучки иное поприще: без ухвата.

Большую часть дня я провожу в интернате, переехавшем в Чистополь, а время от времени, когда маме удается найти работу в совхозе и ей приходится уезжать из города, остаюсь там ночевать. Я по-прежнему стою на своем: не умею читать, и все! Но теперь это никого не волнует. Папины письма мама все равно читает мне вслух, потому что ей так нравится, а в школе мы недалеко ушли от маши-каши. Зато “Букварь” неожиданно оказался занимательной книгой, особенно там, где про кашу! Прикидываю – какая у Маши каша: пшенная, как у нас, только с маслом, наверное? Гречневая с молоком? Овсянка? А то встает в памяти волшебное видение: глубокая тарелка, до краев полная пышной манной кашей, а в самой серединке – островок варенья, клубничного или малинового. И в ушах – мой собственный довоенный кислый голос: “Опять манка?” Это же надо было быть такой дурой! А Маша ест кашу. Везет людям…

В нашем классе сидят – который год, сами не помнят – амбалы со взрослых ростом, на переменках курят, не скрываясь, на уроках режутся в карты. Однажды двое таких увязались за мной после уроков, оттерли от других ребят, загнали к затону, на пустынный берег Камы. Умильно просят чего-то им дать. А если не дам, грозятся утопить в Каме. В толк не возьму, что им надо: у меня только и есть с собой, что школьный портфельчик. Тетрадки и ручку, думаю, ладно, пусть берут, хоть и жалко, но портфель – фигушки: он дареный, памятный, на нем серебристого цвета пластинка с надписью “Соне Ивич от детского сада Литфонда”, мне его торжественно вручили в последний детсадовский день, спасибо, мама захватила его из Москвы. Но – не в Каму же: осенняя, стылая. Дураки эти портфель не трогают, дергают пуговицы на пальто – зачем им, здоровенным, мое пальтишко, оно и мне коротко?

К счастью, учительница видела, что ко мне привязались, добежала сообщить в интернат, и Анна Зиновьевна, директор, которая всегда нас всех из всех бед спасала, отрядила на выручку команду из старших ребят покрепче. Заметив их приближение, незадачливые “грабители” растворились в прибрежных кустах. История наделала шуму, я вновь оказалась в центре внимания, но на сей раз популярность – сомнительного свойства. Ребята – не наши, из первого-второго класса, и не старшие, а те, кому по двенадцать – тринадцать лет, мальчишки, не дают проходу, заставляют снова и снова пересказывать, что там происходило на реке. Я чувствую какую-то пакость, но не могу ее нащупать. В очередной раз, по наитию, а скорее, уловив, на каком месте начинаются гаденькие ухмылки, догадываюсь заменить глагол: говорю, что большие парни просили отдать им портфельчик и – стоп! – ко мне теряют интерес. А я в первый и далеко не в последний раз восторженно осознаю безграничные возможности русского языка: самую малость меняешь, даже не слово, две буковки приставляешь! – твоя жизнь изменяется самым решительным образом.

Замечательно, что моя наивная мамочка оказалась не догадливее меня, я получила от нее выговор: “Неужели ты не можешь найти общий язык с одноклассниками?” Впрочем, после того как ей показали издали “одноклассников”, она, когда была возможность, стала встречать меня после уроков у школы.

По улицам Чистополя разгуливают, собираются группами, обсуждают сводки с фронта и цены на базаре те, кто, по моим понятиям, не люди, а книжки из папиной библиотеки. Вот прошел Николай Асеев. Вот стоит Леонид Леонов. Вот беседуют два Константина, Федин с Треневым. В дверях столовой встречает посетителей и проверяет пропуска “дежурный сторож”, жуткого вида старик. На беду, он всегда заговаривает со мной, норовит погладить по голове, взять за руку. Я в ужасе вырываюсь, убегаю (а это много: зимой 1941 года убежать из столовой!). Мама остается извиняться за мое поведение, потом находит и приводит меня назад, снова и снова рассыпается в извинениях перед оборванцем, однако старается пройти мимо так, чтобы он до меня не дотянулся. Выговаривает мне: он – поэт и музыкант, парижанин. Ладно, пусть поэт, пусть парижанин, только пусть не дотрагивается до меня! Это – Валентин Парнах, знаменитый некогда поэт, музыкант, танцор, тот, кто первым принес в русский язык слово “джаз”, кто создал первый джазовый оркестр в России! Его рисовал Пикассо, он был прообразом Парнока в “Египетской марке” Осипа Мандельштама, его ценили Блок и Мейерхольд… Везет ему на незаслуженные упреки: сейчас пишут, будто он перехватил у Марины Цветаевой место, которое позволило бы той покинуть Елабугу и устроиться в менее безнадежном Чистополе. Вранье и напраслина: Валентин Парнах нанялся в столовую сторожем, а Марина Цветаева претендовала на должность судомойки.

По вечерам мама и бабушка иногда уходят на литературные встречи, потом долго живут воспоминаниями о них, часто и как-то по-особенному произносят имя “Пастернак”. Кто Пастернак, мне известно – это нянечка из детского сада, называется “сестра-хозяйка”, строгая Зинаида Николавна, мама маленького Ленечки и знаменитого Стасика Нейгауза. Стасик теперь едва ли не самая популярная у нас личность, почти затмил Тимура Гайдара. В Доме колхозника, где поселился интернат, стоит в “красном уголке” рояль, и Стасику, в нарушение режима, разрешено упражняться после отбоя. Разумеется, мы не можем упустить такое событие. В ожидании концерта в темноте за портьерой прячется добрая половина женской части интерната. Стасик ничего и никого не замечает, но Анне Зиновьевне каждый вечер приходится нас разгонять. В стенной газете появляется стишок:

Все интернатовцы храпят,

Лишь десять девушек не спят:

Готовится облава

На Станислава.

Могу засвидетельствовать: девушек (если считать тех, кто еще не имел права на такое красивое звание, т. е. недомерков вроде меня) собиралось куда как больше.

Незнакомый мне человек приходит в наш дом. Он ни на кого не похож. Его появление вносит смятение в нашу кухню. Бабушка выступает непривычной для меня твердой походкой, поправляя гребни в седых буклях. Мама, захлопотав, выносит почти забытый мною предмет – нашу пишущую машинку “Москва”, я и не знала, что она ее сюда привезла. При виде машинки гость приходит в неописуемый, какой-то детский восторг и ужасно начинает мне нравиться. Он не говорит, а гудит, слегка даже захлебываясь: про пьесу, про машинку, он восхищается тем, что мама догадалась ее захватить, и потому нравится мне еще больше. Он выкладывает на кухонный стол газетный сверток, порывшись, извлекает оттуда стопку листков, покрытых крупной летящей вязью, просит их отпечатать, что-то объясняет маме, показывая отдельные страницы, и вдруг так же горячо, громко и быстро, как только что хвалил маму, начинает ругать пьесу и уверять, что перепечатывать ее вообще-то не стоит. Тут даже я ощущаю некое противоречие – зачем же тогда принес и на стол выложил? – но гость внезапно замолкает на полуслове (у меня мелькает в уме непочтительное “зарапортовался”), так же внезапно замечает меня и спрашивает, как меня зовут.

Ужасный вопрос, никогда не знаю, как отвечать: меня каждый называет кто во что горазд. Папа – Зайцем, мама и за нею интернатовцы Зайкой, бабушка Птичкой, учителя – Ивич, ребята в школе – Чиви-чиви, т. е. Ивич наоборот, но почти никто не зовет меня Соней. Мне кажется, что Заяц звучит солиднее, так и представляюсь гостю. Он не переспрашивает, не выказывает удивления, он, как взрослой, пожимает мне руку и говорит:

– Рад с тобой познакомиться, Заяц.

После его ухода продолжается переполох. Я получаю кучу наставлений: ни в коем случае не дотрагиваться до листков; ни в коем случае не мешать маме работать, то есть перепечатывать пьесу; запомнить на всю жизнь, что Пастернак сказал мне: “Рад с тобой познакомиться” (“Заяц” деликатно опускают, из чего я заключаю, что выбор имени был сделан мною не лучшим образом). Я уж не решаюсь спросить, какая связь между этим Пастернаком, нянечкой из детского сада и недосягаемым Станиславом Нейгаузом, которому она мама, хотя зовется “сестра”. У взрослых во всем такая путаница! Спасибо, никто не знает, что я посмела в мыслях обозвать гостя “зарапортовавшимся”.

До листков, оставленных им, дотрагиваться не велено, но о тех, что выскакивают из-под быстрых маминых пальцев, речи не было. Улучив момент, когда в комнате никого нет, беру верхний – полюбоваться ровными строчками, и в тот же миг в моем сознании возникают две реплики:

Ей нет еще четырнадцати лет.

В Вероне есть и матери моложе…

Я не сразу поняла, откуда они взялись, как попали в мою голову: явились сами собой, просто взяли – и отпечатались там, и вообще, что такое стряслось со мной. Лишь мгновение спустя догадываюсь: я прочитала их! По сей день мне не понять природу того восторга, который захватил, окутал, нет – прожег, пронизал все мое существо, а потому и памятен по сей день. Была ли некая магия в этих простых словах? Или – в том, что речь шла о девочке тринадцати лет, то есть о личности ненамного старше тогдашней меня? Вернулось ли воспоминание о том, как играли в “дочки-матери” перед войной? А может быть, проще – то было острое чувство новизны: мне наконец открылась легкость и радость чтения! То было торжество победы, уверенность: вот теперь я умею читать! Не так, как в школе, по принуждению, во всеуслышание, а как мечталось: быстро, свободно, про себя и для себя.

Дверь за спиной скрипнула, затворяясь. Я не слышала, как бабушка входила, но она была здесь и видела, что я держала в руках страницу и читала ее. Я ожидала нагоняя, замечания, но ничего не последовало. Усаживаясь снова за машинку, мама достала лишний листок блестящей черной – драгоценной тогда – копирки и с того момента печатала лишний экземпляр. Для меня.

“Ромео и Джульетта” в переводе Бориса Пастернака стала первой книгой, точнее, машинописью, которую я прочитала самостоятельно, с радостью и наслаждением, сходу запоминая наизусть целые пассажи. До последней сцены надеялась, что все кончится хорошо. Нет, кончилось плохо. Пришлось сочинить другой конец, оставив всех в живых.

Когда Пастернак появился у нас снова и поздоровался со мной отдельно, взамен “здрасьте” я сообщила ему укоризненно:

Нет повести печальнее на свете,

Чем повесть о Ромео и Джульетте,

– на что он улыбнулся, выставив свои смешные зубы, но и вздохнул, как показалось мне, виновато.

В 1949 году в “Искусстве” вышел в свет красиво изданный двухтомник “Вильям Шекспир в переводе Бориса Пастернака”. Наверное, он появился в начале года, потому что отец успел его купить. В конце же 1949-го папа, объявленный “космополитом”, книг не покупал, продавал те, что с такой любовью и тщанием собирал долгие годы.

Я раскрыла “Ромео и Джульетту” в надежде пережить снова радость встречи с теми чудесными строчками, однако не обнаружила их: они звучали теперь по-другому, в иных вариантах. Но я навсегда сохранила верность первоначальному тексту.

Как хорошо уметь читать!

Спустя пятнадцать лет

История имела для меня продолжение, аукнулась почти полтора десятка лет спустя, в эпоху “великого реабилитанса”, когда люди нашего круга только и жили сообщениями о том, кто “вернулся”, самое это слово имело для нас один смысл: вернулся из тюрьмы или лагеря. На дне рождения у Виктора Шкловского я встретила Константина Богатырева, о котором много слышала в детстве: где-то там, на периферии родительских общений, существовали два “больших мальчика”, Китик Шкловский и Костик Богатырев. Никита, Китик, Шкловский появлялся с отцом в нашем доме, да и меня водили к его младшей сестре Варе на елку, а Костю Богатырева я никогда не видала. Никита Шкловский погиб на войне. Костя Богатырев с войны пришел живым, поступил в университет, был арестован по доносу штатного сексота, приговорен к смертной казни с заменой на 25 лет каторги, вышел на свободу в 1956 году. Вот этого, давно знакомого незнакомца, увидела я впервые 26 января 1957 года в Шереметьеве, на даче у Шкловских, а назавтра обнаружила у подъезда своего дома, где он дожидался меня на лавочке во дворе. Признаться, мне это не слишком понравилось: что за манера – являться без приглашения? Пришлось впустить в дом – не оставлять же на морозе – но и выговорить: пришел не ко времени и лучше, мол, в другой раз, созвонившись и вообще… Константин на мое неудовольствие внимания не обратил и слушать меня не стал. Сходу, сбросив не глядя на стул пальто, которое тут же сползло на пол, легко прислонившись к притолоке, торжественно объявил:

Борис Пастернак

Памяти Марины Цветаевой

Хмуро тянется день непогожий.

Безутешно струятся ручьи

По клеенчатой двери прихожей

И в открытые окна мои.

За оградою через дорогу

Затопляет общественный сад.

Точно звери вдали пред берлогой

Почернелые тучи лежат.

Мне в ненастье мерещится книга

О земле и ее красоте.

Я рисую лесную шишигу

Для тебя на заглавном листе.

Я не плачу, я травлю и режу,

Надо запечатлеть на меди

Эту жизнь, этот путь непроезжий,

Этот дождь, этот сад впереди.

Ах, Марина, давно уже время,

Да и труд не такой уж ахти,

Твой заброшенный прах в реквиеме

Из Елабуги перенести.

Торжество твоего переноса

Я задумывал в прошлом году.

Я слонялся у Камского плеса,

Где зимуют баркасы во льду…

Пастернак – Чистополь – Цветаева. Пласт жизни, тяжелый и темный, ушедший в подсознание, затертый в памяти, казалось, умерший, ворвался в тепло московского дома, в веселую наполненность моей нынешней жизни и своим дыханием выстудил все вокруг. Пережитая в детстве трагедия гибели Марины – а мы не так уж были малы и глупы, чтобы не ощутить ее, даже под влиянием взрослых понять, – заново взяла за сердце, и вместе с тем ожили: бездомность, холод, страх, непроглядная темень, чуть что не засосало под ложечкой от голода. Помню, особенно поразило меня слово “затон”, одно из важнейших в той чистопольской жизни, прочно забытое, ни разу не слышанное за прошедшие с тех пор годы. И, Господи, Кама! Разве она еще где-нибудь существует – Кама?

Ты б в санях переехала Каму

В час налетчиков и громил…

А вот и они, тут как тут, давно провалившиеся в памяти “налетчики и громилы”, мои одноклассники из чистопольской школы. И – голод, конечно, голод, какой же Чистополь без тоскливого, безнадежного, ни на секунду не отпускающего голода? Он был фоном нашего существования там и явился тут, спрятанный в глубине сравнения:

Мне так же трудно до сих пор

Вообразить тебя умершей,

Как скопидомкой мильонершей

Средь голодающих сестер[286].

Прошедшее восстало из небытия, явилось властно и больно, ужалило и – отступило, побежденное силой пастернаковского стиха. То был Чистополь, но Чистополь, преображенный гением Пастернака. Катарсис. Очищение. Поминки не только по Марине Цветаевой, но и по безрадостному военному детству. Примирение с пережитым:

Зима, как пышные поминки.

Средь нашего житья-бытья

В сугробы положить коринки,

Облить вином, вот и кутья.

От любимого мною городского шума и невесомого московского снегопада за окном стихи вели на берег замерзшей Камы, к застывшим во льдах затона баркасам, из этой зимы – в те. Они связали воедино настоящее с прошедшим, и было их единство горьким и светлым, как сама жизнь.

Человека, который приносит тебе такие стихи и так их читает, из дому не выставишь. А он, почувствовав силу, притворно прощается, подбирает с пола пальто, мол, заглянул на минуту только прочесть стихи (“Вы ведь были в Чистополе?”), с деланой неохотой соглашается остаться на традиционную московскую “чашечку чаю”. То была его первая надо мною победа, остальные не заставили себя ждать.

Константин Богатырев и Борис Пастернак – отдельная тема. Склонный восхищаться тем, что ему нравилось, и восхищение возгонять до космических высот, Костя Пастернака не просто любил – боготворил, преклонялся перед ним, в нарушение библейской заповеди сотворил себе кумира. Стихами, прозой, беседами о нем, телефонными звонками и встречами Кости с ним Борис Леонидович присутствовал в нашей жизни столь плотно, что не припомню, хотелось ли мне когда-нибудь снова увидеть его. Скорее тянуло спрятаться под сень любимого с отроческих лет Мандельштама.

И все-таки однажды – в декабре 1959 года, случайно и неожиданно – увидала сравнительно близко: на спектакле посетившего Москву Немецкого драматического театра. Давали “Фауста” с Густафом Грюндгенсом в роли Мефистофеля. Актер и режиссер Густаф Грюндгенс тоже принадлежал к числу страстных увлечений Кости. В пору послевоенной службы в Берлине, двадцатилетним лейтенантом оккупационных войск, переодевшись в штатское и пользуясь своим безупречным немецким, он не пропускал событий возрождавшейся культурной жизни в поверженной столице, главным из которых стали для него спектакли с участием Грюндгенса. Костя знал его, мягко говоря, сомнительный творческий путь, ценил роман Клауса Манна “Мефистофель. История одной карьеры”, который со временем и перевел на русский, жестокую сатиру на Грюндгенса, но все тому прощал за блеск таланта и непревзойденную смелость в искусстве перевоплощения.

Борис Пастернак с Зинаидой Николаевной сидели чуть ближе нас к сцене, тоже по правую сторону от прохода. В антракте Борис Леонидович ушел за кулисы, вернулся на свое место после третьего звонка. Когда занавес опустился в последний раз, артисты откланялись, аплодисменты отзвучали, публика и не думала расходиться, с восторгом и ужасом созерцая спектакль, разыгрывавшийся теперь в партере. Пастернак, стройный, седовласый, элегантный, возвышался над рядами кресел и гудел на весь притихший зал:

– Костя, я говорил с труппой, они очень хотят ко мне приехать, но вы знаете, Переделкино – запретная зона, иностранцам туда нельзя. Надо как-то устроить, чтобы никто не узнал. Вы вот что…

Борис Леонидович помедлил, обдумывая план. Я отвела глаза от него и подняла их на Костю. Тот стоял рядом и через несколько театральных рядов, разделявших их, смотрел на Пастернака с тем выражением безмятежного счастья, которое неизменно являлось на его лице при виде кумира, при чтении его стихов и даже при упоминании его имени.

– С поезда, если поедут электричкой, их могут снять, бывало уже такое. Думаю, на такси надежнее, – продолжал Борис Леонидович. – Привезите их ко мне на такси. Только не берите первое на стоянке, может быть подослано. Непременно второе, а пожалуй что и третье. И, прошу вас, никаких разговоров по телефону на эту тему: все подслушают, все испортят.

Надо родиться в России при Сталине и прожить там всю мою тогда еще коротенькую жизнь, чтобы понять степень ужаса, охватившего меня во время этой беседы: чем она могла обернуться для ее участников, страшно было подумать. А Костя беспечно обсуждал и уточнял во всеуслышание детали “преступного замысла”, был горд и счастлив минутой, и не в моих силах было его защитить. В поисках подсказки я взглянула на Зинаиду Николаевну. Та уже не сидела, а стояла рядом с мужем, касаясь его плечом, и, будучи в отличие от меня женщиной суровой, да и старше раза в два с лишним, живо прекратила рискованное обсуждение самым простым и решительным образом:

– Боря, машина ждет. Боря, мы задерживаем шофера.

Реплика сопровождалась энергичным рывком за полу пиджака. Борис Леонидович, продолжая давать Косте подробнейшие противозаконные инструкции и наивные наставления на тему: как одурачить КГБ, слегка дернулся, попятился вслед за ускользающим пиджаком и, увлекаемый дальнейшими подергиваниями и потягиваниями, в конце концов повернулся и последовал за женой. Сидящие на его пути зрители поспешно и почтительно вскочили, прижимаясь к спинкам кресел, и, хотя они просто давали ему дорогу, мне показалось, испуганно от него отшатнулись.

Свет в зале погас. Представление завершилось.

* * *

Когда Костя сказал, что мы приглашены Пастернаком на обед к Ольге Ивинской, я ничуть не обрадовалась, скорее, испугалась и долго изводила Костю вопросами: правильно ли он понял и уверен ли, что приглашение относилось и ко мне? В конце концов, совсем перетрусила: как войти, что сказать, где бы раздобыть шапку-невидимку? На деревянных негнущихся ногах переступила порог нарядной комнаты Ольги Всеволодовны, наполненной к тому времени большим количеством незнакомых мне людей, в надежде, что меня никто не заметит. Не тут-то было! Борис Леонидович задержал мою криво протянутую онемевшую от страха руку, которая даже не ощутила прикосновения его губ, оглядел столь пристальным, внимательным, таким молодым заинтересованным мужским взглядом, что робость моя возросла дальше некуда. Зато знакомство с Ольгой Всеволодовной, напротив, чуть оживило: она была домашняя, полная, небрежно причесанная, вальяжно расположившаяся на диване и так естественно не проявила никакого интереса к еще-одной-кем-то-приведенной-гостье, что мне стало спокойнее. А с ее дочерью Ириной я не раз встречалась на московских тусовках и у Геннадия Айги; правда, к моему огорчению, она тут же ушла, как выразилась, “в лавочку”, – оказалось, что под “лавочкой” подразумевался Литературный институт.

– Как Ирочка похорошела, – произнес вслед ей Борис Леонидович. – И, обратившись к Ольге, добавил простодушно: – Может, не стоит ей выходить за Жоржа? (Жорж Нива, молодой французский славист, считался тогда женихом Ирины.)

Теперь можно и осмотреться. Среди гостей узнаю Николая Михайловича Любимова, почитаемого всеми нами переводчика зарубежной классики. Внимание притягивает незнакомая мне женщина: она держится чуть отстраненно, не произносит ни слова, но облик ее столь значителен и строгая мимика так выразительна, что, как мне кажется, все постоянно оглядываются на нее. Позднее я услышу ее имя: Ариадна Эфрон.

Борис Пастернак – о, как он изменился с чистопольских времен: теперь Б.Л. необыкновенно красив, он просто великолепен! – сообщает новость, которая, судя по интонации и выражению лица, представляется ему весьма забавной: некая швейцарка прислала книгу его ранних стихов в своем переводе на немецкий, вот, мол, “удружила”! Поскольку никто из гостей не разделяет его веселости и не находит поступок неведомой нам переводчицы и ее издателей нелепым, а, напротив, радостно его одобряет (однако, зная его отношение к своему творчеству тех лет, никто не осмеливается вступать в открытый спор), Пастернак, в поисках сочувствия, поясняет:

– Это ведь читать невозможно, там и по-русски ничего понять нельзя, это не для людей! Это – для рыб. – И уточняет: – Для аквариума.

За столом Пастернак рассказывал о Кнуте Гамсуне. Он только что прочел его жизнеописание, присланное ему кем-то из-за границы. Говорил о Гамсуне, но слышно было, что – о себе. Ни одно произведение писателя не называлось. В его биографии упоминался, главным образом, тот факт, который совпадал с биографией рассказчика: присуждение Нобелевской премии. Но самым важным для Бориса Леонидовича казалось поведать о трагическом моменте в жизни Гамсуна, когда тот, в тридцатых годах выступивший в поддержку фашизма, а во время Второй мировой войны встречавшийся с Гитлером и Геббельсом, подвергся в своей стране всеобщему осуждению, когда читатели стали возвращать ему книги. Об этом Б.Л. рассказал дважды, словно бы сомневаясь, что слушатели поняли с первого раза. Трудно поверить, что Борис Пастернак мог уловить какое-то сходство между искренним возмущением норвежцев политическими симпатиями Гамсуна, их разочарованием в любимом писателе, и той организованной КГБ травлей, объектом которой стал он сам в Советском Союзе, но рассказ звучал очень уж эмоционально и личный оттенок отчетливо прослушивался. Звучал – и вдруг оборвался внезапно, напомнив мне столь же резко оборванный чистопольский монолог о несовершенстве шекспировской пьесы.

– Что же это я? Все говорю-говорю. Наверное, ужасно всем надоел? – смущенно, но и не без лукавства осведомился Борис Леонидович.

Минутное молчание обескураженных гостей нарушил мелодичный, чуть ниже обычного своего тембра и потому бархатистый голос Ольги Ивинской.

– Боря, – многозначительно произнесла она, и, чуть помедлив, продолжила, с расстановкой, внятно произнося каждое слово: – Слушать тебя – такое счастье. Что еще нужно человеку?

О где ты, шапка-невидимка? Мне хотелось провалиться сквозь землю, залезть под стол от стыда: такие слова – вслух? При всем честном народе? Как она могла? Я искоса взглянула на Пастернака: он оборотился к Ольге Всеволодовне и ласково смотрел на нее; бросила взгляд на гостей – никто под стол лезть не собирался и никакой неловкости не испытывал. В памяти всплыла другая сцена: зрительный зал после “Фауста”, суровое: “Боря, машина ждет, мы задерживаем шофера”, подталкивания и понукания.

Быть женщиной – великий шаг

Сводить с ума – геройство.

Нет, эту науку мне никогда не освоить.

Еще за дверью, открывая замок, мы слышали, как в нашей квартире звонит-надрывается телефон. Костя успел подхватить трубку и поманил меня слушать. Это был Пастернак.

– Костя, лицо вашей жены кажется мне знакомым. Я ведь видел ее? Ребенком? В Чистополе? Ее называли тогда… – он запнулся, припоминая. Костя нехотя (он не любил мое детское имя) подсказал:

– Зайка.

– Заяц, – поправил Борис Леонидович.

Дата завтрака у Ольги Ивинской сохранилась в моей записной книжке: 21 марта 1960 года. До кончины Бориса Пастернака оставалось 70 дней.

Свеча

Могила Бориса Пастернака стала частью переделкинского пейзажа. Как сказала Анна Ахматова:

Он превратился в жизнь дающий колос

Или в тончайший, им воспетый дождь.

Мы бывали там часто, далеко не всегда посещения носили скорбный характер. Мы дружили с Евгением Борисовичем и Еленой Владимировной Пастернаками, дружили наши сыновья. Как-то в начале лета с Аленой и детьми принесли корзину цветочной рассады. Мальчики – Петя и Боря Пастернаки и мой Костя – носились среди памятников, играли в прятки; Алена высаживала в грунт тоненькие нежные росточки; я спускалась вниз за водой, поливала посадки. Не припомню, как долго мы там пробыли, не смогу сосчитать, сколько посетителей прошли мимо нас, помню только, что шли они один за другим. Каждый вежливо кланяется, спрашивает разрешения подойти к памятнику, опускает на постамент букетик, молча стоит с минуту, отступает деликатно, спиной, к ограде, не глядя, ставит каблук на венчик свежей рассады, придавливает подошвой соседний, еще раз отвешивает поклон, уходит. Алена терпеливо исправляет повреждения, но тут же является следующий почитатель и – все приходится начинать сызнова. Я восхищаюсь выдержкой Елены Владимировны, негодую и бормочу себе под нос детскую считалку:

А мы просо сеяли-сеяли,

А мы просо вытопчем, вытопчем…

И вдруг догадываюсь: ведь это оно и есть – всенародное признание и всенародная любовь, о которой мечтал и которую предсказывал себе и служителям русской поэзии Александр Пушкин:

Я памятник себе воздвиг нерукотворный

К нему не зарастет народная тропа…

Ладно, пусть уж вытаптывают саженцы, лишь бы не зарастала тропа.

В одну из первых пастернаковских годовщин, 30 мая, мы с Константином, проводив на электричку друзей, по дороге к себе на дачу в поздний уже час поднялись на горку, вернулись к могиле, чтобы постоять там в одиночестве. Но кто-то опередил нас. Массивная свеча, наполовину оплывшая, освещала и горельеф Пастернака, и низко склоненное лицо того, кто сидел против памятника, в ограде. Помолчали, глядя на огонь. Костя прочел негромко из последних, не печатавшихся “Нобелевскую премию” и “Душа моя, печальница…”. Когда засомневался на миг в похожих строках, где чередуется “душа-печальница” и “душа-скудельница”, незнакомец подсказал верное слово. Выходило, что стихи он знал и – наизусть. Для нас в те годы то был знак, пароль: свой. Однако беседы не завязалось, не подходящее было место. Да вскоре он и заторопился:

– Пора, не пропустить бы электричку.

Мы тоже поднимаемся со скамьи, объясняем, что здешние, на станцию не спешим. В светлом сумраке летней ночи мужчины вглядываются друг в друга: знакомы? встречались? И одновременно называют себя:

– Костя Богатырев.

– Андрей Синявский.

Синявский уходит в сторону железной дороги. Мы еще долго следим за мерцающим все глуше огоньком свечи, а когда он окончательно гаснет, внезапно для самих себя неожиданно даем друг другу клятву: тот из двоих, кто останется, овдовев, похоронит ушедшего – здесь, на Переделкинском кладбище.

Первым, кто скончался, был наш брак. А потому – не я выбирала место для могилы Константина Богатырева. Но похоронен он именно тут, на склоне горы, в Переделкино, в виду пастернаковской дачи, чуть ниже трех сосен у памятника поэту.

Ибо врозь, а не подле

Мало веки смежать

Вплоть до смерти. И после

Нам не вместе лежать.

Конфета-подушечка. Вопросы самооценки

Называется город: Чистополь. Словосочетание “чистое поле” незнакомо мне, я воспринимаю только первую его часть, “чисто”, и удивляюсь: почему же “чисто”, когда так грязно? Жидкая грязь заливает городок, покрывает толстым волнистым слоем проезжую часть и слоем потоньше – деревянные мостки, что служат тут тротуарами. Грязь мягкими комьями выстреливает из-под лошадиных копыт, брызжет из-под колес проезжающих телег. Она враждебна и агрессивна, норовит стянуть с башмаков и потопить мои галоши. Отдать ей галоши – преступление, галоши – большая ценность, мама получила их для меня, дочери фронтовика, по ордеру. Галоши велики, не подходят к ботинкам, мама набила в них мятой газеты, но они все равно сползают. Ну вот, опять! Пытаюсь спасти утопающую галошу, балансируя на одной ноге так, чтобы не оступиться в грязь другой, осиротевшей. Попробуй теперь обуться! А руки? Что делать с руками, они стали чернее галош! Грязь. Грязь. Грязь.

На этом фоне он кажется мне особенно чистым – у него светлое лицо, светлые, возможно, седые волосы, светло-серая одежда, он высокий, прямой, серебристый, он поднимается над бесконечной чернотой, перерезает, разламывает ее надвое, и ее становится вроде бы меньше. Мне хочется смотреть на него, но я отворачиваюсь, пригибаюсь к грязи, выуживаю из нее грязный прутик и принимаюсь эту грязь месить: никак нельзя, чтобы он подумал, будто я его тут подкараулила (я, честное слово, не караулила!), чтобы он подумал, будто я чего-то жду (a я правда жду).

Его зовут Константин Александрович Федин. Мама говорит, что он хороший писатель, что мой отец его ценит и с ним знаком. То, что считает, думает, ценит папа, который полтора года на фронте и все больше теряет в моем сознании реальный облик, превращаясь в фотографии и письма, – непреложная истина. Но у Федина, кроме литературных заслуг, чего достаточно взрослым, чтобы взирать на него с уважением, есть другие, чрезвычайно важные для меня: всякий раз, когда я попадаюсь ему на глаза, Федин дарит мне подушечку. Мелкую, липкую, снаружи скупо осыпанную крупинками сахара, заполненную изнутри каплей приторного джема конфету, едва ли не единственное лакомство, изредка перепадавшее нам в годы войны.

Федин замечает меня, спрашивает, зачем я вожусь в грязи, велит бросить прутик и посмотреть на него. Только того мне и надо: бросить прутик и бросить этот жалкий театр для себя, наивную попытку сохранить достоинство в его и в своих глазах. Он опускает руку в карман длинного пальто, вынимает крошечный сверток и теперь смотрит на мои руки. Сверток – к моему ужасу – возвращается в глубину кармана. Из другого извлекается великолепный предмет довоенной жизни, совершенно неуместный в здешних условиях: белый носовой платок. Поколебавшись, Федин двумя пальцами поднимает за рукав мою руку, ту, что почище, и пробует платком стереть грязь с пальцев. Платок становится черным, пальцы – пятнистыми. Тогда он велит мне открыть рот и аккуратно забрасывает туда подушечку. Вкус конфеты отбивает память. Отчетливо помню все, что было до этого момента, но напрочь забыла, что произошло дальше.

Вечером к нам заглянула соседка, такая же эвакуированная москвичка. Мне поручено присматривать за ее маленьким сыном, мы спрятались за печкой. Мама угостила гостью папиросой, папиросный дым смешивается с запахом дыма из печки, когда мы с сынишкой гостьи открываем дверцу. Мне не надо присматривать за Витюшкой, мы оба присматриваем за огнем.

Слушаю вполуха взрослый разговор:

– Конфетки дарит, говорите? А чего ж не подарить? У них дома, известно, ледник жратвой набит, до весны хватит. На рынке мед скупает бочками. Он и Анечке Мартыновой конфетки носит, ваш Федин. Ишь, выбирает, кто покрасивей.

Мгновенный укол ревности: про Анечку мне ничего не известно. Хотя Анечка по нашей иерархии не соперница, ибо еще не вышла из детского сада, а я уже школьница, но что она “покрасивей” – это точно: волосы ниже плеч и вообще. А я при чем? Что ли, и я – “покрасивей”?

Мама горячо вступается за Федина, до меня доносится: “как вы можете”, “сплетни”, “напраслина”. Мама опровергает и ледник, и бочку меда, которую, по ее сведениям, купил вовсе не Константин Федин, а Николай Асеев, но с тем, что меня назвали красивой, она не спорит. Она соглашается?

Сокрушительную новость следовало проверить, однако случай представился лишь на следующий день. Когда все разошлись из дому, я стащила у хозяйкиной дочки Азы ручное зеркальце и принялась изучать свою наружность. О стандартах красоты у меня к тому времени сложились твердые представления, почерпнутые из разговоров старших девочек и популярных песенок: главное – цвет глаз, которые должны быть черными или, на худой конец, голубыми. Увы. Те вытаращенные, что уставились на меня из зеркальца, таковыми не являлись: ни тебе черного, ни голубого. Я попыталась припомнить, воспевались ли где-нибудь зеленые в полоску, но ничего подобного не приходило на память. Отражение дрогнуло и поплыло в сторону: это Азина кошка ткнула меня под локоть, ишь, явилась посторожить хозяйскую собственность. Я поднесла зеркальце к ее усатой морде и – что же там отразилось? Да то же самое, что и минуту назад! Нет, усов и шерсти тогда, конечно, не было, но зеленые в коричневых стрелочках кисины глазки оказались – один к одному – такими же, как у меня. Ну, чуть помельче, может быть.

Поздно вечером, перед сном меня осенило: я, наверно, ослышалась, мамина гостья сказала: “Выбирает, кто по-не-красивей”! Тогда все сошлось: некрасивых надо жалеть, им положен гостинец, а красивым и так хорошо, без конфеты-подушечки.

Мне становится спокойно и тихо на душе. Мысли о красивости-некрасивости уходят, на много лет перестают занимать меня. Остается неотвеченным вопрос об Анечке Мартыновой с ее чудными волосами, но я не успеваю его додумать, засыпаю. А утром начинается совсем другой день.

* * *

В писательском поселке Переделкино улицы носят скучные советские названия, которые известны разве что почтальонам. В ходу – фольклорные, прижившиеся: Аллея Классиков, Авеню Парвеню, Выселки Большие Склоки. Пользуются ими не только литераторы, но и вся округа. Когда Андрей Дмитриевич Сахаров, впервые туда заехавший, спросил у дорожных рабочих, как пройти в Творческий Тупик (так объяснил ему дорогу мой отец), его тут же любезно проводили к Дому творчества писателей. Поскольку названия бытуют в устной традиции, написание и оттенок смысла можно выбрать по вкусу. Пустошь перед церковью, долгое время служившей резиденцией патриарха и долгое время остававшаяся застроенной по одной лишь стороне, именуется: хочешь “Неясной поляной” – с намеком на раннего Пастернака, хочешь “Не Ясной Поляной” – в адрес Федина с его амбициями.

Тут я каждую дачу знаю наизусть изнутри и снаружи. В № 1 живут Иван Халтурин и Вера Смирнова, в № 3 – Женя и Алена Пастернаки, в № 4 – Кома Иванов, в № 5, андрониковской, зимовал когда-то Валя Берестов. Только в № 2 я никогда не бывала – там обитает член правительства, академик, глава Союза cоветских писателей, Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской премии и прочая и прочая – Константин Александрович Федин.

Никто больше не говорит о нем как о писателе. Теперь не услышишь: “Федин написал”, теперь говорят: “Федин подписал”. Подписывает он разные вещи: иной раз – нормальные (просьбу о жилье для неимущей писательницы), другой раз – чудовищные: запрет на публикацию “Ракового корпуса” Солженицына. Все знают, сколь неблаговидную роль сыграл он в трагедии своего соседа и доброго друга Бориса Пастернака. Виктор Шкловский называет его “чучело орла” и еще “Томас Манн для домохозяек”.

С дороги я могу разглядеть его в саду. Внешне он мало изменился. Мне хочется окликнуть его, напомнить чистопольские дни и поблагодарить за подушечки, о которых никогда не забуду. Но он стоит далеко от изгороди, почти у самого дома. Минута – и он поднимается на крыльцо, исчезает из виду. Время для новой встречи упущено. Время прошлых встреч ушло. Я испытываю грусть и облегчение. Иду дальше своей дорогой к моим друзьям.

Но в душе мне хочется верить, что ничто не исчезло бесследно, что в том важном чиновнике не умер талантливый яркий писатель, член знаменитого содружества “Серапионовых братьев”, честный бытописатель, автор романов “Города и годы” и “Братья”, смелый мемуарист, поведавший правду о Максиме Горьком, а также добрый волшебник моего детства, хранивший в кармане липкие конфеты для голодных детей военного времени. Потому что я точно знаю: тот перепачканный уличной грязью голодный заморыш живет во мне по сей день.

Пришелец

Школу я ненавидела – до тошноты, до слез, до отчаяния. Но – куда денешься – ходила туда. Не каждый день и даже не каждый год, но ходила. А тут такая тоска напала, сил нет! Снаружи солнце светит, люди мелькают, трамваи бегают, жизнь проходит, а ты сиди в клетке, как попка-дурак. Нет, не могу. Сидите сами, кому охота. Подошла к учительнице отпрашиваться: “Голова болит”. Сроду голова у меня не болела, но, слышала, другие девочки жаловались, помогало. Учительница – не я! – от наглого моего вранья залилась краской, отводя глаза, отпустила.

Домой я неслась стремглав, размахивая над головой портфелем, упиваясь свободой и даже слегка повизгивая в предчувствии необычайного.

Не подвело предчувствие! У нас дома на диване в столовой лежал незнакомец. Он лежал на нашем зеленом плюшевом диване в пальто, в ботинках и в шляпе, помнится, даже с тростью. Шляпа от непривычного для нее положения слегка замялась сзади и съехала владельцу на лоб спереди. Глаза пришелец держал закрытыми, но видно было, что не спит.

Отец, ни при каких обстоятельствах не изменявший строгости петербургских манер, церемонно к нему обратился:

– Юрий Карлович, я хотел бы представить вам мою дочь.

Один глаз открылся, глянул без интереса:

– Не стоит. Пусть думает, что я – Павленко.

Глаз закрылся. Отец невозмутимо продолжал процедуру знакомства.

– А это – Юрий Карлович Олеша. Ты знаешь, кто он.

– Нет. (Пауза.) Она. (Пауза.) Не. (Пауза.) Знает, – веско с расстановкой заверил гость.

– Знаю!!! – завопила я в восторге от происходящего. – Я знаю! Я читала!

Глаза в ответ зашевелились. Тот, что поближе, приоткрылся на щелочку. Другой, тот, что со стороны диванной спинки, подергался и перестал. Вступил голос, осведомился:

– Что ты читала? Что ты читала – Олеши? Олеши, а не Павленко.

Чтобы не ударить в грязь лицом, пришлось принести в жертву любимых “Трех толстяков” и ответить солидности ради с достоинством:

– “Зависть”. Я читала роман Юрия Олеши “Зависть”.

Ура, оба глаза открылись! Один поуже, второй пошире. Скользнули по моему лицу, двинулись вбок, потом вверх, уставились на отца:

– Саня, – строго произнес Юрий Карлович, – вы плохо воспитываете свою дочь. Читает невесть что. Черт знает что читает! Возмутительно.

Он опустил на пол трость (ну конечно, была трость, теперь помню точно), тяжело, на правую сторону скособочившись, оперся на нее, поднялся и насупленно, на нас не глядя, направился в прихожую. Отец отворил дверь, Олеша вышел, дверь захлопнулась.

– Папа, – ахнула я, – ну зачем ты его отпустил?! Он такой… – У меня не нашлось слов сказать: какой.

– Затем, что он пьян, – сухо ответил отец.

Потом я нередко встречала Олешу в окрестностях Лаврушинского. Он меня запомнил, расспрашивал, что читаю, в отличие от остальных взрослых никогда не осведомлялся о школе. Иной раз, завидев, предупреждающе поднимал ладонь:

– Не подходи, я пьяный.

По его писательскому дому ходила байка, рассказывали многие и всегда одинаково: “Звонок в квартиру. Открываю. Олеша. «Можете мне дать, – спрашивает, – 50 копеек?» – «Юрий Карлович, возьмите рубль (два, пять, десять – цифры менялись в зависимости от имущественного положения рассказчика, а до денежной реформы 1947 года были крупнее в десять раз)». Олеша строго: «Я сказал: 50 копеек»”. 50 копеек стоила пачка замороженных пельменей, которые продавались на лотках у метро.

Верить россказням (как я их про себя называла) мне не хотелось, я и не верила, пока однажды не пришлось услышать своими ушами. В тот раз Ю.К. позвонил в дверь Ивана Халтурина и Веры Смирновой, когда я была у них. Беседовал Олеша с Иваном Игнатьевичем, тот и вручил ему дань после долгих настойчивых, но бесполезных уговоров войти внутрь хоть на чашку чаю и взять сумму крупнее. Видеть я ничего не видела, но голоса из прихожей доносились отчетливо. Тон у Халтурина был просительный, у Олеши – высокомерный, “шляхетский”. Позднее под большим секретом (теперь уж можно его не хранить, мелькал в печати) Саша Ильф рассказала мне, как Олеша отбирал у нее, одиннадцатилетней, деньги: мама давала ей на завтрак в школе, а ему требовалось на опохмел.

У нас Юрий Карлович появлялся нечасто, обычно вместе с ближайшим другом моего отца, Иваном Халтуриным. Как-то отыскали они в замоскворецкой пивной необычайно красивую, по их словам, женщину, которую окрестили Мадонной-в-Вешняках. “Мадонной” они восхищались платонически, как моделью для художника, и ежедневно ходили любоваться, поклоняться, но и пива хлебнуть заодно, разумеется. Однажды я увязалась за ними. Мы оказались у грязной двери пивной в Вешняковском переулке. Внутрь меня не пустили, но, расплющив нос об оконное стекло, прижав ладони к вискам, защищаясь от света и не оборачиваясь на реплики за спиной (“Девочка, тебе не стыдно? Ты куда пришла? Ты за кем там подглядываешь? Вот в школу бы сообщить…”), можно было разглядеть, как здоровенная рыжеволосая бабища нацеживает громадные кружки и раздает их мужикам, защищенная от их лап высокой стойкой и своими могучими бицепсами. Это и была она, несравненная. Когда на обратном пути я не сумела должным образом высказаться о ее неотразимости, мне объяснили, что я ничего не смыслю в женской красоте. Похоже, так оно и было.

Дома у них я была раза два, много – три, с родителями. Но как-то, в эпоху “великого реабилитанства”, в 1956 году, зашла на минуту за компанию с Сашей Ильф, она писала дипломную работу по творчеству Юрия Олеши. Ольга Густавовна, его жена, встретила нас в радостном волнении:

– Девочки, какие женихи появились в Москве! Прямо с каторги! Лева Гумилев и Костя Богатырев. Ты, Сашенька, выйдешь за Костю Богатырева, а ты, Сонечка, за Льва Гумилева.

– Не, – перебила я непочтительно. – Лучше за Костю – я.

С чего мне взбрело перечить, по сей день не пойму. Ни того ни другого никогда не встречала, и о том и о другом много слышала лестного. Однако ведь напророчила! Константин Богатырев – вариант оказался куда как нелегкий, но Лев Николаевич Гумилев, боюсь, был бы того покруче. И вдобавок: Ахматова – во свекровях? Нет, такого бы мне и в юные годы не потянуть.

Как и все, мы видели Олешу в кафе “Националь”. Он сидел в глубине справа, за крайним столиком. К нему подходили, подсаживались, но даже в компании с собутыльником он оставался, не смешиваясь ни с кем, один. Печальным, крепко защищенным одиночеством веяло от него.

А мы ходили в “Националь” танцевать. Там была маленькая площадка, приподнятая над залом, вблизи того столика, где сидел Олеша. Мы с Костей выжидали, пока две – три корпулентные пары – “Националь” посещала солидная публика – перестанут в обнимку топтаться и пока заиграют что-нибудь зажигательно-быстрое, не для них. Поднимались не спеша. Константин, легкий в движениях, во всем артистичный, танцевал профессионально, импровизировал, выдумывал па, всякий раз новые. От меня многого не требовалось – только слушаться его и музыки, да еще выручала память об уроках в школе ритмики, где коротко училась в детстве. Мы крутились до изнеможения, до аплодисментов, до того момента, пока музыка не сменялась медленной или умолкала.

Поглощенные танцем, на Олешу мы не смотрели, да в таком ритме и не разглядишь ничего, потому не знаю, видел ли он нас или не замечал. Скорее – нет: сидел он к эстраде спиною и вряд ли удостаивал оборачиваться.

Последняя встреча с ним случилась на улице. Он остановил нас с Костей на Ордынке, был трезв, серьезен и заговорил наставительно:

– Вам нужен ребенок. Сын. Лучше – сын. Время уходит быстро. Не забывайте об этом.

Прежде, чем мы успели похвастаться, какой замечательный сын у нас растет, Олеша величественно удалился. Маленький, твердый и неприступный.

Лгунья. Издержки хорошего воспитания

Очень мне хотелось попасть на концерт Рихтера. Что он играл, не скажу с уверенностью, но, помнится, там была моя любимая соната h-moll Листа. Каждый день после школы я отправлялась на поиски билетов, объезжала концертные кассы метро. Сначала билеты были, но слишком дорогие, моих карманных денег на них не хватало, а потом уж никаких не было. Мне тогда по случаю перехода в седьмой класс положили карманные деньги на каждый месяц, я считала честью в них укладываться, а тут, на беду, успела проесть изрядную часть на козинаках с медом. Отец сжалился и позвонил Ефиму Галантеру, директору Большого зала Консерватории: тот привечал меломанов, держал для них свой фонд. Билет оказался один, отец великодушно уступил его мне, я очутилась не по чину и не по летам в первом ряду среди самой что ни на есть почтенной публики. Но недолго там продержалась. После второго звонка подошел незнакомый дяденька, попросил уступить место “одной замечательной писательнице”: та плохо слышит и, если чуть дальше, концерт для нее пропадет. Замечательная писательница скрывалась за спиной дядечки, мне было видно лишь то, что выступало по бокам. Я послушно вскочила, знаменитость высунулась, я ее узнала: отец как-то при мне беседовал с нею в Доме литераторов.

– Знаешь, кто это? Мариэтта Шагинян, собственной персоной! – торжественно провозгласил дяденька.

– Знаю, – сказала я, улыбаясь со всей вежливостью.

– Я тебе подарю в благодарность свою книжку, – пообещала знаменитость, громоздко устраиваясь в моем кресле.

– Спасибо, у нас есть, – отвечала я.

– Я подарю тебе свою книжку с автографом, – уточнила она, напирая на последнее слово и тем подчеркивая щедрость награды.

– Спасибо, у нас есть, – сказала я и поплелась вглубь партера на место, указанное в ее билете.

– Какая добрая девочка, – умилился мне вслед дяденька.

– Лгунья! – припечатала Шагинян.

Я успела отойти и не расслышала, что он ей говорил, может быть, в мою защиту, но гневный голос Мариэтты Сергеевны разнесся на весь притихший перед началом концерта зал:

– Нет, не фантазерка, а лгунья! Нет, не пройдет с годами! Нет, это не юный возраст, это лживый характер. Знает она меня! Книжки у нее есть! Ав-то-гра-фы!!!

Еще и ножкой, судя по звуку, притопнула.

Пробираясь вдоль чужих коленей в середину ряда, я окаменела, а те, кому положено было бы окружать знаменитость, если бы она заняла место согласно купленному билету, на меня сначала уставились, но – консерваторская публика! – тут же и отвернулись деликатно.

А книжек Мариэтты Шагинян с автографами было у нас дома – завались! Отличалась она завидной плодовитостью и каждое новое сочинение аккуратно присылала моему отцу, литературному критику, с любезной дарственной надписью. Спросила бы, как меня зовут, не пришлось бы гневаться. Но она не догадалась, а я, в силу строгого домашнего воспитания, никак не могла позволить себе назваться, ибо усвоила, что, беседуя со старшими, следует четко и учтиво отвечать на вопросы, а лезть к ним с разговорами или, хуже того, набиваться в знакомые – верх неприличия.

Только когда по Москве стал ходить стишок:

Железная старуха

Марьетта Шагинян —

Искусственное ухо

Рабочих и крестьян…

– я утешилась и почувствовала себя отомщенной.

Три вечера в одном доме

В шестидесятых годах было в Москве такое удивительное место – дом Ивана Дмитриевича Рожанского и Наталии Владимировны Кинд. Уж не знаю, какое тут подошло бы определение. Салон? Да, конечно, салон, только – больше, чем салон. Явление общественной жизни в пору, когда ни общества, ни жизни в полном смысле этого слова в стране не наблюдалось.

По четвергам собирались приглашенные послушать музыку. Программы, бисерным почерком аккуратно написанные от руки и вложенные в изящные конвертики, рассылались Иваном Дмитриевичем заблаговременно. Перед началом произносил он краткое вступительное слово, объясняя, с чем намерен нас познакомить. Дождавшись полной тишины, включал свой “Грюндиг”, большую редкость по тем временам.

Главное происходило после концерта. Кое-кто, рассыпавшись в благодарностях, уходил, а оставшиеся, перебравшись в столовую, налегая на вино и бутерброды, предавались беседам. В бессловесное время, в империи, где слово превратилось в свою противоположность и служило не выражению мысли, а способом ее сокрытия, где интеллигентность почиталась слабостью, а не достоинством, собрание высокообразованных интеллектуалов было редкостью почище “Грюндига”. Я была там моложе всех, и после каждого “четверга” мне приходилось всю неделю рыться в энциклопедиях, библиотечных каталогах и книгах в надежде составить свое представление о том и о тех, чьи имена с такой легкостью перелетали из уст в уста в элегантной столовой Рожанских. За год до знакомства с этим домом меня по причине еврейского происхождения не приняли в аспирантуру Московского университета. Бог послал мне Рожанских – думаю, тут мне посчастливилось почерпнуть знаний не меньше, а то и больше, чем мог бы дать тогдашний филологический факультет.

Там звучала музыка, там читали стихи, большей частью не печатавшиеся, там обсуждалось прошлое и настоящее, там с удовольствием закусывали и выпивали, там возникали и затухали романы. Местом для лирических объяснений и тайных поцелуев служила кухня, куда удалялись под предлогом мытья посуды – надо ли говорить, что она оставалась невымытой? В конце концов, выражение “мыть посуду” в этом кругу утратило первоначальный смысл и сделалось эвфемизмом, вытеснившим старомодное “флиртовать”.

Музыка и политика отходили на задний план, а мытье посуды забывалось в те дни, когда у Рожанских появлялась Анна Андреевна Ахматова.

На такие вечера приглашения в письменной форме не рассылались и программа, естественно, не предполагалась. На таких вечерах царила почтительность, что – такая крамольная мысль не посмела бы тогда прийти мне в голову – изрядно забавляло царственную гостью. А она каждый раз была – другая, неповторимая в любом обличье. И каждый раз мне казалось: вот теперь я вижу ее истинное лицо.

Вечер первый

Когда мы с Константином Богатыревым пришли в тот раз к Рожанским, и пришли, против обыкновения вовремя, потому что Костя не дал мне копаться, нам поначалу показалось, что мы явились первыми: в доме стояла тишина. Однако оказалось, что в просторном кабинете Ивана Дмитриевича собрались все завсегдатаи рожанских вечеров, только сидели они в полном молчании, напряженно глядя в одну точку. Точкой притяжения была Анна Андреевна, удобно расположившаяся на диване у входа. Получилось нечто вроде сцены и зрительного зала: величественная фигура Анны Ахматовой, окруженная просторной пустотой дивана и ярко освещенная светом торшера, а напротив, в некотором отдалении и в полутьме – кучно гости. Все хранили молчание, только гости, видимо, им тяготились, а Анна Андреевна спокойно и безмятежно предавалась своим мыслям, не замечая, как и положено королеве, трепещущих от смущения подданных. Робкий вопрос, касавшийся каких-то издательских дел, вывел ее из задумчивости. Мы услышали пространную историю о посещении издательства, где целый сонм чиновников, от самых мелких до главного бухгалтера, не в силах навести простейшую справку в платежной ведомости, безуспешно рылись – нет, не в бумагах, а в памяти – и поочередно уверяли, что она, Анна Андреевна Ахматова, кажется, причитающийся ей гонорар уже получила. Рассказывала она медленно, бесстрастно, лишь интонируя это самое кажется, пока оно не стало звучать в ее устах символом привычного нам всем абсурда и непрофессионализма, которые царили в советских учреждениях.

– Если бухгалтеру кажется, на него надевают наручники и увозят в сумасшедший дом. Бухгалтеру ничего не может казаться, у бухгалтера в руках цифры! – Ее кроткое удивление, ее беспомощность перед безумием окружающего мира были переданы столь артистично, что все покатились со смеху, а Анна Андреевна, не улыбнувшись, вернулась к своим размышлениям.

Тяжелое молчание повисло снова, прерванное приглашением к чаю. Изменилась мизансцена, исчезла скованность, разговор стал общим. Кто-то упомянул имя Натальи Николаевны Гончаровой. И тут нам посчастливилось необычайно: мы услышали страстную, полную обиды и ревности речь Анны Ахматовой о Пушкине и его семейной жизни.

Отстраненности и равнодушия как не бывало. Королева исчезла. Ее сменила оскорбленная в своей любви женщина, которой предпочли недостойную соперницу. Обвинения сыпались на голову Натальи Николаевны: “ничтожная, скучная, пустая”; “транжирила деньги безобразно”; “оторвать ее от балов было невозможно”; “стоило Пушкину уехать, как она тут же забывала его адрес”; “запас пошлости неисчерпаемый, на смертном одре и то говорила пошлости”; “мать никакая” и даже – не так уж хороша собой! В качестве доказательства приводилась репродукция ее портрета, незадолго до того помещенная в журнале “Простор”.

Тут уж слушатели не выдержали и попытались вступиться – хотя бы за наружность Натальи Гончаровой. Искусствовед Евгений Левитин упомянул, что видел недавно в Питере малоизвестный портрет, где та, напротив, “необычайно прелестна”.

– Понравилась вам? – грозно осведомилась Анна Андреевна.

– Мне вообще нравится Наталья Гончарова, – признался бесстрашный Левитин.

– Я не знаю ни одной фразы, которую можно сказать в ее защиту, – услышал он в ответ.

Сергей Наровчатов напомнил, что все-таки она “нравилась Пушкину”, а в ту пору была еще очень молода.

– Не поумнела с годами, – отрезала Анна Андреевна. – А где там была любовь, а где – стремление спасти свою честь и честь семьи, нам не узнать.

Робкие попытки защиты были подавлены.

Меж тем разговор, который велся в полушутливом и легком тоне, в жанре беседы за чайным столом, где и происходил, вдруг обернулся своеобразной, из вопросов и ответов, лекцией Анны Ахматовой, посвященной последнему году жизни Александра Пушкина и тому, что случилось после его кончины. То был образец биографического литературоведения с глубоким анализом характеров, позиции и поведения действующих лиц. Геккерн и Дантес. Жуковский и Вяземский. Молодые люди из высшего света, очарованные Дантесом, смеявшиеся над Пушкиным, и Наталья Гончарова, вторившая им. Да, несомненно, она виновна в гибели Пушкина. Да, она виновна перед ним и памятью о нем. Она не научила детей его чтить: посылала подросших сыновей гостить у “дяди Жоржа”, убийцы их отца. Воспоминания ее дочери – безобразны, и никто из детей поэта не вступился за его честь…

Третья метаморфоза в течение одного вечера! Нам вновь предстал иной лик Анны Ахматовой: не царственная особа и не влюбленная в поэта поклонница, а строгий ученый, всеведущий пушкинист.

На следующее утро меня разбудил ранний телефонный звонок:

– Ты не рассказывала Анне Андреевне? – осведомилась Наталья Владимировна, хозяйка вчерашнего вечера. Предположение, что я могу что-то приватно рассказать Ахматовой, показалось мне одновременно и лестным и абсурдным.

– Нет, конечно, а о чем?

– О том, что беседа записана на магнитофон. Откуда-то ей известно.

Мне это известно не было и, признаться, не слишком понравилось: показалось не вполне этичным. Счастье, что Иван Дмитриевич Рожанский думал иначе и сохранил для потомства эту удивительную речь.

Вечер второй

Константин Богатырев рассказывал о Марине Цветаевой и Райнере Марии Рильке. О том, как Борис Пастернак заочно познакомил их, о том, как сразу возникло и неуклонно нарастало эмоциональное напряжение между ними, о стихах и письмах, о том, что они перешли на “ты”, назначили встречу… Сейчас письма опубликованы, но в то время самый факт их существования почти никому не был известен. Константин Петрович узнал о них из первоисточника: о переписке двух великих поэтов ему рассказал третий участник обмена письмами, третий великий поэт, Борис Пастернак. Рильке был постоянной темой их бесед.

Костю слушали, затаив дыхание. Он прочел наизусть написанное по-французски стихотворение Рильке, обращенное к Марине Цветаевой, и, блестящий рассказчик, эффектно закончил свой монолог:

– Цветаева и Рильке так и не встретились в этом мире. Они никогда не видели друг друга.

Слушатели почтительно ахнули. Ахматова промолчала.

Костя, решив, что Анна Андреевна не расслышала последних слов, повторил чуть громче, с той же торжественной интонацией:

– Они никогда не видели друг друга!

Анна Андреевна отхлебнула глоток чаю.

– Они никогда не видели друг друга!!! – строго сказал Костя, обращаясь уже прямо к скульптурному профилю Анны Ахматовой – он сидел наискось от нее за чайным столом. И тогда она соблаговолила отозваться. Величественно поворотив голову в Костину сторону, так, что профиль превратился в фас, Анна Андреевна обронила:

– Марине — это совершенно не было нужно.

Вечер третий

Анна Андреевна появилась у Рожанских в сопровождении индуса. Индус должен был познакомить ее с оригинальным звучанием стихов, которые ей предстояло переводить. У нас индус вызвал смешанные чувства – любопытства и легкой неприязни: все помнили слова Ахматовой о том, что для поэта переводить – это есть свой мозг. В том, что Анна Ахматова вынуждена зарабатывать переводами, экзотический гость виновен был меньше всех, однако самое его присутствие наводило на грустные размышления о судьбе поэтов в нашем отечестве.

Из соседней комнаты доносились чуждые нам модуляции, потом они стихли и Анна Андреевна пожаловала в столовую. Гостеприимные хозяева пригласили индуса отужинать, тот с удовольствием согласился и был помещен за столом на почетное место, по правую руку Ахматовой.

Хозяин дома наклонился над ее плечом с прозрачным графином. Анна Андреевна отозвалась изумленным взглядом:

– Водку? Мне?

Иван Дмитриевич, слегка смешавшись, заменил графин на бутылку сухого вина. Анна Андреевна не удостоила ее взглядом, лишь позволила себе легчайшую гримасу, почти незаметное, но все же заметное движение бровей и губ, где брезгливость была смешана с недоумением.

И мы все, кто не раз и не два за этим самым столом чокались с Анной Андреевной водкой, разлитой по этим самым рюмкам из этого самого сияющего графина, воззрились на Ивана Дмитриевича с искренним удивлением и сочувствием: как же он, безупречный в манерах, мог так оплошать и забыться, чтобы предложить: что? алкоголь! кому? Анне Ахматовой!

Индийскому гостю следовало уяснить, что прекрасная старая дама, великий поэт этой страны, спиртных напитков не употребляет. Эту истину ему преподнесли столь убедительно, что не только он, но и мы безоговорочно в нее поверили. Правда, на краткий срок, до следующей выпивки в том же обществе за тем же столом.

Такая хорошенькая!.

Улыбки в адрес Анны Андреевны в нашем кругу были строго регламентированы и допускались исключительно по двум поводам, двум ее, как считалось, “заскокам”: уверенности в том, что ее встречи с сэром Исайей Берлином на рубеже 1945–1946 годов сыграли роль в начале “холодной войны”, и, с нелегкой руки Надежды Яковлевны Мандельштам, в том, что даже в преклонных годах она полагала, будто окружающие, как в былые дни, восхищаются и любуются ею.

Что первое из так называемых заблуждений Ахматовой не беспочвенно, становится ясным, если из фактов посещений Исайей Берлином Анны Ахматовой, не отвлекаясь на разбор и опровержение домыслов в жанре “было/не было” (как известно, А.А. давала понять, что “было”, а сэр Исайя как истый джентльмен стоял на том, что нет, “не было”), протянуть ниточку от личного специального задания, полученного сэром Исайей Берлином непосредственного от сэра Уинстона Черчилля: собрать сведения о состоянии умов, о настроениях и мнениях советских писателей, через доклад-отчет Берлина Черчиллю, в котором, без сомнения, виднейшее место отводилось высказываниям Анны Ахматовой, – к знаменитой Фултонской речи английского премьера, которая и положила начало “холодной войне”.

Что же до другой “фантазии”, то истинность ее, то есть тот факт, что она вовсе не являлась фантазией, подтвержден неоднократно воспоминаниями, высказываниями и стихами младших современников Анны Ахматовой. К тем, что известны, могу добавить тот, которому была свидетельницей.

В январе 1966 года Иосиф Бродский посетил Москву, остановился в нашем доме. Анна Андреевна в те дни находилась в Боткинской больнице, Иосиф отправился ее навестить. Когда я, по его возвращении, осведомилась о ее самочувствии и прогнозах врачей, то в ответ услыхала:

– Она была такая… – Иосиф поискал слово, затем со смущенной и ласковой улыбкой, столь редкой на этом лице, закончил: – хорошенькая!

Это было так неожиданно, так лично и так великолепно непочтительно!

Я попыталась в уме приладить эпитет, подходящий юной девушке, к привычному мне облику грузной, тяжело больной старой дамы и убедилась, что он тут решительно неуместен. Но – странное дело: под влиянием этих слов я вдруг увидела ее другими глазами. Образ живого классика померк в моем воображении, сквозь него проступили знакомые по портретам и фотографиям черты изысканной красавицы, и припомнилось, как мой отец говорил, что не встречал женщины, прекраснее Анны Ахматовой.

– Знаешь, какая она высокая? – продолжал меж тем Иосиф с гордостью и восхищением. – С меня ростом! Мы с ней прошлись по парку, плечи – вровень! Почти…

Похоже, Надежда Яковлевна на сей раз обмишурилась и против истины погрешила.

Деньги. О пользе интуиции

Сдав малолетних сыновей в детский сад до вечера, отправились с соседкой на промысел: на поиски еды. В магазины тогда, в шестидесятых, ходили, как на охоту: какую дичь выследишь и затравишь, тем и накормишь семью. Повезло: в молочной оживление и столпотворение: “Выбросили!” Отстояли очередь, в последний момент обнаружилось: у меня не хватает денег. Соседка любезно выручила, на обратном пути прочла мне лекцию (была годами постарше и делилась жизненным опытом) на тему: деньги в доме должны быть (спасибо, лапочка, а я и не догадывалась!) и отвечать за то обязан мужчина, в моем случае муж Костя. Вот об этом я, правда, не догадывалась: Костя Богатырев и деньги как-то не соотносились в моем сознании. Однако попробовала послушно.

– Костя, у нас нет денег.

– Как, совсем нет? – изумился он.

– Совсем нет.

– Ни копейки?

– Ни копейки.

– Так что же нам делать?

– Не знаю.

Мудрой женщиной оказалась соседка, вот уж не думала, что такой разговор заинтересует моего возвышенного мужа! А он заинтересовался не на шутку, был полон желания действовать и в свою очередь прочел мне краткую лекцию на ту же тему: о деньгах.

– Сонюшка, к деньгам надо относиться по-атосски.

– По-отцовски? – переспросила я.

– По-атосски, – поправил Костя. – Когда у мушкетеров не было денег на экипировку, Портос, Арамис и д’Артаньян суетились, хлопотали, а мудрый Атос ложился на диван и ждал, пока деньги сами его найдут. Вот я сейчас лягу на тахту, и ты увидишь, что из этого выйдет.

Что из этого выйдет, я могла предположить, а потому удалилась на кухню препарировать утреннюю добычу. Через полчаса Костя меня окликнул. Я застала его в той же позе на тахте с тем же напряженным выражением лица.

– Пойди, загляни в почтовый ящик, – приказал он с важностью.

Я вышла на лестничную клетку, открыла ящик и убедилась, что он пуст. Костя крайне удивился.

– Ты уверена?

– Уверена.

– А ты хорошо смотрела?

– Хорошо.

– А внутри пошарила?

– Это еще зачем?

– Письмо могло застрять. Пойди, поскреби ящик с изнанки.

Я покорно вернулась на площадку, снова открыла ящик и просунула руку внутрь. Пальцы легко прошли почти до самого верха и там нащупали край тощего конверта, зацепившегося за край верхней щели. Письмо было на мое имя, из Музея Маяковского и содержало сообщение о том, что по ошибке, допущенной бухгалтерией, в минувшем году, рассчитываясь за выполненную мною для них работу, они не доплатили мне некую сумму, которую просят получить как можно скорее, приняв их искренние извинения.

– Атос мне всегда больше других мушкетеров нравился, – сказал Костя, поднимаясь с тахты.

Sic transit…

– Куда идем, в Переделкино?

– Да ну, неохота в Переделкино: на Лилю Брик нарвемся.

Джеффри Хоскинг, наш гость, в ту пору еще не маститый профессор Лондонского университета, а юный аспирант, который в обсуждении серьезной проблемы, в какую сторону идти гулять: к писательскому поселку или к Внукову, не принимал участия, на этом месте встрепенулся.

– Как Лиля Брик? Та самая? Да разве она жива?!

Вопрос был решен. Мы пошли в сторону Переделкина – от дачки, которую мы снимали и где навестил нас Джеффри, километра полтора – два через реденький чистый лесок. Мы – это Константин Богатырев-старший, Константин Богатырев-младший, которому в ту пору минуло лет девять, и я. Все так и получилось: до поселка дошли часам к четырем, а когда свернули у трансформаторной будки на дорогу вдоль Неясной Поляны, увидели идущих навстречу Лилю Юрьевну Брик об руку с Василием Абгаровичем Катаняном – как обычно, в этот час они тут прогуливались.

Встреч с Лилей Брик я сторонилась. Отношение у меня к ней было, что называется, амбивалентное. Как и многие в моем поколении, я со школьных лет увлекалась Маяковским, стихи знала наизусть, биографию – в доступных пределах, портрет Лили Брик – родченковскую фотографию на обложке первого издания “Про это” – держала вместе с книгой на виду так, чтобы всегда любоваться. Она дарила меня вниманием, но что-то на уровне инстинкта заставляло меня держаться на расстоянии. Не то чтобы отталкивало, нет, а подсказывало: сохраняй дистанцию.

На переделкинской дорожке – какая уж тут дистанция! Стоим лицом к лицу, на которое я опасаюсь взглянуть. Опускаю глаза и старательно рассматриваю ее ноги, обутые в легкие элегантные туфельки. Весьма респектабельные ноги, слишком респектабельные для переделкинской пыли. Нехотя ползу взглядом вверх: великолепная шаль, сияющая на солнце слепящими – желтыми и золотыми – переливами. На шаль можно смотреть долго, но и она когда-то кончается. Вот уж и рыжеватая змейка косицы выползает из-под верхнего края. Дольше тянуть время невозможно. Я поднимаю глаза и вижу: ее лицо. Лицо Лили Брик.

…Во время войны, в Чистополе, мама подарила мне на день рождения однотомник Маяковского, огромного размера и неподъемного веса, с которым почти не под силу мне было управляться. Подарок преподнесла она от имени папы, “прислал с фронта”, и тем самым он автоматически возводился в ранг святыни. Даже в таком юном возрасте нетрудно было бы сообразить, что коли от папы много недель нет писем, то пудовую книжку из осажденного Севастополя он никоим образом прислать мне не мог, но слова всегда значили для меня больше, чем реальность. Читать я выучилась незадолго до того, однако успела заметить свойство понравившихся стихов запоминаться с первого раза. К тому моменту, когда долгожданное письмо от папы пришло и переписка с ним восстановилась, строк двести, а то и больше из новой книжки запали в память и выкрикивать их ни к селу ни к городу стало насущной необходимостью. Кажется, то был первый и ничему не научивший случай, когда привычка декламировать любимые стихи окончилась для меня печально и привела к кровопролитию: к драке с троюродной сестрой, незадолго до того появившейся в нашем чистопольском доме. Ириша с матерью при приближении немцев бежали из родного города, при этом им пришлось оставить на произвол судьбы и оккупантов Иришину бабушку, родную сестру моей, однако наш адрес у брошенной бабушки взять не забыли, по нему разыскали нас и у нас поселились. Гости мне сильно не понравились, особенно не понравилось зловещее пришлось оставить бабушку (по моим понятиям, если нельзя было вместе спастись, то следовало вместе погибать), однако Иришу велено было жалеть и любить. С легкой душой я отдала ей ненавистную куклу с закрывающимися глазами, скрепя сердце поделилась жалкими своими одежками и простодушно кинулась читать ей стихи. В ответ услышала что-то очень уж для поэта оскорбительное, с чужих слов конечно. По тем же правилам, предписывавшим умирать вместе, следовало защищать тех, кого любишь. Я двинула кузину кулаком в плечо, она в ответ дала мне по физиономии, хозяйка дома Алевтина Александровна нас растащила, крепко ухватила за шкирки и, слегка встряхивая, потребовала объяснений. Хлюпая соплями и кровью из разбитого носа, я убеждала ее в своей правоте, а она увещевала:

– Что ж такого, что ей твои коски не нравятся? На вкус на цвет товарищей нет. Руки-то зачем распускать? Чтоб больше такого я в своем доме не видала!

Позорище! Вместо благородного и высокого повода для драки “она обругала Маяковского”, Алевтине Александровне послышалось мелко-девчачье “она обругала мои коски”: мне как раз в те дни по требованию школьной учительницы стали заплетать противоправные кудряшки в директивные крысиные хвостики. Мамам добрая Алевтина Александровна на нас не пожаловалась, Ириша бурно торжествовала победу, я же вышла кругом виновата и – в дурах.

Вступаться за честь и поэзию Маяковского в дальнейшем предстояло не раз, особенно в старших классах школы и в университете, когда вошла в знаменитую “Бригаду Маяковского”[287]. Однако, следуя мудрому совету Алевтины Александровны, рук не распускала, хотя они подчас и чесались. Когда именно рядом с именем Маяковского встало имя Лили Брик, мне теперь уж не вспомнить. Ее, живую, увидала воочию в Консерватории, году в 1947-м. Отец представил меня Лиле Юрьевне, я окаменела от смущения и онемела от счастья. Разумеется, расхвасталась на следующий день в школе, и, разумеется, опять ничего хорошего из того не вышло, хотя до рукоприкладства – спасибо Алевтине Александровне – не дошло. Там же, в Консерватории на концертах, встречала ее изредка, и, если была с кем-нибудь из ровесников, бахвалилась знакомством, но мысль о том, чтобы ей поклониться, мне в голову не приходила. Не будешь ведь здороваться с Медным всадником? Ты ему “здрасьте”, а он, что, слезет с лошади, шаркнет ножкой и тебе ручку пожмет?

Пренебрежение реальностью, как всегда, вышло боком: Лиля Юрьевна позвонила отцу и строго осведомилась:

– Саня, почему ваша дочь со мной не здоровается?

Мне влетело от родителей. При встречах в Консерватории с Лилей Брик теперь приходилось прятаться за колоннами или скрываться за взрослыми спинами и уж оттуда, из укрытия, восхищаться и млеть, млеть и восхищаться.

Расстояние резко сократилось десять лет спустя, когда я вошла в семью Богатыревых: их с Лилей Брик связывали давние и тесные взаимоотношения. Костя воспринимал людей куда шире и более гибко, чем я. Не решусь обнародовать те высказывания Лили Юрьевны, которые он с удовольствием цитировал, и то, как он позволял себе о ней отзываться, но общался он с нею с большой охотой, как-то очень запросто, несмотря на разницу в возрасте. Чаще всего он бывал в ее доме еще до того, как мы с ним познакомились, в краткий период свободы между возвращением из армии и тюрьмой, в возрасте двадцтати двух – двадцати пяти лет. Вспоминал без всякой обиды рассказ о том, как на следующий день после его ареста на чей-то вопрос, будет ли он вечером у нее в гостях, Лиля Юрьевна ответила: “Костя отпал”. Меня это небрежно-равнодушное “отпал” ужасало, Костю – забавляло.

Крупным планом я увидала ее в одно из первых посещений Москвы Романом Якобсоном: мы были приглашены Лилей Юрьевной на торжественный обед в его честь.

Вечер был выдержан в русском стиле. Дом сиял жостовскими подносами и расписными масленками из коллекций хозяйки, она сама – изысканностью экстравагантного наряда и не сходящей с губ улыбкой, в которой, впрочем, поначалу просвечивал легкий оттенок высокомерного неудовольствия.

Подавали: бараний бок с гречневой кашей и поэта Андрея Вознесенского.

Еще в прихожей, на фоне приветствий, порхания улыбок и целования ручек Лиля Юрьевна открыла военные действия.

– Считай, что Володя дал тебе пощечину, – объявила она Якобсону.

– Вот как? – деланно изумился Роман Осипович. – Ты и право раздавать пощечины унаследовала от Володи?

Он ласково и прямо смотрел на нее своим правым, “рабочим” глазом, а левый, косящий, тем временем как раз уперся в меня, и, мне кажется, Роман Осипович на мгновение переключил зрение с “рабочего” на этот, запасной, потому что я успела заметить лукавую искру, там сверкнувшую. Профессор, всю жизнь имевший дело с молодежью, по природе своей артист, он никогда не забывал о публике: на сей раз ему требовалось убедиться, что его смелость и остроумие оценены, а заодно проверить, понятно ли ровеснице его студентов, что стоит за двумя репликами-выстрелами, которыми обменялись он и хозяйка дома. Еще бы мне не понять: сколько намеков-разговоров на эту тему слышала я в родительском доме, сколько откровенных разъяснений в доме Богатыревых! “Пощечина” – за то, что обнародовал ныне широко известный, а тогда тщательно скрывавшийся факт, что в последний год жизни Маяковского Брики, Осип Максимович и Лиля Юрьевна, воспользовались связями в чекистских верхах, чтобы предотвратить его поездку в Париж и встречу с Татьяной Яковлевой.

Строки:

Я все равно

тебя

когда-нибудь возьму —

одну

или вдвоем с Парижем

– к тому времени были написаны и сильно встревожили Бриков.

Ответный выстрел Якобсона должен был уведомить Лилю Юрьевну, что та ловкость, с какой она изъяла из списка членов семьи и, следовательно, наследников Владимира Маяковского Веронику Витольдовну Полонскую, названную в этом качестве в предсмертной записке поэта, не забыта.

Как принято в аристократических дуэлях, противники, обменявшись выстрелами (уколами шпаг?), признают себя примирившимися, оставляют поле боя и мирно расходятся: в данном случае садятся за обеденный стол.

Андрея Вознесенского оставили на десерт. Лиля Юрьевна элегантно привлекла к нему внимание, предложив ему чай в чашке, некогда подаренной ей Маяковским. Она протянула реликвию через весь длинный стол к торцу, где сидел Андрей, подчеркнуто многозначительным жестом: то была не чашка, а эстафета, и плескался в ней уж точно не чай, а нектар, предназначенный для обитателей Парнаса. Преувеличенная любезность и торжественность, помнится, меня покоробили: при всей симпатии к поэзии Вознесенского, я в очередной раз, как в детстве, обиделась за Маяковского.

Вознесенского просят прочесть стихи. Он почтительно осведомляется у хозяйки, что бы та пожелала услышать.

– Прочтите “Лилю Брик”, – предлагает она, окинув гостей торжествующим взглядом и одарив вызывающей улыбкой.

Лили Брик на мосту лежит,

разутюженная машинами.

Под подошвами, под резинами,

как монетка зрачок блестит!

Пешеходы бросают мзду.

И как рана,

Маяковский,

щемяще ранний,

как игральная карта в рамке,

намалеван на том мосту!..

– патетично, слегка захлебываясь и задыхаясь, декламирует Андрей.

…Гений. Мот. Футурист с морковкой.

Льнул к мостам. Был посол Земли…

Никто не пришел на Вашу выставку, Маяковский.

Мы бы – пришли.

Искренне и трогательно. Горазды мы, потомки, исправлять ошибки отцов – жаль, поздновато схватились.

Я знаю эти стихи и помню, что стихотворение называется все-таки не “Лиля Брик”, а “Маяковский в Париже” и речь там идет не о ней, а о нем. Но Лиля Брик не согласна быть деталью, пусть даже поэтической. В то же время реалии не безразличны ей и она считает нужным внести уточнение: по мосту, который фигурирует в стихотворении, автобусы не ходят, однако с глубоким уважением к праву поэта не отражать, а создавать мир (стихи важнее курса автобусов!), замечает одобрительно:

– Так захотелось Андрею.

Чья-то попытка сравнить поэтику Вознесенского с поэтикой Маяковского не имела успеха:

– Кто же теперь читает Маяковского, – небрежно бросила Лиля Юрьевна.

Завершает вечер Василий Абгарович. Сюрприз для американского гостя: в доме сохранилась запись буриме, в которое играли лет сорок тому назад в том числе и Владимир Маяковский, и сам Роман Якобсон. Василий Катанян тщательно изучил листочки, сопоставил шутливые записи с событиями тогдашней литературной жизни, изложил свои выводы в коротком изящном эссе, которое и зачитал внимательным слушателям. Поскольку стихи сочинялись на рифму “Воронеж”, он высказал предположение, что поводом к тому послужила публикация в Воронеже, в № 4–5 журнала “Сирена” за 1919 год статьи Осипа Мандельштама “Утро акмеизма”, написанной еще в 1912-м, задуманной как манифест акмеистов, но отвергнутой в этом качестве Гумилевым и Городецким, поместившими в 1913 году в “Аполлоне” свои программные статьи.

Роман, разнеженный едой и выпивкой, стихами, русскими разговорами и всей атмосферой московского званого вечера, слушает с блаженной улыбкой, полузакрыв глаза. Кивает одобрительно. По окончании рассыпается в комплиментах автору, восхищается тонкостью сопоставления, изяществом гипотезы… А потом – бац! – убивает и его и нас замечанием:

– Только акмеисты тут ни при чем. “Воронеж” взяли для рифмы, когда кто-то сказал, будто там мука есть.

В такси по пути домой происходит обмен впечатлениями. Моя свекровь, Тамара Юльевна, недовольна приемом: сама великолепная хозяйка, она сочла гречневую кашу неуместной.

– Кашя, подумаешь, кашя, – повторяет она пренебрежительно со своим немецко-балтийским акцентом.

Костя переглядывается с отцом и посмеивается – его насмешливая веселость явно не имеет отношения к гречневой каше.

– Володя был удивительно нежным, – неожиданно произносит Петр Григорьевич. – Не говорил: “Лиля”, “Ося”, “Петя”, всегда: “Лилечка”, “Осик”, “Пе…”. Обрывает себя на полуслове и замолкает: присущая Петру Богатыреву целомудренность не позволяет ему произнести вслух свое имя с ласкательным суффиксом.

А я прокручиваю в памяти увиденное и услышанное, пытаясь решить, что я об этом думаю и как ко всему услышанному и увиденному отношусь. Вот что у меня получается.

Прием – великолепен: познавательно для Романа Якобсона, полезно для Андрея Вознесенского, стильно, красиво, вкусно – “супер”, как сказали бы сейчас, “блеск”, как мы тогда выражались. Вознесенский эффектен, но уж слишком “играет королеву”. Поправки Якобсона к комментариям Катаняна – блестящий урок литературоведам: не строй теорий, как бы соблазнительно ни складывались факты, не изучив их в полном объеме. Перестрелка Лили с Романом – грубовата в своей откровенности, могли бы выражаться поизящнее. Заявление “кто же теперь читает Маяковского” трудно было бы стерпеть, даже в том случае, если бы в нем слышалась хоть капля горечи, но она там не слышалась. Предложение прочесть стихи о себе самой – бесстыдство. Чашка Владимира Владимировича в руках Андрея Андреевича – кощунство. Открытие: обменявшись убийственными оскорблениями, люди могут мирно сидеть за общим столом, выпивать и закусывать.

Одним словом, осталась в душе смесь восхищения и не-совсем-чистоты. Тут он и возник впервые, внутренний голос, чуть брезгливо предостерегавший: держись-ка ты от нее подальше.

…На переделкинской дорожке я стою в полушаге от Лили Брик, поднимаю глаза и вижу ее лицо. Портрет Дориана Грея в женском варианте.

Под ярким послеполуденным солнцем безжалостно обнажено то, что при комнатном освещении перед зеркалом, возможно, казалось всего лишь смелым макияжем: толстый слой грима, где плотные белые, розовые, голубоватые мазки намертво стерли все человеческие черты. Она улыбается, тогда ее неровные, желтые, но совершенно живые, честно старые зубы курильщика, подчеркивая мертвенную застылость черт, делают еще страшнее эту безжизненную маску.

Представляем Джеффри высокой чете. Получаем приглашение на чашку чая – иностранцы в запретном Переделкине диковинка, им принято оказывать гостеприимство. Прогулка прервана, Л.Ю. и В.А. возвращаются в дом, мы плетемся вслед, устраиваемся вокруг стола, прихлебываем горячий, невыносимый в жару чай и в который раз выслушиваем вежливые ответы Джеффри на вопросы о его научных занятиях. Почти все, с кем ему приходилось в ту пору встречаться, изумляются, услышав, что двадцатипятилетний англичанин явился в Москву для изучения столыпинской реформы – как далеки мы были тогда от понимания ее роли в истории России! Константин-младший, изныв от жары и скуки, просит разрешения пойти к друзьям Пете и Боре: Пастернаки живут по соседству, до них два шага через калитку в общем заборе.

– Калиткой не ходи, – предостерегает Василий Абгарович, – там новая собака, она тебя не знает. Ступай в обход, улицей!

Джеффри срывается с места:

– Я провожу!

(Ох уж эта мне европейская предупредительность!)

Джеффри исчезает, с его уходом вялая беседа окончательно затухает, тягучее, летнее, жаркое молчание оживляет лишь жужжание мухи, штурмующей оконное стекло.

– Васенька, убейте муху, – тоном царствующей особы приказывает Лиля Юрьевна. Реплика поддержана по-королевски величественным жестом – узкая ладонь с безупречно отточенными ярко окрашенными коготками плавно и медленно взмывает вверх, парит мгновение в вышине, цветастый шелк шали столь же плавно и медленно стекает к плечу. Лишь краем глаза мы видим действия покорного вассала: Василий Абгарович влезает на стул и – кончины мухи никто не замечает, все взгляды прикованы к мановению монаршей руки. При чем тут зубы, волосы, размалеванное лицо?! Она – повелительница. Она прекрасна. Ступайте вон, плебеи! И всё тут.

Джеффри не иначе как заблудился. Отправляюсь спасать чужеземца. Вот он: жив-здоров, уныло меряет шагами пыльную улицу перед домом.

Набрасываюсь на беднягу с привычной советской бесцеремонностью:

– Сбежал?! Смылся? Да ты! Да мы! Да из-за тебя! Жарились-томились! Прогулка пропала! Воскресенье испорчено!

Слушает бесстрастно и невозмутимо, с истинно британским терпением. Поясняет, тщательно подбирая русские слова:

– Я не мог. Мне надо было… вырваться оттуда. Я не мог… в одном пространстве с нею…

– Так ведь ты сам хотел ее видеть!

Джеффри, внезапно догадываясь, ужасаясь догадке и отказываясь верить, шепотом, ошарашенно:

– Как? Эта ведьма была – Лиля Брик?!

Post Scriptum

Мы и позднее виделись c нею, когда Катаняны навещали Богатыревых, и меня она раза два – три приглашала к себе, уже после нашего с Костей разрыва, дарила редкие фотографии, спрашивала каждый раз:

– Почему вы не выходите замуж?

Кстати, о дурацком нашем с Костей разрыве, который нам обоим куда как тяжело дался. Где-то в самом начале, вскоре после развода, я заехала к нему, в наш бывший общий дом, за спешно понадобившейся метрикой сына. Он бы сам ее привез, но не мог уйти: дожидался телефонного звонка кого-то из великих немцев: не то Генриха Бёлля, не то Германа Гессе. Пока он читал мне новый незаконченный перевод из Рильке и мы, как в старые времена, сообща выбирали лучший вариант двух строк (я к чему-то придиралась, он отбивался), грянула гроза. Дождь все не унимался, Генрих Бёлль (или Герман Гессе?) все не звонил, и Костя уговорил меня не бежать в темноте под дождем к метро, а остаться у него ночевать.

Утром нас разбудил телефон, это была Лиля Брик.

– Лиля Юрьевна, а у меня Сонюшка! – выпалил Костя вместо приветствия. Только успела я захлебнуться нежностью и счастьем от нежности и счастья, звучавших в его голосе, как телефонная трубка деловито и громко, так что и мне было слышно, осведомилась:

– Ну и как, перепихнулись?

А ведь ей, пожалуй, любопытнее было бы узнать, что той ночью мы обсуждали проект двойного самоубийства, близкую ей тему. Но она о том не узнала. Да и мы его не совершили.

Свои впечатления от вечера в честь Романа Осиповича Якобсона я позднее пересмотрела. Для меня то был род комментария к книге “Русская поэзия ХХ века”, а для Романа Якобсона, Лили Брик, Петра и Тамары Богатыревых – встреча старых друзей, которые продолжают давно начатые беседы и многое могут себе позволить по отношению друг к другу. Роман и Лиля дружили с детских лет. С Петром Богатыревым Якобсон познакомился в стенах Московского университета, им предстояло отправиться вместе в фольклорную экспедицию, и Роман, церемонно обратившись к будущему другу по имени-отчеству, как в то время принято было между студентами, предложил ему перейти на “ты”, объясняя необходимость тем, что в противном случае ему трудно будет материть коллегу. Насчет матерщины семейная хроника помалкивает, а об истории их отношений свидетельствуют источники как устные, так и письменные. Когда Роман Якобсон в 1921 году уехал в Прагу, он вытащил туда Петра Богатырева, они работали в университете, снимали одну квартиру на двоих, а женившись, одну – на две семьи; у них останавливался, посещая Прагу, их общий друг Владимир Маяковский. Поскольку поэт не выносил присутствия малолетних детей, Костю, сына Петра Григорьевича и крестника Романа Осиповича, в таких случаях отправляли, невзирая на неудовольствие его матери, к тетке.

Поздний расцвет этой дружбы мне посчастливилось наблюдать.

Обижаться за Маяковского не стоило: то, что я по молодой глупости приняла за измену его памяти, было, напротив, верностью: верностью роли мецената, избранной Лилей Брик в юности, эту благородную роль она умело и деятельно исполняла со времен “Облака в штанах”. Позднее мне довелось снова увидеть ее в качестве покровителя поэтов, на сей раз – Виктора Сосноры, и опять я испытала ревность и обиду за другого любимого мною поэта, присутствовавшего там же, Иосифа Бродского.

Что касается Джеффри Хоскинга, то он стал ведущим в мире знатоком России и ее истории, автором фундаментальных трудов, переведенных на многие языки, и остался верным другом. Джеффри показал мне Лондон, как только рухнул железный занавес, он навещал нас в Америке, однажды с женой Анной прилетел на русское Рождество. Мистическим образом наши встречи происходили всегда на фоне ужасающей погоды. Когда я была у него впервые, ледяной дождь лил десять дней подряд, что не мешало нам по десять часов проводить на улицах Лондона, Джеффри – читать мне обстоятельные лекции по истории города, мне – восторженно им внимать. В последнее посещение этого нежно любимого мною города пронзительный холод с дождем и ветром при чуть ли не нулевой по Цельсию температуре ударил в июле, а когда Джеффри выбрался к нам в Колорадо, где по статистике триста солнечных дней в году, разразился буран невиданной силы, наш дом засыпало снегом по окна второго этажа, и лишь за несколько часов до обратного рейса гостя в Лондон бульдозеры нас откопали. Джеффри в благодарственном письме заверил, что чудесно провел у нас время.

Дядя Витя, папин друг

Принцип исторического романа

После дождя палочка легко входит в рыхлую землю. Мы с Вадиком, дачным соседом, рисуем зверей и птиц. Домашних зверей и птиц, уточняет Вадик. Звери и птицы не удаются.

– Это кто? – спрашивает Вадик.

– Курица! – с готовностью откликаюсь я.

– Дура. Не видишь: собака? Вот он хвост, вот уши.

Где же хвост, какие уши? Где тут собака?! Начиркано на земле, одни бороздки и подсохшая грязь по краям. Вадик злится, ломает палочку, я нахожу для него другую – нет, опять нехороша.

А мне – мне хорошо! Пахнет дождем от земли и листьев на земле, дымком от самовара с веранды, где пьют чай мама с отцом и гостем, дядей Витей. Мне всегда хорошо, но мне надо, чтоб всем было хорошо, Вадику тоже. “Индюк” – вспоминаю слово, ага, годится, домашний зверь! Или он – птица?

– Давай, – говорю Вадику, – рисовать индюков. Мы их никогда не видели, их можно рисовать круглыми.

Новую “дуру” от Вадика заглушает хохот с веранды. Оглядываюсь: смотрят на меня. Отец промокает платком глаза, мама заливается, дядя Витя улыбается, довольный, и – моим родителям, важно:

– Не смейтесь, я всерьез: ваша дочь только что сформулировала принцип исторического романа: “Мы их никогда не видели, их можно рисовать круглыми”.

И смотрит на маму с папой хоть сидя, но свысока. Победно.

Нет, реплика Виктора Шкловского звучит в моей памяти не его голосом: я ее, разумеется, не поняла и не запомнила, это позднее мама с папой любили к слову цитировать. В детской памяти сохранились: упругость влажной земли, чью гладкость раздирает прутик в моей руке; горьковатый дымок самовара и горделивая мысль, что ставили его на собранных мною шишках; необидный, хоть и обращенный на меня смех; отец, мама, дядя Витя и то, что называется неведомым мне пока словом “гармония”.

Это первое мое воспоминание о Викторе Шкловском и первое – бессознательное – столкновение с введенным им в науку понятием “прием остранения”. Определение исторической литературы, вышелушенное из лепетания малышей, чем не пример, пусть комический, сделанного им открытия? “Остранение – это показ предмета вне ряда привычного, рассказ о явлении новыми словами, привлеченными из другого круга к нему отношений”[288]. Мы с Вадиком и своим индюком уж точно явились “из другого круга отношений”, весьма далекого от литературоведения и терминов, обозначающих особенности жанров. Было мне тем летом от роду четыре с половиной.

С гостем связано царапающее знание. Мама рассказывала, что отец хотел сына, не меня, свою дочку, а мальчишку по имени Виктор – в честь дяди Вити, которого почитает своим учителем. Досталась ему девочка и – как я тогда думала – с горя они дали мне это жуткое имя Софья. На самом деле имя мне дали в знак уважения к дедушке, маминому папе, ревнителю еврейских обычаев: по традиции новорожденных полагается называть именами покинувших этот мир родственников, а Соней, Сонечкой, звалась мамина мама, скончавшаяся незадолго до моего рождения. Имя ни маме, ни папе, ни мне не нравилось. В наши дни оно нравится всем и даже мне, но теперь я знаю, что бабушку на самом-то деле звали Шифра – семья жила в Туле, дома говорили по-русски и еврейское имя для простоты общения перевели. Как это часто бывает, жест вежливости оказался напрасной жертвой. Но и не навредил никому.

Книга

Папин кабинет в нашей московской квартире, год 1937-й или 1938-й. День. Мамы нет, она на работе. Папа дома, заходить в его кабинет строго-настрого запрещается, но я запрет нарушаю. Вот и сейчас: ускользнула от очередной гувернантки и примостилась на широкой полукругом изогнутой спинке жесткого кресла у папиного письменного стола – когда отец работает, мы часто помещаемся там вдвоем, он на сиденье, я на спинке. Сейчас я в кресле одна, места полно, можно болтать ногами, не опасаясь заехать башмаком в папину спину. Отец, дядя Витя и дядя Володя сбоку от меня разложили на диване тяжеленную – мне не поднять! – желто-серую книгу и втроем читают ее чуднû́м образом, задом наперед, с конца. Длинное и трудное название книги откуда-то мне известно – может, сама прочитала, хотя читаю плохо и не люблю, может, прозвучало, сказанное вслух, а скорее, вклеилось в детское воспоминание позднее: этот том, “Стенограммы первого Съезда советских писателей”, 1934 года издания, видела потом на книжной полке многие годы, он и сейчас там красуется.

Папа, дядя Витя, дядя Володя не читают и не листают книгу, они ее открыли так, что видны только последние страницы, список выступавших, отмечают галочками имена, переговариваясь вполголоса, подсчитывают, сколько тех, отмеченных, и сколько других, оставшихся. И я понимаю, это четкое воспоминание того времени, что они отмечают тех, кто арестован, кого, как тогда выражались, посадили. Они смотрят на отмеченные имена, снова и снова, сбиваясь, их пересчитывают и делают несколько лишних галочек, для того, чтобы… как я внезапно догадываюсь, чтобы, если их тоже заберут, эта книга не стала свидетельствовать против них самих. Я пугаюсь и стыжусь своей догадки, мне ясно, что замечать того не следовало, что это стыдно было видеть, и стыдно понять, и нельзя о том говорить вслух: им тоже станет стыдно. Я и позднее не посмела признаться отцу, что видела, поняла, помню.

С малых лет мы привыкали знать, что за нами всегда ведется наблюдение, словно в тюремной камере, где существует для того “глазок”. В большой зоне, которая именовалась Советским Союзом, так называемый “гражданин” всей кожей чувствовал над собой, за своей спиной, около себя недреманное око опричников ХХ века. И рано тому научался.

Маяковский

В той же комнате, в те же годы, пристроившись на той же спинке папиного кресла, слышу, как дядя Володя, самый близкий папин друг Владимир Владимирович Тренин – спустя четыре года он, совсем молодым, погибнет на войне в ополчении, замечательно одаренный и, как говорил о нем мой отец, “совершенно прелестный человек”, занимавшийся творчеством Маяковского, составитель и редактор первого собрания сочинений поэта, произносит раздумчиво:

– Что бы сейчас делал Маяковский?

А Виктор Шкловский мгновенно в ответ:

– Володя? Володя бы застрелился.

Я запомнила это из-за странной улыбки, разломившей лицо всегда улыбающегося, но как-то иначе улыбающегося дяди Вити. Его тогдашняя улыбка и сейчас стоит у меня перед глазами. Но теперь я знаю, как ее назвать – горькая.

Орден

Дома торжество: дядя Витя награжден орденом! Отец с удовольствием пересказывает:

– Виктору позвонили ранним утром, он рявкнул в трубку “Я сплю”, а трубка в ответ: “Тогда я не скажу, каким орденом вас наградили”.

На этом трубка замолчала, оставив В.Б. мучиться неизвестностью, пока не пришли утренние газеты. Орден оказался не самый высший, Трудового Красного Знамени, но по тем временам дорогого стоил: означал официальное признание со стороны советской власти, примирение с ней. С красным знаменем у Виктора Шкловского, в прошлом эсера, потом эмигранта, отношения были далеко не безоблачные.

Событие имело место 5 февраля 1939 года, аукнулось оно для меня в конце марта: 19-го мне минуло семь лет, дома ждали гостей, и дядю Витю отец просил прийти “непременно с орденом”. Телефонный разговор, случайно услышанный, помню, а орден не удержался в моей памяти, утонул на фоне гостей и подарков. Запомнился только – без имени, без лица – мальчик, который тот орден непременно хотел поближе рассмотреть, потрогать, и дядя Витя все к нему наклонялся, а мальчик спросил про орден: “Он боевой?” – “Нет, трудовой”, – ответил, распрямляясь, дядя Витя. Теперь уж не узнать, подумал ли, отвечая мальчишке, В.Б. о своем боевом ордене, ибо этот, нынешний, на самом деле был не первым, а вторым: предыдущий, Георгиевский крест, был получен Виктором Шкловским за храбрость из рук генерала Корнилова еще в 1917 году. К красному знамени его подвиги того времени отношения не имели.

Орденоносцев в конце тридцатых было еще немного, встречались они редко, орденам удивлялись, ими гордились. В писательском детском саду, куда меня водили, среди пап попадались такие счастливцы, их сыновья и дочки окружены были нашим завистливым восхищением. “В 39-м году, увидав на улице человека с орденом Ленина на груди, мы, мальчишки, бежали за ним толпой, гадая, кого именно из героев, имена которых мы знали наперечет, посчастливилось нам встретить”, – вспоминал о том времени Бенедикт Сарнов[289]. “Трудовое знамя”, конечно, не Орден Ленина, но увидеть запросто вблизи такую диковину, да еще расспросить “живого орденоносца” было для моих гостей важным событием.

Эвакуация

Пятнадцатый день войны. Я вместе с другими детьми писателей еду в эвакуацию. Мой папа мобилизован, где он, мы с мамой не знаем: “ушел на войну” – эти слова, что раньше встречались только в сказках и песнях, звучавших по радио, вошли в нашу жизнь и теперь долго будут со мной. Меня в эвакуацию провожает дядя Витя. Собственно, он провожает свою дочку Варю, она едет в другом вагоне, ближе к паровозу, но и меня тоже. На каждом из ребят приколот бантик – знак “отряда”, и соответственно, места, где нам положено находиться. У меня – желтый: младшая группа, какой у Вари, теперь не припомню. Мне ее не видать. Но дядю Витю, так мне сейчас кажется, я вижу все время, его широкие плечи заслоняют в вагонном окне лицо мамы и хорошо, что заслоняют это ставшее почти незнакомым лицо: такой маму я никогда не видала. Взрослое слово “отчаяние” не приходит мне на ум, но смысл его понятен: в первую ночь в вагоне, на верхней багажной полке, куда меня закинул кто-то из старших ребят и откуда мне самой не сползти, я думаю о смерти. О том, что мне никак нельзя помереть: мама не переживет.

Но это будет еще когда, ночью, а сейчас день или позднее утро, и в окно вагона лезут и лезут всё новые бутылки с водой (как она тогда называлась: ситро? лимонад?), которые дядя Витя без устали забрасывает в наше купе. Поезд трогается.

Последнее воспоминание о Москве: мама с помертвевшим “перевернутым” лицом и Виктор Шкловский с бутылкой газированной воды, которую он не успел просунуть в окно.

Птица

В эвакуации, в Чистополе, я Шкловского совсем не помню, помню Варю. Она была старше меня ровно на пол моей тогдашней жизни и представлялась мне существом иного порядка: принадлежала к высшей лиге, куда нам, мелюзге, ходу не было. У нее не переводились поклонники, мальчишки из нашего интерната то и дело влюблялись в нее, про нее распевали песенку, переиначив модный тогда шлягер “Крутится, вертится шар голубой…”, а когда белокурая Варя появлялась вместе с узкоглазой, в японском стиле Татой Сельвинской и восточной красавицей Скиной Вафа, тут уж все от мала до велика замирали от восхищения.

В присутствии Вари я робела, а с ее родителями общалась запросто: “дядя Витя” и “тетя Люся” присутствовали в моей жизни, сколько я себя помнила, если не вживе, то в разговорах старших, в телефонных звонках. Ничтоже сумняшеся, я привычно включала их в понятие “дом”. Однако задуматься пришлось: мама подтолкнула.

Это уже в Москве было: после уроков весь наш 4 “Б” сорвался на Птичий рынок покупать птиц. С чего нам приспичило в голодную и холодную зиму 1943–1944 года заводить в почти не отапливаемых домах птиц, теперь уж не вспомнить. Но помню свой ужас и растерянность, когда обнаружила, что, потратив выданные мамой на покупку молока деньги, держу в руках тощий мешочек с пшеном и невзрачную пичугу в картонной коробке с дырочками. Мысли о некупленном молоке можно было отложить, а вот куда деть пичугу? Вспомнила: до войны у Вари, ее брата Никиты и двоюродной сестры Васи жил некто пернатый. Не заходя домой, с портфелем, пшеном и птицей ввалилась в Лаврушинский к Шкловским: не найдется ли подходящей клетки? Клетка нашлась. Тетя Люся, не выказав удивления, ее мне вручила, птицу туда вселили. Дядя Витя вышел на шум, критически оглядел мою покупку, сказал, что зовут птицу сойкой (кажется, так, если не путаю) и что она не боится холода. Своевременное было сообщение.

Оскользаясь, в обнимку с клеткой – тугие прутья не больно, но крепко врезались в прорехи расползшейся довоенной шубейки, прижимая локтем под мышкой набитый учебниками портфель (легких заплечных рюкзачков мы не знали), а в пальцах удерживая, просунув большой и указательный в дырочки, коробку из-под птицы (вдруг ей еще пригодится?), доплелась до дому. Мама, вернувшись с работы, так была ошарашена моей прытью и моим, как она выразилась, “набегом” на Шкловских, что покупка птицы вместо молока отошла на задний план. Мама пустилась объяснять оттенки слова “дядя”, попутно повторяя два незнакомых слова – “беспардонность” и “амикошонство”, из чего следовало, что явиться без предупреждения за клеткой для птицы к папиному брату дяде Сереже Бернштейну было бы худо-бедно прилично, а к папиному другу дяде Вите Шкловскому – никак невозможно.

– Так у дяди Сережи откуда быть клетке, у него собака! – пыталась я защищаться, попутно прикидывая в уме, пошла ли бы я к дяде Сереже за собачьей конурой, если бы на Птичьем рынке вместо птицы купила щенка: там продавались. Но поскольку дядисережин сеттер Бвана жил не в конуре, а на коврике в дядином кабинете и купила я не щенка, а птичку, развивать тему не стоило.

Воспитательная беседа зашла в тупик и на время заглохла.

Никаких воспоминаний о дальнейшей участи птицы и клетки у меня не осталось, зато крепко запомнились два новых слова: “беспардонность” и “амикошонство”.

“Zoo”

В Чистополе прожили мы два года. Когда забрезжила возможность вернуться домой, мама сразу решила ехать, хотя никакого дома у нас с ней вроде бы не было: о том, что одна из бомб, сброшенных на Москву, сильно его повредила, мы к тому времени знали. Но оказалось, что дом, хоть и без стенки, стоит, даже не покосившись! Мы с мамой расчистили уцелевшую комнату, прихожую, ванную и кухню, вынесли на помойку мусор: куски штукатурки и три ведра черепков, которые до войны были нашими чашками, тарелками и нашей красивой люстрой. Отмыли пол, протерли стены. Самое удивительное, что в этой половине, нет, в трех четвертях дома было электричество, когда вполнакала, а когда и в полную силу, и шла из кранов вода, холодная, разумеется – не так плохо по тем временам! В общем, жить было можно, и мы стали там жить. Жаль только, что окна пришлось забить фанерой: о стеклах мы тогда и не мечтали. Попасть к нам можно было с двух сторон: через прихожую, открыв довоенным ключом довоенный замок, или со двора, перебравшись через завалы кирпича, штукатурки и – книг: у разрушенной стены папиного кабинета, где он работал и где я любила, притулившись за его спиной, прислушиваться к его разговорам с друзьями, в мирное время стояли полки с книгами, библиотека у отца была замечательная. К себе домой мы с мамой, понятное дело, входили через прихожую, но вскоре я обнаружила, что в развалины можно наведываться как в библиотеку. Десятки томов, развеянных взрывной волной, с оторванными корешками, перепутанными и пропавшими страницами, лежали под битым кирпичом и стеклянной крошкой. Попадались и совсем целые. С них началось мое запойное на всю оставшуюся жизнь чтение.

Повезло мне не сразу: первая книжка, когда ее удалось откопать и очистить, оказалась взрослой, без картинок, напечатанной мелким слепым шрифтом. Пришлось отправиться за другой – та была без начала и без конца, зато толстая – надолго хватит! – с множеством иллюстраций, с крупными красивыми буквами. Правда, недоставало обложки, и текст начинался не с первой страницы. Я утащила добычу в нашу полутемную комнату, поплотнее прикрыла дверь, чтобы не тянуло холодом, – дни стояли предзимние. Не снимая ветхого пальтишка – в доме было чуть теплее, чем на улице, – включила свет и прочла: “День выдался чудесный: я думаю, кроме России, в сентябре месяце нигде подобных дней не бывает. Тишь стояла такая, что можно было за сто шагов слышать, как белка перепрыгивала по сухой листве, как оторвавшийся сучок сперва слабо цеплялся за другие ветки и падал наконец в мягкую траву – падал навсегда: он уже не шелохнется, пока не истлеет. Воздух, ни теплый, ни свежий, а только пахучий и словно кисленький, чуть-чуть, приятно щипал глаза и щеки… Солнце светило, но так кротко, хоть бы луне”. Перевернула несколько страниц, открыла в другом месте. Там была картинка, изображавшая мальчиков на лугу у костра, – от одного вида веселого огня в комнате стало не так холодно. Под рисунком было написано: “Картина была чудесная: около огней дрожало и как будто замирало, упираясь в темноту, круглое красноватое отражение… Темное чистое небо торжественно и необъятно высоко стояло над нами со всем своим таинственным великолепием. Сладко стеснялась грудь, вдыхая тот особенный, томительный и свежий запах – запах русской летней ночи”.

Сколько раз потом приходилось мне слышать, что тургеневские “Записки охотника” – скучнейшее чтение. Не знаю как кому, но только не мне в моем детстве. “Чудесный день”, “чудесная картина”… Белка, мягкая трава, пахучий воздух, “ни теплый, ни свежий”… Яркий огонь, чистое небо, свежий запах летней ночи… Как волшебно, как неправдоподобно прекрасно звучали эти слова для ребят военной поры! Сказка, сказка с хорошим концом, да и только! Для нас небо никогда не бывало чистым: оно таило угрозу воздушного налета, виделось в сети аэростатов или в огнях артиллерийских залпов; воздух пах гарью, глаза щипало дымом, а любой огонь в ночи следовало тщательно прятать, чтобы вражеский самолет не разглядел с высоты наше жилье.

На долгое время том повестей и рассказов Тургенева стал моим спутником. Конечно, попадались трудные слова: помню, мне не давала покою таинственная “рандǻ́ва” (так я прочла забредшее из французского незнакомое мне тогда слово “рандеву”), в строке: “на рандеву она шла в первый раз”, а мама, когда я ее о том спросила, не узнала его в моем диком произношении, и куда направлялась героиня, так и осталось загадкой.

Третья книжка не выкапывалась особенно долго – пришлось оттащить несколько почти целых и потому тяжелых кирпичей с налипшими остатками штукатурки, а потом еще рыться в острых осколках стекла – это было опасно и страшно. Зато добыча превзошла все ожидания: на бумажной обложке, покрывшейся узором из мокрых пятен от растаявшего снега, проступило имя дяди Вити! Называлась книга “Zоо, или Письма не о любви”. Мне шел тринадцатый год, слово “любовь” для меня очень много значило, я залпом проглотила книгу и сама в нее скоропостижно влюбилась.

Книга была написана во славу любви. Книга была печальная. Книга была жалостливая. Книга читалась как стихи. Начиналась она стихами тогда еще не известного мне Велимира Хлебникова, а продолжалась прозой, похожей на стихи: короткие строки складывались в короткие абзацы, легко перелетали с темы на тему – острые, афористичные, парадоксальные и неожиданные, не всегда понятные, но постоянно открывающие неизвестное. Господи, чего только я не узнала на первых же страницах!

“Придя домой, переодеться, подтянуться – достаточно, чтобы изменить себя”.

“Синтаксиса в жизни женщины почти нет.

Мужчину же изменяет его ремесло”.

“Искренней обезьяна на ветке, но ветка тоже влияет на психологию”.

“Пулеметчик и контрабасист – продолжение своих инструментов.

Подземная железная дорога, подъемные краны и автомобили – протезы человечества”.

“Вещи делают с человеком то, что он из них делает. <…>

Человечество владеет ими, отдельный человек – нет”.

“Больше всего меняет человека машина”.

“Как корова съедает траву, так съедаются литературные темы, вынашиваются и истираются приемы”[290].

Как тут было не обалдеть? Открытие мира, энциклопедия для человека двенадцати лет! Это было только начало, а потом пошли люди, один другого увлекательней, череда их лесом вырастала вокруг: дядя Витя густо населил созданный им мир. В центре мироздания помещался он сам, но в новом обличии: не уверенный в себе победитель, каким я его знала, а влюбленный, отвергнутый, потерянный, изгнанный из страны (“бросил страну, что меня вскормила”, как сказал бы современный читатель), готовый мертвым лечь в провал мостовой против Дома искусства, “чтобы исправить дорогу для русских грузовых автомобилей”[291]. Окружавшие его в Берлине, оставленные им в России и жившие в его памяти, равно как и в русской литературе, возникали со страниц книги последовательно, и с каждым складывались у меня сложные личные отношения: они четко делились на друзей, учителей и врагов.

Таинственным образом случилось так, что почти все они потом – реально или виртуально – но столь же последовательно и неотвратимо возникали в моей взрослой жизни и по ходу дела менялось мое к ним отношение.

Эльза Триоле, “Аля”, адресат писем не о любви, запретившая автору писать о его к ней безответной любви и тем вызвавшая к жизни лирические эссе Виктора Шкловского о литературе, поначалу была безоговорочно зачислена в стан врагов, но показалась мне неотразимо милой и, в отличие от старшей ее сестры, чуть ли не застенчивой, слегка смущенной всеобщим вниманием и потоком комплиментов, когда, в один из приездов ее и Арагона в Москву после их выступления отец меня с ней познакомил, что, никуда не денешься, пришлось в душе с ней помириться. Отец скептически отнесся к моему умилению, хотя и признался, что Эльза всегда казалась ему более привлекательной, чем Лиля.

Бориса Пастернака, возникшего в “Zоо” в “Письме шестнадцатом” после встреч в Чистополе я и так числила среди друзей. С восторгом кинулась было читать “Апеллесову черту”, когда обнаружила ее в своей Снежной библиотеке, но убедилась, что ранняя оригинальная проза Пастернака в отличие “Ромео и Джульетты” в его переводе мне не по зубам. В “Zоо” Б.Л. – двадцатью годами моложе того, что раскладывал испещренные его рукой страницы на нашем кухонном столе, но он так же вне привычной ему среды и обстановки, только не в Чистополе, а в Берлине. “Этот человек, – говорит о нем Виктор Шкловский, заново и на новом уровне знакомя меня с Пастернаком, – чувствовал <…> тягу истории. Он чувствует движение, его стихи прекрасны своей тягой, строчки их рвутся и не могут улечься, как стальные прутья, набегают друг на друга, как вагоны внезапно заторможенного поезда. Хорошие стихи”[292].

Иван Пуни из “Письма четырнадцатого”, где речь идет “О том, как любит художник и как надо любить художника” (имени “Пуни” до “Zоо” я слыхом не слыхивала: мудрено было в те годы услышать имя художника-эмигранта!), и его жена Ксана Богуславская, “неплохой, хотя и сладкий, художник”[293], появились в начале шестидесятых. Она – вживе, из первых ласточек, залетевших из Парижа в советскую Москву, точь-в-точь комическая старуха со сцены Малого театра, поражая видом (золотистые кудельки вокруг шляпки, прикрывавшей неподкрашенную седую макушку), непривычными понятиями (“наш галерейщик”, “наши коллекционеры”), манерами (“Так и будешь дуть не жрамши?” – осведомилась она у доставившего ее к нам интуристского шофера, чином, похоже, не ниже полковника). Иван Пуни сопровождал ее репродукциями своих работ, привезенными Ксаной и поселившимися в нашем с Константином жилище.

Роман Якобсон, названный в “Zоо” “другом и братом”, естественно вошел в число самых близких.

Прости меня, Велимир Хлебников, за то, что я греюсь у огня чужих редакций. За то, что я издаю свою, а не твою книжку. Климат, учитель, у нас континентальный.

Лисицы имеют свои норы, арестанту дают койку, нож ночует в ножнах, ты же не имел куда приклонить свою голову[294].

Стыдно признаться, но аллюзии не были мною узнаны: “Zоо” я прочла раньше, чем Евангелие, – еще почти два года должны миновать, должна закончиться война и отец должен вернуться с фронта, чтобы миниатюрная, одолженная им у его брата Сергея книжка “Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа” оказалась в моих руках. В то безбожное время мы были чудовищно невежественны: библейские притчи и церковные обряды узнавали клочками из классической литературы, благо вся она на этом фундаменте росла и держалась. Трагедию отца, принесшего сына в жертву высокой идее, мы оплакивали, читая “Овода”, а не Священное Писание.

К Велимиру Хлебникову в “Zоо” лишь была намечена дорожка, по ней предстояло еще долго пробираться самостоятельно. Стихи удалось прочесть (не скажу: понять) вскоре. Позднее встретила Хлебникова в “Гамбургском счете”, где он был объявлен “чемпионом”, во что я по секрету, для себя одной, вмешалась, объявив его в личной своей иерархии “тренером чемпиона”, а титул чемпиона передала Владимиру Маяковскому. Позднее посчастливилось услышать, как Роман Якобсон воспроизводит манеру чтения Председателя Земного шара, и запоминать знакомые строки в иной интонации, и наконец, лет пятнадцать спустя, ощутить его окончательно своим, поселившимся в доме, когда услышала, как четырехлетний мой сын, сооружая домик из деревянных планок, постукивает игрушечным молоточком, приговаривая в такт:

У колодца расколоться

Так хотела бы вода,

Чтоб в болотце с позолотцей

Отразились повода.

Прозу, публицистику, стихи и воспоминания Ильи Эренбурга читала независимо от “Zоо”, с автором в свое время познакомилась, хотя, увы, не лучшим образом.

Но до того в 1944 году было еще далеко. Тогда, читая и перечитывая “Zоо” подряд и вразбивку, с Алексеем Ремизовым из “Письма пятого” я запросто играла в созданный им и подробно описанный Виктором Шкловским “Обезьяний орден”, помещая туда под разными чинами своих знакомых и героев книг, пробовала внедрить “Орден” в нашем теперь уж 5 “Б” (надо ли говорить, что попытка провалилась самым жутким образом, добавив одноклассницам аргументов считать меня “чокнутой” – хотя, кажется, в то время это называлось как-то иначе); сокрушалась от невозможности защитить Андрея Белого от мира, который он к тому времени давно покинул. Спасибо, подруга Ирина Глинка дала мне прочитать “Северную симфонию”, книга надолго заняла видное место в той фантастической вселенной, которую мы с нею создавали для себя и где прятались от трудно выносимой реальности быта военных лет.

Иные страницы “Zоо” я примеряла на свою тогдашнюю жизнь. Тут подошло “Письмо десятое”, где речь шла об ученом из Саратова, который жил в Москве после революции, выдерживал голод и все тяготы тогдашнего существования, а потом оказался в Праге, и, как сказано в “Zоо”, оттаял, потому что “нас размораживает этот быт”. Он был поражен возможностью нормальной жизни, без чего, при его складе характера, неплохо обходился, но ему самому Прага открыла прошлое: “В голодной Москве Богатырев не знал, что он живет плохо”[295], прочитала я и – стоп! Что-то там оцарапало. Вернулась назад, перечла внимательно в поисках острия. Непонятное слово “эксцентрик”? Я не знала, что оно означает, а “Толковый словарь” к тому времени еще не откопался в моей Снежной библиотеке, но нет, задело что-то другое. А вот оно, нашла! “В голодной Москве <…> не знал, что <…> живет плохо” – эта фраза зацепила подозрением: не про нас ли сказано? Ситуация складывалась похожая. Как мы-то живем, мы с мамой, в затемненной военной Москве? Полуголодные в полуразрушенном доме? Выходило, что живем мы плохо. Прежде такая мысль не возникала, она была неприятная, и мне не хотелось ее думать, но не бросать же на полдороге? Стала прикидывать, раскладывая на два столбика, как в тетрадке по арифметике, плюсы и минусы. Минусы были очевидны (холод, печка-буржуйка с жестяной трубой, откуда срывались крупные вонючие капли; карточки и вечный ужас их потерять), считать их я тут же соскучилась: о том талдычили соседки по дому, тетки во дворе и в уме они зазвучали их, теток и соседок, плаксивыми голосами. А по мне – еда как еда. В отличие от плаксивых теток довоенную еду мои ровесники успели позабыть, мы сравнивали не с мирной жизнью, а с предыдущими двумя годами, и выходило, что сейчас оно и получше: тут тебе не Чистополь, голода-то нет! Куда веселее оказалось считать плюсы, те были мои личные, и набралось их – ого-го! Не так мало радостей мне выпадало. Залезть вечером потихоньку в ледяную простывшую постель – у нас с мамой была одна на двоих – и согреть ее своим теплом, пока мама умывается, и видеть, как она радуется такому сюрпризу! Или встретить ее у метро, а то добраться к ней на работу в журнал “Знамя” и ехать домой вместе. Сварганить удачную тюрю с черным хлебом и луком. Я уж не говорю о восторге от папиного письма, когда посчастливится обнаружить его в почтовом ящике! А книги, моя Снежная библиотека! Книжка каждый день, да и кино случалось не сказать чтобы редко. Книги были частью – прекрасной частью – тогдашней жизни: оживали в буквальном смысле слова, со страниц прочитанного томика перемещаясь на паркет нашей разграбленной и потому великолепно пустой квартиры. С подругой Асей мы играли в трех мушкетеров, она превращалась в д’Артаньяна, фигуру, с моей точки зрения, сомнительную, но ей симпатичную, а я – в благородного таинственного Атоса. Сколько новых сражений и приключений, в том числе невинно-любовных, вписали мы в их биографии, и какой великолепный плащ удалось мне смастерить для моего героя, отыскав старый дождевик и налепив вычурный крест из бумаги на его клетчатую изнанку! А свобода, упоительная свобода полубеспризорной жизни: шляйся где вздумается, ходи в школу, когда охота, читай до упаду или пока хватает света, чтобы разбирать буквы, а главное: сочиняй себе ту жизнь, которая тебе подходит, заслоняй ею реальность. Нет, я не знала, что живу плохо, и не желала этого знать. Я не жила плохо. Так я решила тогда и так думаю теперь, три четверти века спустя.

Когда я читала в “Zоо” “Письмо десятое” и спорила с автором, принимая сторону странного человека, который тоже не знал (не желал знать!), что живет плохо, то в самых смелых своих фантазиях не могла бы вообразить, что когда-нибудь буду носить его фамилию, жить в его семье, что его сын станет моим мужем, он сам – дедушкой моего сына и прадедом моих полукитайских внучек.

Впервые я встретилась с ним семь лет спустя на филологическом факультете Московского университета, когда он, к тому времени глубоко почитаемый ученый, этнограф с мировым именем, принимал у нас, первокурсников, экзамен по русскому фольклору. Курс читала нам его ученица Эрна Васильевна Померанцева, но по какой-то причине он должен был заменить ее на экзамене, о чем нам сообщили как о большой чести и велели готовиться потщательнее. Мне тогда ужас как не повезло! Было в курсе фольклора слово, которое мне решительно, ну никак не давалось: “скоморох”, яркая, знаковая фигура в русской народной культуре. Почему-то у меня всегда выговаривалось: “скоромох”. Отправляясь на экзамен, сказала отцу (знала, что он знаком с Петром Богатыревым): “Вот увидишь, я ему брякну «скоромоха»”. Так оно и вышло, я таки ляпнула Петру Григорьевичу своего “скоромоха”, и этот “скорый мох” посреди рутинного экзамена ужасно его развеселил. Прикрывшись моей зачетной книжкой, которая ничего не прикрывала, почтенный профессор помирал со смеху, потом отнял книжечку от лица, аккуратно вписал в нужную графу “отлично” и весело фыркнул мне вслед. Это было ужасно, историю со “скоромохом” несмотря на пятерку, переживала мучительно, как всякое юношеское унижение. Свекор мой ее начисто забыл, сколько я ему ни напоминала, хотя заливался смехом, – вообще был смешлив, – стоило мне произнести “скоромох”, пока не выучил простому приему: прежде, чем сказать вслух, вспомнить слово “комора”, тогда слоги сами собою встанут по местам. Впрочем, этот злосчастный скоморох в дальнейшей жизни мне так ни разу и не пригодился.

Из тех, с кем я познакомилась благодаря любимой по сей день книге Виктора Шкловского, Петр Григорьевич Богатырев, который там так мне понравился, сыграл в моей жизни самую значительную роль. Сейчас я знаю его куда лучше: у меня хранятся семейные фотографии, одной из них больше ста десяти лет, и судьбы тех, кто изображен на них – уже не в будущем, куда они смотрят, а в далеком прошлом для нас.

Шкаф

Вернемся в недоброй памяти 1949 год, никуда от него не денешься, жалит и жалит, отравляет встречи с прошлым. Итак: отец заклеймлен ярлыком “безродный космополит”, что в те годы в той стране означает гражданскую смерть. Забыто его участие в войне, которая еще совсем недавно закончилась, ничего не значат его боевые ордена. Отец ждет незваных гостей: обыска, ареста. Я по дороге из школы останавливаюсь у стенда с сегодняшними газетами, вожу глазами и пальцем по строчкам, выискивая “своих”: Виктора Шкловского, Лидию Чуковскую, папу; запоминаю, как кого обругали. Мама изобретает обеды из картошки и капусты, ни на что другое денег нет: лишившись заработка, отец продает книги из своей уникальной библиотеки, в том числе и те, уцелевшие после бомбежки, что я черпала в своей Снежной библиотеке, отвечает под чужим именем на письма юных читателей газеты “Пионерская правда” по два рубля за штуку. А тут еще напасть: издательства, в которых он печатался, требуют вернуть гонорары за одобренные и сданные в производство две его новые книги, одну даже отпечатали, только не успели пустить в продажу, пустили вместо того “под нож”. Бî́льшая часть гонораров была, как полагалось по тогдашним правилам, выплачена автору, на этот законный заработок несколько месяцев жила наша семья, отцу причитались еще какие-то немалые деньги, окончательный расчет, а вместо того – привет: извольте вернуть заработанное и прожитое! Требования издательств были так откровенно беззаконны, что отец наивно подал в суд, но дело, натурально, проиграл. Получил повестку, что если не внесет в кассу издательств сумму, по тогдашнему уровню нашей жизни астрономическую, то придут забрать наше имущество “за исключением предметов первой необходимости и орудий производства”, как значилось в грозном предупреждении.

Позвонил Шкловский, отец поделился печальной новостью, В.Б. немедленно примчался, что было характерно для добрых нравов того времени: если в доме беда, полагалось тот дом посетить в знак сочувствия.

Только В.Б. пришел не сочувствовать, он пришел воевать. Остановился в дверях нашего и без того разоренного жилища: пока дом стоял без стены, из квартиры вынесли все, кроме неподъемного, на массивных квадратных обитых медью ногах обеденного стола мореного дуба, принадлежавшего моему деду, тульскому фабриканту, купцу первой гильдии, и королевских размеров шкафа того же происхождения – стронуть его с места мародеры не смогли, растащили то, что в нем находилось. Так мы и жили: в пустоте, да не в обиде, с обеденным столом на двенадцать персон и бездонным шкафом, в котором нечего было хранить. Стол, в несколько раз сложенный – столешница как-то ловко убиралась внутрь – и прикрытый скатеркой, в глаза не бросался, а шкаф так и сиял своим купеческим великолепием: широкими боками, стеклянными и зеркальными вставками, медной инкрустацией. Мама его терпеть не могла, до войны все собиралась от него избавиться, да не собралась, после войны сокрушалась, что его не украли, меня уверяла, что шкаф установили раньше стен дома, и я тому верила.

Виктор Шкловский окинул местность напряженным взглядом полководца. Расправил плечи. Стал выше ростом. Поднял, нет, простер руку. Указующим перстом ткнул в направлении мастодонта. Под его взглядом шкаф съежился и утратил свою неприступность. В.Б. строго его окликнул:

– ШКАФ!

И, к нам обернувшись, резко, грозно, по слогам:

– РА! ЗО! БРАТЬ! – что в моих ушах отдалось эхом: “Орудие к бою!”, “Полк, в атаку!”

Великий человек велик во всех своих проявлениях. Одного взгляда хватило В.Б., чтобы понять: несдвигаемый шкаф разбирался на составные части, как игрушка из детского конструктора. Он был скреплен могучими болтами, могучие гайки, не проржавевшие на протяжении жизни двух поколений, послушно и с удивительной легкостью поддавались крепким пальцам В.Б., петли, на которых держались гигантские двери, отщелкивались с помощью столового ножа. Мы с мамой едва успели подхватить ту, что с зеркалом, и вытащить какую-то мелочь изнутри, как Виктор Шкловский превратил монстра в стопку плотных гладких досок, их не без труда, но успешно распихали в других комнатах по углам и под кроватями.

Взглядом победителя оглядел В.Б. поле сражения: оно казалось идеально пустым и чистым, готовым к наступлению вражьих сил.

– Тут взять нечего, – резюмировал он и удалился с достоинством человека, выполнившего свой долг.

“Вражья сила” в виде судебной исполнительницы, застенчивого вида молодой женщины, которая явно чувствовала себя неловко и пыталась это скрыть, явилась поутру и повторила в точности те же слова:

– Тут взять нечего, – затем и она удалилась, предварительно набив казенные бирки на оставленные нам “предметы первой необходимости”: столы, стулья и кровати и “орудие производства”, пишущую машинку.

Дворничиха тетя Паша, приглашенная в качестве понятой, картинно приложила уголок головного платка к краешку глаза и промолчала. Уж ей-то, соседке, в лучшие для нас времена постоянно забегавшей перехватить у мамы “трешку до получки”, известно было, что еще вчера мебели тут стояло побольше.

А я припомнила рассказы отца о необычайной физической силе дяди Вити, о том, как тот завязывал узлом кочергу, а развязывать потом отказывался, о его военных талантах, храбрости и умении просто решать любые задачи, о его боевом прошлом, описанном им самим и Михаилом Булгаковым, о заслуженном в боях Георгиевском кресте. Насчет кочерег нашла потом в литературе уточнение: одну, ту, что завязал у Эйхенбаумов на новоселье, он все-таки развязал. На поминках после похорон хозяина дома.

“Кружение сердца”,

выпавшее на долю уже весьма немолодого Виктора Шкловского во второй половине его жизни, не миновало нашу семью и частично проходило на моих глазах, которые я – нет, не то чтобы закрывала, но старательно отводила в сторону, как сейчас отодвигаю в сторону воспоминания на эту тему. Имя В.Б. в разговорах папы и мамы стало звучать не так приподнято, как раньше, оно словно бы потускнело, сопровождалось вопросительной интонацией и озабоченным выражением лиц, и мне неохота стало вслушиваться в разговоры за закрытой, но мало чего приглушавшей дверью родительской спальни. Наш дом, по тем временам не тесный и к тому времени худо-бедно устроенный, служил дяде Вите политическим убежищем. Утром, собираясь в школу или, позднее, в университет, я не раз находила его спящим на диване в проходной комнате, старалась двигаться потише и сбежать поскорее. Изредка меня посылали на торговую Пятницкую улицу купить для него что-то необходимое. Однажды понадобилась черная повязка на подбитый глаз. (“Что, мальчишки из-за тебя сцепились?” – добродушно осведомился аптекарь. Я была польщена: из-за меня никто ни с кем не cцеплялся и ничего подобного в ближайшем будущем не предвиделось.)

Я искренне сочувствовала В.Б., только не могла уразуметь, что за охота менять одну старушку на другую? Разница в двенадцать лет между “старушками” казалась мне несущественной. О том, что он мог оказаться не субъектом, а объектом чужого выбора, я тогда не догадывалась.

Официально его поздний второй брак с секретаршей-стенографисткой Серафимой Густавовной Нарбут датируется 1956 годом, но в своем детском дневнике я нашла запись, сделанную за девять лет до того, 19 января 1947-го:

Вчера были гости: Ираклий с Вивой, Элевтер, Шкловский, Леня Сойфертис с какой-то девушкой. Сначала было весело, потом, когда пришел Виктор, сразу стало скучно. С Виктором пришла Симочка, страшно противная. Элевтер мне очень понравился. Виктор был скучный. Ираклий ничего не читал. По-моему, скучно стало из-за Симочки. Чего она пришла, незваная? Сидела, смотрела на меня, а потом как ткнет в меня пальцем: “А это кто?”

(Морщусь от неловкости: экая наглость, с моей нынешней точки зрения, называть по имени столь почтенных персон – Ираклия Луарсабовича Андроникова, его жену Вивиану Абелевну, его брата Элевтера Андроникашвили, художника Леонида Сойфертиса, но – куда денешься? Дневник прошлого века – это уже не личная собственность, это документ, профессиональному мемуаристу ничего там менять не положено.)

В доказательство того, что тут, честное слово, не осуждаемое моей мамой амикошонство, а автоматическое воспроизведение имен, которые были в ходу у родителей и их гостей, вспоминаю упражнение на развитие речи, меня им донимали лет с пяти: требовалось без запинки произнести подряд: “Ираклий Луарсабович Андроников, Вивиана Абелевна Андроникова, Манана Ираклиевна Андроникова, Элевтер Луарсабович Андроникашвили” (“швили”, помню, давалось всего трудней). Еще повезло: Эка, Екатерина Ираклиевна, младшая дочь Андрониковых, тогда еще не успела появиться на свет.

В тот упомянутый в детском дневнике вечер Серафима Густавовна Нарбут была у нас впервые. За столом я оказалась напротив нее, и она мне ужас как не понравилась. Знала бы тогда ее фамилию, Суок, которую обессмертил Юрий Олеша в “Трех толстяках”, отозвалась бы повежливей. Но что ее воспринимали друзья В.Б. как чужака, тут видно отчетливо, да и потом с ее присутствием обок Виктора Шкловского они смирились, скрепя сердце. Когда году в 1955-м В.Б. дарил отцу второе издание “Заметок о прозе русских классиков”, где на титуле значилось: “Посвящаю эту книгу моей жене С.Г. Нарбут”, мой папочка буркнул вроде бы себе под нос, но вполне внятно:

– Заменяет загс.

Я обомлела от его бестактности, а Серафима Густавовна сухо, но спокойно отозвалась:

– Не понимаю, что вы хотите этим сказать, Саня.

Годом позднее, когда дело вправду дошло и до загса – после развода, мучительно переживавшегося и пережевывавшегося всеми знакомыми действующих лиц, мой отец уже только вздыхал:

– Ну конечно, Сима ему жена, что тут скажешь…

Следующая книга, “Художественная проза. Размышления и разборы” (1959), словно в подтверждение свершившегося, посвящалась: “Жене моей Серафиме Нарбут. Спасибо тебе, товарищ мой, за твою работу”. Справедливости ради замечу: с ролью жены справлялась она безупречно. Со временем, как водится, все ко всему привыкли и постоянно указывали мне на С.Г. как на образец: не раз слышала не от отца и мамы, а от папиных и маминых знакомых: “Учись у Серафимы!”

Обстоятельства жизни В.Б. переменились, он почти не появлялся у нас, а к тому времени, когда возник снова в качестве частого гостя, я успела избавиться от опротивевшей школы, поступила на филологический факультет Московского университета, с головой ушла в студенческую жизнь и мало бывала дома. Шкловский теперь стал для меня, наконец, не дядей Витей, а Виктором Борисовичем: мамины разъяснения насчет тонкостей обращения к старшим сработали, в конце концов.

Это – че! Это – ре! Это – паха!

День рождения Виктора Шкловского в 1957 году праздновался не в Татьянин день 25 января, как должно бы было быть, а днем позже, в субботу 26-го. Мы с Сашей Ильф были приглашены сопровождать моих родителей на дачу в Шереметьево. Приглашением мы гордились, долго ломали голову, выбирая подарок: оригинальный, изысканный и еще невесть какой – одним словом, достойный именинника и воплощающий наше уважение к нему. Придумали! Купили живую черепаху, дали ей имя в честь вулкана Истаксиуатль, сочинили стишки, где рифмовали длинное имя рептилии по частям (помню только начало: “Из такси вышел мистер Истакси-уатль…”, дальше шла чепуха в том же роде). Весьма были довольны своей выдумкой: так оригинально, дальше некуда! Именинника повергли в растерянность, а Серафиму Густавовну в ужас: “Что я буду с ней делать?”

От этой поездки многое пошло в моей жизни, даже прозвище Кисы, данное Шкловским нам с Сашенькой. Он поначалу церемонно представлял нас гостям, а потом, подвыпив, как-то забуксовал в наших именах и фамилиях, где встречались те же буквы в разных сочетаниях (Саша Ильф, Соня Ивич), и, махнув рукой, упростил дело: “А это – Кисы”. Так и пошло: Кисы. Мы с Александрой Ильиничной до конца ее дней так называли друг друга.

В тот день мы с нею веселились отчаянно. Ираклий Андроников был в ударе: раскрасневшийся, громогласный, рассказывал одну за другой свои истории – те, что не для печати. Особый успех в тот вечер выпал сюжету из консерваторской жизни о профессоре по прозвищу “Жопа-в-кустах”, который случайно взгромоздился на кафедру, помеченную популярным непечатным словом из трех букв, в результате чего аудитория потребовала привести надпись в соответствие с изображением. Слушатели хохотали так, что заглушали рокот самолетов, взлетавших с близкого аэродрома. Константин Паустовский удостоил нас с Сашей длинной беседы – большая честь для студенток кафедры современной литературы, живым классиком которой он считался. Его жена Татьяна Алексеевна пригласила нас навестить их в Тарусе (“Коста, я хочу, чтоб Кисы и к нам приезжали”), дала подробные инструкции и наставления, записала для нас номер телефона шофера, который к ним отвезет, – но нет, мы так и не набрались храбрости воспользоваться ее приглашением. Константин Богатырев, о котором мы столько слышали и который в наших глазах был героем, напропалую ухаживал за нами обеими, не зная, кого предпочесть. Когда к вечеру гости стали разъезжаться, хозяева, простив нам явление черепахи, пригласили остаться еще на денек, мы с радостью согласились и по этой причине Константина Богатырева у дверей нашей московской квартиры я встретила не назавтра, 27 января, а лишь 28-го. Мне уж случалось рассказывать о том, как он явился без спроса и приглашения, как прочитал неизвестные мне тогда стихи Пастернака “Памяти Марины Цветаевой”, а на осторожную просьбу впредь предупреждать о своем появлении небрежно бросил: “Зачем? Вы ведь станете моей женой”. В этой по определению романтической, как и все такого рода, истории существовала некая предопределенность, подтверждающая истинность пословицы “суженого конем не объедешь”: мой отец и моя мать также встретились в доме Виктора Шкловского, родителей Константина Богатырева познакомил Роман Якобсон, он же по поводу женитьбы его крестника, сына Петра Богатырева, на племяннице Сергея Бернштейна заметил одобрительно: “Наконец-то Пражский лингвистический кружок объединился с ОПОЯЗом”[296]. Впоследствии Юрий Михайлович Лотман называл наш с Костей брак “династическим”. Увы, даже династические браки иной раз рушатся. Равно как и сами династии, впрочем.

Тост

Среди уродств, порожденных советской властью, было и наше стремление – нет, не бороться, на то не хватало разума, сил и смелости, а наивное желание не участвовать. Не вставать, когда играли гимн; на комедию “всенародных выборов” являться в шутовском наряде и бюллетень брать исключительно в перчатках, чтоб не пачкать руки “этой пакостью”; не держать дома радио, а позднее телевизора; не посещать популярные кинофильмы в жанре “Кубанских казаков” (так никогда и не видела); не подпевать советским песенкам и т. д. Список запретов у каждого был свой, мой включал и тогдашний свадебный обряд, представлявшийся одновременно и советским, и пошлым. Государственное ханжество бурно тогда расцветало: детям, родившимся вне официально зарегистрированного брака, в графе “отец” влепляли унизительный прочерк, у нас в университете устраивали гнуснейшие комсомольские собрания с разбирательством на тему “кто с кем и сколько раз”, публично обсуждали и осуждали не скрепленные загсовской печатью романы между студентами, если бедным ребятам не удавалось их скрыть. Константину Богатыреву я твердо заявила, что в этот загс (экое название мерзкое, одно слово: загон, загон для овец) не пойду ни за какие коврижки, с чем он по доброте душевной вроде бы согласился, однако не забыл и время от времени, отрываясь от книги или перевода, оглушал меня воинственным воплем: “Сонька, пошли жениться!” А когда привел угрозу в действие, то, как говорят, за что боролся, на то и напоролся. Затащил меня в это унылое заведение, причем в знак протеста я нацепила на лицо самую кислую мину, какую удалось скорчить, а нас оттуда выгнали с позором, только что с лестницы не спустили – шестьдесят с лишним лет спустя отчетливо помню выщербленные ступеньки той неряшливой лестницы, так как выяснилось, что “жених”, как его там величали, а по моим понятиям – муж Костенька, женат на женщине по имени Елена – деталь, которую он забыл мне сообщить, потому что и сам запамятовал свой краткий, заключенный в военное время брак с фронтовой подругой. Конечно, из его памяти выпал не самый брак (Елену он вспоминал добром), а тот факт, что не довел до конца оформление развода: как положено порядочному человеку, взял вину на себя, за что суд обязал его выплатить штраф, а вот об этом он забыл напрочь. Но это комическое происшествие случилось позднее, а ранней осенью 1957 года, когда мы с Константином обосновались у моих родителей (об отдельном жилье для молодоженов в те годы и мечтать не приходилось, спасибо, квартира была хоть неказистая, но по тем временам просторная), отец с мамой в обход моего сопротивления устроили не то чтобы традиционную свадьбу, а “прием”: вечер для близких друзей, “чтобы представить им нового члена семьи”, как они это назвали.

– Почему у лошадей не бывает разводов? – начал свою речь Виктор Шкловский и, не получив внятного ответа (в самом деле, почему, а может, бывают?), объяснил: – Потому, что они не умеют разговаривать. Кобыла никогда не сможет попрекнуть коня словами. Не скажет ему: “Я же тебе говорила!”

На этом месте я подумала, что лошадь может своего благоверного так лягнуть копытом, что мало не покажется, особенно если подкованным, и погрузилась в созерцание картины, возникшей в воображении, представив семейную сцену в конюшне в виде обмена упреками с помощью копыт: две пышнохвостые задницы, одна гнедая, другая серая в яблоках, самозабвенно лягаются, и пропустила сколько-то слов. А В.Б. тем временем перешел на личности:

– Они думают, что несчастны, – это относилось ко мне и Саше Ильф, единственной подруге, которую я допустила на вечер. Он нас легко раскусил, мы обе не больно радовались происходившему: мне тут виделась замаскированная свадьба, т. е. все-таки нарушение принципа, а Сашеньке – конец нашей вольной студенческой дружбы.

– Дай им Бог быть всегда такими несчастными, как сейчас, – сказал В.Б., поднимая бокал. И повторил с расстановкой: – Вот такими несчастными, как сейчас.

Мы обе в дальнейшем бывали и счастливы, и несчастливы. Но не так. На другой лад. Терпкая сладость “несчастья”, как ощущаешь его в юности, жалея себя, своим несчастьем любуясь и ему умиляясь, уходит вместе с щенячьим упоением юности, и уходит навсегда.

А при чем тут молчаливые лошади, которые счастливы в семейной жизни, ибо не умеют попрекать испытанным “я же тебе говорила”? А от Льва Николаевича Толстого! Прямиком от толстовского “Холстомера”, из этих его размышлений, горделивого лошадиного самосознания: “Я убежден теперь, что в этом и состоит существенное различие людей от нас. И потому, не говоря уже о других наших преимуществах перед людьми, мы уже по одному этому смело можем сказать, что стоим в лестнице живых существ выше, чем люди; деятельность людей, по крайней мере тех, с которыми я был в сношениях, руководима словами, наша же делом”. Эту цитату Шкловский высоко ценил со времен своей молодости, она фигурирует в написанном им манифесте ОПОЯЗа, столетие которого мы отмечали в 2016 году, где впервые появились формулировка, расшифровка и толкование принципа остранения вкупе с ключевыми для русского формализма понятиями: прием и автоматизация, в знаменитой и по сей день изучаемой работе “Искусство как прием”: именно с ее помощью автор иллюстрирует смысл провозглашаемого им принципа. “Методом остранения пользовался Толстой постоянно: в одном из случаев (Холстомер) рассказ ведется от лица лошади, и вещи остранены не нашим, а лошадиным их восприятием”[297].

Вот такой изысканный тост, связавший открытия русской классической литературы с открытиями нового литературоведения времен Серебряного века, выпал нам с Константином в начале нашей совместной жизни.

Так метод остранения вторично мелькнул в моей жизни.

Семейные ценности

Зато сам он, Виктор Шкловский, вернее, не он, а мое с детских лет сложившееся к нему отношение, сильно осложнил мою семейную жизнь. “Я же тебе говорила” тут не присутствовало, притчу В.Б. я запомнила, но вместо того существовало столь же разрушительное: “Я же знаю, что на самом деле всё не так”.

Дело в том, что, оказавшись в семье Петра Богатырева, я обнаружила, что на Виктора Шкловского можно смотреть иначе, не так, как было принято в нашем доме. Тут он не был кумиром. Старым товарищем, яркой фигурой – да, конечно. Но – не кумиром, а равным, Витей, а не Виктором. Кумиром в этой семье был Роман Якобсон. Всегда: Роман, никогда: Рома.

Первый сокрушительный удар был нанесен по “Zоо”.

– Пока твой Шкловский сочинял Эльзе “письма не о любви”, любовь-то у нее была с Романом, – проинформировал меня Константин с гордостью, словно бы о своей победе.

Боюсь, что пристрастия своей семьи я отстаивала с излишней горячностью: представления о толерантности, консенсусе, об уважении к чужому мнению не больно были развиты в моем поколении, даже у тех, кто вырос в семьях, сопротивлявшихся нравственным нормам, принятым режимом. Для меня тогдашней допустить не-восхищение Виктором Шкловским было равносильно предательству, и я кинулась рьяно его защищать. Время для того было крайне неподходящее: с присущей ему страстностью В.Б. в очередной раз бурно отрекался от себя самого. Со старшими Богатыревыми, Петром Григорьевичем и Тамарой Юльевной, спорить я остерегалась, но в наш с Константином семейный мир Шкловского пыталась “вводить принудительно, как картофель при Екатерине”, а В.Б. всеми силами мне мешал и сводил мои усилия на нет. Самый ужасный момент наступил в октябре 1958 года на фоне самого счастливого в нашей с Костей жизни события: 18 октября родился наш сын, названный именем его отца, а пятью днями позже стало известно, что Борису Пастернаку присуждена Нобелевская премия по литературе. Косте трудно было совладать с двойной радостью, а перенести тут же разразившуюся травлю кумира – почти не под силу. В эти дни Борис Леонидович часто звонил Косте, причем сетовал на то, что телефон бывал занят, как обычно случается в дни появления в доме младенца. Отречение В.Б., злосчастное “Письмо в редакцию”, подписанное именами Ильи Сельвинского и Виктора Шкловского, опубликованное в “Курортной газете” города Ялты, осуждавшее нового лауреата Нобелевской премии, с которой оба успели поздравить старого друга, поначалу прошло мимо меня: все тонуло в проснувшемся материнстве. Но когда дошло, ушибло, прямо-таки стукнуло наотмашь. Тут уж мне пришлось прикусить язык: крыть было нечем.

Навещая родителей, с тоской наблюдала, как отец мучительно искал оправдание старшему другу, наскреб нечто малоутешительное:

– Виктор по темпераменту не может быть в стороне. Он должен непременно принять участие в происходящем!

Я пощадила отца: не стала произносить вслух то, что и так было ясно: “Зачем же принимать участие таким образом?” А он, в ответ на непроизнесенное, запальчиво:

– Виктор храбрый, очень храбрый человек!

И с горечью:

– Сидел бы молча, уж коли оказался в Ялте, скажи спасибо, что не в Москве. Нет, не усидел.

“Храбрый”, кстати, было словцо Шкловского, у нас говорили “смелый”.

Костя перестал посещать дом Шкловских. А в нашем, новом для меня доме стал появляться Роман Якобсон.

“Напролет… о Ромке Якобсоне”

Появился он в московском доме Богатыревых, когда меня там еще и в помине не было. Посещать Москву Якобсон стал в начале оттепели: в 1956 году приехал для участия в Первом международном съезде славистов. Первые отклики на эту тему, взволнованные и доброжелательные, я услышала от Виктора Шкловского: он рассказывал отцу и маме о встрече с Романом Осиповичем после многолетней разлуки. Но на прямой вопрос отца, изменился ли тот, В.Б. ответил с ноткой неодобрения:

– Стал американцем.

“…Роман, со своими узкими ногами, рыжей и голубоглазой головой, любил Европу”[298], – пришла мне на память строчка с незабываемых страниц “Zоо”. И подумалось: Европу, а не Америку.

На моей памяти Роман Якобсон прилетал в Москву вихрем, штормом, тайфуном, в этот смерч мгновенно втягивало нашу семью. Для старших Богатыревых каждая встреча с ним была счастьем, о котором в сталинское время невозможно было помыслить. Ничего не изменилось в их отношениях за годы разлуки, профессиональные беседы с Петром Богатыревым всегда начинались с той точки, на которой прервались: Якобсон и Богатырев в научных вопросах были единомышленниками, вновь и вновь с радостью убеждались в том, что продолжают работать в одном направлении. Тамара Юльевна, верный друг Романа, “свата”, который некогда познакомил ее, машинистку российского представительства в Праге, с другом и коллегой Петром, с тех пор не только хранила ему благодарность за счастливый брак, но искренне его любила, привечала его жен, с первой, Соней Хазовой, продолжала поддерживать теплые отношения. Когда Якобсон оказывался в Москве, все свободное время он проводил у Богатыревых, и Тамара Юльевна могла достойно проявить свои таланты: устраивала в его честь приемы в лучшем московском стиле, настоенном на латышско-немецко-чешском опыте, она помнила кулинарные пристрастия Романа, на столе не переводились его любимые кушанья.

Для Константина Богатырева, смутно помнившего Романа, которого он видел в раннем детстве, в восхищении к нему воспитанного, знавшего и высоко ценившего его работы, Якобсон был посланцем западного мира, неподнадзорной науки и свободно развивающегося искусства. Костя, родившийся в Праге, но с трех лет живший в сталинской империи, хлебнувший сиротства при живом отце, трущобной коммуналки, прошедший войну и Воркутинский лагерь, непостижимым образом оставался европейцем, космополитом (разумеется, в прямом смысле слова, а не в искаженной советской интерпретации). Для Кости общение с Якобсоном явилось отдушиной, глотком свежего воздуха, а Роман – гостем из мира, которому Костя принадлежал духовно. С присущей ему щедростью он рвался поделиться с Якобсоном своими сокровищами: читал ему свои переводы из Рильке, ставил записи Окуджавы и Высоцкого и, в качестве главной награды, устроил встречу с Борисом Пастернаком. Позднее честь организации этого свидания приписали Вячеславу Всеволодовичу Иванову, когда решили его изгнать из МГУ (в ту пору Московский университет в гениальных ученых не нуждался): среди прочего обвинили Иванова в том, что он якобы свел “международного шпиона Романа Якобсона с внутренним эмигрантом Борисом Пастернаком”. Костя весело наслаждался идиотизмом этой формулировки, обвинял Кому в “узурпации славы”, в присваивании себе его, Костиных, заслуг – шутки на тему “кто-кого-с-кем-свел” долго бытовали в нашем кругу.

Якобсон к Косте относился с нежностью почти отцовской. В семье его называли Костиным крестным, не знаю, нужно ли понимать эти слова буквально, то есть стои`т ли за ними реальность, церковный обряд, совершенный в Праге, или их следует воспринимать как метафору, но так или иначе в Костину жизнь он вошел с первых ее дней, одновременно с родителями. Притом что Роман Осипович крестника пристально наблюдал, точнее, слушал не только как член семьи, но и как ученый-лингвист, изучающий, в частности, дословесный крик.

Мы долго делили с верными друзьями Богатыревыми, Петром Григорьевичем и Тамарой Юльевной, просторную пражскую квартиру, и мне полвека с лишком спустя все еще ярко слышится пронзительный, по временам отдающий музыкой крик, которым обильно оглашал ее распашистые стены новорожденный Константин Петрович. Именно об этих неустанных младенческих всхлипах я писал тогда с пражской Штросмаеровой площади в Москву Борису Ярхо, одинаково вдумчивому и непосредственному и в амплуа филолога-публициста, и в сатирических отступлениях давнепровансальской закваски. Затем почтой шла дружеская беседа про дословесный крик и про выросшую из него всамделишную речь, про все в ней свое и правое, вспоенное освободительным криком, даром животворного дерева.

Неповторимо личное всю жизнь сплеталось в Константине с родовыми корнями. В раннем детстве, на руках у матери, он покинул Прагу для Москвы, и хотя он долгие годы не видел своего отца, задержанного в Чехословакии продолжительной работой, Костя освоил и с редкой верностью удержал чрезвычайно характерный рельеф отцовской жестикуляции и ритмико-интонационного склада, а из собственного инфантильного мирка Костя на свой весь век сохранил затейливые лады своего первичного крика.

Нелегко вчитаться в горластую семантику еще бессловесного человеческого существа, и даже нашего московского гостя Владимира Маяковского передергивало, когда в комнату вбегал малыш Богатырев, как я записал в посмертной памятке 1930 года, между тем как оба вещуна, такой малый Костя и “такой большой” Володя, именно возглашали в единодушной правоте “я свое, земное, не дожил”[299].

О попытках великого лингвиста не только вслушиваться в дословесный крик, но и вступать в диалог с младенцем со смехом вспоминали старшие Богатыревы. Роман Осипович время от времени делал попытки урезонить крикуна, обстоятельно объясняя ему, что шум мешает сосредоточиться, отвлекает, рассеивает внимание, а ему, Якобсону, совершенно необходимо закончить работу в кратчайший срок, и он убедительно просит Костеньку помолчать. Ребенок шести месяцев от роду с видимым удовольствием выслушивал тираду, Р.О., довольный успехом “переговоров”, отходил от кроватки, а вслед ему раздавался рев такой оглушительной силы, что в детскую сбегались все домашние.

Да и самому Роману Осиповичу случалось бывать громогласным (на сей раз я имею в виду не его блистательные лекции и темпераментные споры с коллегами, а истории, которые любили вспоминать Богатыревы-старшие). Когда в ту самую просторную пражскую квартиру он возвращался за полночь да еще навеселе, то имел обыкновение, остановившись напротив своих окон на проезжей части пустой в поздний час улицы, выкликать на всю округу: “Петр! Петр!”, доколе друг не проснется и не отворит ему входную дверь. Однажды к Якобсону подошел полицейский, дружески похлопал по плечу и осведомился по-русски:

– Ну чего ты орешь?

Костя Богатырев отвечал Якобсону восторженной влюбленностью, поднял его на высшую ступеньку иерархии, где до того единовластно царил Борис Пастернак.

Со мной Роман Якобсон скоропостижно подружился: при первой встрече приказал отбросить “Осиповича”, при второй – перейти на “ты”. Зеркальным образом вернулись отношения с Виктором Шкловским: друг старших, личность огромного масштаба – и незаслуженная доступность, короткость общения – разве что титул “дядя” в данном случае не фигурировал… И как результат обуяла меня безумная идея их, В.Б. и Р.О., если не примирить (ясно было, что на то не только моих, но, может, и ничьих сил не хватит, тут только они сами могут себе помочь), а хоть какую-то ниточку протянуть между ними, включить В.Б. в триумфальное шествие Якобсона по России, в “праздник, который всегда был с ним”. Вместе с трезвым пониманием, что это недостижимо: после дружеской встречи в первый после многих лет отсутствия приезд Р.О. в Москву отношения Виктора Шкловского с Романом Якобсоном разладились безнадежно.

О конфликте Шкловского и Якобсона в наши дни известно, написано, рассказано не так мало. Они были в глубоком долгу друг перед другом, а более того – перед своим прошлым. Равные по уровню таланта (сошлюсь на семейные, авторитетные для меня мнения: Петр Богатырев употреблял эпитет “гениально” по отношению к работам Якобсона, мой отец упоминал о “чертах гениальности” Виктора Шкловского, а почитатели и ученики воздавали им должное в равной мере), они издавна были соперниками, но соперниками-соревнователями, со-путниками: постоянно сталкивались на дороге, перебегая ее один другому, в то время как сама дорога-то была общей – доколе океан не разделил, а железный занавес ее не перерезал.

В пору общения с ними обоими мне были доступны лишь отдельные штрихи их отношений, и то в виде намеков, проговорок, реже – литературных свидетельств. К последним относился тот неопровержимый факт, что В.Б. не единожды в печати и устных выступлениях отрекался от ОПОЯЗа и формализма, сводя свои открытия в области филологии на уровень ошибок в ранге “грехов молодости”; что он вычеркивал имя Якобсона из своих воспоминаний и переизданий старых книг даже там, где это не было жестко необходимо: в “Zоо”, в запомнившейся мне с детства строке о Петре Богатыреве “дружил с другом и братом моим Романом Якобсоном” с грустью я обнаружила ломающую ритм пропажу: оттуда исчезли и “друг” и “брат”. В самом деле, от дружества и братства к тому времени почти ничего не осталось. Читателям-современникам, жившим на территории “большой зоны”, Советского Союза, ясно было, что в подавляющем числе случаев тут не предательство и не только ревность, хотя и не без того, а происки цензуры и загодя предупреждающая ее грубое вмешательство разрушительная работа “внутреннего редактора”: страх подставиться, сказать неугодное, опасное для себя, роковое для книги. Судачили о том, что В.Б. будто бы сделал попытку восстановить добрые отношения с Романом и что жест был отвергнут; упоминалась некая книга, которую Шкловский будто бы послал Якобсону, а тот будто бы ее вернул… Но что толку перебирать крохи, что были известны в прошлом, когда есть точные сведения, появившиеся впоследствии? Одно из них – письмо к В.Б. его старого друга, отважного борца за честность в литературе и ее истории Юлиана Оксмана, где он четко отграничил злую волю начальства от авторского произвола и указал путь к восстановлению истины:

Перелистываю второе издание “Жили-были”. Раньше я дергался, проглядывая те страницы, которые “потерялись” в издательстве. Сейчас ахнул, убедившись, что ты “забыл” и о Романе. А как же можно вспоминать об Опоязе, забыв Романа? Это ведь именно то, что называется фальсификацией истории <…> Тебя любят больше, чем Якобсона (и сам ты – много больше его), но это не освобождает от ответственности за страницы об Опоязе. Их надо доделывать, хотя бы для потомства, которого мы не увидим.

“Роман на меня нападает. Я не могу дать ему бой с открытым перечислением того, что нас разделяет. Не то время. Я принужден работать молча”, – оправдывался в ответном письме В.Б.[300]

Что касается книги, то Виктор Борисович в самом деле послал Роману Якобсону свою книгу “Лев Толстой”, выпущенную в серии “Жизнь замечательных людей” и выдержанную в традиционном жанре биографии – насколько возможно назвать “традиционным” что-либо, вышедшее из-под пера Виктора Шкловского. Подарок сопровождался инскриптом: “Ромка, ты меня не понял, нам надо объясниться, прости меня. Здесь очень жарко и коньяк, я путаюсь. Витя”. Случись встреча, В.Б. смог бы объясниться-повиниться, а Р.О. узнать о причинах, по коим он исчез со страниц мемуарной прозы старого друга, и кто изъял его из истории формальной школы в России, глядишь, смягчился бы. Но встреча не состоялось, ни прощения, ни объяснения не последовало, и он не смягчился. “Льва Толстого” Шкловскому вернул, а инскрипт украсил издевательской ремаркой: “Советую тебе никогда не путаться, даже за коньяком”. Зло, но, увы, В.Б. сам подставился: умолчания, оскорбившие Якобсона, подходили под определение “путаницы”.

Так Роман Якобсон откликнулся на письмо и подарок Виктора Шкловского.

А вот как Виктор Шкловский откликнулся на упоминание имени Романа Якобсона. “Чуть ли не на рассвете меня разбудил какой-то особенно пронзительный телефонный звонок, – рассказывает в присущей ему неторопливо обстоятельной манере Бенедикт Сарнов. – Звонил Шкловский. Я сразу узнал его «голос Дантона». Но понять, о чем он, не смог – ни сразу (спросонья), ни потом, когда сна у меня уже не было ни в одном глазу.

Это был какой-то дикий нечленораздельный рев.

Мне удалось – и то далеко не сразу – разобрать только слово «Якобсон». Потом опять – долго – из трубки неслось что-то нечленораздельное. А потом я – на этот раз вполне отчетливо – услышал такую фразу: – Как сказал Блок Чуковскому, не лезьте своими грязными одесскими лапами в нашу петербургскую боль! Это было так ужасно, что я, не дослушав, бросил трубку”[301].

Поводом для оскорблений послужила литературная шутка. В полной невинности Бен Сарнов, его друзья-соавторы Лазарь Лазарев и Станислав Рассадин в сочиненной ими пародии на Шкловского, которая показалась им бледноватой, для остроты, как щепотку перца, включили строчку: “Роману Якобсону – привет!”. “Благодаря этой фразе пародия, – так нам, во всяком случае, тогда казалось – обрела окончательный блеск, и мы напечатали ее в «Литературной газете»”[302]. Шкловские в это время были в отъезде, а когда вернулись в Москву, Бен Сарнов сам же отнес В.Б. публикацию, которую тот прочел после ухода гостей, а скорее всего на следующий день утром и – разразился проклятиями в адрес трех авторов.

В 1964 году я не знала, а вернее, не хотела знать подробности конфликта, инстинктивно опасаясь, что В.Б. предстает тут не в лучшем виде. Только ощущала, что ему нанесен удар. Что его следует поддержать. Но пути к тому не видела.

А Р.О. тем временем включил меня в свиту и таскал за собой повсюду. Свита ему нужна: он привык находиться в окружении учеников, студентов, младших коллег, глядеться в их лица, как в зеркало. Но тут больше: он любит властвовать, но он и любит радовать. Когда его пригласили в Грузию, а у него оказался непотраченный гонорар в неконвертируемых рублях, он прихватил с собой целую команду: Бориса Успенского, Константина Богатырева и меня; подарил нам фантастическое путешествие по одной из красивейших стран на Земле. Разумеется, я была очарована Романом, но, памятуя мамины предостережения насчет “амикошонства”, пыталась уклоняться от чести не по чину, держаться “в рамках приличия”, соблюдать дистанцию, что, увы, не всегда удавалось. Его лекции и выступления не пропускала, однако сопровождать на приемы и встречи не считала уместным, а его забавляла моя робость и серьезное отношение к “таким пустякам”. Попытки отказаться-отвертеться или проваливались или, того хуже, оборачивались против меня. Жуткое воспоминание осталось от поездки к Эренбургу.

Якобсон читал лекцию в старом здании МГУ на Моховой, где я еще не так давно училась, оттуда должен был отправиться на обед к Эренбургам на дачу в Новый Иерусалим. Отец и сын Богатыревы, коротко знакомые с четой Эренбургов, решили составить ему компанию. Машина дожидалась на Никитской, Петр Григорьевич и Костя в ней разместились, а Роман Осипович, продолжая отвечать на вопросы высыпавших его проводить, внимая комплиментам и благодарностям, пожимая чьи-то руки, принимая чьи-то книги и оттиски, стал деловито, ловким и крепким движением, и меня туда упихивать, причем я бормотала, что меня не звали и я никуда не поеду, а он в тон приговаривал, что его звали, но он тогда тоже никуда не поедет, а Костя смотрел на меня волком, как бы вопрошая: “Как ты смеешь перечить Роману?!”, а кто-то пытался уточнить состав Пражского лингвистического кружка, а шофер напоминал, что здесь запрещена парковка… Сцена становилась с каждой секундой нелепей, мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться и забраться в салон. Машина тронулась, мир восстановился, Р.О., устроившись рядом с водителем вполоборота к нам, расслабился, развалился, попросил Костю почитать ему Рильке и – немедленно погрузился в сон.

В советское время поездка в не самое ближнее Подмосковье с иностранцем представляла собой приключение сродни выезду за рубеж: требовалось особое разрешение, которое каждый чиновник дорожной службы, томящийся на развилке, обязан был проверять. Наше, похоже, было спущено с каких-то заоблачных высот: машину не только не останавливали, но, более того, на очередном пропускном пункте навстречу ей из будки, как чертик из бутылки, выскакивал чин, вскидывал руку к козырьку, замирал в почтительности и стоял, как любопытный суслик на задних лапках, пока не исчезал в зеркальце заднего вида, так что домчались мы в одночасье. Роман все пропустил, а не пропустил бы, так не понял, наших безумных правил не ведая. Зато по приезде, выспавшийся, свеженький, не поленился меня доконать:

– Вот эта, – кивок в мою сторону, – наотрез отказывалась тебя видеть, еле уломал, – сообщил он Илье Григорьевичу. А великолепная Любовь Михайловна Козинцова, окинув взглядом и пересчитав в уме нашу компанию, вчетверо преувеличивающую ее ожидания, вместо “Здравствуйте” обронила: “Скатерти не хватит”.

В самом деле, обед был сервирован на салфетках.

Кристина

Все упростилось, когда начиная с 1964 года Роман стал приезжать с женой. Кристина Поморска, третья его жена, по возрасту располагалась на полдороге между мною и Костей: на три года моложе Кости, на четыре старше меня, на тридцать два моложе мужа, и оказалась ну совершенно, что называется, своей в доску. Втроем мы частенько отрывались от старших. В отличие от Р.О. Кристина не впадала в эйфорию, напротив, подшучивала над мужем, постоянно ругавшим Штаты и восхвалявшим – если не Советский Союз, то видевшуюся ему сквозь него Россию. К месту, не к месту он отпускал замечания вроде: “в Америке дышать нечем”, “весны не бывает, всего полдня в году”, “трава не растет”, “летчики не умеют посадить самолет комфортно для пассажиров”, что Кристина не уставала с насмешкой парировать.

Отношение к нашей стране даже в ее тогдашнем уродливом виде было у Якобсона реализацией найденной им метафоры: “Россия – мать. Чехия – первая любовь. Франция – прекрасная любовница. Америка – брак по расчету”, – так обозначал он свои перемещения по Земному шару. Что тут скажешь: мать по определению неподсудна, к матери какие могут быть претензии? Она прекрасна, и всё тут.

А Кристина – та родилась в Восточной Польше, к моменту “освобождения” Польши от независимости в 1939 году ей минуло одиннадцать, семья была выслана в Казахстан, ей любить Советский Союз было не за что. Иллюзий она не питала, в отличие от мужа не умилялась, не обольщалась, слежку за собой и Р.О. замечала. Якобсон в Москве был нарасхват, в уникальном качестве “разрешенного международного шпиона” встречался с множеством людей и, естественно, находился всегда под присмотром. Поскольку каждая минута у него бывала расписана, друзей, в том числе нас с Костей, он приглашал к завтраку, ранним утром до начала рабочего дня. В это время, с восьми до девяти утра, ресторан гостиницы “Украина” (или в другой приезд – “Москва”) бывал почти пуст, однако за одним из ближайших (но нет, не за соседним) столиком всякий раз оказывалась веселая компания, в столь неподходящий час они что-то праздновали и всё щелкали фотоаппаратами. Роман отказывался верить, что это снимали, даже не особо скрываясь, его и его гостей. Когда мы возвращались из Тбилиси в Москву, за спиной у него и Кристины помещались два молодых человека, удивительно друг на друга похожих, а третье кресло – единственное свободное место в самолете – оставалось пустым. В том же ряду через проход маялась бабушка с немаленьким вертлявым ребеночком на коленях и все просила кого-нибудь из парней поменяться с нею местами, чтобы ей отсадить непоседу. Молодые люди в ответ тупо мотали башками и прикладывали руки к сердцу в знак извинения: ну никак, мол, при всем желании, нет такой возможности. Настырная бабушка призвала в помощь стюардессу, та высказалась в смысле “занимайте места согласно купленным билетам”. “Неужто не ясно, что ребята на работе: следят за нами, слушают, записывают, готовят отчет”, – прокомментировала в полный голос Кристина. Стюардесса и парни промолчали, сделав вид, что не расслышали, а бедная бабушка прижала внука к груди и в ужасе от нас отвернулась. Забавно, что при нашей привычке везде видеть государево око опричников случались ошибки и противоположного характера. О прибытии Романа Осиповича в Тбилиси встречавшие рассказывали так: “Появился профессор Якобсон, за ним – двое в штатском” – “Нет, что вы, они как раз наоборот!” – возражали более осведомленные. “Двое в штатском” в данном случае были Константин Богатырев и Борис Успенский – в самом деле, как раз наоборот.

Преступление

Благодаря Кристине удалось частично осуществить мой безумный план: протянуть ниточку от Романа Якобсона к Виктору Шкловскому. Я повела к В.Б. Кристину.

Встреча была короткая и для главного действующего лица неожиданная. Мы о своем приходе не стали предупреждать: до последней минуты я опасалась, что Кристина не решится на такое дерзкое отступление от семейной лояльности, а пообещать и не явиться означало бы нанести В.Б. новую обиду. Обе мы втайне слегка надеялись, что не застанем его дома: и возможность не упущена (для Кристины), и моя совесть будет чиста – все-таки попыталась осуществить задуманное.

В ту пору подъезды не запирались, мы поднялись на лифте, я нажала звонок на знакомой двери, она тут же распахнулась. На пороге возник В.Б. Незабытое “дядя Витя” повисло у меня на языке, но я вовремя его проглотила.

– Виктор Борисович, это Кристина Поморска. – Вижу, что имя ему ничего не говорит, поясняю: – Жена Романа, – и, мгновенно испугавшись, что опять впала в амикошонство, после ощутимой паузы заканчиваю: – Осиповича.

Замолкаю, изумляясь собственной смелости. Но и они оба молчат.

– Роман знает, что вы красивая? – наконец осведомляется В.Б.

Отступает, молча приглашая войти в квартиру, я делаю шаг вперед, Кристина остается на месте, В.Б. выходит на площадку. Так они и беседовали: стоя, на лестничной клетке, загнанные в клетку непонимания, разрыва тесных связей, дружбой-враждой, амбивалентностью запутанных отношений, опасаясь каждый своего: Кристина – гнева Романа, В.Б. – слишком откровенного шага к примирению, отказа на предложение переступить порог его дома, а быть может, того проще – непредсказуемой реакции Серафимы. Разговор и дальше не был содержательным: дежурные вопросы-ответы о том, кто над чем работает, о впечатлениях от Москвы, о путешествии. Имя Якобсона после первой реплики не прозвучало ни разу. Однако, обмениваясь незначительной информацией и произнося дежурные слова, В.Б. и Кристина откровенно и пристально, с жадным любопытством разглядывают, изучают друг друга, бессчетное количество мгновенных снимков отщелкивает зрительная память каждого. Увидев, запечатлев, Кристина вежливо прощается. В.Б. передает приветы моим родителям и всем Богатыревым, но – нет, не Роману. Я вызываю лифт, В.Б. затворяет свою дверь.

Молча и старательно избегая глядеть друг на друга (что нам мешало: разочарование от бессодержательности беседы? Незначительности, будничности встречи? Чувство вины? Ощущение совершенной ошибки? Страх перед неминуемым скандалом?), мы с Кристиной проходим короткий отрезок пути от дома Шкловского, “старого писательского”, как его называют в округе, до нашего, который именуется “новым писательским”.

– Ну как? – спрашиваю, прежде чем повернуть ключ и открыть дверь нашей квартиры.

– У тебя слишком много совести, – мягко и непонятно отзывается Кристина. Пытаюсь угадать, чего тут больше: одобрения или осуждения. Не успеваю. Дверь распахивается, и я оказываюсь лицом к лицу с Романом.

…и наказание

О том, каков в гневе Виктор Шкловский, красочно рассказал Бенедикт Сарнов, о том, каков – если не в гневе, то в обиде – Роман Якобсон, я и сама к тому времени знала.

Во время путешествия по Грузии нас повезли взглянуть на некое важное с исторической точки зрения место. Дорога предстояла неблизкая, выехать следовало пораньше, и мы сполна глотнули остроты и вкуса утренней свежести в горах. Пейзажи по пути открывались красоты невиданной, день, разгораясь, как и положено в Грузии в начале сентября, сиял, и мы то и дело просили выпустить нас на волю подышать воздухом, полюбоваться видом, сделать фотографии, а потом не спешили возвращаться в тесноту перегруженной машины. Задремавшему Роману вскоре надоели постоянные задержки, наскучило переходить от сна к яви, он стал понукать водителя и подгонять нас:

– Пора-пора, поехали, опоздаем, закроют.

Исторически важный объект оказался гладкой возвышенностью, покрытой реденьким одеяльцем выжженной травы и усеянной исторически важными обломками, на которых, согласно преданиям, располагались некогда юноши, внимавшие мудрецам и, естественно, сами мудрецы, короче – древнейшей классной комнатой, где, в отличие от современных учебных помещений, силы телесные и умственные поддерживались молодым вином – углубление, вырытое в земле для объемистой амфоры, находилось тут же. Мы осмотрелись, выслушали исторический комментарий, удивились, восхитились, что-то сфотографировали. Затем разулись, глотнули (нет, не вина, а тепловатого кофе из термоса) и обнаружили, что делать нам нечего: изумительные пейзажи остались позади, утренняя прохлада испарилась, укрыться от жары было негде. Тут и дернуло меня невинным тоном прилежной студентки осведомиться:

– Роман, а что здесь могли бы закрыть?

Наверное, он бы не рассердился, если б не дружный – в отместку за понукания по дороге, портившие поездку, – хохот, которым на мой вопрос откликнулись, но хохот прозвучал, Р.О. рассердился, и мне пришлось некоторое время пребывать в немилости, выслушивать и покорно сносить (заработала!) колкости в свой адрес, которые Р.О. не ленился отпускать.

То, что ожидало меня по возвращении от Шкловского, ни в какое сравнение не шло с мирным неудовольствием и мелкими подкалываниями, выпавшими на мою долю в Грузии. Громы и молнии обрушились на мою голову. Мою, а не Кристины! Что ж, справедливо: идея и осуществление принадлежали мне – мне и отдуваться.

– Преступница!!! – вопил Якобсон. Он топал ногами под звон хрупких чашек и серебряных ложечек на элегантно накрытом к чаю столе. Он вскидывал руки, он излучал негодование, он захлебывался гневом и не находил слов от возмущения, но… что-то было не так! Почему-то ни тени смущения, ни желания оправдаться, не говоря уж о раскаянии, я не ощущала: смирно, как в детстве, стояла провинившейся школьницей и терпеливо пережидала грозу. Потом осмелилась поднять глаза и… тут меня осенило: да ведь это спектакль! С присущим ему артистизмом Роман разыгрывал возмущение, изображая и взбадривая ярость, которой ни в малой степени не испытывал. Его ноги прилежно топали, руки выразительно вздымались, а глаза в противоречие с жестами весело смеялись, и в главном (правом, “рабочем”) прыгали озорные чертики. Более того, мне кажется, он был доволен! Еще один раунд, пусть опосредствованного, но все-таки общения с другом-врагом случился в их амбивалентных отношениях. Все лучше, живее, интереснее, чем ледяное молчание. Жизнь, а не смерть дружбы-вражды. Не так много даже на его пути встретилось ему достойных оппонентов, и терять друг друга им обоим равно не хотелось. И, не последнее дело, похвастался молодой женою: они ведь со времен влюбленности в Эльзу Триоле и на этом поле соперничали.

Своего доброго отношения ко мне Роман Осипович не изменил, из свиты не отчислил, но нет-нет да обзывал со вкусом “преступницей”, в ответ на что я послушно изображала раскаяние, чего и в помине не было. Так мы с ним оба согласно ломали комедию вплоть до дня его отъезда в Штаты.

Кристине “преступление” и вовсе сошло с рук, мне, во всяком случае, неизвестно о том, чтобы ей влетело. Да она бы и не далась. Роман остерегался делать ей замечания, зная, что получит вежливо-твердый отпор. По дружбе (мы в то время тесно сошлись с Кристиной) я даже как-то попеняла ей, что, мол, напрасно она его на людях одергивает, но она уверила меня, что я к ней придираюсь. Мужу Кристина поклонялась, восхищалась и любовалась им: интеллектом, жизненной силой, темпераментом, неиссякаемой молодостью. “Ему всё по силам: он двужильный!” По-бабьи вздыхала: “Все заводит речь о ребенке, не понимает, что поздно, что время мое ушло”. Ее время ушло, не его! Минуло ей тогда тридцать восемь, а Роману Осиповичу – ровно семьдесят. Однако держалась она в его присутствии независимо и спуску ему не давала. Недаром Якобсон, который, как злословили коллеги, “на пятнадцати языках говорил по-русски”, дома пользовался исключительно польским, родным языком Кристины – притом что она и русским владела великолепно. Еще одна выразительная деталь, знак, маркирующий иерархию в семье.

Лев Толстой, неудачник

Мой добрый друг, прекрасный поэт Валентин Берестов, обладал талантом, известным лишь тем, кто знал его лично: он был блестящим имитатором, не слабее Ираклия Андроникова, только держал свой талант в секрете, для немногих. Устных рассказов тоже было наперечет, воспроизвести их адекватно у нас нет возможности, но словесную ткань одного из них попробую передать.

Это был короткий рассказ под названием “Виктор Шкловский и Лев Толстой”.

– Лев Толстой, – говорит В.Б. устами Вали Берестова, который на наших глазах вмиг стал ростом пониже, раздался в плечах, набычился и улыбнулся печально.

– Неудачник. (Тяжелый, полный сочувствия вздох.)

– Женился. (Вздох, пауза. Печальная улыбка.)

– Не на той женщине. (Вздох, пауза.)

– Завел кучу детей. (Вздох, пауза.)

– Не тех. (Пауза.)

– Написал кучу книг. Не тех. (Пауза.)

– Не-у-дач-ник… (Горчайший вздох.)

– Но! (Улыбка, взмах руки, указательный палец наставительно взлетает вверх.)

– ДАЙ БОГ!!

Виктор Шкловский воевал, побеждал и проигрывал. Он – шутка сказать – покушался на советскую власть! Он шел на компромиссы, отрекался от себя, от своих гениальных прозрений и от тех, кто был ему дорог. Он ошибался и дорого платил за ошибки. Он бывал безрассудно и безоглядно смел, но совершал поступки, со стороны казавшиеся продиктованными страхом. Он вошел в историю как ученый, как писатель, как теоретик культуры, как воин, как автор непревзойденных афоризмов, каждый из которых мог бы служить эпиграфом ко всей нашей эпохе. Однако, согласно одному из них (“Когда мы уступаем дорогу автобусу, мы делаем это не из вежливости”), на склоне лет бывал излишне осторожен: дорогу автобусу советской власти он уступал.

Но: ДАЙ БОГ!

В каждый момент своей жизни он делал то, что в ту минуту представлялось ему самым верным. Он был живым. “Живым и только, живым и только до конца”.

Некролог

Мой отец скончался 18 декабря 1978 года. В.Б. был старше его восемью без малого годами и пережил почти ровно на шесть. О смерти мужа моя мать сначала сообщила своей сестре, потом – Виктору Шкловскому.

В.Б. велел мне приехать. Молча вручил две с половиной машинописные страницы, их следовало передать в газетку “Московский литератор”, печатный орган Московской организации Союза писателей России, он и до наших дней дожил.

Не хотелось бы вспоминать и пересказывать бредово-безобразную сцену, случившуюся по пути, но для иллюстрации нравов того времени, думаю, о ней придется упомянуть. Редакция “Московского литератора” помещалась в ЦДЛ, знакомом мне с детства: ходила туда на елки еще до войны; потом – с отцом, а иногда без него, сперва по его билету, а когда стала членом Союза журналистов – по своему на литературные вечера; с Константином Богатыревым, изредка там выступавшим; работая в “Пионере”, встречалась там с авторами. В шестидесятых годах – приятное было место, в семидесятых – не очень уважаемое, но привычное, удобное.

На сей раз, когда впервые у меня было дело чрезвычайной важности, меня туда не впустили. Хамски, злобно, издевательски, с какой-то личной ненавистью, адресованной не только мне, но всему миру, толстая тетка стандартного советского образца преградила мне путь. Уж не знаю, что ее так взвинтило, но ни причина, по которой мне необходимо было подняться к секретарю газеты, ни имя моего отца и сообщение о его кончине, ни автограф Виктора Шкловского, ни билет члена Союза журналистов и удостоверение работника литературного журнала не смогли сдвинуть ее с места и освободить проход. Я попросила вызвать кого-нибудь из сотрудников газеты – отказ: “Буду я для тебя бегать! Я отойду, а ты пролезешь”. С горя попробовала пригрозить неприятностями за бесчеловечное обращение с посетителями – услышала в ответ: “Что, захотела мое место занять?” Тут уж я онемела. Кто-то окликнул меня. Леонид Львович Яхнин, один из постоянных авторов журнала “Пионер”, молча отодвинул ведьму, вежливо пропустил меня вперед и прошел вместе со мною в просторный холл. Носовой платок он протянул мне уже на запретной территории.

В редакции “МЛ” терпеливо дожидались текста Виктора Шкловского. Я молча протянула листки. Их прочли и тоже молча со вздохом вернули: некролог так выбивался из принятого казенного стандарта, что даже в столь узко профессиональной, наподобие многотиражки газетке публикацию его сочли невозможной.

Времена изменились, изменился стиль чувств и способ их выражения. Слова Виктора Шкловского о разобщении, ослаблении дружеских связей, о том, что разделяет нас, о чувстве вины за то, что мы позволяем себе отдаляться друг от друга, мне кажутся теперь, без малого сорок лет спустя, современными и своевременными. Надеюсь, они будут услышаны. В завершение своих кратких воспоминаний привожу здесь этот ранее не печатавшийся текст.

Виктор Шкловский. Признание вины

К старости лестницы становятся круты, особенно если к ним не приделаны перила.

Люди отделены друг от друга этажами.

Говорят, что моря соединяют земли, а не разъединяют их. Но даже метро для человека совсем не молодого не соединяет его с друзьями.

О скольких книгах я не написал.

Главным образом – о книгах друзей. С друзьями переписываешься, письма в лучшем случае уходят в архив. Только потом они сопоставляются друг с другом – через полстолетия.

Я ничего не написал о книгах моего друга Александра Ивича. Одна из его книг, много раз переизданная, называется “Приключения изобретений”.

Изобретения трудны для понимания, и очень трудно оценить их в колыбели.

Я искал материал о том, когда в Москве в первый раз загорелись электрические лампочки. Пока не нашел. Кажется – по затерянным запискам современников, что копию памятника Пушкину в саду “Эрмитаж” осветили электрическими лампочками.

Это должно было быть в 1881 году.

Даже шумная железная дорога появляется в газетах скорее описанием больших крушений. Первое удивление осталось в картинах, но не в литературе.

Александр Ивич – хороший детский писатель и теоретик детской литературы, создал хорошую тему “Приключения изобретений”.

Их несчастья, их трагедии, жалобы на них – все это высокая трагедия.

Марк Твен – великий писатель, сам был изобретателем: он изобрел пустяки – игрушки, кажется, изобрел подтяжки. У него был друг Белл, тот изобрел телефон.

Белл просил у Марка Твена денег на последнюю модель – в награду он обещал наполнить цилиндр Твена акциями будущих телефонных заводов.

Марк Твен отказал, хотя он и был великим человеком и не только автором “Гекльберри Финна”, но и штурманом пароходов, которые ходили по Миссисипи.

Телефон был создан – по тогдашним временам иногда бывали чудеса. Изобретатель Белл приехал к Марку Твену в экипаже, запряженном чуть ли не двумя квадригами.

Я шучу горько.

Книга Александра Ивича много раз переиздана, рассказала о других ошибках. Есть рассказ о том, как машина с двигателем Папена не имела пропуска. Пропуска для таких машин не были предусмотрены; машину сломали.

Вся книга читалась как роман со множеством приключений. В ней предупреждение против ложного изобретательства: перечислено множество случаев отсутствия интереса к новому.

Один старый русский писатель Свиньин при поездке по Северной Америке видел пароход Фултона и написал о нем с приложением рисунков. Конечно, не с фотографии – их еще не было.

На эту книгу тогда написал басню знаменитый баснописец Измайлов:

Павлушка медный лоб —

Приличное прозванье,

Имел ко лжи большое дарование…

Свиньина звали Павлом.

Много хороших книг написал старый друг мой Александр Ивич. Он писал даже тяжело больной, в постели.

Во время войны он служил майором в осажденном Севастополе, заслужил орден Великой Отечественной войны II степени и военный орден Красной Звезды.

Последняя книга Ивича вышла в 1975 году. Она называлась “Природа. Дети”. Я не написал о ней рецензию. Пропустил.

Теперь о самом печальном.

Александр Ивич после долгой болезни умер в Москве 18 декабря 1978 года.

То, что я написал, – некролог о друге, прожившем трудную и трудовую жизнь без рецензий.

Иллюстрации

Мой дед Игнатий Бернштейн, путеец.

Бабушка Полина с сыновьями Сергеем и Игнатием, 1906 г.

Петр Богатырев с родителями, братьями и сестрой.

“Кто эта красавица?” – спрашивают гости. “Профессор Бернштейн в четыре года”.

Лингвист Сергей Бернштейн и писатель Александр Ивич, 1907 г.

Сергей Бернштейн, выпускник гимназии Гуревича, 1910 г.

Сергей Бернштейн-“умный” в своем кабинете, 1939 г.

Анна Ахматова и Мария Кузьмина-Караваева (Мать Мария).

Михаил Кузмин.

Инскрипт Михаила Кузмина на книге стихов “Форель разбивает лед”: “Дорогому Игнатию Игнатьевичу Бернштейну на память об искренней дружбе, которой большие промежутки между встречами не помешали. Искренне любящий его М. Кузмин. 4 июня 1929”.

Издатель Саня Бернштейн. Фото М. Наппельбаума, 1928 г.

Анна Марковна Бамдас. “Мама отличалась исключительным доброжелательством и веселостью, за которой скрывались мужество и умение справляться с невзгодами. Без нее бабушка и я не выжили бы в войну, а отец не выдержал бы травли в пору «борьбы с космополитами»”.

“Мама работала в «Огоньке» с Михаилом Кольцовым (крайний справа)”.

“На даче. Первое воспоминание о Викторе Шкловском (мне четыре с половиной)”.

Военный корреспондент майор Александр Ивич с капитаном Корзуновым, одним из героев его очерков, 1943 г.

Соня Ивич. Последняя предвоенная елка, 1940 г.

Портрет Осипа Мандельштама работы П. Митурича.

Стихотворение Осипа Мандельштама “Развеселился наконец” с пометами Надежды Мандельштам.

Черновой автограф стихотворения Осипа Мандельштама “В Петербурге мы сойдемся снова…”, 1922 г.

Надежда Мандельштам, 1923 г.

Листок из “Рабочего экземпляра” с правкой Надежды Мандельштам.

Завещание Надежды Яковлевны Мандельштам на имя Софьи Богатыревой.

Страница из описи автографов Осипа Мандельштама, переданных Александром Ивичем в Комиссию по литературному наследству.

Александр Ивич и Елена Боннэр.

Фотография Лидии Чуковской, подаренная Александру Ивичу.

Инскрипт на обороте: “Дорогому Игнатию Игнатьевичу кадр из фильма «Двадцать лет назад» с удивлением перед фактом, что мы оба до сих пор длимся. Но, пока длимся, будем радоваться друг другу. 7/V 72 Москва, Л.Ч.”.

Александр Ивич, 1970-е гг.

Константин Богатырев.

Петр Богатырев с внуком Константином-мл.

“Мой сын, похожий на своего прадеда, И.А. Бернштейна. Не от него ли унаследовал любовь к технике? Прадед получил право на управление паровозами, а правнук – права на вождение самолетов”.

Марина-Митянь и Татьяна-Тяньми – дочки Константина Богатырева-мл., внучки Константина и Софьи Богатыревых, правнучки Петра Богатырева и Александра Ивича.

“Прадед выбрал для жизни Маньчжурию, правнук выбрал в жены китаянку”.

Софья Богатырева.

Софья Богатырева за чтением рукописей.

Владислав Ходасевич. Фото П. Шумова, 1920-е гг.

Рукописная страница лекции Владислава Ходасевича о “Каменном госте” А.С. Пушкина с пометой для себя: “Пиши проще”.

С Львом Аннинским, Леонидом Козловым и однокурсницей, 1955 г.

Те же 20 лет спустя.

Александра Ильф, 1954 г.

Илья Эренбург и Константин Богатырев.

Портрет Бориса Пастернака, подаренный Константину Богатыреву с надписью: “Дорогому Константину Петровичу Богатыреву с любовью и верой в его судьбу и будущее. Переделкино. Борис Пастернак. 1959”.

Анна Ахматова.

Салон Рожанских: хозяйка Наталья Кинд, Кейс Верхейл (голландский славист, писатель, автор воспоминаний об Иосифе Бродском), Софья Богатырева, Иван Рожанский.

Наталья Кинд и Джеффри Хоскинг.

Кейс Верхейл и Иосиф Бродский у Рожанских.

Обложка сборника стихотворений Ангелы Фигеры Аймерич “Жестокая красота”, куда вошли переводы Иосифа Бродского.

“Жестокой красавице Софье от жестокого красавца Иосифа”. Иосиф Бродский – Софье Богатыревой.

Иван Халтурин с Юрием Олешей и внучкой в Лаврушинском переулке.

Виктор Шкловский и Александр Ивич, 1961 г.

Роман Якобсон у своего дома в Бостоне.

Борис Эйхенбаум и Виктор Шкловский с женой Серафимой Густавовной.

Нина Берберова (в центре, сидит) в гостях у Софьи Богатыревой, 1989 г.

Нина Берберова, “Железная женщина”. Надпись на книге: “Милой Сонечке, самой красивой, самой умной, самой доброй девочке, кот. я знала… Нина. 8 сент. 1989”.

Дома у Нины Берберовой, Принстон.

С мужем Юрием Езепчуком. “Этот снимок сделан Диком Сильвестром по просьбе Нины Берберовой. Она держала его на дверце холодильника у входа в дом”.

С Вячеславом Ивановым и Львом Шиловым. Переделкино, 2001 г.

Софья Богатырева и Константин Азадовский. Медное озеро.

Неофициальный прием участников съезда славистов в доме Софьи Богатыревой. С Джеффри Хоскингом, Дином Вортом, Ольгой Каган, Эмили Кленин. Денвер, 2000 г.

Со своими студентами, выпускниками Русской школы Миддлбери-колледжа. Вермонт.

Портрет Софьи Богатыревой работы Карена Смбатяна.

Примечания

1

Каверин В. Эпилог. М., Аграф, 1997. С. 25.

2

“Серапионовы братья” (также “Серапионы”) – литературное объединение Петрограда-Ленинграда 1920-х гг.

3

ОПОЯЗ (Общество изучения поэтического языка) – научное объединение петроградских и московских лингвистов и теоретиков литературы.

4

Пунктуация и прописные буквы подлинника. – С.Б.

5

Амок. Новеллы. Пер. Д.М. Горфинкеля. Пб., “Атеней”, 1923. Вторая книга Амока. Новеллы. Пер. И.В. Мандельштама. Л., “Атеней”, 1924.

6

Такой “титул” пожаловал моему отцу Александр Фадеев, бывший в ту пору генеральным секретарем и председателем правления Союза советских писателей. – С.Б.

7

Магнитофонные записи бесед А. Ивича с В. Дувакиным. Москва, 1972 г. Кассета № 248, дорожки 1 и 2; кассета № 249, дорожки перезаписи 3 и 4. Далее: Ивич-Дувакин.

8

Последние строки записаны на отдельном листе, датированном 29 января с последующим уточнением года: “1920 или 1921”. – С.Б.

9

Отзыв Тынянова – из той же записи 29 января 1920/21 г.

10

Речь идет о доносах и “проработках” в Пушкинском доме, когда ученый стал одной из жертв “борьбы с космополитизмом”. – С.Б.

11

Строки из популярного в то время стихотворения Вяч. Иванова “Менада”.

12

Ивич-Дувакин.

13

Имеется в виду артистическое кабаре “Привал комедиантов” в Петрограде.

14

Дарский Д. Радость земли. Исследование лирики Фета. М., 1916.

15

Русская мысль. 1916. № 9. C. 1–2.

16

Ивич-Дувакин.

17

Из записей А. Ивича.

18

Наппельбаум И. Памятка о поэте. (Цит. по кн. “Антология акмеизма”, М., Московский рабочий, 1997. С. 349.)

19

Нина Берберова, вспоминая о кратком своем знакомстве с Гумилевым в 1921 г., вскользь замечает, что поэт ей “мгновениями казался консервативным пожилым господином, который, вероятно, до сих пор иногда надевает фрак и цилиндр”. Берберова Н. Курсив мой. М., Согласие, 2001. С. 149.

20

Одоевцева пишет “К вечернему чаю”. Это неверно. – Примеч. А. Ивича.

21

После кончины жены Лидии Дмитриевны Зиновьевой-Аннибал в 1907 г. Иванов вступил в отношения с ее дочерью, своей падчерицей, Верой Шварсалон.

22

В 1929 г. Михаил Кузмин подарил моему отцу только что вышедший сборник стихов “Форель разбивает лед” с такой надписью: “Дорогому Игнатию Игнатьевичу Бернштейну на память об искренней – дружбе, которой большие промежутки между встречами не помешали. Искренне любящий его М. Кузмин” – С.Б.

23

В собрании сочинений Александра Блока неверно указано, что вечер был посвящен пятидесятилетию М.А. Кузмина и что артисты А.И. Мозжухин, В. и М. Хортик читали стихи; на самом деле они выступали как певцы в музыкальной части. – Примеч. А. Ивича.

24

Блок А. Собр. соч. в 8 т. Т. 6. М.—Л., 1962. С. 439.

25

Блок А. Собр. соч. в 8 т. Т. 6. М.—Л., 1962. С. 439.

26

Дом Искусств – 1920, № 1. Пг., 1921. С. 74.

27

Я помню атмосферу зала, о которой совершенное вранье написал Георгий Иванов в своих воспоминаниях. Он пишет, что было холодно, – было совершенно не холодно, что все были в пальто, – ничего подобного. В Доме литераторов вообще не было холодно, туда ходили греться. – Примеч. А. Ивича.

28

Домино – маскарадный костюм, представляющий собой длинный плащ.

29

Ивич-Дувакин.

30

Имеется в виду “Автопортрет” А.Я. Головина (1924).

31

Ивич-Дувакин.

32

Об Александре Блоке. Пб., “Картонный домик”, 1921. С. 6.

33

Там же.

34

Там же, с. 237. О ценности этой статьи, важной для современных исследований, говорил Омри Ронен в докладе на Тыняновских чтениях 2002 года, отмечая плодотворность “второстепенных признаков” в наследии Юрия Тынянова: “Особенно увлекательны те мысли, которые сам Тынянов отбросил, оставив незавершенными. Один такой камень, отвергнутый строителем, это почти забытая, не включенная в переиздания работа Тынянова «Блок и Гейне», увидевшая свет в исторически примечательном сборнике «Об Александре Блоке» в 1921 году”. (См.: Ронен О. Из города Энн. СПб., Издательство журнала “Звезда”, 2005. С. 195.)

35

Там же, с. 39.

36

Там же, с. 63.

37

Там же, с. 67.

38

Об Александре Блоке. Пб., “Картонный домик”, 1921. С. 323.

39

Записи частично восстановлены усилиями Льва Шилова и включены в изданный им компакт-диск “Голоса, зазвучавшие вновь”. Государственный литературный музей, 2002.

40

Бернштейн С. Голос Блока / Публ. А. Ивича и Г. Суперфина // Блоковский сборник. II: Труды Второй науч. конф., посвящ. изучению жизни и творчества А. А. Блока / Отв. ред. З.Г. Минц. Тарту, 1972. С. 454–525.

41

Мандельштам О. А. Блок / Собр. соч. в 4 т. Т. 2. М., 1993. С. 252.

42

Летопись Дома Литераторов. 1922. № 72.

43

Жизнь. 1922. № 1. С. 213–217.

44

Кузмин М. Стихотворения. / Сост., вступит. ст., подгот. текста и примеч. Н.А. Богомолова. СПб., 2000. С. 738.

45

Курсив автора рецензии. – С.Б.

46

Вестник литературы. 1921. № 8–9.

47

Рождественский Вс. Гимназические годы. СПб., 1914.

48

Ивич-Дувакин.

49

Вестник литературы. 1921. № 8–9.

50

Альманах Цеха поэтов. 1921. Кн. 2. С. 75.

51

Там же, с. 76.

52

Летопись Дома литераторов. 1921. № 3.

53

Там же.

54

Книжный угол. 1921. № 7. С. 39–40.

55

Голос России. Берлин. 1922. № 1061.

56

В автобиографии В. Ходасевича, датированной 23 ноября 1920 г., книга упомянута среди работ, которые “вполне или отчасти подготовлены, но не могли быть напечатаны по условиям переживаемого момента”. РГАЛИ. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 126.

57

Дельвиг А. Неизданные стихотворения. Под ред. М.Л. Гофмана. Пб., «Картонный домик», 1922. С. 13–14.

58

Посмертные стихи Иннокентия Анненского. Пб., “Картонный домик”, 1923. С. 7. Разрядка автора. – С.Б.

59

Там же, с. 8–9.

60

Анненский И. Кипарисовый ларец. Вторая книга стихов (посмертная). Изд. 2-е. Пб., “Картонный домик”, 1923. С. 5.

61

Анненский И. Кипарисовый ларец. Вторая книга стихов (посмертная). Изд. 2-е. Пб., “Картонный домик”, 1923. С. 7.

62

Маслов Г. Аврора. Пб., “Картонный домик”, 1922. С. 8.

63

Ивич А. Приключения изобретений. М., АСТ. 2010. С. 19–20.

64

Имеется в виду Gemäldegalerie Alte Meister (“Галерея старых мастеров” в Дрездене), Дрезденская галерея.

65

Rigi-Kulm (Риги-Кулм) – пик высотою в 1797,5 метра в центральной Швейцарии.

66

Строки из вступительного стихотворения к сборнику “В безбрежности” К. Бальмонта.

67

Pestalozzianum (Песталоццианум) – созданный в 1875 г. и существующий по сей день педагогический центр в Цюрихе.

68

Лига – центральная педагогическая библиотека Лиги образования в Санкт- Петербурге, где С. Бернштейн работал помощником библиотекаря в 1910–1911 гг.

69

Гинзбург Л. Вспоминая Институт истории искусств / Российский Институт истории искусств в мемуарах. СПб., Рос. гос. ин-т истории искусств, 2003. С. 55.

70

Ивич-Дувакин.

71

Шкловский В. Собр. соч. в 3 т. Т. 1. М., Художественная литература, 1973. С. 137.

72

Бернштейн С. Стих и декламация / Русская речь: Сборники. Новая серия / Под ред. Л.В. Щербы. Вып. I. Л., Academia, 1927. С. 40.

73

Бернштейн С. Эстетические предпосылки теории декламации / Поэтика. Временник Отдела словесных искусств ГИИИ. Вып. III. Л., Academia, 1927. С. 44.

74

Успенский Л. Записки старого петербуржца / Российский Институт истории искусств в мемуарах. СПб., Рос. гос. ин-т истории искусств, 2003. С. 88.

75

Гинзбург Л. Вспоминая Институт истории искусств / Российский Институт истории искусств в мемуарах. СПб., Рос. гос. ин-т истории искусств, 2003. С. 64.

76

Берберова Н. Курсив мой. М., Согласие, 2001. С. 165.

77

Там же, с. 158.

78

Российский Институт истории искусств в мемуарах. СПб., Рос. гос. ин-т истории искусств, 2003. С. 108.

79

Там же, с. 594.

80

Треугольник, ер, шва – значки фонетической транскрипции.

81

Гинзбург Л. Вспоминая Институт истории искусств / Российский Институт истории искусств в мемуарах. СПб., Рос. гос. ин-т истории искусств, 2003. С. 61.

82

Гинзбург Л. Вспоминая Институт истории искусств / Российский Институт истории искусств в мемуарах. СПб., Рос. гос. ин-т истории искусств, 2003. С. 60.

83

Поляновский М. Поэт на экране (Маяковский – киноактер). М., Советский писатель, 1958. С. 95–99.

84

Л.Б. Государственная… цитадель идеалистов // Правда. 1930. 8 января; То же: На литературном посту. 1930. № 1.

85

Галушкин А. “И так, ставши на костях, будем трубить сбор…” К истории несостоявшегося возрождения Опояза в 1928–1930 гг. Новое литературное обозрение. 2000. № 44.

86

Письмо от 3 октября 1930 г. – N.S. Trubetzkoy’s Letters and Notes. The Hague; P., 1976. P. 174–175. Цит. по: Галушкин А. “И так, ставши на костях, будем трубить сбор…” К истории несостоявшегося возрождения Опояза в 1928–1930 гг. Новое литературное обозрение. 2000. № 44.

87

Ивич-Дувакин.

88

Мейерхольд В. Актер будущего и биомеханика / Мейерхольд В.Э. Статьи, письма, речи, беседы / Ком. А.В. Февральского: В 2 ч. Ч. 2. (1917–1939). М., Искусство, 1968.

89

Разрозненные части, обрывки (букв. “разбросанные члены” – лат.).

90

О том же упоминает младший брат Сергея Игнатьевича (см. стр. 54–56 наст. изд.).

91

Бернштейн С. Голос Блока / Публ. А. Ивича и Г. Суперфина // Блоковский сборник. II: Труды Второй науч. конф., посвящ. изучению жизни и творчества А. А. Блока / Отв. ред. З.Г. Минц. Тарту, 1972. С. 454–525.

92

Корчикова С. Разве вас можно забыть? (Воспоминания о С.И. Бернштейне) / Живое слово. Логос – голос – движение – жест. М., Новое литературное обозрение, 2015. С. 38.

93

Из письма С.Л. Корчиковой автору от 15 января 2018 г.

94

1 февраля 1965 г. Н.М. писала С.М. Глускиной: “Знаете, нашлись пластинки с Осиным голосом. Через месяц обещают прокрутить. Это лаборатория Сергея Игнатьевича Бернштейна, откуда его выгнали еще в 20-х годах. Записи считались погибшими и вдруг нашлись. Это главное событие в моей жизни”. (См.: Мандельштам Н. Об Ахматовой / Сост. П. Нерлер. М., 2008. С. 332.) То же самое она сообщала и Н.Е. Штемпель: “Из новостей самая главная у меня, что нашлись два валика с голосом О.М. (два стихотворения). Записывал когда-то Сергей Игн[атьевич] Бернштейн, потом его выгнали из этой первой фонетической лаборатории; пластинки считались погибшими. Сейчас они нашлись. Еще неизвестно, в каком они виде. Через месяц обещают провертеть” (Там же). Подробнее см.: Рассанов А. Звукозапись чтения Мандельштама // Вопросы литературы. 2008. № 6. С. 228–231.

95

Шилов Л. Буклет к компакт-диску “Осип Мандельштам. Звучащий альманах”. ГЛМ, 2003.

96

Кузин Б. Воспоминания. Произведения. Переписка / 192 письма к Б.С. Кузину / Мандельштам Надежда. СПб., Инапресс, 1999. С. 746.

97

Усова Алиса Гуговна (1895–1951) – искусствовед; жена поэта и переводчика Дмитрия Сергеевича Усова (1896–1944). Работала с Н.Я. Мандельштам в САГУ. (См. о ней: Мандельштам Н. Воспоминания / Подгот. текста Ю. Фрейдина; примеч. А. Морозова. М., Согласие, 1999. С. 429–432.)

98

Мандельштам Н. Об Ахматовой. М., Новое издательство, 2007. С. 183.

99

Бабаев Э. Воспоминания. СПб., Инапресс, 2000. С. 144.

100

Всюду в письмах сохраняется пунктуация, орфография и заглавные/строчные литеры оригинала. – С.Б.

101

Шишмарев Владимир Петрович (1875–1957) – филолог, академик АН СССР, автор трудов, посвященных истории романских языков, эпосу и литературе романских народов.

102

Из стихотворения Н.А. Некрасова “Черный день! Как нищий просит хлеба / Смерти, смерти я прошу у неба…”.

103

Василиса Георгиевна Шкловская-Корди (1890–1977), художница, жена В.Б. Шкловского.

104

Я хотела бы, чтобы они были богаты. Саня и Анна Марковна – мои родители. Н.Я. пишет в пору разгула компании по борьбе с космополитизмом, одним из видных фигурантов которой был мой отец; объявленный космополитом, он остался без заработка, семья впала в нищету.

105

Смирницкий Александр Иванович (1903–1954) – лингвист, в 1942–1951 гг. профессор МГУ, с 1950 г. заведующий сектором германских языков Института языкознания АН СССР.

106

Ожегов Сергей Иванович (1900–1964) – лингвист, доктор филологических наук, профессор, автор однотомного “Словаря русского языка” (1949 г.).

107

Поспелов Николай Семенович (1890–1984) – языковед, доктор филологических наук, профессор МГУ, автор работ по проблемам грамматики и синтаксиса.

108

Хазин Евгений Яковлевич (1893–1974) – писатель; брат Н.Я. Мандельштам.

109

Ахманова Ольга Сергеевна (1908–1991) – филолог, профессор МГУ, автор трудов по английскому и общему языкознанию.

110

Ярцева Виктория Николаевна (1906–1999) – лингвист, профессор (1943), член-корреспондент АН СССР (1968) и Саксонской академии наук (1976). Автор трудов по истории и стилистике английского языка, кельтским языкам, теории грамматики, редактор “Лингвистического энциклопедического словаря”.

111

Аракин Владимир Дмитриевич (1904–1983) – ученый-лингвист, профессор, автор трудов, посвященных, преимущественно, истории английского и скандинавских языков.

112

Горнунг Борис Владимирович (1899–1976) – филолог-лингвист, переводчик, поэт, автор научных статей, эссе, воспоминаний.

113

Мандельштам Н. Об Ахматовой. М., Новое издательство, 2007. С. 237.

114

Виноградов Виктор Владимирович (1895–1969) – лингвист, автор исследований по русской грамматике, истории русского литературного языка, лексикологии и стилистике. В 1930-х гг. был выслан, однако впоследствии занимал высокое положение: стал академиком АН СССР (с 1947 года), главным редактором журнала “Вопросы языкознания” (с 1952 года), директором Института русского языка (с 1952 года).

115

Шилов Л. Голоса, зазвучавшие вновь: Записки звукоархивиста-шестидесятника. М., Альдаон: РУСАКИ, 2004. С. 178–179.

116

Шилов Л. Голоса, зазвучавшие вновь (1977; 2004); Я слышал по радио голос Толстого… (1989); Анна Ахматова (1989); Пастернаковское Переделкино (2003) и др.

117

Левин В. Труды по знаковым системам. Тарту, 1973. С. 515, 520.

118

Мандельштам Н. Воспоминания, М., 1989. С. 332–333.

119

Мандельштам Н. Собр. соч. в 2 т. Т. 2. М., Гонзо, 2014. С. 854–855.

120

Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие. Дневники, воспоминания, письма А. Ахматовой. М., Радуга, 1991. С. 148.

121

Герштейн Эмма Григорьевна (1903–2002) – историк литературы, автор трудов, посвященных творчеству М.Ю. Лермонтова, мемуарист.

122

Мемуары Н.С. Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 4. С. 62–63.

123

Мандельштам Н. Третья книга. М., Аграф, 2006. С. 157–158.

124

Орлов Владимир Николаевич (1908–1985) – литературовед, автор работ, посвященных русской поэзии; в 1944–1946 гг. был членом редколлегии журнала “Звезда”; впоследствии (1956–1970) – главным редактором “Библиотеки поэта”.

125

Мандельштам Н. Собр. соч. в 2 т. Т. 2. М., Гонзо, 2014. С. 857.

126

Опись составлена И.И. Ивичем-Бернштейном, заверена Е.Я. Хазиным.

127

В последних изданиях стихов О.М. печатается вариант “потрескались”, но в хранящийся у меня машинописный экземпляр рукою Н.М. вписано “растрескались”. – С.Б.

128

Вариант, вписанный рукою Н.Я. Мандельштам; канонический текст строки, который приводится в изданиях О. Мандельштама: “Лишив меня морей, разбега и разлета…”. – С.Б.

129

Мандельштам Н. Вторая книга / Подгот. текста, предисл., примеч. М. Поливанова. М., 1990. С. 54. См. также: Мандельштам Н. Воспоминания (главы “Книга и тетрадь” и “Цикл”).

130

Бобров Сергей Павлович (1889–1971) – поэт, прозаик, переводчик, стиховед. В 1914 г. организовал футуристическую группу “Центрифуга”, в которую входил Борис Пастернак.

131

Мандельштам Н. Книга третья. Париж, 1987. С. 14.

132

Там же, с. 15.

133

Мандельштам Н. Вторая книга / Подгот. текста, предисл., примеч. М. Поливанова. М., 1990. С. 119.

134

Там же, с. 73.

135

Мандельштам Н. Воспоминания / Подгот. текста Ю. Фрейдина; Примеч. А. Морозова. М., Согласие, 1999. С. 170.

136

Мандельштам Н. Книга третья. Париж, 1987. С. 116.

137

Речь идет об издании Харджиев Н., Тренин В. Поэтическая культура Маяковского / Предисл. Н. Коварского. М., Искусство, 1970.

138

Ивич-Дувакин.

139

Ивич-Дувакин.

140

Проффер К. Без купюр / Пер. с англ. В. Бабкова, В. Голышева. М., Corpus, 2017. С. 69. Речь идет о стихотворении “Приглашение на луну”; в издании, вышедшем под редакцией Н. Харджиева в серии “Библиотека поэта” (Л., Сов. пис., 1973). В основный текст включены вторая и третья строфы белового автографа из собрания моего отца (с. 84), строфы первая, четвертая и пятая помещены в примечаниях (с. 263) без указания последовательности их расположения в оригинале.

141

Опубликован мною в Вопросах литературы (1992. Вып. 2. С. 259.).

142

“Он [Александр Ивич] передал бумаги по моей просьбе Харджиеву, взяв с него расписку”. (Мандельштам Н. Книга третья. Париж, 1987. С. 117.)

143

Мандельштам Н. Об Ахматовой. М., Новое издательство, 2007. С. 322.

144

Н.Х. использовал эти автографы при подготовке тома стихов О.М. в серии “Библиотека поэта”. См. об этом: Мандельштам Н. Об Ахматовой. М., Новое издательство, 2007. С. 304–305.

145

Мандельштам Н. Об Ахматовой. М., Новое издательство, 2007. С. 326.

146

Письмо Н.Я. Мандельштам Сергею Бернштейну из Ульяновска от 20 ноября 1950 г., см. стр. 145 наст. изд.

147

Мандельштам Н. Книга третья. YMCA-PRESS, Paris, 1987, С. 117.

148

Мандельштам Н. Воспоминания / Подгот. текста Ю. Фрейдина; Примеч. А. Морозова. М., Согласие, 1999. С. 82.

149

https://snob.ru/profile/24691/print/77683

150

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже. М., Обновление, 1992. С. 21.

151

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже. М., Обновление, 1992. С. 135.

152

Жизнь и творчество О.Э. Мандельштама / Подгот. текста С.В. Василенко. Воронеж, Изд-во Воронежского университета, 1990. С. 201.

153

Мандельштам Н. Книга третья. Париж, 1987. С. 89.

154

Мандельштам Н. Книга третья. Париж, 1987. С. 87, 81.

155

Герштейн Э. Новое о Мандельштаме. Париж, 1986. С. 26.

156

Сохранена пунктуация подлинника. – С.Б.

157

Впервые в кн.: Мандельштам О. Собр. соч. в 2 т. Т. 2. Вашингтон, 1966. С. 11.

158

Мандельштам О. Собр. соч. в 2 т. М., Художественная литература, 1990. С. 296.

159

Мандельштам О. Камень. Л., Наука, 1990. С. 152.

160

Мандельштам О. Собр. соч. в 3 т. / Под ред. Г. Струве и Б. Филиппова. Вашингтон, Международное Литературное Содружество, 1967.

161

Курсив мой. – С.Б.

162

Мандельштам О. Собр. соч. в 4 т. Т. 1. М., Арт-Бизнес-Центр, 1993. С. 178.

163

Герштейн Э. Новое о Мандельштаме. Париж, 1986. С. 39–40.

164

Мандельштам О. Собр. соч. в 2 т. Т. 1. М., Художественная литература, 1990. С. 579.

165

Мандельштам О. Камень / Изд. подгот. Л.Я. Гинзбург, А.Г. Мец, С.В. Василенко, Ю.Л. Фрейдин. – М., Наука, 1991. – (Литературные памятники).

166

Мандельштам О. Собр. соч. в 4 т. Т. 1. М., Арт-Бизнес-Центр, 1993. С. 80.

167

См.: Гаспаров М. Эволюция метрики Мандельштама / Жизнь и творчество О.Э. Мандельштама. Воронеж, Изд-во Воронежского университета, 1990. С. 337–338, 344.

168

Ходасевич Вл. Собр. соч. Т. 1 / Под ред. Дж. Малмстада и Р. Хьюза. Ann Arbor, 1983. С. 259–260, 423–424.

169

Огонек. 1987. № 6. С. 18–19.

170

Владислав Ходасевич. Московский Литературно-Художественный Кружок. Цит. По: Ходасевич Вл. Избранная проза. Нью-Йорк, 1982. С. 243.

171

Знамя. 1989. № 3. С. 193–207.

172

Цитата из стихотворения Наума Коржавина “Памяти Герцена. Баллада об историческом недосыпе (Жестокий романс по одноименному произведению В.И. Ленина)”.

173

Из семейного архива автора.

174

“Старая толстая Сафо” / Вопросы литературы. 1989. № 3. С. 275–279.

175

Владислав Ходасевич о Пушкине / Вопросы литературы. 1999. № 3. С. 74–118.

176

Ходасевич Вл. Пушкин и поэты его времени / Под ред. Р. Хьюза. В 3 т. Т. 1. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1999. С. 449–459.

177

Khodasevich. Lectures on Pushkin for Proletkult (1918). Translated by Angela Brintlinger. Pushkin Review. Slavica Publishers. Vol. 6–7. 2003–2004. P. 89–100.

178

Гаррик Эдгар Гренцион (1907–1954) – актер (“Петр I”, “Герои Шипки)”; сын Анны Ивановны Ходасевич от первого брака с Евгением Карловичем Гренционом.

179

Другой гарнитурой (без сносок) здесь и далее воспроизводятся записи моего отца. – С.Б.

180

Ходасевич Вл. Белый коридор. Нью-Йорк, 1982. С. 94.

181

Ходасевич. Вл. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 411, 633.

182

Там же, с. 412.

183

Кожебаткин Александр Мелентьевич (1884–1942) – основатель издательства “Альциона”.

184

Письма В.Ф. Ходасевича Б.А. Садовскому. Ann Arbor: Ardis, 1983. С. 41.

185

Ходасевич Вл. Белый коридор. Нью-Йорк, 1982. С. 113.

186

Ходасевич. Вл. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 419.

187

РГАЛИ. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 1.

188

Ходасевич. Вл. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 151.

189

Там же.

190

Письмо А.И. Ходасевич от 6 октября 1918 г. РГАЛИ. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 2.

191

Там же.

192

Подчеркнуто В.Х.

193

Там же, л. 3.

194

Там же, л. 4.

195

Там же, л. 5.

196

Письмо А.И. Ходасевич от 6 октября 1918 г. РГАЛИ. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 2.

197

Ходасевич. Вл. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 153.

198

Ивич-Дувакин.

199

Литературная жизнь России 1920-х годов: События. Отзывы современников. Библиография. Т. 1: В 2 ч. / Отв. ред. А. Галушкин. Ч. 1: Москва и Петроград. 1917–1920 гг. М., ИМЛИ РАН, 2005. С. 632–660.

200

Ивич-Дувакин.

201

Ивич-Дувакин.

202

Из беседы А. Ивича с В. Дувакиным. 1972 г. Кассета № 248, дорожка 1, кассета № 249, дорожки перезаписи 3, 4.

203

Ходасевич. Вл. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 425–426.

204

Там же, с. 426.

205

Там же, с. 428.

206

Там же, с. 153.

207

Там же, с. 435.

208

Там же, с. 424.

209

Красинский Зигмунд (Krasiński Zygmunt; 1812–1859) – польский поэт, творчество которого Вл. Ходасевич высоко ценил. “Поэтов в Польше ровным счетом три: Мицкевич, Красинский, Словацкий”, – писал он 15(28) декабря 1914 г. Г.И. Чулкову. “Три поэта, которых творчество не может быть исключено из сокровищницы <…> всемирной литературы: <…> Мицкевич, Словацкий, Красинский” – в 1915-м, в предисловии к неопубликованному сборнику “Адам Мицкевич. Избранные стихи в переводе русских поэтов”. В.Х. перевел на русский язык драму З. Красинского “Иридион» (1910), повесть “Агай Хан” и “Неоконченную поэму”. См. также “Литература в изгнании” (указ. собр. соч. в 4 т, т. 2, с. 257–258).

210

[почерпнуть материал для своих творений] – зачеркнуто. Остальные зачеркнутые автором слова и строки, отражающие работу над слогом, но не имеющие смыслового значения, не приводятся.

211

Опубликовано Р. Хьюзом в кн. Ходасевич Вл. Пушкин и поэты его времени. В 3 т. Т. 1. Berkeley: Berkeley Slavic Spesialties, 1999. С. 413.

212

Ходасевич. Вл. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 514.

213

Привожу тот вариант четвертой строки, который хранится в нашем архиве. – С.Б.

214

Ходасевич. Вл. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 419.

215

Там же.

216

“Восприняв глазами истечение красоты, он [человек] согревается, а этим укрепляется природа крыла: от тепла размягчается вокруг ростка все, что ранее затвердело от сухости и мешало росту; благодаря притоку питания, стержень перьев набухает, и они начинают быстро расти от корня по всей душе – ведь она вся была искони пернатой. Пока это происходит, душа вся кипит и рвется наружу. Когда прорезываются зубы, бывает зуд и раздражение в деснах – точно такое же состояние испытывает душа при начале роста крыльев: она вскипает и при этом испытывает раздражение и зуд, рождая крылья”. Платон. Федр / Пер. А. Егунова. М., Прогресс, 1989. С. 251.

217

Подчеркнуто В.Х.

218

Ходасевич. Вл. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 429.

219

Там же, с. 428–429.

220

Там же, с… 77.

221

Берберова Н. Курсив мой. М., Согласие, 2001. С. 198.

222

Шкловский В. Сентиментальное путешествие. М., 1929. С. 281.

223

Вейдле В. Ходасевич издали – вблизи / Новый журнал. 1961. № 66. С. 124–140.

224

Павлович Н. Думы и воспоминания, М., 1966. С. 35.

225

Из воспоминаний А.И. Ходасевич: “Эта смерть тяжело отозвалась на Владе. Он очень любил Муню, которого можно было назвать его единственным другом, и он мучился и уверял себя, что отчасти виноват в этой смерти, так как был всегда слишком строгим критиком к стихам Муни, а Муня чрезвычайно считался с мнением Влади и принимал слишком близко к сердцу его оценки. У Влади опять начались бессонницы, общее нервное состояние, доводящее его до зрительных галлюцинаций, и, очевидно, и мои нервы были не совсем в порядке, так как однажды мы вместе видели Муню в своей квартире”. Цит. по: Ходасевич Вл. Собр. стихов / Сост. А. Дорофеев. М., Центурион Интерпракс, 1992. С. 421.

226

Берман Лазарь Васильевич (Вульфович) (1894–1980) – поэт, писатель, журналист. “Новая Троя” (1921) – третья и последняя из изданных им поэтических книг.

227

Полонская Елизавета Григорьевна (1890–1969) – поэт, член литературной группы “Серапионовы братья”.

228

Ходасевич Вл. Собр. соч. Т. 1 / Под ред. Дж. Малмстада и Р. Хьюза. Ann Arbor, 1983. С. 420.

229

Возрождение. 27 февраля 1937. № 4067. Цит. по: Ходасевич Вл. Избранная проза в 2 т. Т. 1. Нью-Йорк, 1982. С. 116.

230

Шершеневич Вадим Габриэлевич (1893–1942) – поэт, переводчик, теоретик имажинизма.

231

Ходасевич Вл. Собр. соч. Т. 1 / Под ред. Дж. Малмстада и Р. Хьюза. Ann Arbor, 1983. С. 419.

232

Когда я был на фронте, а семья в эвакуации, наша квартира была повреждена бомбой, двери стояли настежь и вместе с вещами исчезла часть моего архива, в том числе папка с письмами Ходасевича, Блока, Кузмина, рисунками Головина и другими невозвратимыми ценностями. – Примеч. А. Ивича.

233

Ходасевич А. Воспоминания о В.Ф. Ходасевиче / Вступ. ст. и подг. текста Л. Горнунга / Ново-Басманная, 19. М., 1990. С. 397.

234

См.: Богомолов Н. Русская литература первой трети ХХ века. Томск, Водолей, 1999. С. 94–96.

235

Муратова Евгения Владимировна (1874/75–1981) – художница, танцовщица; возлюбленная Вл. Ходасевича, жена писателя и искусствоведа П.П. Муратова.

236

Из семейного архива автора.

237

Ходасевич Вл. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. C. 441.

238

В сборнике “Сад поэтов” (1916) были опубликованы стихотворения А.И. Ходасевич “Вечер” и “Сегодня небо и земля грязны…”.

239

Письма В.Ф. Ходасевича Б.А. Садовскому. Ardis, 1983. С. 32, 41.

240

Мандельштам Н. Вторая книга / Подгот. текста, предисл., примеч. М. Поливанова. М., Моск. рабочий, 1990. С. 121.

241

Там же.

242

Из стихотворения А.А. Фета “Офелия гибла и пела…” (1846).

243

Ходасевич Вл. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 441.

244

Берберова Н. Курсив мой. М., Согласие, 2001. С. 391.

245

Наше наследие. 1989. № 6.

246

Несколько лет спустя, когда я стала преподавать в американских университетах и мои студенты на каникулах посещали Москву или Питер, окна неизменно становились частью их воспоминаний: “Открываешь окно, а там – еще окно! (о двойных рамах), а в каждом окне еще ма-а-а-ленькое такое окошечко со своим замочком (о форточках)”, – рассказывали они и щелкали пальцами, показывая, как открывается и закрывается замочек. – С.Б.

247

Машинопись; последняя строка и подпись – от руки. Орфография и пунктуация подлинника. – С.Б.

248

Машинопись; подпись – от руки: уже не “НБ”, а “Нина” (подобно тому, как в обращении “многоуважаемый” сменилось на “дорогой”). Орфография и пунктуация подлинника. – С.Б.

249

Машинопись; подпись – от руки. Орфография и пунктуация подлинника. – С.Б.

250

Из письма С. Бернштейна Ю. Юркуну от 4 марта 1936 г., см. стр. 129 наст. изд.

251

Ходасевич Вл. Законодатель / Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 214.

252

Там же, с. 413–414.

253

Ср. у К.М. Фофанова в стихотворении “Стансы сыну”: “Люби людей, люби природу”.

254

Организациям Пролеткульта. 1919. № 1. С. 4.

255

Впервые: “Известия ВЦИК”. 13 апреля 1919. № 80.

256

“Резолюции Всероссийских совещаний по вопросам театра, литературы и изобразительных искусств”. Ростов-на-Дону, 1921. С. 15.

257

Там же.

258

Организациям Пролеткульта. 1919. № 1. С. 4.

259

Полянский Валериан. Под знамя Пролеткульта / В сб. под тем же названием. Ростов-на-Дону, 1920. С. 5.

260

“Резолюции Всероссийских совещаний Пролеткульта”. Ростов-на-Дону, 1921. С. 15.

261

Ходасевич Вл. Сборник пролетарских писателей / Русские ведомости. 20 февраля 1918.

262

Ходасевич Вл. Пролеткульт и т. п. / Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 227.

263

Ходасевич Вл. О себе. Там же, с. 187.

264

Ходасевич Вл. Пролетарская поэзия / Новая жизнь. 9 июня 1918.

265

Ходасевич Вл. Безглавый Пушкин / Народоправство. 1917. № 2. С. 11.

266

Название и дата отсылают к стихотворению “Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю…”; слово “жажда” – к “Пророку”, а попытка утешиться любимой книгой – к “Моцарту и Сальери” (“Откупори шампанского бутылку, / Иль перечти «Женитьбу Фигаро»”).

267

Ходасевич Вл. 2-го ноября. Собр. соч. в 4 т. Т. 1. М., Согласие, 1996. С. 167.

268

Берберова Н. Курсив мой. M., Согласие, 2001. С. 170.

269

Этот вариант впервые опубликован в журнале “Знамя”. 1989. № 3. С. 200.

270

Ходасевич Вл. Как я “культурно-просвещал” / Последние Новости. 17 июня 1925. № 1578.

271

Ходасевич Вл. Конспекты лекций, прочитанных в литературной студии Московского Пролеткульта / Публ. С. Богатыревой. Вопросы литературы. 1999. № 3. С. 83. См. также более позднюю запись: “Поэтическое творчество – чудо и тайна. Однако, N [Николай Гумилев] задает ученикам своим «к следующему разу» написать по стихотворению таким-то и таким-то размером. Какой ужас! Практические занятия по чудотворчеству! Генеральная репетиция литургии!..”(Цит. по: Ходасевич Вл. Записная книжка / Собр. соч. в 4 т. Т. 2. М., Согласие, 1996. С. 7.)

272

Там же, с. 83–84. Здесь и далее подчеркнуто В.Х.

273

Ходасевич Вл. Конспекты лекций, прочитанных в литературной студии Московского Пролеткульта / Публ. С. Богатыревой. Вопросы литературы. 1999. № 3. С. 92.

274

Кузмин М. Дневник 1921 года / Публ. Н. Богомолова и С. Шумихина. Минувшее. Исторический альманах. 1993. № 13. С. 480.

275

Ср. в письме к М.М. Карповичу от 7 апреля 1926 г.: “…за это время я напечатал статью о пролетарских поэтах и статью об Есенине. Раньше – о Брюсове и о Гершензоне. Как видите, все о покойниках (в отношении Пролеткульта звучит иронически, т. к. формально он дожил до 1932 года. – С.Б.), т. е. для будущего историка литературы”. Ходасевич Вл. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М., Согласие, 1997. С. 498.

276

Ходасевич Вл. Записная книжка / Собр. соч. в 4 т. Т. 2. М., Согласие, 1996. С. 12–13.

277

Ходасевич Вл. Кровавая пища / Колеблемый треножник. М., Советский писатель, 1991. С. 463.

278

Ходасевич Вл. Записная книжка / Собр. соч. в 4 т. Т. 2. М., Согласие, 1996. С. 9.

279

Там же, с. 11.

280

Там же, с. 12.

281

Квадратными скобками выделены слова, зачеркнутые в тексте. – С.Б.

282

Лидин Владимир Германович (1894–1979) – писатель, автор романов, повестей, рассказов, воспоминаний и заметок библиофила.

283

Письмо В.Г. Лидину от 17 февраля 1922 г. Цит. по: Минувшее. 1993. № 14. С. 432.

284

Неточная цитата из стихотворения А.С. Пушкина “Презрев и голос укоризны…”.

285

Легковой автомобиль “ГАЗ М-1”.

286

Строки в последних редакциях звучат иначе, я цитирую услышанный тогда вариант так, как он мне запомнился. – С.Б.

287

“Бригада Маяковского” – неофициальная литературная организация, популяризировавшая творчество Владимира Маяковского. Создана литературоведом Артемием Бромбергом в феврале 1930 г., просуществовала до середины 1960-х гг.

288

Шкловский В. Собр. соч. в 3 т. Т. 1. М., Художественная литература, 1973. С. 135.

289

Сарнов Б. Виктор Шкловский до пожара Рима / Литература. 1996. № 21.

290

Шкловский В. Собр. соч. в 3 т. Т. 1. М., Художественная литература, 1973. С. 173–182.

291

Там же, с. 198.

292

Шкловский В. Собр. соч. в 3 т. Т. 1. М., Художественная литература, 1973. С. 203.

293

Там же, с. 200.

294

Там же, с. 179.

295

Шкловский В. Собр. соч. в 3 т. Т. 1. М., Художественная литература, 1973. C. 191.

296

Сергей Бернштейн был одним из основателей ОПОЯЗа, а Петр Богатырев – Московского лингвистического кружка, позднее входил в состав Пражского лингвистического. – С.Б.

297

Шкловский В. Искусство как прием. Впервые: Сборники по теории поэтического языка. 1917. Вып. II. Цит. по: Шкловский В. О теории прозы. М., Федерация, 1929. С. 14–15.

298

Шкловский В. Собр. соч. в 3 т. Т. 1. М., Художественная литература, 1973. С. 192.

299

Якобсон Р. С первых до последних дней / Poet-Perevodcik Konstantin Bogatyrev. Drug nemeckoj literatury. Munchen, 1982. C. 239.

300

Цит. по: Сарнов Б. Виктор Шкловский до пожара Рима / Литература. 1996. № 21.

301

Там же.

302

Сарнов Б. Виктор Шкловский до пожара Рима / Литература. 1996. № 21.

Content

Софья Игнатьевна Богатырева
Серебряный век в нашем доме

От автора Не так, как у людей

Памяти “Картонного домика”

“Молодой, но отважный”

Письмо из Хабаровска

Инженер путей сообщения

Бабушка Полина, переводчица Цвейга

Старший брат и его окружение

Цитаты, игры и мистификации

Запечатлеть? Пожалуй!

Михаил Кузмин

Пушкинские торжества в Доме литераторов

Прогулка на острова

“Картонный домик”

Александр Головин

Похороны Блока

“Эхо” и “Лето”

Дельвиг и Анненский

“Аврора”

Планы и крушение

Архив

Краткое жизнеописание профессора Сергея Бернштейна-“умного”, ученого-лингвиста, в воспоминаниях и документах

“Письма счастья”

Голоса поэтов. ОПОЯЗ и КИХР

“Я требую громче, чем скрипачи, права на граммофонную пластинку”

“Научное шарлатанство”

Передать потомкам

Еще одна диссертация

О перфекционизме и последствиях оного

Отклик

Для меня он был – “дядя Сережа”

Завещание

Бомба замедленного действия

Серая папка с завязками

Стихи и правки

9 августа 1954 года

“Саня” и “Коля”

“Воспоминания” и “Вторая книга”

Ясная Наташа

“Голубая книга” и “рабочий экземпляр”

Воля поэта или своеволие вдовы

Только одна страница

Уход

Листок первый. Встреча

Листок второй. Обстоятельства места и времени

Листок третий. Герберт Уэллс и ордер Балтфлота

Листок четвертый. Окно на Невский

Листок пятый. “Баллада”

Листок шестой. Андрей Белый и Борис Бугаев. Глаза и жест

Листок седьмой. “Печаль глаз бывает очень разной”

Листок восьмой. Муни

Листок девятый. Старая толстая Сафо

Листок десятый. “Будет Нина…” (1)

Листок одиннадцатый. Любовное письмо

Листок двенадцатый. Стихотворение

Листок тринадцатый. Бутерброд на дорожку

Листок четырнадцатый. “Скоро еду”

Листки пятнадцатый и шестнадцатый. “Готовы матрицы на Владислава”

“Будет Нина…” (2)

“Будет Нина…” (2)

Листки семнадцатый-двадцатый. Письма

Листки двадцать первый и двадцать второй. Два инскрипта

С точки зрения архива

Рассказы Девочки-Зайца

Праздники нашего поколения

Как хорошо уметь читать!

Спустя пятнадцать лет

Конфета-подушечка. Вопросы самооценки

Пришелец

Лгунья. Издержки хорошего воспитания

Три вечера в одном доме

Такая хорошенькая!.

Деньги. О пользе интуиции

Sic transit…

Дядя Витя, папин друг

Принцип исторического романа

Книга

Маяковский

Орден

Эвакуация

Птица

“Zoo”

Шкаф

“Кружение сердца”,

Это – че! Это – ре! Это – паха!

Тост

Семейные ценности

“Напролет… о Ромке Якобсоне”

Кристина

Преступление

…и наказание

Лев Толстой, неудачник

Некролог

Иллюстрации

Примечания