Влад Савин

Красный тайфун: Красный тайфун. Алеет восток. Война или мир

Красный тайфун

Благодарю за помощь:

Толстого Владислава Игоревича, Сухорукова Андрея, Шопина Василия. А также читателей форума Самиздат под никами Old_Kaa, omikron, HeleneS, Библиотекарь и других – без советов которых, очень может быть, не было бы книги. И конечно же, Бориса Александровича Царегородцева, задавшего основную идею сюжета и героев романа.

Отдельная благодарность глубоко уважаемому Н. Ш.

Также благодарю и посвящаю эту книгу своей жене Татьяне и дочери Наталье, которые не только терпимо относятся к моему занятию, но и помогают, чем могут.

Лазарев Михаил Петрович.

Из ненаписанных мемуаров

Политика – это продолжение войны иными средствами? Или война – это продолжение политики, как там классик сказал?

И мы, русские, Советский Союз, только что победили в самой страшной войне, какую вообще когда-либо знало человечество – во Второй мировой. Исход которой, при всем уважении к союзникам, решался вовсе не в песках Эль-Аламейна, не на пляжах Нормандии и не в джунглях Гуадаканала.

Пройдет пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет – и нас будут называть рабами сталинского режима. И требовать покаяться перед человечеством неведомо в каких грехах. Так будут говорить те, кто сами не жили в то время, но считали правдой собственные страшилки про «заваливание трупами», про «геройские штрафбаты», про заградотряды, стреляющие по своим, при пятьсот миллионов изнасилованных немок. Нет, сталинский СССР не был раем на земле – он был всего лишь страной, вынесшей самую страшную войну, победив и не сломавшись.

И когда мы, в 2012 году, выйдя в поход в Баренцевом море, пока неведомым науке способом провалились в 1942 год, у нас не было сомнений, чью сторону принять.

Теперь нам предстоит выиграть мир – здесь, в 1945-м. Прошло уже три года, как мы сюда попали – экипаж атомной подводной лодки К-119 «Воронеж» и приданная ей на тот поход группа подводного спецназа СФ. И мы, привыкнув, уже не стремимся домой. Поскольку есть шанс, что здесь у СССР выйдет то, что не удалось там.

Выиграв войну – выиграть и последующий мир. У нас ведь, сирых и убогих, принято, что война – это как Отечественная: мобилизация, страна как единый лагерь, и всё для фронта, всё для победы! В то время как цивилизованный Запад считает, что война обязана быть гуманной, быстрой и легкой, без моря крови и грязных окопов – в идеале, чтобы свое население про нее и не слышало, это дело профессионалов! Сражения слишком дорого обходятся – Бушу-старшему победа «Бури в пустыне» после стоила президентства, избиратели не простили ему снижения социальных программ из-за военных расходов. А потому по-новому война должна начинаться еще до собственно войны, разложением противника изнутри, всеми мерами – экономическими, пропагандистскими, психологическими. Ослаблять его системные целостности «государство», «общество», «нация», вызывать распад на отдельные, несвязанные и даже враждующие друг с другом элементы – посредством сепаратизма, национальной и религиозной вражды, недоверия к власти, поощрения собственнических шкурных интересов. После чего – ввод миротворческого контингента, обеспечивающего порядок; причем это развитие событий (наведение хоть какого-то порядка) приветствуется значительной частью населения побежденной страны (Югославия). Или же – «блицкриг» против заведомо ослабленного и дезорганизованного противника, при минимальных своих потерях (Ирак).

Это даже больше характерно для конкуренции, чем для военного искусства. Разорение корпорации, как правило, не означает физического уничтожения ни имущества, ни людей; мишенью является системная целостность, которая разрушается самыми разными способами, включая и прямые гангстерские, но не замыкаясь исключительно на них. А методы разрушения противника изнутри – это та же технология рекламы в военных целях. И совершенно справедливо утверждение Лиддел Гарта о современном нашествии в армию и штабы «штатских генералов», при погонах сохраняющих мышление и психологию гражданских политиков. Что лишний раз подтверждает тезис Маркса о том, что война несет на себе непременный отпечаток господствующей в обществе политической культуры.

Вот только эта стратегия вовсе не «новая». Попался мне уже в этом времени номер «Военного вестника». Где была весьма интересная статья про малоизвестную у нас войну в Марокко в начале двадцатых. Которая тогда для Франции и Испании сыграла ту же роль, что для нас – Афган. Ну до чего все узнаваемо – половина армии сидит по «блокпостам», боясь высунуть нос за ограду, вторая половина героически проталкивает ей конвои со снабжением, а партизаны полностью владеют «зеленкой». Чем больше контролируемая территория, тем больше нужно блокпостов, тем труднее их снабжать – замкнутый круг. Бесполезные попытки воевать с партизанами по фронтовой привычке, используя танки и тяжелую артиллерию, приводят лишь к трате боеприпасов. Единственный выход – создание небольших маневренных групп, но хорошо обученных и обеспеченных связью (аналог позднейшего спецназа!).

Написана хорошим языком, вполне даже для начала двадцать первого века. Вот только автор – М. В. Фрунзе, 1925 год! Кстати, любопытно, откуда были известны многие мелкие подробности – имена, детали боестолкновений? Не иначе были среди повстанцев «товарищи ли си цыны» из Коминтерна? Но там после еще общие выводы есть – на тему, как англо-французские колонизаторы за сравнительно короткое время в конце XIX – начале XX века покорили огромные территории, при вполне приемлемых затратах – не было ни надрыва экономики, ни потока гробов?

Сначала шли миссионеры. Возможно даже, искренне считающие себя друзьями местного населения – как сегодня улыбчивые американцы, везущие гуманитарную помощь в бедную голодающую Албанию, или Эфиопию, или даже Россию. Но их личное отношение ничего не решало. Задачей этого предпервого эшелона вторжения, говоря по-военному, разведгрупп, кроме сбора информации, был первый, культурный удар. Сказать дикарям, что они дикари – а где-то за морем есть цивилизованные страны, где бусы и зеркальца задешево продаются на каждом углу, а пустые консервные банки валяются на улицах. Что вы – бедные и убогие, до белого человека вам еще пахать и пахать…

Затем приходили торговцы. Везли товар, часто очень нужный и полезный. Железные плуги и лопаты – отчего, прямо по Марксу, развивались собственнические отношения. Но чаще – предметы роскоши, вроде бижутерии и тканей. Добивались расположения, прежде всего, местной элиты. Очень скоро становились этой элите необходимыми. Пока еще смиренно просили – в обмен на очередную партию бус или иного ширпотреба – участок земли для фактории. Это был – уже первый эшелон: штурмовые группы, закрепляющиеся на вражеском берегу.

Следующая стадия – наращивание сил на плацдармах. Торговцы множились, прибирали к рукам местный товарооборот и прочую экономику. Переходили, по Марксу, «от вывоза товаров к вывозу капитала» – концессии, плантации и рудники, даже железные дороги, короче – «свободные экономические зоны». Для охраны – военные базы на чужой территории (обычно порты или удобные бухты). Здесь уже появлялись солдаты, поначалу – в составе очень ограниченного контингента; однако в любой день сюда мог уже войти флот с десантом. Дальнейшее подчинение местной элиты – уже до создания в ней «иностранной» партии верных прихвостней. Сделать все, чтобы эта партия стала правящей – всеми мерами, включая открытый бандитизм, причем вся грязная работа – руками местных кадров, от белых господ – лишь деньги и оружие.

Доходило даже до организации вооруженных народных возмущений против отсталых феодально-реакционных правителей, под флагом «эгалите, либерте». Правда – лишь против тех правителей, кто был неугоден.

Наконец, кто-то говорил пришельцам «нет». Жадность становилась чрезмерной, или нельзя уже было оставаться в рамках: например, рудник можно построить, а железную дорогу к нему – уже нет, землю не отдавали. Или – ради получения прибыли требовалось нарушить какую-то из сильных местных традиций. Тогда наступало время следующего действия: государственный переворот вместе с войной. Среди элиты находился наиболее продажный. Если это был сам Вождь, султан или эмир – все очень упрощалось. Если нет – задачей было столкнуть своего претендента и законного Вождя, благо еще от миссионеров было хорошо известно, кто кого не любит и за что. Если были еще недовольные – стравливали их между собой. Если выбранный вождь бунтовал – подбирали другого. Воинству претендента подбрасывали оружие, посылали инструкторов и подкрепляли своими войсками. Однако эти войска ни в коем случае не должны были стоять в первых рядах сражения. Мы не агрессоры – мы миротворцы в ГРАЖДАНСКОЙ войне. «А теперь, грязные голые дикари, пора становиться нашими подданными».

И не обязательно после – оккупировать страну, наводнять ее своими солдатами и чиновниками. В стране, на всех картах отмеченной как французская или британская колония, народ в провинции мог вовсе не видеть чужих мундиров. Не только прежняя местная администрация или племенные старейшины остаются на своих местах – даже глава государства, эмир или султан, номинально числится главой. Правда, сам он хорошо знает, что при малейшем неповиновении белые господа тотчас найдут другого претендента, и остальные местные во власти – тоже не более чем пешки. Пешки, однако, необходимы: ГЛАВНАЯ ФУНКЦИЯ МЕСТНОЙ ЗНАТИ – ОБЪЯСНЯТЬ НАСЕЛЕНИЮ НЕОБХОДИМОСТЬ УПЛАТЫ НАЛОГОВ. Самое гнусное – что, как правило, эта знать служила хозяевам не за твердое жалованье, а за «излишки налоговых поступлений». Предполагалось, что народ будет спокойнее, если грабить его будет не чужой солдат, а собственный старейшина. Армия, кстати, тоже сохраняется – как вспомогательные туземные полицейские части, под командой и строгим надзором белых офицеров. Перевооруженные европейскими винтовками, – но патроны к ним надо покупать у белых господ, так что не побунтуешь!

Дальше – цивилизация, глобализация. Хотя второго слова тогда еще не было, но суть та же. В стране мир и порядок, работают плантации, рудники, железные дороги и порты. Добывают и везут в метрополию сырье, в обмен на бусы или чего-там-еще для личного потребления. Те, кому повезло – работают на новых заводах и рудниках, за гроши, на которые никогда не согласился бы белый. Эта «экономически оправданная часть населения», как сказала какая-то шваль в моем времени, насчитав в России этой категории «не больше 20 миллионов». Прочему же населению дозволено жить или помирать, как ему угодно. «…наряду с новыми фабриками, заводами, нарядными европейского вида городами, на каждом шагу – картины невероятной нищеты и упадка, какого никогда раньше не знало Марокко. Улицы покрыты тысячами нищих, в жалких лохмотьях, влачащих самое жалкое существование, и это число безработных и нищих растет с каждым новым успехом французского оружия. Самая дикая, возмутительная, массовая пролетаризация, вернее – пауперизация страны».

Но это уже – не белых людей проблемы. Главное – порядок и покой. И не надо без нужды заливать страну кровью, это нерационально и просто дурной тон. «Никакой выжженной земли. Нам нужны подданные, а не трупы. Силу применять лишь в необходимой для усмирения мере». Террор не то что не нужен, но становится «высокоточным оружием»: против какой-то отдельной группы, сословия, народности; даже «гуманизм» здесь – это «пряник», который в паре с кнутом, чтобы поощрять сдающихся. Зачем нести ответственность за непопулярные меры, и посылать собственных солдат разбираться с недовольными? Легче и лучше – свалить все на местных.

Кстати, то восстание риффов в Марокко французы подавили, весьма широко применяя дипломатию – стравливая между собой местные племена. Белые солдаты обычно вступали уже на завершающем этапе. При том что через Марокко прошли практически все дивизии французской армии мирного времени (по полку, по батальону от каждой). По поводу чего товарищ Фрунзе заметил, что эта привычка, полезная против повстанцев, после очень помешает французским военачальникам в большой войне, если таковая случится (и ведь как в воду глядел!). Хотя отдельные тактические моменты были очень интересны – так, там впервые в мире танки высаживали с десантных судов (испанцы, при операциях в прибрежном районе). Или первый испанский авианосец «Дедало» – переоборудованный «купец», с которого летали (на нем базируясь) воздушные шары, дирижабли полужесткой схемы, гидросамолеты (наиболее активно), а под конец проводились опыты с сухопутными самолетами (неудачные, палуба была слишком короткой) и автожирами испанского же конструктора Сиервы – причем этот корабль в ту войну с повстанцами использовался весьма активно, оказал реальную помощь своим войскам, так что высокое звание авианосца (без кавычек) вполне заслужил!

Но существенно – что для США и НАТО двадцать первого века весь прочий мир это как колонии для Англии и Франции века девятнадцатого. Раз они всерьез берут за основу ту стратегию, против заведомо слабейшего противника и к тому же жертвы, не владеющей инициативой. Или у них уже мышление такое – помните эпизод из их киносказки про звездные войны, «силы равные – бежим»?

Ну а у нас так не получалось. Поскольку, как однажды изрек Юрка Смоленцев «Брюс», (в 2012 году старлей подводного спецназа СФ, а здесь уже майор и дважды Герой) – «когда Россия была к войне готова, не находилось дураков и самоубийц на нее нападать». Так что у нас что зима, что война, обычно начинались внезапно. Ну а когда мы разозлимся – не взыщите! «Если кто-то, воспользовавшись временной слабостью нашей Родины, сумеет урвать у нас кусок – пусть знает, что рано или поздно мы придем и вырвем проглоченное вместе с брюхом агрессора» – это уже здесь наш командир корпуса на Сахалине сказал, перед началом нашего наступления, так в газету и попало. И ведь сдержал слово – нет больше японского Карафуто, свидетельства унижения царской России сорок лет назад, есть единый советский Сахалин, и кто попробует отнять, своей кровью умоется!

Впрочем, за сухопутные войска ни у меня, ни, смею думать, у товарища Сталина беспокойства не было. После фрицев – японцы на суше нам не соперники. Но вот японский флот пока еще представлял грозную силу, в той версии истории побежденную американцами – не нами! А в этой реальности – мы сами плату возьмем, не только за Порт-Артур, но и за Цусиму!

Сегодня 22 июня 1945 года. Четыре года назад, как началось. И год с гаком, как завершилось в Европе, в этой реальности капитуляцию немцы подписали тоже 9 мая, но сорок четвертого[1]. А тут, на Дальнем Востоке, война началась 3 июня. Сейчас в Маньчжурии уже завершается, остатки Квантунской армии загнали в Порт-Артур (вот только хрен вам, долгая героическая оборона!). Наши наступают в Корее, в порту Вонсан высажен десант. Сахалин уже наш, как я сказал. Бои на южных островах Курильской гряды – северные, Шумшу и Парамушир, взяли еще в первые дни наступления, дальше по очереди.

Японцы еще пытаются сопротивляться. Резко активизировалась японская авиация над проливом Лаперуза и островами Кунашир, Итуруп – причем в воздухе были замечены ФВ-190 (а не Ки-84, которые часто принимали за них), впервые за войну! Раков воспринял эту попытку японцев перехватить инициативу как личное оскорбление – мы превосходили числом, качеством техники и подготовкой пилотов, но японские аэродромы были ближе, а потому самураи могли позволить себе большую боевую нагрузку, число вылетов в день. Была битва крейсеров у Сахалина – самураям досталось, но и у нас потери тяжелые! – сыграла роль «генеральной репетиции» предстоящего большого сражения. В штабе флота должный тонус и настрой, куда меньше нервозности, нормальная рабочая атмосфера. А Зозуля даже был рад проверить в реальности кое-какие свои наработки. Ну а я, хотя старался не показывать, волновался, как курсант перед сдачей экзамена. В какой академии готовят командующих флотами?

У японцев здесь – Флот. Пять линкоров, шесть авианосцев, десяток крейсеров, до полусотни эсминцев. Против нашего ТОФ превосходство в разы. И пока эта сила не брошена на весы – победа под вопросом. Мы уже сделали свой ход, свой выстрел, захватывая острова, – а противник еще нет. И нет у меня под рукой «Воронежа», атомарины из будущего, способной в одиночку помножить на ноль даже такой, пока еще третий по силе флот мира.

Есть сильная авиация. Четыре минно-торпедные авиадивизии – две на Сахалине, две в Приморье. Две дивизии пикирующих бомбардировщиков, десять полков носителей КАБ, четыре дивизии истребителей, и свыше десятка отдельных полков. А если самураи близко к берегу сунутся, то и штурмовики пойдут в бой, еще четыре дивизии и шесть отдельных полков – особенность Тихоокеанского театра, что тут по огромной территории разбросаны аэродромы, где сидят именно отдельные части, мало здесь крупных авиаузлов. Как на Балтике, поработают Ил-2 на подавление ПВО кораблей, торпедоносцам дорогу расчищать. Ну и разведчики, это первое дело. И спасатели, не последнее – с появлением дальних и высотных «хейнкелей» почти все гидросамолеты «каталина» перешли из воздушной разведки в этот разряд, мы же не японцы, своих сбитых не бросаем в море геройски умирать!

Подводные лодки. Вся дюжина «двадцать первых» немок – причем дивизион, Н-2, Н-4, Н-7, Н-8, Н-9, Н-11 успел прибыть в нашу оперативную зону, форсировав пролив Лаперуза без потерь, привел сам Видяев. Второй дивизион, также шесть единиц, развернулся завесой у Южно-Курильской гряды, там же и четыре «Катюши ПЛО» бывшего котельниковского дивизиона, ну это уже зона не ТОФ, а СТОФ (Северо-Тихоокеанской флотилии). В Японском море восемь «ленинцев», и двадцать две «щуки» (хотя от этих я больших успехов не ждал, помня о «подвигах» Придатко со злополучной Щ-139). Ну а «малютки» выпихнули в ближнюю завесу вдоль своего побережья (включая и освобожденную корейскую территорию), просто по принципу «а вдруг». Головной болью для штаба было исключить случаи «своя своих не познаша», и потому авиации было категорически запрещено атаковать любые лодки без особого на то приказа в каждом конкретном случае. Считая, что наших лодок на ограниченной по тихоокеанским меркам территории болталось аж восемь десятков, а у японцев во всем Императорском Флоте было почти вдвое меньше, и большинство их было занято в южных морях.

И две бригады торпедных катеров. Владивостокская – «шнелльботы», Камчатская – ленд-лизовские. Первая полностью обеспечена торпедами с СН, во второй с этим хуже, но тоже есть! Причем десять единиц «владивостокских» перевооружены под крупнокалиберных дальноходных «японок». И уже есть опыт их боевого применения (бой близ Юки, 13 июня).

А главное, по замыслу моему и Зозули, все эти разнородные силы должны работать, как единая сеть, под общим управлением.

21 июня наш воздушный разведчик Пе-8 обнаружил в море японскую эскадру, в составе два линкора, два авианосца, больше двадцати кораблей прочих классов. Два линкора, тип «Исе», на каждом по двенадцать 14-дюймовых орудий. Идут вдоль восточного побережья Хоккайдо, на север – решили все же помочь своим гарнизонам на Курилах, наши уже успешно выбивают самураев с острова Уруп.

Приказываю коменданту – организовать отдых и питание прямо тут, в штабе. Поскольку, в отличие от дежурного по британскому Адмиралтейству, ушедшего домой спать во время Ютландского сражения, я намерен оставаться на боевом посту, пока битва не завершится, – и все штабные со мной, чтобы поняли, перекусить в рабочем порядке за соседним столом, соснуть часок в соседней комнате на диване – нормальный регламент в походе на атомарине, при выполнении боевой задачи. Вижу, все поняли и прониклись. Командир всегда прав! А если неправ – смотри пункт первый.

Это не самодурство – выслушать подчиненных ты обязан! Речь идет лишь о том, что все должны быть уверены: ситуация под контролем, идет по задуманному тобой плану. И ни в коем случае не видеть твоей растерянности, неуверенности, сомнений. Иначе – ничего хорошего! Как в реальном морском анекдоте – трансатлантический лайнер, не «Титаник», но типа того, примерно в то же время. Капитан входит в салон первого класса, чтобы предупредить пассажиров о шлюпочных учениях – дело нужное, чтоб каждый знал, в случае чего, куда ему бежать. Может, он был отличным моряком, этот капитан, но паршивым психологом: это каким местом надо было думать, чтобы, потребовав внимания, начать свою речь словами: господа, прошу, только без паники. А теперь представьте, что после началось!

Положим, мой штаб паниковать не будет – Зозуля с Роговым тут всех построили, вбивая в головы, что можно, а что нельзя. Но какое первое следствие сомнения в мудрости начальства – правильно: «не спеши выполнять приказ, его могут и отменить». Будут исполнять без старания, спустя рукава, что в иной ситуации равнозначно прямому саботажу! Это ведь пока они, офицеры, кто смотрят на меня в ожидании приказаний, уверены – у меня есть план, и все будет хорошо. А сам я в этом не уверен. Все же японцы – очень серьезный противник на море, в эту войну! И выходят на меня не парой крейсеров, а главными силами!

Так, если японцы идут к Урупу, то курс их проляжет мимо завесы наших подлодок. Метод «опускающейся завесы», когда лодки развернуты строем не поперек предполагаемого курса протиника, а вдоль – и выдвигаются на перехват, по данным воздушной разведки. Требует хорошей работы штаба и четкого взаимодействия с авиацией – зато позволяет последовательно задействовать все силы. А там лучший дивизион из бригады Котельникова – Н-3, Н-5, Н-10, Н-13, ну, акулы белые, не подведите!

Не подвели! Пустили японцам первую кровь! Лодка Н-5, по данным авиаразведки, обнаружила «северное» соединение и успешно вышла в атаку, еще ночью на 22 июня. Может быть, самураи и знали в теории характеристики немецких «тип XXI», – но вот практических навыков борьбы с ними не было, все приемы ПЛО были «заточены» под американцев, не способных ни совершить бросок к цели на 16 узлах, ни нырнуть на двести метров. После атаки, уже утром 22 июня, лодка всплыла под перископ, и, выставив антенну (столь же полезное устройство, как шнорхель!), отправила кодированное донесение, принятое и расшифрованное в штабе флота, связь обеспечивал самолет-ретранслятор, дежуривший над районом на большой высоте. Состав японской эскадры (два линкора, два авианосца, большой и поменьше, еще свыше десятка вымпелов), курс и скорость в момент обнаружения, атака в 23.08, шесть торпед с СН, четыре попадания в малый авианосец (в приказе по флоту я назвал авианосцы более приоритетными целями, чем линкоры), японцы ушли курсом норд-ост (одним лишь шумопеленгатором на большом расстоянии трудно определить точно). Воздушная разведка подтвердила – затонул авианосец тип «Читозе» (после было установлено, «Чийода» – 15 000 т, 30 самолетов, примерно равноценен американским «индепенденсам»). Интересно, что самураи даже не пытались организовать охоту за лодкой, а поспешили отойти на максимальном ходу! Неужели наш предвоенный блеф с «Полярным Ужасом» в Петропавловске-Камчатском оказался удачным?

Интенсивные воздушные бои над проливом Лаперуза и Южным Сахалином. Пока, согласно донесениям, у нас перевес, все же Ла-11, Як-9УД и Та-152 это уже самолеты послевоенного поколения, в сравнении даже с Ки-84, и подготовлены наши летуны лучше, и опыт больший имеют, и тактику наработали совершенную. Но японцы упрямы, этого у них не отнимешь – несут потери, но пытаются наносить удары даже не по позициям наших войск, а по аэродромам! Или связать боем нашу авиацию, чтобы не могла вмешаться на морском направлении.

Ну вот, в 16.20 – обнаружены главные силы японского флота. Квадрат… это по карте, координаты 38 с. ш., 137 в. д. – три больших авианосца, два линкора класса «Ямато», до тридцати кораблей других классов. Курс 260, ход 24 узла – к Корее? Хотя уже темнота недалеко – таким ходом могут наутро оказаться где угодно! Раков чертыхается – на час бы раньше обнаружили! Искренне ему сочувствую – ну нет пока спутниковой разведки, и самолетные радары сильно хуже, чем в 2012 году! Но воевать-то надо?

Экстренный план был заранее разработан. Представляю, что творится на аэродромах, где спешно готовят самолеты к вылету, и в штабах, где тасуют, отодвигая, прежние боевые задачи! Пикировщикам далековато – а вот «дорнье» с управляемыми бомбами как раз достанут! И истребители – для Ла-11 на пределе, но хватит, чтобы прикрыть!

На два полка бомберов – четыре истребителей! И еще один, на «яках», прикроет на отходе, отсечет японцев, если будут преследовать. По «Китаками» в Маоке работали половиной этого, и по донесениям, всего два попадания, в разы хуже, чем на ладожском полигоне, как бы кто-то ни бахвалился – ну, в боевой обстановке всегда так! Но даже если положат в японские палубы хотя бы четыре бомбы, всем скопом – и то хлеб!

А вот с лодками хуже! Обжегшись на молоке – дуешь на воду: все шесть «немок» развернуты гораздо севернее, начиная от пролива Лаперуза и до 44-й параллели! Итого, до возможного места боя им от трехсот до четырехсот миль! Придется «ленинцам» и «щукам» главную роль сыграть – что ж, ваш черед за Отечество гибнуть, и если у вас уровень подготовки недостаточный еще, ничего не поделать, надо! Хотя вроде бы за последние месяцы сумели его и подтянуть – но до североморцев далеко! И не сравнятся «щуки» довоенной постройки, и даже модернизации не прошедшие – с «двадцать первыми»! Но ведь и японцы – не англичане, у них ПЛО послабее?

Разведчик (высотный «хейнкель») исправно сообщает о месте, курсе и скорости японцев. Его уже пытались отогнать – 100-мм пушки на «Тайхо» и новых эсминцах ПВО имеют достаточную досягаемость по высоте, и вполне приличную СУО. Но продержись еще хотя бы час – а уж после ордена всему экипажу, если живы останетесь… да и посмертно тоже, если что. Наши уже взлетели, идут к цели! Сто двадцать два истребителя и пятьдесят четыре «дорнье».

И самолет РЭБ. Идет выше, и впереди – хрен японцы что-то на радарах увидят! Чтоб подготовиться не успели, увидели нас лишь за минуты до собственно атаки! Не могут же они держать в воздухе полк истребителей, ну а дежурное звено или даже эскадрилью наше прикрытие сметет, – и пока остальные взлетят, наберут высоту, бомбардировщики уже будут на боевом курсе. А после – как карта ляжет и насколько управляемые бомбы окажутся эффективны. Это все же не мишени бомбить, и даже не одиночный неподвижный корабль в порту, как «Китаками» в Маоке!

Смотрю на часы. Раков рядом, нервничает не меньше, – наверное, ему легче было бы самому там, в кабине. Ну вот, радио, одно слово, «варяг» – значит, начали атаку! Понятно, всех не выбьют, не перетопят, но хотя бы одного-двух? Три больших авианосца – даже если самураи нагрузили сверх меры, взяли по девяносто самолетов на каждый, и истребителей не треть, как обычно, а половина, то с нашим прикрытием силы практически равные! А вот зенитный огонь опасен – КАБы можно и с десяти километов высоты бросать, но лучше с пяти-шести, больше вероятность попадания. И бомбить поэскадрильно – чтобы операторы наведения свои бомбы различали, там трассеры разных цветов, у каждого в девятке свой. Девятка работает по одной цели, итого обработают всех, даже с резервом, если там три авианосца, два линкора. И отвернут японцы зализывать раны… нет, судя по командиру «Миоко», они упертые, даже в битости пойдут до конца. А второй вылет до темноты мы организовать уже не успеем!

Есть! Доклад с разведчика: три попадания, шесть близких разрывов (это, как Раков объяснил, когда круг от взрыва на воде касается борта корабля). Причем два попадания – в одну цель, авианосец! Одно – в линкор. Очень сильный зенитный огонь. Интенсивный воздушный бой, у нас потери, у японцев тоже. Наши отходят, японцы пытаются преследовать. Что ж, скоро узнаем подробнее – фотоконтроль был на всех.

Авианосец потерял ход, горит. У нас сбито (считая не дотянувшие до берега) семь бомбардировщиков и девять истребителей. Причем четырех «дорнье» самураи свалили тараном. Японцы потеряли (согласно докладам пилотов) не меньше полусотни истребителей (цифра еще уточняется). Что ж, считай, мы их истребительные эскадрильи убавили на треть! Спасатели, уже дежурившие над морем на полпути, успели до темноты найти, сесть и подобрать один экипаж До-217 и четырех пилотов истребителей. И где-то в море должны быть как минимум еще один экипаж с бомбера и два «Лавочкина» – не вернулись домой, но падения их в районе цели никто не видел.

Но японцы не свернули с курса. Идут по-прежнему на запад!

И темнота. Пока не поздно, надо повернуть конвой, идущий на Вонсана, со вторым эшелоном десанта, – а то как раз под раздачу попадет! И обратный, порожний – или он успеет до нашего побережья дойти, у Посьета, туда японцы не сунутся, там и береговые батареи, и Владивосток уже не слишком далеко.

И по расчету, с рассветом выйти из зоны действия нашей авиации, самураи никак не успеют! При том, что мы их ночью не потеряем – разведчики с локаторами будут постоянно висеть, друг друга меняя. Так что сражение лишь начинается! При том, что у берега развернута завеса «щук», хотя на них надежды и мало, но вдруг повезет?

Японское море,

22 июня 1945 года

Подводные лодки шли на юг. У Курильских островов уже шло сражение, наши схлестнулись с японской эскадрой и кого-то уже потопили. А тут шесть новейших лодок, тип Н, они же «тип XXI», пока еще немецкой постройки, – но Видяев, стоящий сейчас на мостике Н-4, отлично помнил, какие красавицы уже спущены на Севмаше, 613-й проект, вобравший в себя все достоинства «немок» без их недостатков, – спешили к берегам Кореи. Снявшись с прежней позиции, завесой на широте пролива Лаперуза – за неделю не встретили ни одного японца! И вот самураи снова сунулись в наше море – успеем ли мы их перехватить? Лодки шли на юг, не вместе, но воедино – расстояние между соседними составляло двадцать-тридцать миль.

Капитан 2-го ранга Федор Видяев (волею случая оказавшийся одним из посвященных в Тайну, еще тогда, в 1942-м) знал, что в иной истории он должен был погибнуть еще два года назад – и потому верил, что теперь ему суждено жить долго, раз он сумел обмануть смерть, подергать ее за усы. Еще был рад, что здесь ему довелось увидеть нашу Победу, и что ему всего тридцать три года, и обещано командирство первой построенной здесь атомариной, лет через пять – ведь сам Лазарев сказал, что «вы, Федор Алексеевич, из уроженцев этого времени, самый сведущий человек в тактике атомных подлодок» – признал это после того, как он, Видяев, дважды выходил на «Воронеже» в боевые походы и еще раз пять на полигон.

«Так что, считайте себя пока в командирской стажировке. Набирайтесь опыта – а после мы вас призовем».

Опыт, это да, нужен. Единственное, что вызывало у Видяева легкое недовольство, после знакомства с биографией себя там – что в иной истории Щ-422 под его командованием успела одержать одиннадцать побед до того, последнего похода в июле сорок третьего. Здесь же лодка со всем экипажем после той памятной встречи в Карском море и совместной охоты на «Шеер»[2] была полностью отстранена от боевой деятельности – секретность, блин! Правда, дальнейшая жизнь экипажа тоже была очень интересной, когда «щуку» поставили к стенке Севмаша и дооборудовали всякими техническими новшествами, подсмотренными у потомков. И теоретическая подготовка была под стать инженерной, а тренировки с компьютерным моделированием реального боя это вообще чудо! – но вот в зоне боевых действий после пришлось побывать лишь единожды, когда перегоняли из Нарвика захваченную там U-1506, она же сейчас Н-1[3], и всё! А собственно боевого опыта и числа побед недоставало! За Лазаревым, конечно, не угнаться, – но хотя бы десяток, а то сам себя уважать перестаешь! Особенно когда под твоим началом, как комдива, ходят «зубры» балтийского подплава, воевавшие, когда ты у заводской стенки стоял.

Видяев знал, как шла война на Дальнем Востоке в той истории. И воспринимал как личное оскорбление тот факт, что на море японских агрессоров разбили не мы, так и не отомстив самураям за Цусиму, адмирала Макарова и крейсер «Варяг». Зато теперь – какие корабли и люди против нас: «Ямато» и «Тайхо», Одзава и Нагумо, цвет и легенда японского флота, который в сорок первом – сорок втором прокатился тайфуном по половине Тихого океана! На нас целей хватит – а то «Мусаси» потопили у Филиппин, «Дзуйкаку», побитый у Сайпана, был потоплен американской подлодкой в марте, когда после ремонта в Метрополии спешил на юг, «Синано», хотя и не в первом выходе, тоже попал под торпеды, и был добит авиацией, что там у японцев в Сингапуре осталось? Если главные силы их Флота – здесь! Мы их и потопим!

Ну а последующий жизненный путь у Видяева никаких сомнений не вызывал – служить Отечеству, как подобает военному моряку. Защищать интересы СССР на морском фронте от любого врага, на которого партия и товарищ Сталин укажут. А уж Родина тебе по справедливости воздаст, и заслуги отметит, и семье не даст пропасть, если что. Мы же не наемники, как у капиталистов. Хотя и там идейные попадаются – как герр Байрфилд, с которым вместе с Балтики шли, от города Бремен, где на верфи «Дешимаг» балтийские экипажи принимали новенькие «двадцать первые», ну а «семерки»-минзаги после подтянулись. Так этот фриц прямо сказал:

– Я присягал не фюреру, а Германии. И буду ей служить, как бы она ни называлась, хоть Фольксреспублик. Всегда мечтал помереть адмиралом. И к тому же мой дом и моя семья здесь.

А мы что, хуже немчуры? В Совгавани слышал – тут, на ТОФ, какой-то летеха свою лодку сам подорвал, в бой идти не желая, тьфу, погань, к стенке за такое, и правильно! За нашими спинами отсиживались, пока мы воевали, а сами элементарного не умеют! Когда Котельников в мае, уже после отлета Лазарева с Камчатки, формируя бригаду, инспектировал, что за наследство ему досталось (это про дивизион «щукарей»), то просто за голову схватился, уровень по меркам СФ ну ни в какие ворота! После учений в море просто сказал:

– Вы, главное, у нас под ногами не путайтесь, чтоб ненароком не потопили! А с японцами мы как-нибудь справимся и сами.

Хотя – что требовать с такого старья? «Щуки» самых первых серий, даже не Х-бис, как моя Щ-422, а V и V-бис, почти десятилетием раньше! И изношены уже, гоняли их тут нещадно еще до войны, а с ремонтом и техобслуживанием было куда хуже, чем на Балтике, и экипажи далеко не гвардейцы, ни выучкой, ни боевым духом. «Ленинцы» хоть чуть новее и модернизацию прошли, – а до «щук» и руки не доходили, и ресурсов не хватало. Ничего – там с самураями справились, сумеем и здесь!

– Пеленг 250, подводная лодка под моторами! – доклад акустика. – Дистанция двадцать, по оценке слышимости.

В это время, в двух милях к вест-зюйд-весту, командир лодки Щ-108 прилип к перископу, кляня «японца», так некстати сменившего курс. Впервые выходя в реальную атаку, он страстно хотел победы. Во славу Родины и Сталина, – а то особисты уже душу вынули из всего экипажа, выясняя, кто был дружен с изменником, диверсантом и японским шпионом со злополучной Щ-139 или с кем-то из той команды, кто и как часто бывал там на борту, слышал об антисоветских разговорах, и если да, то отчего не доложил? И смотрели уже, как на врагов народа – так, что даже не знаешь, выйдешь ты с того допроса или уже в тюрьму? А какой к черту заговор – ясно ведь, что если рвануло бы, мало не показалось бы всем! В море же тем более какая диверсия – со смертью в обнимку ходим, если тонуть, так всем! И за что новый комфлота так взъелся на огороды – жрать-то надо, а пайка не хватало, особенно до Победы. Также картошка обменным фондом была – иначе на морзаводе хрен что тебе сделают, качественно и быстро! Ну а выпить иногда, так что делать, коль соцкультбыта нет, люди просто звереют? Нет, в море легче – особенно если с победой вернуться, или с двумя, с тремя! К конвою прорываться, понятно, дело очень трудное и опасное – на старой «щуке», вошедшей в строй двенадцать лет назад! Полный ход над водой едва достигал одиннадцати узлов, вместо паспортных четырнадцати, дальше начинались опасные вибрации валов дизелей. Из-за перегрева аккумуляторов электромоторы также не развивали полной мощности и могли держать предельные обороты лишь полчаса. Предельную глубину погружения пришлось ограничить в 50 м, вместо проектных 90, причем на сорока часто заклинивало носовые горизонтальные рули, а при подходе к пятидесяти и кормовые; перископ вжимало давлением в дно шахты. Неудачной была система воздуха высокого давления, самопроизвольно стравливавшая воздух из целых секций баллонов. Очень высокой была шумность и вибрация механизмов. И при полном заряде батареи дальность полным подводным ходом составляла всего 9 миль при скорости 8,5 узла – причем в два этапа: полчаса, затем время остыть аккумуляторам, и снова полчаса[4]. Отчасти все это было следствием изношенности, отчасти неудачей проекта: тогда казалось, что главное это построить флот, в большом числе и быстрее! Те же «щуки» поздних серий были гораздо совершеннее, конструктора ведь тоже учились. Но и «старушки» должны были оставаться в строю, в ожидании японской агрессии. И вот этот час настал!

На борту Щ-108 было получено оповещение по флоту. Но командир, увидев указание квадратов моря, просмотрел бегло и отложил в сторону: район лежал в стороне, а значит, происходящее там не имело для его корабля никакого значения. Он не знал, что из-за навигационной ошибки Щ-108 сильно отклонилась к северо-востоку. И никогда не видел «двадцать первых» лодок (мелочь, упущенная штабом флота – альбом с силуэтами кораблей на старые лодки не попал). Зато знал твердо – то, что он видит, советскому флоту принадлежать не может!

Отвернул япошка? Ну ничего, может, мы его еще достанем! Не попадем, так напугаем… а может, и попадем? Что мы теряем – и что он нам может сделать после, мы же под водой?

– Лево руля! – приказал Видяев. Ход и так полный. Чудо, что на посту ГАС что-то расслышали – хотя мы не эсминец, у нас винты так не шумят. А аппаратура у фрицев отличная, надо им должное отдать. И кто же это там под водой затаился? По флоту оповещение, что мы идем, да и силуэт у «двадцать первых немок» характерный, без пушек на палубе, но с очень крупной рубкой, ни с чем не спутаешь! Летуны наши уже дважды нас облетали, приветливо крыльями качая. А наших лодок, по диспозиции, тут быть не должно! Радио в штаб – обнаружена подводная лодка, координаты! И запрос – могут ли наши быть тут?

– Торпеды! Пеленг 252!

Срочное погружение! Если акустик с дистанцией не ошибся, то две мили это полторы минуты, даже для японских «длинных копий»! Балласт в носовые, кормовые, дизеля – стоп, воздуховоды перекрыть, запуск моторам. Матросы верхней вахты быстро в люк проваливаются, командир сходит вниз последним, лично убедившись, что наверху никого. Балласт в среднюю – приказ еще до того, как окончательно задраен верхний рубочный люк. Все действия экипажа доведены до автоматизма, на многочисленных тренировках, с секундомером – на учениях мы полностью уходили под воду за двадцать секунд! Теперь моторам полный, рули на погружение. Нет у японцев самонаводящихся – не достанут они нас под поверхностью!

Н-4 была уже на глубине тридцать, когда торпеды прошумели выше и чуть в стороне. Теперь наш черед! Показать, что Лазарев не ошибся, в завершение «командирских курсов» всем объявив:

– Сейчас вы – лучшие подводники мира. Наиболее подготовленные и на самых лучших лодках. Знаете и умеете то, что пока еще никому не известно. Так не подведите же доверие партии и советского народа!

И каждому – неуставные значки, «в память», белый силуэт акулы. Который после перекочевал на рубки «немок». Подражать фашистам, каждой лодке придумывавшей собственную эмблему, не хотелось – ну а коллективно, отчего бы нет? Тем более что завершающей частью курса были подводные дуэли. Акулы мы сталинские – любого сожрем, даже под водой! Так что этим конкретным япошкам сильно не повезло – и к лучшему, а если бы наш, необученный, попался? Знаю, что К-2 уже счет открыла (не «немка», старого типа, но тоже с акулой на рубке). Теперь и мы докажем, что нас учили не зря!

Акустик докладывает – пеленг 254, цель слышу хорошо. У нас только два аппарата могут стрелять управляемыми, не все шесть носовых, как на К-ПЛО, но на этого противника хватит (будь против нас «немка» тип XXI, тогда бы надо бить по максимуму, «невод» закидывать, чтоб не увернулась). И экипаж у нас, в большинстве, из служивших на Щ-422, есть и те, кто в Белом море по притопленному понтону стрелял, и кто Н-1 из Нарвика перегонял, кому товарищи потомки еще до курсов, летом сорок третьего, всякие штучки показывали, и особенности «двадцать первых» знаем лучше всех в советском ВМФ! Локатор в активный, определить элементы движения цели. Ввести в БИУС, перенести данные – на самых первых «катюшах» кассеты с магнитной проволокой, на которой программа записана, вручную из «Буси» вынимали, на торпеде горловину вскрывали, вставляли, досылали торпеду в аппарат, а у нас уже улучшено, можно прямо в заряженную торпеду команды вводить, как после пуска довернуть, на какой глубине, какие маневры совершать, и на каком удалении неконтактный взрыватель разблокировать – все это для противокорабельных торпед с СН на кильватер прежде всего актуально, но и для противолодочных тоже, какие-то элементы движения задаются, тот же угол доворота, а оператор лишь поправки вводит, сличая отметки на экране гидролокатора. Разъемы для ввода программы на всех аппаратах, а вот командное устройство для управления по проводам лишь на двух верхних, обычно так и заряжают, четыре противокорабельных, две противолодочных. Ну теперь получите, самураи!

У Щ-108 был еще один, последний шанс. На учениях лодка, поймавшая прицельный сигнал чужого гидролокатора, посылала своим локатором условленный ответ, «я свой». И времени должно было хватить, даже после выпуска торпед, на участке управления по проводам, чтобы операторы дали команду на подрыв или уход в сторону от цели. Все эти действия была отработаны до автоматизма экипажами «немок» и «катюш»; «ленинцы» и «щуки» Камчатской бригады были также, стараниями Котельникова, с этим ознакомлены, – но ведь и Владивостокская бригада подплава обязана была знать порядок, утвержденный штабом ТОФ! А если не было локатора (советские «Тамиры» и английские «Драконы» шли в первую очередь на новые лодки, их имели и «щуки» Х серии, но более старые так и обходились без), то была система звукоподводной связи «Вега», для которой также был предусмотрен условный сигнал. Отчего Щ-108 молчала (хотя как показало расследование, эта система, также далеко не новая и несовершенной конструкции, на старых лодках нередко была неисправной, даже в боевых походах, – однако такой записи в журнале главного инженер-механика дивизиона, конкретно для Щ-108 не нашли), теперь не узнает никто. И почему даже не пыталась уклониться, совершить противоторпедный маневр (а ведь, согласно приказу, командир обязан был прослушать секретный курс по основам применения управляемого противолодочного оружия – и присутствовал там, о чем также есть отметка в документах), тоже неясно – другое дело, что вряд ли такой маневр удался бы на «щуке», вот «немка» бы на такой дистанции вполне могла, – но попробовать все равно стоило бы? Однако Щ-108 сохраняла прежний курс, на глубине 30, при скорости два с половиной узла – идеальная мишень!

– Попадание! – доложил акустик Н-4. – Еще одно! Звук разрушения корпуса. Готов самурай!

Видяев приказал тщательно прослушать горизонт – не прячется ли рядом еще один? Затем, по всплытии, доложить – атакован подводной лодкой, успешно уклонился, противник уничтожен, продолжаю следовать предписанным курсом. И подумал, что японцев все же недооценивать нельзя – наверное, перехватили приказ нам и выслали свои лодки в засаду. Что ж, будем бдительны – и верно нас предупредили о низком уровне японской техники, шумят, как телеги по плохой дороге! Сунутся – еще огребут. А мы предупредили – пусть в этот район наши силы ПЛО выходят и устраивают японцам веселую жизнь!

Поиск был проведен. При этом летчики чуть не утопили Щ-113, также оказавшуюся вне обозначенной позиции. В свете последующих событий факт пропажи без вести лодки Щ-108 поначалу не привлек внимания штаба. Лишь после сражения стали разбираться – и кому-то пришло в голову сопоставить это с атакой Видяева. Расследование ни к чему не привело – поскольку факт нахождения Щ-108 там, где она никак быть не должна, и ее атака по Н-4 (в свете оповещения по флоту и формального ознакомления командира «сто восьмой» со всей информацией, о чем имелись записи в секретных журналах) никак не могли быть объяснены. Зато казалось весьма вероятным, что японская лодка, потопившая Щ-108, сама после попала под торпеды Видяеву. Какая версия была предпочтительнее для штаба флота?

Данные разведки, и даже уточнение информации после войны, не прояснили вопрос. В эти дни Императорский Флот потерял в Японском море лодки I-48 и I-153 – в то время как в штаб ТОФ поступили доклады о потоплении одной субмарины дивизионом «охотников» у корейского берега (достоверное – всплыли соляр и обломки), и еще трех атаках подводных целей, с неясными результатами (предположительно – повреждены). Так что одна из потопленных японок до того вполне могла оказаться рядом с Щ-108. Тем дело и завершилось, сданное в архив. Обломки лежат на недосягаемой глубине в три километра, в точке с координатами 44 с. ш., 138 в. д. Тридцать семь человек экипажа приказом комфлота были внесены в список погибших за Родину, а не пропавших без вести (семьи положенную пенсию получат). И на памятнике во Владивостоке есть имя Щ-108, в числе других кораблей Тихоокеанского флота, погибших в эту войну.

Вы хотите правды? А кому и зачем нужна правда в данном конкретном случае? И к каким последствиям она приведет? Контр-адмирал Видяев, герой Советского Союза, в этой истории умерший во славе и почете в 1989 году, так и не узнал, кого потопил тогда, в Японском море. Что изменилось бы – если бы узнал?

Авианосец «Тайхо».

Японское море, 22 июня 1945 года

Сейчас русские гайдзины увидят, как умеют умирать самураи! Потому что ничего иного нам не остается.

Сначала казалось, боги на стороне Японии. До темноты осталось не так уж много, – но мелькнул в высоте силуэт, подобно небесному дракону. Русский разведчик облетал флот – не было сомнений, что сейчас радист сообщает о составе эскадры, ее курсе и скорости. Значит, атака уже не будет внезапной.

Ударили зенитки «Тайхо» и эсминцев «Ханацуки» и «Харуцуки» – лишь эти 100-мм пушки теоретически могли забросить снаряд на четырнадцать километров в высоту. Русский шел на двенадцати, – но все равно вероятность попасть была минимальной. После нескольких залпов адмирал лично приказал прекратить огонь, не было смысла тратить боеприпасы. К тому же великолепная баллистика этих новых пушек покупалась ценой резкого снижения живучести ствола, практически равной числу снарядов в погребе[5]. И оставалось лишь скрипеть зубами, провожая безнаказанного русского шпиона, нарезавшего вокруг эскадры огромные круги на недосягаемой высоте.

Затем как-то сразу сдохли РЛС. Вообще, в Императорском Флоте радиолокация была очень слабым и ненадежным звеном, поскольку считалась чем-то вспомогательным и менее приоритетным, в сравнении с собственно оружием. Потому отказы аппаратуры никого не удивляли, – но на всех кораблях одновременно, это наводило на подозрение! Командир авианосца попросил дозволение выслать дозор, для раннего предупреждения – с «Унрю» взлетели три скоростных разведчика и разошлись веером по сектору северо-запад. На палубах стояло по дежурному звену, готовому к немедленному взлету. Казалось, что непосредственной опасности нет.

Связь с разведчиками пропала меньше чем через четверть часа. На всех радиоволнах стоял какой-то треск и вой. После адмирал Тоеда будет сожалеть, что немедленно не приказал поднять все истребители, был уже прецедент, когда при штурме Шумшу русские так же глушили эфир перед ударом! Но не встречался еще Императорский Флот с массированной радиовойной – да и при указанном отношении к радио сам термин «радиовойна» был для японцев невозможным. А Йокосука D4Y1-C «Комета» был хорошим самолетом (разведывательная версия палубного пикировщика), но не имел шансов против пары или четверки Ла-11 из группы расчистки воздуха, наведенной на цель по радару.

Потому японцы пребывали в блаженном неведении, до той минуты, когда в бинокли было замечено большое число самолетов, подходивших с запада. На эскадре была объявлена боевая тревога, корабли увеличили ход до максимального, с палуб авианосцев взлетали дежурные истребители, в то время как остальные «зеро» спешно готовились к старту, раздались первые выстрелы дальнобойных зениток. Большие двухмоторные самолеты показались адмиралу похожими на Ту-2 или «дорнье» – вторые вообще не были пикировщиками, да и первые применялись в этом качестве достаточно редко. И они подходили на высоте свыше пяти тысяч – слишком много для прицельной работы с горизонта по кораблям! Или русские решили устроить «бомбежку нервов», как американские В-17, эффектно, но совершенно неэффективно? Хотя у Советов здесь нет авианосцев, а расстояние достаточно велико для их основного пикирующего бомбардировщика Пе-2. Но все же странно – такое же количество торпедоносцев было бы гораздо опаснее. Или это пока лишь первый, прощупывающий удар?

«Зеро» еще не успели набрать высоту – когда русские, заходя в атаку двумя колоннами эскадрилий, начали бомбить. И лишь когда адмирал увидел в небе фейерверк разноцветных трассеров, то понял, что происходит. Проклятые германские гайдзины – как проститутки, служат тому, кто их победит! Любопытно, там русские или немцы за штурвалами и у бомбовых прицелов? «Дюк оф Йорк» два года назад потопили двумя попаданиями, всего со звена самолетов. Тут же их не меньше полусотни – сколько сейчас прилетит нам?

«Тайхо» вздрогнул от близкого разрыва. На траверзе, метрах в двадцати, но ударило сильно, авианосец в тридцать семь тысяч тонн качнулся, как лодка на волне. И сразу завыли сирены аварийной тревоги – корабли, поднявшие флаг в военное время, отличались гораздо худшим качеством постройки. Год назад в битве у Сайпана «Тайхо» едва не погиб от взрыва бензиновых паров, заполнивших отсеки после повреждения цистерн от сотрясения при попадании всего одной торпеды[6], то же самое грозило и сейчас, механик доложил о многочисленной течи из лопнувших трубопроводов и разошедшихся швов на цистернах. Но все же флагман эскадры сохранил боеспособность (хотя полного хода лучше не давать, даже когда повреждения будут заделаны) – зато «Унрю», получивший две бомбы, горел как факел, потерял ход и сильно садился носом. Еще одна бомба легла вплотную к борту «Кацураги», совсем нового корабля, для которого это был вообще один из первых выходов в море! Даже русские посчитали это не попаданием, а «близким разрывом», но результат был немногим меньше. Разорвало не только обшивку, но и противоторпедную броневую переборку, полопались сварные швы цистерн, трубопроводы и кабели (с пожаром от коротких замыканий), сместило механизмы на фундаментах, часть самолетов в ангаре получили повреждения – и все усугублялось слабой подготовкой свежесформированного экипажа. Авианосец не погиб, но потерял где-то треть боевой мощи: нельзя развить ход свыше 20 узлов, при новом попадании цементная пломба на пробоину вылетит к демонам, для ликвидации крена пришлось затопить отсеки противоположного борта, снизив запас плавучести, а работу части оборудования так и не сумели возобновить, хотя пожар и был потушен. Одно попадание получил линкор «Нагато», отделавшись развороченной надстройкой и разбитым казематом 140-мм противоминных орудий левого борта. И наконец, крейсер «Тоне» доложил о легких повреждениях корпуса при сохранении боеспособности.

Истребители предотвратить удар не успели. На первые дежурные звенья, набирающие высоту, обрушились сверху русские «Ла», сбив почти всех. Но затем в небе закрутилась карусель – и отличная маневренность «Зеро-райсенов» явно стала для русских сюрпризом! Однако советских истребителей было больше, и они лучше работали в команде – всего четырем японцам удалось прорваться к последней эскадрилье бомбардировщиков, которая уже легла на боевой курс. А русские висели на хвосте, не было шансов на вторую атаку – и четыре истинных самурая до конца выполнили свой долг, идя на таран, лоб в лоб, никто не мог выжить! Еще нескольких «дорнье» достали зенитчики. Русские уходили на запад, причем некоторые – со снижением и дымом. Но не было возможности догнать их и добить – советских истребителей все еще было больше, и они, даже выходя из боя, звено за звеном, эскадрилья за эскадрильей, жестоко огрызались на любую попытку их преследовать, прикрывали друг друга. Гайдзины лишь толпой сильны – в отличие от самураев, каждый из которых и в одиночку совершенный боец!

На авианосцы не вернулись восемнадцать «райсенов», не считая тех четверых, кто таранил. И было всего двое спасенных – Хорикоши-сан построил идеальный истребитель, вот только крыло обратной стреловидности оказалось чрезвычайно чутким к повреждениям, рассыпаясь от одного 20-мм снаряда, причем пилот не мог выпрыгнуть из кувыркающегося обрубка самолета. Еще четыре истребителя погибли вместе с «Унрю», который пришлось добить торпедами с эсминцев, сняв команду. Что ж, считая, что русские потеряли почти столько же самолетов, но часть из них была бомбардировщиками, более ценными и с экипажем из пяти человек, то воздушный бой, пожалуй, можно считать японской победой, по крайней мере, по очкам? Но плохо, что число истребителей на эскадре уменьшилось на треть. Что ж, план предусматривал и это – завтра утром мы примем самолеты, перелетевшие с берега, а если понадобится, то и еще раз, у нас будут «бессмертные» авиагруппы, только бы палубы сохранить! Вот гибель «Унрю» это действительно потеря! Что ж, значит, мы должны за него отомстить.

Как уже отомстили трем русским гайдзинам, выловленным в море. Адмирал смотрел с мостика, как внизу на палубе офицеры авианосца опробовали на пленных остроту мечей. И это было правильным, поскольку тот, кто бьет издали, не вступая в честный бой – не заслуживает к себе никакого уважения. Самурай никогда не стал бы издеваться над пленным самураем, это противоречило бы бусидо. Но пойманных убийц-ниндзя, не имеющих кодекса чести, всегда казнили самым изощренным и жестоким способом – так что этим русским летчикам еще повезло, что им даровали быструю смерть!

Спустилась темнота. Эскадра шла к берегам Кореи. Адмирал подумал, что даже если мы не вернемся, это будет славная битва, о которой в Японии запомнят на века! А что еще желать самураю?

Отдыха не было. Через пару часов высоко в небе над эскадрой вспыхнули «люстры» световых бомб. И снова завыли сигналы боевой тревоги – с севера на корабли неслись быстрые, едва различимые тени над самой водой, русские торпедоносцы! Эсминцы охранения успели встретить их огнем – но взорвался «Амацукадзе», и «Юкикадзе» тоже тонул, разломившись от попадания тонной авиабомбы – впереди шли топмачтовики, расчищая дорогу торпедоносцам. И не меньше эскадрильи Ту-2 ворвались в брешь, которую не успели закрыть – и повезло, что их мишенью стали не авианосцы, а линкоры, сохранившие огневую мощь. Две торпеды ударили в борт «Ямато», но ПТЗ выдержала. Хуже пришлось «Нагато», торпеда попала в корму, намертво заклинив один из рулей, и правый внешний вал стал «бить», разнося подшипник, пришлось предельно уменьшить на нем обороты, и держать уцелевший руль положенным влево, чтобы оставаться на курсе – линкор не мог развить ход больше 19 узлов. А русские ушли без потерь, по крайней мере ни одного упавшего в море не видели – хотя, наверное, от зенитного огня им досталось.

Еще через час одиночный Ту-2 атаковал и потопил эсминец «Юшио». «Люстр» в этот раз не было, зато светила луна. В эфире по-прежнему был свист, треск и вой, радары не показывали ничего. А русские хорошо видели эскадру, даже во тьме! Или это все тот же проклятый разведчик, крутящийся на высоте? Хорошо, что в традициях японского флота матросам спать не в кубриках, а прямо на боевых постах, подвесив койки, где придется. Воины страны Ямато не были столь изнежены, как гайдзины, – на японских кораблях каждая тонна водоизмещения, каждый кубометр объема были отданы прежде всего оружию и тому, что его обеспечивало, а комфорт экипажа был на последнем месте! Зато корабли несли заметно более мощное вооружение, чем американские, немецкие, русские, того же размера. Так, ни в одном флоте эсминцы не имели двойного запаса торпед (и устройства быстрой перезарядки, по весу почти равные самим аппаратам), а равную огневую мощь (шесть пятидюймовых орудий в трех спаренных башнях) американцы достигли лишь на новейших «Самнерах» и «Гирингах» – гораздо более крупных, переваливших за три тысячи тонн. А секрет был прост: всего лишь до предела уменьшить помещения для команды! Кубрики вмещали лишь отдыхающую смену верхней вахты (трудно ведь повесить койку на палубе), не было камбуза (в море пусть едят сухпай – хотя иные командиры умудрялись ставить на палубу обычную полевую кухню), да и расстояние между палубами было меньше двух метров (этого хватит!). Зато экипаж практически всегда был готов к бою – ну а тяготы и лишения это неизбежное зло. И разве это не лучше – в походе есть сухари, зато иметь лишнюю пару зенитных стволов, дополнительный шанс на жизнь?

Проклятый русский разведчик в высоте – кого он наведет снова? Если бы удалось его достать – о, тогда бы эти Иваны испытали бы на себе древнюю японскую казнь, когда пойманному шпиону сначала отрубают руки и ноги, в несколько приемов, а затем еще живого бросают в кипящее масло! Но локаторы не видели ничего среди множества засветок, а стрелять куда-то в темноту означало лишь бесполезно тратить боезапас. И оставалось лишь вспомнить слова: врагов не надо считать, их меньше не станет – а значит, действуем по прежнему плану.

Линкор «Ямато», крейсера «Тоне», «Хагуро», «Асигара» в сопровождении шести эсминцев отделились от эскадры и полным ходом направились на запад – «корейский экспресс», должный еще до рассвета обстрелять Вонсан, порт, плацдарм и дороги. Авиаудар будет нанесен на рассвете – одновременно с ним на авианосцы сядет пополнение из Метрополии. Рассчитанное на три палубы, а не на две, – но адмирал подумал, что это и к лучшему, ведь наверняка в первой ударной волне будут большие потери, вернутся далеко не все – как раз и выйдет их возмещение! Мы будем воевать «бессмертными» авиагруппами, постоянно держа в воздухе над авианосцами воздушный патруль, и не жалея ни самолетов, ни пилотов, ни бензина! Больше половины всей палубной авиации Империи ждут сейчас на аэродромах приказа, вылететь к нам на подмену сбитых. И свыше тысячи самолетов армейской авиации готовы нас поддержать.

А после – уже можно говорить и о мире. Подкрепленном силой – потому что со слабым не заключают никаких договоров, а просто диктуют условия капитуляции. За нами судьба Японии на все последующие годы – а потому мы не можем проиграть. А кто не переживет этот день – о тех позаботится Аматерасу.

Линкор «Исе». 22 июня 1945 года.

Восточнее Курильских островов

Завелся у берегов страны Ямато страшный морской дракон – опустошал деревни на берегу, топил рыбаков. Повелел император убить чудовище, и вышли в море десять тысяч отважных самураев на ста кораблях. И дракон был убит – но никто не вернулся назад.

Адмирал Одзава ощущал себя сейчас одним из героев того древнего мифа. Единственным из всех на эскадре, кто знал, на что они идут, – но приказ императора священен! Пусть русский подводный демон уже сожрал два флота немецких гайдзинов – воинам Японии не дозволено было бояться битвы! Дракон умрет – или мы не вернемся домой.

И была еще одна беседа перед самым выходом в море. О которой, кроме него, Одзавы, знал лишь один человек.

– Мы проиграли эту войну, – сказал адмирал Енаи, – вопрос лишь, погибнет ли Япония, или как в дзюдо, упадет мягко и завтра поднимется. И наша цель сейчас – обеспечить эту мягкость нашего падения, спасти все, что можно спасти. Наши потери в филиппинских водах оказались просто ужасающими – еще одна кампания у берегов Метрополии, и у нас просто не останется флота. И прервется традиция, и некому будет восстанавливать японскую морскую мощь, когда придет время. Скажу по секрету, даже приняв ультиматум держав, будет заявлено, что Япония не примет полного разоружения, как противоречащего самому духу японской нации – пусть соглашаются с нашими условиями, или мы будем драться до конца! Лично я не верю в прочность и долговременность союза русских и американцев. Значит, мы можем играть на противоречиях – и помоги нам боги не ошибиться, как Гитлер! Спасти, сохранить Японию, пусть пока как подобие Сиама, буфером между русским и американским блоком. Ну а дальше – Германия после той войны показала, что делать. Мы проиграли лишь битву – но не окончательно, войну. Так что не спешите делать сеппуку – ведь кто-то должен будет жить, чтобы дальше исполнять свой долг, так говорят русские – и это, на мой взгляд, справедливо!

А оттого не надо бросаться дракону в пасть. Достаточно лишь, чтобы демон не покинул эти воды, не успел к сражению у берегов Кореи. Если бы это сказал не адмирал Мицумаса Енаи, в чьей храбрости, уме и преданности Японии нельзя было усомниться – Одзава бросил бы собеседнику страшное обвинение, оплатить свою жизнь и победу нашей смертью. Сейчас же он почтительно склонил голову в согласии. Енаи был прав – главная битва сейчас развернется там, ну а здесь будет лишь отвлекающий удар, и помоги нам боги, чтобы русские этого не поняли!

На острове Уруп погибал гарнизон. Одзава не мог понять, как русские умудряются побеждать за считанные дни – там, где американская морская пехота, на таких же островах, даже хуже укрепленных, возилась и недели, и месяц! При том, что поддержка авиацией и корабельной артиллерией у янки была явно больше, американцы также широко использовали в десанте тяжелую технику, и, если честно признать, их маринеры уже не уступали японцам в выучке и боевом духе. Но неизменным было правило, что численность американского десанта превышала японский гарнизон – русские же брали верх, даже находясь в меньшинстве! Конечно, пропаганда кричала о пятикратном, даже десятикратном преимуществе северных варваров, но Одзава был достаточно сведущ в десантных операциях, чтобы понять: десант такой численности просто не мог быть высажен с точно установленного у русских числа кораблей, а снабжать его было и вовсе, непосильной задачей – и в то же время разведка сумела достаточно точно оценить как морские, так и сухопутные силы противника, задействованные в захвате Курильских островов. Было установлено, что русские привлекли к операции всего одну бригаду морской пехоты в качестве ударной силы, и одну стрелковую бригаду для закрепления на захваченных позициях – то есть их десантные войска были втрое-вчетверо меньше, чем японские части, сидящие к тому же в долговременной обороне! Но результат был, как в Китае, где одна японская дивизия в полевом сражении одолевала китайский корпус – лишь в роли китайцев была Императорская Армия!

И эта непобедимая орда, возможно, завтра высадится на землю Японии – и прокатится по ней волной цунами, оставляя позади лишь пепелище и трупы. Как в Маоке и Торо – где, как пишут газеты, северные варвары вырезали всех, включая детей. Одзава констатировал этот факт с холодным рассудком – понимая, что таковы законы войны, сами японцы, будучи победителями, поступили бы так же. С тем же беспристрастием он отметил, что остановить русское нашествие может лишь Флот – на суше варвары непобедимы, и земля, на которую они ступили, потеряна для Японии, как зараженная чумой. Северные острова уже не вернуть, помочь их гарнизонам никак нельзя – несмотря на близость к Метрополии, большинство попыток доставить туда подкрепление и боеприпасы проваливались – русская авиация сохраняла превосходство, а ночью обнаружилась новая напасть: торпедные катера в роли быстроходных прибрежных канонерок, они гонялись даже за кавасаки, отплывающими на север от берегов Хоккайдо. Что ж, на войне солдаты и должны погибать – тем более это армия, а не флот! О нет, никакой внутренней грызни перед лицом врага – всего лишь констатация факта, что Флот сейчас гораздо ценнее, и людей для него труднее, дороже и дольше готовить, ну а в пехоту годится любой крестьянин, которых в Японии и так избыток, и родятся еще.

Наверное, русские и ждут, что мы пойдем туда, к островам? И морской демон ходит там, в глубине. А как говорили немцы, это такой страшный противник, что в сравнении с ним все остальное, что у русских есть, проходит по графе «прочие опасности». Но он все-таки материален, а значит, боится нашего оружия! И потому в эскадру, кроме двух линкоров «Исе» и «Хиуга», двух авианосцев (теперь уже единственного, «Дзуньо» – одни демоны знают, был ли «Чийода» потоплен Подводным Ужасом или обычной подлодкой?), легкого крейсера «Исудзу», входили целых тридцать противолодочных кораблей! Правда, это были не «флотские» эсминцы, а корабли еще прошлой войны (тип «Минекадзе») или эскортники (типы «Матсу» и «Тачибана»), и даже миноносцы (тип «Отори»). Но все эти корабли имели ход до тридцати узлов – что жизненно важно для действий в строю эскадры, ведь немцы утверждали, что от демона можно убежать? И взяли на борт увеличенное число глубинных бомб – если враг никогда не появляется на поверхности, то иного и не надо!

Размышления адмирала прервал сигнал тревоги. Самолетом обнаружена подводная лодка, атакована охранением, главным силам рекомендовано изменить курс. Эскадра не может повернуть так же быстро и легко, как одиночный корабль, – но все же это стандартный маневр, многократно отрабатываемый на учениях мирного времени, поворот «все вдруг» на указанный курс, охранению сформировать завесу впереди и полным ходом покинуть опасный район – пока дивизион эсминцев займется поиском и уничтожением лодки. Все было сделано безупречно – и тут четыре взрыва ударили у борта и под днищем «Хиуги», еще одна торпеда разорвала пополам эсминец «Цубаку». Линкор потерял ход и сел на корму, противолодочники закружились вокруг, ища врага. А «Исе», «Дзуньо», «Исудзу» и двенадцать миноносцев на полной скорости удалялись на север. В соответствии с приказом – нет нужды подвергать опасности всех. Ну а старые миноносцы это расходный материал.

После атаки враг так и не был обнаружен! Неужели худшие опасения подтвердились – русский подводный демон здесь и гонится за нами?

Подводная лодка Н-13

Это же место и время

Акустик на лодке – фигура особая. К общекорабельным работам его не привлекают (ну если только учения, борьба за живучесть, тащить и ставить упоры, или готовиться к тушению пожара, – но это дело святое, знать которое должны все), Пребывая в матросском звании, негласно пользуется всеми правами младшего комсостава, – ну а если опытный и уважаемый акустик, ветеран боевых походов, к тебе и офицеры будут по отчеству обращаться! Поскольку для любого вменяемого командира лодки хороший акустик с боевым опытом стоит куда дороже, чем летеха из училища. Вот только где взять таких, опытных, во вновь формируемые экипажи?

Студентов консерватории на фронт не брали, даже в сорок первом – если только они сами не записывались добровольцами. Ну а московский мальчик из интеллигентной семьи, где папа, мама, и дядя имеют прямое отношение к музыке и театру, искренне считал, что принесет своей стране больше пользы на музыкальной ниве, а не на военной. Гнесинское училище, затем Консерватория – будущее казалось ясным и определенным. Война для него влекла тяготы чисто бытовые, проходя где-то стороной. Главное, в семье все были живы, позади осталась эвакуация в Ташкент, возвращение в Москву, все снова вместе, даже квартиру не уплотнили! Война завершалась, наши уже вышли на Одер, но в то же время в газетах писали, что даже смертельно раненный фашистский зверь еще опасен, так что никакого послабления.

И вдруг повестка из военкомата. Явиться тогда-то, что иметь при себе – и неявка будет считаться за уголовное преступление. Мать разохалась, отец сказал, что это не иначе интриги какого-то Соломона Валерьяновича, из управления, ты не бойся, я и дядя Арам за тебя попросим, уладим… Не получилось, отец пришел бледный, выпил стакан водки, что за ним не водилось, и сказал – крепись, сынок, это судьба!

А по радио звучала песня:

Ой тяжка же ты доля, лить на фронте кровь!

Прощевайте, Поля, – свидимся ли вновь.

Коль удача будет, то вернусь живым.

Ну а нет – то быть мне вечно молодым!

В военкомате вместо гражданской одежды выдали форму – «вроде твой рост», но все равно не в размер. И нет уже студента, есть солдат. Сутки держали взаперти, как арестантов, в город не выпускали. Оказалось, что тут консерваторских еще с десяток – но со старшего курса он один. Кто-то высказал предположение, что «у Совдепии уже пушечное мясо кончилось, нашей кровью будут начальственную дурь оплачивать» – его сразу одернули, смотри, вместо трех лет службы получишь десять без права переписки, сам знаешь где! Но видно, кто-то все же сообщил – поскольку несдержанный на язык наутро куда-то пропал. Затем появился капитан, мундир армейский, знаки различия флотские, морская пехота – и забрал всех «музыкантов». Проездные документы выправили до Ленинграда, а везли, вот удивление, на «Красной стреле» – потому что «эти гаврики там еще вчера должны быть!». Отвечать на вопрос, куда и зачем везут, капитан отказался, сославшись на секретность – а на просьбу дозволить поесть в вагоне-ресторане, за свои деньги, ответил:

– Да ради бога – после у вас долго такого случая не будет! На фронте наедаться нельзя – при ранении в живот мучиться будешь дольше!

После таких слов аппетит как-то пропал: представить себя умирающим в грязи, с развороченным животом, было страшно. В Ленинграде их всех уже ждала машина, крытый «студебеккер», и повезли прямо по Невскому, на Васильевский остров. Дом красного кирпича за высоким забором, у самой Гавани – учебный отряд подплава. Там всех прибывших построили на плацу, и еще не старый, но уже седой капитан первого ранга произнес короткую речь, завершив словами:

– Запомните, салаги, – у подводника нет могилы. А только гроб, железный и на весь экипаж!

И добавил:

– Хотя вам повезло – война кончается, и не придется через Гогландский рубеж идти, как мне в сорок втором.

Все же в службе было и хорошее: флотская норма снабжения была выше пехотной, а подводники и среди флотских имели привилегии. Доставала лишь строевая, входящая в курс подготовки, непонятно зачем. А вот от огневой подготовки будущие акустики были избавлены, чтобы слух не пострадал – только разборка, сборка и чистка личного оружия. А так, было даже интересно: учебные классы, где надо было прослушать и запомнить множество самых различных шумов – и безошибочно их опознать. Затем сигнал варьировался: менялась громкость, иногда на самом пределе слышимости, менялся тон (а это было хуже всего). Учили очень плотно, свободное время выпадало лишь в выходной. И если поначалу этот день был всего лишь с меньшим числом занятий и работ, то с весны стали уже и отпускать в город. Трамваем до Стрелки – а там хоть через Дворцовый мост в центр, хоть влево, на Петроградку. В город собирались серьёзнее, чем на выпускной, потому что комендачи докапывались до малейшего непорядка в форме – из-за криво пришитой пуговицы можно было вместо прогулки залететь на гауптвахту. Много позже, на заводе, акустику было странно видеть мужика самого непрезентабельного вида, в грязном рабочем хэбэ – и вдруг услышать, что это главный мех (командир БЧ-5), а то и сам командир лодки. А тогда – был наконец День Победы, салют и толпы нарядных людей на набережной. Теперь, наверное, домой, демобилизуют – если уже кончилась война?

Но учение стало еще более интенсивным. В июле всю группу повезли в Кронштадт, на подводные лодки. Первый раз увидеть это было страшно: стальной гроб, из которого, если что, никак не выбраться – только быстро захлебнуться горькой и жгучей морской водой или задыхаться медленно и мучительно, лежа на морском дне.

– Астмы и клаустрофобии ни у кого нет? – спросил сопровождающий капитан-лейтенант. – Значит, все годны. Страхи свои себе засуньте сами знаете куда – есть такое слово – надо! Впрочем, тут на Балтфлоте, как оказалось, у одного очень даже заслуженного командира лодки клаустрофобия была – так он, стиснув зубы, себя одолевал, только на берегу срывался с катушек. Так его наша советская медицина методом психотерапии вылечила – и служи, без всяких завихрений!

Его уже приписали к подлодке К-55. Лето было теплым и солнечным. Ленинград, восстанавливающийся после Блокады, был красив. На бульварах зеленели свежевысаженные тополя, и ходили девушки в летних платьицах. А вообще, в Ленинграде Васильевский (особенно та часть, что ближе к Стрелке) слыл средоточием научных учреждений, а за высоким искусством пожалуйста в Центр или на Петроградку. В августе приехал незнакомый кап-три, после чего нашего музыканта вызвали в кабинет начальника учебного отряда.

– Это и есть самый лучший? – спросил гость. – Что-то не вижу энтузиазма в его глазах.

– По результатам лучший, абсолютный слух, – ответил начальник отряда и рявкнул музыканту: – Живот втянул, плечи развернул, чучело! Ты кто, матрос РККФ или вольноопределяющийся Марек?

Старый писарюга-мичман, который в канцелярии выдал акустику документы, шепнул по секрету, что приехавший это сам Видяев, с СФ! Он на «Моржихе» ходил, которая весь немецкий флот перетопила – там весь экипаж это такие «звери», гвардейцы, ни у кого меньше трех орденов нет! И если ты им зачем-то потребовался – гордись! А пока – вот, держи твои бумаги, и не забудь в каптерке парадку по первому сроку получить. И не посрами честь отряда!

На север самолетом (что тоже было необычным). Завод в Молотовске показался еще больше Балтийского, и столь же оживленным. Удивляло, что тут на производственной территории можно было встретить не только флотских офицеров в замасленных спецовках, по виду неотличимых от рабочих, но и женщин, одетых как на Большом проспекте Васильевского, они, конечно, не стояли у станков, но разносили бумаги, разговаривали с инженерами.

– С подачи нашей «адмиральши» так пошло, – сказал Видяев, – заводские не возражают. К тому же тут рядом и Кораблестроительный институт, ну а научников на душу населения так, наверное, побольше, чем в Ленинграде.

Видяева тут хорошо знали. Они вдвоем прошли через периметр внутренней охраны, На причале, где была пришвартована громадная подлодка, необычно скругленных очертаний, Видяев сказал музыканту: ждать тут, и взбежал по трапу. На берег сошли трое, по форме и манерам – старослужащие, покосились на музыканта, спросили о чем-то у вахтенного – и, удовлетворившись ответом, прошли мимо. Затем появилась молодая женщина, красивая, статная, в шляпке, синее платье в горох развевается флагом на ветру – и громко сказала вахтенному:

– Ты моего позови!

Через минуту по трапу сбежал целый капитан первого ранга (командир, не иначе, раз в таком звании).

– Ленок, что случилось?

– Вань, я просто спросить пришла, ты сегодня дома обедать будешь? Я твой любимый борщ приготовила!

Тут на трапе появился Видяев, с ним еще один каплей, с маленьким плоским чемоданчиком в руке – и, к удивлению акустика, матрос с автоматом, причем АК-42, какие бывали лишь у морской пехоты, но никак не у экипажей кораблей, в учебном отряде были лишь мосинские карабины. Приветствовали командира «Моржихи», как своего, без особого чинопочитания, о чем-то с ним переговорили, все вместе взглянули на музыканта.

– По полной проверить этого кадра хочу, – сказал Видяев, – за своих, отвоевавших, я спокоен, и с Балтфлота тоже отобрали лучших. Но вот вышло, что одно место свободно. Как он себя поведет под глубинками, это вопрос, но хоть чему обучен, узнаю.

– Не проблема, – ответил тот, с «Моржихи». – Где будем – у тебя, на «пятьсот шестой»?

Идти было недалеко – вдоль причала, до соседней лодки, меньшего размера. Аппаратура в рубке акустика заметно отличалась от привычной, – но те же наушники и верньеры для настройки угла пеленгации. Офицер с «Моржихи» скрылся в соседней выгородке, у входа в которую тут же встал часовой. Через минуту оттуда послышалось:

– Готово, я все подсоединил, включать?

– Сейчас ты услышишь картину реальной учебно-боевой задачи, – сказал Видяев, – и правильно запеленгуешь и классифицируешь все появившиеся цели, а мы после на планшете сравним. Будет хорошо, если сможешь хотя бы оценочно определить дистанцию. Условия – Норвежское море, ноябрь, термоклина нет.

Испытание длилось почти три часа. К удивлению акустика, привыкшего, что в училище им, как правило, давали прослушивать лишь один сигнал, записанный на магнитофон, здесь же звучала целая симфония, и не все цели шли в одном ордере, общим курсом! И это было очень трудно, вовремя перенастраиваться с одной цели на другую, определив наиболее опасную, идущую на сближение, и не упустить при этом ту, которую командир задал как главную, будущий объект атаки. Но музыкант выдержал экзамен, – а что было бы, если бы не оправдал доверия? Может, оно было и спокойнее – остался бы в мирном Ленинграде! Или здесь, на севере – и возможно даже, на берегу, в матросском клубе (был такой разговор с кадровиком, еще весной). Но заела глупая гордость – попавших на такие должности иначе, чем после корабельной службы или фронта, не слишком уважали. И хотелось показать, что он лучший.

– Принято, – сказал Видяев, – хотя кое-какие ошибочки есть, но в пределах. Готовься в дальний путь – кстати, как у тебя с немецким?

А дальше – Бремен, завод Дешимаг. Где наши, советские экипажи принимали новенькие лодки XXI серии. Рабочее место акустика, в точности как на той лодке, где был экзамен. И даже появился подчиненный, старший матрос Сыромятко, ответственный за электрическую часть, чтоб все исправно работало. «А также, по боевому расписанию, на гидролокаторе, могу пеленг взять, дистанцию определить. Но узнать, что там шумит, вражеская лодка подкрадывается, или каракатицы скрещиваются, это уж только вы!»

Отчего не обойтись одним локатором? Это объясняли еще в учебке, на первых занятиях. Поскольку есть такое поганое явление, работу локатора можно не только обнаружить, но и точно запеленговать, с гораздо большей дистанции, чем вы сами получите отраженный от цели сигнал. Так что лодка с локатором в активном режиме кричит на весь океан «я тут», сама не видя опасность. Оттого подводники предпочитают лишь слушать и пеленговать, а сонар включается, как правило, коротким импульсом, в последний момент, для уточнения дистанции, по уже определенному направлению. Исключения есть – форсирование минного поля, движение подо льдом или в мелководном районе. Но там, где вам предстоит действовать, этого нет.

Переход через два океана? С таким же успехом это могла быть кругосветка – экипаж не видел практически ничего, стоянки в чужих портах были коротки, и на берег сходили одни офицеры. Но человек это такое существо, что ко всему привыкает! И уже прежняя, мирная жизнь стала казаться чем-то бесконечно далеким.

А первым портом, где можно было по-настоящему размять ноги, стал Петропавловск на Камчатке. Совсем не похожий на «медвежий угол» на краю страны, описанный в романе «Богатство», прочтенном за часы отдыха в походе – Видяев рассказывал, что на севере матрос, не любящий читать, считался негодным к службе на подлодках, «без книг ты скоро спятишь». Нет, Петропавловск мая сорок пятого больше напоминал то ли военный лагерь, то ли осажденную крепость. Экипажам дали целых две недели отдыха. Относительного, конечно, – проверяли механизмы, принимали на борт провизию и топливо. Но свежий воздух! Свежевыпеченный хлеб! Кино в гарнизонном клубе!

Лодки вышли в море 31 мая. И уже в море, в ночь на 3 июня, было объявлено – война с Японией! То есть теперь и мы законно можем топить врага, но и нас потопят, если сумеют.

Первого противника встретили рано утром. Транспорт, на тысячу пятьсот тонн, как после объявил командир, шел без всякого охранения. Под японским флагом (да и не мог здесь и в это время оказаться наш, а тем более союзник), значит, законная добыча для «белой акулы». Атака сложности не представляла – заняли позицию, выпустили торпеды. Как сказал командир БЧ-3, могли даже обычными прямоидущими стрелять, а не ценными СН, не промазали бы – но первая цель!

После долго не происходило ничего. Лодке приказали быть в завесе, прикрывающей Курильский десант, причем позиция была наиболее удаленной к востоку, в океан. 21 июня было принято оповещение по флоту, в море японская эскадра. 22 июня уточнения о месте врага не последовало – Одзава свернул на восток, и на какое-то время самолеты-разведчики его потеряли. А в три часа дня акустик доложил командиру – есть контакт! Очень слабый, на пределе слышимости, но устойчивый, пеленг удалось взять.

Н-13 двинулась навстречу. Еще через час акустик понял, что контакт смещается вправо – значит, цель пройдет к западу от нас. Лодка легла на курс перехвата, в 16.30 оператор радара засёк воздушную цель, и командир приказал погрузиться. Через десять минут над этим местом пролетел японский самолет, ведущий противолодочный поиск, но летчики уже не увидели ничего.

Японцы (а кроме них тут не могло быть никого) приближались. Если только они не изменят курс, то пройдут как раз мимо затаившейся лодки. Строй стандартный, впереди завеса эсминцев, по бокам тоже, но менее плотная, а ядро эскадры – три больших корабля. Проходят все же чуть в стороне, – но если подсуетимся, то на малошумном ходу как раз поднырнем под край завесы!

Винты эсминцев слышны уже невооруженным ухом. На некоторых кораблях работают гидролокаторы – надежда, что немецкое резиновое покрытие на корпусе сыграет свою роль? Все же лучше нырнуть на глубину восемьдесят, так, эсминцы прошли, теперь наверх – место больших кораблей определено на планшете, успеваем!

Вышли на перископную. Головной корабль был определен как линкор тип «Исе». В кильватер ему шел второй линкор, авианосец был отдельно, по ту сторону колонны. Две минуты до пуска торпед!

И тут – взрыв бомбы, рядом. Но не было в непосредственной близости японских кораблей! Снова самолет? И уже поворачивают на нас эсминцы правофланговой завесы. А линкоры – меняют курс!

Будь на месте Н-13 «щука» или американская «балао», все было бы кончено. Потому что ближний из эсминцев был всего в пяти кабельтовых – правда, ему надо было еще завершить циркуляцию, – зато взрыв бомбы с самолета достаточно точно показал японцам место лодки. И развернулся бы весь дивизион, и прочесали бы все «гребенкой» на параллельных курсах, работая локаторами и бросая глубинки – примерно так в августе сорок четвертого возле Филиппин погибла американская лодка «Хардер» под командой «убийцы эсминцев» коммандера Дили, прославившегося победами именно над эскортными кораблями. Но «двадцать первая» была быстрее, шестнадцать узлов полного подводного хода против восьми у «балао», и в полтора раза меньше размером, а значит, поворотливее. А командир, капитан-лейтенант Маринеско, был подводником «от бога» – да, в этой реальности ему не довелось потопить «Густлоф», но зато были командирские курсы «у самого Лазарева», а еще Военно-медицинская академия, где его излечили наконец от клаустрофобии, «не беспокойтесь, Александр Иванович, у вас еще начальная стадия, это лечится. На ваш счет особый приказ главкома ВМФ – вылечить, чтобы впредь на берегу с катушек не срывался». Самое странное, что приказ, подписанный главкомом, действительно был – откуда Кузнецов мог узнать о болезни какого-то капитан-лейтенанта? А учили «у Лазарева» многим интересным вещам и на очень интересной технике – взяв кучу подписок о неразглашении. Зато оказалось, что командир еще до вступления в должность успевал хорошо изучить скоростные и маневренные характеристики своего нового корабля.

Моторы на самый полный. Рули на погружение, восемьдесят метров. Курс 260. Японцы будут уклоняться от нас, повернув влево, – и правильно, линкоры же не эсминцы. Но они не смогут и быстро повернуть на контркурс, и на циркуляции их еще вынесет к нам! Ввести в торпеды – на кильватер, вправо, в режим после десяти кабельтовых! Акустик, докладывай пеленг! Задача была наподобие той, на экзамене, давать пеленги штурману, ведущему на планшете места цели и охотников – вот только делать это в динамике боя!

Лодка выскочила из-под «гребенки» – бомбы рвутся за кормой, может, и слышали самураи про характеристики «двадцать первых», но привычка сильнее, вся тактика у них на американцев заточена. Теперь выходить на глубину двадцать. Можно было рискнуть под перископ – но проклятый самолет! Он может и так нас заметить, но если пролетит совсем уж над нами, вероятность мала. Черт, цель уходит, а у нас еще скорость не сброшена, нельзя торпедами стрелять! Выходим на пятнадцать метров, скорость пять – можно! Пуск всеми шестью! И вниз скорее, на двести метров, рывок от места залпа, и медленно, осторожно отползаем на малошумном режиме, шесть узлов!

Пять взрывов торпед услышали отчетливо. А затем взрывы глубинок, свист японских локаторов и визг винтов эсминцев – в стороне и за кормой! Потеряли нас самураи, ну и пусть теперь море бомбят! А мы – в сторону, в сторону, по миле каждые десять минут!

И хорошо, что на новых лодках особая аппаратура стоит, слишком громкие звуки фильтрует. А то было бы взрыв глубинки как удар по ушам, и что стало бы не то что с музыкальным, а со слухом вообще? На балтийских лодках бывало, что акустиков списывали на берег после одного похода. А здесь тихие шумы слышны отчетливо, даже с усилением, зато громкие как сквозь вату. Но взрывы торпед с глубинками не спутать, кого это мы угостили? В любом случае – пять попаданий, да еще под днищем, мало не показалось, кто бы ни был!

– Дырки вертите, – сказал командир, обращаясь к тем, кто был в ЦП. – Думаю, что за линкор не обидят. А тебе, старший матрос Хачатурян, медаль Нахимова как минимум обещаю. За то, что первым такую дичь услышал.

Через час, когда наверху стих шум винтов эсминцев, Н-13 всплыла под перископ и подняла антенну. Можно было запустить радиобуй – шар полуметрового диаметра, через торпедный аппарат, как только достигнет поверхности, то включается часовой механизм, проматывающий целлулоидную перфоленту, в эфир идет записанная морзянка, а после открывается клапан затопления. Но техника еще не была отработана, не проверена, не надежна, а главное, не позволяла получить в ответ «квитанцию», условный радиосигнал, что ваша передача принята и понята. Да и буй все же представлял материальную ценность, – потому командир решил поступить, как привычно. В донесении кодом было сообщено об обнаружении японской эскадры – место, курс, скорость. И о том, что один из тяжелых кораблей имеет повреждения. Радиограмма была принята в штабе флота, на Камчатке готовились к вылету бомбардировщики и меняли курс подводные лодки, на пересечение с противником.

Линкор «Хиуга» затонет через полтора часа. Торпеды с неконтактным взрывателем разорвали днище от кормовой оконечности до средних башен. Погреба не взорвались – но треть корпуса корабля потеряла плавучесть, и проблема была даже не в десяти тысячах тонн принятой воды, а в том, что когда оконечность входит в воду, остойчивость ухудшается резко, скачком, так что возможно мгновенное, за секунды, опрокидывание корабля, что и случилось[7]. Из тысячи четырехсот человек экипажа спаслись единицы – причем большинство так и остались заживо погребенными в чреве тонущего линкора. Как когда-то двести человек машинной команды русского броненосца «Ослябя», погибшего в Цусиме, как большинство из команды «Кагановича», две недели назад. Теперь русские отомстили за всё! И это был еще не финал.

Карен Суренович Хачатурян и в этой реальности станет выдающимся композитором и педагогом – демобилизованный в сорок шестом (строго по закону, лица с высшим и средним специальным образованием призываются на половинный срок, ну а во флоте тогда служили пять лет, значит с льготой выйдет два с полтиной), закончит Московскую консерваторию. Но первой его наградой здесь станет не орден Дружбы, полученный в иной истории в 1995-м, а Отечественная 1-й степени, врученный всему экипажу Н-13 за потопление линкора. Бывший старшина 1-й статьи станет автором музыки к кинофильмам, как и в нашей истории, – и первой в этом ряду будет советско-итальянская лента «Битва за Рим» (о событиях 1944 года и спасении папы из немецкой тюрьмы с острова Санто-Стефания), затем «Тайна двух океанов», снятый на «Грузия-фильме», совместно с Ялтинской киностудией, «Семнадцатый конвой», «Угнать субмарину» и многие другие, но почти половина о море и моряках.

Он так и не узнает, какую роль в его судьбе сыграла всего одна строчка в докладе Лазарева М. П. на имя главкома ВМФ Кузнецова, написанном еще в декабре сорок третьего. «Рекомендую привлечь студентов и выпускников музыкальных училищ и консерваторий к службе акустиками на подводных лодках и надводных кораблях».

Адмирал Одзава, линкор «Исе». Вечер 22 июня 1945 года

А была ли лодка? Самолет вроде что-то заметил, но корабли, прочесавшие это место почти сразу же, не обнаружили ничего! И тут же был атакован «Хиуга», и поиск врага снова ничего не дал! Так кто там внизу – обычная субмарина, или Подводный Ужас, пожиратель целых флотов? Если верно худшее, то демон от нас уже не отстанет! И ничего с ним не сделать – немцы говорят, что спасение от него одно – быстро убегать!

Одзава не был трусом. Считавшийся по праву лучшим тактиком японского флота, он умел отлично использовать средства, которые имел и к которым привык, но не умел выходить на новый уровень – подобно тому, как самурай, выйдя на поединок, мог по стойке противника предвидеть его удар, но не был готов к тому, что враг выхватит револьвер. Сражения, в которых он командовал, в обеих исторических реальностях, были разыграны безупречно, и безусловно завершились бы победой – при условии, что силы врага были бы зеркальным отражением его собственных. Но ВМС США сорок пятого года отличались от самих себя времен Перл-Харбора в той же мере, как РККА лета сорок первого от Советской армии, бравшей Берлин, а вот Императорские Армия и Флот почти не прогрессировали за это время.

Ведь по восточной традиции, творить может лишь патриарх Школы, а всем прочим надлежит лишь безупречно исполнять заданный им канон.

Сами японцы верят, что битву у Сайпана Одзава провел безукоризненно, но боги не даровали ему победу. Конечно, если считать волей богов тот факт, что японский адмирал действовал, словно никаких американских радаров не существовало. История не знает сослагательного наклонения (даже после экспериментального подтверждения фактом попадания «Воронежа» существования параллельных миров – ведь по-другому все равно может случиться в иной реальности, а не в этой), но если бы на месте Одзавы был не японский, а русский адмирал? Мысль, которая через много лет пришла в голову некоему Лазареву М. П., на покое писавшему книгу по военно-морской истории. Был ли за японцев выигрывающий вариант?

Как ни парадоксально – но мог быть! Если сила американцев была не только в технике и подготовке личного состава, но и в идеальном управлении. Но локаторы того времени легко глушились самыми простыми помехами – тогда еще не умели ни вести селекцию движущихся целей, ни оперативно менять рабочие частоты. Если в час Х с береговых аэродромов взлетают эскадрильи армейских бомбардировщиков – не обученных работе по кораблям, но этого и не требовалось. Имея на подвесках не торпеды, а целые батареи неуправляемых ракет, с дистанционным подрывом, с боеголовками, начиненными фольгой! А истребители Армии должны были прикрыть своих подопечных до выхода на рассчитанный рубеж пуска ракет. Этого хватило бы бомбардировщикам и торпедоносцам Флота, чтобы незамеченными выйти на дистанцию удара по американской эскадре – причем первая атака шла бы по эсминцам радиолокационного дозора, периметр рушится, и главные ударные силы прорываются к авианосцам! Конечно, потери были бы огромными, учитывая мощь американского зенитного огня, но и у японцев были все шансы на этот раз не остаться в долгу; может быть, даже это не стало бы японской победой, – но даже за выигрыш сражения янки пришлось бы заплатить настоящую цену.

Хотя даже в этом варианте Япония все равно проигрывала бы войну. Просто потому, что США могли позволить себе потерять еще два, три авианосца – введя в строй в течение ближайшего года еще десять (а с массовой переделкой из крейсеров «Кливленд» и все тридцать), аналогично и по кораблям других классов. А вот для японской промышленности такой темп был абсолютно недостижим! И рано или поздно – «когда у одной из сторон пятикратный перевес в кораблях, и десятикратный в палубной авиации, говорить о военно-морском искусстве неприлично».

Но сейчас Одзава просто не знал, что делать! Налет пусть даже большого числа и превосходящего качества самолетов был все же знакомой проблемой, с которой можно бороться. Но что делать с подводным демоном, превосходящим обычные субмарины настолько же, как линкор «Ямато» превосходит паровые фрегаты командора Перри? Лишь убегать, потому что наши жизни и корабли еще будут нужны Японии! Бежать на север, от своих баз – потому что демон оказался позади!

У немцев «Шарнхорст» в сорок третьем спасся, удирая на тридцати узлах – демон сожрал лишь отставший и потерявший ход эсминец. Но «Исе» не мог развить свыше двадцати пяти, а авианосец «Дзуньо», переделанный из лайнера, едва мог держать двадцать четыре, и отставал! И нельзя идти противолодочным зигзагом, чтобы не замедлять движение, и акустика эсминцев ничего не слышит на таком ходу. А потому мы узнаем, гонится ли демон за нами, лишь когда он еще кого-то потопит!

Прошло уже три часа, наступили сумерки. И вдруг взорвался «Дзуньо», два попадания, ближе к корме, авианосец потерял ход! И ничего нельзя сделать – лишь передать «Тачибана» и «Симуре» остаться с подбитым, охранять, а при необходимости снять команду. Было бы слишком самонадеянно думать, что два эскортника смогут справиться с демоном – хорошо, если они заставят его, решившего добить жертву, повозиться чуть дольше.

Подводная лодка Н-3.

Ночь на 23 июня 1945 года

Командир, капитан 3-го ранга Бочаров, рассматривал в перископ неподвижную цель. Все же достали мы самурая, на самом пределе! Штаб флота вовремя передал информацию, и лодка успела занять позицию, на предполагаемом пути японской эскадры, – но как оказалось, все же чуть в стороне. И будь у нас Щ-407, которой Бочаров командовал на Балтфлоте, ушел бы враг невредимым, но возможность рвануть под водой шестнадцатиузловым ходом значит очень много, особенно когда акустик уже уверенно дает пеленг, и по его смещению можно судить, пройдет ли цель в пределах досягаемости торпед.

И все равно стреляли уже позади траверза цели, фактически вдогон. Четыре торпеды, надо думать, утонули по исчерпании дальности хода, но две все же успели поразить врага, опознанного как тяжелый авианосец. Странно, что японцы продолжили следовать своим курсом, оставив со столь ценным кораблем всего два эсминца! Спешили куда-то, имея важное задание? Ну, мы не торопимся никуда, подранок от нас не уйдет. А прочими заняться – тоже есть кому!

Поднять антенну (можно было радиобуй выпустить, но зачем терять ценный инвентарь?), сообщить в штаб. И начинается охота. Японской авиации можно не бояться, вон как сел этот на корму, хрен с его палубы взлетишь и сядешь! Эсминцы ходят кругами, ну что ж, тем хуже для вас! Взгляд на планшет – вот в эту точку выйти и ждать. Командир БЧ-3 – подготовить две торпеды на кильватер, вправо, и четыре обычные, прямоходные. Если все рассчитали правильно, то эсминец должен пройти в восьми-двенадцати кабельтовых перед нами, ну а второй будет в это время по другую сторону прикрываемого объекта от нас!

Не ошиблись. Пуск двумя. Поворачивает, что-то услышал, – но поздно, не увернется уже! Есть, хотя только одна попала, но для эсминца этого достаточно для полной потери боеспособности. Нам он уже не интересен, вперед, пока второй не может вмешаться! Ну вот, условия стрельбы идеальные – большая неподвижная цель, бортом, дистанция 20, можно еще сократить. Так, второй эскортник выскочил, идет на нас, ну и пес с ним! Доклад из торпедного – первый и второй успели перезарядить, так что у нас шесть в залпе. Отставить – по авианосцу четырьмя, как приказано, а вот слабо сделать дуплет? Четыре ушли, доворот, эсминец на контркурсе, лоб в лоб – дистанция 10, пуск двумя! И отворот, и на глубину, ход полный! Да, «немка» не «щука», намного резвей!

Взрыв – по пеленгу, эсминец, шум его винтов прекратился. И два взрыва, авианосец – все же растворение веера можно было дать поменьше? Из осторожности отползаем еще в сторону, аппараты уже перезаряжены, вот теперь можно и перископ. Одного эскортника на поверхности нет, второй явно не жилец, с таким креном, и горит. Это важно – сначала оценить состояние опасных для тебя противников, а то могло быть, что торпеда преждевременно взорвалась, а эсминец машины на стоп – и слушает, когда ты высунешься. Теперь, что с авианосцем – вот красота, кормой осел сильно, и кренится, и дым столбом! Может быть, и сам скоро утонет – но ради такой цели и еще пары торпед не жалко, тяжелые авианосцы советскому флоту нечасто попадаются на прицел! С восьми кабельтовых – как «удар милосердия», чтоб не мучился – двух торпед хватит. Хорошо рвануло – ну, если он и сейчас не утонет, в бога Нептуна верить перестану!

Да, не зря были курсы усовершенствования! А как поначалу ерепенились командиры лодок, когда их, по году, а то и больше отвоевавших, в Москву отзывали, «на переподготовку»! Но против приказа не попрешь. Со всех подписку взяли, учебный класс охраняли «волкодавы» из флотского СМЕРШ – внутрь зашли, а там на столах такие чемоданчики с телевизорами внутри, как в романе Беляева «Чудесное око». И управление, клавишами или утюжком, можно не смотреть, а самому играть, как это сделано, непонятно, да и неважно это! В принципе, такие учения с моделированием боевой задачи еще до войны проводились, на планшетах, идея была знакома. Но были эти игры редки, поскольку сложны и трудоемки – на каждого играющего несколько человек должны были считать и чертить, и, конечно, что-то упускали. А тут – «характеристики лодок, их вооружения и средств обнаружения соответствуют тому, на чем вам завтра воевать». И – вперед, сначала вот вводные, покажите, как бы вы действовали. А затем – ознакомьтесь с некоторыми тактическими приемами. И сразу – можно попробовать… интересно, а кто же за противника играет? Причем ладно бы еще бой один на один, но при атаке конвоя или эскадры в игре до тридцати целей! И если условно «потопят», на экране сообщение, и начинай заново. От момента обнаружения и сближения – на этом этапе время можно было «ускорить», чтобы долго не сидеть. «Учителем» был сам контр-адмирал Лазарев – командир «Моржихи», что у немцев на севере весь флот перетопила. А ассистировали ему еще два героя-североморца, Котельников с Видяевым. За две летние недели каждый из «учеников» столько выходов в атаку, прорывов охранения, отрывов от преследования провел – сколько за всю войну не приходилось (в реальном походе, длящемся неделями и месяцами, собственно контактов с противником может быть – по пальцам сосчитаешь). И в завершение было совсем уж небывалое на войне – подводные дуэли! Может, оказывается, и лодка по лодке под водой стрелять. Ну и очень помогло, что к маневренным качествам лодок «тип XXI» привыкли, не смущало уже ни двести метров глубины, ни шестнадцать узлов полный подводный ход и шесть, экономичный (вместо восьми и двух, соответственно, у «щук»).

Утоп наконец авианосец, скрылся под водой. Видно плохо, стемнело уже, – но акустик докладывает, что слышит характерные звуки – корпус разрушается, механизмы сорвались со своих мест. И вроде там плотики плавают – на таком корабле экипаж должен быть тысяча, а то и полторы, а ведь еще и с эсминцев кто-то спастись мог – так что болтается сейчас наверху в море больше народа, чем с «Титаника». Немец бы, наверное, всплыл и из пушки по плотам, чтобы артиллеристы навык не теряли – политработники рассказывали, что были у фрицев и такие звери, как Броде или Лют, кто при этом еще и свободных от вахты наверх вызывали, с ручными пулеметами, чтоб поучаствовали. Ну а мы не фашисты – донесение в штаб флота, вместе с координатами… большое число возможных пленных. Так что, если у наших будет возможность, то пришлют кого-нибудь подобрать. Ну а кто из япошек до того не доживет, мы не виноваты, судьба!

Авианосец, два эсминца – ну не совсем эсминцы, эскортные миноносцы типа «Тачибана» или «Матсу», силуэт в альбоме похож, но не мелочь, по 1700 тонн! Вот не было ни гроша на боевом счете – и вдруг алтын… а ведь три штуки и есть! Думаю, ордена за такое всей команде, «Отечественная первой» – по статуту положена тем «кто, входя в состав экипажа корабля, самолета или боевого расчета береговой батареи, утопил боевой корабль или 2 транспорта противника», ну а тут целая троица. А ведь война не кончена – может, еще кто попадется?

Победно скалится белая акула, нарисованная на рубке Н-3. Кто еще попадется на зуб?[8]

Адмирал Одзава, линкор «Исе».

Ночь на 23 июня 1945 года

Тот, кто уже умер – не боится ничего. И является истинно свободным в своих поступках. А истинный самурай живет – в любой миг готовый умереть!

Стало известно – «Хиуга» затонул, почти со всем экипажем. И не отвечают ни «Дзуньо», ни его конвой. Как до того погиб «Читозе» – и ни в одном случае атакующая лодка не была замечена достоверно! Может быть, это были разные лодки? Но даже немцы, более искусные в подводной войне, чем Императорский Флот, не показывали такого класса управления своими субмаринами! Значит, с большой вероятностью – внизу ходит Подводный Ужас. Не спешит нас добивать – значит, уже не выпустит, уверен, что нам от него не уйти! И мы все уже мертвы.

А если Енаи прав, и нет никакого демона, а есть всего лишь один корабль, намного обогнавший свое время, это для нас ничего не меняет. Как сто лет назад, во время «опиумной войны», единственный английский паровой фрегат, и против него, от горизонта до горизонта, стена огня от сотен горящих китайских джонок – на картине, которую Одзава видел когда-то давно, в британском Адмиралтействе. Китайцы середины прошлого века тоже считали себя Великой державой, с многомиллионной армией и флотом из тысяч боевых кораблей. Только все это оказалось прахом перед горсткой гайдзинов и их намного более совершенным оружием. А ведь китайцы не были дикими зулусами, они изобрели порох, ружья и пушки раньше, чем европейцы! Вот только западный путь оказался сильнее – не искуснее, не совершеннее, но сильнее – думать не о духовном начале, а о механических усовершенствованиях, позволяющих даже слабому трусу победить истинного воина! Отчего в той войне весьма многочисленная китайская артиллерия оказалась «бумажным тигром», не нанеся англичанам никакого урона? Да оттого, что китайцы не сумели изобрести такой простой вещи, как колесный лафет, – а стволы, наглухо закрепленные в деревянных колодах, трудно было наводить, перемещать, а будучи установленными на кораблях, они расшатывали корпус. Но ведь в Японии все было иначе?

Да, страна Ямато, решив превзойти европейских гайдзинов, прежде всего в военном деле, старательно перенимала от них все военно-технические новинки, создав мощную армию и третий в мире флот. Но не было ли и тут сделано роковой ошибки?

Одзава помнил – тридцать пятый год, визит немецкой военной делегации. Германия тогда собиралась строить «Цеппелин», свой первый и единственный авианосец – и, не имея опыта, скооперировалась с японским союзником, получив полную техническую документацию по авианосцу «Акаги», в обмен на новейшие немецкие системы управления артиллерийским огнем (поставки готовых и лицензия на производство). И глава делегации, в ответ на вопрос, как гости оценивают японскую военную и морскую мощь, рубанул с тевтонской прямотой, еще не будучи знакомым с правилами восточной дипломатии.

– Вы, японцы, научились копировать чужое. И даже что-то усовершенствовать. Но вам не дано придумать что-то качественно иное! То, что вы нам показали, – это всего лишь улучшенная копия британского «Фьюриеса». И вы совершенно не понимаете, что оружие это лишь верхушка, острие – у вас еще хватает ума сообразить, что к пушкам нужны нормальные СУО, но вы абсолютно не видите важность развития технологий даже в военном производстве.

Скандала не возникло – все же союзник! Что поделать, белым гайдзинам обидно видеть, что какой-то из народов презираемой ими желтой расы может в чем-то сравниться с «цивилизованными людьми»! Немцы по существу ничем не отличаются от англичан и янки – разница лишь в том, что битва с ними за господство над миром это дело не завтрашнего, а послезавтрашнего дня. Начав войну на Тихом океане, Япония показала, что ничем не уступает белой расе – Малайя, Сингапур, Филиппины, Бирма, Индия – и всюду европейцы в ужасе бежали от японской армии и флота; а если и начали побеждать в последние два года, то это исключительно оттого, что выставляли впятеро, вдесятеро больше сил! Но тут ничего не поделать, Япония не виновата, что ее население, территория и промышленный потенциал на порядок уступают США и Англии – сто самых отважных самураев не могут победить тысячу, а лишь погибнуть с честью, сохранив свои имена в веках.

Проклятые русские! В полный их разгром Одзава (согласившись с мудрой оценкой Енаи) не верил, вспоминая сказанное еще Бисмарком, «русских нельзя победить, но и сами русские не могут быть победителями», так что наиболее вероятным прогнозом было взаимное истощение СССР (за которым стояли англосаксы) и Германии (с вариантами, от сепаратного мира до позиционного фронта образца прошлой Великой войны), с последующим истощением и США с Англией, вынужденных этот конфликт разрешить; ну а Япония в этом раскладе оставалась при своем захваченном, как после той войны Циндао, после этой – Индокитай, Малайя, Филиппины, Ост-Индия, Бирма, территории в Китае, а возможно, и в Индии (это в дополнение к ранее принадлежащим Империи Корее, Маньчжурии, Формозе, островах Южных морей). Кто же знал, что Германия окажется настолько слабым союзником, что, надорвавшись, бездарно спустит все свои победы!? А в итоге Япония оказалась в полном одиночестве против коалиции, жаждущей ее крови и совершенно не показывающей усталости от войны! Когда Империя напрягала последние силы, отступая постепенно, с тяжелыми боями, – были потеряны Филиппины, пришлось уйти из Индии, англичане вторглись в Бирму, под угрозой Индокитай, – но по большому счету еще ничего не было решено, пока оставались ресурсы и промышленная база Маньчжурии, Кореи и части Китая – русские, до того отсиживающиеся в стороне, подло ударили в спину самураю, истекающему кровью!

О том, что будет завтра, – не надо думать: это в воле богов и божественного микадо. Но если боги по-прежнему покровительствуют стране Ямато, то они помогут нам в этом бою! Надо лишь помнить, что боги не помогают трусам – а лишь достойным, сохранившим честь и лицо! Значит, надо поступить, как положено самураю. Дать бой русским здесь, возле островов – уклоняться от битвы в первый день было ошибкой.

А если боги отвернулись от Японии и больше не защищают ее – тогда не надо и жить!

Завыл ревун воздушной тревоги. Когда адмирал вышел на мостик, налет уже закончился. В небе догорали «люстры» САБов, а русские топмачтовики скрылись во тьме – и горели эсминцы «Кейки», «Моми», а «Хиноки» уже затонул! Экипажи с подбитых – не снимать. Нет смысла, если мы сами не вернемся домой. Пусть они хотя бы отвлекут на себя какие-то силы русских и время. Даже если все завершится тремя торпедами с Подводного Ужаса – не бесконечный же на сверхкорабле боезапас? Но главное, демон здесь – и уже не успеет к берегам Кореи. Кстати, надо радировать эсминцам, остававшимся с «Хиугой», чтобы они шли не на соединение с нами, а пытались перекрыть проливы на запад, может, и это хоть немного задержит Ужас, когда он, разделавшись с нами, поспешит туда. Ну а мы успеем еще хлопнуть дверью, подороже отдав свою жизнь!

Радио с «Кейки» – торпедирован, тону. Демон пожирает отставших, считая их легкой добычей, – как рассказывали немцы, это была действенная мера и в европейских водах. Что ж, имена погибших будут занесены на стену храма Ясукуни! Остается лишь отомстить за них.

Стрельба в ночи! И радио с миноносца «Манадзуру»: веду бой, это не лодки, а торпедные катера! С радарами – как иначе они могли нас найти? Взрывы торпед – и два миноносца правофланговой завесы, «Манадзуру» и «Хатцукари», не отвечают на вызовы. Погибая, они спасли эскадру, тут же изменившую курс влево. Значит, цель уже близко – радиус действия катеров не может быть велик! Неизвестно, понесли ли русские потери, – но если и да, то вряд ли в равновесии с двумя миноносцами, по сто восемьдесят человек экипажа на каждом. И никто не будет заниматься их поиском и спасением в чужих водах. Хотя еще недавно Япония считала это море своим. И до берегов Метрополии совсем недалеко.

Час до рассвета. И какие-то полсотни миль до Курильской гряды. Сейчас мы обрушимся на русских, подобно тайфуну! Линкор, легкий крейсер и семь миноносцев – этого хватит, чтобы разобраться с плавучей швалью, которую гайдзины сумели там собрать. Ну а после – наш долг перед Японией будет выполнен.

И тут в «Исе» попали торпеды. Подводный Ужас все же нас настиг?

Погибаем за Императора – Тэнно Хэнку Банзай!

Корветтен-капитан Хайнц Байрфилд.

В июне 1945 года – командир лодки U-214,

Фольксмарине ГДР

Лишь теперь понимаю, отчего русские нас победили! У них на флоте порядок, как в штрафбате.

«Папа» Дениц нас берег. До того, что командиру давалась свобода отказаться от атаки, если считаешь, что опасность угробиться слишком велика. Себя сохранить, чтобы «в следующий раз, без риска». Правда, когда вместо Кригсмарине стало Ваффенмарине, это после того как «Шеер» русским сдался и на лодках кригс-комиссары появились, то началась жуть. Потому что набирали их из партийных береговых крыс, ничего в военно-морской тактике не понимавших, – хорошо, если у кого-то здравого ума все же хватало, а то ведь попадется кретин с мышлением, увидел противника, вперед и на него! Мне вот такой и попался, в первом же походе… ну и лежит моя U-703 где-то на дне у берегов Норвегии, русские только меня и подобрали, и еще эту сволочь, верно говорят, что дерьмо не тонет. Теперь этот ублюдок, с характерным прозвищем Свинорыл, вынырнул в Бремене на некоей административной должности, на каждом углу орет о верности делу Сталина и коммунизма – так же как когда-то внушал моему экипажу: за фюрера и Рейх. С охотой придушил бы его – но ведь политическое дело прилепят! И карьеру не хочется ломать – тем более что русские слово сдержали. Обещали ведь когда-то, что срок выслуги в чине идет от получения предыдущего, а не со дня вступления в «свободную Германию», ну а я в каплеях уже достаточно ходил, и вот – считай что авансом, корветтен-капитан! А может, и тут политика – что на службу новой власти идет не кто попало, а старший офицерский чин, с двумя Железными крестами.

Слава богу, со статусом определились! А то ведь сразу после капитуляции было, вот смех, согласно протоколу, не армия, а «военизированная казарменная полиция», ядро которой это бывшие 15-я и 21-я танковые дивизии. А флот тогда чем считать – морской жандармерией? Хотя осталось этого флота… русские самое ценное выгребли себе, в компенсацию – не брезгуя даже портовыми буксирами, плавкранами, плавдоками и прочим вспомогательным хозяйством! Оставили древний броненосец «Шлезвиг-Гольштейн» (и еще его систер-шип «Шлезиен», угодивший у Данцига под русские бомбы, вроде собираются поднять), крейсер «Эмден» постройки 1926 года, дюжину миноносцев типов «35» и «37» (все уцелевшие более поздние и мощные «39», равно как и «церштереры», забрали), две флотилии тральщиков (что чистят сейчас Балтийское море от мин) и меньше десятка старых подлодок, оказавшихся в северогерманских портах – ограбили нас почище, чем после той, прошлой войны! Правда, никаких запретов на кораблестроение не наложили, и верфи работают – вот только первые двенадцать лодок «тип XXI», вступившие в строй после капитуляции, уже у стенки завода подняли советский флаг! Но обещали, что и нам что-то достанется, как с япошками разберутся – будет тогда половина русским, половина нам. Так ли это, не знаю, мы в октябре из Бремена ушли. Как там дома?

Шли через два океана – двенадцать «двадцать первых» с русскими экипажами, наши U-214 и U-218, громадный двухтрубный пароход «Советская Украина» (бывший «Берлин») в качестве плавбазы и штабного корабля, и два транспорта, «Ижора» и «Луга». В Норфолке к нам присоединились, также под русским флагом, два эсминца типа «флетчер» и шесть десантных кораблей. Стоянка в главной американской военно-морской базе была короткой, и ее омрачило крайне враждебное отношение американцев к моим парням, вплоть до драк и поножовщины без всякого повода с нашей стороны – при том, что к русским было показное дружелюбие. И это, как нам сказали, были еще «цветочки», а вот попробовали бы вы зайти в британский порт…

Этот факт убедил в правильности сделанного нами выбора колеблющихся (если таковые и были среди нас). Профессия моряка вполне достойная и оплачиваемая, чтобы менять ее на какую-то другую (особенно в свете послевоенных бедствий, голода и безработицы). В то же время мы видели, что торговый флот Германии уменьшился еще в большей степени, чем военный, а всерьез рассчитывать на карьеру у американцев или англичан для бывшего подводника кригсмарине было полным абсурдом (и надо полагать, у всех держав после войны будет в достатке своих моряков). Бежать же в Латинскую Америку (где сильна католическая церковь) после римских событий было бы верхом глупости. К тому же русские, формируя экипажи на наши лодки, отдавали явное предпочтение семейным, чьи родные остались в Германии.

Ну а для меня лично выбор был ясен. Если Германия не погибла, а называется сейчас ГДР. И как положено, имеет свой собственный флот. Чем мечта дослужиться до чина капитана цур зее[9] хуже любой иной (а уж выйти на пенсию адмиралом это предел!).

Конечно, нас не оставили без внимания. От русских в нашем экипаже наличествовал капитан-лейтенант Сапожников, не партийный функционер, а служивший ранее первым вахтенным офицером на одной из лодок Балтийского флота[10] и хорошо говоривший по-немецки. Исполнял у нас обязанности офицера связи с русским штабом, а никак не кригс-комиссара, до того дня. Единственное, что делало похожим Сапожникова на кригс-комиссара, так это то, что после, с началом войны, он взял на себя обязанность читать и переводить экипажу военные сводки Совинформбюро. Русская армия вела наступление по всем фронтам, буквально размазывая японцев тонким слоем. Черт подери!.. Но нам немцам почему-то было чертовски приятно быть частью этой всесокрушающей силищи!

Камчатка показалась мне похожей на Норвегию. А Петропавловск, главная русская база здесь, – на Нарвик. Нельзя сказать, что русские относились к нам с братской любовью, – но исправно выдали положенное снабжение (непривычным лишь было, что хлеба нет, одни сухари – в кригсмарине свежую выпечку брали из расчета хотя бы на первые дни), сообщили всю необходимую информацию. Даже сводили желающих в местный музей (оказывается, тут есть и таковой!), где мы узнали, что этот город мало того что основан почти два века назад, так еще имеет славную военную историю, успешно отбившись от набега «лимонников» с «лягушатниками» в 1854 году и истребив японский десантный отряд в 1904-м. Сейчас же Петропавловская бухта была забита кораблями, как бочка селедкой, одних лишь субмарин было четыре десятка. С удивлением я увидел знакомые очертания русской «Моржихи», и лишь вблизи было видно, что это макет. Но и сама сверхсубмарина тоже была тут, неделю назад, и вышла в море перед самым нашим прибытием. Если это так, то мне искренне жаль япошек – и черт возьми, приятно, что в этой войне Полярный Ужас будет сражаться на нашей стороне! Шмульке, мой второй вахтенный офицер, усомнился, зачем тогда здесь нужны мы? Я ответил, что русские, вероятно, похвально предусмотрительны, как у них говорят, «не кладут все яйца в одну корзину».

Мы вышли из Петропавловска 30 мая. Шли к берегам Японии, сильно отклонившись к востоку, в океан, от Курильских островов, мы не «двадцать первая», нам приходилось быть осторожнее. Причем бояться следовало не только японцев, в этих водах вполне можно было наскочить и на американские корабли, а особенно самолеты. Но все же спокойнее, чем в Атлантике, янки пока еще были тут гостями, не хозяевами, а японская ПЛО после англичан смотрелась убого. И от нас требовалось, прежде всего, тихо прийти и тихо уйти, выставив в Сангарском проливе у входа в порт и базу Хакодате пятнадцать мин SMA, что мы таскали в шахтах еще от Бремена. А уж после охотиться на встреченные японские корабли и транспорта.

Первого противника, подводную лодку, мы обнаружили акустикой, хотя шли в надводном положении, успели погрузиться. Были уже сумерки, но силуэт цели еще можно было хорошо различить в перископ. Одна пушка на палубе, позади довольно крупной рубки, была характерна для японских крейсерских субмарин, но не для русских лодок[11]. К тому же мы достоверно знали, что русских в этом районе, к тому же идущих со стороны океана, курсом на запад, быть не может. Американские союзники также не сообщали нам ни о каких своих операциях здесь и в это время – потому я решил атаковать. Две торпеды были выпущены с дистанции всего девять кабельтовых, одна из них достигла цели. Так как наш поход лишь начинался, мы не стали всплывать, чтобы подобрать пленных.

11 июня мы подошли к цели. За все время нам четырежды приходилось уклоняться срочным погружением от самолетов, и один раз мы обнаружили корабельный противолодочный дозор из пары тральщиков. Поскольку проникать глубоко в акваторию пролива Цугару было бы самоубийством, я решил, в рамках полученного приказа, выставить мины двумя банками у его восточного входа, на предполагаемом фарватере. Как назло, на отходе черт послал нам навстречу одиночный японский транспорт, без охранения, в очень удачном ракурсе. И это в тот момент, когда мы находились во вражеских водах, в пределах досягаемости базовой авиации, имея в батарее едва треть заряда! То есть успешно уклоняться долгое время от весьма возможного преследования мы под водой не могли!

Потому я вынужден был отказаться от атаки. И имел неприятный разговор с Сапожниковым – с трудом сумев ему объяснить, что не стоит сейчас рисковать нашими жизнями ради возможности отыграться после. Русский явно остался недоволен и, очевидно, по возвращении напишет на меня донос. Надеюсь, судьба еще пошлет случай оправдаться!

Случай представился на следующий день. Какой-то каботажный пароходик, тонн на девятьсот, ползущий вдоль берега на север. Но в военное время не бывает гражданских судов – напротив, законы тотальной войны говорят, что все, что нужно для выживания вражеской нации, тем самым имеет военное значение! Потому я дал приказ атаковать – и японцы, очевидно, даже не заметили торпед, ведь электрическая G7е не дает следа, а акустики на этом корыте быть не могло! Попал хорошо, пароход быстро затонул, шлюпки спустить не успели. А то можно было бы попрактиковаться в артиллерийской стрельбе, – но русские отчего-то к такому относятся неодобрительно!

В сумерках мы заметили еще одно судно, с похожим силуэтом, идущее тем же курсом. Мы успели полностью зарядить батарею, за спиной было открытое море, а значит, свобода маневра, – и я заявил Сапожникову, что «сейчас он увидит истинно атлантический класс». Где те «жирные годы», когда мы легко набивали себе счет в десятки единиц и сотни тысяч тоннажа, почти не подвергая себя риску? Тактика была именно такой – в темноте сближались с конвоем, благо охранение почти или полностью отсутствовало, и стреляли торпедами из надводного положения, с минимальной дистанции (на некоторых U-ботах даже арматура для погружения успевала заржаветь – за весь поход не ныряли совсем!). Сейчас же я хотел, в извинение досадного эпизода в Снгарском проливе, показать русскому гостю германское искусство подводной войны, потому стрелял всеми четырьмя, растворив «веер». Торпеды уже ушли – и тут добыча вдруг освещает нас прожектором и резко поворачивает в нашу сторону, и открывает огонь не менее чем из 12-сантиметрового калибра! Это был не транспорт, а противолодочный корабль, тип D – класс, аналогичный нашим миноносцам!

Это было чудо, что в нас не попали! У меня руки дрожат, как я о том вспоминаю – дистанция была кабельтовых шесть, а то и меньше! Срочное погружение, – но пока мы толклись у люка, а один из японских снарядов разорвался так близко, что до нас даже брызги долетели, какой-то из наших «угрей» все же нашел цель! А для корабля в восемьсот-девятьсот тонн этого более чем достаточно. Так что я приказал отставить погружение, хотя палубу уже заливала вода – продуть цистерны и приготовить к бою все наши пушки, и ахт-ахт перед рубкой, и оба эрликона. Сейчас эти желтомордые расплатятся сполна за наш страх!

Русский высказал мнение: ваше право, герр Байрфилд, но простите, в кого вы собираетесь стрелять? Если там и остались выжившие, плавают в спасжилетах или на плотиках, вы на них будете ценный боезапас тратить? И что еще важнее, привлекать внимание еще кого-то, столь же опасного – хотя в Германии, кажется, не охотятся на глухарей на току? Конечно, живую силу врага следует уничтожать, чтобы эти спасенные завтра не ступили на палубу другого корабля, – но можно поступить гораздо эффективнее. До берега не так далеко, и там вполне могли видеть или слышать взрыв. А мы посмотрим, кто поспешит спасать тонущих! Кстати, долго они не продержатся, хотя и лето, но вода довольно холодная.

Мне трудно было возразить против такой, скорее даже немецкой, чем русской, рассудительности. Сапожников же после сказал, что слышал о подобном приеме от своего друга, офицера морской пехоты, бывшего на обучении у самого Смоленцева: «ранить, чтобы обездвижить, одного врага, на открытом месте, а затем выбивать тех, кто попробует его вытащить». И что Смоленцев в оправдание такого цитировал Сунь-Цзы: «а на войне одна победа лишь важна, победа все простит, война на то война».

– То есть для вас нет никаких правил ведения войны?!

– Герр Байрфилд, а ваши задумывались о том в сорок первом? Что до нас, то Смоленцев говорил со слов моего друга – запрещено мирняк укладывать штабелями. А против врага при оружии – дозволено всё.

Мы ждали в том районе до утра, лишь отойдя чуть мористее. Но никто так и не появился – у этих япошек совершенно нет орднунга! Они, кажется, даже не заметили, что пропал их сторожевой корабль, так и оставили своих моряков погибать! Дикари.

И все же нам довелось пострелять из пушек – когда еще через два дня, двигаясь на север, мы встретили три рыбацких судна. Скорее, это были даже мотоботы, тратить на них торпеду было непозволительным мотовством. В то же время было ясно, что эти рыбаки, способствуя прокормлению японской нации и армии, помогают ведению войны. Потому мы всплыли и открыли огонь с дистанции семь, а под конец и меньше трех кабельтовых, потратив два десятка 8,8-см снарядов и с сотню патронов к «Флакам». Итого на счету нашей U-214 уже шесть штук потопленных! Надеюсь, русские зачтут нам этот эпизод тремя самостоятельными победами? Кажется, там, в волнах, барахталось несколько человек, – но мы, в хорошем настроении, не стали их добивать. Равно как и брать на борт – у нас не было переводчика с японского, да и какие военные сведения могли сообщить рыбаки?

Нет, мы не были ни героями, ни палачами-садистами. А всего лишь обычными работниками войны. Добровольно подрядившимися на эту войну, как когда-то шли в ландскнехты, причем не считалось зазорным служить в армии иного государства, но именно потому совсем не горящими желанием отдать жизни за чужое Отечество. А лишь честно отслужить, исполнив свой долг, и вернуться домой с честно заработанным. Лично мне, как я уже сказал, была обещана карьера во флоте новой Германии. И если ради того следовало умереть какому-то числу япошек – что ж, желтомордые, вам не повезло!

Формально мы выполнили задание – выставив мины в указанном районе. И у нас осталось всего восемь торпед (на два неполных залпа носовыми, если учесть, что одна торпеда заряжена в кормовой аппарат). Так что мы неспешно ползли к русскому Петропавловску, когда 21 июня получили радиограмму – оповещение по флоту. Тут, в Охотском море, готово было развернуться настоящее сражение, с участием половины японского флота! И мы, войдя в оперативную зону Северо-Тихоокеанской флотилии, оказались тоже включены в план развертывания русских сил!

Потопить линкор или авианосец это, конечно, славное дело. Но какие шансы при этом остаться живым? Однако и уклониться было бы неправильно. Так что мы заняли указанную позицию возле одного из Курильских островов. И с философским спокойствием слушали сообщения, как где-то к югу от нас идет битва. К чести русских, они нам обеспечили чистое небо, не надо было бояться японской авиации, – а русским самолетам было запрещено атаковать любые подводные лодки без особого приказа.

Вечером 22 июня мы получили приказ. Японская эскадра, по данным авиаразведки, идет прямо на нашу позицию. Атаковать врага, нанести ему максимальный ущерб! И как сказал Сапожников, лишь во вторую очередь думать о собственном выживании. Если вы, герр Байрфилд, сейчас в составе советского флота, то будьте добры воевать по-русски!

Хотя, а чем я хуже Прина, потопившего линкор «Роял Оук»? Тем более что гидролокаторы у японцев уступают английским. Так отчего бы и не рискнуть?

А дальше – нам просто невероятно повезло! Штурман просто идеально вывел лодку, точно по курсу японцев, обнаруженных акустикой (вы не представляете, какой шум от винтов эскадры больших кораблей, идущих полным ходом!). И мы вовремя погрузились, пропустив над собой эсминцы головного дозора. Одна цель сильно выделялась среди прочих. U-214, оказавшись в выгодной позиции, дистанция 14 кабельтовых, выпустила полный залп. А дальше было просто везение нам и невезение япошкам (как и британцам, когда их линкор «Бархэм» взорвался от единственной попавшей торпеды), четыре наши «рыбки» веером, все с неконтактными взрывателями, расчет был, что линкору с проломленным днищем будет точно не до сражения, лишь бы до базы доползти. При растворе веера попала всего одна торпеда. Под артиллерийский погреб кормовых башен. И взрыв был такой, что даже нашу лодку, успевшую уйти вниз на сто метров, ощутимо тряхнуло!

Так вот и стал я, корветтен-капитан Байрфилд, первым и пока единственным подводником флота ГДР, кто потопил вражеский линкор. И был за это награжден русским орденом Ушакова 2-й степени – по статуту, «за успешные действия при бое в море с численно превосходящим противником, приведшие к уничтожению значительных его сил». Мои офицеры, Гербер и Шмульке, получили по ордену «Красной Звезды», ну а прочий экипаж, поголовно – медаль «За победу над Японией».

Хотя не все русские, как мне показалось, считали это подвигом? Когда уже был заключен мир, мне довелось свести знакомство с русским майором морской пехоты, откликавшимся на странное прозвище «Скунс». Кажется, мы крепко тогда выпили, как нередко бывает с подводниками на берегу, – и я рассказал русскому о всех подробностях того похода, и что я при этом думал. Он слушал внимательно, а затем взял гитару и вполне приличным голосом спел песню, которую я прежде никогда не слышал. Про «тех, кто не вышел в первые ряды, – но не были и сзади, и горды, что честно воевали в середине». Я так и не понял, осуждает он это или оправдывает – я еще не настолько хорошо знал русский язык, чтобы различать смысловые тонкости.

Такэмацу Такэо, сторож японского консульства в Петропавловске-Камчатском (и по совместительству резидент японской военно-морской разведки)

Что такое утонченная месть по-японски? Изысканно беседуя, вежливо пригласить побежденного врага к обеду. А на поданных блюдах – отрезанные головы его бывших сподвижников и друзей. И жены, и детей – всего рода.

Подобное чувство испытал Такэо в тот проклятый день. Когда его извлекли из камеры в подвале НКВД – куда его и прочих сотрудников консульства поместили в порядке не ареста, а интернирования, и ради вашей же безопасности, «а вдруг Петропавловск завтра ваши соотечественники будут бомбить». Его не били, не пытали, даже не допрашивали, и совсем неплохо кормили, но не выпускали и на прогулку во двор! А ведь даже СССР и Германия в июне сорок первого возвратили свои посольства через нейтралов!

И вот 30 июня его вдруг забрали из тюрьмы. До того сводили в баню и к парикмахеру, выдали чистую и отглаженную одежду. И что самое невероятное, вернули фотоаппарат, изъятый при обыске.

– Вы будете снимать то, что сейчас произойдет, – сказал офицер русской контрразведки, – это должны видеть в Японии.

На улицах Петропавловска было необычно людно. Причем русские солдаты были в полном вооружении, а в одном месте Такэо увидел даже танки. И какой-то шум слышался со стороны порта, невидимого отсюда. Он приближался, и кто-то крикнул: «Идут!»

По улице, окруженные цепью русских солдат, шли японские матросы. Впереди офицеры – и адмирал Одзава Дзисабуро. Такэо не был с ним знаком, но не раз видел его фотографию. Значит, нет больше Императорского Флота? Проклятые гайдзины – даже мы, сорок лет назад, не водили вашего Рожественского по Токио, как зверя напоказ!

– Это еще не все, а лишь имеющие товарный вид, – сказал русский офицер, – мы не настолько жестоки, чтобы гнать в строй покалеченных, раненых и обожженных. Но тысяча голов – тут, налицо! Это все, что осталось от вашей Северной эскадры – мы же не потеряли ни одного корабля. Но снимайте, пусть в Японии тоже увидят, как ваши военные все же прошли по нашей советской земле. И так будет с каждым, кто на эту землю посягнет!

Такэо сделал несколько снимков. Хотя понимал, что этим неудачникам лучше быть сейчас мертвыми, чем живыми. И уж конечно, не подвергать позору свои семьи. Но чисто профессиональное любопытство разведчика взяло верх. Тем более что и с русской стороны присутствовали фотографы, и даже кинооператор.

А злосчастному адмиралу не позавидуешь! Все его заслуги перед Японией оказались перечеркнуты полнейшей потерей лица – и даже сеппуку не смоет этот позор!

Адмирал Одзава Дзисабуро

Умирать во имя чести и долга самурая – легко. Жить оказалось куда страшнее!

Ему повезло выжить при взрыве флагмана. И даже организованно спуститься со своим штабом на катер, как положено, захватив портрет императора – до того, как «Исе» скрылся под водой. И перейти на борт «Исудзу» – все, что осталось от Северного соединения, легкий крейсер и несколько миноносцев! Чтобы приказать продолжить поход – ясно, что русский подводный демон нас не выпустит, так что хоть погибнем с честью, нанеся северным варварам хоть какой-то урон! Остров Уруп, где армия истекает кровью, обороняясь от наступающих гайдзинов, был совсем рядом, в сорока милях. Можно уничтожить русскую десантную флотилию – а еще, поскольку это ближайшая земля, находящаяся пока еще под японским контролем, спасти своих людей, кому посчастливится выжить! Если не удалось сохранить флот, – но стране Ямато нужны будут и обученные моряки!

Чуть меньше двух часов хода, считая, что эскортники могли развить лишь 25 узлов. И полчаса до рассвета.

А когда взошло солнце, с запада появились самолеты – сотня, две сотни! И это был конец.

Еще через полчаса «Исудзу» был горящей развалиной, медленно погружающейся в море – даже удивительно, что легкий крейсер выдержал два близких разрыва очень больших бомб и четыре прямых попадания четвертьтоннок с пикирования. И лишь четыре миноносца оставались на плаву, с разной степенью повреждений. И только один, «Маки», сохранил возможность выйти в торпедную атаку, когда на горизонте показался противник, опознанный как тяжелый крейсер «Шеер» (у русских «Диксон»), и еще два эсминца с ним, но это было уже неважно.

И все было, как должно – японские корабли не могли ни уклониться от боя, ни выдержать его. «Маки» был расстрелян и затонул, успев напоследок дать торпедный залп куда-то в направлении – ни в кого не попав. Затем русские начали 280-мм снарядами рвать на куски «Исудзу», способный отвечать лишь из двух палубных орудий, причем на японском крейсере не осталось уже ни одного дальномера и была выбита система управления огнем. А оставшиеся три миноносца, до предела избитые, даже не могли стрелять. Одзава хотел остаться на тонущем корабле до самого конца, вышел из рубки на мостик, в надежде, что очередной снаряд подарит ему смерть с бою. Но боги отвернулись – или оказали то, что у русских называется медвежьей услугой. Вспышка, взрыв – и адмирал очнулся уже на плотике, среди верных, но глупых матросов, не знавших правила самураев, «есть время жить, и время умирать». Лучше бы они оставили его тело на мостике, – а теперь ему пришлось испытать позор плена. И не было даже меча, чтобы поступить, как положено самураю!

Русские были с ним почтительны до издевки. Оказали медицинскую помощь. Но потребовали, чтобы он тоже исполнил свой долг до конца.

– По вашему, как и нашему Уставу, даже после гибели корабля сохраняется вся власть начальствующих лиц над подчиненными, пока вышестоящий штаб не издаст приказ о расформировании экипажа. Оттого вы можете сделать для своих людей последнее благое дело. Привести их к месту, где они будут пребывать до окончания войны, уже скорого – ведь у Японии больше не осталось флота, Южное соединение тоже полностью уничтожено!

– Что будет, если я откажусь? – спросил Одзава.

– Для вас, ничего, – ответил русский, – но для ваших людей это, безусловно, отдалит время возвращения домой. А то и поставит саму возможность этого под сомнение.

– Вы их всех убьете?

– Зачем? – усмехнулся русский. – Просто не факт, что им будет куда возвращаться. Что останется существовать прежнее японское государство. А что станет вместо него – зависит лишь от вас.

Смысл этих слов адмирал не понял. Но уяснил, что страна Ямато находится в огромной опасности, раз гайдзины замыслили посягнуть на самые основы ее существования. И чтобы Япония осталась жить, ей потребуются люди, способные за нее сражаться. А проигранная война – это просто как еще одно землетрясение, тайфун или большая волна: после них, рано или поздно, все налаживается по-прежнему. Если будет кому восстанавливать разрушенное.

Ну а он, адмирал Одзава Дзисабуро, совершит сеппуку, как только ему будет дозволено взять в руки меч.

И еще – самураю недостойно лгать? Но что есть ложь – это ведь когда ты уверен, что было не так? А адмирал вполне искренне допускал, что морской демон, русский Полярный Ужас, существует и имеет самое прямое отношение к гибели его флота. Ведь проиграть столь страшному врагу, по своим возможностям близкому к «неодолимой силе», с которой ни один японец воевать не возьмется – куда менее позорно, чем просто северным варварам!

А значит, адмирал засвидетельствует перед каким угодно судом – я потерпел поражение от русского Ужаса, того самого, что сожрал два немецких флота. И любой другой на моем месте – также был бы разбит!

Жизнь ему это не спасет. Но честь – меньше пострадает!

Капитан 2-го ранга Шабалин.

Японское море, ночь на 23 июня 1945 года

«Москитный флот» – только для москитных укусов?

В СССР он создавался под преувеличенным влиянием одного боевого эпизода, атаки английских торпедных катеров на Кронштадт в 1919 году. Ну и конечно, экономика – катера обходились казне на порядок дешевле эсминцев, а теоретически могли потопить линкор! Правда, случилось это всего однажды за две мировые войны – когда дредноут «Сент Иштван» был потоплен итальянским катером в Адриатическом море, летом 1918 года (сами итальянцы числят в своих победах целых три линкора, но считать таковым старый броненосец береговой обороны «Вена» как-то неприлично, а «Вирибус Уинис» был взорван в базе Пола 31 октября 1918 года уже после капитуляции австро-венгерского флота, спуска флагов и формальной передачи кораблей югославам). Ну а в эту войну две сотни катеров катеров Г-5, построенных в расчете на появление британского флота перед Кронштадтом или итальянского у Севастополя, в эту войну занимались в основном дозорной службой и охранением конвоев – причем были пригодны для того еще меньше, чем «мошки», катера-охотники МО-4. Больше повезло североморцам, поскольку порт Петсамо, конечный пункт назначения немецких конвоев, находился вполне в пределах досягаемости, да и полярная ночь помогала, и катера на севере были другие, не туполевские «поплавки», а Д-3 и ленд-лизовские. Но и там с осени сорок третьего, как Нарвик взяли, торпедники практически не имели боевых эпизодов.

Главной проблемой был малый радиус действия катеров. И трудность своевременного обнаружения цели. Особенно ночью – при том, что дневные торпедные атаки с большим успехом брала себе авиация. Которая, в отличие от прошлой войны, сама представляла для катеров большую опасность. Так что и катера других воюющих сторон тоже не отметились громкими победами (за исключением, как ни странно, итальянцев – на счету которых британский крейсер «Манчестер» и несколько транспортов, потопленных вблизи Мальты в сорок втором). Потому, английские и американские торпедные катера конца войны стали «прибрежными канонерками», вооруженными 40-мм и даже 57-мм автоматическими пушками, чтобы выметать с моря вражескую мелочь. Ну а японские торпедные катера, также построенные в количестве нескольких сотен, за всю войну не имели ни единой победы!

Александр Шабалин начинал войну старлеем, на СФ, имеющем тогда всего два катера Д-3. Получил Героя не за лихие торпедные атаки, а за прорыв в Петсамо, с первым эшелоном десанта. Хотя были и потопленные фрицевские транспорта, и на удивление лихое дело, набег на Нарвик в апреле сорок третьего. И командовал той операцией Лазарев – который сейчас комфлота здесь, на Дальнем Востоке. Этот факт добавлял уверенности, что справимся, – а еще память об учениях, совсем недавних, в последние здесь мирные дни. Отчего всех этих штучек не было на западе, в воевавших флотах?

Про «водяные ухабы» от товарищей-балтийцев наслышаны, что в тихую погоду волны, идущие от форштевня корабля, можно ощутить на приличном удалении, катер ощутимо качнет. И придумали, значит, товарищи ученые, хитрый прибор, который эти ухабы замечает и каждый раз перекладывает рули торпеды, неотвратимо идущей по синусоиде к корме цели (если правильно выставить, куда отворачивать в первый раз). Особисты подписками застращали, техника особо секретная, с самим принципом ее ознакомили лишь командиров катеров, которые обязаны были не разглашать ее даже личному составу! Им виднее – вот только плохо, что торпеды калибра 53 самые обычные, с дальностью хода на первом скоростном режиме чуть больше двух миль на 44 узлах (выставив меньшую скорость, по эсминцу и не попадешь, сумеет от торпеды уйти). А так как синусоида ощутимо длиннее прямой, то и стрелять приходилось накоротке – неделю назад в этих же водах с японскими эсминцами уже бодались, днем, хоть и в туман, так три катера потеряли – правда, на боевом курсе погиб со всем экипажем лишь один, а еще два уже после до базы не дотянули, и людей с них успели снять. Зато самураев потопили всех, – но все же не будь у нас дальнобойных, еще неизвестно, какие бы были потери!

Любопытно, это наша разведка постаралась, добыв секрет японских «длинных копий» (ТТД которых нас заставляли наизусть заучивать), или конструкторы сами оказались на высоте? Хотя какая разница – если вспомнить, то и торпеды 53–38, 53–39, основные наши в эту войну, это итальянские «фиуме»! А итальянцы хотя и неважные вояки, но как кораблестроители и оружейники вполне на уровне – могло быть и совместное творчество, с тех пор как Народная Италия стала нашим союзником. Но не будем в «низкопоклонство перед Западом» впадать, тем более что и сами с усами – если ни у кого другого самонаводящихся кислородных торпед нет! Правда, мало их – как нам сказали, каждая «65СН» стоит как десять обычных, и ради вас, товарищи тихоокеанцы, пришлось все прочие флоты на голодный паек посадить, туда новые торпеды сейчас вообще не поступают! Но для единственного воюющего ТОФ ничего не жалко – если еще в том бою с эсминцами половина катеров имела в аппаратах прямоходные болванки, то сейчас, когда в море вся 1-я (Владивостокская) бригада, все исправные катера, тридцать семь единиц в трех отрядах – «умные» торпеды у всех! Причем восемь катеров «тяжелые», с аппаратами под 65-е! Правда, в этом варианте запасной пары торпед уже нет.

А ведь Шабалин сначала должен был быть во 2-й (Камчатской) бригаде, где и матчасть знакома, те же американские «элко» и «восперы». Но сначала вышел приказ, во Владивостоке принять пополнение, привезенные с запада «шнелльботы», а затем их набралось столько, что решено было организовать бригаду на «немцах», причем личный состав в подавляющем большинстве с воюющих флотов, отчего-то не доверял Лазарев местным, считал гораздо ниже уровнем, чем североморцы? Хотя надо признать, что и тактика предписывалась совсем другая, исходя из особенностей матчасти. Г-5 были «спринтерами» в чистом виде, Д-3 и ленд-лизовские были покрупнее и, отчасти, их недостатков лишены, но суть осталась той же. Реданные глиссеры имеют отличные скоростные характеристики, но лишь в тихую погоду, а при волнении в два-три балла у них уже серьезные проблемы. А «немцы» с обычными корпусами, довольно полных обводов, были (по паспорту) не так резвы, зато отлично держались на волне, вкупе с большими размерами, внушительным запасом топлива и экономичными дизелями, вместо авиамоторов, то есть были по существу не катерами, а малыми миноносцами, вполне пригодными для дальних рейдов. Уже не «спринтеры», а для «средней дистанции».

И это было не всё. Когда немцы, еще в прошлую войну, попытались управлять с берега отрядами эсминцев в ночном набеге на англичан в Ла-Манше, то затея эта провалилась с треском и большими потерями – нельзя было в штабе, в реальном времени, точно знать положение даже своих сил, не то что противника – чтобы отдавать адекватные приказы! Но сейчас флаг-штурман, принимая сигнал радиомаяка у Владивостока и второго, только что поставленного в Маоке на Сахалине, лишь взглянет в таблицу, «пеленг один, пеленг два», и на пересечении, номер квадрата по карте. И хотя не видно в ночи, – но летает где-то в небе наш разведчик с радаром, включенный в нашу радиосеть, дает нам координаты японской эскадры. Да, наслышаны мы про тихоокеанские баталии, вроде битвы за Гуодаканал, теперь тоже поучаствовать хотим, за государственные интересы СССР и безопасность его границ.

Сколько возни было с освоением новой техники! Радио это вообще вещь очень капризная, а «радиоэлектроника» (новое словечко) так вдвойне! Вибрации боится, ударов и толчков и, конечно, соленой воды, а «немцы» на воде сидят низко, в волну даже рубку забрызгивает и антенны, мы-то привычные, после северных штормов, а контакты замыкает! Хорошо, люди воевавшие все, усвоившие, что за раздолбайство платят кровью, – в голову не придет, на теплой аппаратуре мокрые портянки сушить. Но все равно даже на учениях еще до войны, на одном-двух катерах обязательно локатор в море сдыхал, после на берегу приходилось разбираться. А это очень плохо – поскольку радары пока лишь на командирских катерах, от звена и выше. И при большом числе катеров в море (нет подобного опыта реальных боевых действий советского флота, что на Севере, что на Балтике, там по максимуму одновременно в бой шло полтора десятка катеров), управлять ими можно лишь по иерархии: четыре катера – звено, три звена – дивизион.

«Антирадаров», что пассивных, обнаруживающих наши РЛС, что активных, ставящих помехи, у японцев нет, это хорошо. И кружит над японской эскадрой наш разведчик, Хе-277 с локатором, аки ворон, вестник смерти. Нам координаты сообщает, курс и скорость врага, скоро уже мы на локаторах его увидим! Хотя должны бы уже – флаг-штурман, место уточнить? И есть еще один способ, также на учениях отработанный, прояснить наше место относительно японцев. Запрос по радио – и в условленное время загорается над вражеской эскадрой маленькое солнышко, САБ на парашюте. А у нас сигнальщики горизонт оглядывают, где огонь блеснет. Ну вот, заметили, штурман на карте поправки наносит.

И раскидываем «невод». Курс японцев известен – чтобы третий дивизион оказался у них на правом фланге, севернее. Второй дивизион – на левом, южнее. Ну а первый – прямо на курсе. Как мешок раскрытый, и самураи сами сейчас в него влетят. Заметить катера в оптику, ночью, с двух-трех миль – никак нельзя. Тут нас скорее акустикой услышат, ох и шум от дизелей Даймлер-Бенц, по две с полтиной тысячи лошадок, на каждом катере по три штуки, в моторном отсеке вахта в танкистских шлемах работает, с заткнутыми ушами, жестами объясняясь! И это еще не предел, вот на ТКА-172 и ТКА-176 стоят моторы не МВ-511, как на всех прочих, а МВ-518, аж в три тысячи мощности на каждом, безреданный стотонник разгоняют до 43 узлов, но капризные, сволочи, личный состав БЧ-5 вместе с бригадным флагмехом с ними мучаются и плачут горючими слезами, чтобы заставить нормально работать! И сами немецкие «камрады» лишь руками разводят, а что вы хотите, это новейшая разработка, образец 1944 года, еще не довели, для того и поставили, чтобы опыт шел… вот он и идет, после каждого выхода в море, переборка моторов на всех «сто семидесятых», сейчас вот три катера в базе остались, занятые этой муторной процедурой. Но мы шуметь не будем, малым ходом, помаленьку, позицию корректируем. Вот, идут, сволота – наслушались мы уже, что тут самураи на море вытворяли, наших погранцов и рыбаков ни в грош не ставили, как пираты! Просто оттого, что у вас флот большой и сильный – ну так это мы сейчас поправим!

Ну вот, влезают в мешок. Завеса из шести эсминцев, впереди и по флангам, за ними четыре больших корабля, две кильватерные колонны по двое, одна чуть впереди другой. От нас, дивизиона-1, до головных эсминцев меньше двух миль! По плану, дивизион-2, начали! Поскольку стандартный метод уклонения от торпедной атаки, что лодок, что катеров, это полным ходом, приводить торпеды за корму. То есть отвернуть японцы должны прямо на дивизион-3, который южнее, и нам, дивизиону-1, подставляя борта! Потому «тяжелые» катера с 65-ми разбиты позвенно, в первом и втором – а третьему придется накоротке работать, он обойдется и так.

Японцы среагировали на удивление быстро и четко. Правофланговая тройка эсминцев отвернула навстречу атакующим катерам! А левофланговая начала выдвигаться на их место. И ничего не могли самураи видеть на радарах, наши летуны обещали максимальный уровень помех, – но тактика ночного боя в японском флоте отрабатывалась до совершенства. Залп осветительными снарядами (у японцев, специально имеющих тот же вес и баллистику, что и обычные, – не надо тратить бесценные секунды, чтобы изменить прицел), обнаружить цели, и сразу огонь на поражение! Вот только не разобрались япошки в первую минуту, что имеют дело не с одним дивизионом, а с тремя, атакующими почти одновременно с разных сторон!

Хуже всего пришлось первым трем эсминцам, подставившим борта (и кильватерные следы) под торпеды дивизиона-1. Коршун-2, прорывайтесь к ядру, не тратьте на этих торпеды! Кто-то все же успел отстреляться, – а шесть или семь катеров второго дивизиона, услышав приказ, рванули на юг, сквозь японский огонь. В то же время и вторая тройка эсминцев обнаружила и первый дивизион у себя прямо по курсу, и третий, за кормой, идущий на линкор и крейсера, – отвернувшие влево, на юг, как и ожидалось. Нет, уходит лишь одна пара, а два крейсера идут на нас!

Кто-то из катеров взорвался от прямого попадания, двое горят. Но нет в бою страха, лишь азарт и расчет – не одним же вам, самураи, по грани ходить, мы тоже можем! Первая тройка эсминцев выбита вся, кто-то, судя по взрыву, 65-ю словил, два других тоже не жильцы, сейчас утонут! Не отвечает Коршун-2, командир второго дивизиона. Горит и кренится эсминец из «южной» группы. И крейсер получил наконец торпеду – от этой самки собаки было больше всего потерь, после боя оказалось, что ТКА-166 после прямого попадания 127-мм снарядом с эсминца на плаву остался и даже ползти мог кое-как, на одном моторе – но калибр 203-мм для катера однозначно смертелен! Японцы бегут, пытаются оторваться – ну нет, так дешево не отделаетесь! Тонет еще один эсминец, разорванный сразу двумя торпедами. Второй крейсер теряет ход, бешено огрызается, и даже успевает кого-то подбить – и получает последовательно шесть торпед, быстро тонет.

У нас не хватает пяти катеров! Правда, ТКА-162, за ним и ТКА-169, после объявились, в целости и с неистраченными торпедами – умудрившись при развертывании отбиться от своих и оказаться сильно в стороне от боя. Что ж, в лучшем случае их командиры и экипажи получат от товарищей репутацию «сачки», а в худшем, будет разбираться трибунал. И еще девять докладывают о серьезных повреждениях, с горящего ТКА-148 надо немедленно снимать экипаж, ТКА-151 придется вести на буксире, ТКА-153 и 155 говорят, что до дома не дотянут, а там командиры с опытом, панику разводить не станут. А мелкие повреждения и потери в экипажах почти у всех. Но мы выиграли бой – японцы потеряли два крейсера, пять эсминцев! На чей счет конкретно – а какая разница? В свалке ночного боя было трудно разобрать. Возможно, что часть торпед утонула – как водится для новой техники, никак не могли обеспечить стопроцентной надежности, это обнаружилось еще на учениях в апреле-мае. Но даже если часть выпущенных торпед не сработала, как надо, – остальные обеспечили эффект за всех!

И плотики болтаются по всему морю, и тела в спасжилетах. В большинстве японцы, – но надо и наших поискать. Этим и занимаемся – те, кто меньше пострадали в бою. С одного из плотов начали стрелять – заткнулись, получив в ответ из эрликонов и ДШК. Живыми нашли шестерых с погибшего ТКА-160 и двоих с ТКА-167. Затем поредевшая бригада взяла курс на Посьет, оставив на месте боя «штрафников» 162-й и 169-й, продолжить поиски с рассветом. Им удалось найти еще пятерых из экипажей погибших катеров. Но не было никого с ТКА-159, комдива-2, капитан-лейтенанта Демина – попавшего под залп японского крейсера, как сказали видевшие это с ТКА-157. Зато наловили пленных японцев – столько, что как заявил командир ТКА-162, «было даже опасение, что они нас попробуют захватить», так что самураев плотно запихивали в кубрик, как в бочку сельдей, заперли дверь и поставили караул с автоматами и гранатами.

И, как было записано в боевом донесении, достигнуто повреждение линкора «Ямато». Никто не видел попадания торпеды, но была перехвачена и расшифрована японская радиограмма. И воздушный разведчик подтвердил, что ход у японской эскадры стал недопустимо мал, для набеговой операции у вражеского берега!

Подводная лодка М-3.

Японское море, ночь на 23 июня 1945 года

За что новый комфлота так невзлюбил коренных тихоокеанцев?

А ведь когда-то мы были здесь первыми! Вся серия строилась на Черном море, в Николаеве, там же испытывалась, затем лодки по железной дороге перевозились в состав «Морских сил Дальнего Востока», тогда даже не ТОФ, это название появилось лишь в 1935 году. Корабли, спроектированные с коммунистическим энтузиазмом, за рекордное время, и так же быстро построенные, от закладки головной лодки до подъема флага на последней в серии из тридцати единиц меньше двух лет прошло! Впервые в СССР лодки были полностью сварными (на самых первых еще клепка ограниченно применялась), все механизмы и вооружение были исключительно советского производства, и это на семнадцатом году после социалистической революции! На Дальнем Востоке уже было неспокойно, японский милитаризм захватил Маньчжурию, звенел оружием на наших границах, – и, наверное, сразу тридцать подлодок в составе нашего флота были как отрезвляющий душ для самурайских мечтаний, «и Приморье, и Забайкалье, и всю Сибирь»? Может, это тоже было на весах, когда японцы решили напасть не на нас, а на Китай, добычу полегче – и не посмели своему союзнику Гитлеру помочь, наплевав на пакт с ним?

Затем уже к этим тридцати лодкам присоединились и более крупные «щуки» и «ленинцы». А вот обещанные подводные крейсера К, которым уже установленная нумерация была присвоена, начиная с К-51 для ТОФ, так сюда и не попали[12]. В войну было не до Тихого океана, наоборот, отсюда забирали и людей, и корабли. Так что «малютки» первой серии несли свою незаметную службу.

Они считались «прибрежными» лодками, несущими дозор у своих берегов. Ну и конечно, «школьными партами» для личного состава. Годными к чему-то еще, их и Юмашев не считал, не то что новый комфлота, но при Лазареве это стало особенно заметно, какое внимание уделялось «варягам» с запада, ну еще «ленинцам», большим подводным минзагам – и какое – всем прочим. И если «щук» еще пытались привести к общему виду, то на «малышей» просто махнули рукой, заниматься ими не находилось ни времени, ни ресурсов. «Щукари» даже завидовали – нас тут дрючат так, что только стружка летит, а про вас забыли, а, между прочим, сроки выслуги и денежное довольствие вам тоже идут по военным нормам, счастливцы, так и просачкуете в тылу до победы!

В общем-то, так и получалось. Как сказал комфлота, «во Владивостоке вы нафиг не нужны, лишь под ногами путаетесь» – после того, как еще в мирное время, М-12, возвращающаяся в базу, едва не попала под таран крейсера «Каганович». Так что дивизион «малюток» при первой возможности выпихнули в Посьет, ставший передовой базой флота – вместе с торпедниками и ОВРом. Лодки выходили на позиции оборонительной завесы – и с началом войны не изменилось абсолютно ничего, даже атаковывать обнаруженные цели запрещалось, как прежде, еще не дай бог, своих по ошибке потопите. Только завеса теперь протягивалась вдоль берегов Кореи.

М-3 вообще и не должна там быть – планировали послать М-61, тоже «малютку», но более поздней, XII серии. Но у той в последний момент обнаружилась неисправность, и выпихнули М-3, оказавшуюся под рукой. Побудьте там, и возвращайтесь, галочку в журнале отметим.

Последним штрихом стала ошибка штурмана, из-за которой лодка оказалась гораздо дальше в море от назначенной ей позиции. Что обнаружили лишь ночью, уточнив секстаном по звездам. Командир, старший лейтенант Добрушев, отнесся к этому философски, приказав лечь на курс вест, параллельно с зарядкой батареи, «а в журнал координаты не заносить». Поход казался рутинным, «а служба идет». Как в мирное время.

И тут приняли оповещение по флоту – японское линейное соединение обнаружено в квадрате… по всему выходит, могут выскочить прямо на нас! И лучше бы убраться подальше – какой эскорт может быть у линкоров, легко представить! А «малютки» первых серий имели врожденный недостаток: не могли стрелять торпедами из-под перископа, оставаясь незамеченными, их на поверхность выкидывало, показывая не только рубку, но и носовую оконечность! Правда, обнаружено было опытным путем, что этого можно было избежать, если за несколько секунд до залпа открыть кингстон средней цистерны, «поставить на подушку», в момент залпа открыть вентиляцию, быстро заполнив цистерну – и сразу же ее продуть, но не полностью, чтобы на поверхность не вылетел пузырь. Все это мало того что требовало идеальной слаженности экипажа, так еще и командиру в момент атаки надо было не упускать, что там трюмные делают. Так что даже на учениях этот цирковой номер выходил далеко не всегда.

А что будет с лодкой, показавшей свое место перед дивизионом эсминцев? Тем более что на М-3 и цистерны быстрого погружения не было, она появилась лишь на следующей модификации, VI-бис? И скорость полного подводного хода, на разряд батареи – всего пять узлов, когда говорят, что у североморских «белых акул» экономичная, она же подкрадывания, шесть! Предельная глубина погружения теоретически считается полсотни метров, но у М-8 было, что на сорока двух забортным давлением разорвало арматуру, вода пошла в отсек, чудом спастись сумели – после чего приказом было запрещено глубже тридцати погружаться! А у поверхности даже плохие японские сонары нас легко увидят – и конец!

Так что убираемся, пока целы, – это не трусость, а разумная осторожность. Другое дело, что скорость под дизелем у нас даже в молодости была едва в 13 узлов, – а сейчас, считая износ механизмов, и до одиннадцати не дотягиваем. Потому бежим не спеша – к утру будем.

Не убежали – большие корабли по пеленгу 15, быстро идут прямо на нас. Пока еще не заметили, ночь все же, а лодка-«малютка» не линкор. Есть еще время погрузиться и пропустить японцев над собой – идут большим ходом, противолодочный поиск не едут. А после – это тоже в журнал не заносить? Как у фрицев – которые вахтенные документы набело на берегу заполняли, по принципу – «чего начальство изволит»[13].

И если самураи так спешат куда-то – значит, для них это важно? Линкор и крейсера – ведь таких дел могут наворотить! Как на Сахалине было – едва нам разгрузку не сорвали, тылы не перетопили. Но там крейсер один был, и битый, – а тут двух вижу, сколько их там еще? И неповрежденные, судя по ходу!

Так что – долг выполним до конца. А там, двум смертям не бывать! Хотя песчинку в их планы подсыплем.

Вот только – будет трудно. И время погружения у нас полторы минуты (поначалу было две полных, так спасибо инженерам, сумели чуть улучшить). И перископ с малой светосилой, ночью ни черта не видно! Значит, будем стрелять с надводного. И скорее, – а то японцы уже близко!

Прицел был взят хорошо – две торпеды ушли, а больше на «малютке» и не было. И принять балласт, ныряем, авось не заметят!

Эсминец «Новаки», с опытным командиром и еще довоенной выучки экипажем (в иной реальности потопленный у Филиппин еще осенью сорок четвертого), на скорости в тридцать пять узлов протаранил лодку, все еще оставшуюся на поверхности. Вообще-то командир эсминца, капитан 3-го ранга Ямамори, намеревался пройти над погрузившимся врагом, сбрасывая глубинные бомбы, ну кто же знал, что эти гайдзины окажутся столь нерасторопны? И еще, при всем своем опыте охотника за субмаринами, Ямамори совершил главную ошибку, запретив открыть огонь сразу же после обнаружения и опознания цели, чтобы не спугнуть. Забыв, что сейчас он был не охотником, а охранителем, и обязан был прежде всего сорвать атаку лодки, а не увеличивать свой счет. И понял эту ошибку, лишь когда увидел взрыв торпеды у форштевня «Ямато».

Одна торпеда в носовую оконечность линкора – за девятнадцать человек экипажа М-3. Это много или мало? В иной реальности, в бою у Окинавы, «Ямато» выдержал до гибели десяток торпед, не считая авиабомб. Но – в той конкретной обстановке? Форма корпуса японских линкоров была совершенна, там впервые в кораблестроении был применен носовой бульб (в более позднее время ставший привычным для крупнотоннажных судов). Теперь всю эту конструкцию разворотило и свернуло на сторону, резко ухудшив гидродинамику. И не было никакой гарантии, что на большом ходу напор воды выдержит переборка в носовом отсеке. А потому – скорость упала с полных 28 узлов до едва ли двадцати. Что значило – продолжить выполнение задачи, обстрелять порт Вонсан и еще до рассвета отойти под рассчитанный радиус прикрытия палубной авиацией, «Ямато» уже не может.

Повреждение «Ямато» первоначально приписали катерникам. О роли М-3, сначала зачисленной в пропавшие без вести, узнали позже, из показаний пленных японцев.

Ночь на 23 июня 1945 года.

Авианосец «Тайхо», Японское море

Прилетел катапультный разведчик с «Тоне». Просто чудо, что сумел найти эскадру, ночью. И еще большее чудо, что его не сбили свои же зенитчики, стрелявшие в любую воздушную цель. Но связаться с «Ямато» иным способом было невозможно. Контр-адмирал Нобуэй Морисита докладывал, что соединение было атаковано большим числом русских торпедных катеров и понесло тяжелые потери. Кроме флагмана, уцелели лишь крейсер «Тоне» и эсминец «Новаки». Причем «Ямато» получил одно торпедное попадание, и не может развить ход свыше двадцати узлов.

Зачем было это сообщать? Адмирал Тоеда понял – контр-адмирал Морисита, как истинный самурай, не мог даже намеком показать свое сомнение и неуверенность в победе. Но посылал свое донесение в надежде, что ответом будет приказ сворачивать операцию и отходить домой. Поскольку, по трезвой оценке, вероятность поражения слишком велика, а вот надежда на успех – призрачна. Еще не поздно отдать приказ и до рассвета оказаться достаточно далеко от русских авиабаз и от атак подлодок, зато под «зонтиком» авиации из Метрополии.

Но Тоеда знал, что приказа на отступление не будет. Слишком много было поставлено на карту, слишком важна была для Японии хотя бы тень победы в этой битве. Американцы сильнее на море, но плохо воюют на суше. Русские же непобедимы на земле, но в море они должны уступать японцам. Лишь при таком положении возможен для страны Ямато хоть как-то приемлемый мир. И если мы отступим сейчас – да, с большей вероятностью завтра мы сойдем на берег живыми. А послезавтра увидим конец Японии.

А если мы все умрем, до конца выполнив свой долг, но наша гибель будет не напрасной – разве не в том состоит истинный долг самурая?

Наверное, в это верил и адмирал Рожественский, прорываясь через Цусимский пролив? Что даст России шанс если не на победу, то на лучший мир. Только Япония сегодня в намного худшем положении, чем Российская империя в 1905 году, которой все же не грозил полный крах с безоговорочной капитуляцией и оккупацией территории. И если мы сейчас рухнем – подняться нам уже не дадут.

У нас есть лишь одно преимущество – Рожественский не был самураем и не знал кодекса бусидо. Который гласит – жизнь сдавшегося врага не стоит и горсти пыли. Потому капитулировать бесполезно, все равно не пощадят, лишь еще и потеряешь честь. И – долг самурая тягче горы, смерть же легче пера.

Потому ни одно из японских соединений не изменило курс. Делай, что должно, – Аматэрасу рассудит!

Лазарев Михаил Петрович, командующий ТОФ.

Что не вошло в мемуары (и никогда не войдет)

Не учат у нас нигде – на комфлота. Чтобы командовать безупречно и ошибок не допускать.

Причем особенно обидно – что прокол как раз в том, что я считал своей епархией, – в подплаве ТОФ. Казалось бы, раньше на квалификацию не жаловался, раз уж в 2012 году командирский стаж в пять лет имел, и опыт был уже в этом времени, как мы на Севере кое-какие технические новинки и тактические приемы «из будущего» внедряли. И мастер-класс для командиров «белых акул», что мы в Москве устроили, – я ведь не шутил, сказав Видяеву, что «здесь и сейчас вы лучшие подводники этого мира». Но от комфлота – нечто иное и сверх того требуется.

Тут еще и оргвопрос подвел. Есть должность командующего ВВС флота – и Раков Василь Иванович там полностью на своем месте, я на него во всех авиационных вопросах положиться могу. Есть зам по тылу (снабжению и строительству), есть зам по политработе, есть даже зам по немецкому персоналу и зам по импортной технике (отвечает за то, чтобы вся имеющаяся немецкая матчасть работала, расходники и запчасти к ней поступали бесперебойно, а при необходимости и инженерно-техническая поддержка обеспечивалась). Но нет заместителя комфлота – командующего всеми подводными силами ТОФ! А есть бригады и дивизионы подплава, замыкающиеся непосредственно на штаб флота.

Если коротко – вот не хватало мне времени, чтоб заниматься текучкой! Разработать план, включить в него необходимые мероприятия, даже взять на контроль, чтобы не замотали, исполнили, это есть. А убедиться, что ко всему этому отнеслись серьезно, а не для галочки? Вот потому я здесь больше людям с воюющих флотов доверяю – у них за четыре года в подкорку вбито, что разгильдяйство это прямой путь в гроб или в трибунал. А то привыкли тут сачка давить, через пень-колоду, мать их за ногу! Ладно, дисциплину удалось подтянуть. Интенсивность учений в разы возросла – сколько можно было за полтора мирных месяца нагнать, с апреля лишь, как лед сошел. И все равно по уровню подготовки местные «щукари» моим «белым акулам» на голову уступают. А масштабная модернизация, с внедрением на лодки технических новинок, как РЛС и гидролокаторы, приборы управления торпедной стрельбой, системы регенерации воздуха, амортизация механизмов и прочее – по одной электрике был список длинный! – при слабости дальневосточной производственной базы привела бы к полной небоеспособности подводных сил ТОФ во время войны. А ведь поставить все это мало, надо еще личный состав обучить. И командиров – чтобы поняли, какие тактические выгоды открываются. Иначе же – и деньги, и время на ветер.

Ну и ждал я, что основное действие развернется возле Камчатки и Курил, в океане. Потому вся дюжина «акул» и «катюши ПЛО» были первоначально развернуты там. И Котельников там, легенда советского подплава, вот его бы надо моей правой рукой, за подводные силы флота ответственным, сделать! Теперь нельзя – на посту командира Камчатской бригады он полностью на своем месте. Сумел там порядок навести – даже местных подтянуть (забегая вперед, скажу, выходили камчатские «щуки» в походы, правда, побед им не досталось, но и происшествий и потерь избежали, то есть в целом свою задачу выполнили).

А вот во Владивостоке Прибытко, командир Щ-139, о котором я уже рассказывал (десять лет получил за диверсию на своей лодке, а до того чуть не утоп, приказав «срочное погружение» не глуша дизеля) был типичным представителем, не лучше и не хуже прочих! ТОФ три года воюющим флотам все самое лучшее отдавал, и корабли, и людей. И нормальный экипаж подлодки, это такой организм, что на замену отдельных элементов, особенно командирских, реагирует крайне плохо (при смене командира положено весь курс боевой подготовки заново пересдавать). Ладно, дивизион «ленинцев» сумели подтянуть, и в техническом смысле, и тренировками. «Щуки» еще туда-сюда, особенно новье, серия Х (номера с 126 по 134-й, и подорванная 139 там же была), и Х-бис (Щ-135, 136, 137), им тоже кое-что из новинок досталось. А старушки, серий V и V-бис, дюжина здесь, и столько же на Камчатке, с ними что делать? Поскольку никакой модернизации на них не велось со времен постройки, года 1934/1935.

И это еще не край. Поскольку четверть всех подводных сил ТОФ составляли «малютки» самой первой «VI серии». А приплюсовав чуть более поздние «VI-бис», то треть. Или чуть больше половины, если считать только Владивосток, без Камчатки. По уму, их надо списать к чертям, или перевести в учебные, а не посылать в боевые походы, даже в оборонительную завесу у своих берегов. А заменить кем?

– Так десять лет уже ходим, и ничего! Лодки старенькие, но личным составом освоенные хорошо. Вполне справляются.

Заменить и вправду некем. Немецкие лодки «тип XXIII», в этой истории так и не успевшие поднять флаг до капитуляции Рейха, и доставшиеся нам лишь в виде задела на верфях, впервые вышли море уже осенью сорок четвертого. Два месяца испытаний (надо же было оценить, что за кот в мешке нам достался), сейчас строят серию для Балтфлота и Фольксмарине, а вот на Дальний Восток они уже не попали. Потому что перевозка крупногабаритного груза по Транссибу сильно мешает прочему движению (а мы и так пропихивали по нему и «шнелльботы», и БДБ), а надо и армию снабжать. А хорошая была бы замена «малюткам», – но не судьба.

– Михаил Петрович, может соснете пару часиков, – говорит Зозуля, – до рассвета вряд ли что принципиально изменится. Авиация готова, сразу и начнем!

В штабе привычная деловая обстановка. На огромном столе расстелена карта, расчерченная линиями и значками. А еще на ней стоят фигурки, похожие на шахматные (нововведение Зозули, подсмотренное у американцев). Красные мы, синие противник. Каждая фигурка это «юнит», или корабль, или эскадра, или авиачасть на аэродроме. В последнем случае под фигурку кладется карточка, где написано – номер части, число боеготовных самолетов. Циркулем на карте уже проведены круги – радиус действия для разных типов самолетов, от каждой авиабазы. И два синих «утюжка» – последние уточненные авиаразведкой места двух японских соединений, авианосного и линейного.

Авианосцы – координаты, 39 с. ш, 133 в. д. Причем идут на юг – выдерживают расстояние до побережья. «Ямато» с тем, что у него осталось, – 40 с. ш., 131 в. д., сейчас курс на запад. А что есть у нас?

Североморский корпус в расчет не принимаем – 5-я минно-торпедная дивизия, 6-я истребительная – Сахалин, Курилы, Камчатка. И северное направление оголять не хочется, там каша заварилась, на Итуруп высадились, а на Урупе еще самураев добивают. Ладно, управимся и без них.

Балтийский корпус – развернут на побережье, в районе Терней – Рудный – Преображение. 8-я мтад (два минно-торпедных полка, на Ту-2Т, полк пикировщиков Пе-2, истребительный полк на Ла-11). 1-я гвардейская истребительная (три полка на Ла-11), 9-я штурмовая (два полка на Ил-10, два на Як-9). Упрощенно можно принять, истребительный полк 40 машин, прочие по 30.

Черноморский корпус – сосредоточен на аэродромном узле Владивостока. 2-я гвардейская минно-торпедная (три полка, «бостоны»), 13-я пикировщиков (два полка Пе-2, два истребительных, Як-9), 11-я штурмовая (два штурмовых полка, Ил-2, два истребительных, Ла-11), 4-я истребительная (три полка, один на Ла-11, два на Та-152).

Тихоокеанский корпус – разбросан от Посьета до Николаевска. В районе Посьет, Славянка, Владивосток – 10-я бомбардировочная дивизия (33 бап, 34 бап – оба на Пе-2, 19 иап, на Як-9). Остальные – держат побережье (15-я смешанная дивизия), задействованы на севере (12-я штурмовая – на Сахалине, работает над Курилами и проливом Лаперуза, 2-я минно-торпедная, также Сахалин).

И «особый корпус», сведенный в две дивизии, 13-ю и 16-ю. Десять полков носителей управляемого оружия, на Не-177, До-217, Ту-2. Два «снайперских» пикирующих бомбардировочных полка (один из них 12й гвардейский, которым Раков еще на Балтике командовал). А вот Не-277 – только в отдельных эскадрильях, одна разведывательная, вторая постановщики помех. Развертывание севернее Владивостока – Уссурийск, Спасск, Арсеньев.

Еще армейская авиация. Две истребительных дивизии, шесть полков – на Як-9 и Та-152. Сумеют работать над берегом, при отражении японского налета. А вот армейских ударных в расчет не беру, они по кораблям на ходу не обучены.

И – красные утюжки на карте, отряд «акул» Видяева. 42 с. ш., 135 в. д., двигаются на юг. Когда доберутся, придет японцам пушной зверек. Еще показана завеса лодок (семь штук) к северу вдоль побережья. Старые «щуки» или даже «малыши» пусть на подхвате побудут, если только кого добить – в большую драку влезать им категорически противопоказано. Да и не нужно – Видяеву добычу спугнут!

Отряд торпедных катеров – после ночной баталии отходит в Посьет. Шабалину с охотой подпишу на вторую Звезду, которую он в этой версии истории пока не получил, даже неудобно! Два крейсера и пять эсминцев, для торпедников абсолютный рекорд, нигде и никогда еще катера в одном бою столько не топили. Так что – по праву заслужил!

И наш обратный конвой из Вонсана ползет вдоль корейского берега, сейчас в полусотне миль южнее Сейсина. И перехватить его японцы уже не успевают.

Можно и отдохнуть. Тем более что идти недалеко – в соседней комнате кожаный диван. А для отдыхающей смены офицеров штаба (когда аврала нет) дальше по коридору и дверь налево, там койки поставлены. Дверь направо – это столовая – хотя сегодня днем нам вестовые горячий чай с бутербродами и печеньем прямо сюда приносили. Вот победим, тогда и будет отдых, а также победный рапорт, в ожидании чинов и орденов.

Пару часов до рассвета. Чертовы самураи, чтоб вам скорее утопнуть, – выспаться людям не дают, агрессоры проклятые!

Из письма Героя Советского Союза, генерал-майора авиации Калиниченко Андрея Филипповича – А. Сухорукову. В сокращенном виде вошло в кн. А. Ф. Калиниченко «Дальневосточное небо». Л., 2002. (альт-ист.)

Да, я хорошо помню тот день, 23 июня 1945 года.

Звучит пафосно, – но в то утро мы понимали, что настал «момент истины», решающая битва, должная исправить то ненормальное положение, когда Япония, хозяйничавшая в дальневосточных морях, попросту мешала нормальному развитию советского Дальнего Востока – Приморья, Сахалина и Камчатки. Постоянная угроза военного вторжения, неравноправные концессии, пиратство японских браконьеров в наших водах – при все возрастающей агрессивности японского милитаризма, мечтающего о территориях на континенте. Это не было лишь словами – тогда, в сорок пятом, старожилы здесь хорошо помнили, как самураи приходили на нашу землю в Гражданскую, говоря о «Японии до Байкала». Можно спорить про русско-японскую войну, была ли она справедливой, но что японцы забыли у нас в 1918–1922 годах, за что они убивали русских на русской земле?

И в Токио в 1945-м правили те же, кто командовал агрессией тогда. Или их наследники. Или те, кто гордились теми преступлениями. Кто считал доблестью отторжение Южного Сахалина и резню там русского населения. Кто перед этим захватил Корею, Маньчжурию, а теперь пытался проглотить и присоединить Китай. Чье отношение к населению захваченных территорий – весьма напоминало гитлеровское. Японский милитаризм был братом-близнецом германского нацизма, с точно таким же стремлением к мировой Империи путем завоеваний, жестокому ограблению захваченных стран и фактическим стандартом «высшей японской нации». А для нас, только что выдержавших самую страшную войну за само выживание нашей страны и народа, было ясно – с фашистами, любого цвета, коричневого или желтого, нам в этом мире, под этим солнцем места нет – или мы, или они!

Мы не были фанатиками войны. И очень хотели жить, хотя бы затем, чтобы увидеть, какой будет наш победивший социализм, сначала в отдельно взятой стране СССР, а после и во всем мире. Но прав был товарищ Сталин, сказав – если не нам, то нашим детям завтра пришлось бы сразиться с поднявшим голову желтым фашизмом. И никого не обманывал так называемый «пакт о ненападении» 1941 года – 22 июня фашисты показали, как они соблюдают договоры! Но мы уже втянулись в войну, научились, – а кому-то придется «школу молодого бойца» проходить, в боевых условиях, оплачивая кровью. Так что – завершим освобождение мира от фашистской чумы, и чтобы без остатка!

Нас, Особый корпус, берегли, не бросали в бой по мелочи. Готовили для решающего удара – и вот день настал. Утро было тихим и погожим, на Дальнем Востоке «сезон дождей» начинается позже, в июле-августе. Собравшись в центре поселка, мы ждали транспорт на аэродром, наконец, подошли три автобуса, немецких, трофейных, по одному на каждую эскадрилью.

Мы уже знали, что на Вонсан идёт японская эскадра, которую уже атаковал один из полков нашего корпуса. А тактико-технические данные японских кораблей, их внешний вид по фотографиям и ход воздушно-морских сражений Тихоокеанской войны мы заучивали еще два года назад, летом сорок третьего, при тренировках над Ладогой. Мы имели ясное представление о ПВО японской эскадры – помимо истребителей, размещённых на двух уцелевших от предыдущих атак японских авианосцах (а это не менее сотни машин – по-нашему это почти три истребительных авиаполка), огромное количество зенитной артиллерии калибром от 25 мм до 127 мм (правда, системы управления огнем были не на высоте). Только крупнокалиберные зенитки эскадры могли в минуту выпустить до семисот снарядов. А были еще зенитные автоматы и крупнокалиберные пулемёты.

Мы знали, что японцы разделили свои силы, на линейное и авианосное соединение. Наш полк был задействован против второго. В числе десяти полков – пять истребительных, один пикировщиков, три минно-торпедных, и мы, носители управляемых бомб. Хотя тогда нас «по старой памяти» часто называли торпедоносцами, так же как и наши реактивные бомбы «летающими торпедами».

Особо хочу отметить разведчиков, сыгравших огромную роль в нашей победе. Нет, не «рыцарей плаща и кинжала», героев плохих детективов, а экипажи отдельных разведывательных эскадрилий. Вопреки расхожему мнению и кинофильмам, в ту войну бомбардировщики Хе-277 были лишь в составе авиации дальнего действия, флот имел только разведчики и самолеты РЭБ – впрочем, на практике эти роли часто пересекались, сначала обнаружить противника, а затем постоянно висеть над ним, круглосуточно, на недосягаемой для зениток и истребителей высоте, выдавая целеуказание своим силам и заглушая врагу радары и связь. Именно это было и сейчас – именно потому наш удар был для японцев внезапным, самураям пришлось поднимать свои истребители, когда наши головные эскадрильи уже ложились на боевой курс. А дальше – все шло по строго рассчитанному графику.

Операция готовилась под руководством штаба ВВС Тихоокеанского флота, с задачей, максимальной по амбициозности, «ни один японский корабль не должен уцелеть – абсолютная “Цусима” и никак иначе!». Накануне вечером, 22 июня, когда состав японской эскадры уже был известен и план удара вчерне готов, весь командный состав задействованных полков, вплоть до комэсков, отрабатывал взаимодействие в штабе авиации Тихоокеанского флота во Владивостоке, под личным руководством самого Ракова. Каждый полк, а при необходимости, и эскадрилья, имели конкретное боевое задание. Была расчерчена площадка, стояли макеты – и «пешим по-лётному», с часами и секундомерами. Благо что все полки были или из Черноморского, или из нашего «Особого» корпусов, базирующихся недалеко от Владивостока, особенно если добираться на У-2, – так что проблем со сбором и отправкой назад командиров не возникло. Я, как командир 2-й эскадрильи, участвовал тоже, вместе с бывшими сослуживцами по 12-му гвардейскому (Барским, Аносовым), познакомился и с другими уникальными ребятами, такими как Василий Иванович Минаков (глыба-человечище!).

Сначала истребители Ла-11, Як-9УД и Як-9П пяти истребительных авиаполков (три на «ла» и два на «яках» – 200 машин!) должны были «расчистить нам воздух», добившись полной нейтрализации палубных японских истребителей, – а по уничтожению воздушного противника – подавлять пушечно-пулеметным огнем ПВО кораблей эскорта. Второе не было выполнено из-за ожесточенного сопротивления японцев, а главное, подхода с берега свежих сил. Но прикрыть бомбардировщики наши истребители сумели – не зафиксировано ни одного «бостона» или Пе-2, сбитого «зеро». Оказалось оправданным решение, все истребители выделить для «расчистки воздуха», не оставив никого для непосредственной поддержки ударных машин – вопреки опыту войны с немцами, гласящему, что прикрытие у бомбардировщиков должно быть всегда! Но предварительный расчёт хода сражения показывал, что у японцев не останется не связанных боем истребителей. К тому же Пе-2И были бы далеко не легкой целью даже для «фокке-вульфов», не то что для «зеро».

Затем по эскорту должны были ударить «бостоны» двух минно-торпедных полков, в топмачтовом варианте, – а после израсходования крупнокалиберных бомб атаковать как штурмовики, кроме пулемётного огня (6 курсовых 12,7-мм пулемётов и не меньше трех таких же у бортовых стрелков), сбрасывая осколочные бомбы, весом от 5 кг до 50 кг. Японских зенитчиков с палуб просто сметало – да 50 кг уже и эсминцу ощутимо, доставалось не только людям, но и механизмам. Решение себя оправдало – в опросе после боя (стандартная процедура для накопления опыта) было записано со слов многих, что огонь вражеских зениток слабел буквально на глазах, и это при увеличении числа наших самолетов над целью! В этой же фазе пикировщики Пе-2И должны были нанести удар по наиболее крупным японским кораблям – авианосцам и линкору, а по линкору ещё и топмачтовики с тяжёлыми тысячекилограммовыми бронебойными бомбами. Причем удар по линкору особо выделенной эскадрильи «бостонов» должен был быть строго согласован с атакой пикировщиков. И в завершение авианосцы должны были быть атакованы двумя эскадрильями торпедоносцев – 18 машин.

Это была самая спорная часть операции. Даже Раков сомневался, стоит ли – и личный состав этих эскадрилий был далеко не самой лучшей выучки (больше других разбавлен не воевавшими лётчиками), да и наши авиационные торпеды были не самыми мощными и не самыми надёжными. Но Минаков (фанат торпед!) всех убедил, что даже если будет хотя бы одно попадание, то и это успех, поскольку противоторпедная защита японских авианосцев далеко не самая лучшая в мире. А главное, не воевавшие лётчики получат реальный боевой опыт – где его еще добыть, как не на войне? Даже если в этом бою большинство промажут – попадут в следующем, потому что уже будут ученые. Он сумел убедить всех, и даже хотел лично возглавить атаку торпедоносцев, но тут уже Раков его уговорил вести топмачтовиков – попадут торпеды в авианосцы или нет, не столь важно, добьем бомбами, а вот линкор, у которого, в отличие от авианосца, и с бронёй, и с противоторпедной защитой всё в порядке, надо было бить наверняка. И получил в итоге Минаков звание Героя Советского Союза – заслужил! Хотя, повторюсь, что ему топмачтовые атаки не нравились совершенно.

Наконец, третьей фазой операции по авианосцам и оставшимся кораблям эскорта наносит удар полк Хе-177. Считалось, что к этому времени зенитный огонь японских кораблей будет ослаблен, а полученные повреждения помешают уклоняться от управляемых бомб. И если противник еще останется боеспособен, то наступала четвертая фаза, в реальности оставшаяся за кадром, удар резерва, полка До-217 (носителей УАБ) под прикрытием ещё одного полка истребителей.

Также не стали чрезмерно увеличивать количество ударных самолётов – качество лучше и важнее количества. Хотели сначала задействовать два пикировочных полка, но затем ограничились одним (зато каким! 12-й гвардейский, это легенда! Самураи хвалились, что их перл-харборские ударники добивались эскадрильей девяти попаданий из девяти, в корабль-цель «Сетсу», бывший линкор. А те же девять попаданий в круг диаметром пятнадцать метров не хотите?). Так что Раков сам сказал, эти справятся за двоих! И решили число пикировщиков сократить, а «бостонов» увеличить.

Причем был предусмотрен даже такой момент, как отдельное «киносъемочное» звено. Три До-217 не несли никакой боевой нагрузки, но в носовой турели пулемет был заменен кинокамерой на амортизированном станке. Так как это сильно снижало оборонительные возможности, то им единственным Раков выделил персональную охрану, по звену истребителей на каждого (хватило бы и пары, но – «головой отвечаете, чтобы с товарищами ничего не случилось»). Причем старшим из операторов был Владислав Владиславович Микоша, я тогда с ним знаком не был, а черноморцы с ним с уважением здоровались – после и я проникся, биографию его узнав. Как мне сказали по секрету, он в Харбинском десанте был, – а теперь и на нашу операцию сам вызвался, добровольно. И кадры, снятые им и его напарниками, в том сражении, сейчас широко известны, во многие документальные и даже художественные фильмы вошли!

Скажу еще о боеприпасах. ФАБ-500, какие несло большинство топмачтовиков, были самые обычные. Пе-2 имели одну бронебойную авиабомбу БРАБ-1000 «старого типа» на внутренней подвеске (благо что у этой «пешки» имелся механизм вывода бомбы из бомболюка на пикировании). Без анекдота не обошлось – БРАБ-1000 «нового типа» в бомболюк Пе-2 не влезала по длине. Укоротить стабилизатор нельзя, он и так короткий. Тут выяснилось, что на складах Тихоокеанского флота до сих пор хранятся БРАБы старого образца, у них стабилизатор длиннее, подрезать можно. Поскольку дело было еще весной, то успели не только бомбы под размер бомболюка подогнать, но и перезалить тол на ТГА. По сравнению с «новым типом», бронепробиваемость поменьше, – но авианосцам хватило и того. Как показали пленные – бомбы пробивали по две бронепалубы, а в близких взрывах у бортов вызывали сотрясение механизмов. Ну а топмачтовики Минакова несли БРАБ новые, но и в них сменили тол на ТГА. А торпеды, насколько помню, обычные – 45-36АН с контактными взрывателями.

Мы взлетали первыми – хотя должны были появиться над целью последними. Знали, что когда мы уже соберемся в воздухе строем, с соседних аэродромов начнут взлетать торпедоносцы и топмачтовики, и лишь последними – пикировщики и истребители, которые, при большей скорости, первыми нанесут удар по японской эскадре. Каждый полк шел к цели самостоятельно, своим маршрутом, но по общему графику. В небе не было ни облачка, видимость «миллион на миллион». В точно рассчитанный момент мы прошли последний контрольный пункт, общий для всех групп, дальше полёт был над морем, под крылом поблескивало огромное зеркало, почти полный штиль. Условия для выполнения задания были практически идеальными. И для вражеских истребителей тоже, но нас заверили, что ни одного японца ближе ста километров от берега не будет, в зоне обзора береговых РЛС ПВО и ответственности армейских истребительных полков.

Первыми над эскадрой появились наши истребители и тут же вступили в бой с японской палубной авиацией. Внезапной атакой смели пару самолетов воздушного дозора, которыми самураи пытались заменить заглушенные радары, а также дежурное звено «зеро», так что прочим японцам пришлось взлетать и набирать высоту, постоянно получая от нас сверху, – но враг был упорный, не замечал потерь. И битва была страшная, но наших Ла-11 и Як-9 было вдвое больше, да и техника у нас получше, и мастерство против японского упрямства. Но тут над местом боя появилось еще не меньше полка «зеро улучшенных» (силуэт характерный, крыло чуть скошено вперед), как оказалось, прилетевших с берега, они сразу вступили в бой, имея свои палубы внизу, им не приходилось бояться остаться без топлива над морем! Но несколько минут оказались решающими, одновременно вступить в бой у самураев не получилось – наши истребители имели возможность бить врага по частям. И драка была жестокая, – но свою задачу 4-я истребительная дивизия выполнила, помешать работе нашей ударной авиации японцы не смогли.

В это время, на высоте 3000, строго выдерживая расчетное время, к эскадре вышло три эскадрильи Пе-2И – знаменитый 12-й гвардейский полк, бывший когда-то первым в Особом корпусе. Одновременно с «пешками» к эскадре на малой высоте подкрались А-20, 21 гвардейской минно-торпедной, и со всех сторон атаковали японские эсминцы топмачтовым способом, 500-кг бомбами. А пикировщики шли на главные цели, которые зенитки эскорта уже не могли прикрыть.

Вот штурман ведущего Пе-2И 1-й эскадрильи четко вписал «Тайхо» в сетку прицела. Команда «пошел» – и командир 12-го полка гвардии майор Барский перевел самолет в пикирование, за ним ведомые – первая эскадрилья, на флагман, основную цель! Самолеты, как гигантские торпеды, с огромной скоростью неслись почти вертикально на японский авианосец. Вот уже отчетливо различаются палубные надстройки. Высоты осталось только на выход из пике. Нажата боевая кнопка. Бомбы сорвались с замков. Взрываясь, они окутали «Тайхо» клубами дыма и вздыбили рядом с ним фонтаны воды. Есть два прямых попадания 1000-килограммовых авиабомб! И мощные взрывы внутри корабля!

На «Кацураги», второй авианосец, выходила эскадрилья гвардии капитана Аносова. Небо вокруг самолетов усеялось густо-серыми шапками разрывов 100-мм снарядов. Один из самолетов, экипаж капитана Мережко, ведущего третьего звена, был подбит, но с курса не сошел, и вместе с бомбами врезался в корабль. Что напугало самураев – у русских тоже есть камикадзе? И еще два прямых попадания тонными бомбами, и фонтаны от взрывов рядом с бортом – эффект «гидравлического молота», тоже мало не покажется!

Третью эскадрилью «петляковых» вел командир эскадрильи гвардии капитан Кожевников. Они атаковали линкор «Нагато», попали в него одной 1000-кг авиабомбой, но главное, что они отвлекли на себя весь его зенитный огонь, чем обеспечили атаку эскадрильи топмачтовиков на малой высоте. На бреющем полете, придерживаясь курса пикировщиков Кожевникова, шла эскадрилья топмачтовиков А-20 капитана Минакова. Для этой атаки были отобраны самые опытные лётчики и выделены самые новые самолеты, способные поднять по две 1000-кг бомбы. Требовалось особое мастерство, чтобы выйти в атаку ни секундами раньше (риск попасть под разрывы бомб с Пе-2, поднимающих огромные водяные столбы), ни секундами позже (зенитчики линкора успеют переключиться на новые цели). И это получилось! Из сброшенных с тридцатиметровой высоты шести 1000-килограммовых бомб, четыре, несколько раз срикошетировав от воды, попали в линкор. Рвануло хорошо, и поднялся высоко в небо огромный столб черного дыма! Судя по месту и силе взрыва, детонировал боекомплект кормовой башни главного калибра.

Второе и третье звенья топмачтовиков, видя, что линкор, осев на корму, быстро погружается в воду, атаковали идущий ему в кильватер крейсер «Яхаги». Сброшенные ими бомбы попали точно в цель, две или три (сведения различаются) для легкого крейсера одинаково смертельно. И наконец, в последней волне «бостонов» 2-го гв. мтап в атаку на японские авианосцы вышло две эскадрильи торпедоносцев – из 18 сброшенных ими торпед две попали в «Тайхо» и одна в «Кацураги».

Удары пикировщиков и топмачтовиков расчистили дорогу нашим «орланам» (немецкое «гриф» у нас как-то не прижилось – никто не хотел быть стервятником). К японской эскадре мы подошли на высоте 4000 метров. Три эскадрильи Хе-177 – 27 самолётов, каждое звено несло по восемь управляемых авиабомб КАБ-500Р (наше обозначение немецких Hs-293) – по две у ведущего и по три у ведомых. 72 планирующие ракето-бомбы на полк. Меньшее число у ведущих потому, что только у них были бортовые радары, во время атаки определяющие дистанцию, чтобы дать команду на пуск всему звену. Так, тройками, мы заходили в атаку на японские корабли, каждый самолет сбрасывал одну бомбу, мы смотрели на результат и уходили на круг для пуска следующей. После второго захода – на третий (тут понятно, что ведущий только командовал). Это был конвейер смерти, добивание в полигонных условиях – потому что никакого зенитного огня японцы уже не вели и нормально маневрировать не могли. Я командовал первым звеном второй эскадрильи (в которой я был и комэском), а наводил ракеты мой неизменный штурман Виноградов. По моей визуальной оценке, хорошо попало и взорвалось не менее половины наших бомб. Впрочем, если и меньше (техника все же новая), попавших и сработавших было более чем достаточно для удовлетворительного результата.

Возможно, что для последнего звена нашей 3-й эскадрильи в третьем заходе уже не было целей. Нет, не могу сказать, что в море не было уже ничего, кроме обломков, шлюпок и людей в спасжилетах – хотя бы потому, что большому кораблю даже при смертельном повреждении требуется время, чтобы затонуть, а вся операция с начала боя заняла не больше 20 минут. Но было видно, что все еще оставшиеся на поверхности корабли горели, не имели хода и не вели зенитного огня. И в воздухе бой еще шел – последние японские истребители, увидев, что садиться им некуда, а до берега бензина не хватит, как осатанели, пытаясь идти на таран! Потому мы, истратив боезапас, ложились на курс к дому. И уже не видели последних аккордов битвы.

Мы поначалу засчитали, что в «Тайхо» попало две торпеды – одна возле миделя и одна под винты. Но пленные после говорили, что торпеда за кормой взорвалась в спутной струе, хотя её взрыв что-то там в валах повредил. Потому в журнале боевых действий результат менять не стали. Зато читал, что сегодня некоторые историки (западные, но кое-кто и у нас) признают только два попадания из восемнадцати сброшенных торпед. Я же со своей стороны хочу отметить, что у нас еще при планировании учли фактор молодости и отсутствия боевого опыта у большей части лётчиков и штурманов торпедоносцев, поэтому им был дан категорический приказ: сброс торпед разрешен только в атаке на авианосец. Все другие типы кораблей атаковать торпедами запрещалось. Даже линкор. Потому что только у авианосца однозначно трактуемый силуэт, который ни с каким другим кораблём не спутаешь. Дай им возможность пуска по линкору, они бы всё побросали на эсминцы – им по боевой запарке любой сторожевик линкором покажется. А, кроме того, для определения правильной дистанции, на лобовых стёклах нанесли «риски» (благо длина авианосцев была известна), как вписался силуэт – бросай торпеду. Кажется, проще некуда, но всё равно нашлись ухари, которые бросали торпеды куда угодно, но только не по авианосцу, а некоторые и вообще без явной цели – фотоконтроль показал. Не трусость, просто неопытность и боевой мандраж.

Чем стреляли мы? Вопреки распространенной легенде, попавшей даже в иные военно-исторические издания, тогда у нас еще не было «щук» – ракето-торпеда Hs-294, ставшая для нее прототипом, на момент капитуляции Германии была еще сильно недоведенной конструкцией, а главное, имела голландскую электронику, после Победы недоступную нам, по понятным причинам. В то же время управляемая бомба Hs-293, в отличие от более раннего «Фрица-Х» (наш аналог КАБ-500), имела ракетный ускоритель и радиокомандную систему наведения (не проводную). Алгоритм наведения остался прежним, «по трём точкам», на бомбе был светящийся трассер, у штурмана специальный оптический прицел-бинокуляр. Вес боевой части 500 кг, с 300 кг ТГА (полтонны по тротилу), мало и линкору не покажется, а для эсминца или легкого крейсера смертельно.

Читал, что будто бы планировалось использовать полки на До-217 или Ту-2. Но это не так – Хе-177 был выбран потому, что он мог поднять три управляемые бомбы (До-217 максимум две, а Ту-2 одну). А поскольку в этой операции планировалось, «лучше меньше да лучше», то выбор был ясен.

Наши потери – 19 истребителей, 9 «бостонов» и один Пе-2. Были еще поврежденные, в том числе вернувшиеся с большим числом пробоин – но все же не безвозврат. Для операции такого масштаба и с таким результатом – очень мало.

О самолете Хе-177, его освоении и применении в советских ВВС – это история отдельная. Хотя, по моему мнению, эта машина оказалась у нас в тени своего более удачного потомка Хе-277 (передаваемых в морскую авиацию из АДД, при ее переходе на Ту-4), ну а в начале пятидесятых уже пошли реактивные. В результате самой яркой страницей жизненного цикла Хе-177, по иронии судьбы, сконструированного и сделанного в Германии во время войны с нами, – оказалась именно та битва в Японском море, когда «хейнкели» уже несли красные звезды на крыльях.

Над Японским морем.

23 июня 1945 года

Они опоздали на битву. И нет им прощения!

Берег остался позади меньше двух часов назад. Мори Танабэ был не только мастером воздушного боя, но и опытным морским пилотом. Сейчас они увидят эскадру, сядут на «Тайхо», как было предписано, дозаправят свои «зеро-райсены» и пойдут в бой. Армия в Корее истекала кровью, и флот пришел ей на помощь. Должен был прийти!

Русские высадили десант в Вонсане, перерезав железную и шоссейную дороги, единственный путь снабжения восточного фланга Корейского фронта. Попытка сбросить гайдзинов в море обернулась лишь огромными потерями. Флот должен помочь, нанеся по русскому плацдарму мощный артиллерийский и авиационный удар! И прикрыть бомбардировщики Армии, действующие с авиабаз Метрополии. Отчего не из самой Кореи? Там уже практически не осталось авиации, аэродромы перепаханы русскими бомбами и нет бензина. Выбить «вонсанскую пробку», одержав наконец первую победу над русскими в этой войне, – показать, что страну Ямато рано сбрасывать со счетов!

Они уже были в воздухе, когда по радио передали – над эскадрой идет бой, огромное количество русских самолетов, в том числе и русские камикадзе. Флот несет тяжелые потери, скорее нужна помощь! Значит, там действительно очень плохо, раз сказал так, не побоявшись потери лица? Прибавить газ, рассчитав расход бензина так, чтобы хватило на десятиминутный бой и посадку на палубу!

Мори Танабэ был хорошим навигатором и вывел эскадрилью точно в условленное место. Там не было ничего, они свернули к югу, осматривая горизонт. И наконец нашли.

Плавающие обломки, пятна мазута, плотики и тела. Очень много, по всему морю внизу. И ни одного корабля. А люди на плотиках, увидев красные круги на крыльях, приветливо махали руками – значит, это были свои, не гайдзины! И он мог сделать для них – разве что пройтись огнем из всех стволов, чтобы прекратить мучения и избавить от позора плена? Поскольку ясно было, что раз флот погиб, то никого не пришлют сюда спасать выживших.

И некому было мстить – русские ушли. Потопив всех – эскадрилья прошлась над всем квадратом на карте, и не было ни одного корабля, лишь тела и обломки. А стрелки топливометров уже склонялись к опасной черте.

Если бы они не спешили на запоздавший призыв, а шли на крейсерском режиме! Если бы не тратили бензин на бесполезные поиски! Если бы все пилоты эскадрильи умели, как сам Танабэ, регулировать режим работы мотора, обеспечивая максимальную дальность! Теперь им не хватало горючего, чтобы вернуться домой. И дотянуть до корейского берега – тоже!

Кто со мной? На запад – где есть шанс встретить гайдзинов! И забрать их жизни до того, как упадешь в море сам. А кому жизнь дороже чести, тот может лететь назад, у берегов Японии есть шанс, что вас подберут. Откликнулись лишь трое из одиннадцати, сам Танабэ четвертый, остальные повернули назад. Не самураи – мясо! Жаль, что в этой войне выживут именно такие!

Из четверых не долетел никто. Отстал и упал в море один, второй, третий, вот и у самого Танабэ зачихал и остановился мотор. И лишь равнодушное синее море под крылом и пустое небо вокруг. Полоска далеко, на самом горизонте – берег Кореи. Но до него не дотянуть! Можно прыгать, но зачем? Чтобы умирать в море, если только не выловят гайдзины? Для самурая почетна смерть на поле боя, в доспехах и с оружием в руке. А что есть оружие для пилота? Значит, надо остаться в кабине истребителя до конца. Пресветлая Аматэрасу, я иду к тебе!

Еще через минуту над местом, где упал «зеро», появилась пара Ла-11. Ведущий доложил на пункт наведения, что наблюдал падение японца в море – наверное, мотор сдох, ведь говорили пленные, что у них на самолетах военной сборки нередко в полете отказы? И пожалел, что не хватило всего ничего, чтобы записать этого самурая себе на счет, – ну что там, на локаторе, стоило навести поточнее?

Подводная лодка Н-4. Японское море, восточнее Вонсана.

Вечер и ночь 23 июня 1945 года

Видяев смотрел в перископ. Ну вот он, «Ямато», краса и гордость японского флота! Хотя «Тирпиц» повнушительнее выглядел тогда, в сорок втором. Получив всего лишь одну летающую торпеду, которую потомки называли «Гранит», – но все же был на грозный боевой корабль похож. А это, что пока еще болтается на поверхности, но упорно не тонет, – как может выглядеть даже линкор, по которому отработала, наверное, целая авиадивизия? Из штаба передали – раз уж вы там, то второй авиаудар отменим, значит, первый уже был, и хорошо прилетело самураям? Линкор больше на громадный железный понтон похож, «охваченный морем огня», как в песне про «Варяга».

Даже легкое разочарование есть – ну ничего похожего на «моделирование на компьютере», как на курсах у Лазарева было. Атака японской эскадры, с прорывом к главной цели через плотный эскорт эсминцев – сколько тогда приходилось попотеть, чтобы увидеть на экране осточертевший уже силуэт, в перекрестье визира – «Ямато», «Мутсу», «Тайхо», «Унрю», «Дзуйкаку»? И еще надо было оторваться от преследования, зело упорного и квалифицированного – причем характеристики японских гидролокаторов «при прохождении на высших уровнях», скорее, американским сонарам соответствовали. А при наивысшей сложности, когда ты уже, казалось, оторвался успешно, происходил «выход босса», как отчего-то называл это Лазарев, появлялась подлодка-охотник, ждущая в засаде!

– Так ведь нет пока такого у японцев!

– А если появится? Немцам не уподобляйтесь, чтобы – как противник не готов, так «жирные годы», а как нормальное ПЛО, то скисли!

Так что ожидал чего-то похожего. Ради чего их, командиров «акул», и готовили, чтобы разделать под орех японский флот, третий в мире по силе. Но летчики успели раньше. Ну что ж, добьем – что еще остается, зачем сюда шли, спешили? Условия полигонные, большая цель в пяти кабельтовых, скорость не больше пяти-шести узлов. Шесть торпед, полный залп – даже жалко «СН» тратить, но в этот поход «белые акулы», с учетом ожидаемой большой драки, простые прямоходные не принимали вообще. Перископ опустить, противодействия не ожидается, но положено так. Пять взрывов невооруженным ухом услышали по истечении времени, как положено с такой дистанции, по секундомеру минута двадцать две – минута сорок. Одна не попала или не сработала – командир БЧ-3, запись в журнале? Инструкция ведь действует, при каждом применении (а особенно несрабатывании) «умных» торпед после сдать бригадному минеру (а он в штаб флота отправит) подробное описание, все данные стрельбы и кучу сопутствующего, вплоть до гидрометеоусловий и магнитного склонения места. Есть шестой взрыв, акустик докладывает, судя по времени, самоликвидатор сработал!

«Ямато» ход потерял, но не тонет, собака! Хотя половина торпед с неконтактными взрывателями были, должны днище проломить, в обход ПТЗ! Или просто большой слишком, долго будет помирать? Торпеды ценные, жалко. Вроде кренится. Подождем?

У нас ведь вторая задача есть, штабом флота поставленная. Раз нас на этого зверя вывели, вместо повторного авиаудара. Провести поиск и спасение наших сбитых летчиков. И прихватить для разведотдела пленных, желательно в чинах. Так эта большая сволочь потонет, наконец, или нам еще торпеды тратить? Уже темнеет, как плотики будем искать?

И тут доклад акустика – подводная лодка, под дизелем. Еще кто-то из «акул» на помощь торопится? Или местные, в надежде, что-то и им перепадет? Лазареву было хорошо, «компьютер» звук анализировал и выдавал не только тип корабля, но даже конкретный экземпляр, если он прежде встречался и в «базу данных» попал. А у нас только ухо акустика и его память. Слушай, ты же «акул» от местных «щук» отличал – на что больше похоже?

Не отличить. Может, и впрямь свой? Так чего же он внаглую к цели над водой прется, ведь заметят? Судя по дистанции, ему уже погрузиться пора и заходить в атаку под водой. Никто из «акул» так рисковать бы не стал. Может, союзника бог сюда занес – хотя все, что севернее Корейского пролива, это наша оперативная зона? Или все же японец? Топить или не топить? Так успеем!

Акустик докладывает: слышны разрывы на воде снарядов среднего калибра, пеленг близок к тому, что на подлодку. На «Ямато» еще какая-то артиллерия осталась, он стреляет. Значит, там все-таки не японец был? Чего же тогда так глупо подставился? Перископ поднять, выходим в повторную атаку! А ведь интересное выходит кино – что за черт?!

В стороне от туши линкора виден силуэт подлодки, и с нее что-то передают ратьером, ясно виден мигающий огонек. Предположение, что наш или союзник в таком положении предлагает линкору сдаться, отбрасываем как бредовое. Значит, все же японец – убеждает тех, кто на «Ямато», что он свой. А чего же по нему стреляли – так не иначе за нас приняли! После нашей атаки едва полчаса прошло – решили, что тот их противник всплыл? Так, вроде разобрались, не стреляют больше. И лодка подходит к борту линкора, что там дальше происходит, не видно, но явно не сплетнями обменяться, а по серьезному делу. Ну а мы позицию займем – отходить будут в восточный сектор, нечего самураям делать в других направлениях! Если кого-то или что-то важное забрали – то повезут домой.

А они долго, однако! Стемнело уже совсем, ничего не разобрать. Можно выставить антенну и запросить, для полной уверенности, нет ли здесь лодок наших или союзников. Передача сжатая в секундный импульс, японцы не перехватят и не запеленгуют. И подождать, что ответят. Чем все же они там занимаются, нам уже ждать надоело! Что они могли незаметно отвалить, не смешите, акустикой бы услышали точно!

Наконец, двинулись! Ими и займемся в первую очередь – линкор никуда не убежит. А тут, похоже, что-то ценное вывозят! Готовы две торпеды на кильватер и две противолодочные, если погрузиться успеют. Луна вышла, не полнолуние, но можно что-то разобрать – вот он, самурай, силуэт на нашу «эску» похож, могли бы и спутать. Позицию мы изначально выбрали хорошо, ну чуть вперед продвинуться в малошумном режиме, на маломощных и тихих «моторах подкрадывания», не могут японцы нас услышать, в режиме полной тишины. Дистанция четыре кабельтова, практически в упор, промахнуться сложно. Ну, получай, фашист, торпеду! Услышал что-то, в последний момент начал отворачивать, – но поздно уже. Обе попали – одна сразу в борт врезалась, вторая кильватер захватила. Для средней лодки – а это, похоже, тип Ро, на девятьсот тонн, по справочнику – смертельно, без вариантов!

Теперь с большой сволочью, «Ямато», разберемся. Если еще не затонул – торпед не пожалеем. И приступим к выполнению второй поставленной задачи!

Капитан-лейтенант Симидзу Иширо, командир подлодки Ро-50

23 июня в три часа дня я получил приказ, следовать к эскадре адмирала Морисита. Найдя, доложить о ее состоянии. И спасти самого адмирала с его штабом.

Приказ вверг меня в уныние. Если сильная эскадра Императорского Флота, вблизи от берегов Японии, подвергается настолько большой опасности, что ее состояние и координаты точно неизвестны. Но надо было выполнять – и Ро-50 направилась в предписанный район, восточнее Вонсана. По пути следования дважды пришлось погружаться от русских самолетов. Наконец, уже на закате солнца был обнаружен линкор «Ямато» в сильно поврежденном состоянии, других кораблей рядом не было. При сближении Ро-50 была неожиданно обстреляна вспомогательной артиллерией линкора – это недоразумение было устранено, после того как мы обменялись опознавательными.

Мне приходилось прежде видеть «Ямато». И больно было смотреть, во что превратился грозный и красивый линкор, принявший десяток прямых попаданий тяжелых авиабомб и несколько торпед. Причем торпедная атака была незадолго до нашего появления, чем и объясняется «салют» при встрече, нас приняли за русскую подлодку. На мой вопрос о состоянии корабля пришел ответ: «через два-три часа пойду ко дну».

Я запросил разрешения встать борт к борту, отсутствие волнения это позволяло. В то же время были все основания считать, что русская лодка после атаки поспешила уйти из этого района, это азбука тактики подводников, и подтверждением мог служить факт, что «Ямато» не был добит. А приказ должен быть выполнен – поднявшись на борт, я лично сказал о том адмиралу Морисита.

Изменилось бы что-нибудь, если бы, в строгом соответствии с приказом, адмирал со своими офицерами тотчас же сошел бы на мою лодку, и мы немедленно отправились бы домой? Думаю, что нет, – ведь как оказалось, русский подводный убийца ждал лишь удобного случая, чтобы нанести удар! Но я хочу рассказать о том, чему был свидетелем.

Адмирал категорически отказался спасаться один. Сначала он спросил меня, сколько человек я могу взять на борт. А затем, обратившись к офицеру, исполнявшему обязанности командира линкора, приказал отобрать среди экипажа тех, кто еще будет полезен Японии, – отбирая не только по квалификации и опыту, но и еще больше по морально-психологическим качествам, «в ком сильнее дух истинного самурайства». Процедура была проведена, причем свидетельствую, что экипаж отнесся к ней в высшей степени достойно, без возмущения и видимого падения боевого духа. Напротив, наша вера, что страна Ямато будет жить и с честью выйдет из временных трудностей, укрепилась при виде того факта, что самых достойных, при самом тщательном отборе, оказалось втрое больше, чем было задумано взять! И адмирал сначала хотел предложить тянуть жребий, а затем приказал мне, погрузить всех!

Экипаж Ро-50 составлял 54 человека. Сверх того на борту оказалось еще 287 героев из команды «Ямато»! Люди не только заняли все мыслимые места в отсеках, но стояли и сидели на палубе – конечно, при необходимости погрузиться, они были бы обречены, но это все же была лишь вероятная смерть, в сравнении с гарантированной гибелью на обреченном линкоре. И конечно, со всеми почестями был перенесен портрет Божественного Тэнно.

На «Ямато» осталось еще больше тысячи человек. Включая раненых, которых на лодку не брали. Японии сейчас нужны здоровые солдаты, а не калеки. Мы надеялись, что смерть тех, кому не повезло вытянуть счастливый билет, будет быстрой и легкой. А не такой, как у американских моряков, которую я видел в сорок втором, когда был старшим помощником на другой лодке. Тогда мы заставили их бежать через строй наших матросов, вооруженных палками и мечами, – после чего тело сбрасывалось за борт. Бусидо гласит, что жизнь сдавшегося врага не стоит и горстки пепла. Потому мы ждали от русских и американцев точно такого отношения, как бы мы сами поступили с ними.

С таким количеством пассажиров мы, наверное, не смогли бы погружаться. Даже если не брать в расчет гибель тех, кто на палубе, – воздуха в отсеках просто не хватило бы для дыхания такого числа людей. Надежда была лишь на то, что Ро-50 была совсем новой лодкой, вступившей в строй полтора года назад. И почти двадцати узлов надводного хода должно было хватить, чтобы за ночь отойти миль на полтораста к юго-востоку, а там уже не слишком далеко до берегов Японии, и авиация может нас прикрыть, когда мы пошлем радиограмму.

Казалось, боги не оставили нас своей милостью. Но вдруг мы увидели следы торпед, несущихся к нашему борту! И поздно было уже погружаться или менять курс. Взрывы были страшны, кормовая часть лодки со всеми людьми на палубе просто исчезла, а рубка оказалась вровень с водой. У всех, кто был внизу, в отсеках, не было ни единого шанса. Может быть, боги решили, что земная история народа Ямато завершена, и надо взять на небо лучших?

Уцелело лишь пятнадцать человек – те, кто были наверху и не оказался ранен или контужен. И адмирал был среди нас – задержавшись на мостике, рядом со мной. Один из матросов отдал ему свой пробковый жилет. И была страшная ночь, люди тонули один за другим, не в силах бороться, или же в жилетах плавали мертвые тела. К утру остались лишь я и адмирал. Я сказал себе, что должен жить, хотя бы затем, чтобы рассказать о подвиге во славу Японии, свидетелем которого был.

Откуда-то возникла надувная лодка, в которой сидели трое. Это оказались русские, экипаж сбитого бомбардировщика. Отчего-то они не пристрелили нас в воде и не забили веслами, а вытащили к себе. Мы были слишком измотаны и безоружны, чтобы оказать сопротивление, русские были в гораздо лучшей физической форме, у всех у них были пистолеты, и даже один автомат. И эти русские были уверены, что их скоро спасут, – судя по тому факту, что они дали мне и адмиралу по нескольку глотков из фляги, а не берегли воду исключительно для себя. Затем мы увидели подводную лодку, и я подумал, что если это японская субмарина, то я попрошу, чтобы этим русским дали быструю смерть, обезглавив мечом. Но старший из них показал гранату, и я понял, что эти гайдзины скорее взорвутся, чем пойдут в плен. И это оказалась русская подлодка, причем та самая, что потопила нашу Ро-50.

Гайдзины обращались с нами по-лицемерному вежливо. Не били, не пытали, – но подвергли нас самому страшному унижению, заставив пройти строем по своему Владивостоку. Фотографировали и печатали снимки в газетах – те, чьи лица можно было узнать, были опозорены навек! Тогда нам казалось, что нет ничего страшнее – полная потеря лица, после которой нельзя жить.

А когда мы вернулись наконец домой, то увидели, что случилось еще более страшное. До нашего позора никому не было дела – потому что лицо потеряла вся Япония.

26 июня 1945.

Токио, Императорский дворец

Нередко бывает, что труп, попавший в огонь, вдруг начинает двигаться, словно живой: шевелит рукой, поворачивается или словно пытается сесть. Это явление, способное напугать несведущих, объясняется всего лишь сокращением мышц под действием высокой температуры. Мертвое тело остается мертвым, лишь ненадолго приобретая жуткую иллюзию жизни, на самом же деле ему недолго остается до превращения в пепел…

Таким трупом казалась сейчас императору Хирохито Япония. Еще воюют солдаты, делают оружие рабочие, командуют офицеры, но все это только последние движения уже неживого перед сожжением в огне вражеского нашествия.

На новом совещании Высшего совета управления войной, где сегодня председательствовал божественный микадо, присутствовали те же, что и на предыдущем, за исключением адмирала Тоеда, командующего Объединенным Флотом. Судьба его, так же как и адмиралов Одзавы и Мориситы, была неизвестной. Зато всем было известно страшное: флота у Японии больше нет.

– Авианосцы погибли все, – сухим голосом говорил адмирал Енаи, – и огромные потери среди палубной авиации. Из линкоров – остался один «Харуна», в Куре, заканчивает ремонт после повреждений, полученных в прошлом году у Филиппин. Тяжелые крейсера – остались лишь «Такао» в Сингапуре, и «Аоба», также завершает ремонт. Легкие крейсера – уцелели лишь «Ойода», в ремонте, и «Сакава», единственный, пребывающий в строю. Учебные крейсера – «Кашии» в Сингапуре, и «Кашима» в Метрополии, в Куре, также в строю. «Флотские» эсминцы, так же как корабли ПВО тип «Акицуки», погибли полностью, будучи расходным материалом во всех сражениях. Старые эсминцы, эскортные эсминцы и миноносцы – уцелело одиннадцать штук, в реестре указано. В постройке авианосец «Ибуки», с готовностью не раньше января следующего года, и три авианосца типа «Унрю», второй серии, готовность не раньше следующего лета, при условии бесперебойного обеспечения ресурсами, что под сомнением. Также на стапелях два эсминца ПВО тип «Акицуки», к постройке еще двух, из того же заказа, фактически не приступали, из-за отсутствия металла. Подводные лодки – в строю восемнадцать единиц в Сингапурской эскадре и шестнадцать здесь, в Метрополии. Но в постройке сорок малых скоростных субмарин нового поколения, из которых десять могут быть введены в строй до конца лета, опять же при условии обеспечения ресурсами. И восемь «средних скоростных», аналог немецкого «типа XXI», из которых шесть также могут поднять флаг в течение лета-осени, точнее сказать затрудняюсь, из-за все той же неопределенности с ресурсами. По малым кораблям, как эскортные, тральщики, канонерские лодки и минные заградители, а также катера всех типов – подробно указано в реестре. Скажу лишь, что эскортные флотилии понесли неожиданно большие потери от русской авиации – положение настолько серьезно, что мы не рискуем в дневное время посылать корабли в район Курильских островов и пролива Лаперуза. Русские подводные лодки замечены у восточного побережья Хоккайдо, и даже у входа в Сангарский пролив. И есть достаточные основания полагать, что русская «Моржиха», она же «Полярный Ужас», здесь. По крайней мере, разгром эскадры Одзавы это что-то запредельное для обычных подлодок. Мне тяжело это говорить, – но русские имеют сейчас господство на море, в водах севернее и западнее Метрополии. И Флот в настоящий момент не может это изменить.

– То есть вы хотите сказать, если русские завтра начнут вторжение, Флот будет не в силах этому помешать? – спросил военный министр Анами. – Что ж, Армия готова защищать страну Ямато и Божественного Тэнно. Я рад доложить, что мы имеем сейчас в Метрополии пятьдесят девять дивизий, не считая отдельных бригад и батальонов! Два миллиона триста пятьдесят тысяч солдат и офицеров регулярной армии и армейской авиации, двести пятьдесят тысяч специальных гарнизонных сил, а также два миллиона двести пятьдесят тысяч в армейских строительных частях – и, насколько мне известно, миллион триста тысяч в строительных частях флота! И есть еще гражданский добровольческий корпус численностью в двадцать восемь миллионов человек!

– Каждый японец будет рад умереть за страну Ямато и Божественного Тэнно! – поддержал военного министра адмирал Ониси, исполняющий обязанности начальника генерального штаба Флота вместо погибшего Тоеды. – И если двадцати миллионов жертв хватило бы для нашей победы, то неужели тридцати миллионов не хватит для достижения почетного мира? Который станет не поражением, а передышкой, – накопив силы, Япония поднимется и отомстит, и возьмет наконец по праву принадлежащее ей! Пусть это будет уже не при нашей жизни.

– Речь идет не только о военной капитуляции, – сказал начальник генерального штаба армии Ёсидзиро Умэ, – есть сведения о «плане Моргенау», который янки готовили для Германии. К которой у них был куда меньший счет. Если мы сдадимся – Японии не будет, а лишь подобие Сиама или какого-нибудь малайского султаната. И не будет шансов подняться – можно не сомневаться, что особому искоренению подвергнется самурайство и сам его дух. Вы можете представить страну Ямато без самураев?

– Каковы наши реальные военные возможности? – спросил премьер-министр Куниаки Коисо. – Господин Енаи упомянул ресурсы, необходимые для достройки кораблей, вместо погибших. У нас больше нет нефти, нет угля для домен, нет маньчжурской промышленной базы – в Метрополии же производство понесло значительный урон от бомбардировок, дезорганизовано мероприятиями по рассредоточению, остановлено из-за отсутствия сырья и энергии. Выпуск военной продукции упал впятеро, и не видно никаких перспектив к улучшению. И мы не сможем обеспечить продовольствием все население, если даже в армии приходится сокращать пайки. Господин Умэ, не вы ли мне вчера показывали доклад, что авиабензина в Метрополии осталось меньше чем на месяц, и это все наши запасы? А вы, господин Анами, не подскажете, насколько обеспечены вооружением упомянутые вами пятьдесят девять дивизий?

– Мы могли выдержать войну с одной державой, – сказал министр иностранных дел Сигэнори Того, – но когда против нас ополчились все державы мира, положение безнадежно. И надеяться, что они устанут от войны раньше нас, смешно – напротив, ее продолжение будет лишь крепить их намерение после обойтись с нами самым безжалостным образом.

Спор накалялся. Три голоса за капитуляцию (или хотя бы за рассмотрение предложений вражеской стороны), три за продолжение войны самым бескомпромиссным образом. Однако решало сейчас не число голосов. Хирохито слушал очень внимательно, сам не вступая в прения, – мнение Божественного Тэнно непогрешимо, и оттого, его голос должен прозвучать последним. Ведь если после слова императора выяснится что-то важное, то придется или следовать не наилучшему решению, или, что гораздо страшнее, потерять лицо, изменив свой вердикт!

Император знал, что представители Армии изображают гораздо лучшую картину, чем она есть на деле, – не по умыслу, а оттого, что им хочется в нее верить. Войска в Корее отступают под натиском русских, бои идут уже на подступах к Сеулу. Остатки Квантунской армии загнаны на Ляодунский полуостров, и надо полагать, что для русских взятие их бывшей крепости Порт-Артур будет делом чести. Дивизии, идущие из Китая, уже разбиты и отброшены повернутой на них русской Шестой танковой армией. Англичане наконец заняли всю Бирму и готовы вторгнуться в Малайю и Индокитай. Во Вьетнаме начался мятеж, поднятый так называемым «фронтом Вьетминь», в Ханое, Хюэ и Сайгоне идут уличные бои. Американская морская пехота высадилась на Окинаве. Даже Чан-Кай-Ши, не добитый в прошлом году, воспрял духом и пытается изображать активность. Но самое главное и страшное – русские, захватив Карафуто, не только не выводят оттуда войска, а перебрасывают еще и новые! Уруп ими взят, скоро и Итуруп падет, за ним Кунашир, что дальше? Ответ очевиден – активность русской авиации растет не только над проливом Лаперуза и островами, но и над Хоккайдо. Русские ждут лишь, когда их фланг будет обеспечен – после взятия Кунашира начнется вторжение в Метрополию!

Пятьдесят девять дивизий, четырнадцать бригад – вот только генерал Анами стыдливо признал, что артиллерия в них наличествует от трети до половины положенного штата (причем пушки зачастую времен русско-японской войны), стрелковым оружием обеспечены на шестьдесят процентов (включая древние винтовки Мурата и «арисаки» первых моделей). Не хватает боеприпасов, нет топлива – если автотранспорт еще можно перевести на газогенераторы, то чем танки заправлять? Солдаты – в большинстве слабообученые новобранцы. Это при том, что на островах русские с легкостью перемололи две кадровые дивизии довоенного состава, сидящие в долговременных укреплениях, – сами имея меньшую численность десанта, чем обороняющиеся гарнизоны! Их авиация господствует в воздухе, их артиллерия сильнее нашей, ну а танки это вообще что-то ужасное! Это будет страшнее нашествия монголов – да, можно поднять на бой хоть все население Японии, вооружив бамбуковыми копьями и палками, коль не хватает винтовок. Чтобы смерть встречала захватчиков из-за каждого камня, из-за каждого угла – как у самих русских в эту войну с немцами были партизаны!

Вот только Япония не Россия, территория много меньше. И естественным ответом со стороны любой армии вторжения будет война на полное истребление. Как на Карафуто, где русские согнали все японское население в особые лагеря – и легко представить, что с ними будет после, взгляните на места заключения пленных англичан и американцев в Японии! Скорее всего, ни Карафуто, ни Курилы они нам уже не отдадут – в Европе русские поступали по правилу, «где ступила нога нашего солдата, там уже наша земля» (вполне по-японски!), на этих условиях они заключили мир с Финляндией и требуют того же от норвежцев. Продолжая сопротивляться, мы с большой вероятностью утратим Хоккайдо, особенно если Сталин о своих бывших подданных вспомнит[14]. И будет страшная мясорубка, которая захлестнет северные территории и неудержимо покатится на юг, не оставляя ничего живого. Итог будет еще гибельнее, чем при принятии капитуляции, какой бы тяжелой она ни была! И когда все стихнет – не останется надежды, что Япония когда-нибудь восстанет из пепла, потому что некому будет ее поднимать.

Да, японский народ терпелив, и ему не впервой отстраивать свои разрушенные дома и восстанавливать прежнюю жизнь, после землетрясения, тайфуна, цунами. Вот только что делать, если надвинется цунами высотой с гору Фудзи, после которого вообще не останется живых?

Любой ценой необходимо избежать такого конца! А значит, оставалось одно – полная капитуляция и подчинение всем требованиям противников. Если народ страны Ямато выживет – останется и надежда.

Хирохито хорошо знал историю. Когда-то монголы, от нашествия которых Японию спас лишь Божественный Ветер – тайфун, вовремя уничтоживший флот вторжения, – завоевали соседний Китай. Китайцам пришлось покориться и жить под властью чужеземных варваров более ста лет. Но со временем сила завоевателей ослабла, китайский народ поднял восстание и сверг династию угнетателей, а Китай вновь стал великой державой.

Так и Япония когда-нибудь снова станет свободной и победоносной, пройдет пятьдесят лет, сто или больше… Возможно, сам Хирохито не увидит возрождения родной страны, но сейчас он сделает все, чтобы потомкам было что возрождать.

Хирохито дождался того момента, когда члены Совета постепенно замолчали и повернулись к нему, ожидая окончательного вердикта, и тихо произнес фразу, вскоре ставшую знаменитой.

– Продолжение войны может иметь своим единственным результатом уничтожение японского народа и продолжение страданий всего человечества. Кажется очевидным, что нация не в состоянии более вести войну и ее способность защитить свои берега сомнительна. Пришло время «вынести невыносимое». Япония должна принять условие безоговорочной капитуляции.

Подполковник Цветаев Максим Петрович, 56-я гвардейская танко-самоходная бригада

Вот он – Порт-Артур. К которому мы, как к Берлину, шли. Отчего-то казалось, вернем его, восстановим историческую справедливость – и конец этой войне.

Путь по Маньчжурии запомнился мне, прежде всего, пылью, лезущей во все щели, а также в нос, рот и глаза. В экипажах те, кто ехал по-походному, высунувшись из люка, то надевали мотоциклетные или летные очки, а у кого не было этой полезной вещи, те предпочитали наблюдать через тримплекс, видно было немногим хуже. Но как дожди пойдут, то дороги в болото превратятся, так что нам еще повезло. А собственно боев почти и не было – так, стычки головных дозоров с кучками фанатиков, пытавшимися нас задержать. Странно, но японцы даже мосты часто не минировали – хотя на их «живые мины», смертников со взрывчаткой, мы насмотрелись достаточно. Потери в технике от них были редко, мы еще с Европы привыкли сажать на броню автоматчиков, и какие тогда шансы у самоубийцы даже пять шагов пробежать и не словить пулю? Конечно, если не зевать. Бывало еще, что японцы лежали у дороги или даже прямо на ней, притворяясь убитыми, – так что дозор очень скоро стал стрелять во все подозрительные тела, которые и взрывались иногда.

А настоящих боев помню лишь два. Один, когда настигли отступающую японскую колонну, – но когда наша бригада подошла, все было уже практически закончено, даже пострелять почти не пришлось. Второй раз было серьезнее, японцы укрепились в деревне, силами до усиленного батальона, даже с артиллерией и танками. Так, что с ходу смять не получилось, пришлось разворачиваться в боевой порядок и брать деревню штурмом. Китайцев было жалко, в чужом пиру похмелье, но снаряды не разбирают, особенно если сначала по площади залпом «катюш» накрыть, а после бить по каждому сараю, откуда раздастся хоть выстрел. Пушки у самураев были слабенькие, вроде наших сорокапяток, и еще несколько дивизионных, на высоких железных колесах, как в фильме про революцию и Гражданскую. А вот из танков один оказался «пантерой», и даже сумел подбить Т-54 головного дозора, – хорошо, экипаж выскочить успел! Мы эту «кошку» и сожгли, наш певец Скляр отличился, прямое попадание с тысячи ста метров, – а японцы нам не ровня, ну кто же с одного места, пусть даже удачно выбранного, стреляет, позиции не меняя совсем? Хотя, может, у них мотор сдох или ходовая, вот машину в засаду и поставили? Уже не понять, после того как у них боекомплект рванул – и кто там был, японцы или немцы, нехай их Аматэрасу сама сортирует!

Может, у других и погорячее было. Но я лишь за наш передовой отряд 59-го корпуса говорю, в котором наша бригада, – чему сам был свидетелем. У перешейка те самые Цзинджоунские позиции, что Степанов в романе «Порт-Артур» описал, мы были 24 июня. Тут у японцев было подобие обороны, укрепрайон, построенный еще до того, как они Маньчжурию захватили. Так что наши войска приостановились – думали тогда, сейчас тылы подтянем – и вперед. Бои местного значения были – поскольку самураи свою полосу обороны спешно укрепляли, и сами, и толпу китайцев с лопатами согнав, ну а мы, естественно, старались помешать. В первый день над нами даже японская авиация появлялась, но уже 25-го числа наши это безобразие прекратили, 26 июня мы увидели в небе «илы»-штурмовики в большом количестве, а еще прибыли «бронегрызы», 8-я ШИСБР, и боеприпасов подвезли, так что дело пошло веселее. В сорок пятом у нас уже научились людей беречь, сначала обстрел и авиаудары, лишь после пехоту в атаку, и не абы как, а по правильной тактике. Тогда я снова, после Зеелова, увидел действие бомб и снарядов «объемного взрыва», вроде и возле дота рвануло, а внутри мертвые все, убило перепадом давления.

И тут 27 июня японцы парламентеров присылают. Я на тех переговорах не присутствовал, – но очень быстро известно стало, о чем там говорили – и секретом особым это не было объявлено, и политработники прямо цитировали, да и переводчики, и писаря тоже люди, друзей имеют. Будто бы их император объявил о капитуляции – так что конец войне! Ну тогда, вы оружие кладете, мы входим в Порт-Артур? Нет, отвечают, их командование разъяснило, по какой процедуре все должно происходить, чтобы по самурайской чести. Все остаются на позициях, какие на этот момент есть, – а когда мир окончательно будет подписан, тогда японские части вывозятся домой, где оружие и сложат. Мать-перемать, что ваше командование решило, это ваши проблемы – нам оно не указ! Или вы сдаетесь, раз император согласился, или будет штурм! Дальше разные версии, кто-то из наших, что про их императора сказал, – так главный из японцев чуть за саблю не схватился, а затем прорычал, что скорее Япония погрузится в море, чем истинный самурай склонит голову перед проклятыми гайдзинами (слово, у них обозначающее то ли варваров, то ли вообще дикарей). Так и разошлись – вернулись парламентеры назад, мы же не фашисты, чтобы законы войны нарушать?

Три дня было затишье. В штабе корпуса слышал, что КВЖД и ее южный участок ударными темпами под нашу колею перешивают, и вот завершили наконец. Прибывали лишь новые части, причем не столько пехота, как артиллерия – например, гвардейская минометная бригада особой мощности (не путать с «катюшами», те просто гвардейские минометчики, а «особой мощности», это «тюльпаны»), или корпусные артполки, калибра 152 и 203 – сам видел, как пушки стояли буквально колесом к колесу, как при взятии Берлина. Прибыла даже железнодорожная батарея 180-мм транспортеров, морские пушки, как на крейсерах, от японского флота нас прикрыть – если по сухопутным целям «тюльпаны» и эффективнее, и дешевле? А еще в небе очень часто кружились разведчики, их ни с чем не спутаешь, когда одиночный Ту-2 или Пе-2 на ту сторону летит, сопровождаемый парой или звеном истребителей. И «рамы» ФВ-189 над передним краем, цели берут пока на карандаш. Ясно было, что скоро начнется!

И знаете, мы как-то не особо и сожалели, что самураи капитулировать отказались. Хотелось, конечно, чтобы скорее войне конец, и домой. Но так уже было вбито в нас про «героев Порт-Артура», что войти туда без боя… ну вот представьте, вы бы к экзамену долго готовились, даже не для аттестата, а лично себе показать, что способен и достоин, – и вдруг вам документ кидают просто так, даже не спрашивая? Отказываться, может быть, и я бы не стал, – но вот на душе было бы что-то не то! Ну и в войне этой мы разогнались уже, как товарный состав, сложно остановиться, привыкнуть, что нет обстрелов и бомбежек, для нас это уже как норма было тогда. Японцы сдаваться отказываются – ну, им же хуже!

1 июля – загремело! Наш маршал сказал, что при двухстах орудиях на километр фронта о противнике не спрашивают и не докладывают, а лишь сообщают, до какого рубежа наступающие войска дойти успели. Сколько у нас тогда стволов было, я не считал, но на вид и на слух не меньше, чем на Одере. А по тому, до чего не дотягивалась артиллерия, работали штурмовики – да и наши самоходки, «тюльпаны» и «катюши» вполне справлялись с задачей, сопровождать наступление не только огнем, но и «колесами». Японцы же, я считаю, поступали тактически безграмотно, все время подбрасывая резервы на первую линию обороны, что позволяло нам перемалывать эти войска при малых своих потерях. А впрочем, что еще оставалось самураям, если не было у них сильного мобильного кулака, танковых частей, чтобы пытаться вести с нами маневренное сражение после прорыва линии своей обороны? Тогда как у нас 59-й корпус Первой Краснознаменной армии был поддержан тремя танковыми бригадами полного состава, все на Т-54, нашей тяжелой самоходной бригадой, и еще четырьмя самоходными полками, да и «бронегрызы» имели в составе саперные и огнеметные танки, очень эффективные против дотов.

3 июля был полностью очищен Дальний. Первая Краснознаменная армия выходила на высоты вокруг Порт-Артура, японцы пытались обороняться примерно по тому рубежу, который сорок один год назад защищали наши деды, нас это лишь обозлило! Утром 4 июля по горе Высокой работала авиация дальнего действия, бомбардировщики налетали волна за волной, – а затем, после удара гвардейских минометов, в атаку поднялась гвардейская пехота, нам было сложнее, там рельеф для техники не слишком удобный. И мы взошли на эти высоты – в 1904-м, японцы почти год штурмовали эти позиции, обороняемые двадцатью пятью тысячами русских солдат, потеряв своих сто тысяч, сейчас же пятьдесят тысяч самураев не сумели продержаться против нас и четырех дней! Так ведь товарищ Сталин это не бездарь Николашка, а командующий Первой Краснознаменной генерал армии Белобородов, когда-то красный партизан Гражданской, здесь, на Дальнем Востоке, член ВКП(б) с 1926 года, командовавший в сорок первом под Москвой 78-й дивизией, ставшей там 91-й гвардейской, а в сорок четвертом уже армией, бравшей Кенигсберг, – это не какой-то там дурак и предатель Стессель!

4 июля мы вошли в Порт-Артур, добивая еще сопротивлявшихся японцев. Примечательно, что вопреки словам о «самурайской чести», командующий японскими войсками, генерал Сэйти Кита, со своим штабом предпочел сдаться нам, а не вспороть себе живот. Так вышло, что я был свидетелем этой сцены – сей бравый самурай сначала заявил, что «подчиняется неодолимой силе», а затем поинтересовался, дозволено ли будет ему и другим старшим офицерам оставить себе личное холодное оружие? И получил ответ, что об условиях вы могли говорить раньше, когда вам предлагали организованную капитуляцию, – а когда ваша крепость уже взята штурмом, то ситуация совсем иная! Впрочем, если вы намерены совершить харакири, это ваше право, прямо сейчас – или же все идут в плен на общих основаниях. Где, согласно Женевской Конвенции, вам гарантируется жизнь, кормежка, медицинское обслуживание и непривлечение к работам для офицеров, но ничего не сказано про сабли. И генерал сдулся, потерял важный вид и отстегнул свою железку, вместе со всеми.

Строго говоря, самурайские мечи как бы уже не считались оружием, по нашему уставу. По крайней мере, если сдача японцами пистолетов и винтовок, не говоря уже о более серьезном, подлежала строгому учету, то «холодняк» не вносился ни в какие списки. И разбирались сабли на сувениры нашими офицерами (теми, кто успел прочесть про легендарные японские клинки трехсотлетней давности), узнавшими, что в японской армии вполне приветствовалось, когда истинный самурай отправлялся на войну с древним фамильным мечом вместо уставного «новодела». Именно в нашей Первой Краснознаменной (а не у моряков) возникла традиция (еще до окончания войны) награждать не просто орденами, а наградным оружием (орден на эфесе), причем использовались трофейные японские мечи. Получил и я «Красную Звезду» на коротком клинке вакидаси и полковничьи погоны. А вот из армии демобилизоваться – не получилось!

Помню еще сохранившееся русское кладбище в Порт-Артуре – солдат и офицеров, погибших еще тогда. И сторожа при нем, сказавшего нам, что был когда-то полковником еще той, царской армии. Он провел нас по кладбищу, указывая на могилы и рассказывая, кто это и как погиб. Да, прав был товарищ Сталин, сказав еще год назад: власть была царская, несправедливая, но солдаты честно сражались и умирали за Россию, и это заслуживает уважения!

И после на воротах кладбища появилась надпись, тем же почерком, что я видел на подбитом японском танке у Гирина.

«Деды, спите спокойно. Мы за вас отомстили – теперь сполна!»

Над Хиросимой. 30 июня 1945 года

Когда над обреченным городом появляется армада из сотен В-29, меркнет солнце, а бомбы падают, как дождь.

Кто сказал эту фразу, вошедшую после не в одну книгу о Второй мировой войне? Лишь японец мог бы выразиться о таком поэтически – потому что солнце не светит ночью. Но японец сочинил бы хокку, как некие самураи, четыреста лет назад заживо сгоравшие в замке, осажденном врагами. Однако даже в те жестокие времена, когда самурай запросто мог проверить остроту своего меча на первом встреченном простолюдине, – война касалась лишь самурайского сословия, а не всех поголовно. И твоя жизнь или смерть зависела от твоего воинского умения. А сейчас – бомбам было все равно.

Эскадрильи В-29 ложились на боевой курс. Тремя эшелонами, четко выдерживая строй и дистанцию. Тактика, обеспечивающая наилучшее поражение цели, была достаточно отработана, – но ведь нет предела совершенству? И кто знает, чья земля будет под крылом бомбардировщиков завтра, что потребуют государственные интересы США? Война должна быть делом чистым и гуманным – естественно, для американцев! – никакой мясорубки в грязных окопах, лишь безотказно отлаженная и эффективная машина по доставке бомб на головы врагов. В идеале – чтобы объявление войны совпадало с капитуляцией врага: когда над городами страны, позволившей недружественные действия, или просто вызвавшей наше неудовольствие, появляются тысячи «сверхкрепостей», и нокаутированному противнику остается лишь подписать условия сдачи. А еще лучше, чтобы и до этого не доходило, мы же гуманные люди – вполне удовлетворимся, если вы, лишь увидев эту нашу угрозу, сами поспешите уступить и отдать все, что нам надо, окей? И мы снова будем с вами дружить и торговать.

Но чтобы это завтра стало реальностью – вам, желтомордые, придется послужить полигоном. На вашем месте вполне могли быть другие – так что ничего личного, вам просто не повезло! Не надо было вам связываться с плохим парнем Адольфом, подло и фактически без объявления войны нападать на Перл-Харбор, а до того не уважать наши торговые интересы в Китае! Знали бы вы свое место, макаки, никто бы вас не тронул – так что не обижайтесь, что придется вас поучить. Конечно, тех, кто останутся живы после нашего урока!

Хиросима была выбрана потому, что город был еще не тронут прежними налетами – и оттого соблюдалась абсолютная чистота эксперимента. Днем высоко над городом пролетел разведчик, детально сфотографировавший цель. Эти снимки будут сравнены с теми, что снимут завтра, уже после – чтобы оценить эффективность налета. Высота сброса бомб, боевой курс относительно ветра, соотношение фугасных, зажигательных бомб и напалма, последовательность и интервал их применения, и даже величина потерь, понесённых бомбардировщиками от действий японской ПВО, – все подвергалось точному анализу и расчету, шло в копилку будущего опыта. Сильного противодействия не ожидалось – у японцев не было полноценных, оснащённых радаром ночных истребителей, а в Хиросиме, не имеющей крупных военных объектов, не было достаточного количества зениток для противодействия столь массированному налёту. Оттого можно было даже позволить снять с бомбардировщиков часть оборонительного вооружения и брони, чтобы увеличить боевую нагрузку до семи с лишним тонн на каждый. Почти четыре сотни «сверхкрепостей», без малого три килотонны падающей с неба смерти – счет уже в категориях пока не рожденной, атомной эры!

Японские города были очень хорошими целями. С преобладающей деревянной малоэтажной застройкой, дома стояли вплотную, и во всех горели жаровни (и для приготовления пищи, и для обогрева – центрального отопления в Японии не было и в гораздо более позднее время). Во время Великого землетрясения 1923 года от последующих пожаров погибло больше людей, чем от подземных толчков. И почти не было бомбоубежищ, в отличие от Европы, где о защите населения от бомб (а еще больше от газов) начали беспокоиться еще во время прошлой Великой войны. Но это ведь ваши проблемы, макаки, если вы не готовы, разве не так?

И падал с неба огонь, как на библейские Содом и Гоморру. Горели целые кварталы, пожары не успевали тушить, да и не хватало воды, и не могли пожарные проехать по узким улочкам, охваченным огнем. Скоро пожары слились в один, и поднялся над городом огненный шторм, и стало светло, как днем, – что неожиданно сыграло на руку прилетевшим с опозданием японским истребителям, теперь они могли видеть врага. Когда последняя волна бомбардировщиков уже ложилась на боевой курс, на высоте 2000 метров.

Вроде их император уже заявил о капитуляции? Так, во-первых, это были пока лишь разговоры, зондаж почвы о намерении – как иначе объяснить, что конкретного приказа сложить оружия, судя по всему, так и не отдано, на Окинаве желтомордые как дрались, так и дерутся с отчаянием загнанных в угол крыс! А, во-вторых, старое верное правило, что «дипломатическое давление должно быть подкреплено военным», чтобы быстрей решались – тем более что операция «Гнев Божий» была задумана еще до того, все приказы отданы, приготовления завершены, не отменять же? И пусть еще спасибо скажут, что мы их газами не травим, как тараканов и клопов! А то было и такое мнение…

В Хиросиме погибло девяносто тысяч человек. Сведения неполные, так как в Японии учет населения в городах ведется по «десяткам» домовладений, которые в свою очередь замыкаются на кварталы – список погибших составлялся по ведомостям старост и показаниям выживших родственников, а были целые районы, где не уцелело вообще никого. Американцы потеряли двенадцать самолетов, судьба экипажей после стала одним из пунктов в списке японских военных преступлений. Генерал Кертис Лемэй, оценив по фотоснимкам результат бомбежки, был доволен.

Хиросима… Видать, карма такая у города, что в той реальности, что в этой! Или явление «эластичности» истории проявляется, учеными пока не исследованное.

4 июля 1945 года.

Токио, Императорский дворец, бомбоубежище

Сказать, что Высший Совет управления войной собрался в глубокой печали и беспокойстве – это все равно, что назвать цунами обычным приливом.

В Японии, в отличие от всех воюющих держав, не было единого военного вождя. Не обязательно диктатора, как Гитлер или Муссолини, в военное время таковыми были и Рузвельт, и Черчилль (о Сталине деликатно промолчим). Даже малые страны имели вождей – таких как Маннергейм, Хорти, Антонеску. А в Японии фигуры, стоящей у штурвала всю войну, не было. Или все же была?

«Если генералов в Японии меняли, то делало это не правительство, а другие генералы, главнее главных. Назовем их Ставкой. У Ставки была сверхзадача покорение Азии. Хотя никто не осмелился задать Ставке вопрос: а какого черта она вам сдалась?

Подобного рода вопросы диктаторам не задают.

Даже если у этого коллективного диктатора нет индивидуального лица, он может в одночасье отправить в отставку самого главного милитариста и вроде бы вождя – генерала Тодзио, выгнать Хомму и Ямаситу – самых славных полководцев. А уж премьеров этот коллективный диктатор сменил несчитано»[15].

Именно Ставка фактически правила Японией, от лица императора. При том, что Божественный Тэнно был ей необходим, освящая ее решения своим моральным авторитетом. Так велел император – именем его! Вот только истолковывать божественные слова можно по-всякому (тут и японцем не надо быть – на чем добывают свой хлеб священнослужители любой веры?). А сам Тэнно отлично понимал, что если он попробует к своей общепринятой роли Арбитра добавить еще и роль Игрока и выступить против общего решения, то завтра на троне, очень может быть, будет сидеть другая фигура. А при каких обстоятельствах вознесся на небо прежний Тэнно – этот вопрос никто не задаст.

«Когда самурай вернулся с войны, соседи сказали ему, что его жена вела себя в его отсутствие так, как совершенно не подобает жене самурая. Самурай выслушал, вошел в свой дом – и больше его жену никто не видел. А назавтра самурай взял себе другую жену. И никто никогда не спросил его ни о чем».

Потому на Совете – голосом императора считался премьер. А сам Тэнно лишь молчал, слушал и лишь в самом конце своим словом скреплял общий вердикт.

– …в исполнение Божественной Воли, нашим посланникам в Швеции и Швейцарии были посланы телеграммы с просьбой довести до сведения правительств этих стран, что Япония согласна на предложенные условия, с некоторыми дополнениями, известными всем нам, – говорил Того, министр иностранных дел, – также я лично принял советского посла и имел с ним беседу. В настоящее время мы ждем реакции на наши инициативы.

– Русские взяли свой Порт-Артур, – премьер Коисо это слова произнес по-русски, – и практически добивают последних наших солдат в Корее. Квантунской армии больше нет. Вчера русские танки вошли в Пекин. Последние острова на севере – тоже ими взяты. Только не надо приводить пример одиночек, где-то еще продолжающих сопротивление – организованной военной силы ни на одном фронте против советских у нас нет. Американцы высадили десант на Окинаву и твердо намерены поступить с ней так же, как Сталин с Карафуто. Бомбежкой полностью разрушена Хиросима, какой город будет следующим? Если это не реакция на ваши «предложения», то что тогда? В Метрополии голод, промышленность и транспорт на грани остановки и развала. Китай, Индокитай, Ост-Индия потеряны для империи – никакой устойчивой коммуникации с ними нет и не предвидится, а значит, находящиеся там войска и ресурсы можно сбросить со счетов. Мы не можем продолжать войну. Русские уже уничтожили все наши войска, находящиеся с ними в боевом соприкосновении, кому мы сейчас можем приказать сложить оружие – это будет выглядеть профанацией! И вы еще ждете ответа из Москвы? Сталин вполне может ответить, как Фош немцам[16]. Довольно – я хотел бы просить Божественного Тэнно о даровании мне отставки!

Император выслушал его, но ничего не ответил. Холоден был и хранитель печати Кидо. Зато Аннами и Ониси едва скрывали злорадство. Отставка премьера будет принята на следующий день, новым «голосом» Тэнно станет адмирал Кантаро Судзуки (все как в иной истории, лишь с опозданием на три месяца). По существу же – разница была совсем невелика. «Умеренный» Койсо уступил место чуть менее умеренному Судзуки, тогда как на них шипели «ястребы» Анами и Ониси, и на все это с неодобрением смотрел маркиз Кидо и покачивал головой сам его величество – хотя сами участники интриг относились к ним крайне серьезно, они не понимали главного. От них не зависело уже ничего, судьба Японии сейчас решалась в Москве, Вашингтоне и Лондоне. И тем более наплевать на эту возню, даже не бульдогов под ковром, а мышей в горящем стоге сена, было командующему ТОФ Лазареву, маршалу Василевскому, генерал-майору Куникову, подполковнику Цветаеву, главстаршине Тюленину и всем офицерам, солдатам и матросам Советской Армии и Флота – знавших, что пока японский желтый фашизм еще не добит и враг еще сопротивляется, его надо уничтожить без пощады.

Доволен был присутствующий на Совете Тодзио. В Японии существует институт власти, не имеющий больше аналогов нигде, – «дзюсины», бывшие премьеры, пожизненно сохраняющие за собой слово даже на Императорском Совете. И демократия ни при чем – реальный вес каждого и всех вместе взятых зависел от конкретной обстановки, и того, какие круги стоят у тебя за спиной. Ушедший с поста премьера Тодзио сохранял немалый вес в армии. И сейчас он присутствовал здесь, чтобы контролировать выборы нового премьера (а вы думаете, решение Коисо было спонтанным? И он не прощупывал заранее возможную реакцию на такие слова, не вел разговоры?). Что ж, пусть будет хоть Судзуки. Главное, чтобы новый премьер понял – если его политика не будет устраивать армию, то армия отвернется от него!

Молчал пока и император. Поведение генералов было ему понятно: неотъемлемой частью требований союзников был суд над военными преступниками, – а значит, присутствующие здесь Тодзио, Анами, Ониси, да и множество других фигур в армии, это первые кандидаты на виселицу! И совершенно неясно, намерены ли победители сохранить саму императорскую власть, и вообще гарантировать жизнь и неприкосновенность священной особе Тэнно! Последнее и было главной причиной, по которой Хирохито предпочел закрыть глаза на самовольство Анами, который отдал приказ Армии продолжать сопротивление, даже после прошлого Совета, на котором недвусмысленно прозвучало слово «капитуляция» из уст самого Божественного! Был еще крохотный шанс, что русские и американцы примут изменение условий, предпочтя мир затягиванию войны, росту расходов и крови своих солдат. Теперь этого шанса нет.

– Активность русской авиации над Хоккайдо сильно напоминает действия немцев над Британией летом сорокового, – сказал адмирал Енаи, – вот только у нас нет равенства сил в воздухе, как было у англичан. Главными целями русских бомбежек являются наши аэродромы, и потери нашей авиации, как в воздухе, так и на земле, значительно превышают потери противника. Причем у русских явно есть резерв самолетов и хорошо подготовленных пилотов, в отличие от нас. И неограниченные запасы бензина. Еще неделя-полторы таких боев, и наша авиация будет прикована к земле. И мы уже вынуждены посылать в сражение едва обученных летчиков на старых учебных машинах, таких как А5М – фактически на убой, но считается теоретически, что у каждого из них есть какой-то шанс до своей гибели сбить хоть одного гайдзина. И нет никаких перспектив что-то изменить.

– Капитуляция это конец Японии! – изрек Тодзио. – И мы еще можем сражаться, посмотрите на Окинаву! Когда каждый японец считает своим долгом умереть, убив хоть одного врага. Все поголовно мужчины и юноши взяли в руки оружие, хоть палки и копья, девушки организовали санитарные «отряды лилий», а те, кто неспособен даже трудиться на строительстве оборонительных сооружений, добровольно ушли в горы, чтобы не отнимать продовольственные пайки у солдат. Так и в Метрополии – все лишние должны убраться из городов и самим заботиться о своем прокормлении. Что до горючего, что я слышал, ученые предложили делать его из смолы и корней сосен? А самолеты могут на нем летать? То, что я предлагаю, может испугать недостойных, – но я взываю к уму собравшихся: кто может гарантировать, что под оккупацией нам будет лучше?

Повисло молчание. И нарушил его император.

– Никто не гарантирует, – сказал он, – но это единственный шанс выжить Японии. А продолжение войны – ни одного. Я приказываю отдать по Армии и Флоту соответствующий приказ. И завтра сам скажу это по радио, войскам и народу страны Ямато.

Никто не посмел явно и вслух выступить против Божественной Воли. Но Тодзио подумал, что может до завтра произойти. И ведь даже Высшую Волю можно разъяснить и уточнить?

Из телеграммы командующего японскими войсками в Китае: «…Судьба императорской Японии решается сейчас, несмотря на успешное наступление противника и трудности внутри страны. Вся армия готова с честью погибнуть в бою, но добиться достижения победы этой осенью».

Сообщение от маршала Тэраути, командующего войсками в Юго-Восточной Азии: «…Южный фронт… считает необходимым дать отрицательный ответ на предложения противника и, мобилизовав все силы народа, решительно продолжать священную войну».

И пушки продолжали стрелять.

Лазарев Михаил Петрович, командующий ТОФ

Снился мне снова мой ночной гость. Ничего на этот раз не сказал, лишь мерзко ухмылялся. Пожалуй, как в Москву вернусь, то в госпиталь загляну, может эскулапы помогут? А здесь придется молчать, как партизану, – хоть и врачебная тайна, но не дай бог, слухи пойдут, что комфлота немножко не в себе, чертей гоняет?

Нет тебя, рогатый, ясно! Ты всего лишь плод моего воображения, попал в мозг, как вирус в компьютер. А сознание уже услужливо тебя подсовывает, иллюстрацией к всяким мыслям. Как сейчас – когда прикинул я, каких дров наломали мы тут, на Дальнем Востоке? Ради чего воевали?!

Побочным результатом нашего появления здесь был Еврорейх – и активность немцев на удаленных театрах военных действий, как Африка, Египет, Испания, Гибралтар. Что вызвало ответную реакцию и англо-американцев. В итоге их давление на Японию несколько ослабло[17] – и положение самураев в измененной истории было несколько лучше, чем в августе того сорок пятого. И Бомбы у янки пока еще нет (хотя Хиросиму сожгли не хуже, обычной бомбардировкой). Но существенным оказалось, что если там Хирохито декларировал капитуляцию уже 18 августа, через одиннадцать дней, что сильно подорвало у японцев желание сопротивляться, то здесь он сделал это через месяц после начала войны (при том, что я уже сказал, японцы были еще биты союзниками не так сильно – напротив, тут они еще и в Индии успели повоевать!). В итоге же, если там нам в плен сдались полмиллиона, большая часть Квантунской армии – то здесь, судя по ходу боев в Маньчжурии, число убитых японцев в разы превышает количество пленных! И неизвестно еще, какие наши потери на суше – не дай бог, окажутся такими же или больше!

А еще тут, отчасти моими стараниями, весьма активно воевал Тихоокеанский флот, в той истории так и простоявший всю войну в базах, за минными полями и под прикрытием береговых батарей. Всего же им потоплено:

Японских авианосцев – пять штук («Тайхо», «Унрю», «Кацураги», «Дзуньо», «Чийода»).

Линкоров – четыре («Ямато», «Нагато», «Исе», «Хиуга»).

Тяжелых крейсеров – четыре («Миоко», «Хагуро», «Асигара», «Тоне»).

Легких крейсеров – три («Китаками», «Яхаги», «Исудзу»).

Эсминцев – тут сосчитать сложнее. И по качеству (большие эсминцы ПВО «Акицуки», это скорее «полукрейсера» по размерам, с другой же стороны, «эскортные эсминцы» по виду, особенно с высоты, от обычных «флотских», например тип «Кагеро», отличить сложно). Так что валим в одну кучу – возле Маоки, шесть штук. Возле корейского побережья – четыре. Из тех, кто в двух «цусимах», северной и южной, почти никто не вернулся домой – семнадцать побед у Курил насчитали, там и по отделившейся после потопления «Читозе» и «Исе» эскадре хорошо наши летчики поработали. И двадцать четыре малых корабля потопили в Японском море. Итого – пятьдесят один, эсминцы, эскортники, миноносцы – все вместе.

Минные заградители, или плавбазы спецпостройки (их на вид различить сложно) – три штуки, два потоплены авиацией, один на счету лодки Н-9. Сторожевики, тральщики (тоже в одну кучу) – тридцать четыре штуки. Транспорта – двадцать девять штук. Подводные лодки – пять штук.

И (смейся, рогатый!) подавляющая часть команд или утопла, или у нас в плену. Организованно – никто в Японию не вернулся, на палубы новых кораблей против нас не встанет! Ну если только одиночки, кому повезло. Три с гаком тысячи мы выловили, двадцать, по самым скромным подсчетам, утонуло.

Если считать, что в той истории победы ТОФ за месяц войны можно по пальцам сосчитать (и как бы не одной руки), то впечатляет!

У нас погиб крейсер «Каганович». И эсминец «Резвый». А «Разящий», «Рьяный», «Рекордный» получили тяжелые повреждения. Зато один из японцев, кого я сосчитал у Маоки, не затонул, а достался нам (а вот назло самураям восстановим и назовем «Восходящим»). Погибли подводные лодки Щ-139, Щ-108, М-3, М-7 – последняя пропала без вести в завесе у корейского берега, на связь не выходит, срок автономности вышел. И восемь торпедных катеров. Людские потери 1107 человек, список мне представили поименно. В той истории флот таких потерь не имел.

И что в итоге, за что воевали? Сахалин и Курилы – наши все. Дело вышло более быстрым, но и более кровавым, поскольку японцы не капитулировали, а в подавляющем большинстве были просто перебиты. И боюсь, как бы и тут общий счет наших потерь не сравнялся бы с тем, что там. Хотя в той истории лишь при штурме Симушира у нас числилось, по разным источникам, от четырехсот до девятисот убитыми – здесь же, по данному мне списку, наших там погибло 187 человек (считая всех – и морскую пехоту, и мотострелков, и пилотов, и из экипажей кораблей). А сколько легло, освобождая от самураев остальную Курильскую гряду – ведомость еще не представили. Считая, что у японцев там были две пехотные дивизии полного состава и танковый полк, больше тридцати тысяч солдат – и никто в Японию не сбежал!

И – боевые действия прекращены за отсутствием противника? Как бы не так! Десанты высаживали, поддерживая наше наступление в Корее. В этой истории никаких «двух Корей» не будет, Сталин американцам там ничего не обещал. Авиация вела патрулирование над морем, совершала разведывательные полеты даже над Японией и работала по целям на Хоккайдо. Подводные лодки Камчатской бригады контактов с противником не имели, а вот Видяев еще сумел отличиться! После южной «цусимы» его «белые акулы» сместились к югу, а там активное движение транспортов, японцы и из Кореи драпали, и туда подкрепление везли, привыкли, что это фактически их внутренние воды! И устроили «акулы» там резню, как волки в стаде овечек, за две недели – одиннадцать транспортов, три сторожевых корабля, плавбаза (на счету Н-9, как я уже сказал), и еще одна подлодка, тип Ро (в тех водах нашим лодкам, кроме «акул», находиться было запрещено – так что Видяеву была дана свобода, лодки с силуэтом не «двадцать первых» атаковать тоже).

Сразу после «Цусимы» я приказал Зозуле начать активную работу по плану «Макаров», высадка на Хоккайдо. Война идет, враг не сдается, с чего бы нам останавливаться на его границе?

Юмор был в том, что мы исправно получали сведения из Токио! Не от резидентуры – там все еще функционировало (правда, с некоторыми ограничениями) советское посольство. Были также посольства нейтральных стран – и не только Швеции и Швейцарии, но и Германии (уже ГДР). Потому мы почти в реальном времени узнавали о войне местного значения, развернувшейся в японской столице 5 июля.

Император Хирохито был все-таки не фанатиком, а умным мужиком. Он еще раньше начал разговоры о мире (передаваемые потихоньку, через нейтральные посольства). А теперь же, видя, что пользы нет (мы еще Порт-Артур не взяли, Корею всю не очистили – зачем нам это? Как в той истории!) решил объявить по радио. На что «бешеные» во главе с Тодзио и Ониси подняли мятеж. При поддержке гвардейской дивизии из столичного гарнизона (комдив генерал Мори к заговору присоединиться отказался, и был убит) и роты «тигров», выехавших перед Императорским дворцом. И было веселье, как в Латинской Америке, завершившееся – ну, «мятеж не может кончиться удачей», вы же поняли? Заняв центр Токио и перебив тех, кого сочли изменниками, заговорщики не знали, а что делать дальше? Императора захватить и силой принудить его другое обращение к нации и миру прочитать – так охрана не пускает, а стрелять по Императорскому дворцу даже отмороженные японские танкисты не решились (а немцев в танки посадить не сообразили?). А Флот и тут оказался резко против, адмирал Енаи дураком не был и разведку имел, так что под руку мятежникам не попался. И было как в тридцать шестом году – нет, единственный уцелевший японский линкор «Харуна» в Токийский залив на этот раз не входил, будучи в Кобэ, почти за тысячу километров отсюда, на мятежников хватило и легкого крейсера «Сакава», и морской пехоты, отчего-то оказавшейся в столице. И конец мятежа был печален и позорен – сначала разбежались солдаты-гвардейцы, то ли не рискнув поднять штыки на Божественного Микадо, то ли сообразив, в какое дело их втянули, затем экипажи танков (причем «тигры» после ни завести не смогли, ни оттащить от дворца). Утром 6 июня Ониси и еще несколько самых упертых главарей сделали харакири, а Тодзио и остальные заявили, что готовы предстать перед судом, чтобы «изложить свою позицию» (а как же самурайская честь?). И кончился мятеж, которого, по уверению из посольств, не то что в провинции – на окраинах Токио не заметили!

А 6 июля днем Хирохито по радио объявил о капитуляции. С-сука!!

В штабе обстановка слегка расслабленная, в ожидании победы, после заслуженных трудов. Прохожу через это сонное царство с энергией носорога, бегущего по пампасам, рявкаю адъютанту: «Зозулю срочно» – и вламываюсь в кабинет. Набираю на сейфе лишь мне известный код, достаю ноутбук. Процесс загрузки дико раздражает. А ведь раньше меня едва ли не флегматиком считали (да и трудно в подплаве нервным). Вот ведь что власть и ее оборотная сторона, ответственность, с человеком делают – так, глядишь, скоро валидол начну носить в кармане, а после и в санаториях лечиться от инфаркта. А может, зря вообще психую, свою-то задачу я решил успешно, морской фронт удержал? Так что если буду сидеть на попе ровно, красиво отрапортую, и получу, что заслужил (вот смех, если четвертую звездочку повесят!), нервных клеток своих (которые не восстанавливаются, как говорят врачи) сохраню куда больше?

Но вот сидит в душе заноза, не за себя, за державу. Я что, лишь за того персонажа из сна разума старался или все-таки за СССР? Чтоб снова вышло, «русские хорошо умеют выигрывать войны, но не мир»? А как после своей Анюте в глаза смотреть – она ведь тогда в Киеве тоже могла – в самолет и в Москву, строго в рамках приказа, никто не велел ей геройствовать и на себя все брать, с бандеровцами разбираться, ее же там чуть не убили! Ну а мне – слегка лишь политический расклад в послевоенном мире изменить, в нашу пользу!

Ноут наконец загрузился. Нахожу нужный файл, про капитуляцию Японии, в памяти засело, но надо уточнить. Вот самки собаки – точно, Америка страна рекламы и шоу-бизнеса, даже в эти времена! Причем умеет из того пользу извлекать не хуже, чем в мое время. И как сюда песочку подсыпать?

– Михаил Петрович, что случилось? – входит Зозуля. За ним Раков. Черт, у него ведь допуска к секретной технике нет?! Хотя знаю от Юрки, что какие-то наши ноуты с «Воронежа» успели и на фронте побывать, для планирования операций, в штабах фронтового уровня, не всех же там в нашу Тайну посвящали?

– Случилось, Федор Владимирович, – отвечаю, – а вы, Василий Иванович, уж простите, подождите пока в приемной, поскольку дело такое, что меньше знаешь, крепче спишь. Нам пару важных, можно сказать, политических вопросов обсудить надо – а после все, что авиации касается, вам сообщим.

Кажется, Раков все же немного обиделся, считая себя в «ближнем круге». Но ничего не сказал. Хотя непорядок, надо вопрос поставить, чтобы нашего главного теоретика и практика морской авиации и стопроцентно нашего человека в «Рассвет» посвятить. Но это после, когда с текущими делами разберемся.

– Прочтите это, Федор Владимирович, – говорю Зозуле, с нашей техникой знакомому еще с сорок второго (когда нас на СФ встречали), – оцените результат. И скажите, вот мы можем такое же сделать, чем мы хуже американцев?

Представляю, какая это будет работа штабу – и флота, и ВВС. Причем в темпе «хватай вокзал, чемодан отходит». Но не для себя ведь требую, а для Отечества! А зная Ракова и помня о совсем недавних делах – считаю, что это нам вполне по силам.

– Было бы неплохо АДД привлечь, – говорит Зозуля, – у нас все же немного не то. Но стержня не хватит.

– Так привлечем, – отвечаю, – если товарищ Сталин укажет. Вы же понимаете, что он должен на всю операцию свою санкцию дать, мы же не вольные корсары какие-то? Но вот когда даст – надо, чтобы у нас все было готово!

– А политическая обстановка? Вдруг там, наверху, с американцами уже договорились, поделили. А тут мы, как слон в посудную лавку!

– А мы что, мешаем? – говорю я. – Если процесс запущен, пусть идет. Мы лишь слегка процедуру поправим!

– Но все же. Обязательства ведь есть, что никакого сепаратного мира?

– А где тут сепаратный мир? – удивляюсь я. – Их император сказал, что перед всеми капитулирует? Тогда, во-первых, речь идет сугубо о техническом вопросе, капитуляции и разоружении японских войск и флота на отдельно взятом… там видно будет, где. Вот, читайте, тут написано: как только услышали выступление микадо, так сразу американцы сочинили «Общий приказ № 1» по армии и флоту, где подробно расписали, в какой зоне кто разоружает сдавшихся японцев. Уже готовый приказ сообщили союзникам. На что советская сторона предложила поправку, что на Курильских островах принимаем сдачу японцев все-таки мы – получается, что первоначально штатовцы и туда нацеливались?! – а также на части острова Хоккайдо. С Курильскими островами согласились, с Хоккайдо нам показали шиш. Где же тут сепаратный мир – сугубо военная необходимость, у сдавшихся оружие поскорей отобрать, как бы чего не вышло. А во-вторых, в том мире они с Германией капитуляцию отдельно от нас подписали в Реймсе, на целый день раньше, после лишь с неохотой согласились ее «предварительной» считать. Ну а тут – нехай сначала с нами, а уж после с Макартуром договариваются! А мы еще можем дурачков изобразить, «вам же помогали, чтоб скорее». Короче – считайте, что я приказ о разработке операции отдал, приступайте к работе! А санкция Москвы – на мне.

– Сроки операции?

Читаю файл на ноуте. Макартур, находясь со штабом в Маниле (как и здесь), запретил подписывать какие-либо документы о капитуляции на других театрах военных действий раньше, чем он подпишет их сам. Там обращение императора было 15 августа, а 19-го в Манилу уже прибыла японская делегация, с которой обговорили технические вопросы. Например, что японские войска должны быть выведены из мест высадки американцев – Токийский залив и залив Сагами, юг острова Кюсю, – а то вдруг кто-то решит сопротивление оказать, вот будет конфуз! Японцы еще выпросили три дня отсрочки, в сравнении с тем, что от них требовали, первые подразделения Армии США высадились 26 августа, а главные силы 28 августа. И основной спектакль на борту линкора «Миссури» состоялся 2 сентября. Но берем по минимуму – итого десять дней!

Хорошо, силы и средства, участвующие в освобождении Курил, еще не отведены – «Диксон» с эскадрой возле Кунашира, там по острову еще мелкие группы японцев вылавливают. И Вторая гвардейская бригада морской пехоты вся там. Авиация – там последние две недели над проливом Лаперуза и самим Хоккайдо драка была, почти как над Одером, самураи бросили в бой все, что имели, включая полученные от немцев ФВ-190 и Ме-109. А наши их успешно перемалывали в ноль, все же у нас и техника лучше, и пилоты поопытнее, и банальный численный перевес! И еще четыре дня назад замечено было, что японцы стали выдыхаться, уже не те, и в воздухе появляются гораздо реже – при том, что мы по их аэродромам успешно работали, а они по нашим, на Сахалине, нет. Так что авиация поддержку обеспечит – мы не американцы, нам предварительное очищение района от японских войск не обязательно (а кого тогда разоружать будем?), ну а кто попробует сопротивляться, кровью умоется! Когда у немцев капитуляцию принимали, что в той истории, что в этой, мы разве договаривались, чтоб с указанной территории все воинские части отвели?

Только бы народ не подвел! А то расслабились, понимаешь, после «анти-Цусимы»! А мне надо, чтобы весь штаб в том же ударном режиме работал, по волшебному слову «надо». Понимая, что победа будет, одна на всех, а уж после – отдохнем! Черт, надо еще решить, что с представителями от союзников делать – ограничивать как-то неудобно, а утечет информация, американцы ведь могут и поспешить?

Значит, первым делом связь по ВЧ с Москвой. Сначала с Кузнецовым, затем с Самим. И если дают добро – то запускаем План в работу.

Мир, значит, выигрывать не умеем? Жульничество, конечно, выходит, с нашим послезнанием – ну так простите, многоопытные американские политические шулера, против нас пока еще в этом юниоров!

Москва, Кремль. 6 июля 1945 года

Иосиф Виссарионович Сталин аккуратно закрыл крышку ноутбука. Не забыв перевести в спящий режим – ценный все же прибор, с ограниченным ресурсом. Можно было выключить, но вдруг потребуется еще справку навести? А потомки говорят, что включение-выключение по износу равнозначно нескольким часам работы.

Значит, вот как это в историю вошло? Макартур-победитель, все отрежиссировано до мелочей, и в завершение воздушная демонстрация американской мощи над Токио. Ну а после – условия уже известны. История «эластичность» имеет, взаимовлияние параллельных реальностей друг на друга – или все проще, при схожих «вводных» оптимальны схожие решения?

Капитуляция… Там, в мире «Рассвета», японцы и месяца не продержались, с 9 августа по 2 сентября. А тут, уже на второй месяц пошел, и когда еще подпишут? И в отличие от этой войны, в Европе – там, похоже, не только срок, но и наши потери уменьшить не удалось. Вот только стоит ли Лазарева в том винить? Хотя даже у него, вон, сомнение возникает?

Там на морском фронте события носили характер подачки от союзников. Постоянная угроза от великого и ужасного японского флота (от которого к тому времени лишь рожки да ножки остались, – но мы этого не знали) заставила нас с самого начала уйти в глухую оборону, какие десанты, свое бы удержать? И лишь когда стало ясно, что никакого «перл-харбора» не ожидается, а микадо уже и капитуляцию объявил, 15 августа, тогда и мы осмелели, лишь 18-го числа начали на Курилах (и до 5 сентября возились, с оглядкой занимая все острова гряды). А на Сахалине началось 11 августа, но первый десант, в Торо (самые тепличные условия, аж у Совгавани, до наших баз и аэродромов рядом совсем) только 16 августа, в Маоку 20 августа, в Отомари 25-го числа. И флот задействован не был совсем – те же крейсера, «Калинин» и «Каганович» в море не выходили, ну и какую пользу Отечеству они принесли, будучи списанными лет через пятнадцать, так ни в одном бою и не побывав? А линия разграничения советской и американской оперативных зон проходила в Японском море едва ли не у наших берегов! И вроде даже всерьез рассматривалось предложение разместить в наших базах американский флот, а на наших аэродромах их авиацию, вот был бы позор!

Потому скромничает Лазарев. Военный опыт тоже ценнейшее приобретение! Особенно если война выиграна, да не «по очкам», как финская, а вчистую. И моральный эффект такой победы вполне материален – и в виде репутации на будущее, и для поднятия духа и энтузиазма советского народа. Ведь в мире «Рассвета» Тихоокеанский флот, что при Николашке, что при СССР, ни одной победой не отметился – в отличие от японцев! Теперь же можно заслуженно сказать, что позор Цусимы смыт – и нашими руками. И что мы по-настоящему прочно встали в дальневосточных морях.

Курилы, Сахалин, это ладно, и там было. Ради них одних воевать стоило, а то чисто географически создавались невыносимые условия для развития нашего Дальнего Востока! Но теперь есть еще и Корея – наша вся! Не будет, значит, постоянного очага напряженности у наших границ, и вражеского бастиона, набитого американскими войсками. А нашим корейским товарищам уже не потребуется загонять себя в «единый военный лагерь», ввергая население в нищету (они там, конечно, привычные, но зачем недовольных плодить?). Кстати, если в той истории большинство изначально недовольных народной властью (прояпонские круги и капиталисты) убежали на юг, – то здесь они останутся и будут контрреволюционные козни строить? Так что потребуется здоровая классовая бдительность и мощный аппарат госбезопасности, нашему товарищу… а кого же нам туда поставить? Казалось бы, найди более своего, чем товарищ Ким Ир Сен, красный партизан, затем капитан Советской Армии, комбат 88-й стрелковой бригады – даже сына своего, родившегося на советской земле, в деревне под Хабаровском, Юрием назвал – это уж после, когда он сам стал Великим и Непогрешимым, то и сын его стал Ким Чен Иром, а не Юрием Ирсеновичем, как в советских документах записано. И стал гнуть свою собственную линию, при первой возможности искоренив в руководстве партии всех, кто «не на меня, любимого, смотрит, а на Москву или Пекин». Так что пусть пока себе батальоном командует, – а где гарантия, что другой будет лучше? Правильно Пономаренко говорит – не дело, когда взаимодействием с зарубежными товарищами занимается отдел ЦК. Нужна организация с равноправными членами, в компетенции которой будут лишь «правящие» компартии, так что господа буржуины в своих Европах могут не беспокоиться. Но приказы этой организации будут законом для всех «товарищей Кимов». Хотя, а что тогда с Италией или ГДР делать, где коммунисты не единственная правящая партия, а в коалиции?

Или ввести еще, помимо полноправного членства в СССР на правах союзной республики, еще и «ассоциацию», тоже с каким-то подчинением и со снятием каких-то барьеров? И экономических, и просто границу прозрачнее, чем с капиталистическими странами? И вообще – вон в Италии, по примеру товарища Смоленцева и Лючии, прямо напасть, советские офицеры (и даже гражданские командированные) считаются у итальянок лучшими женихами. Политорганы ГСВИ (Группы советских войск в Италии) даже Москву запрашивали, как к этому относиться? Завидовать – как еще! Ставить лишь условие, как у Лючии Смоленцевой, «принятие советского гражданства». Нет, единичные подобные случаи, как докладывают, есть и в Польше, и в Югославии, и в Греции, даже в ГДР, но в Италии просто массовый характер! А там, между прочим, положение сложное – американцы с Юга уходят, и значит, скоро в воссоединенной стране окажется вся мафиозно-капиталистическая сволочь, вроде соратников дона Кало? Среди которых полно и прямых американских агентов, которые так полезут и в СССР!

Однако же вернемся к дальневосточным делам. Строжайше указать Лазареву и Василевскому, чтобы освобождая Корею, не забыли про острова Цусима, Чойкудо и все прилегающие! На этот счет никакого особого соглашения с союзниками не надо – раз они признали за нами всю Корею, а эти острова, несомненно, корейская территория! Полагаю, тот, кого мы посадим в Сеуле, не откажет нам в просьбе уступить их в аренду лет на 99 или насовсем… там видно будет, по-свойски договоримся! Значит, открываются для нас южные ворота из Японского моря, на южно-китайский морской ТВД (театр военных действий – если скоро там начнется). Потому что именно Китай, а не Япония, очень скоро станет главным предметом спора нас и Запада!

Мао – «редиска»: красный снаружи, белый внутри? Так тот же вопрос, что в Корее: если он завтра умрет (технически это осуществимо), где гарантия, что другой будет лучше? Про этого – мы хотя бы знаем многое. А что другой учинит?

Ошиблись бородатые классики, когда писали, что вражда и войны при социализме станут невозможны! Или же это было справедливо лишь для троцкистского «социализма», где «пролетариат не имеет отечества»? А построение социализма в отдельной стране автоматически подразумевает и этой страны государственные интересы? И не спасет даже признание первичности идеи мировой революции, ну а это лишь временно для обеспечения тыла! Потому что при желании можно сюда подвести, что наш тыл более правильный, ну а кто-то там предатель-ревизионист, так что бей его, за светлое коммунистическое будущее! Это при том, что и социализм второй половины двадцатого века примет самые разные формы – от «еврокоммунизма» до полпотовщины (которая, строго говоря, тоже была уродливым кровавым вывертом социализма же, если взглянуть на базис). И, наверное, это лишь русская черта, все же оставаться интернационалистами даже на этом этапе, а вот китайцы, судя по событиям шестидесятых, оказались напрочь ее лишены. Короче – существование сильного единого Китая, все равно под какими знаменами, категорически не в интересах СССР! И как этого достичь, выиграв эту партию у Запада – это будет ЗАДАЧА.

Ведь Запад – пока! – сильнее. Хотя кружится, даже у кое-кого из своих, голова от успехов. Но как раз Япония показала нам пример – что бывает, если взять задачу не по силе. При том, что скорость ее модернизации заслуживает восхищения: от феодального анахронизма перед революцией Мейдзи к почти что державе! Но кроме оружия, необходимы станки, что делают это оружие, а еще нужны станки, на которых делают станки, делающие оружие, – самураи же, может, это и понимали, но явно недостаточно! А ведь мы сейчас во многом в положении Японии – если посчитать, какой процент оборудования на наших заводах получен по ленд-лизу или из Германии! Зато в США с этим – полный порядок!

И с военной точки зрения. Да, наши ВВС в этой войне в целом решали задачи успешно. Вот только срок жизни у деревянного самолета, если его в ангаре не хранить, всего два-три года, – а значит, хороши были Як-3, Ла-7, Ил-2, но скоро идти им всем на списание, с чем остаемся? Вот отчего пришлось пойти даже на такую непатриотичную меру, как перевооружение авиации ПВО на «немца» Та-152. А скоро ведь начнется реактивная эра – в США первые серийные Р-80 «Шутинг стар» уже поступают в строевые части (и в мире «Рассвета» они лишь чуть не успели на Тихоокеанскую войну). У британцев уже стоит на вооружении «Метеор», скоро к ним присоединится и «Вампир», а что у нас?! Вот она, плата за экстренное отвлечение товарищей Лавочкина и Яковлева с их КБ на разработку техники для этой войны! Что ж, Ла-9, Ла-11, Як-9П вышли не хуже, чем в иной истории, и на год раньше – вот только с реактивными движками пока завал! При том, что у американцев вот-вот появится Бомба, и стоят в строю тысячи «сверхкрепостей». Утешает лишь, что производственная база в лучшем состоянии, чем в иной истории, – и оборудования больше получили, и немецкий авиапром используем с большей отдачей, и наработали уже опыт на цельнометаллических конструкциях, и научные трофеи в подавляющем большинстве нам достались, и лабораторными, и контрольно-измерительными приборами лучше обеспечены – так что перспективы хорошие. Но пока перспективы, а не тысячи Миг-15 в строю!

Даже танки – ведь Т-54 здесь совсем не копия его же оттуда! А скорее, Т-34 с мотором поперек, торсионной подвеской и башней-полусферой. Машина военного времени, с малым ресурсом – нуждается в замене! В мире «Рассвета» неучет «фактора мирного времени» привел к тому, что пришлось остановить производство танка почти на год и срочно устранять выявленные недостатки. Здесь же это планируется сейчас, при переходе заводов на следующую модель, названную Т-55 (и по иронии судьбы, действительно больше похожую на нее, чем на Т-54). Но это еще предстоит, танк пока еще даже на полигон не вышел, а сколько времени пройдет до полного перевооружения на него в войсках? При том, что у американцев на Окинаве уже воюют не «шерманы», а «першинги». И в иной истории уже через год появятся первые «паттоны».

Да, у нас есть отличный задел и перспективы. Но мы пока сильно уступаем в ресурсах. И новые программы – атомная, ракетная, реактивной авиации, подводного флота, полупроводников – обещая большую выгоду в будущем, требуют значительных затрат уже сейчас! Так что наследство потомков в этом плане нисколько не помогает, а лишь расширяет фронт. А ведь список гораздо шире – если брать не только «оборонку», но и все жизненно необходимое для народного хозяйства, например, технологии хранения продовольственных продуктов, в чем мы тоже сильно отстаем от США? Пока еще есть возможность, пользуясь дружеским отношением, что-то закупить, что-то подсмотреть, да просто украсть, как нефтехимию у французов в Марселе! Тут и архив товарища Рудински (который сейчас исполняет обязанности главы немецкой ГБ, будущей Штази) оказался очень к месту, позволив взять за жабры кое-кого из деловых людей в Голландии, Бельгии, да и той же Франции – итогом же стало какое-то количество техдокументации и образцов, по разным интересующим нас предметам. И если в мире «Рассвета» СССР показывал ежегодный рост ВВП в 20 процентов (так больше и не превзойденный никем в иные времена), то, пожалуй, здесь мы, зная, что такое возможно, пойдем еще быстрее! Но это лишь будет завтра, а пока наша промышленная мощь едва одна десятая от американской!

А чрезвычайные обстоятельства? Ожидание голода следующего года (вот зачем нужны технологии хранения продуктов). Землетрясение в Ашхабаде (а значит, расселять и перестраивать город надо уже сейчас, а не в сорок восьмом году). И повышение благосостояния советских людей. Поскольку Северная Корея показала, что путь «единого военного лагеря» бесперспективен. Потому что энтузиазм военного времени – это как займ «на победу». Очень скоро люди начнут вопросы задавать, «за что старались». А там и до «перестройки» дойдет! Как только умрет он, товарищ Сталин. И кто-нибудь, вместо Хрущева, прочтет доклад на съезде (неважно с каким номером). Почуяв, как Горбачев, – что люди (и массы, и низовой аппарат) пойдут за тем, кто пообещает насущное.

И самое главное. Поскольку пока неясно, как с этим бороться. Внутреннее развитие, там приведшее к гниению. И ведь чисто гипотетически пройди мы в реальности «Рассвета» до Гибралтара, это предотвратило бы «перестройку»? Копать тут и строить – и ведь верно сказал еще Ильич, «никто и ничто не может помешать победе коммунизма, если только сами коммунисты не помешают этому», пророком же оказался Учитель! А нам что с этим делать – и ведь не скажешь, что в том мире все было однозначно плохо – и правильному учили, хорошие книги писали, фильмы снимали и города в тайге строили, и оборонную мощь ковали, и в космос полетели – много было хорошего, а оказалось – недостаточно! И как нам теперь этого избежать?

В итоге же – идти на разрыв с Западом сейчас нельзя. Категорически. Не то что Третью мировую – и «холодную войну» оттянуть, насколько возможно! Рузвельт, конечно, та еще сволочь, а никак не друг СССР. Умный реалист, всерьез пытавшийся строить «многополярный мир», полюбовно и честно (по соотношению сил) договориваясь о разделе «сфер влияния и интересов». С последующим переводом соперничества в «мягкую» область, в котором съесть соперника с потрохами, да еще так, чтобы он остался благодарен (как в иной, а наверняка и в этой истории, США с Британией поступят). Но – он бы играл тоньше, чем кто-то там в двухтысячных! Признавал бы за СССР право на свои законные интересы, не стал бы внаглую и грубо давить. В этой истории ему судьба уже лишние два месяца отпустила, сколько осталось? Неужели советы, данные ему в декабре сорок третьего в Ленинграде, возымели такой результат – кое-какие методы народной медицины, чай из листьев гинго, ягоды годжа… и подаренный сибирский кот? Как бы то ни было, следует быть готовыми, что очень скоро в кресло в Белом доме сядет другой человек – интересно, кто, если Трумэн, волею случая (и еще кое-кого, получившего заслуженную награду), погиб в автомобильной катастрофе еще в сорок втором? А главное, останется ли этот человек преемником курса Рузвельта, или будет играть грубо и прямо «ноги на стол, я беру это, потому что мне нужно, а кто не согласен, вот мой кольт»?

Но Рузвельт пока что выполняет договоры. Нам совершенно не нужна необъявленная война в Европе. Еще хоть какое-то время относительного спокойствия, чтобы переварить доставшееся! А то – Япония же и показала антипример, что бывает, если думать лишь о захватах. Если представить гипотетический случай, что США не вмешались в войну на Тихом океане, не было Перл-Харбора, дипломаты договорились – ясно, что такого быть не могло, слишком многие американские интересы завязаны были на Китай и Филиппины, но вообразим для примера? И захватили бы самураи и Ост-Индию, и Индокитай, и Бирму, как там они провозглашали, «восемь углов под одной крышей» – и вышел бы абсолютно нежизнеспособный монстр! И по причинам экономическим Япония просто не могла обеспечить всех своими товарами в обмен, равно как и не имела излишков капитала, способного быстро быть туда вложенным. Этнокультурным – там хоть и восток, но другая система моральных ценностей – нет японского «фюрерства» старших над младшими. И политическим – даже «дружеские» к Японии бирманские и индонезийские националисты однозначно работали на раскол «желтой Империи». В этой истории в социалистический лагерь попали Германия и Италия (теперь целиком) – более ценное приобретение, но и удержать их в своей орбите будет гораздо трудней! А ведь еще и Иран есть, и Ближний Восток, где тоже надо что-то решать?!

Ясно, что уступки будут восприняты как слабость. Что никогда не прощается. Но взаимные уступки – дело другое. Понять, где пролегает граница, дальше которой требовать опасно, – или война. И сторговаться на что-то другое. Ведь сейчас – время перемен, когда можно легко перекраивать границы, в последующие годы порядка это сделать будет гораздо труднее, если вообще возможно! Но Японию американцы не отдадут! Считая ее таким же главным врагом в этой войне, как мы – Германию.

И ведь как это провел, подлец? В конфиденциальном послании, где была разъяснена американская политика по отношению к японцам (в общих чертах повторяющая ту же, что была в мире «Рассвета»). Мы не завоевываем, не оккупируем Японию – мы ее освобождаем! От власти военной клики, злонамеренно подчинившей себе и японское государство, и демократическое общество, и даже бедного микадо, который ну совершенно не причастен к гнусным преступлениям военщины! Разве не вы, большевики, когда-то провозглашали «мир без аннексий и контрибуций», разве не вы говорили, что «воюете с Гитлером, а не с германским народом», разве не точно так же вы в сороковом вошли в прибалтийские республики, чтобы «помочь народам свергнуть власть фашистских клик и помочь строить социализм» – точно так же США, искренне желая помочь Японии вступить на путь демократии, отказываемся от своего права на оккупацию и получение репараций! Мы вступаем в Японию лишь затем, чтобы разоружить милитаристов, судить военных преступников и обеспечить японскому народу возможность мирного, демократического развития – для чего там после останутся наши советники и ограниченный военный контингент, исключительно для нужд обороны, ведь ради спокойствия стране Ямато впредь будет не рекомендовано иметь армию и флот!

Англия согласна. Франция согласна. Голландия согласна. Китай согласен. Какая позиция у СССР?

Но Лазарев прав – процедуру мы вполне можем поправить? Тем более что линия раздела нашей и американской оперативных зон проходит не по 38-й параллели Кореи, и дальше по Японскому морю до пролива Лаперуза, а по Корейскому проливу, японскому берегу и широте Сангарского пролива! То есть, строго говоря, остров Хоккайдо – это наша зона. При чем тут оккупация – всего лишь разоружение японских войск? Если дело всего лишь в занятии нескольких азродромов на не слишком долгое время.

Через пару лет эта демонстрация может быть нивелирована ситуацией в Китае? Так не напрасно же Макартур затеял свой спектакль – значит, рассчитывал дивиденды получить? И если американцы, как известно, большие законники, «важно не то, что я сделал, а что под закон может быть подведено», то проглотят, ведь мы же договоренности не нарушаем?

Вот только Лазарев кое-чего не знает. Макартур принял японскую делегацию в Маниле еще 4 июля. И надо думать, договорился о том же, что там – из каких районов японцы должны убрать свои войска, как бы не вышло чего? А после, уж это точно, отбил победную телеграмму в Белый дом, с поздравлениями американскому народу в День Независимости (это как бы у нас Жуков капитуляцию Рейха 7 ноября подписал)! Великий полководец – будто не из-за его бездарности Америка потеряла Филиппины в сорок первом (один лишь «воздушный парад» в первый день чего стоит). И ведь все за океаном, и сам он тоже, убеждены, что он – полководец американской Победы! Интересно, кто здесь вышвырнет его с военной службы с формулировкой «за полную военную некомпетентность», как там Трумэн в пятьдесят первом?

Но раз в этой реальности СССР сыграл в войне против Японии несколько большую роль, то и заслуживает на церемонии капитуляции чего-то большего, чем единственный советский представитель генерал Деревянко в мире «Рассвета»?

Потому – операции надо дать «добро». Обеспечив поддержку и по линии МИД, и авиацию дальнего действия подключить, и штаб Василевского, и аппарат пропаганды. Командовать же парадом (и отвечать за все) будет Лазарев. Василевский поймет – в конце концов, он фактически по проторенному пути прошел, а Лазарев прыгнул явно выше, на новый уровень! Ему и флаг в руки.

Да, надо дать операции имя. Если уж есть такая традиция, называть по русским военачальникам, пусть будет «Завойко». Который командовал обороной Петропавловска от англо-французских агрессоров, в 1854 году.

Военная миссия ВМС США в Петропавловске-Камчатском – в штаб Тихоокеанского флота США, Перл-Харбор

Успех русского десанта при занятии Курильских островов является результатом внесения в морскую десантную операцию элементов чисто сухопутной тактики Советской Армии – то есть того, в чем русские сейчас наиболее сильны.

Действия авиации – завоевание господства в воздухе, предварительное «размягчение» обороны противника, непосредственная поддержка высаженных войск – не отличаются от аналогичных для ВВС США. Следует лишь отметить очень хорошее взаимодействие авиации с наземными войсками, а также широкое применение зажигательных смесей, по-видимому, с добавкой легких металлов, что позволяет эффективно поражать не только личный состав, но также и технику, прожигая металлические листы и даже тонкую броню. А также факт, что наличие близкого аэродрома подскока (первоначально на м. Лопатка, в дальнейшем на ближайшем из занятых островов) позволяло обеспечить интенсивность авиаподдержки на таком же уровне, как если бы советский флот имел в составе выделенных для десанта сил полноценное авианесушее соединение.

Недостаток корабельной артиллерийской поддержки был компенсирован высадкой уже в первом эшелоне десанта тяжелой техники – танков Т-54, самоходно-артиллерийских установок, и крупнокалиберной артиллерии. По нашей оценке, наличие в распоряжении командира полка или даже батальона, батареи 210-мм гаубиц, позволяло решать задачу артиллерийской поддержки десанта столь же эффективно, как огонь линкоров – с учетом более тесного взаимодействия с пехотой, постоянной готовности к открытию огня, высокой меткости стрельбы (слова русского офицера, командира роты – «зачем мне 16-дюймовые, если и этого достаточно, чтобы развалить любой японский дот – и прилетает через минуту после заявки»). А танки Т-54 просто сметали японскую оборону, как правило, не рассчитанную на противодействие тяжелым и хорошо защищенным машинам. Даже на ограниченно танкодоступной местности (о. Парамушир) танки были весьма действенны, передвигаясь по дорогам и играя роль самоходной артиллерии, или дотов, при отбивании японских контратак. Существенным было то, что все танки у русских оборудованы откидным бульдозерным ножом, и могут использоваться для расчистки и прокладки колонных путей.

В то же время и русская морская пехота, по крайней мере части первого эшелона, имела подготовку т. н. «штурмовых подразделений» (еще одно «ноу-хау» советско-германского фронта). Поголовно вооруженные автоматическим оружием, обученные передвигаться и вести бой на пересеченной местности, в лесу, в городской застройке, и даже внутри крепостных сооружений, ставить и преодолевать заграждения, минные поля, пользоваться подрывными зарядами для преодоления препятствий, бороться с танками посредством русского варианта «базук», и хорошо подготовленные к ближнему бою с применением штыков и гранат – эти элитные советские бойцы являются намного более опасным противником, чем японская линейная пехота.

Таким образом, русские провели Курильский десант фактически как свое классическое сухопутное наступление, подобное советско-германскому фронту 1944 года. Единственным исключением является высадка самых первых штурмовых групп на скоростных «водолетах» – игнорирующих мины и большинство противодесантных заграждений, являющихся весьма трудной мишенью для береговых орудий. Эти отборные отряды обеспечивали высадку и развертывание основных сил, а дальше вступали в силу указанные выше преимущества Советской Армии в сухопутном бою. Но следует заметить, что «водолеты», которые прежде применялись русскими для форсирования рек, имеют малый радиус действия и являются скорее высадочным средством «корабль-берег». То есть при боевых действиях вдали от своих берегов они нуждаются в корабле-носителе с док-камерой (типа наших «Андромед»), – но пока подобных десантных кораблей в советском ВМФ нет.

Следует отметить, что все суда, несущие десант, в данной операции были американской постройки (большие танко-десантные LST, средние пехотно-десантные LSI). Русские аналоги которых отсутствуют даже в постройке.

Таким образом, Курильская операция была со стороны русских «гениальной импровизацией», с правильным учетом ряда факторов, позволившим провести ее как версию сухопутного наступления. К таковым относятся:

– малое расстояние (менее 10 миль) до собственного берега;

– география театра военных действий – цепь островов. Что позволяло каждый раз передвигать исходный рубеж (аэродромы, запуск «водолетов»);

– танкодоступная местность на о. Шумшу и прочный каменистый грунт на других островах;

– наличие в распоряжении американского десантного тоннажа.

Потому представляется сомнительным, насколько такая тактика оказалась бы успешной в Южных морях – на удалении от русских баз (отсутствие аэродромов), при невозможности выгружать технику (слабый грунт) и местности, исключающей «правильные» боевые действия (густые джунгли).

Однако, если вспомнить, что перед этой войной в СССР вообще отсутствовала морская пехота как таковая, следует опасаться, что при дальнейшем прогрессе советская военная мощь будет представлять опасность и для территорий, находящихся в зоне американских жизненных интересов.

Токийский залив. 14 июля 1945 года.

Тяжелый крейсер «Диксон» (бывший «Шеер»)

Дождалась бедная Япония новых «черных кораблей».

Хотя в эскадре Тихоокеанского флота, вошедшей в Токийский залив утром 13 июля, палубы и надстройки были выкрашены в белый цвет. По согласованию с союзниками, для взаимного опознания – наряду с оговоренными флажными и световыми сигналами, порядком радиообмена, таблицами позывных и радиочастот, шифрами и кодами (сколько труда штабу). В этой версии истории даже американцы не посмели усомниться в праве СССР прислать на процедуру подписания капитуляции Японии куда более представительный состав делегации. По утвержденному плану завтра должны были высаживаться передовые части американцев, а 16 июля – главные силы. Ну а мы – первыми. Интересно, отчего союзники так легко согласились – решили, наверное, что на «минное поле» лучше вперед не лезть, а вдруг японцы провокацию приготовили, фанатики же, самураи!

На рейде встали «Диксон», оба эскортных авианосца, «Владивосток» и «Хабаровск», лидеры «Баку» и «Тбилиси», эсминцы – как тихоокеанские «семерки», включая «Разумный» и «Разъяренный», в сорок втором уходившие на Северный флот, а летом сорок четвертого вернувшиеся назад, так и ленд-лизовские «флетчеры» (с названиями, начинающимися на «А» – «Активный», «Азартный». Подходили вполне себе мирно, даже как положено оповестив берег, что нужны лоцманы – могли бы и сами войти, имея точные карты и гидролокаторы, но важно было, пусть японцы нас законными гостями признают. Но лоцманов не было, саботаж? – И, как было предусмотрено планом, на берег пошли наши морпехи. Заняли портовые объекты, имеющие какое-то значение для навигации, и пригнали к эскадре целую флотилию лоцманских судов. Японец, поднявшийся на мостик «Диксона», имел такой вид, словно мы сейчас убьем его и съедим, часто кланялся, лопотал по-своему. А наши штурмана контролировали по карте его указания, не посадил бы на мель? Но лоцман свою работу выполнил исправно.

Эх, десант бы! Технически это просто – приказ, и на берегу окажутся батальоны Второй Гвардейской бригады, которая уже прошлась стальной метлой по всем островам Курильской гряды и теперь заслужила право первыми войти во вражескую столицу! Чтоб позади все горело, а впереди разбегалось – хотя мы же не звери, если, конечно, нам сопротивления не оказывают? И быть в Токио советской военной комендатуре, как во множестве немецких городов – а комендантом Куников, командир Второй Гвардейской (да, тот самый, что в нашей истории герой Малой Земли, в этой реальности не погибший, не было тут новороссийской эпопеи, город был взят с ходу – был Керченский десант, но это совсем другая история). Поднятые с авианосцев «хеллкеты» (не сделали пока советских палубных истребителей!) скоро доложили, что никаких японских войск в окрестностях Токио, а тем более движущихся сюда, не наблюдается. Потому заранее поднятые в воздух бомбардировщики флота и АДД лишь прошли над городом на малой высоте, развернулись над заливом и ушли на запад. Все было готово, чтоб занять Токио за пару часов! Если бы только был приказ! Но Василевский, глава советской делегации, сказал – нельзя! Строжайшая инструкция самого Сталина. Без разъяснений!

Снова, значит, политические игры? Договорились о чем-то с заклятыми союзниками? Хотя знает ведь Иосиф Виссарионович, насколько им можно верить, и как сами они к своим обязательствам относятся. Но если все же решил так?

Если бы это не был Сталин! В мое время на СФ хорошо помнили историю с уходом «Адмирала Кузнецова», первого нашего авианосца, из Черного моря! Корабль, подобного которому у нас еще не было, строил весь СССР – к ноябрю девяносто первого он был полностью готов, завершил испытания. А 1 декабря были назначены выборы президента самостийной Украины – после чего бывшая братская республика уже полностью уходила в свободное плавание. И были недвусмысленные сигналы, что самостийники намерены наложить лапу на «Кузнецов»! И что самое поганое, была информация, что в Москве готовы были с этим согласиться! Если америкосский президент Буш и так лучший друг нашего Бори-козла свет Ельцина, то зачем еще надо содержать излишнюю ораву вооруженных дармоедов, армию и флот – сократить, раз мировая общественность просит! Или уступить соседям по коммуналке – нам не жалко, пусть забирают!

И тогда главком ВМФ Чернавин, с подачи замкомандующего СФ Устименко, специально прилетевшего на Черное море для приемки «Кузнецова», буквально выпихнул авианосец в море, своим приказом, настолько срочным и секретным, что на борту не оказалось части команды, зато застряли заводские сдатчики из Николаева. В 23.40 1 декабря «Кузнецов» вышел в море, а утром уже был у Босфора – военный атташе США в Анкаре добивался у турок закрытия Проливов всего на сутки, по любой причине, дольше и не требовалось, но опоздал всего на несколько часов! 21 декабря первый и пока единственный наш авианосец прибыл в Полярный, где и продолжал нести службу в 2012 году, когда мы сюда провалились. А ведь не прояви Чернавин и Устименко инициативы – достался бы «Кузнецов» бандерохохлам и был бы, без всякого сомнения, или продан китайцам, как его систер-шип «Варяг», или разобран на иголки, как «Ульяновск», так и не достроенный атомный авианосец, наш ответ «Нимицу».

Так что, сиди сейчас в Москве не Сталин, а какая-нибудь неуважаемая сволочь вроде Бори-алкаша… Тогда было бы ясно – пусть после награждают или отдают под трибунал, а сейчас – вперед, по совести, чести и собственному правильному пониманию ситуации! Как в том сне с моим рогатым гостем, где я, командуя ракетоносцем, приказал нанести по Штатам ядерный удар. И не дай бог, это не сон был, а отражение еще одного «параллельного» времени – где какая-то мразь Россию продает, «господин президент, подпишите здесь, окей, вы свободны – вот вам чек и ключи от домика во Флориде»![18] Кстати, победителя не судят, а неуважаемая сволочь обычно не настолько сильна, чтобы после жестокость проявлять.

– Товарищ Лазарев, и чем вы тогда от самураев отличаетесь? – послышался ехидный голосок откуда-то из подсознания. – Которые всегда знали, как правильно, в отличие от штафирок из Токио. И ненавидели свое же правительство за то, что оно не разрешает им немедленно воевать с вашей страной, захватывать Сибирь до Урала.

Заткнись, рогатый-хвостатый, нет тебя, ты плод моего воображения, ясно? И не мешай правильное решение принимать! Товарищ Сталин все же не Ельцин, он знает, что делает, – а уж в том, что он ссучился, и Отечество забугорным продает, в это и в пьяном бреду поверить нельзя! Что ж, раз он так приказал – будем послушны.

Но все-таки – в этой истории сотрудники советского посольства (продолжавшего функционировать в Токио все время войны) встречали на берегу первыми – наших, советских солдат, а не американских морпехов, как в иной реальности. Мелочь, а приятно – настолько, что не пожалел бы за такое и из своей жизни что-то отдать!

Смотрю с мостика на вражеский берег, такой близкий – и недоступный. И мечтаю, хоть бы вся эта Япония провалилась в море, как в каком-то давнем фильме еще из тех, будущих времен. Хотя тогда вопрос, а не доставались ли бы тогда все цунами и тайфуны непосредственно нашему побережью?

Уйти спать мне не удалось. Подходит с берега уже знакомый лоцманский катер, оттуда что-то кричат по-русски и по-японски. Все правильно – на борту наряд наших морпехов, а то вдруг местные решат за своего императора жизнь отдать, набьют трюм взрывчаткой, и вперед, в камикадзе? Какой-то японец встречи требует? Кто и какого рожна ему надо?

Сам адмирал Енаи, японский морской министр? В сопровождении нашего посла в Токио? Что за?!.

В кают-компании разместились все наши – Василевский, как глава делегации, я, Зозуля, начальник разведки Воронцов (а вот Раков с Роговым остались во Владивостоке «на хозяйстве»), прочие товарищи ниже рангом. И лейтенант-переводчик с японского (тоже человечек интересный, но о нем еще после скажу). И Валька «Скунс» в роли главноохраняющего, и еще двое его ухорезов, из местных кадров, снаружи ждали. Ввели японца – хотя при ближайшем рассмотрении адмирал Мицумаса Енаи на такового не походил совершенно! Острые черты лица, глаза не узкие, цвет кожи, как у нас – в Питере встретив, принял бы за башкира или татарина.

Вспоминаю, что я успел прочесть про эту фигуру. Профессиональный разведчик, глубокий знаток России, японский военный агент (так тогда атташе назывался) в Петрограде, в 1915–1917 годах, сумевший завести обширные знакомства среди офицеров Российского Императорского флота, хорошо знал и того, который «Адмиралъ», состоя при нем в Гражданскую. В двадцатые-тридцатые служил на самых разных должностях, штабных и строевых, занимался техникой, боевой подготовкой, а главное, военно-морской разведкой (которая имела и политические функции). Показал талант стратега, осознающего разницу между мечтами и реальными возможностями Империи восходящего солнца, в середине тридцатых выступал за ограничение японской экспансии Китаем – уверенный, что выбор северного и южного направлений закончится для Японии войной с СССР, США и Великобританией, а война на два или три фронта неизбежно приведет Империю к катастрофе. В бытность премьер-министром в сороковом – сорок первом делал все от него зависящее, чтобы ограничить экспансию на юге взятием под контроль оставшихся бесхозными колоний, Французского Индокитая и Голландской Ост-Индии, считая это единственным шансом Японии избежать большой войны.

А еще именно он стоял за протаскиванием весной 1942 года через МИД Японии предложения посредничества в заключении сепаратного мира между СССР и Третьим рейхом, сделанным Сталину – и МИД там был не более чем ширмой для инициативы руководства Императорского Флота. Ни в коей мере не друг России и СССР, но реалист и прагматик, а не фанатичный милитарист, убежденный, что можно завоевать весь мир. Потомственный самурай из старого рода, безусловный патриот своей страны и человек чести, в нашей истории считавший своим долгом выгораживать на Токийском процессе своих личных врагов. В последние годы жизни (кстати, осталось ему немного – у нас он умер в 1948 году) занимался, как бы сказали в конце века, социальной реабилитацией офицеров упраздненного флота, помогая тем, кто потерял буквально все и не имел иной профессии, найти свое место в новой жизни. И даже краем не был причастен к военным преступлениям – как ни старались доказать обратное!

А еще именно он, уже в этом, измененном мире (установлено достоверно!) стоял за скорейшей отправкой делегации к Макартуру, не к нам. Хотя кое-кто у нас его едва ли не «японским Роммелем» считал, даже обидно. А что теперь он от нас хочет? Японские церемонии – сразу к делу, считается за дурной тон, сначала любезностями обменяться, вот только когда это японец по-русски говорит, выглядит как театр. Который в Японии, с ее страхом «потери лица», так сплетается с жизнью, что не отделить. Поинтересуйтесь историей сорока семи ронинов, из-за чего их дайме сеппуку сделал – в Европе такого даже при дворе французского «короля-солнца» быть не могло, при всех его ритуалах, вроде королевского одевания, завтрака и даже торжественного выноса королевского ночного горшка, – а в Японии не так перед Божественным Дайме поклонился, и уже как у нас – измена Родине по статье 58-1, нервная же была служба у самураев, оттого, наверное, после пар выпускали, на улицу вышел, какой-то простолюдин дорогу не так быстро уступил, как подобает – сразу мечом его, проверить, не затупился ли? Друг друга задевать боялись – иначе бы их поголовье быстро сократилось со скоростью полураспада, сошлись двое, живым остался один. И так уж – вот забываю имя, Воронцов называл, их самый знаменитый мастер меча прославился тем, что вышел победителем почти в сотне поединков и помер в старости своей смертью. То есть сей великий вояка в веке восемнадцатом (когда у нас Суворов был) всю жизнь болтался по мирной, невоюющей Японии, затевая драки в трактирах или как эти заведения назывались (наверное, у него и фехтовальная школа была, но вряд ли он там учеников убивал?). И так все японское воинское искусство, на девяносто девять процентов, внутренние разборки – разве что Корейская война была, триста пятьдесят лет назад, да нашествие монголов, еще за три века до того. Так что мы, русские – куда более военный народ, чем самураи. Хотя все же, как дома время будет, попрошу Юрку «Брюса», чтоб показал, как с подаренной катаной обращаться, а то неудобно.

Тьфу ты, чуть не задремал, вот вышло бы оскорбление по японскому этикету? Положим, я не самурай, харакири делать не обязан. Да и не уснул же я в самом деле, а лишь нить беседы упустил, все же поздно, а я почти сутки на ногах. Японец мои железки, на стену для красоты повешенные, увидел и вопрос задает. Я отвечаю: катана досталась мне от немецкого адмирала Кранке, после сражения в Средиземном море, в марте сорок четвертого. До него этим мечом владел адмирал Тиле, а ему вручил какой-то ваш соотечественник, во время битвы за Гибралтар[19]. Еще вопросы есть (и когда же ты к делу перейдешь, японская морда?).

А он снова головой кивает и почтительно просит поближе посмотреть. Валька меч с ножнами со стены снимает и переводчику передает (а то скучает лейтенантик без дела, разговор-то на русском идет). А сам «Скунс» чуть поодаль остается, и вижу, кобура у него расстегнута, мало ли что – хотя Енаи вроде в безумствах замечен не был, но вдруг от огорчения у мужика крышу снесло, и он сейчас всех рубить начнет, как какой-то серб на Косовом поле турецкого султана? Нет, японец катану с поклоном берет, клинок из ножен выдвигает (но не до конца), рассматривает внимательно, лезвия не касаясь (нельзя лапать пальцами, портя полировку, – за такое настоящий самурай бесцеремонного гостя и убить мог), задвигает обратно, возвращает переводчику. И говорит:

– Вам повезло, Лазарев-сан. Не уверен до конца, это лишь подлинные знатоки могут гарантировать – но, похоже, этот меч делал если не кто-то из семьи Мурамаса, то из их учеников. Но берегитесь – иметь его считается не то что за проклятье, но за угрозу. Меч крови, меч смерти – у нас при сегуне Токугава запрещалось ими владеть!

Смутно припоминаю – да, было. Будто бы Токугаве предсказали, что он от такого меча умрет, а дальше как в сказке о спящей принцессе, сегун велел все эти мечи найти и уничтожить! И искали с тщанием, по всей Японии, и уничтожали – скрыть такой меч считалось государственной изменой! – и уцелело всего несколько штук, по пальцам счесть. Причем что-то и в Союз попало, когда в той истории Квантунскую армию разоружали – в девяностые сам читал в какой-то газетенке, что в Сибири пенсионер на антресолях обнаружил среди хлама японский меч, что его отец с войны привез, и оказался этот клинок таким раритетом, что, как написано, будь он из чистого золота, и то стоил бы дешевле.

– Путь меча, путь страны Ямато. У вас в Европе было принято у воинов щит и меч, у нас два меча. Когда «остаться при своем» равносильно поражению – один из противников должен умереть. Вы, русские, счастливы тем, что у вас много лишней земли. У нас каждый клочок, где можно прокормиться, давно уже заселен. Мы заперты на своих островах, как в клетке, и оттого не можем позволить себе роста населения – куда деть лишних «плодитесь и размножайтесь»? В эту войну мне довелось быть на Новой Гвинее – в море сходились в сражении авианосные эскадры, а в горных джунглях племена дикарей, живущих по-прежнему в каменном веке, бьются друг с другом дубинами и каменными топорами. По такой же причине: территория не может прокормить большее число людей. Вот почему для нас экспансия на континент это вопрос жизни и смерти. Мы попытались и проиграли. Какую плату за это вы возьмете с нашей страны?

А ведь и верно, если подумать, то Япония это остров кошмаров, ад на земле! Где утилизация излишнего населения является одной из главных общественных функций (представили?). И никуда с острова не деться, море вокруг куда более бурное, чем, например, возле Британии (Корейский пролив – «ворота тайфунов»). Вдовесок тяглового и мясного скота нет (лошадь это огромная ценность, которую и не каждый князь-дайме мог себе позволить), все орудия труда – руки да мотыга, как пятьсот лет назад. Потому жизнь стоит очень дешево, и своя, и чужая – и все с этим смирились, как в фильме «Нараяма» (и ведь там вроде речь не о слишком давних временах шла?), как там старая женщина свое последнее лето доживает, спеша все дела завершить, зная, что с первым снегом сын ее на гору отнесет и оставит там умирать, по заведенному закону; причем все они там показаны вовсе не жестокими зверьми, сын свою мать искренне любит – и знает, что когда придет его срок, его собственный сын так же поступит с ним самим.

А для активной, «пассионарной» части населения механизм другой. Самураи – воинское сословие Японии? Но заметьте, что в их пресловутом кодексе бусидо много сказано о долге и чести, но начисто отсутствует главное, на наш взгляд – не найдете вы там «за родную Японию живота не пожалею!». То есть бусидо – это не столько воспитание защитников Отечества, как регламентация процесса утилизации населения, чтобы он не перешел в полный беспредел и войну всех против всех! В Европе швейцарцы и викинги, оказавшись в сходных условиях, находили способ сбрасывать давление, первые своих пассионариев наемничать отправляли, вторые в набеги выпихивали, «спаси нас от ярости норманнов», а вот японцам податься было просто некуда, было вроде сразу после установления сегуната, что пиратство в китайских водах стало для самураев национальным видом спорта, так там своих пиратов хватало и в большем числе, которые совсем не были рады конкурентам. И оставалось самураям лишь друг друга рубить на постоялых дворах, или как в знаменитом фильме Куросавы, одни разбойники, другие защитники, и чья команда победит?

Тьфу, опять за размышлениями нить разговора упустил! О чем там японец с Василевским толкуют?

– …прискорбно, что вы поспешили обратиться к США а не к нам. Несмотря на предложенные условия, – говорит глава советской делегации, – а уж в Стокгольме мы бы могли договориться.

Слышал я про эти условия. Что-то похожее на Японию из нашего мира, годов так шестидесятых – индустриальная мастерская, работающая на наши заказы и наш дальневосточный рынок. И довольно щадящие условия мира – никакой коммунизации с экспроприацией, не станем раскулачивать господ Мицубиси и прочих, как Круппа в Германии (а нефиг было наших пленных непосильной работой морить, но ведь к японцам это не относится?). Невмешательство во внутренние дела, даже сохранение императорской власти – сидят же Михай в Румынии, Борис в Болгарии, Хорти в Венгрии и Маннергейм в Финляндии до сих пор! Так какого черта самураям еще от нас надо?

А в Стокгольме уже месяц как работает свежеорганизованная ООН, вместо Конференции. Хотя вроде те же самые люди, и даже переговорный процесс не прерывался. Но Вторая мировая война, применительно к Дальнему Востоку, по факту приняла характер миротворческой операции под эгидой ООН, – а ведь прецедент, однако! Нет еще в обиходе понятия «миротворческая миссия», но по существу именно она и есть! Так же как нет еще и Штабного комитета ООН – в его роли высшие штабные офицеры союзных держав, при главах этих держав (постоянных членов Совбеза ООН – каковых пока три: СССР, США, Великобритания). Первый случай в истории здесь, когда ООН выступает субъектом мировой политики – процедуру японской капитуляции утверждала именно она.

Но послушаем, что там японец отвечает:

– Ваш Вождь Сталин очень добр к бедной Японии, по воле богов проигравшей эту войну. И предложил нам очень, очень хорошие условия мира. Но даже он не может отказаться от непременного требования капитуляции, сокращения, если не полного роспуска армии. Которая, однако, с революции Мейдзи является шансом подняться наверх для каждого японца, не принадлежащего к самурайскому сословию. И думаю, далеко не все из них теперь пожелают вернуться к прежней жизни и положению в обществе.

Думаю с усмешкой – тоже мне, проблему нашел? А как у нас, армия сейчас демобилизуется? Причем слышал я, сделано это с большим умом, чем в той истории, когда отпускали солдата на дембель, а дальше твои проблемы – в колхозе работа всегда найдется, и хату построить нетрудно, а городским что делать? Так учреждены в городах такие «запасные батальоны», где дембельнувшиеся, кому идти некуда, получают койку и довольствие – и лишь когда работу и жилье найдут, то открепляются – не будет теперь такого, что фронтовики-победители, а бомжуют! Хотя если у японцев порядки, как в мое время были у гордых народов Кавказа, «мужчине лишь воевать и торговать пристойно, а работать нет», то это действительно проблема, ну где вы видели, чтоб самурай (или кто себя в таковых числит) землю пахал, западло! Но проблемка тут исключительно ваша, как вы свой контингент убеждать будете, мы-то тут при чем?

– Япония очень бедная страна, – продолжает Енаи, – одиночки не выживают. Только в клане – кто потерял свой, должен или присоединиться к другому, или создать свою общность, даже такую, как Сорок Семь самураев. Куда пойдут вернувшиеся солдаты – в том числе и после вашего плена, где вы подвергали их коммунистической пропаганде? Знаете ли вы, что идеи, близкие к коммунистическим, сейчас стали в Японии весьма популярны, даже среди чиновничества и военных. Хотя далеко не все они считают целью коммунистическую революцию, говоря пока лишь об «обновлении», «реформах», сосуществовании нашего строя с коммунизмом, – но что будет после? При том, что сейчас официально действует «Закон об опасных мыслях», по которому не только членство в коммунистической партии, но и коммунистические убеждения сами по себе караются смертной казнью – что же будет после снятия запрета, как потребовали вы, например, от Финляндии, «прекратить любые преследования и ограничения в действии коммунистической партии»?

А это верно замечено! Цинично рассуждая (и вспоминая фильм Куросавы и характерного там персонажа, крестьянского сына), для очень многих в капиталистической Японии армия привлекательна именно надеждой вылезти «из грязи в князи». И как прежде эти новообращенные старались быть «самураистее истинных самураев», так теперь ведь с таким же рвением полезут в партайгеноссе, служить учению Маркса – Ленина – Сталина, которое всегда истинно, потому что верно! И припоминаю смутно, из оставленной мной истории, что японская компартия, до 1945 года будучи фактически сектой чуть ли не в несколько сотен человек, за пару-тройку лет стала многосоттысячной, темп роста, как у большевиков в семнадцатом. И вроде читал, что «бывшие в СССР пленные возвращались, в массе зараженные коммунистическими идеями», так что очень может быть, именно они такой прирост и обеспечили. Но если я вспоминаю, то товарищ Сталин, всей информацией владея, тоже должен был просчитать?

– Таким образом, коммунистическая партия станет пусть не правящей, но одной из них, как в ГДР, – дальше говорит Енаи, – но Япония не Европа, у нас проигравшие лишаются жизни, а не демократично удаляются писать мемуары. И весьма маловероятно, что коммунисты решат расчищать себе путь к власти парламентскими методами, а не как «штурмовые отряды» в одной европейской стране. Полагаю, что будет уже не до милостливо предложенного нам развития промышленности и торговли – в обстановке тотального красного террора. Но будет ли это благом для страны Ямато?

Пожалуй, и с этим соглашусь. Что-то не приживается на Востоке демократия, особенно вместе с левыми идеями – непременно скатится то в маоизм, то в чучхе, то в полпотовщину (да ведь и про Японию 2012 года писали, что парламент там всего лишь декорация для масс, как театр кабуки, а все решают за кулисами большие люди из дзайбацу). Так что с политическими противниками и прочими инакомыслящими разговор будет короткий – вот только что там Ильич писал, про «усвоивших одни коммунистические лозунги, без теории и практики», это же выйдет не большевизм, а толпа швондеров и шариковых японского разлива, и если такие еще до власти дорвутся – ну мы помним, как вели себя китайские хунвэйбины, тут не высокой революционной Идеей пахнет, а сплошь анархически-погромным, от чего надо подальше держаться, если жизнь тебе дорога. Хотя это же троцкизм выходи чистой воды, а в СССР он сейчас очень не в почете?

– Верю, что ваш Вождь Сталин столь же мудр и добр, как наш император, – продолжает Енаи, – но по силам ли ему, и кому бы то ни было, остановить «красных бешеных», почуявших запах власти и крови? Если их вожаки не подчинятся приказу – и даже если подчинятся, или будут изъяты, подобно тому, как не позволили вернуться в Испанию госпоже Ибаррури – взамен выберут новых, только и всего. А ведь ваш Вождь может и не быть обеспокоен…

Положим, Сталин вовсе не революционный идеалист, а прагматик. И ведь он вполне мог задумать – пусть «красные бешеные» расчищают Японию, выводя под корень весь лишний элемент, включая священную особу микадо (ну зачем он нам нужен?). И этот грязный процесс идет без всякого нашего участия и вины – напротив, СССР после еще и восстановителем порядка выступит, хоть с вводом ограниченного контингента, как в Венгрию или Чехословакию, «бешеных» зачищают без жалости, народ ликует и стройными рядами и колоннами идет в социализм под нашим чутким руководством, хоть на правах союзной республики, хоть марионетку у власти поставят. Ай да Сталин, ай да су… вот только боже упаси это вслух произнести!

И конечно же, я никогда не спрошу у Иосифа Виссарионовича, такое ли он задумал. Но мог вполне!

– Вот отчего мы решили принять предложение американцев, – говорит Енаи, – да, мы знаем, что они выставят нам условия, гораздо более тяжелые, чем вы. Но стоит ли договариваться о выгоде при строительстве дома, который завтра сметет цунами? Лазарев-сан, скажите, если вы родились в Петербурге, как про вас пишут, – то вы должны были видеть, как рушилась ваша прежняя страна. И да, очень может быть, что через двадцать, тридцать, пятьдесят лет новая Империя будет еще крепче и сильнее прежней, но кто может знать будущее, видеть течение реки времени? У нас считают проклятием: «чтоб ты жил в эпоху перемен». Даже если их не избежать, но можно уменьшить, насколько возможно.

– Думаете, при американцах перемены будут незначительны? – спрашиваю я. – И что-то останется от прежней Японии?

– Останется Божественный Тэнно, – серьезно говорит Енаи, – по крайней мере, нас заверили, что на Императорский престол никто посягать не станет. Пусть даже эта власть будет столь же эфемерной, как у того, про кого писали двадцать лет назад – «…ты собираешься покинуть пагоду предков. Твои пальцы не зажгут больше благовонных палочек в начале весны и в начале осени. Твои руки не коснутся больше жертвенных столов с приношениями при сборе первых фруктов и во время жатвы первого риса. И пусть все это лишь устаревший обычай, но это и единственный долг, который ты еще можешь исполнить по отношению к твоим предкам, и единственное, что сохраняет твой престиж в глазах подданных». Это написал в 1922 году, по поводу визита императора Аннама[20] во Францию вьетнамский поэт и учитель Нгуен Ай Куок, тогда еще не вождь Хо Ши Мин[21]. Но прошло всего двадцать три года – и у меня сомнения, что Де Голлю удастся восстановить там прежние порядки? Кстати, я сумел настоять, чтобы в Индокитае именно повстанцам досталось оружие, взятое у французов, разоруженных нами всего полгода назад. А также что-то со складов Флота, при капитуляции – за Армию не отвечаю. Так отчего бы не верить, что и Япония поднимется – это все же большая разница, когда от прежней страны не остается ничего, и когда потери огромны, но сохраняется основа? Здесь я говорю то, что не мог бы сказать при официальной встрече и свидетелях – не считайте Японию убежденным врагом вашей страны. Просто судьба сыграла так, что с американцами нам придется претерпеть гораздо меньшие перемены. По крайней мере, они, даже дав коммунистам свободу, сумеют сдержать ее в узде. Честь имею!

Короткая церемония прощания. И гость уходит.

– Значит, решили лечь под американцев, – сказал Василевский, – вот он, классовый подход, как буржуя или знать ни корми… А свои всегда будут классово ближе, с ними договориться легче, чем с Советской страной! Учтем.

А ведь Александр Михайлович – один из тех, кто в нашу Тайну посвящен! Но даже он мыслит сугубо по-марксистски, а, впрочем, отчего Карл с Фридрихом так уж и неправы? Ведь адмирал Енаи хоть и говорил о «благе страны Ямато», честно и исчерпывающе ответил на вопрос – отчего верхушка Японии, Те Кто Решают, выбрали именно США, а не СССР! По причине сугубо классовой – поскольку именно всяким там господам тодзио и мицуи при таком раскладе не светило ничего, а вот риск потерять все, включая жизнь, был абсолютно реален. Ну а янки, надо думать, не только императора отменять не собираются, но и частную собственность? А к временным жертвам японцам не привыкать – если у них от землетрясения 1922 года ущерб и людские потери были в разы больше, чем обошлась им русско-японская война? Вот представьте себе жизнь в стране, где периодически случается такое, что и никакой войны не надо?

Все расходятся. Вижу, и переводчик тоже собирается – подзываю его к себе. Пацан, и двадцати ему еще нет (его анкету я уже видел), на фронте побывать не успел, но за войну должен достаточно пережить и повидать, так отчего сейчас вид был, как перед расстрельной командой?

– Ты у нас мастер-японист, Военный институт иностранных языков закончил?

– Никак нет, тащ контр-адмирал, не закончил еще. Первый курс лишь, и вдруг приказ, на стажировку. Боялся, что не справлюсь – японский знаю еще не совсем!

Ага, дальше ясно. На встрече такого уровня и подвести – это как минимум крест на карьере, а максимум – обвинение в саботаже и вредительстве. Шучу, конечно, – ну кто бы стал человека из Особого списка гробить? А вот в события его ввести, чтобы видел, смотрел, запоминал – это для СССР очень может быть полезно. Но все же интересно, кто его мне сосватал, я точно не просил, фамилию в бумагах неделю назад увидел, когда состав делегации утверждали? Неужели и тут Контора Пономаренко действует?

– Научишься еще, – отвечаю, – а про сегодня боялся зря. Поскольку было известно, что этот Енаи по-русски говорит, – а если приехал сам и один, то значит, ему больше нас надо было, чтобы его поняли. А был ты нужен, во-первых, потому что положено так, чтоб переводчик наличествовал. А во-вторых, вот представь, уволишься ты из армии и станешь, например, писателем или журналистом. И тогда очень пригодится тебе, что ты повидать успел – особенно если это историческое событие, о котором после в энциклопедиях станут писать. Еще есть вопросы, лейтенант Стругацкий?

Адмирал Мицумаса Енаи.

Это же время и место

Истинному самураю не нужен поединок, и даже разговор, чтобы узнать силу противника.

Однажды великий воитель Миямото Мусаси странствовал по дорогам Японии и встретил другого самурая. Еще издали, по осанке и походке он определил истинного мастера меча, а подойдя ближе и оценив «духовную энергию» путника, решил, что это Ягю Дзюбей, глава прославленной школы Ягю. Путники встретились и молча разошлись, обменявшись взглядами. Затем они одновременно оглянулись, и неизвестный спросил: «Простите, не вы ли будете Миямото Мусаси». – «Да, – ответил тот, – а вы, конечно, Яго Дзюбей?» Кивнув друг другу, они направились в корчму, заказали по чашке чая, попросили принести принадлежности для го, стали играть. Стиль у каждого был свой, но перевеса никто не добился. Тогда мастера так же молча признали ничью, встали, раскланялись и разошлись. Им не понадобилось обнажать мечи, чтобы убедиться в равенстве друг друга.

Для чего нужна была эта встреча с русскими – личная, как в давние годы русской Смуты? Европеец бы сказал – навести мосты, которые могут пригодиться в будущем. Ну а японец – обеспечить незамутненность зеркала восприятия Японии в глазах русских. Может быть, все было напрасным – хотя как показалось, Лазарев понял.

Увидеть этого, самого таинственного адмирала русского флота – было второй целью встречи. Важно было оценить, с какой фигурой после придется иметь дело. Да, этот русский явно буси, в отличие от многих, знакомых по тому Петрограду, офицеров флота с хорошей подготовкой, но без характера бойца. И было в нем какое-то отличие от прочих русских, что-то ускользающее, не ложащееся в формулировку. Пожалуй, такому противнику не стыдно проиграть, – но сейчас не времена Мусаси, спор идет за будущее Японии! Неужели стране Ямато придется вернуться во времена до-Мейдзи, быть навсегда вычеркнутой из списка мировых держав?

Гайдзины никогда не могли понять Японию. Если эстетические образы, вроде знаменитого цветения сакуры или сада тринадцати камней, еще могли быть оценены любителями живописи, то Енаи не встречал пока еще ни одного европейца, которому не то чтобы нравился, а вообще был понятен театр но! А объяснение простое – японцы в общении умеют даже без слов «снимать информацию друг с друга, читать между строк» (термины европейские, но иначе просто не сказать). Это пошло от мастеров меча, которые еще до начала поединка, взглянув на противника, на его стойку, положение рук, взгляд, едва заметные движения, могли безошибочно рассчитать, куда он направит удар и в какой момент это произойдет. Вот отчего японские дуэли коротки – удар молнии, отбив, один труп. И вот почему актеры театра но были весьма уважаемы среди истинных буси: как надо владеть собой, чтобы рассказать целую драму, легко читаемую такими же мастерами – при том, что гайдзин просто ничего бы не заметил в представлении без действия и почти без слов.

Сродни театру но древнее искусство каллиграфии, которым сегодня, к сожалению, владеют немногие. Когда не только общий рисунок иероглифа, но и малое отклонение штриха, сдвиг или едва заметное продление несут такую же нагрузку, как суффиксы и приставки в языке гайдзинов – и одна и та же надпись, различия в которой не заметит европеец, поверхностно заучивший азбуку, скажет разное японцу. Это искусство уже было редкостью полвека назад, не выдержав перемен новой эпохи – смешения сословий, ускорения ритма жизни. Однако же владеть искусством «но» профессиональный японский разведчик был обязан!

Да, Лазарев это буси, воин. Но в нем чувствовался даже не страх, наверное, он бы оскорбился, скажи ему это кто-нибудь, а будь он самураем, вызвал бы на поединок! Не страх, но отчаянная решимость идущего в атаку по мосту, горящему за спиной. Потребность непременно выиграть бой – потому что полупобеды или ничьей быть не может. А чего может бояться воин – уж точно не врага! А прежде всего, неисполнения своего долга перед повелителем! Неужели это правда, что Вождь Сталин столь же безжалостен, как легендарный полководец Тоетоми Хидееси? Не выполнивший приказ – должен умереть. Лазарев одержал блистательную победу, истребив две эскадры Империи, завоевав господство на море – и его повелителю, Сталину, этого мало?!

Нам не понять Россию, еще больше, чем гайдзинам Японию! Сам Енаи, курируя разведку Флота, не однажды убеждался, что судить об СССР по рассказам эмигрантов, уехавших в революцию, нельзя, изменения были намного больше, чем страна Ямато до эпохи Мейдзи и после нее! Чтоб ты жил в эпоху перемен – в Китае, да и в Японии, перемены воспринимают как катаклизм, с которым надо смириться и как-то пережить, если уж нельзя избежать. Это проклятие западных гайдзинов, жизнь как гонка – да, это иногда полезно, хотя бы в плане нового вооружения и методов войны, но мир, где постоянно меняются ориентиры, это подлинный ад! В сравнении с этим природные катаклизмы переносятся намного легче, это уже давняя, привычная беда, не меняющая мировоззрение. А русские выглядят по-особому даже на этом фоне – страшно представить страну, где каждый новый правитель выбирает совершенно новый путь и новую веру и принуждает к тому всех подданных под страхом смерти!

Это кажется невероятным для японца, привыкшего, что вера одна – за императора, Тэнно Хэнку Банзай! Бусидо, Кодекс самурая, неизменный уже много веков, во всех смутах, для всех воюющих сторон, требовал верности своему полководцу, дайме, но не включал в себя клятвы императору и стране Ямато, это было ясно и так! Но Енаи, когда был в русской Сибири, представителем Японии при правительстве Колчака, видел сам, как поначалу полки прежней, Императорской России, отважно и успешно шли вперед, одними штыками разгоняя красную сволочь. Казалось, что уже близко триумфальное вступление в Москву и Петербург, и восстановление законной власти. Но если Белая армия шла в бой из верности своим командирам, таким как сам Колчак, Каппель, Пепеляев, а эта верность уменьшалась с гибелью ветеранов, то красные растили Идею, заставляющую идти в бой, не жалея себя – в Японии такое могло бы быть, если бы монгольское вторжение состоялось, не уничтоженное Божественным Тайфуном. И красная Идея оказалась сильнее верности белым «дайме», фронт неудержимо покатился назад, целые полки переходили к красным или поголовно дезертировали, в лесах возникали целые армии партизан. И напрасно Колчак приказывал сжигать целые деревни вместе с жителями, или ставить приговоренных к смерти ледяными верстовыми столбами, или приколачивать за руки и за ноги к шпалам и пускать поезд – жестокость вызывала не покорность, а ненависть и жажду мстить, потому что того, кто воюет за Идею, нельзя запугать, а можно лишь убить.

Теперешний же правитель, Сталин, еще более суров, жесток и беспощаден. Ту веру, «за мировую революцию», ради которой его народ шел на смерть – успел объявить враждебной, наказуемой смертью же. А что будет, когда этот Вождь умрет? Русские удивляются, как можно жить в стране, которую регулярно трясет? А японцы не могут понять, как можно жить в стране, так же регулярно меняющей Идею – когда то, за что вчера ты должен был идти умирать, завтра объявляют ложью. И теперь русские хотят и нас так же заставить жить? Да, победитель может заботиться о сытости побежденных, зачем ему морить голодом уже своих вассалов? Но ни один победитель не потерпит, чтобы его вассалы верили в иное, чем он.

Потому – выбор Японии ясен. Американские гайдзины – хотя бы более просты и понятны. Может быть, этот выбор и ошибочен, но когда под ногами разверзается пропасть, надо не смотреть в нее, а делать то, что должно самураю. Мы подпишем Договор, – а что будет лет через двадцать (вряд ли новая Великая война придет раньше), это в руках богов! Которые держат в руках судьбу страны Ямато и забирают к себе на небо всех достойных.

А если в это не верить, то не надо и жить!

Герцог Луис Маунтбеттен, вице-король Индии

Волею нашего короля Георга и Объединенных Наций, мне было поручено принять капитуляцию Японии, положив наконец завершение этой слишком затянувшейся войне.

Видит господь, я не стремился к этой чести – мне хватало забот на своем посту. К июлю 1945 года Индия и Бирма были полностью очищены от японцев, Сиам поспешил выйти из войны, объявив о своем «нейтралитете», фронт проходил по диким джунглям Малайи. Главными задачами было – взятие Сингапура и восстановление порядка на освобожденных территориях. Причем второе отнимало даже больше сил и ресурсов – при том, что Британия, к сожалению, была далеко не та, что прежде. Мы могли рассчитывать на эффективную военно-промышленную базу лишь западных районов Индии, не затронутых японским вторжением. На остальной же территории проблема была даже не в разрушении фабрик и железных дорог – восстановление порядка было большей трудностью.

При всем моем уважении к Уинни, этой, без преувеличения, великой фигуре, он не понимал, что Империя, строительству которой он посвятил жизнь, в той прежней форме стала нежизнеспособной и неэффективной. Как военному моряку, мне было больно видеть, как после прошлой Великой войны Британия, бывшая одной из победительниц, принуждена была не только отказаться от прежнего стандарта, иметь флот равный совокупному флоту двух следующих за ней держав, но и сократить флот имеющийся, не в силах его содержать – и причиной тому было, что огромные владения, над которыми никогда не заходит солнце, вместо наполнения казны, стали для нее обузой. Стало ясно, что бремя белого человека, вести отсталые народы к цивилизации и прогрессу, должно быть более мягким и гуманным, не плеть надсмотрщика над спинами рабов, а мудрый голос учителя внимающим ученикам. Путь уже был виден, и Индия могла бы уже идти к счастью и процветанию, слушая наши советы. Если бы не война.

Я не расист, но ненавижу японцев, наверное, больше, чем плантатор Саймон Легрю чернокожих! Они вторглись в пределы Империи, ничего не созидая, а лишь грабя и убивая. Они убили очень многих людей из ИНК, с которыми Британия достигла полного понимания. Следствием этого было, что индусский компонент населения был сильно ослаблен в сравнении с мусульманским, намного более организованным, монолитным, агрессивным и не склонным идти на компромисс! И если еще до войны с трудом можно было сдержать фанатиков мусульманской Лиги, готовых убивать индусов, то что творилось теперь, когда уроженцы западных доминионов Пакистан и Большой Пенджаб, герои антияпонской войны, вошли в Центральную Индию, где были и прояпонские настроения? Индусская община была большей численности, но расколота на несколько частей, питавших друг к другу также отнюдь не дружеские чувства. А если учесть, что подавляющую часть моих войск составляли поначалу солдаты-пенджабцы и пакистанцы, затем возрос процент и мобилизованных индусов, а собственно англичан, австралийцев и южноафриканцев было немного, и они были заняты на фронте, то легко понять, насколько ограничены были наши возможности силой предотвратить бойню! Что еще хуже, японское вторжение и временные трудности Британии весьма уронили в глазах индусов авторитет белого человека.

Одному господу известно, сколько усилий мне стоило сохранить хотя бы относительный порядок. Вместо единой Индии (ну может быть, в худшем случае разделения на два государства, индусское и мусульманское) образовалось целых шесть (официально это будет утверждено в 1946-м, но по факту раздел существовал уже годом раньше). Уже упомянутый мной Пакистан. Союзная с ним республика Большой Пенджаб (без выхода к морю). Федеративная республика Индия (большая часть центральных провинций). Конституционная монархия Хайдарабад (плато Декан, выход к морю южнее Гоа). Мадрасская Конфедерация, с большим процентом тамильского населения. Союз княжеств Восточной Индии – Бутан, Сикким, Ассам и прочие. Несмотря на все наши миротворческие усилия, границы между государствами в значительной степени определились случайно, силовым путем, пролилось много крови. И эти границы не везде можно было назвать справедливыми – нередко случалось, что народность, тяготеющая к одному государству, оказывалась реально под властью другого. Что имело самые тяжкие последствия в дальнейшем.

А пока война еще не была закончена. Наши храбрые солдаты шли вперед, на юг, по тем же джунглям, где в январе сорок второго наступала армия Ямаситы, впереди был Сингапур! В последующие годы наличие в Индии большого количества людей с боевым опытом, как и оружия на руках, окажет самое пагубное влияние на развитие событий. Но в те дни мы не думали об этом, мечтая о победе над общим врагом. Японцы оказывали ожесточенное сопротивление – хотя они, безусловно, уступали нам числом и боевой техникой, но умели приспосабливаться к местности гораздо лучше большинства наших индийских войск. Горные джунгли с ограниченным числом дорог сильно мешали использованию танков, обилие рек, текущих к побережью, задерживало наступление, мосты, как правило, были взорваны, а восстановленные даже в нашем тылу нередко взрывались повторно японскими диверсантами, нападавшими даже на войсковые колонны. Гораздо лучше показали себя «чиндиты», аналог знаменитого русского «осназа», слава которого докатилась даже до Индии, к сожалению, растяжение наших коммуникаций все больше заставляло нас применять этих бойцов, умеющих сражаться в лесу, для охраны штабов, складов, мостов и патрулирования дорог. Я рассказываю обо всем этом, чтобы вы поняли: освобождение Малайи вовсе не было легкой прогулкой, даже при нашем восьмикратном превосходстве в живой силе, двадцатикратном в танках и артиллерии и абсолютном – в авиации! Театр военных действий абсолютно не способствовал глубоким танковым прорывам в стиле Гудериана, нам оставалось лишь выдавливать японцев массой, заполняя всю территорию. Но мы неудержимо шли вперед!

И воистину, нет ничего более дорогого, чем «бескорыстная» помощь американцев! Их разрушительная бомбежка Сингапура (к сожалению, по нашей просьбе) привела к тому, что японцам, при сдаче нам крепости и военно-морской базы, практически не пришлось ничего взрывать, все и так было обращено в руины! В которых засели японцы, полные решимости обороняться до последнего патрона – слава господу, до необходимости штурма не дошло, самураи сдались сами, получив приказ из Токио. Осмотр показал, что Сингапур как полноценную базу флота можно будет использовать лишь после долгих и дорогостоящих восстановительных работ. Зато положительным результатом было то, что открывался морской путь через Малаккский пролив, на соединение с союзниками.

5 июля флот объединенных европейских наций, которому надлежало войти в Токийский залив, проследовал мимо Сингапура на север.

Моему назначению верховным главнокомандующим Объединенными вооруженными силами на Дальнем Востоке предшествовали долгие дебаты в Стокгольме. Казалось очевидным, что этот пост принадлежит генералу Макартуру, но эта кандидатура встретила полное неприятие СССР. И в то же время был уже не 1918 год, когда Россию можно было просто исключить из рассмотрения столь значимого вопроса, как Сиам или Китай. Больше того, в Организации Объединенных Наций, учрежденной взамен довоенной Лиги, именно русские, наравне с нами и американцами, имели решающий голос. Что даже послужило поводом для карикатур во французских газетах, разошедшихся после по всей свободной (не захваченной коммунистами) Европе – Сталин, Рузвельт и Джон Буль (наш новый премьер Эттли, сменивший скандалиста Уинни, еще не был легко узнаваем публикой) за закрытыми дверями делят глобус, а собравшаяся в зале толпа прочих делегатов ждет их решения.

Насколько мне известно, первым вопросом, вынесенным на голосование ООН (или все еще Стокгольмской мирной конферениции?), было – считать ли страны, бывшие членами Еврорейха – Францию, Бельгию, Данию, Норвегию и Голландию, – жертвами агрессии или виновными в ней? Если с последними двумя из перечисленных все было ясно, так как их законные монархи и правительства продолжали функционировать в эмиграции, пребывая в состоянии войны с Германией, а следовательно, никак не могли нести ответственность за преступления коллаборационистов, то по прочим развернулись ожесточенные дебаты. С прискорбием замечу, что если поначалу и правительство Эттли было полно решимости получить с французов полную компенсацию британских военных расходов (невероятно, но русские смотрели на это благосклонно), то затем под американским нажимом эта позиция была значительно смягчена – возмещение затрат Британии на собственно освобождение французской территории в 1944 году и право доступа на рынки перечисленных стран английского капитала и товаров, «столь же свободно, как и США», было недопустимо малым призом за почти пять лет войны! Теперь же вся британская надежда на возмещение убытков от этой проклятой войны (где это видано, чтобы Англия, воюя или даже не воюя сама, не получила в итоге прибыль?) была связана с условиями мира на дальневосточном театре.

Я держал флаг на линкоре «Энсон». В ордере еще шли линкор «Хоув», новейшие авианосцы «Колоссус» и «Видженс», крейсера «Кумберленд», «Диадем», «Блэк Принс», «Беллона», двадцать самых новых эсминцев типа «Кассандра», возглавляемых «Бафлером», кораблем принципиально нового типа «Бэттл». Французы были представлены крейсерами «Кольбер» и «Фош» под флагом контр-адмирала Мальгузу – этот галл, истинный аристократ по манерам, прославился тем, что возглавил восстание на французском флоте, во время морского сражения в Средиземном море, уведя свои корабли из-под немецкого командования, он очень сокрушался, что в той битве «эти русские варвары» самым подлым образом захватили его флагман, линкор «Страсбург» и не желают возвращать!

– Простите, месье, так вы там с русскими воевали? С нашим союзником?

– Мы сражались за честь и свободу нашей милой Франции, против германских поработителей! Которые заставляли нас воевать за свой проклятый Еврорейх – у меня на мостике был немецкий кригс-комиссар, с автоматчиками-эсэсовцами. Они убили бы любого, кто посмел не исполнить приказ!

– Насколько велик был ваш флот в том сражении?

– Все, что на тот момент имела Франция! Линкор «Страсбург», крейсера «Алжир», «Дюпле», «Фош», «Кольбер», восемь суперэсминцев «Ле Харди», десять эсминцев и миноносцев более старого типа. И немецкий линкор «Шарнхорст» под командой самого адмирала Кранке, заместителя великого Тиле!

– А какие силы были у русских?

– Один легкий крейсер, четыре эсминца. И Полярный Ужас внизу – но мы поняли это слишком поздно. Когда наши корабли стали взрываться и тонуть. В суматохе нам удалось перебить немцев на борту и взять курс на Бизерту. Но «Страсбург», получивший несколько торпедных попаданий, принужден был спустить флаг и был после утащен в Специю подошедшим русско-итальянским флотом[22]. Также в дальнейшем русские в Тулоне нагло захватили наш поврежденный линкор «Ришелье», оставшиеся эсминцы и, между прочим, бывший ваш крейсер «Мэнксмен». Причем, несмотря на требования Де Голля и самого Черчилля, отказались даже обсуждать возможное возвращение нам этих кораблей!

Француз сразу стал мне неинтересен – с его стороны было бестактностью напоминать о судьбе «Мэнксмена», захваченного немцами в Гибралтаре в мае сорок третьего. И что характерно, он умолчал об «Алжире», лучшем из крейсеров, которым заинтересовалось наше Адмиралтейство. Но представлял интерес его рассказ о «Полярном Ужасе», русском подводном линкоре, способном в одиночку уничтожить целый флот. Хотя, если чисто гипотетически представить, к примеру, немецкую подводную лодку «тип IX», попавшую во времена испано-американской или русско-японской войны, а ведь этот проект (или что-то сравнимое) вполне мог быть реализован на том уровне науки и техники? Так что можно быть уверенным, очень скоро эскадры таких суперподлодок появятся во флотах всех держав.

Но вот здесь и сейчас… Лазарев, который по нашей информации был командиром «подводного ужаса», сейчас является командующим русским Тихоокеанским флотом, достигшим в сражениях возле Японии значительных успехов. И, как докладывают парни из SIS, он отчего-то искренне ненавидит американцев! А его «Моржиха», или ее систер-шип, по достаточно достоверным данным, приняла самое непосредственное участие в разгроме японцев возле Курильских островов. О нет, не стоит всерьез бояться, что этот русский вдруг объявит нам свою личную войну, сейчас все же не времена короля Ричарда, но зачем мировому сообществу нужно, когда две важные фигуры дипломатической процедуры готовы вцепиться друг другу в глотку, так что мое назначение было компромиссом, на котором настояли ООН, президент Рузвельт и британская королевская семья. В конце концов, публичный политик не может позволить себе личных чувств в ущерб делу?

Еще в эскадру входили: крейсер «Австралия», на борту представитель Австралии, генерал Блэми и от Новой Зеландии вице-маршал авиации Изитт, крейсер «Якоб Ван Хеемсверк», представитель Нидерландов лейтенант-адмирал Хелфрихт. Китайских представителей (самого Чан Кай Ши с кем-то) американцы обещали доставить сами.

10 июля мы пришли в Манилу. На рейде уже стоял огромный американский флот. Выделялся флагман, громадный новый линкор «Монтана», только что вошедший в строй, для него это был вообще едва ли не первый выход в море – после я узнал, что корабль был по сути небоеспособен, на нем не была налажена СУО, отсутствовали и некоторые другие системы. Его сопровождали новые линкоры «Миссури», «Висконсин» и старики «Калифорния» и «Вест Вирджиния», их включили в состав эскадры, чтобы показать японцам: погибшие в Перл-Харборе снова в строю! Еще были авианосцы «Шангри Ла», «Тикондерога», «Рэндольф», «Беннингтон», десяток крейсеров, наверное, больше полусотни эсминцев, огромное число транспортов и вспомогательных судов. В Токийской бухте хватит места, чтобы все это разместить?

Дипломатическую часть опущу, поскольку она была короткой. Надо было выйти как можно скорее, чтобы успеть прибыть в Японию раньше русских! Уже вечером 11 июля флот вышел в море, шли двадцатиузловым ходом, оставляя «обоз» позади. Утром 16 июля мы входили в Токийский залив – к нашему удивлению, на лоцманских катерах, указывающих места якорных стоянок, были советские военно-морские флаги и смешанные экипажи из японских лоцманов и русских морпехов. Я представил, как бранится при виде этого Макартур!

А когда Великий Флот встал наконец в порту вражеской столицы – да, это выглядело зрелищнее военно-морского парада тридцать седьмого года, по случаю коронации нашего короля Георга! Русские с их единственным крейсером (немецкой постройки) и несколькими эсминцами (и то четыре из них были американские «флетчеры») смотрелись откровенно убого, как нищий на паперти! Правда, очень может быть, что где-то в океане рядом ходит «Моржиха», но отчего же ее нет здесь? Или русские опасаются, что раз они все поставили на боевую мощь единственного уникального корабля, то у нас или американцев может возникнуть соблазн устроить несчастный случай, столкновение с кем-то (сколько подлодок погибло так в мирное время, попав под таран своего же корабля на учениях)?

Лазарев произвел на меня впечатление – совершенно не аристократа! Если и месье Мальгузу общался со мной на безупречном английском языке, как принято среди моряков любой цивилизованной страны, то русский притащил с собой адъютанта-переводчика и объяснялся исключительно через него! Хотя была информация, что службу он начинал вовсе не в советском флоте! А где тогда – чтобы проверить свою догадку, мой офицер из разведотдела внезапно обратился к Лазареву по-немецки. Самообладание русского поразительно, что вполне объяснимо для бывшего нелегала, но мне показалось, что его реакция, «нихт ферштейн», была явно показной. Неужели он и впрямь топил наши суда в Атлантике в сороковом?

Мы обсуждали чисто технические моменты. Среди которых под конец Лазарев попросил: раз уж вы пришли с таким парадом, то позвольте и нам показать вам парад тех, кто обеспечили всем нам эту Победу. Завтра над Токио пролетит несколько эскадрилий русских самолетов, чтобы произвести на японцев впечатление, во избежание у них даже мыслей о сопротивлении и провокациях! Просьба показалась мне вполне справедливой, я дал свое согласие. И были отданы распоряжения по всему флоту, – а то могли ведь принять за воздушную «банзай-атаку» самураев!

Это – несколько эскадрилий?! Больше тысячи бомбардировщиков, включая и четырехмоторные, прошли над Токио на малой высоте! Причем, как выяснилось после, русские еще и сжульничали, часть их эскадрилий делала над Японией круг и снова заходила на цель! Удивляло большое количество истребителей эскорта – у русских есть аналоги «мустангов», с таким же радиусом действия? Японцы, надо думать, были впечатлены.

А мой друг «Дуг» Макартур буквально взбесился. По крайней мере, когда я совершил к нему визит, то не берусь передать приличной публике слова, которыми он охарактеризовал персонально Лазарева и русских вообще! Оказывается, такое же действо было задумано американцами, в момент когда Сигэмицу будет подписывать от япошек Акт капитуляции – и в небе американская воздушная мощь, тоже на малой высоте! Но теперь это будет совсем другое впечатление – Макартур был полон решимости узнать, кто выдал Советам его секретный план, или в его собственном штабе засел русский шпион?

Затем, успокоившись, он попросил меня – вернее, поставил перед фактом, что американская делегация сможет присутствовать на процедуре не раньше чем через двое суток. И я должен буду обосновать это перед прочими, под любым предлогом – раз уж позволил русским провести свое шоу!

18 июля в 12.00 на палубе «Энсона» собралось светское общество. Каждый раз при вступлении на трап очередной высокой делегации корабельный оркестр играл соответствующий гимн. С учетом того, что помимо представителей были адъютанты, переводчики, а также фотографы и даже кинооператоры (от американцев и от русских), на юте линкора едва хватило места всем разместиться – ведь гости не обязаны стоять, как матросы почетного караула, для них были расставлены стулья и столы. В точно оговоренное время доставили японцев, их было двое, министр иностранных дел Сигэмицу, представляющий императора и гражданскую власть Японии, и генерал Умэдзу, начальник генерального штаба, представляющий японские вооруженные силы. Которые, как было объявлено, вышли из-под контроля законных гражданских властей и встали над государством – и теперь союзные войска всего лишь помогают микадо восстановить порядок, разоружив милитаристов. Юриспруденция имеет свои законы – если собравшиеся джентльмены пришли к соглашению и занесли его на бумагу, значит, так это и войдёт в анналы истории. А что при этом думали присутствующие, значения не имело.

Министр Сигэмицу поднимался по трапу с трудом, вместо одной ноги у него был протез. Разумеется, никто не пытался помочь проигравшему врагу – горе побежденным! И японская делегация была единственной, которую не приветствовал оркестр и не встречал строй почетного караула. Как сказал мне Макартур, была бы его воля, он бы привел палубу в неубранный вид и приказал команде заниматься своими делами, будучи одетыми в рабочую форму[23], – но это уже слишком расходилось с традициями Королевского Флота!

Макартур нервно посматривал то на небо, то на часы. Наконец, вдали появилась точка, скоро уже можно было различить силуэт самолета, издающего странный свистящий звук. Новейший американский истребитель Р-80, достойный соперник наших «метеоров» и «вампиров», которые также начали поступать у нас в Британии в строевые части, первые еще с прошлого лета, вторые совсем недавно. Мне эти самолеты необычного вида, без винта, пока были знакомы лишь по фотографиям. По авторитетному мнению британских пилотов и авиаконструкторов, именно за реактивными машинами будущее, поскольку они намного превосходят по скорости и скороподъемности даже лучшие из самолетов привычного типа, такие как «Спитфайр» и «Темпест».

– У нас в Штатах истребительные эскадрильи уже переходят на этих красавцев, – громко сказал Макартур, глядя на русских. – «Шутинг стар» превосходит любой истребитель мира настолько же, как «спитфайры» или «мессершмитты» сильнее довоенных фанерных бипланов. Даже жалко, что япошки так быстро сдались, не дав нам по-настоящему опробовать эти суперистребители в бою. Теперь неизвестно, в какой войне им суждено открыть свой боевой счет – в мире остались лишь три силы: Штаты, Англия и Россия. Но все мы ведь союзники, не так ли?

Офицеры-связисты уже вынесли на палубу ящик рации, микрофон и зачем-то динамик. Макартур, отстранив адъютанта от ВВС, лично отдавал команды на пилотаж. Затем реактивный истребитель пошел вниз, чуть уменьшил скорость, его маневры показались мне немного странными. И тут из репродуктора раздалось такое, что все присутствующие успели прийти в смятение – до того, как отключили связь. Самолет пролетел мимо нас совсем низко, так что все на палубе «Энсона» могли различить его опознавательные знаки, это вызвало удивление еще больше.

– Простите, Дуг, вы для демонстрации выбрали русского пилота? – спросил я. – Да еще, похоже, пьяного? И судя по обозначениям – чей же это самолет?

Макартур в ответ, не сдержавшись, разразился монологом, который я не позволю себе цитировать, поскольку такие слова джентльмену в приличном обществе совершенно не подобают.

18 июля 1945 года.

Над Токийским заливом

– Су-ука, – сказал Джимми, с тревогой глядя, как приближается водная поверхность, – ну выходи, сво-лочь!

Он обращался в женском роде к свистящему и ревущему грозному самолету – потому что накрепко запомнил, что говорил инструктор, ему и остальным пилотам 412-й авиагруппы, в Калифорнии на авиабазе Бэкерсфилд. Их было десять, лучших воздушных бойцов Воздушного корпуса Армии США, все асы – ни у кого не было меньше пяти сбитых немецких или японских самолетов. Хотя на взгляд инструктора, испытателя с фирмы «Локхид», прежние навыки воздушного боя были скорее недостатком для полетов на «Шутинг старе».

– Ни в коем случае не дергайте ручку и газ резко. Может возникнуть срыв потока, и не на крыле, а на воздухозаборнике – что вызовет такую гадость, как помпаж движка. Попросту – или мотор просто остановится, а без него Р-80 летает не лучше топора, так что на вынужденную посадку не рассчитывайте, а запускать турбину в воздухе до того, как врежетесь в землю, это игра в русскую рулетку. А в худшем случае будет пожар двигателя – и тогда молите бога, если скорость достаточно мала, чтобы выпрыгнуть. Экспериментально установлено, что при четырехсот пятидесяти милях выбраться из кабины невозможно, особенно при пикировании, – а эта малышка в добром настроении разгоняется и до пятисот тридцати. Да, именно так – ведите себя с ней как с девчонкой, нежной и не терпящей грубости – может быть, тогда вы не забудетесь и в воздушном бою не станете шуровать ручкой, как дубинкой в драке. И эту науку вам придется постигать здесь самостоятельно – двухместных учебных машин еще нет. А сейчас я расскажу вам, как на этой стервочке садиться – с непривычки это едва ли не сложнее воздушного боя.

Инструктор оказался прав – Джимми чуть не разбился тогда, в первом же полете. Хотя надо было всего лишь взлететь, сделать «коробочку» вокруг аэродрома, никакого пилотажа, лишь почувствовать, как реактивный себя в воздухе ведет, и сесть. Но одно дело услышать, что у этой стервы высокая посадочная скорость и очень пологая глиссада – и совсем другое – сидеть в кабине во время процесса! Как выдержать курс захода на посадку, если при низкой глиссаде полоса попросту не видна вдали? На медленный, плавный сброс газа, как учил инструктор, самолет сначала не отреагировал вовсе, а затем так же плавно и неудержимо пошел вниз, Джимми облился холодным потом и так же плавно прибавил турбине оборотов, прыгать с парашютом на такой высоте нечего было и мечтать! Но если «уорхок» буквально ходил за газом, лишь двинешь вперед, и уже ускорение вдавливает тебя в спинку, то у этой сволочи оказалась на редкость замедленная реакция, земля была совсем рядом, когда самолет наконец прыгнул вверх! И снова приходилось гасить скорость, молясь, чтобы не упасть – в итоге плюхнулся с большим перелетом, хорошо что полоса была длинной, хоть на «сверхкрепости» садись! Страшно представить, окажись это обычный полевой аэродром!

– Верь не глазам, а приборам, – сказал после инструктор, – заметь на подходе ориентиры, измерь по карте дистанцию от них до полосы и посчитай, какая скорость и высота должны быть у тебя при их прохождении. Тогда – ничего страшного. Что любопытно, пилоты с бомберов к такому гораздо лучше привыкали.

Вдобавок плохо работали закрылки, выпускаясь едва на четверть от положенного, – что еще добавляло при посадке острых ощущений. А отвратительная приемистость движка была как дамоклов меч при виражах, чуть перетянешь ручку, потеряешь скорость и срываешься в штопор – особенностью реактивного мотора было то, что он выдавал большую тягу, чем больше, а не чем меньше была скорость! После первых же учебных боев Джимми решил, что «собачья свалка» для «шутинг стара» категорически противопоказана – только «качели», бум-зум, удар с пикирования на скорости, и снова наверх. В этом случае машина вела себя просто великолепно – свободно выдавая пятьсот миль, не угонится никто! Да, это был лучший истребитель мира – раз мог легко сделать любого противника, любой страны. А «уорхок» был хорош, но ушло уже его время.

Ну вот и кончилась эта война. И его контракт. И четыре сбитых японца, в дополнение к шестнадцати гуннам. А ведь он всерьез подумывал о музыкальной карьере – после того выступления с Гленом Миллером во Франции в сорок четвертом, тот белый оказался истинным джентльменом, предложив сотрудничество, а тот факт, что Джимми, пилот-истребитель действующей армии и имеет на счету больше десятка сбитых немцев, лишь добавляло к нему интерес публики. Тем более что какой-то очень умный человек придумал аппаратуру звукозаписи на магнитную ленту, и не требовалось уже лететь в студию в Штаты, чтобы выпустить пластинку. Которую Джимми держал в руках уже в мае, через две недели после капитуляции гуннов.

И все пошло прахом – кто же знал, что этот мерзавец, капитан Уокер, первый ведущий Джимми, обращающийся к нему не иначе как «эй, ниггер», и даже раздающий зуботычины при каждом удобном случае, не погиб тогда над Гавром и не сдох в немецком плену? А вернувшись, вполне официально заявил, что это Джимми, а не немец, в том бою сбил его, Уокера, в хвост, отомстив за битую физиономию перед вылетом. Хорошо, что в армии не только такие, как этот подонок, есть – генерал обвинение не поддержал. Но после вызвал к себе Джимми и сказал:

– Парень, я бы очень не советовал тебе сейчас мозолить глаза в Штатах. У этого говнюка дядя большая шишка в Вашингтоне. Если хочешь, я устрою тебе отправку туда, где ему до тебя дотянуться будет сложно. Ну а после, если вернешься живым, публика любит героев. А если погибнешь – на мой взгляд, это будет лучше, чем военная тюрьма Форт-Ливенуорт, где тебя забьют до смерти. Согласен – тогда подпиши здесь, рапорт на добровольный перевод в одну очень крутую эскадрилью. Удачи!

На войне в Европе сорок процентов потерь считались очень серьезными. Здесь же эскадрилья еще при обучении потеряла четверых – двое разбились, один насмерть, второму повезло отделаться переломанными ребрами и рукой. А еще двое подали рапорты об отчислении, с согласием на любые штрафные санкции, «это все лучше, чем летать на гробах». Найти замену им уже не удалось – и вскоре после Рождества шестеро пилотов (пятеро белых, один негр, и это он, Джимми!) отбыли на японский фронт. Разобранные самолеты затолкали на авиатранспорт, обычный пароход, приспособленный для перевозки авиатехники. И – Перл-Харбор, Иводзима (уже взятая у джапов, так что повоевать не пришлось), Филиппины. А вот там дело было серьезно!

Ходили разговоры, что там на стороне макак воюют и гунны, нацистские фанатики, для которых сдаться русским означало бы даже не пулю, а петлю. Джимми был уверен в этом, увидев в небе над Лусоном хорошо знакомые ему силуэты «мессершмиттов» – лишь много позже он узнал, что это были очень похожие «супер-Тони», японские истребители «Кавасаки» Ки-61 Хиеи, с немецкими моторами Даймлер-Бенц 605, такими же как на Ме-109G. Правда, было японцев уже не слишком много, так что они предпочитали не затевать больших сражений в воздухе, а внезапно ударить и исчезнуть, самыми частыми целями для них были одиночные транспортные и связные самолеты, но также они легко могли свалиться со стороны солнца на зазевавшихся или подстеречь при заходе на посадку, одна подлая внезапная атака, убийство и уход на полном газу. Причем такие «охотники» могли появиться и в районе, считавшемся глубоким тылом, – японцы были просто виртуозами устраивать в джунглях отлично замаскированные площадки. Тяжелые японские самолеты, не истребители, появлялись в воздухе гораздо реже. Хотя первым японцем, кого Джимми тут сбил, был именно гидросамолет, громадная четырехмоторная летающая лодка – возможно, вез снабжение на какой-то остров с тайным аэродромом? Вовсе не противник для реактивного истребителя, но пришлось заходить в атаку четыре раза, уж очень быстро получалось проскакивать мимо цели. Наконец горящий японец упал в море, ну а Джимми нарисовал на борту первый красный кружок в дополнение к черным крестам.

Затем у эскадрильи пошла полоса неудач. Разбился при посадке первый лейтенант Уолтон, остался жив, но сломал обе ноги, а самолет восстановлению не подлежал. Погиб майор Тэйт, опытный боец, имевший на счету тринадцать сбитых японцев – свалив соколиным ударом четырнадцатого, он отчего-то не ушел на высоту, а погнался в азарте за уворачивающимися «Тони», на вираже потерял скорость и попал врагу в прицел. А капитан Чендлер просто пропал, отбившись от ведущего в густой облачности, Джонсон, бывший с ним в паре, вернулся, а его напарник так и сгинул, и следов не нашли, попался «охотникам», потеряв бдительность, или двигатель отказал над морем?[24] И это за одиннадцать сбитых японцев – не сказать, что соотношение достойно «лучшего истребителя мира», во Франции «черная эскадрилья» и на «уорхоках», бывало, достигала такой же пропорции. И целых четыре было на счету у Джимми, отчего так?

Наверное, оттого что ему нравилось летать. И он твердо решил вернуться в Штаты героем. А белые парни были славными ребятами, вовсе не трусами, и отличными пилотами, – но было в них и абсолютное нежелание погибать в этой, в общем-то уже выигранной войне. К тому же, как показалось Джимми, никто из них так и не сумел изгнать из себя страх перед норовистой машиной, а потому не считалось зазорным и отказаться от вылета, если находилась причина. Особенно когда их осталось всего трое – сам Джимми, еще капитан Ральф Уивер и капитан Джошуа Джонсон. А главным был полковник Барнетт, но он сам не летал, а лишь исполнял административные функции, как во Франции был «мистер Стальной Шлем»[25]. Еще было три десятка механиков, оружейников, мотористов – жалко лишь, что не было Стива Белью, русского эмигранта из-под Полтавы, обслуживающего его, Джимми, «уорхок» в Португалии и после во Франции – где он сейчас? Ведь «черную» эскадрилью вроде бы расформировали? А ведь, если честно подумать, именно Стив, у которого по большому счету не было ни голоса, ни слуха, сделал Джимми эстрадной звездой, пристрастив его к песням, которые напевал сам. Русским песням – о нет, Джимми вовсе не был коммунистом, но ведь и Стив Белью, Степан Белов, тоже не большевик, его семья уехала в Штаты, когда в Москве еще царь сидел? Что у коммунистов все равны, и никто не посмел бы обратиться к Джимми «эй ты, ниггер», это, конечно, приятно, но ведь у них и собственность запрещена, все общее, своего дела открыть нельзя и детям не оставить? А добиться, чтобы тебя уважали, можно и здесь – вон, даже генерал оказался хорошим человеком, и Барнетт, и Ральф с Джошуа будто и не замечают, что я чернокожий, – ну а говнюков вроде Уокера, наверное, и среди русских хватает?

А русское сейчас в моде. После того, как в этой, самой страшной войне они, считай что в одиночку, одолели плохого парня Гитлера. Были уже на Одере, в сорока милях от Берлина, когда мы наконец высадились в Гавре. До того была еще Португалия, когда гунны наконец стали там воевать всерьез, то окончательно не сбросили нас в Атлантический океан лишь потому, что русские форсировали Вислу – это вовсе не «красная» пропаганда, а разговоры наших же офицеров, прошедших через португальский ад, когда пал Лиссабон на юге, то никто не сомневался, что Порту на севере продержится максимум пару недель. И так было бы – если бы не русское наступление. Так что русские, безусловно, это хорошие парни, ну а что коммунисты, так у себя дома каждый право имеет устроить такой порядок, какой сам хочет, окей? Да и что нам делить, из-за чего ссориться, ну где СССР и где Штаты – причем и те, и другие – за свободу, колонии никому не нужны! Не то что чопорным англичанам, которые еще тридцать лет назад считали нас, американцев, провинциалами… хотя, по правде, тогда мы еще такими и были, в сравнении с Империей на половину мира! И где теперь та Империя – из Индии своей япошек вышвырнули с трудом, теперь им еще надо остальные разбежавшиеся колонии собрать. О прочих же нациях и говорить не стоило – гуннов и макаронников те же русские себе на воспитание забрали. И Франция тоже в счет не идет.

Был Джимми в Париже, «столице моды и культуры», как его белые называют. Видел, как парижане на уличном рынке униженно протягивали ордена своих отцов, с той Великой войны – купите, мистер, недорого! А парижанки продавали самих себя, за банку тушенки, или пару пачек сигарет, или шелковые чулки. И не в публичном заведении, а в обычной квартире, причем парень, что дверь открывает, оказывается вовсе не сутенер, а муж, но «ай лайв ю, мсье американский офицер, десять долларов, плиз» – так что после не знаешь, то ли деньги честно отдать, то ли боксом в морду обоим. Это при том, что в Штатах негра, обвиненного в том, что он был с белой, толпа на первом же дереве вздергивала, до полицейского участка не доводя! Слава господу, что Америку никто завоевать не сможет (не мексиканцев же бояться?), да и у русских как-то выходило, что кто их пытался покорить, тот сам после едва ноги уносил, – оказывается, Гитлер был не первым! Капитан Джонсон рассказывал, а он до армии успел в университете обучиться. Был Наполеон, так же до того покоривший всю Европу, – а кончилось тем, что русские в Париж вошли. Были поляки, шведы, турки – и все они в итоге, жестоко битые русскими, переставали быть державами. А это, черт побери, заслуживало уважения – ведь мир, если подумать, еще более жесток, чем окраины Чикаго: в нем нет полицейских, стоящих над всеми, и каждый стоит ровно столько, насколько может за себя постоять!

Потому Джимми, как только представился случай достать краску и нашлось время, старательно разрисовал свой Р-80 в уже проверенный «счастливый» камуфляж. Летчики это такой же суеверный народ, как и моряки. «Русская» окраска, темно-зеленый с черным верх, синий низ, красные пятиконечные звезды на киле и асимметрично на крыльях (чуть меньшего размера, чем положенные опознавательные знаки, чтобы порядок не нарушать). И оскаленная морда зверя – по замыслу это должен быть медведь, но вышло что-то похожее на собаку. Вообще, это было обычным делом на войне – чего только ни красовалось на самолетах ВВС США: ведьмы, скелеты, паровозы, самые разные звери, герои комиксов, ноты, карточные масти и, конечно, красотки в разной степени одетости. Командование обычно смотрело на это сквозь пальцы – хотя ветераны могли вспомнить пару кампаний по запрету «смертельной» символики, как подрывающей боевой дух, и отчего-то карточной, – но, как правило, эти попытки успехов не имели, по завершению или вдали от начальства все очень быстро возвращалось на круги своя. Так что полковник Барнетт, увидев, во что превратился еще вчера серебристый «шутинг стар», лишь ухмыльнулся, но ничего не сказал. А Ральф сам поспешил намалевать на киле своего истребителя черный пиратский череп со скрещенными костями. Джошуа же рисовать не умел и потому попросил Ральфа изобразить на борту портрет своей девушки с фотографии, вышло очень похоже. За обещание капитана Джонсона после капитуляции япошек оплатить всем обед в лучшем ресторане Токио, если таковой найдется.

А еще Джимми пел. Чтоб не отвыкнуть, когда кончится война, – ведь тот белый, Глен Миллер, пообещал, что еще сделает из него, Джимми, звезду эстрады. И оставил свои координаты, взяв с Джимми обещание немедленно связаться, как только тот будет в Штатах после войны. Это должно быть скоро – ведь вряд ли Япония еще долго продержится? Особенно когда русские тоже вступили – и как радио передает, бьют япошек в Маньчжурии так, что только кровь в стороны летит. А мы на Филиппинах застряли, хотя генерал Макартур уже в Манилу торжественно вступил, но из этих проклятых джунглей, с сотен и тысяч островков, еще до конца века можно самураев выковыривать, пока они там от старости все не перемрут! Хотя армейским можно посочувствовать – сколько их тут полегло? Рассказывали про бой возле Багио, когда несколько замаскированных у дороги «пантер» три дня сдерживали наступление едва ли не целой дивизии, перебив из засады полсотни танков, бронетранспортеров и грузовиков[26]. А ведь, как разведка сообщает, на тех конвоях из Германии и «тигры» были – хорошо, что их на Филиппинах не оказалось, наверное, в самой Японии нас ждут.

Затем была Окинава. Как сказал Барнетт, а ему сообщили из штаба, у японцев там оказались «фокке-вульфы», в воздухе идут жестокие бои, палубники несут потери – так что, поможем водоплавающим! Надо, значит, надо – причем была идея добираться по воздуху, расчеты показали, что на пределе, но должно дальности хватить, если взять подвесные баки. Но все же штаб не разрешил, посчитав, что есть все же риск нарваться на «фоккеров» в конце перелета, имея горючего в обрез, крейсерская скорость Р-80 не превосходила максимальную для поршневых самолетов, а прибавив газ, были все шансы упасть в море, не дотянув до полосы. Однако же, как оказалось, в штабе про эту идею и расчеты не забыли.

Ну а пока – добирались на палубе эскортного авианосца «Блок Айленд». Погода портилась, еще не тайфун, но приятного мало. Приплыли, разгрузились – к этому времени работы в воздухе уже не нашлось, русские говорят, что самое лучшее ПВО это свои танки на вражеском аэродроме, ну а здесь оказалось, что несколько сотен бомбардировщиков над аэродромом (включая «сверхкрепости» с Иводзимы) будут ничем не хуже. Но и для Р-80 нашлась работа, один раз они летали с бомбами, второй – Джош сбил японский скоростной разведчик «Дина», Ки-46, прилетевший с северо-востока. А вот Ральфу не повезло – при посадке на его истребителе не сработала гидравлика, закрылки вышли несимметрично, и самолет свалился на крыло, чиркнул по земле и закрутился «блинчиком» на брюхе, просто чудо, что не скапотировал и не загорелся. И Ральф, компанейский веселый парень двадцати шести лет, остался жив, но сломал себе позвоночник – и как сказали в госпитале, жить будет, но только в коляске, как наш президент.

– Это тоже война, сынки, – сказал полковник Барнетт, – мы тут не только ради сбитых нами япошек. А прежде всего, чтобы конструкторы фирмы «Локхид» узнали слабые места этого великолепного самолета и сумели сделать его лучше. Мы рискуем – ради тех, кто будет летать на нем после нас. Чтобы никто не мог бросить Америке вызов!

Вечером дождь усилился, небеса разверзлись так, словно начался Великий Потоп, исключив возможность передвигаться даже по земле, не то что по воздуху. Джимми и Джош сидели в баре (а как вы думаете, чтобы воинская часть США и подобного заведения не было?), вместе с летчиками из морской пехоты.

– …вы еще на «корсарах» не летали, – говорил кто-то, – я еще самые первые их модели застал. Вот это действительно был цирковой номер – на посадке прямо перед собой и вниз вообще ничего не видно. А потому глиссада была на вираже, чтобы полосу видеть сбоку, – надо было еще рассчитать, чтобы по курсу вписаться. А еще эта сволочь на уменьшенной скорости по-страшному валилась на крыло, потому что реактивный момент от винта был очень мощный, и так сделали, чтобы в полете все было в равновесии, а на посадке кренит, не удержать. Ну и вдобавок садиться надо было очень аккуратно, шасси слабовато для такого веса. Ох и намучились мы с ним, сколько ребят побилось! Зато на высоте «корсар» разгонялся до четырехсот тридцати миль, а в бум-зуме ему равных не было, в бою мы были спокойны, что любого сделаем, или удерем. А на посадке – да, было страшно! Это уже с конца сорок третьего улучшенная модель пошла, кабину подняли, шасси усилили, крыло улучшили, что валиться перестал, – с тем, что раньше было, как день и ночь! И из ваших птичек, думаю, настоящие орлы вырастут. Кстати, интересно, а они с палубы взлететь могут? Если однажды В-25 смогли?

Эскадрильи Корпуса морской пехоты, формально числясь за флотом и имея ту же технику, теоретически должны были, по необходимости, работать и с авианосцев. И даже проходили в Штатах соответствующую подготовку, но в практике реальных боевых действий обычно к такому не привлекались. Да и не уступили бы летчики палубной авиации свою привилегию, включающую повышенную оплату, ускоренную выслугу в чине и, конечно, почет. Это лишь у англичан одни и те же эскадрильи могли действовать в равной мере и с палубы, и с берега – ну так у кузенов и настоящих авианосцев мало. Зато в морской пехоте служить было весело: это ведь не просто род войск, а те, кого президент может послать в бой своим единоличным решением, без санкции Конгресса и формального объявления войны. Так мы ведь и не воюем, а наводим порядок – именно благодаря нам все, что южнее Флориды, считается «наш задний двор», как еще Тедди Рузвельт сказал, и попробуй там против Америки кто-то что-то хоть пикни, мы придем и вразумим!

– Ну а поскольку серьезного врага в мире больше не остается, не с русскими же воевать, зато вон сколько в мире бесхозного образовалось, ведь и Британия не та уже. То мы еще набегаемся повсюду, как пожарная команда – защищать интересы Штатов. Будет ведь теперь в мире век спокойствия, как был уже от Наполеона до прошлой Великой войны. Войнушки в колониях, – а кому почет и ордена: нам, героям!

– И зачем вам тогда реактивные с палуб, – спросил Джош, – ниггеров в джунглях можно с чего угодно бомбить. Ох, Джим, прости, это я исключительно про тех, кто там в Африке или какой-нибудь Малайе. Парни, знайте, за нашего Джима я кому угодно морду расшибу! Он у нас не кто-то, а звезда эстрады, пластинка уже есть, и по радио с самим оркестром Миллера выступал!

Как водится, в угоду тем, кто не слышал – нашлась гитара, и героя уговорили на выступление. Джимми не нашел причин отказываться – нельзя сказать, что он был в ударе, но парням понравилось. Лишь спросили после, что за непонятные слова и целые фразы он вставляет? Хотя что-то похожее мы по радио слышали, русские песни, так ты по-русски говоришь? Джимми честно ответил, что русского не знает, но есть у него друг (не по чину, конечно, пилоту механика за ровню считать – плевать, сам он кто?), который понимал и переводил. Ну а он, Джимми, помня о чем, уже досочинял по смыслу. Нет, вдвоем против восьмерых он сам не дрался, а вот вдесятером против двадцати было, под Гавром. Ну а «я – истребитель» это прямо про нас сочинили, и «по пять вылетов в сутки» у нас тоже однажды случалось, ведь «черную» эскадрилью пихали в любую дыру. И что «самолет необъезженный» это круче любого родео, только не поднимешься после, если упадешь. И вообще, если в бою не терпеть, зубы стиснув, а орать ругательства или песню, то легче, уж привык так. С русскими говорить не приходилось, – но вот какие-то фразы запомнил.

Японцев добивали. Еще рассказывали о фанатичном сопротивлении, снайперах-смертниках и сумасшедших, бросающихся под гусеницы танков, но в воздухе уже не встречались их самолеты, может, что-то и было припрятано, но не осталось уже ни бензина, ни бомб, ни обученного персонала; если же кто-то и появлялся, то это было сродни одинокому голубю в стае голодных ястребов, так много было над Окинавой американских самолетов, и все желали увеличить боевой счет. К общему удивлению, русские, морскую мощь которых тут, на Тихом океане, никто не принимал всерьез, устроили японскому флоту две бойни подряд, а до того стерли в порошок миллионную Квантунскую армию, всего за пару недель – никто не ждал, что макаки выстоят на суше против победителей Рейха, но чтобы так быстро? Советские войска входили в Китай, и Джимми слышал, что кто-то из высоких чинов вроде обеспокоен, как будем после делить трофеи, «надеемся, по справедливости, а не так, как в Европе»? Но простые парни с погонами полегче, истинные труженики войны, предпочитали в большинстве о том не думать – мы же союзники, окей, как-нибудь договоримся? Да и не войну же нам объявлять Сталину из-за какого-то Чан Кай Ши? Что из того, что у красных есть Мао, ну будет после привычное дело, в туземной стране мы поддерживаем одну макаку, они другую – если бы в каждом таком случае белые люди объявляли войну друг другу, то жить стало бы очень неуютно? Да и прав тот парень из морской пехоты, сейчас по всей планете будет достаточно бесхозных территорий, чтобы державы поделили сферы влияния, не наступая на чужие мозоли!

Микадо заявил о капитуляции, уже второй раз. А здесь, на Окинаве, стреляли! Американской была южная, относительно ровная часть острова, вместе с городами Наха и Сюри – когда-то бывшей столицей здешних королей[27]. Хотя замок, построенный в тринадцатом веке, как сказал Барнетт (Джош удивился – так эти желтомордые дикари имеют столь же давнюю историю, как англичане?), после бомбежки и штурма представлял весьма жалкое зрелище. А все местные жители, кому повезло уцелеть, были согнаны в лагерь на южной оконечности острова, во избежание диверсий и шпионажа. Еще не сдавшиеся японцы засели на северной половине, в горах, и быстро выдавить их оттуда никак не получалось. В лесу, смоченном дождем, даже напалм не давал должного эффекта, хотя его сбросили на этих упрямых мартышек в общей сумме не меньше, чем на Токио в том славном деле два месяца назад. Отчего вы воюете, вам же приказано сдаться? Немногочисленные пленные отвечали, что они сдадутся, когда будет общая капитуляция, и никак не раньше. В итоге генерал Бакнер, командующий 10-й армией, заявил, что ему надоели бессмысленные потери, и он прекратит общее наступление, тем более что погода не благоприятствует. Надо было начинать раньше, а не 9 мая, в годовщину завершения боев в Европе, после серии жестоких морских сражений в окружающих водах, именно там японцы массово применили пилотов-смертников – камикадзе. А в конце мая начались муссонные дожди, когда даже дороги становятся болотом, непроходимым для техники, а воздушная поддержка крайне затруднительна. Утешало лишь, что японцам в джунглях еще хуже, ну а все города и деревни на севере были давно разрушены бомбежками. Интересно, что там эти желтомордые едят – считая, что с ними еще масса гражданских? Скорее бы уж их император объявил третью и уже последнюю капитуляцию – и нам всем домой!

4 июля, в День Независимости Америки, было объявлено, что наконец японцы сдаются – их представители сами прилетали к Макартуру и предложили мир. А русские взяли Порт-Артур, где желтомордые точно так же отказывались капитулировать – и ходили слухи, что Макартур после выразил свое неудовольствие Бакнеру, отчего Окинава еще не взята? Однако это было большой политикой – простые же американские парни с нетерпением ждали возвращения в Штаты. А 16 июля Джимми и Джоша вызвал к себе Барнетт, еще присутствовали мистер Хатчисон, глава прикомандированных к эскадрилье инженеров от фирмы «Локхид», и какой-то моряк.

– Для вас две новости, парни, одна хорошая, вторая плохая, с какой начать? – спросил полковник. – Ладно, для поднятия духа начну с хорошей. Вам выпала высокая честь поучаствовать в процедуре подписания японской капитуляции в Токио – для демонстрации американской воздушной мощи, показать лучшие в мире истребители. И конкретно для вас, Америка этого не забудет, так что повышение в звании и самые лучшие перспективы для карьеры Армия США вам гарантирует. Теперь новость плохая: вам предстоит для этого взлететь с авианосца «Хенкок». Спокойно, парни, я не собираюсь отправлять вас на гибель! Я знаю, что вам требуется для взлета минимум тысяча двести футов, а палуба всего восемьсот тридцать. Но есть и факторы, которые вам помогут. Катапульта разгонит вас до девяноста миль, полный ход авианосца добавит еще тридцать четыре[28], встречный ветер по прогнозу добавит еще двадцать. Если дать полный газ на стоянке, вернее, на стопоре катапульты, это также позволит сократить обычную дистанцию в сравнении с взлетом с полосы. Мистер Хатчисон обещает, что его люди переберут двигатели ваших машин, чтобы выжать всю возможную тягу. Наконец, самолеты будут предельно облегчены, снято все лишнее, например, вооружение – воздушного противника вы точно не встретите! Предварительный расчет показывает, что в этом случае взлет с палубы вполне реален, по крайней мере, не меньше, чем В-25 три года назад. Подумайте, парни, – вы станете первыми пилотами, кто сумели на реактивных взлететь с авианосца! Сей факт окажет весьма благоприятное влияние на военные программы, финансирование – и наконец, на безопасность США: отныне любой наш вероятный противник должен будет принять во внимание, что с любой нашей палубы могут работать «шутинг стары»! Конечно, дело сугубо добровольное, и вы можете отказаться… но неофициально – я бы очень вам этого не советовал!

– Ваш риск будет оплачен по повышенной ставке пилотов-испытателей, – добавил Хатчисон, – то есть за один полет вы получите почти годовое теперешнее жалованье. И в дальнейшем, в случае вашего увольнения из Армии, фирма «Локхид» обещает помочь с трудоустройством – нам нужны хорошие летчики. И, конечно, о вашем подвиге узнает вся Америка! Еще вопросы есть?

Сборы были недолгими. Буквально через пару часов оба самолета были погружены на «Хенкок», который немедленно снялся с якоря. В ангаре, оборудованном под мастерскую, целая толпа инженеров и техников возилась вокруг машин. А Джимми с Дошем сидели в корабельном баре.

– Только бы не как Ральф, – сказал Джошуа, – я ведь жениться хотел, как только вернусь. Но Клэр не будет ухаживать за калекой всю жизнь, я ведь не наследник миллионов. Господи, за что мне это? Одно хорошо, если это и случится, то быстро, я даже не успею ничего понять. А ты боишься, Джим?

Джимми пожал плечами. Он привык драться за свою жизнь еще в мальчишеских бандах с окраин Чикаго. И одно из правил, усвоенных им тогда, гласило: не думай о том, что завтра тебя убьют. Потому что это лишает тебя сил – и увеличивает шанс, что ты и в самом деле умрешь. А Стив сказал, что и у русских есть такое – «чему быть, того не миновать».

– Я говорил с полковником, уже после, – продолжил Джош, – он сказал, что уверенности нет. Он солгал нам про расчеты, вернее, они есть, но там все на грани, может, выйдет, может, нет. И как раз еще и потому важен эксперимент – удастся – получим какие-то политические очки перед союзниками и уверенность в новых возможностях палубной авиации, за такое не жалко и облагодетельствовать двух героев. А не удастся – потеряем всего лишь двух неудачников и два самолета «нолевой» серии, уже почти выработавшие ресурс. Взлет будет вне видимости берега, чтобы при провале никто не узнал – нас просто вычеркнут из списка, забудут, и только! Все в руках божьих, как в русской рулетке – и неизвестно, сколько в барабане пустых гнезд, и есть ли они там вообще!

Джимми промолчал. А разве не в этом вся суть американского образа жизни? Постоянно принимать «челлендж», вызов судьбы – выиграешь – и ты на коне, проиграешь – тебя похоронят под забором, как собаку. Главное было – не ошибиться с размером ставки, ну и конечно, если решился, не подвести самому. И если Джошу, белому парню из хорошей семьи, было что терять, – то у него, Джимми, это был уникальный шанс вернуться в Штаты, наплевав на того говнюка Уокера: мир любит героев, и в этом его справедливость. Ну а если не повезет, что ж, он сделал все, что мог. Но если господь до сих пор помогал ему, то отчего же он не выручит и в этот раз?

– Я после нашел и этого фирмача, – говорил Джош, – и потребовал деньги вперед. Чтоб если я и погибну, получили мои старики и сестра Мэри. И Клэр узнает, что я умер за Америку, героем. Хатчисон, крыса, пытался спорить, что плата лишь после, за сделанную работу. А я ответил, что пусть тогда он тут, на «Хенкоке», найдет другого, кто завтра сел бы в кабину. И что я буду рисковать не деньгами, а головой. Ему нечем был крыть, и он выписал чек. Я тут же пошел к корабельному финансисту и договорился о переводе в Штаты. Советую и тебе сделать так, Джим, – мы ведь сейчас диктуем условия, ну где «Локхид» или кто-то там наверху найдет двух других дураков, вместо нас?

Джимми печально усмехнулся. Ему некуда и некому было посылать – отец умер еще в Депрессию, мать пятью годами позже, после был приют, приработок где попало и чем попало (который вполне мог кончиться тюрьмой, будь полиция расторопнее), и наконец работа подручным на заводе – авиационном заводе, был тридцать девятый год, в Европе уже пахло войной, и ожидались выгодные заказы. И так вышло, что на смышленого чернокожего паренька обратил внимание один хороший человек, ищущий курсантов в летную школу Таксиги. А завтра будет еще одна ступенька к тому, чтобы к тебе обращались «мистер», а не «эй, ниггер». Или же – Джимми вспомнил еще одну поговорку Стива – «или грудь в крестах, или голова в кустах». На Медаль Конгресса рассчитывать смешно, но, может, хоть Летный крест повесят!

Напиваться не хотелось, и Джимми пошел в ангар, застал там техников, заканчивающих счищать краску с его птички. Попробовал возмутиться, и получил в ответ лекцию о порче аэродинамики шероховатостью поверхности при кустарной окраске.

– Слушай, по уму надо было твою красотку лаком покрыть и отполировать, если тебе нужна ее летучесть до последней крохи.

– А опознавательные знаки, вижу, вы оставляете?

– А тебе нужно, чтобы тебя по ошибке сбили наши же?

– Я всего лишь думаю, что если они не портят вашу аэродинамику, то не испортит и моя счастливая эмблема!

Краска нашлась. И Джимми старательно выводил на киле и под кабиной свой фирменный знак, русскую пятиконечную звезду. А чтобы не спутали с японским кругом, нарисовал лучи подлинней, а центр поменьше. Удовлетворенный работой, пошел спать.

Следующий день запомнился лишь тем, что к вечеру выглянуло солнце. Авианосец шел на север полным ходом, за кормой осталась серая стена муссонных туч. По палубе было трудно перемещаться из-за слишком сильного встречного ветра, и Джимми спустился в «ready room», помещение для отдыха дежурных экипажей (и по общему мнению, самое комфортное место на авианосце). Там скучали с десяток пилотов из штатной авиагруппы «Хенкока», при виде Джимми они оживились.

– Коллеги, кто разъяснит мне небольшую логическую задачу? – громко сказал один. – Если принять исходным постулатом, что небелые это такие же люди, как мы. Поскольку Америка это свободная страна, то любой ее достойный гражданин способен баллотироваться на сколь угодно высокий пост. Следовательно, негр может быть судьей, губернатором и даже, теоретически, президентом Соединенных Штатов. Что есть абсурд. Следовательно – исходный постулат неверен.

– Причина в том, что как утверждают ученые, люди черной расы могут быть храбры, сильны, ловки, но в их духовном мире в сравнении с нашим гораздо больше доля бессознательного и меньше сознательного, – ответил второй, – таким образом, животные инстинкты в их поведении играют намного большую роль. То есть они вполне способны выполнять работу низших общественных классов, но непригодны там, где требуется высшая интеллектуальная и духовная деятельность.

– Однако же и в этом качестве они могут быть полезны людям, – заметил третий, – как в том комиксе про полет на Луну, как сначала пускали ракету с обезьянами. Что неразумно: выгоднее запустить существо, которое по возвращении (если вернется) может внятно рассказать, что видело. Чтобы людям после было меньше риска. И кажется, это мы сейчас и наблюдаем – первым взлетит лабораторный объект, и если удачно, то можно попробовать и человеку.

Джимми усмехнулся. Он уже успел отвыкнуть от такого отношения, но Флот всегда был намного консервативнее Армии, а палубная авиация считалась элитой среди флотских. И эти белые очень хотели бы, в лучших традициях драки в баре, вышвырнуть его вон, намяв бока, – но ведь он, Джимми, был не просто прикомандированным, а важным участником завтрашнего дела, ради которого авианосец и совершает этот поход, а потому, если потасовку начнут они, то взыскания виновным последуют обязательно. А вот если он первым вспылит, оскорбит кого-то или ударит, то десяток свидетелей с чистой совестью будут говорить, что всего лишь усмиряли обнаглевшего ниггера. Но спускать обиду молча тоже было никак нельзя!

– Простите, господин майор, – разглядев погоны, Джимми обратился к тому, кто заговорил первым, очевидно, заводиле компании, – а сколько у вас воздушных побед над японцами?

– Одиннадцать, – гордо сказал тот, – я более чем дважды ас, черный. Одиннадцать раз я смотрел в лицо смерти, но так выходило, что они все отправлялись в ад, а я пока что живой.

– А у меня двадцать, – ответил Джимми, – полковник соврать не даст, спросите у него. Шестнадцать – джерри, четверо – японцы. И еще неизвестно, кто хуже – у джерри самолеты сильнее, зато дух слабже, как получат по зубам, так из боя выходят, даже если их больше нас. Я в Португалии был, на суше, как раз тогда, когда немцы на нас напирали, вас, водоплавающих, ждали на помощь. Там счет свой и открыл – целая эскадрилья нас была, таких же, как я. И только четверо нас из Португалии вернулись.

Его слушали внимательно. Палубные пилоты были элитой, с предельным самомнением и спесью. Но боевое мастерство они уважали.

– Пополнение получили – и во Францию, – рассказывал Джимми, – мы первыми на том берегу Канала приземлились, оттуда и работали, не из Англии. Фронт от нас рядом совсем был, наш аэродром даже артиллерия регулярно обстреливала.

– Врешь, – неуверенно сказал кто-то, – как тогда летать? Или вы для самолетов окопы рыли?

– Капониры строили, – ответил Джимми, – такая земляная подкова, сверху балками, рельсами перекрыта, железными листами и землей для маскировки. Прямое попадание не выдержит, но осколки и близкий разрыв держит хорошо. Нам говорили, русские так делают на фронтовых аэродромах. Газ можно прямо в капонире дать, быстро выскочить на полосу, и на взлет, до того как гунны огонь откроют. А при посадке – быстро к своему месту подрулить, тут же наши из наземной команды трос за хвост цепляют и внутрь затаскивают – когда снаряды прилетают, мы уже в укрытии сидим. Месяц так и летали, затем фронт вперед пошел. Мы – «черная эскадрилья», нас особенно не жалели, совали первыми в любую дыру. Зато и гуннов над нами летало, как ворон над помойкой – искать не надо, лишь взлетаешь, сразу в драку.

– А как ты сюда попал?

– Я в эскадрилье был за командира, – сказал Джимми, – формально командовал нами белый, мы звали его мистер Стальной Шлем, но он никогда в воздух не поднимался. И когда после понадобился пилот на новое дело, испытывать на войне эти «трубы», взяли меня. Потому что я был лучшим пилотом эскадрильи – когда командир на земле оставался, я всегда ребят в бой вел.

Он подумал – знают ли эти парни про историю с Уокером, ведь вроде было, что и в газетах писали? А господь запрещает врать, но разве то, что я был лучшим, это неправда? И разве я не обязан теперь выжить, пробиться – и за себя, и за них?

Майор протянул руку:

– Я – Кен Шорт из Джорджии, будем знакомы.

Затем так же подошли остальные. Разговор плавно перетек на обсуждение воздушных боев над Европой, авианосники больше спрашивали, Джимми отвечал. И напоследок лишь кто-то спросил:

– А все-таки ты первый завтра пойдешь?

– Нет, – ответил Джимми, – полковник решил, что первым будет Джош. Ну а я пойду у него ведомым.

Их разбудили до рассвета. Авианосец выходил в назначенную точку старта, в ста милях к юго-юго-востоку от Токийской бухты.

– В тридцати милях к северу, возле японского берега занял позицию в радиолокационном дозоре эсминец «Чарльз Сперри», он будет следить и даст команду на изменение курса, если отклонимся. Дальше полет над сушей, через полуостров, над ним вас уже подхватят радары кораблей эскадры – и уже залив. Вот частоты для радиосвязи, таблица позывных – запомните, что главное для вас – оказаться на месте минута в минуту, ни раньше, ни позже! С корабля, на котором находится Самая Большая шишка с гостями, ради которых собственно все и устроили, дадут сигнал, ракетой с дымом, заметно даже днем. Покажи им пилотаж, чтобы было хорошо видно, затем сбрось газ и пролет мимо на малой высоте. После чего свободен, посадка на аэродром, по карте вот здесь, от Токио всего ничего, там вас примут. Удачи, парни!

Истребитель Джоша уже был закреплен на катапульте. Как изощрялись инженеры «Локхида», чтобы обеспечить процесс, совершенно противопоказанный для конструкции Р-80! Решили, что один запуск самолет должен выдержать, без поломок и деформаций, ну а после все равно машину спишем. Команда выпускающего, взвыл двигатель, выбросил факел из сопла, выходя на максимально возможный режим, и «шутинг стар» устремился вперед. Вот он скрылся за срезом палубы, задрав нос… и исчез! В шуме волн и встречного ветра ничего не было слышно. Но самолет не появился в небе. В динамике раздался голос наблюдателя, сидящего в самом носу, ниже палубы, на передней батарее зениток:

– Ему чуть не хватило! Казалось, выйдет уже! Но волну задел, и всё!

И некого было спасать, и ничего не найти. Жалко Джоша, хороший парень был, хотя и белый, из образованных.

– Теперь твоя очередь, сынок, – сказал Барнетт, – или ты отказываешься?

А рядом смотрят – майор Шорт и остальные, с кем вчера разговаривал. И если он, Джимми, откажется, то не скажут уже: «я знал одного чернокожего, которого стоило уважать». Да и вдруг все же повезет, поймает свою удачу? Ведь презираемым неудачником незачем и жить!

– Удачи тебе!

Джимми еще успел пожалеть о своем решении, когда самолет несся вперед после пинка катапульты. Вот срез палубы мелькнул под крылом – и Джимми тотчас же рванул кран гидросистемы уборки шасси, улучшить аэродинамику, выиграть скорость! И, в отличие от Джоша, не стал тянуть ручку на себя, задирая нос и скорость теряя, а даже напротив, чуть-чуть отдал вперед, небольшой запас высоты был, палуба над водой в двадцати метрах. Конечно, риск огромный, но Джимми уже достаточно успел изучить поведение своей «стервочки», она не любила рывков и туго реагировала на изменение газа, но ее ответ на плавное отклонение ручки был вполне нормальным. Еще немного… пора! Ручку чуть на себя, в горизонталь – господи, вода, кажется, не дальше чем в десяти футах! Теперь осторожно вверх, скорость уже за двести миль и продолжает расти, и волны уходят вниз, он летит! Ему удалось! Впереди еще полет, пилотаж и посадка, но это такая мелочь в сравнении с тем «челленджем», что он принял и выиграл сейчас!

– Браво, 017-й, – голос Барнетта в наушниках, – теперь ложись на курс 351. Еще раз удачи, и встретимся уже в Токио!

Полет не представлял ничего интересного. Погода была хорошей, видимость нормальной, да еще и с земли корректировали курс. Вот и залив, и корабли внизу, как их много! С одного – условленный сигнал, надо запомнить место. И голос по радио – отлично, 017-й, покажи, на что ты способен.

Программа пилотажа тоже была заранее утверждена полковником. И в завершение – эффектный выход из пике чуть в стороне от зрителей, и пролет мимо, и дальше на север. Вот только «сучка» вдруг заупрямилась, не захотела выходить.

– 017-й, что случилось, – надрывалась земля, – ответьте!

Это будет несправедливо – разбиться вот так, на виду у всех. Опозорив тем всю Америку, как сказал Барнетт. Черт побери, что с управлением, – нос как будто налился свинцом? И тогда Джимми сделал то, что категорически запрещал инструктор – резко сбросил газ. Просто подумав, если «стервочке» не нравится слишком большая скорость, значит, надо уменьшить? И случилось чудо – истребитель подчинился его воле! Правда, начал болтаться, опасно теряя скорость, – но это уже знакомое, можем бороться. Я тебя укрощу, стервочка, suka blyad uroy! Ich vosem – nas dvoe, rasklad pered boem ne nash – no mu budem igrat! Russkie ne sdautsya, svolotchi, vseh uroy!

Сражаясь с непослушным самолетом, Джимми не замечал, что орет уже вслух, в радио. Слова, которые он запомнил от Стива и которые помогали ему максимально собраться в воздушном бою. Вверх, вниз, качели, совсем как в тот первый раз, когда он эту chertovy suku оседлал и чуть не разбился, но теперь он знает, как ее одолеть! И это получалось – размах колебаний снижался, вот истребитель уже нормально летит. А зрители, похоже, остались уже позади?

– 017-й, следуйте на базу, – голос по радио с непонятно холодным тоном. И после добавил: – Готовь вазелин, подонок, он тебе скоро понадобится.

Джимми не понял, что могло не понравиться начальству, ведь он сделал все, что предписано, да еще чудом спас самолет. И на время выбросил из головы – топлива осталось (с учетом неполной заправки, для облегчения веса) не так уж много. А посадка на строптивой сволочи то еще удовольствие, особенно на незнакомом аэродроме!

Долетел и сел нормально. На аэродроме еще стояли на краю самолеты с красным солнцем на крыльях. Но встречала его своя, американская аэродромная команда – завели на стоянку и первым делом укрыли самолет брезентом. А Джимми сказали, ждать – судя по всему, они были не в курсе, что произошло над заливом, а просто выполняли приказ.

Через полчаса приехал патруль военной полиции – белые каски, дубинки, повязки на рукаве с буквами МР. И сразу к Джимми.

– Вы такой-то? Арестовать!

Руки скрутили, как преступнику, наручники надели и кинули в джип. И еще дубинками огрели пару раз, непонятно за что!

– Приказ генерала Макартура!

Лазарев Михаил Петрович.

Токийский залив, на борту линкора «Энсон» Роял Нэви.

18 июля 1945 года

Ну вот и вошел я в историю. Наравне со всеми, чьи подписи стоят под Договором о безоговорочной капитуляции Японии – завершении Второй мировой войны.

В той реальности, где война кончилась 2 сентября 1945 года, от нас был единственный представитель-подписант, генерал Деревянко. В этой, где уже создана ООН, и Советский Союз, как подобает, имеет место Постоянного члена Совбеза, подписантов от таковых стран было по двое. От нас – маршал Василевский, как представитель СССР – члена ООН, и я – от Вооруженных Сил. Аналогично у американцев Макартур и Нимиц, у англичан Маунтбеттен и Фрейзер. Также, в отличие от иной истории, за Францию подписал генерал Тассиньи, а за Китай сам Чан Кай Ши, вот не помню точно, но вроде бы в списке 2 сентября значились другие фамилии?[29]

И журналистов столько набежало! От советской стороны был Виктор Темин, личность легендарная. В свое время снимал челюскинцев, экспедицию Папанина на Северный полюс, побывал на Хасане, Халхин-Голе, финской войне – и конечно Отечественная, и знамя Победы над Рейхстагом, снимки в «Правде» – тоже его работа. Фотоаппарат «лейку» ему подарил сам Максим Горький[30]. А тут ему самым хамским образом объясняют, что лучшие места для съемки распроданы за деньги мировым информагентствам – и кто попробует влезть на чужой участок, того просто выкинут за борт, ну просто мафия! Ладно, акулы пера – сами напросились. А вы, Виктор Антонович, за мной!

Момент удобный – как раз было представление советской делегации хозяевам, то есть Маунтбеттену. Говорю:

– А это корреспондент Виктор Темин, специальный фотограф Сталина.

Англичанин приветливо кивает и приглашает Темина занять любое удобное ему место. И надо было видеть физиономии западных журналюг в задних рядах! Ну так не вы ли говорили, что проблемы негров шерифа не волнуют?

Стол, покрытый бархатом. И на нем сам документ в кожаной папке, размером с хороший альбом. Подошли, подписали. Сигэмицу выглядел ну совершенно инородно, во фраке и цилиндре, как плакатный буржуй – среди военных мундиров. Затем японцев назад на берег отправили, а тут еще было продолжение – вручение наград победителям, из числа союзников. Вот никогда не думал, что стану американские ордена носить! «Легион почета», учрежден по образу и подобию французского в сорок втором, по статуту вручается военнослужащим армии США (генералам и старшим офицерам, в исключительных случаях чинам помладше), а также дружественных государств (разница в том, что своим лишь одна степень, «легионер», а иностранцам, в зависимости от ранга, аж четыре – еще сверху добавляются «главнокомандующий», «командор», «офицер»), за исключительные военные заслуги, а также достижения в чрезвычайной обстановке. Мне – «офицерская» степень, пятиконечный крест с розеткой на ленте, вручал сам Честер Нимиц (еще адмирал, а не атомный авианосец, в сорок пятом году главком ВМС США, а в прошлом отец-основатель американского подплава). От англичан «Баню» – как маршалу Жукову, в обеих исторических реальностях. И от французов – «Почетный Легион». Жмоты – у них, оказывается, за собственно орденский знак, как и официальный диплом, что ты кавалер ордена, принято платить, так что простое награждение это лишь уведомление, что деньги принять готовы. Если только ты не военнослужащий Франции, тогда за тебя казна платит, как и должно быть по-людски. У нас, американцев и англичан честнее – раз наградили тебя, значит, наградили, получи все положенное. Ну и пес с вами – и без вашей висюльки похожу.

А это еще что? Китайский орден «Белое солнце на синем небе» из рук самого Чан Кай Ши? Ну разве что для коллекции – сколько еще гоминьдановскому Китаю существовать, у нас его еще на четыре года хватило. Вот интересно, чем слабее страна, тем роскошнее у нее награды. Слышал, что один из самых красивых орденов мира – персидский «Лев и Солнце», славный тем, что получить его мог любой, кто заплатит. И шах, не помню как его по имени, ввел этот закон после проигранной войны с Россией, когда Грибоедова убили, за что Персия лишилась прикаспийских земель (территория Азербайджана) и должна была заплатить огромную контрибуцию, после которой казна показала дно. Юмор же был в том, что большинство награжденных и пополнивших персидский бюджет составили не просто иностранцы, а русские, причем часто даже не офицеры, не чиновники, не дворяне, а купцы – и щеголял какой-нибудь Тит Титыч из Саратова роскошной орденской звездой на красно-зеленой ленте.

Впрочем, персияне были не одиноки. В две тысячи десятом довелось мне встретиться с бывшим однокашником, подавшимся служить на флот незалежной Украины. Так он всерьез говорил, что там у них ордена продаются – хочешь самолюбие потешить, плати и носи, хоть «Ярослава», хоть «Ольгу», хоть «за мужество» или «за услуги», хоть даже самый высший, «Свободу». Не знаю насколько это так, сам я все же на Самостийной не только не служил, но и не бывал. Но судя по тому факту, что самым первым кавалером «Свободы» (повторяю, высшей награды Украины!) стал король Швеции Карл Густав (интересно, за какие подвиги?), это очень похоже на правду[31]. Так что пусть и китайская цацка висит, после сниму.

От нас ордена вручал Василевский. Нимицу и Маунтбеттену «Победу» (заслужили!). Фрейзеру «Ушакова», а Макартуру «Суворова» (что уже имело тонкий оттенок издевательства – с учетом реального боевого пути этого «величайшего американского полководца»). Обстановка была, как на светском рауте, англичане это умеют – как в нашей истории они свой последний линкор «Вэнгард», после войны уже в строй вошедший, оборудовали как королевскую яхту. И ходил он с королевской семьей на борту, в сорок седьмом вокруг Африки, в следующем году в Австралию и Новую Зеландию (у Сан Саныча на компе фотки сохранились из журналов, а Елизавета тогда вполне ничего была, еще не королева, а наследная принцесса). Так и сейчас – погода хорошая, места на палубе много, столы вынесли, вестовые с подносами бегают, как официанты – не застолье, а именно раут, когда публика свободно перемещается и беседует. Лично я чувствовал себя неловко, из-за плохого владения языком – и в прошлой жизни в веке двадцать первом я в английском не силен был, ну а тут у меня по определению встреч с иностранцами не было. Хорошо, лейтенант Стругацкий, будущее светило фантастики, а пока всего лишь щегол-переводчик, рядом. Не знаю, каким он будет японистом, но английским владеет вполне на уровне, причем с военной спецификой.

А после награждения удостоился я разговора с еще одной знаменитостью. Спроси любого американца, кто самый лучший подводник в мире – ответ будет – конечно же вице-адмирал Чарльз Локвуд, командующий подводными силами США. Пока еще не написавший свою книгу «Топи их всех» (в нашем переводе – «Морские дьяволы»), и из-за затягивания войны на Тихом океане не присутствовавший на Штутгартском процессе, как в Нюрнберге нашей истории, где он Деница от петли спас. Там британцы имели искреннее желание отправить гросс-адмирала на эшафот, и СССР вроде ничего против не имел, но встал тогда Локвуд и заявил, что потопление невооруженных гражданских судов и расстрел спасающихся в шлюпках экипажей это норма морской войны, и что его, Локвуда, подчиненные на Тихом океане поступали с японцами точно так же, имея на то им собственноручно подписанный приказ, который можно в архиве найти, так что, выходит, «я тоже военный преступник»? И там Дениц отделался тюрьмой – ну а в нашей истории, скорее всего, получит виселицу, наравне с прочими! Любопытно, что если немецкие подводники своего гросс-адмирала неофициально звали «папой», то американские своего командующего – «дядей», оба пользовались у своих людей огромным уважением и авторитетом. В иной истории Локвуд ушел в отставку в сорок седьмом, как и Нимиц, и умер, кажется, в один с ним год, в середине шестидесятых. Вроде бы в ярой антисоветчине ни тот ни другой не отметились, но оба убежденные консерваторы, американские патриоты.

– Давно искал ответ, кто же вы, мистер Лазарев? Командир корабля, словно вынырнувшего из ниоткуда среди Норвежского моря, летом сорок второго. Корабля, который, по авторитетному утверждению наших экспертов, не мог быть построен ни на одной верфи мира, – рядом с которым любая субмарина все равно что паровой фрегат Семмса перед линкором «Нью Джерси». Что важнее всего для подводника – свежий воздух и скорость! И мне чисто профессионально было бы интересно узнать, как вы решили эту проблему.

– Обратитесь к советскому правительству, – отвечаю я таким же полушутливым тоном, – если оно разрешит, я с удовольствием покажу вам мою К-25.

– Было бы неплохо, – замечает Локвуд, – надеюсь, вы и ваше правительство понимают, что любое техническое усовершенствование перенимается очень быстро. Да, в эту войну ваша «Моржиха» не имела конкурентов. Как в нашу войну за свободу негров, «Монитор» сделал устаревшим весь прежний военный флот – и что же, очень быстро броненосцы стали основой военно-морской мощи всех держав. И согласитесь, что в ближайшем будущем вряд ли возможна война между нашими странами, тем более морская. Мы, американцы, пока еще ни разу не воевали с Россией – и помним, как вы поддержали нас в той давней войне, прислав свои крейсерские эскадры.

– К сожалению, воевали, – отвечаю я, – север России, девятнадцатый год. Американские войска в Архангельске – и концлагерь на острове Мудьюг для русских, охраняемый вашими и британскими солдатами.

– Мне искренне жаль, что тот инцидент имел место, – говорит Локвуд, – но вы должны понимать, что мы, солдаты, лишь исполняем приказы политиков. В этой войне мы сражались вместе против общего врага. И мне очень не хотелось бы представлять, как лет через двадцать-тридцать – вы не находите, что мировые войны случаются именно с таким интервалом, достаточным, чтобы выросло поколение, не испытавшее ужасов прошлой войны? – теперь уже Россия и Америка сходятся в битве. Хотя не скрою, мне было бы любопытно, как изменится военно-морская тактика? До прошлой Великой войны сражения на море были «двумерными», в привязке исключительно к поверхности, развитие авиации добавило к плоскости верхнюю полусферу, теперь полноценно добавится и полусфера нижняя. Хотя думаю, что надводный флот не исчезнет, подобно парусным фрегатам – ведь даже такие сверхсубмарины не могут нести авиацию в значимых количествах, максимум – звено разведчиков. Не могут высаживать десант, да и защитник собственных морских перевозок из них плохой, без обеспечения ПВО. Но резкое изменение дальности действия торпедного орудия, ставшего равным, а то и превосходящим дальнобойность артиллерии, это действительно прорыв, что ваша «Моржиха» блестяще показала в бою у Тулона: стрелять торпедами из-под прикрытия своих артиллерийских кораблей, не дающих работать вражеским противолодочникам! Пожалуй, вам удалось создать первую по-настоящему эскадренную подлодку – могу поздравить русских конструкторов.

– Мистер Локвуд, а с чего вы взяли, что через двадцать лет будет еще одна война? – спрашиваю я. – По поводу войны этой можно вспомнить слова маршала Фоша, сказанные при подписании Версальского договора в девятнадцатом, «это не мир, а перемирие на двадцать лет», и ведь даже срок угадал! Слишком унижена и обижена была Германия, так что не стоило и гадать, предполагая – немцы с этим не смирятся. А где вы видите сейчас подобные обиды?

– Я солдат, а не политик, – говорит Локвуд, – но слышал разговоры в кулуарах власти. Что кое-кто у нас считает, что вы, русские, получили кусок не по праву, в результате этой войны. Забрали себе больше половины Европы, о том больше болит голова у наших британских «кузенов» – даже смешно, всегда Англия получала выгоду от войны, даже когда сама непосредственно не участвовала, и вдруг такая катастрофа, два раза подряд! Однако думаю, что не раскрою секрета, что в Вашингтоне крайне негативно отнеслись к вашим успехам здесь, на Тихом океане! Простите, но мы считали эту войну своей, кровь Перл-Харбора взывала к мщению. И вдруг нам приходится обойтись с Японией недопустимо мягко – лишь затем, чтобы не допускать распространения в ней коммунизма. А Китай, который традиционно был нашей сферой влияния и крупнейшим рынком сбыта? Что вы ответите маршалу Чан Кай Ши, если он сейчас подойдет и спросит, когда русские уберут свои войска из Пекина, если военной необходимости в том уже нет? Или вы собираетесь коммунистических инсургентов поддержать? Простите, но это будет принято всеми державами крайне негативно! Мы, американцы, любим честную игру – по правилам, подобным тем, что были установлены на Вашингтонской конференции двадцать второго года!

Вспоминаю историю – у нас, военных моряков, слова «Вашингтон 1922» прежде всего ассоциируются с ограничением на военные флоты. А вообще-то это была конференция, созванная на предмет, «что будем делать с Китаем, и вообще с дальневосточным регионом». Поскольку прежде Китай окучивали на пару англичане и японцы, а всем прочим это жутко не нравилось. И ведь договорились же – англо-японский союз расторгается, а на территории Китая все девять стран-участников – США, Англия, Франция, Италия, Бельгия, Голландия, Португалия, Япония и сам Китай – «имеют равные права касаемо торговли и предпринимательства», без раздела на сферы влияния, а полная политика «открытых дверей» по всей китайской территории, на которой, если кто не понял, сам Китай имел равные права со всеми прочими заезжими, ну а Советской России там не было вообще! Учитывая же размер свободного капитала и товарной массы – ясно, на что рассчитывают американцы, предлагая сейчас, как и тогда, «честную и равную игру». Вот только хрен вам, а не рынок – тогда обломилось, что Китай влез в затяжную смуту, где в каждом уезде свой диктатор, какая уж тут экономика! – и сейчас тоже гражданская война будет, уж мы-то историю знаем. Ведь очевидно же, что любое соглашение между Чан Кай Ши и Мао это не мир, а временное перемирие – не договорятся они никогда! Также крайне сомнительно, что даже если Мао захочет лечь под США (к чему он и в нашей истории склонялся), то в Вашингтоне никогда не сделают на него единственную ставку, отбросив Чан Кай Ши! И что именно будущий тайваньский правитель сейчас упрашивает СССР не уходить из Пекина, Маньчжурии, Внутренней Монголии – не желая, чтобы эти территории с построенной японцами промышленностью достались коммунистам. Вот только какой предлог мы после придумаем, чтобы и гоминьдановцев туда не пускать? Так что предвижу, что в Китае еще грядет «эпоха перемен», надеюсь, не как у Льва Гумилева, когда вымирало и вырезалось от половины до трех четвертей китайского населения? Но тут, я надеюсь, товарищ Сталин, информацией обладая, все правильно решит?

– …но это в компетенции политиков, – продолжает Локвуд, – я бы хотел поговорить о другом. Можете считать это «полуофициальным» предложением американских деловых кругов. Вы не находите, что русская мечта и американская деловая хватка очень хорошо могли бы дополнить друг друга? С учетом ущерба, нанесенного войной русским центрам кораблестроения, и необходимости больших затрат на восстановление прочего разрушенного войной – как бы ваше правительство отнеслось к строительству подводных линкоров типа «Моржиха» на американских верфях?

– Примерно так же, как если бы вы заказали ваши «монтаны» и «эссексы» строить нам, в Ленинграде, – отвечаю я, – простите, вы это серьезно?

Локвуд вдруг ухмыляется, очень неприятно.

– Мистер Лазарев, вы не читаете фантастику? Я вот развлекаюсь иногда – например, последний роман Дока Смита, про лорда Тедрика и кровавый Сарпедион. Как там пытаются изменить историю, вмешиваясь в прошлое. И кое-кто у нас всерьез считает, что раз ваш корабль никак не мог быть построен в СССР, то возможно, он был прислан из иного времени.

И смотрит внимательно – ждет, что я отвечу.

– Вы считаете, что мы изобрели машину времени? – говорю я. – Или имеет место некий природный феномен? Второе, правда, следует однозначно отнести к области фантазии: если бы такое было возможно, то за историческое время были бы отмечены и задокументированы иные подобные случаи, чего в реальности нет. А фантастикой я не увлекаюсь – нахожу, что жизнь бывает куда интереснее. Хотя Беляева и Адамова почитываю изредка.

Только не переигрывать! Как бы отнесся выходец из этого времени, если бы его огорошили столь идиотским, на его взгляд, предположением? Наверное, мысленно покрутил бы пальцем у виска – про себя посмеявшись над собеседником, если протокол не дозволял сделать это открыто. И в любом случае не воспринял бы это всерьез. Нет у них ничего конкретного, они на мою реакцию хотят взглянуть? Так получите!

– Если это всего лишь открытие советских ученых, то при общем научно-техническом прогрессе оно неизбежно будет сделано и в других странах, в том числе и у нас. Но возможен вариант, что «машина времени» на той стороне, не здесь. Предположим – подчеркиваю, предположим! – что перемещение во времени существует. Очевидно, что каждый такой случай должен быть весьма дорогостоящим – имея некоторый опыт общения с нашими умниками, я представляю, сколько стоит подобная программа, это намного больше возможностей даже крупной корпорации, не говоря уже о частном лице, под силу лишь государству. Но тогда и целью должно быть не простое любопытство яйцеголовых умников, а конкретный национальный интерес. Посланцы в прошлое должны идти с четко поставленным заданием, рассчитанным планом действий – изменить историю в угоду своей стране. А теперь главный вопрос, мистер Лазарев, – как, по-вашему, должно отнестись мировое сообщество даже к одному подозрению, что Советский Союз ведет такую игру, не пригласив за стол прочие заинтересованные стороны? Вы желаете новой большой войны, на этот раз между СССР и всем остальным цивилизованным миром? Даже если научная и технологическая помощь из будущего существует – вы окажетесь в положении «янки из Коннектикута», Марка Твена, чем там все завершилось, помните? Потому, чтобы развеять подозрения, вам лучше предоставить нам самые подробные и убедительные доказательства земного и современного происхождения вашего корабля, объяснив все противоречия. Вам смешно?!

– Я просто представил, как бы это выглядело, – отвечаю я, – едва завершив эту войну, Соединенные Штаты жаждут напасть на вчерашнего союзника, потому что вашу верхушку, банкиров с Уолл-Стрита, заела жаба по поводу дележа плодов победы. Вы же не думаете, что ваш собственный электорат, уставший от всемирной войны, поверит сказкам про машину времени? У нас, русских, говорят, «какая работа, такая и награда». Вы сами не захотели открыть Второй фронт, когда мы вас просили – высадились во Франции, когда мы уже штурмовали Берлин, а теперь нам предъявляете претензии, что вам в Европе мало досталось? А здесь, на Тихом океане, прыгали от пальмы к пальме, целым флотом штурмуя островки, какие и не на всякой карте найдешь – и возмущаетесь, когда нам хватило месяца, чтобы поставить японцев на колени, ну как же так, вы-то с ними воевали три года? Теперь же Китай хотите поделить, как в двадцать втором, снова нас забыв пригласить? Так простите, нам разрушенное восстанавливать надо – и миллионы голов дешевой рабочей силы будут очень кстати. Вам не нравится мифическая машина времени, якобы находящаяся у нас в кармане? А нам еще больше не нравится, что кто-то хочет установить свои порядки в сопредельном с нами Китае, даже не интересуясь, чего хотим мы.

– Если не секрет, мистер Лазарев, за что вы так не любите Америку? Если вы или ваши родные действительно пострадали от американских или британских войск во время вашей смуты двадцать лет назад, то правительство США готово предоставить вам компенсацию. А также и убежище на тот случай, если ваш Сталин решит, что сбросить вас со счетов выйдет дешевле, чем ссориться со всем миром.

– Помните, что сказал Чкалов, прилетев в Америку восемь лет назад, когда его спросили, богат ли он? – отвечаю я. – Он сказал: я очень богат, у меня двести миллионов. Не долларов, а советских людей, которые служат ему, так же как он сам служит им. И если мы отвечаем за все свои поступки перед товарищем Сталиным, партией и советским народом, то никогда своих на чужой суд не выдаем. Чего бы нам это ни стоило. Вам, американцам, как нации эмигрантов, сложно понять принцип, что Отечество не выбирают. У вас есть еще что-то мне сказать?

О, тяжелая артиллерия подтягивается – Нимиц подошел. Как раз ко времени, чтоб дослушать мой ответ. И произнес внушительно:

– Мистер Лазарев, прошу передать это вашему правительству – можете считать это официальной позицией США. Мы категорически настаиваем, что любые «иновременные» контакты должны быть достоянием не отдельной страны, а всего мирового сообщества, которому должна быть предоставлена полностью информация, если подобные контакты уже имели место. При всей фантастичности этого предположения, поверьте – мы не намерены шутить. До войны, может быть, и не дойдет, но мы, я имею в виду тех, кто правит Соединенными Штатами, этого никогда не забудем и не простим. Через какое-то время к вам поступит от нас очередной запрос на допуск людей из военной миссии США к вашей сверхсубмарине. От вашего ответа станет ясно, приняли вы наше предложение или нет. Да, мы не настаиваем на вынесении данного вопроса в ООН – достаточно двухстороннего соглашения.

Сказал – и как вынес приговор. И ведь бесполезно даже спрашивать, а как же «мировое сообщество», после того как сам только что предложил меж собой договориться, а всех прочих за скобки? Ответит – Америка призвана Богом править миром, а вы будьте благодарны, что вас всего лишь просят поделиться, а не все отдать – во времена Борьки-козла был бы просто ультиматум – все ваше будет наше, и вы еще заплатите за то, что незаконно пользовались прежде. Вот только разница большая – что сталинский СССР, а не ельцинская Федерация. Да, беднее мы были в сорок пятом, в сравнении с двухтысячными, – но думаю, что с импортозамещением было куда получше? А друзьями нам заокеанская элита не была и не будет никогда, как бы перед ней ни расстилались. Сейчас угрожать они будут, но воевать против нас реально – расклад совершенно не тот!

– И последнее, мистер Лазарев, – снова вступает Локвуд, – англичане считают, что это были вы.

На фотографии – некто в немецкой морской форме, на мостике субмарины. Физиономия – при очень большом желании можно найти со мной некоторое сходство. На обороте подпись – фрегаттен-капитан Харалд Гроссе, командир U-53. Числится погибшим в Атлантике в 1940 году.

– Шесть потопленных судов. Англичане по отношению к этому очень щепетильны. И все же не было английского разведчика-нелегала, который в личине немца убивал ваших людей. Я не буду спрашивать, вы это или нет, а лишь предупреждаю, что в британском Адмиралтействе намерены предъявить вашей стране и этот счет. Может быть, и не докажут, но и вашей стране, и вам персонально нужен еще один скандал? Тем более, я слышал, эту деталь вашей «полуофициальной» биографии даже в СССР не опровергают?

– У вас, американцев, да и у англичан тоже, есть правило: существует лишь то, что юридически доказано, – отвечаю я, – и кто-то сможет безупречно доказать, что этот и я одно лицо? Касаемо же моей биографии – вас не обидит, если я скажу, что разгласить ее я могу лишь по особому дозволению, в чем подписанные обязательства давал?

– А вам не говорили, что есть еще одно правило: то, что известно большим заинтересованным людям, не нуждается в обосновании законников? – усмехнулся Нимиц. – В общем, вам все сказано. Больше не смею отнимать вашего времени, мистер Лазарев. Честь имею!

Уходят. Два адмирала и переводчик, почти не участвовавший в процессе – Стругацкий хорошо справлялся. А переводчик-то был непростой – во-первых, взгляд цепкий, как у спецуры, и больше не на своего шефа смотрел, а на меня. Во-вторых, даже кэптен (по-нашему – кап-1) в присутствии самого главкома должен держаться иначе, американцы, конечно, не немцы, мне Зозуля рассказывал, как их Хэллси с чинами своего штаба общался совершенно по-простому, – но не настолько же у них демократизм, чтобы этот «адъютант», как мне показалось, с адмиралами себя чувствовал наравне?

– Тащ контр-адмирал, а переводчик у них переодетый, – тихо говорит мне Стругацкий, – мундир и погоны флотские, но явно сухопутный. Когда говорил, то жаргон у него был армейский, а не морской, – я во Владивостоке с ними, из американской военной миссии, разговаривал, знаю.

Чин из их разведки? Флотских разведчиков не учитываем, любое лицо оттуда главкому подчинено по определению, армейцев тоже – США, конечно, не Япония, но нечего было бы делать сухопутному в такой компании, да еще во флотском мундире. А вот человек из Вашингтона, из центрального аппарата УСС, предтечи ЦРУ – вполне может быть! Помню, как наш персональный опекун, «жандарм» Кириллов, старший майор ГБ, на Северном флоте с самим Головко держался на равных, имея в кармане мандат с подписью «И. Ст.». Так и этот – вот будет мне забота после в разведотделе эту личность описывать, фотки смотреть (кто там уже на карандаше), а если не найдут, художник по моим словам портрет нарисует, что за тип засветился в серьезных делах?

А впрочем, можно и проще! Вижу Темина, подхожу и ставлю ему задачу. Найти этого типа, описание прилагается, где-нибудь рядом с Нимицем ищи – и делай что хошь, чтобы его морду на пленке увековечить! Может, и повезет.

Когда мы на «Диксон» вернулись, беру в оборот Стругацкого. Вопрос первый, отчего он решил, что тот мутный тип не моряк?

– Так по мелочи, тащ контр-адмирал! Про речь его сказал – а еще видел его еще прежде, перед подписанием. Он по трапу задом спускался, а я уже заметил, что моряки так не делают никогда. И на корабле явно был не в своей тарелке – оглядывался, у людей из команды спрашивал что-то, дважды только у меня на виду.

Наблюдательный, однако. Второй вопрос – что по самому разговору необычного заметил? Промолчу, что этому меня мой мурманский приятель научил, с которым когда-то в одной каюте обитали, а после я на командирство, он в бизнес, однако связи не теряли, в гости я заходил, как в Мурманске оказывался. Так он говорил, что на важные переговоры с собой особого человека берет с задачей со стороны смотреть и о всяких замеченных странностях после доложить. Был у него на этой должности дипломированный психолог, – ну а у меня лишь будущий гений литературы, так, может, и он что увидел?

– Мне вообще показалось, что тот, третий, главным был. По крайней мере, не ниже их адмирала. Уж больно уверенно себя вел, совершенно не боясь ничего.

А ведь верно! Как бы у нас чувствовал себя даже полкан в компании Жукова и Рокоссовского? Но ведь Нимиц в американской пирамиде власти тоже лицо не последнее, это кто же ему мог быть ему равен по чину – директор ЦРУ, вернее УСС – как называется пока эта контора? Или, что более вероятно, чье-то доверенное лицо, «контролер»? Ладно, передам информацию в разведотдел, пусть там разбираются!

Стругацкий наконец решился:

– Тащ контр-адмирал, разрешите обратиться? А что, К-25 и в самом деле из будущего? Я от приятеля, на СФ служившего, такое слышал!

– Вы в Бога верите, лейтенант Стругацкий? – отвечаю я. – А также в перпетуум мобиле и прочие машины времени? Когда и если станешь фантастику писать, подумай: вот провалишься ты в прошлое, что-то там изменишь, и в итоге будущее станет другим, и ты сам, возможно, не родишься. Как вот не помню, какой мудрец сказал, «в одну реку нельзя войти дважды» – истина, я тебе скажу, над этим подумай. Вот представь, плывешь ты по течению, из прошлого в будущее. И удалось тебе как-то из лодки выскочить и назад переместиться. И что будет, если ты что-то там поменяешь, это же выйдет, что река отворот сделает, и тебя самого там, в будущем, уже не станет. Парадокс выходит, по логике? Из чего следует, что машина времени невозможна.

Слышу тонкий смешок на грани подсознания. Рогатый, пшел вон! В Москву вернусь, так точно в госпиталь схожу, чтобы тебя изгнать, – ты мое воображение, не существуешь!

18 июня 1945 года, вечером.

Линкор «Миссури», Токийский залив

Рекламу изобрели не в США? Зато там она достигла художественного совершенства!

Как, например, показать всему миру сильнейший боевой корабль, равного которому нет (и долго еще не будет) ни в одном флоте мира. И что с того, что «Монтана» (в иной реальности так и оставшаяся в проекте) на момент подписания японской капитуляции была еще не готова идти в бой? Сражений уже не предполагалось – зато выглядел линкор чрезвычайно грозно, как раз чтобы впечатлить всех, что отныне в мире вовсе не Британия владычица морей!

Оборотной же стороной поспешного выхода корабля в море была неготовность не только системы управления огнем и радаров, но и отделки адмиральских помещений. Потому командование и штаб эскадры ВМС США расположились не на ней, а на «Миссури». И никого не удивляло, что после столь важной процедуры высшее начальство поспешило уединиться, без сомнения, обсуждая государственные дела.

– Джек, я хотел бы получить объяснения, – сказал Нимиц, – это было обязательно, чтобы я и Чарльз играли роль статистов в вашем спектакле? Честное слово – повторяя ваш текст, я чувствовал себя шутом в ваших шпионских играх!

– Честер, вы думаете, этот русский стал бы разговаривать с кем-то ниже рангом? – ответил тот, кто на процессе изображал «адъютанта». – Что до «игр», так работа наша приличная, мирная, аналитическая, никакого отношения к героям плаща и кинжала не имеет, разве что добытое ими в общую картину укладывает – так если честно сказать, девяносто процентов того, с чем мы работаем из открытых источников добыто.

– Вы и впрямь верите в русскую «машину времени»? Я думал, такие как вы – эталон здравосмыслия и холодного ума. Где все сверхъестественное исключается из рассмотрения изначально.

– Это так. Но когда все – подчеркиваю, абсолютно все «здравые» версии исчерпались, вдруг оказывается, что безумная идея тоже в дело годна. Сначала прикинуть, «а вдруг», а затем оказывается, что как раз она все очень даже логично объясняет. Остается малое – убедить в этом тех, перед кем мне отчитываться о результате. Хотя если наш президент поверил, не постеснявшись русского Вождя наедине о том спросить…

– Вы и на той встрече наедине были, и тоже «переводчиком»?

– Нет. Хотя в состав нашей делегации входил. Работа у нас такая – все знать. Ведь это будет проблемой – если что-то возникнет, а мы не готовы дать ответ. Если вы, Честер, проиграете сражение – вас не разжалуют и не выпрут в отставку. Особенно если найдутся объективные причины – враг был сильнее, или «у меня пороха не было», как сказал Наполеону кто-то из его генералов. А у меня таких «объективных причин» нет по определению, мне ошибаться нельзя.

– А если все же ошибетесь? У нас за это не расстреливают, как Сталин – тех, кто не оправдал его доверия и ожиданий.

– Честер, как вы думаете, сколько сейчас стоит мое слово – того, кто прежде не ошибся ни разу? Когда Акела промахивается, его рвут всей стаей. Это я к тому, что в «шутовском спектакле» моя ставка гораздо выше вашей – в банке на столе весь мой капитал. И игра еще не кончена – мне еще доклад делать.

– Боюсь даже предположить, перед кем. Хотя если наш Фрэнки верит… Но все равно – я бы не решился сказать такое серьезным людям.

– Что ж, Честер, даже ваше неверие может мне помочь. Вас не затруднит побыть для меня «адвокатом дьявола»?

– «Этого не может быть, просто потому что не может». Какие еще аргументы вы приведете?

– Начну с личности этого русского, Лазарева, ради которого и был затеян спектакль, в котором участвовали вы и Чарльз. При том, что я собирал информацию об Объекте, прочтя все, что прислали из наших военных миссий во Владивостоке и Петропавловске, а также все, что нам прежде было известно из иных источников. Скажите, Честер, что вам бросилось в глаза в этом человеке?

– Его поведение. Здесь собрался цвет морской мощи великих держав – и даже «кузены» смотрели с завистью и восхищением на нашу «Монтану», шестьдесят тысяч тонн, двенадцать 16-дюймовых пушек, в Королевском Флоте нет и не предвидится ничего подобного! А Лазарев – он должен быть профессионалом, раз очень хорошо справился с командованием русской Тихоокеанской эскадрой, но мне показалось, для него не было разницы, «Монтана» или туземная пирога. Как доктор Ливингстон в Африке, на смотру флотилии туземного царька, которую любой европейский фрегат разметает одним бортовым залпом. Даже обидно.

– Что еще больше усугубляется фактом, что Лазарев не парадный, а боевой адмирал. Военные мирного времени, как и чиновники, всегда в своих поступках руководствуются, «а как это будет выглядеть», «а чем оправдаться при возможном провале», «а нельзя ли обосновать, как этого не делать». А Лазарев, насколько нам известно, всегда действовал, нацеливаясь лишь на конечный конкретный результат – так ведут себя лишь деловые люди, имеющие собственный бизнес (случай явно не наш), и фронтовики, с реальным боевым опытом, постоянно ходящие под смертью и привыкшие, что «победителя не судят». Он не думает даже об идеологической чистоте – вам это незнакомо, Честер, но у советских военных (и не только у них) славить не к месту своих вождей и коммунистическую идею является столь же привычным и обязательным, как упоминание Бога для доброго пуританина. Но не для Лазарева – больше того, есть информация, что он до совсем недавнего времени даже не состоял в большевистской партии! Американцу этого не понять, но я прошу поверить, что беспартийный адмирал в СССР это столь же невероятно, как если бы римским папой избрали атеиста!

– Простите, Джек, в русском флоте есть те, кто были офицерами еще при царе. И даже принадлежали к классу дворянства. Например, Галлер, который сейчас занимает должность заместителя русского морского министра[32] – если верить биографическому справочнику, в 1917-м был капитан первого ранга фон Галлер, награжденный царскими орденами. Или тот, вот забыл фамилию, кого сам Ленин произвел в адмиралы, и кто после в ГПУ служил?

– Фамилия у него была самая русская: Иванов[33]. Однако замечу, что это как раз те исключения, которые подтверждают правило. «Бывшие» у Советов сейчас это исключительно те, кто своими особыми заслугами доказали свою лояльность большевикам – фигуры на виду и под строгим контролем. Очень редко им дозволено командовать единолично – гораздо чаще они лишь советники, специалисты при коммунисте-начальнике. И ведут себя чрезвычайно осторожно, зная, что за возможную ошибку отвечать придется в первую очередь им, и по всей строгости закона.

– Ну, если Лазарев, как я слышал, в фаворе у русского Вождя? И получил от него карт-бланш на любые действия? Тогда ему и нечего бояться!

– Честер, вы привыкли к нашей демократии. В тоталитарном обществе благосклонность диктатора это вещь очень переменная! Сколько фаворитов Сталина закончили свою жизнь на Лубянке? Но Лазарев совершенно не похож на глупца, не понимающего этого, – значит, он либо твердо уверен в своей необходимости мистеру Сталину на долгие, очень долгие годы… либо за ним стоит еще и некая сила, спорить с которой не смеет даже красный Вождь.

– Например, «командование флотом коммунистического Марса»? Припоминаю, что ходили и такие бредни…

– Все, с кем общался Лазарев, однозначно характеризовали его как русского. Подчеркиваю, не как «землянина вообще», а именно русского, отличая от иных наций. Причем не единожды отмечали некую «странность», но не могли четко сформулировать, какую. Его русский язык безупречно правильный, без малейшего акцента, но что любопытно, отдельные слова могут иметь иной смысл или оттенок, чем общепринятый. Или, что чрезвычайно интересно, распознаются как «американизмы», при том что Лазарев английским языком владеет очень слабо. А немецким, и это установлено точно, не владеет совсем, что категорически исключает как полуофициальную советскую версию о «агенте ГПУ в кригсмарине», так и вообще длительное проживание вне пределов СССР. Вы верите, что профессиональный моряк не говорил бы по-английски?[34]

– Притворяется, играет. Плох тот разведчик, кто не может быть актером.

– А «американизмы» в своей речи пропустил? Не буду утомлять вас подробностями, но один из моих помощников, оценивая речь Лазарева, с высокой вероятностью определил как «язык человека из некоей замкнутой общности, безусловно русскоязычной, но испытавшей заметное американское культурное влияние».

– Прямо роман Жюль Верна – про пятьсот миллионов чего-то? Вот только слабо верится, что такое возможно в Америке.

– Однако, Честер, и эта версия была отработана со всем тщанием. В американской глубинке встречаются, знаете, самые разные оригиналы, иные из них так сектами и живут. Вот только уклад у них обычно самый патриархальный, стремления к научному прогрессу не замечено – и обитают, как правило, от моря вдали. А Лазарев на парня из деревни ну совершенно не похож! Скорее уж не просто на моряка, но на такого, для кого и «Монтана» с «Нью Джерси» это вчерашний день. А его даже не только ненависть, но и презрение к нам чем объясняются?

– Положим, вел себя он в рамках приличия, никаких враждебных выпадов не позволял. Или вы умеете мысли читать?

– Мимика, жесты, поза. Вот вы, Честер, сейчас сцепили руки перед собой, что говорит о вашем недоверии. Ну а когда ваш собеседник как бы случайно трогает свой нос или подбородок после сказанного слова (жест сродни тому, как дети, соврав, поспешно закрывают ладошкой рот), это свидетельствует о сказанной лжи. А поза с руками, заложенными назад (грудь открыта), может встречаться у хозяев территории – как, например, у директора, инспектирующего свою фирму, или полисмена, обходящего свой участок. Поверьте, что существует множество таких вот мелочей – если интересно, книжку могу посоветовать[35]. И я очень внимательно наблюдал за Лазаревым – как до того сотни раз за своими собеседниками, в самых разных обстоятельствах. И формулировка «презрение», применительно к его отношению к нам, это еще очень мягко звучит.

– А как же – жестко?

– Что мы все – покойники, которых уже списали. Я не шучу, Честер, именно такой взгляд, как у Лазарева, я видел однажды у парня, который точно знал, что его оппонент скоро будет мертв – позвольте мне не уточнять, где, когда и при каких обстоятельствах это было. Он не испытывает перед нами и нашими нациями никакого пиетета – потому что считает уже проигравшими. А раз мы пока еще не проиграли, то какие выводы? И повторю вопрос, за что он ненавидит нас больше, чем немцев, – и это после того, что нацисты делали в России? Ну какие у него к нам могут быть личные счеты – не к отдельным личным врагам, а к американской нации в целом?

– Я слышал, что это тянется еще с событий на севере России в их Гражданскую. Лагерь на острове Мудьюг, где с заподозренными в большевизме обращались примерно как нацисты в Дахау?

– Правдоподобно, на первый взгляд. Лазарев говорил, что родился в Ленинграде (не в Петербурге, не в Петрограде, что любопытно). Это позволяет предположить, что его возраст моложе, чем значится в документах, – да и на вид ему вполне может быть меньше сорока, даже тридцать пять. Тогда он покинул город своего рождения еще малолетним, и прежнее название еще не врезалось в память. Также существенно, что он прежде никогда не был и не служил на Дальнем Востоке – природные условия здесь не были ему знакомы, в этом также сходятся несколько свидетельств. Но тогда он мог пересечься в те годы с американцами только на севере, ведь наши войска тогда высаживались лишь в Архангельске и Владивостоке. Показательно также, что нет никакой информации о его родителях, а сам он никогда о них не упоминает. Сын большевистского функционера (неважно, офицера или пролетария), погибшего в Мудьюге, сам чудом оставшийся в живых?

– Джек, окажись я на месте Лазарева, я бы тоже люто, на всю жизнь ненавидел нас и британцев. И очень хотел бы отомстить.

– Но вот дальше начинаются нестыковки. Чтобы получить свой теперешний чин, наш герой должен был начать морскую карьеру примерно в то же время. И как раз тогда большевики объявили: «комсомол – на флот» – из тех парней, первых наборов, вышли многие из тех, кто командуют сейчас. Но никто из них не узнал Лазарева – все сходятся, что его личность абсолютно неизвестна в Красном Флоте, не нашлось ни единого человека, кто бы тогда с ним учился или служил, и никто даже не слышал про таких!

– Допустим, он сразу получил «предложение, от которого невозможно отказаться» – служить в ГПУ, затем в заграничной разведке, там и получил квалификацию подводника? А вы просто плохо искали.

– Допустим, – кивнул «адъютант», – но тогда непонятно незнание языков. Или вы поверите в возможность стать выдающимся подводником, служа во флоте какой-нибудь Аргентины или даже Испании? Зато эта безъязыкость легко находит объяснение, если предположить… Скажите, Честер, многие ли из офицеров ВМС США, включая даже лучших, самых умелых, говорят по-японски?

– Что вы хотите этим сказать?

– Пока – всего лишь отметить. И перейти к его кораблю. Который мог быть построен или в самом СССР, или вне его. Установлено достоверно, что русские никак, ни сами, ни с помощью немцев, не могли построить подводный линкор водоизмещением, как теперь оказалось, не меньше двадцати тысяч тонн. Не было у них перед войной ни технологий, ни судостроительных мощностей – и что еще важнее, самого проекта. Машины линкорной мощности, не нуждающиеся в воздухе, вроде пока гипотетического «атомного котла» – при том, что сам факт распада атомного ядра открыт в декабре 1938 года, а за три оставшихся года на русской верфи строили обычную подлодку тип К, в десять раз меньшую, – а ведь речь идет о принципиально новом корабле, с машинной установкой, до того не применяемой нигде и никогда, опыт отсутствовал полностью! Допустим, что Гамов прав, и русские сделали открытие раньше и засекретили. Но даже тогда это не могло случиться прежде 1934 года, все равно слишком мало времени, чтобы все отработать! Сколько мы сами бьемся с «фтор-пентаборановым котлом», без результата, уже больше двух лет? А русские сумели пройти путь от идеи вчерне до удовлетворительно работающей машины за шесть-семь, и это в лучшем случае? Знаю, что на К-25 были аварии, возможно даже с жертвами, но ничего серьезного, судя по сохранению боеспособности корабля. Что также нереально для принципиально новой конструкции – сколько немцы мучились со своими высоконапорными котлами на эсминцах?

– Логично. Но где же тогда «вне СССР» могла быть построена «Моржиха»? Уж точно не на американских верфях! И не на немецких – я тоже читал протоколы допроса Деница. Как бы ни была засекречена программа советско-германского сотрудничества, которое могло быть весьма кратковременным, с период конец тридцать девятого по сороковой, но гросс-адмирал по своей должности обязан был что-то знать! Не на английских, это тоже проверено. А уж про итальянцев, французов, японцев – не смешите! Судя по техническому уровню и качеству постройки их обычных субмарин.

– Именно до этого дошел и я в своих рассуждениях. Когда «разумные» версии сжались в вероятности до размеров безумных, это значит, что последние обрели право на рассмотрение? Так разберем их все.

Первое. Магические действие, или помощь Высших сил, попросту Божественное вмешательство. Не зная психологии Господа, все же рискну предположить, что он следует принципу эффективности. Зачем Всемогущему, коль уж он решил вмешаться в земные дела, делать это столь странным способом, когда ему вполне возможно полностью уничтожить одну из воюющих сторон, наслав на нее хоть потоп, хоть землетрясение, хоть мор – да мало ли какие из казней египетских тут можно придумать? А если имела место магия – тогда непонятно, что же русские жрецы, из ничего сотворив объект в двадцать тысяч тонн, не сумели в дальнейшем слать на фронт тысячами столь же совершенные танки, самолеты?

Второе. Помощь от некой иной цивилизации, сосуществующей на Земле рядом с известными нам – наподобие мифической страны Шангри-Ла, намного опередившей наши в развитии и от всех скрытой. Остается тогда вопрос, с чего бы они, никогда прежде не вмешивающиеся в наши войны, вдруг решились – и почему на стороне русских? И откуда тогда взялся экипаж – из русских, но «других»?

– Предположим, в Шангри-Ла образовалась русская колония, – сказал Нимиц, – припоминаю, что в России и раньше ходили легенды о мифической счастливой стране «Беловодье». После 1917 года число иммигрантов превысило критический предел – возможно даже, что вся эта акция всего лишь частная инициатива тех, кто не забыл еще о прежнем Отечестве?

– Предположим. Сходится даже время, когда в Беловодье или Шангри-Ла образовался русский анклав – не менее одного, но не более двух-трех поколений, так как в противных случаях языковое сходство было бы, соответственно, или более или менее заметным. Но тогда непонятно, а американцы там откуда взялись, в значимом количестве, раз сумели на язык повлиять? Второе – это никак не объясняет глубокого уважения вернувшихся «русских» к Сталину и Советскому Союзу – напомню, что они бежали туда в революцию, как раз от красного большевистского террора! Или ушли прежде, еще из царской России, и никак не могли проникнуться советскими идеями. А ненависть и презрение к американцам откуда – даже если Беловодье не было раем, и там между переселенцами была самая жесткая борьба, с чего бы Лазареву распространять свои чувства к небольшой группе отщепенцев на всю американскую нацию в целом? И третье – анализ развития советских технологий до и после появления «Моржихи» указывает на отсутствие совершенно новых и неожиданных технологических решений, но в то же время после ее появления явно ускорились разработка и внедрение технологий советского же изобретения. Словно русские научились из всего разнообразия разработок сразу же находить самое удачное. Что больше похоже не на влияние иной развитой цивилизации, а на использование уже изученного своего же опыта. Но это уже другая версия, о которой скажу дальше.

Третий вариант – «инопланетный». По сути, практически ничем не отличается от второго, только иная цивилизация находится не на Земле, а вне ее. Однако все остальные противоречия остаются, и речь все равно должна идти о русских и американских анклавах на иной планете. Раз уже пришельцы – биологически однозначно земляне, с земными женщинами совместимы, дети рождаются самый обычные. Все возражения – аналогично предыдущему.

Четвертый вариант – «параллельный мир». Версия для меня самого малопонятная – родилась из объяснений одного знакомого мне «безумного гения», что в нашем пространстве может быть не три, а четыре, пять и даже больше измерений, и каждое «сечение» это свой мир, похожий на наш… даже если это так, то все подобно двум предыдущим вариантам.

И наконец пятый – наиболее интересный и логичный. Если иной мир лежит не в «нигде», а в «никогда».

– Простите, а в чем особенность этого варианта в сравнении с уже сказанным?

– Да в том, что Шангри-Ла или коммунистический Марс никак не связаны ни с русскими, ни с нами! А вот тут оказывается, что это – наше будущее. То, к которому мы придем. Скажите, Честер, что бы было, если бы в ту войну с испанцами в составе эскадры Серверы оказался «Нью Джерси»? И главный вопрос – отчего Лазарев (и по некоторым сведениям, не он один, но и многие из его команды) ненавидит нас больше, чем немцев?

– То есть, хотите сказать… В том будущем мы и русские воевали? Тогда «Моржиха» это серийный корабль уже Третьей мировой…

– Договаривайте, Честер, – судя по тому, что сюда пришла русская, а не американская подлодка, ту войну мы проиграли. Причем у тех русских счет к нам больше, чем у живущих сейчас, к немцам, и это после того, что творили наци в СССР! Могу представить, что сделали там, в будущем, наши потомки… причем это было еще и чем-то глубоко презираемым, совершенно не заслуживающим даже уважения. Русские, бесспорно, умеют воевать, но их мышление в чем-то еще остается в устарелых традициях прошлого века. Когда я в сорок четвертом был в Москве, то один их генерал сказал мне, что наши стратегические бомбардировки это военное преступление, «истреблять мирное население, в том нет ни чести, ни воинского искусства».

– Может быть, мы все же выиграли ту войну? Или хотя бы остались при своих?

– Спросите о том у Лазарева. Его поведение хорошо объяснимо лишь при условии, что там мы проиграли даже без правки истории, без пришедшей сюда «Моржихи». Он не сомневается, что теперь мы проиграем с еще более разгромным счетом. Его личное к нам – а если у него семья погибла там, в будущем, при нашей бомбежке Москвы или Ленинграда? А сам он воевал не хуже, чем здесь какой-нибудь герой кригсмарине, топя в Атлантике наши корабли. Представили теперь, что за персону наш мир получил в гости? И этот человек, в совершенстве знакомый с военно-морским искусством уже следующей Великой войны (другого бы не прислали), по заверениям нашего атташе, имеет все шансы в будущем стать командующим всем флотом СССР. Я, конечно, боюсь ошибиться, как истинный патриот Америки, но если я прав, то… Честер, вы по-прежнему уверены в незыблемом превосходстве морской мощи США, и что оно останется таковым лет через десять?

– Хотите сказать, что вся Тихоокеанская кампания была для Лазарева всего лишь «командирской практикой» перед показательной поркой нас – лет через пятнадцать-двадцать? Или раньше?

– Пожалуй, что нет. Все-таки для новой мировой войны желательно, чтобы выросло поколение, не знавшее тягот войны этой. И в мире пока еще достаточно бесхозных территорий, французского, голландского, а очень скоро, я думаю, и английского наследства – есть куда расширять сферы влияния и рынки сбыта. А вот через двадцать лет… Если Лазареву сейчас около сорока, или даже меньше, то там он будет в самом возрасте и с опытом, для командующего флотом.

– Позволю все же возразить, Джек. А если нет никакой «машины времени»? А какой-то неизвестный природный феномен, в который попала подлодка, выйдя в обычный поход? Отсутствие зафиксированных прецедентов не доказывает ничего! Во-первых, мы ничего не знаем о частоте этого явления – возможно, века или даже тысячелетия. Во-вторых, место явления – что если по каким-то причинам оно возможно лишь в глубинах моря, и кто тогда мог отметить межвременную миграцию косяков сельди? С другой стороны, этот факт как раз косвенно подтверждается пойманной в 1938 году ископаемой рыбой целакантом, и единичными случаями встречи с неопознанными морскими чудовищами (динозаврами?), о которых имеются записи в вахтенных журналах кораблей. В-третьих, если ситуации, описанные пером Марка Твена, все-таки происходили даже в человеческом обществе, нет никаких гарантий, что факт получал огласку и был записан в заслуживающих доверия документах. Не говоря уже о том, что случайные путешественники во времени легко могли быть приняты за сумасшедших или колдунов, и даже, в недавних европейских реалиях, закончить жизнь на костре.

– Честер, вы возражаете, значит, уже мне поверили? Что ж, отвечу по порядку. Вы согласны, что в таком случае феномен «окна во времени» не может быть слишком большим пространственно, и сколько-то длительно существовать в активном состоянии? Тогда какая вероятность, что подлодка окажется случайно строго в нужном месте в нужное время? Да, шансы ненулевые, но на порядки меньше, чем если это искусственный пробой. О случаях с «морскими змеями» знаю – вот только, к сожалению, достоверно о том можно будет сказать, лишь когда к нам попадет экземпляр. А поиск в архивах всяких непонятных случаев, связанных с появлением странных людей, уже ведется – пока ничего по нашей ситуации не обнаружено. И замечу, что если Советы волею случая нашли и используют природный межвременной канал, то это ничем для нас не отличается от варианта «машины времени». Ирония судьбы, что Сталин не лгал. Нашему Фрэнки надо было лишь по-иному поставить вопрос. У русских действительно нет здесь машины времени – она, скорее всего, на том конце канала. Просто потому, что существует общий научно-технический уровень – и мне слабо верится, что умники нашего века в состоянии раскрыть тайну времени. А вот умники века двадцать первого или двадцать второго – отчего бы нет?

– Дьявол. Джек, а ведь я даже могу сказать, как начнется Третья мировая война. Вам не приходилось общаться с Макартуром? Это ведь его идея «чистой и стремительной» войны – по крайней мере, он ее страстный адепт. Когда на страну, вызвавшую наше неудовольствие, посылается тысяча «сверхкрепостей», возможно даже без такой мелочи, как формальное объявление войны, – и вражеские города в первые же часы превращаются в сплошные Дрездены и Хиросимы. После чего, по идее, противник должен зам запросить капитуляции, и желательно в тот же день. Если Макартур, или такой, как он, там, в будущем, так поступил с русскими, – а они ведь не сдадутся, в эту войну показав, что умеют драться насмерть, вырывая победу из, казалось бы, безнадежного положения! И если с Японией, уступающей нам многократно, мы воевали почти четыре года, победив с помощью того же СССР, то что будет, если объявить войну, по сути, всей Евразии?

– Причем ситуация, возможно, еще хуже, – заметил «адъютант», – мы ничего не знаем ни о виде межвременной связи, ни о природе времени. Что если Док Смит угадал – и там, в будущем, отслеживают текущие изменения истории и непрерывно вносят коррективы? Это значит, что любые наши действия, даже записанные решения и планы, прочтенные там, через сколько-то лет, подвергаются анализу, на основании замеченных изменений окружающего мира – и рекомендации, как поступать, передаются уже сюда. И этот наш разговор уже виден потомкам – если вы, Честер, будете иметь неосторожность описать его в мемуарах. Мне страшно, если это действительно так.

– Позволю возразить! – ответил Нимиц. – А как же 22 июня? Это ведь было для Сталина как Перл-Харбор для нас – отчего же потомки не предупредили?

– Объяснений как минимум два. Во-первых, возможно, что межвременной канал заработал лишь в сорок втором, с появлением «Моржихи» или незадолго перед ней. Хотя Фрэнки думает, что эти связи завязались давно – но широкомасштабной помощи точно не было, мы бы заметили. Однако передача информации была возможна – о противниках мистера Сталина внутри страны, о существующих раскладах в мире были бы ценным вкладом в формирующееся сотрудничество между Сталиным и СССР из будущего, но тут нельзя ничего точно сказать. Во-вторых, что изменения временного потока имеют дискретность. Решение Гитлера напасть ведь тоже было спонтанным, авантюрой. На которую могли просто не успеть отреагировать, тогда. Зато, если я прав, то в русском морском штабе сейчас самым внимательным образом изучают уставы из будущего и опыт тех, еще не состоявшихся здесь сражений – конечно, для всех не посвященных это будет подано как «обобщение опыта этой войны». Будут избавляться от ненадежных – как летом прошлого года, когда Лазарев появился в Москве, в советском военно-морском командовании началась чистка: дело «группы Абанькина», которых обвинили во вредительстве и шпионаже! Абанькин, Алферов – те, кто были замечены в дружеских связях с нами и англичанами. И наконец, если я прав, то карьера Лазарева очень круто пойдет наверх.

– Дьявол! – сказал Нимиц. – Хорошенькую картину будущего вы нарисовали: американцы там разбиты или низведены до положения какого-нибудь Китая, и при том являются военными преступниками, подлецами и презираемыми неудачниками, что хуже всего! Отчего у нас не нашлось своего «инэдзиро»? Если бы те японские неумехи, в мае, были порасторопнее. Надо было устроить «несчастный случай» прямо там, на подписании – ведь не объявили бы Советы нам войну? Если, конечно, вы правы… Сегодня не день шуток – вы отвечаете за все сказанное здесь?

– Да, отвечаю, – кивнул «адъютант», – и повторяю, готов поставить весь свой авторитет. Причем мне хотелось бы ошибиться, чтобы все оказалось лишь моей паранойей. Но, как патриот Америки, я не могу позволить ей оказаться неготовой. Может быть, еще можно что-то изменить. Это будет война не за добычу, а за само выживание США, понимаете ли вы это? Если я прав, то мы не можем дать русским времени собраться с силами и переварить полученный опыт.

– Это будет трудно, – ответил Нимиц, – сейчас объявлять войну СССР? В Комитете Начальников Штабов прямо сказали, что в случае войны вопрос не в том, сумеют ли русские выйти к Гибралтару, а как быстро им это удастся, за две недели, или месяц максимум, судя по темпам, что они показали в Маньчжурии? Германия и Италия на этот раз однозначно выступят на стороне СССР, во Франции наличествует коммунистическая «пятая колонна», Испания явно склоняется туда же, Данию и Норвегию Советы захватят так же быстро, как немцы в сороковом, да и Англия вряд ли продержится долго. Конечно, океан остается нашим, но Россия, в отличие от Японии, не имеет жизненно важных для себя морских коммуникаций. А недавняя «Цусима наоборот» показала, что и на море русские очень опасные противники, по крайней мере, возле своих берегов. Промолчу уже о том, что после только что завершившейся войны наши финансы нуждаются в восстановлении, и что у нас будут очень большие проблемы с электоратом, если мы не сумеем внятно объяснить, отчего это американские парни должны снова идти умирать, сражаясь против бывшего союзника, – а ведь в новой войне гробов будет куда больше! Может быть, можно договориться с русскими по-хорошему?

– Как? – с усмешкой спросил «адъютант». – Вот вы бы поделились, на месте Сталина, не будучи окончательно припертыми к стенке. Но если нам удастся поставить Советы в такое положение, мы возьмем все и так. А пока нам будут отвечать лишь, что такое невозможно – причем общественность и пресса скорее поверят Москве, а не нам! Да и что мы можем предложить настолько ценного, что стоило бы такой золотой жилы? Представьте, что к острову, на котором живут несколько туземных племен, приплывает европейский корабль – и вступает в отношения с одним из вождей, меняя на копру и жемчуг товары нашей цивилизации. Полагаю, что этот вождь ни на каких условиях не подпустил бы других вождей к своему бизнесу – вы считаете Сталина глупее?

– А кому вы собираетесь объявлять войну, – спросил Нимиц, – если есть вероятность, что и потомки вмешаются. И пришлют еще что-то вроде «Моржихи», и с командой из людей, прошедших Третью мировую, с тем опытом и выучкой. И один черт знает, что они сбросят нам на головы, уж Бомба у них точно есть! Есть вероятность, что мы против них будем, как Германия 1914 года против современных США. Или вы можете гарантировать, что это невозможно?

– Гарантировать не могу. Но могу точно – что если мы завтра не рискнем, то послезавтра получим сами. И как раз то, чего вы боитесь.

– То есть вы предлагаете всей Америке сыграть в русскую рулетку? При том, что есть вероятность, что все это ваша паранойя? А если, к несчастью, вы окажетесь правы, то может стать, что противник намного нас сильнее и опережает в развитии? Вам опыта берлинского неудачника мало?

– А у вас есть другое предложение?

– Для начала – добыть более достоверную информацию. И если подтвердится, от лица всего мирового сообщества требовать, чтобы все межвременные контакты контролировались исключительно всем этим сообществом, а не одним СССР.

– И как мы это потребуем? Ультиматум, за неисполнение которого нельзя покарать, будет просто смешон! А чтобы обвинить Советы в присвоении того, что должно по праву принадлежать всему цивилизованному человечеству – для того нужны весомые доказательства, факты, а не голословные утверждения, над которыми кремлевский диктатор просто посмеется в усы!

– Может, похитить кого-то из экипажа К-25?

– И что дальше? – спросил «адъютант». – Как мы сумеем доказать подлинность такого свидетеля, даже если добьемся искреннего сотрудничества и притащим его хоть на трибуну ООН? Русские заявят, что это или нанятый актер, или сумасшедший. И будут правы – если понадобится, я сам берусь вам организовать хоть сотню лиц, которые завтра под любой присягой покажут, что прилетели с коммунистического Марса. А еще проблема в том, что у нас нет для того возможностей. До совсем недавнего времени СССР не входил в сферу наших интересов и приоритетного сбора разведывательной информации – и на севере России у нас нет ни агентурной сети, ни налаженных каналов связи. Что-то есть у «кузенов», но разве мы собираемся делиться с ними такой информацией?

– Дьявол! – сказал Нимиц. – И что выходит в итоге?

– Пока что – мне надо как можно быстрее попасть в Штаты. Где я сделаю этот доклад тем, кто действительно будет решать. Вижу, что вы мне поверили – это обнадеживает. Знаете – как это, стоять на краю бездны и пытаться в нее заглянуть?

Анна Лазарева, комиссар госбезопасности 3-го ранга, начальник департамента внутренней разведки (именуемой в просторечии инквизицией). Москва, 1961. (альт-ист)

Мы не волшебники, а лишь учимся пока. Но наказать кого-то все равно придется!

Кто допустил, что объект из «белого» Особого списка несанкционированно пересекся с таковым из «черного», значит, мог попасть под его антисоветское влияние? Понятно, что у богемы уровень связей отследить крайне сложно, знакомы, в общем, все со всеми – вопрос лишь, насколько? Но уж между такими фигурантами ребята (и девчата) моего отдела должны были контакт заметить?

Интересно, можно было все перевернуть тогда, в сорок девятом, когда наш гений торпедно-правозащитный предложил «Дачника», а попросту гражданина Солженицына, к своей «группе реабилитации» привлечь? И ведь грамотно обосновал, в докладной на имя Пономаренко, что получив прямое дозволение от ГБ на поиск брака в ее работе, нашему «Льву Толстому двадцатого века» будет просто неудобно заниматься антисоветчиной, да и времени на нее не шибко найдется, так что пусть хоть так человек пользу принесет? Но Пантелеймон Кондратьевич встал на дыбы, «козла в огород пустить», и я его тогда поддержала. Поскольку видела Солженицына на тот момент уже сложившимся мерзавцем, врагом, под влиянием его позднейшей биографии, мне известной. А был ли он таким на тот момент – вот сейчас не знаю. Я тогда по молодости предпочитала по-простому – да так да, а нет так нет, и если человек после ссучился, значит, изначально в нем гниль была. Наверное, с какой-то категорией людей так и есть, а с какой-то – гораздо сложнее. Вальку «Скунса» забыть не могу, но что с ним случилось – история отдельная.

И, наверное, это дьявольски трудно, быть Рудольфом Сикорски, который с приговором Абалкину до последнего тянул, потому что для него жизнь одного человека и благополучие всего человечества были равны на чашах весов? А я не такая – и не знаю, стану ли такой когда-нибудь. Я вообще уникум – в тридцатых – истинная комсомолка, на собраниях поднимавшая руку за казнь «врагов народа» и сохранившая до сих пор что-то из тогдашнего максимализма (и в чем не раскаиваюсь), а теперь ну не совсем человек из века двадцать первого, но понять уже те мышление и психологию могу отлично. Смоленцев вообще меня назвал «зависшей между мирами». Ой, не разорваться бы!

По существу: гражданин Солженицын вчера сдал в издательство рукопись с названием «Нельзя стать Богом». Фантастический роман, сюжетом похожий на тот, известный в иной истории и пока не написанный в этой. Но расследование показало, что братцы Стругацкие (здесь уже известные молодые писатели, выпустившие первые книги на модную «космическую» тему) новую линию про «институт экспериментальной истории» уже обкатывали, в разговорах с писательской публикой, может, подскажут чего? Что ж, Пушкин Гоголю тоже сюжет для «Ревизора» бесплатно дал. Но все же надо будет установить, здесь авторы были согласны, или интеллектуальная кража имела место? Хотя и тут Солженицына не прижать – по докладам, у Стругацких намечалось что-то в средневековом антураже, как и в той реальности. А в солженицынском «шедевре» по-другому!

Некая «межвременная» Контора наличествует. Но забрасывает своих агентов в прошлое вовсе не с научными целями. А ради спасения наилучших его представителей – ну конечно же, творческой интеллигенции, которые должны погибнуть. Причем со строжайшим запретом вмешиваться в «политические распри», ну кто мы такие, чтобы давать преимущество даже той стороне, кто нам кажется правой, а вдруг Равновесие поколеблется, и в итоге вырастет объем зла в мировом масштабе? Оттого, например, не рекомендуется спасать политиков и героев, ясно отчего. Нежелательны и «технари», а вдруг они что-то особо убойное изобретут? Зато высшую ценность имеют гуманитарии: чтоб сумел всю общечеловеческую культуру осчастливить, написать еще какую-нибудь симфонию или роман.

И вот, влетает такой засланец, нет, не на феодальную планету Арнакар, а в год сорок второй, на оккупированную территорию! Чтобы вытащить из гетто гениального Пианиста, за день до того, как фашистские каратели расстреляют там всех, несколько тысяч советских людей. Но спасен будет лишь один человек – хотя технически возможность вывести всех есть, но как тогда с Равновесием? При этом нельзя убить ни единого фашиста, а как это отразится на Равновесии? Нельзя даже предупредить подпольщиков об угрозе, случайно ставшей известной герою. Нельзя вмешаться, лишь смотреть, как у тебя на глазах фашисты сжигают деревню со всеми жителями – «это ужасно, бесчеловечно, но ради спасения бесценного Гения можно пожертвовать жизнями тех, о ком завтра и не вспомнят». И так далее.

Ладно, спасли. Герой доставляет Пианиста в партизанский отряд (как и задумано, ни один немец при этом не пострадал). Самолет на Большую Землю… и вот в Москве музыкант пишет не просто симфонию, а что-то вроде «Вставай, страна огромная», или Ленинградской симфонии Шостаковича! Что, на взгляд межвременной Конторы, тоже является нарушением Равновесия, могущим дать преимущество в войне одной стороне (СССР)!

Дальше целая глава терзаний, «твари мы дрожащие или право имеем», в конце все же решают, что интересы всего человечества больше чем одной страны, даже своей (забыла сказать, у героев из будущего – русские имена). Сначала хотят ради все того же пресловутого Равновесия полностью откатить назад, пусть будет как прежде, погибнет музыкант со всеми расстрелянными в гетто. Но затем находят «идеальный, гуманный способ, устраивающий всех». Главный герой снова прыгает в прошлое, как раз на партизанский аэродром перед отлетом, и лишает Пианиста памяти, вместе с рассудком. И в Москву прилетает помешанный, пускающий слюни, ничего не помнящий из своей прежней жизни, но, усаженный за рояль, по-прежнему способный творить!

Ни один фашист, повторяю, от рук героя не пострадал. Зато его действия стали причиной гибели (я не поленилась, посчитала) тридцати семи партизан и подпольщиков, шести летчиков, двадцати двух бойцов РККА и полутысячи (точно не названо) мирных жителей. Такая цена спасения Гения, которую и те, кто в светлом будущем, и сам герой, и музыкант (пока помнил) принимают как должное. Да, и патриотизм в романе назван «национальной узостью, пережитком», а Великая Отечественная война – чудовищным недоразумением, в которой обе стороны неправы и виноваты!

И что теперь нам с этим делать? В принципе, поскольку там в тексте есть высказывания про советский строй и даже про товарища Сталина (все еще здравствующего и пребывающего на посту Верховного Вождя партии!), можно подвести под статью, тем более что гражданин Солженицын уже сидел за то же самое с пятьдесят первого по пятьдесят пятый, так что сейчас рецидивистом пойдет, а это уже автоматически увеличение срока, даже по той же самой статье, и гораздо худшие условия отбывания. Или же, а что если напечатать, как просит, мы же не звери… вот только с соответствующим предисловием и «рекламной» кампанией в прессе, да после майских, вслед за чем-то патриотическим, что там в планах издательств числится, чтобы вещь была посильнее? Он так не мучеником, а юродивым станет, посмешищем, полоумным, в глазах подавляющего большинства наших советских людей! Да, мне лично так больше нравится, но последнее слово будет за Пономаренко. Если уж Пантелеймон Кондратьевич – бессменный глава нашей «инквизиции», с самого начала.

И обязательно разобраться, насколько Аркадий и Борис Стругацкие разделяют взгляды этого… Их жалко будет потерять, в отличие от твари!

Аркадий Стругацкий. «Обитаемый архипелаг».

Статья в журнале «Знание – сила», 1968

Нас часто спрашивают, отчего мы выбрали такую странную модель Вселенной? Жители планет, удаленных от Солнечной системы на «многие сотни и тысячи световых лет» абсолютно схожи с землянами в биологическом плане, вплоть до возможности браков и рождения детей. В то же время по-настоящему Иных в мире наших романов на удивление мало, пока. Что совершенно непохоже не только на космическую фантастику Запада, но и на картину мира, более правдоподобную с точки зрения современной науки. Доходило до того, что некоторые ответственные товарищи попрекали нас даже не тем, что обитатели Саракша и Гиганды подобны землянам, а тем, что они, исключительно белые европеоиды, «а где показана борьба угнетенных народов и рас»?

Если западная фантастика это исключительно товар для развлекательного чтения, описывающий приключения отважных героев в иных мирах, с обязательным хэппи-эндом, то есть по сути вестерн с «инопланетным» антуражем, то советская фантастика, как и вся советская литература, должна служить прежде всего задаче воспитания советского человека. Воспитания не навязчивым менторством (так скорее будет достигнут обратный результат), а показом жизненной ситуации под неожиданным углом, над которым стоит поразмыслить. И фантастика, в отличие от реалистичной советской литературы, отличается лишь еще одной «степенью свободы», позволяющей моделировать мир, которого нет. Сюжет, действие, держащее читателя в напряжении, тоже может (и должен) быть полезен. Можно сравнить действие, «экшн», с «ракетоносителем», обеспечивающим вывод на орбиту читательского внимания «полезной нагрузки», идеи, что мы собственно хотим своим произведением сказать, что показать. Равновесие должно соблюдаться – перегруз в сторону «идеи» даст скучный (хотя и правильный) трактат вместо художественного произведения. А перегруз в сторону «экшна» даст западную фантастику, где хорошие парни всегда побеждают, просто потому что у них метче кольт или бластер, тяжелее кулак, а в остальном же их отличие от плохих минимально.

Этот образ (правда, там говорилось о самолете и его полезной нагрузке, а не о ракете), и многие другие, мне дал тот, кого я считаю своим наставником, несмотря на то что он не имел никакого отношения к литературе. Адмирал Лазарев Михаил Петрович, самая загадочная и легендарная фигура советского флота – под началом которого мне выпала честь служить в течение всей войны 1945 года на Дальнем Востоке и не раз встречаться в дальнейшем.

Я был тогда совсем «зеленым» лейтенантом из училища, даже не закончившим школу военных переводчиков, интеллигентным мальчиком из Ленинграда. Он – просоленным морским волком, командующим флотом, трижды Героем, а до того лучшим из советских подводников, имея на счету около сотни потопленных вражеских кораблей. Я не мог понять, отчего он старательно выделял меня из всех – нет, не создавал никаких тепличных условий, но всегда делал так, чтобы я был свидетелем каких-то важных и интересных событий. Причем после еще и спрашивал, что я видел необычного и интересного, под каким новым углом? Прямо сказав мне, как в шутку, «а вдруг после писателем станешь, пригодится».

Это было сказано тогда, когда я и сам не помышлял, что литература станет моей профессией. Неужели он знал?

Трудовой подвиг советского народа, сумевшего создать такой корабль, как прославленная подводная лодка К-25, намного опередившая свое время, казался тогда настолько невероятным и врагу, и нашим союзникам, и даже нам самим, что на Северном флоте еще до Победы ходили разговоры о «подводных силах коммунистического Марса», или наших потомках из будущего, приславших корабль с экипажем на помощь Советскому Союзу в этой самой страшной и тяжелой войне. Я сам был свидетелем того, как в Токийском заливе, после подписания капитуляции Японии, где я присутствовал в качестве переводчика, американский адмирал Нимиц абсолютно всерьез просил поделиться тайной «межвременных контактов», которые, по убеждению американцев, не могут быть достоянием одной страны, а лишь всего человечества. Ответ Лазарева, со смехом давшего союзникам совет лечить своих экспертов от шизофрении, тогда показался мне абсолютно истинным. Но уже после он сказал слова, смысл которых я сумел понять лишь много позже.

Он сравнил время с рекой, в которую нельзя войти дважды – ведь она течет, меняется! И если вы сумеете переместиться назад и что-то изменить, то само течение станет другим. Но тогда не будет существовать и того будущего, из которого вы пришли, а значит, и вас самих. Но тогда и изменения истории не будет – некому его произвести! Нарушается причинно-следственная связь, возникает парадокс.

Которого можно избежать – представив, что «ваше» будущее продолжит существовать в прежнем русле. А измененное образует новый поток реки времени, как бы не ваш, но «параллельный» мир!

И нет никакого Критического Парадокса, могущего разрушить мир при изменении. Чего не понял Солженицын, когда украл идею одного из наших будущих романов. Настолько боящийся что-то изменить, что это выглядело просто подлостью, а также отсутствием логики: ну от чего он решил, что запретны лишь собственные прямые действия пришельца из будущего, а не косвенные последствия его действий, и даже самого его появления?

Но если Парадокса нет, и историю можно менять, то где тогда предел моральной ответственности за это?

– Ответ простой, – сказал Адмирал, – мы отвечаем за все то, что в силах изменить. Даже в том случае, когда не видели возможности – отвечаем за то, что оказались недостаточно зорки и умны. И конечно, в том, если «хотели как лучше, а вышло, как всегда», – за то, что ошиблись.

Отчего миры, возникающие из-под пера моего и брата, так похожи на наше земное человечество? А это наша «лаборатория алхимика», наши колбы и пробирки, стоящие на рабочем столе. Нам интересны прежде всего закономерности развития земных людей – ведь подлинно инопланетные создания будут иметь принципиально иную этику, психологию, мораль, возможно, весьма отдаленные от наших. Нам интересна и эта проблема, каким будет иной, нечеловеческий разум, ведь когда-нибудь, в далеком космосе, мы обязательно с ним встретимся? – Но это вопрос не на сегодня, и даже не на завтра. А вот представить человечество, подобное нашему, но где-то свернувшее на другой путь?

Мне приходилось участвовать в допросе Мацумото. И я запомнил, как он сказал, «если бы в Японии все пошло вот так, – а может, мы и живем в отраженном мире». И наши миры первоначально были не инопланетными, а «параллельными», теперь об этом можно рассказать. Мир Мацумото все же родился первым – Япония, где не было революции Мейдзи. После – я был переводчиком «Семи разбросанных камней» на русский. Причем так случилось, что русская версия, с согласия автора, вышла из печати даже раньше японской. Что породило совершенно ложное, но встречающееся в западной критике мнение, будто подлинными авторами были я и брат.

Что если они существуют – «альтернативные миры»? Как, например, битва при Садовой, 1866 год. При победе австрийцев Бисмарк вошел бы в историю не как объединитель Германии «железом и кровью», а как один из мелких неудачливых политиков с чрезмерными амбициями; не было бы разгрома империи Луи-Наполеона, не было бы Парижской коммуны. Но мощь Пруссии росла – и где-нибудь к 1914 году ей все равно предстояла бы разборка с Францией, на этот раз, возможно, более успешная. Возникла бы Германская империя – и законы империалистической конкуренции за рынки сбыта вынудили бы ее к общеевропейской, а может быть, и мировой войне, Первой мировой, где-то в 1939-м или 1941-м. Ленин и Гитлер остались бы не востребованы, но гнилость дома Романовых и их режима неизбежно привела бы в итоге проигранной войны к коммунистической революции, пусть с другим вождем; за ней последовали бы революции еще в нескольких странах. Энгельс считал, что у австрийцев шансы – предпочтительнее! Но история сыграла по-своему – и пруссаки победили[36]. Насколько этот мир отличался бы от нашего, и что писали бы историки там?

К нашему удивлению и недоумению, Адмирал (и еще некоторые фигуры) настоятельно советовали нам не касаться «параллельных миров». Не давая никаких объяснений – сказав лишь, «пока не время». Это были годы советского триумфа в космосе, год пятьдесят пятый, запуск первого спутника, пятьдесят девятый – полет человека. «Лучше, товарищи писатели, перенесите действие на другие планеты». Так появились Саракш, Гиганда, Тагора и остальные миры.

И – нельзя не только дважды войти в одну реку. Но и самим остаться прежними – чего абсолютно не понял Солженицын. В наших мирах земляне-прогрессоры это коммунары, боевой авангард человечества, готовые командиры, офицеры, на случай возникновения любой критической ситуации, вроде реального инопланетного вторжения, умеющие при необходимости и убивать и умирать – ставшие такими из мирных жителей коммунистической Земли. У Солженицына же «охранители истории», это циники и предатели – тоже, по сюжету, ставшие таковыми из землян счастливого будущего; машина времени у него – это машина развращения людей. Но можно ли ждать иного от писателя, который сам никогда не был коммунаром?

Странники изначально были задуманы как Разрушители. Творцы посредством хаоса – они ломают отсталые, закосневшие структуры, ну а после здоровые законы естественного развития приведут все в должный порядок; ну а если не приведут, то о нежизнеспособном не стоит и жалеть! Откуда у нас родилась сама идея Странников – разговор долгий. Скажу лишь, что Рудольф Сикорски во многом был списан нами с реальной личности германской национальности. Впрочем, многие другие персонажи также имели реальные прототипы. А вот Прогрессоры (не прогрессоры – сотрудники земного департамента, а именно фигуры, равнозначные Странникам) появились позже и были задуманы именно как антипод последних. Они не ломают, а помогают строить, перестраивать, преодолевать препятствия глобального масштаба. Они враги Странников, или противовес, идущий от того же корня? А мы с братом еще и сами не решили!

Вашингтон, Белый дом.

30 июля 1945 года.

– Значит, Джо мне солгал, – сказал президент, – по форме – безупречно, если у него действительно этого нет. Но вот по существу… С таким талантом – ему бы в нашем Верховном суде выступать.

Его собеседник промолчал. Сейчас он был в безупречном штатском костюме, а не в мундире кэптена. Согласно неофициальному статусу, «особо доверенного лица, привлеченного в качестве советника или эксперта»[37]. Он лишь пытался угадать, доволен ли президент его докладом, или совсем наоборот.

– Вероятность того, что все это правда, – спросил Рузвельт, – если бы это был тотализатор, то сколько бы вы поставили за и против?

– Восемьдесят процентов, – ответил советник, – и это при максимально критической оценке. Такой корабль, как «Моржиха», в принципе не мог быть построен на верфях СССР. Была еще какая-то вероятность, что русские блефуют, что все это грандиозная игра. Но блеф не может топить целые эскадры. Добавлю, что, по достовернейшим данным, К-25 не покидала Молотовска, выходя лишь на короткое время. Следовательно, на Тихом океане… делайте выводы, мистер президент.

– Насколько мне известно, как раз там русские пытались в Петропавловске изобразить имитацию присутствия «Моржихи»? Причем эта попытка была довольно неумелой.

– Или же истинной целью было скрыть приход второй «Моржихи». Натолкнуть и нас, и японцев на «естественное» объяснение, что речь идет все о той же К-25, прошедшей под полярными льдами. А раз эту вторую суперлодку никто не видел, кроме Лазарева, специально прилетавшего в Петропавловск, бросив все дела, что разумно, надо же было четко договориться о взаимодействии, не доверяя радиосвязи, – то повторю еще раз, делайте выводы, куда вторая «Моржиха» после делась, выполнив свою работу, на бумаге расписанную между обычными подлодками русской Тихоокеанской эскадры. И остается лишь гадать, что она еще привезла, если японцы устроили целое воздушное сражение, лишь бы не позволить Лазареву вернуться во Владивосток.

– То есть, по-вашему, и они что-то знали?

– Допрос всех причастных, кто остался жив, показал, что точных сведений не было. Но меры по обеспечению безопасности были совершенно беспрецедентные – русские явно были озабочены чем-то помимо сохранности жизни даже своего комфлота. Бомбардировщик Ер-2, переделанный в пассажирский, поднимает десять человек с багажом, а назад Лазарев летел лишь в сопровождении адъютанта. К сожалению, офицер нашей миссии не мог видеть, что до вылета грузили в самолет.

– Ваши соображения – что бы это могло быть?

– С вашего дозволения, мистер президент, я бы сначала хотел изложить свои соображения. Кажется, я понял, отчего именно подводная лодка в качестве транспортного средства.

– Внимательно вас слушаю.

– Во-первых, межвременной пробой, без всякого сомнения, требует больших затрат энергии. И если с той стороны его можно открыть, используя стационарную установку, то как попасть обратно? Значит, на «транспортном средстве» должен быть собственный источник энергии, на роль которого больше всего подходит гипотетический «атомный котел».

– Минутку, Джек. Тогда замечу, что Джо все-таки мне нагло солгал в глаза, утверждая, что у него машины времени нет. Грубо сыграл.

– Не совсем там, мистер президент. А что если не были ложью слова, что у него нет? Если распоряжаться межвременным проходом имеет право не он, а лишь те, кто оттуда?

– Ну, может быть…

– Второе. Существует такое явление, как пространственно-временная неопределенность. Иными словами, чем точнее мы можем предсказать положение объекта в пространстве, тем неопределеннее – во времени. И наоборот. Мы не знаем, насколько точно этот принцип работает по отношению не к протонам-электронам, а к макрообъектам, но с высокой вероятностью будет так же: чем точнее мы задаем координаты выхода, тем больше будет временная погрешность. Можно, наверное, найти компромисс, но скажите, что делать, если допустимое отклонение на выходе будет порядка десятков, даже сотен метров? Что исключает наземный объект – могущий возникнуть здесь над или под поверхностью. Исключает корабль – по тем же принципам. Исключает самолет, на котором просто нельзя поставить атомный котел. Что остается?

– Уже легче, Джек, что вторжение танковой армии из будущего нам не грозит. Как и появление армады сверхбомбовозов.

– Боюсь, что все не так просто. Что мешает агрессору там послать нам в один конец атомный заряд, для которого будет без разницы, возникнет он на поверхности, или в километре над землей, или в ста метрах под ней? К сожалению, мы не знаем, надо ли для того находиться на том самом месте, во времени отправки, но пока не установлено обратное, приходится иметь в виду худший вариант. Так что если тех, в будущем, сильно разозлить…

– Ну, раз не послали, даже когда Гитлер подходил к Москве…

– Потому что знали, что Москва выстоит и так. И очень возможно, не хотели афишировать свое присутствие не перед немцами, а перед нами. Теперь же им стесняться некого. И если мы проиграем, даже без их вмешательства…

– Короче, Джек, все остается в пределах «вероятно», «может быть»?

– Простите, мистер президент, а как можно сказать что-то точно, не имея прямых улик?

– Так добудьте эти улики!

– С уровнем доказательности для публики? Или для нас.

– А это как получится. Хорошо, конечно, если удастся прижать СССР и потребовать доступа к иновременному каналу от лица всей мировой общественности. Но если мы сами будем точно представлять, с чем имеем дело, то это также будет отлично!

– Тогда – организовать похищение кого-то из экипажа К-25? Или из тех, кто в СССР здесь что-то знает?

– С обязательным условием. Вы не забыли правила, что «русские своей крови никому не прощают»? Отчего вы думаете, что их потомки считают иначе? А потому виноватыми должны быть не мы, не США! Заодно оценим возможности потомков, по силе затрещин, которыми они угостят исполнителей.

– Британцы, французы? Не капитулировавшие немцы, да хоть украинцы или китайцы?

– А это уже детали, Джек. Кто окажется под рукой. Мы должны быть исключительно хорошими парнями. Кстати, вариант, что со Сталиным все же удастся договориться? Вижу совпадение интересов – если там, в будущем, действительно была война между нами и СССР. То нам обоим выгодно ее избежать – нам, потому что мы знаем ее результат, им, чтобы избежать жертв и разрушений. Торговать, а не воевать, – ну а что в торговой войне разгром может быть не менее результативным, это уже вопрос технический.

– Попробовать можно, сэр. Кто конкретно будет договариваться?

– А ты еще не догадался, мой мальчик? Кто посвящен в суть вопроса, и кому я могу абсолютно доверять? Ты и отправишься в Москву, с верительными грамотами специального посланника США. Изложишь Сталину наши условия – и сделаешь ему предложение, от которого он не может отказаться. А если все же откажется, то это тоже будет нам сигнал: значит, во-первых, ты оказался прав, а во-вторых, русские твердо взяли курс на войну, убежденные, что договориться по-хорошему не выйдет.

– Готов выполнить ваше приказание. Во славу Америки, мистер президент!

– И никаких записей, никаких документов! Если ты прав, и там, в будущем, действительно читают наши архивы и мемуары. Но у тебя ведь идеальная память, Джек, – и ты не упустишь ничего. Так слушай же, что ты должен будешь передать Сталину при личной встрече. И о чем поговорить с Лазаревым, если это тебе удастся.

Выслушав инструкции, посланник ушел. Франклин Делано Рузвельт удовлетворенно откинулся в кресле. Как он ненавидел сейчас свое старое, изношенное тело, в любой миг готовое подвести! Он не боялся смерти, привыкнув к мысли, что ему уже немного осталось на этой земле. Но чтобы уйти спокойно, надо было завершить не только жизненный этап своей биографии, но и политическую эпоху для Соединенных Штатов, поставить все точки над «i», оставить своему преемнику положение на мировой игровой доске, которым стоило бы гордиться. Но этого не было – да, война была завершена, и месть за Перл-Харбор свершилась, однако то, как это случилось, совершенно не вызывало удовлетворения! Как и положение в Европе, где Америке пришлось довольствоваться крохами, оставшимися после русских. План сделать доллар мировой валютой, что само по себе приносило бы американскому бизнесу и казне десятки, сотни миллиардов финансовой ренты в год, следовало считать если не окончательно проваленным, то отложенным на неопределенный срок, с совершенно неясной перспективой. В отличие от Англии, США из этой войны вышли все же с прибылью, но с меньшей, чем ожидалось, и совершенно не соответствующей затратам. А капитал не может без экспансии, без расширения сфер влияния и завоевания новых рынков сбыта!

Так что – ничего личного, «кузены», но придется делиться. После того, как оприходуем Китай. Сначала придется навести там порядок – начиная с собственного командования! Макартур, главнокомандующий вооруженными силами США в Азии, спит и видит развязать войну с коммунизмом… если гипотеза о пришельцах из будущего и Третьей мировой войне там верна, то этого честолюбивого психопата нельзя подпускать к президентскому креслу даже на сто миль! Пусть лучше воюет с «красными» где-то там, за океаном. Сейчас же важно, что он готов двумя руками поддержать любую идею Чан Кай Ши, если она во вред «комми», совершенно не просчитывая последствия. И на ножах со Стилуэллом, командующим войсками США в Китае – категорически считающем, что мы должны ставить не на Чан Кай Ши, а на Мао, подобно тому, как в Испании сумели приручить тамошних коммунистов! Стилуэлл пишет, что коррупция у гоминьдановцев превысила все допустимые пределы, что девяносто восемь процентов американской помощи исчезло неизвестно куда, что Чан Кай Ши не может распоряжаться даже своими войсками и не имеет авторитета даже у собственных генералов – вынужден не приказывать, а уговаривать, обещать, подкупать. Что «китайский солдат ничуть не хуже солдата любой другой нации, если о нём нормально заботиться и дать ему достойного командира», вот только ни того, ни другого, как правило, нет – китайский генералитет и офицерство в массе слишком хорошо помнят недавнюю эпоху милитаристов, «в каждой провинции свой диктатор», и смотрят на собственных подчиненных исключительно как на расходный материал. А потому всерьез ставить на гоминьдановцев это все равно, что «на скачках пытаться поднять на спину сдохшую лошадь и продолжить с ней забег на своих двоих». Все логично – с точки зрения командующего армией, вот отчего Джозеф Стилуэлл никогда не станет политиком. Верно, что Мао, раздосадованный, что Советы медлят уходить из Маньчжурии, поглядывает в нашу сторону и прощупывает почву для переговоров. Но если Чан Кай Ши, равно как и любой из его окружения, находится у нас в руках со всеми потрохами и банковскими счетами, и физически не может предать, даже если бы хотел – то, что мы будем делать, если Мао передумает? Или вдруг умрет, а у его преемника окажется иное мнение, кого считать союзником? Нет, переговоры поддерживать можно… как стимул для Чан Кай Ши, хехе, может, снизит аппетит воровства, процентов до восьмидесяти? Ну а если у гоминьдановцев не получится, то придется браться за дело самим… но не сейчас! Электорат не поймет, если сразу после завершение такой войны, в Штаты снова пойдут гробы. И пока не слишком многие разделяют идею Макартура о «сдерживании мирового коммунизма», ради которой надо снова идти умирать. Хотя для стратегической авиации, при отсутствии у коммунистических повстанцев ПВО, работа может найтись и сегодня.

Что же до Гипотезы, то придется подождать возвращения Джека. Он не был другом президента – Франклин Д. Рузвельт был дружен с его отцом, и мальчик рос буквально на его глазах. И он действительно, никогда не ошибался прежде. Если же он окажется прав и сейчас – то помоги господь Америке!

30 июля 194 года, Москва, Кремль

– Что знают двое, знает и свинья! – изрек Вождь, отложив доклад Лазарева. – Ну вот, догадались союзнички!

– Не факт, что знают, товарищ Сталин, – заметил Берия, – весьма вероятно, что подозревают и хотят на нашу реакцию взглянуть. Не могут же они всерьез думать, что даже если такое у нас есть, – то поделимся?

– А мы подэлимся, – сказал Сталин, – но нэ с ними. Хоть какая-то польза и от этого инцидента. Вот список лиц – что скажешь?

Берия прочел. К его удивлению, там было не одно, не два (как бывало прежде, с тем же авиаконструктором Лавочкиным), а больше двадцати имен.

– Товарищ Сталин, вы их всех хотите допустить к «Рассвету»?!

– Лаврентий, шэни дада, ты совсем баран?! – вспылил император. – Сын барана и внук барана! Ты и здесь дождешься, что военные сделают из тебя шашлык? Подумай головой, осел, почему армейцы тогда рисковали своими жизнями, чтобы прикончить тебя?

– Они хотели поделить власть с партийцами, и им надоел контроль со стороны органов, – ответил Берия, до которого наконец начало доходить, что он еще не «ухватил Бога за бороду».

– Что ты запомнил информацию из будущего, это хорошо; что ты не захотел немного подумать, очень плохо, – констатировал Сталин, – после твоего убийства военные перестали быть исполнителями воли партии, или в армии ликвидировали особые отделы?

– Нет, – ответил Берия.

– В таком случае, повторяю вопрос – почему? – тихо сказал Сталин.

– Они боялись повторения «большой чистки» – и поэтому посмели? – предположил Берия, привыкший, что армейцы его, мягко говоря, недолюбливают и весьма опасаются.

– Хоть ты и баран, но даже у тебя случаются проблески, – выдал сомнительный комплимент ближайшему сподвижнику Красный Император, – а теперь попробуй объяснить мне, почему стал возможен двадцатый съезд. Всяких там Бушковых можешь не цитировать, я и сам читать умею.

До Лаврентия Павловича, пусть и с заметным опозданием, дошло, что Хозяин, во-первых, не просто решал германский, испанский и католический вопросы, и собирался решить японскую проблему, но создавал задел на будущее, рассчитанный на решение внутренних вопросов; во-вторых, Сам не на шутку разъярен его бестолковостью – хоть Сталин часто и с полным на то основанием говорил о себе «Я грубый», так с ближайшими сподвижниками он говорил редко. Так что следовало собраться – и очень постараться не разочаровать Сталина еще больше, поскольку ему почетная отставка, с последующей скукой на даче, явно не угрожала.

– Они устали бояться, за себя и за свои семьи, – начал излагать суть дела Берия, – им надоело, что их судьбы решает один человек, поэтому генеральный секретарь стал выразителем воли коллективного руководства. Если в нашей системе, существующей сейчас, партийное руководство имеет большую власть, но головами отвечало за результат перед Вождем, имеющим поддержку не только внутри системы, но и напрямую опиравшегося на народ, то в их системе партийное руководство имело власть, но куда меньше ответственности. В итоге система начала постепенно гнить, пока не сгнила окончательно при Горбачеве.

– Уже лучше, – буркнул Сталин, – а народ?

– А народ они вообще выкинули из этого уравнения, постепенно приучив его к тому, что от него ничего не зависит, – отчасти и поэтому люди повелись на лозунги «демократов», что наиболее активной части народа надоело находиться на положении стада, вот и повелись на иллюзию американской демократии, когда делается вид, что от простых людей что-то зависит, – четко доложил Берия.

– Почему мы проиграли «холодную войну»? – холодно спросил Сталин, пристально глядя на Берию.

– Это зависело от многих причин, – обстоятельно начал отвечать Берия, понимавший, что начались главные вопросы. – Во-первых, мы понесли тяжелейшие потери в войне, во-вторых, приобретения не окупили понесенных потерь, в то время как янки оказались в огромном выигрыше, так что в «холодную войну» мы вступили, имея заведомо слабейшие позиции; в-третьих, Хрущев и Брежнев подорвали внутреннее производство уравниловкой и милитаризацией экономики, дополненные фактическим отказом от материальной заинтересованности и запретом артельного сектора; в-четвертых, страшный удар был нанесен возвратом к старой практике субсидирования республик за счет РСФСР, что закономерно привело к расцвету инфантилизма и иждивенчества, в-пятых, наше руководство искренне не понимало того, что главными видами Вооруженных Сил в «холодной войне» являются финансы, высокие технологии и мировой рынок, – а ВВС, ВМФ, СВ являются вспомогательными средствами, обеспечивающими успех главных сил; в-шестых, вместо того, чтобы оказывать помощь развивающимся странам на возвратной основе, разбрасывались средствами, играя в «братскую помощь». Были и другие факторы, но эти я считаю ключевыми.

– Начинаешь говорить дельные вещи, – кивнул Сталин, – а что надо сделать, чтобы этого всего не было?

– Для начала – усилить руководство страны, слой управленцев, постепенно переводя партию на роль идеологической силы, занимающейся воспитанием и контролем, – доложил Берия.

– Бушкова начитался, начал за здравие, закончил за упокой, – тихо сказал Сталин, – слушай внимательно, дурак, что надо будет делать сейчас и, самое главное, продолжить после моей смерти. Дальше держать все на одном человеке нельзя – это рано или поздно закончится Горбачевым и Ельциным, пусть они и будут называться иначе; оптимальный вариант – это китайская система коллективного руководства, введенная после смерти Мао, там ведь были сходные с нами процессы. Напоминаю, что там высшие руководители страны меняются каждые десять лет, постепенно передавая дела молодому преемнику, именно молодому, это очень важно, иначе будет «второе издание» брежневской эпохи, когда судьбу страны определяли больные старики, постепенно впадающие в маразм. Список прочти – фамилии сверху!

Берия еще раз взглянул на листок. Мазуров. Машеров. И… Эрих Хонеккер?

– Еще надо будет раз и навсегда определить правила для верхушки, – продолжил Сталин, – четко определить, какое наказание полагается за те или иные провинности. Да, элита устала жить под моим топором, поэтому придется несколько смягчить меру ответственности, иначе переворот по хрущевскому образцу неизбежен – твои орлы могут раскрыть десять заговоров, но одиннадцатый увенчается успехом. Но это должно стать не системой коллективной безответственности, а жесткими правилами игры, пусть не настолько жестокие, как при мне.

Руководство должно быть коллективным, чтобы никто не мог быть новым Сталиным, единоличным властелином над их жизнью и смертью, но это должно быть не только партийное руководство, это должно быть, прежде всего, государственное руководство, делящиеся на управленческо-экономическую элиту, военную элиту, элиты госбезопасности и МВД и партийную элиту. Такое разделение придаст системе устойчивость – и эту устойчивость можно будет поддерживать без «Большого террора».

Далее, надо чтобы система не коснела, замыкаясь в себе, как это было в мире «Рассвета», – и чтобы это обеспечивалось самой системой, без моего топора – для этого надо, чтобы система ориентировалась на экспансию, но не исключительно военно-политическую, как у потомков, а на экономическую, дополненную военно-политической. В конце концов, этот англичанин, Лиддел-Гарт, был прав, когда написал: «Сегодняшний противник завтра будет вашим покупателем, а послезавтра – союзником». Все верно – от экономического союза один шаг до политического союза, и еще один шаг – до военного союза. Именно так действовали американцы и китайцы в мире «Рассвета» – и это обеспечило им успех.

Что касается системы сдержек и противовесов в системе спецслужб – понадобится гибрид поздней советской и китайской систем, когда ГРУ уравновешивало ПГУ КГБ во внешней разведке, а МВД уравновешивало КГБ внутри страны; у китайцев эта система удачно дополнена спецслужбами партии и Комитетом по борьбе с коррупцией, беспощадно пресекающими загнивание руководства на всех уровнях, от последнего уезда до высшего руководства страны, чего не было у нас, когда Комитет партийного контроля под руководством Пельше заигрался во внутрипартийные интриги, а Международный отдел (де-факто разведка КПСС) по уши увяз в играх с «национально-освободительными движениями».

Сейчас надо будет выстраивать систему взаимодействия и взаимных сдержек наших спецслужб применительно к новым условиям – например, твои подчиненные будут на паях с флотскими контролировать нефтяные дела, а армейцы займутся золотом и взаимодействием с Ватиканом. Черт побери, Лаврентий, тебе понятна разница между умным и дураком – что первый учится на чужих ошибках, а второй лишь на собственных? Тот же, кто и на своих промахах учиться не умеет, это даже не дурак, а конченый дебил. Отчего твои умники лишь сокрушаются и головы ломают, «отчего японцы не выбрали нас, а предпочли американцев»? Отчего я должен вот такое – от своих собственных аналитиков получать? Читай!

Берия знал, что по приказу Хозяина еще в сорок четвертом, а может даже и раньше, был создан то ли особый отдел, то ли департамент неких гениев, дающих аналитические оценки событий совершенных и прогнозы на будущее – на основании всей полученной информации, и разведки, и открытых источников, и статистики… и наверное, знаний от потомков? Кто входил в этот «орден посвященных», законспирированный еще лучше, чем «Рассвет», знал только сам Красный Император (Берия ловил себя на том, что прочтя Бушкова, мысленно называет Вождя именно так). Когда-то, еще в самом начале, госбезопасность попыталась осторожно выяснить личности этих, бесспорно, самых высших секретоносителей СССР, «для отработки лучшего взаимодействия». После чего Лаврентий Палыч был вызван «на ковер» к Сталину – и взгляд Вождя был таким, что описался бы от страха даже уссурийский тигр, доведись зверюшке оказаться тогда в кабинете. А Хозяин лишь сказал: ничего выяснять не надо. И добавил: надеюсь, ты понимаешь, если с кем-то из товарищей случится что-то плохое, я буду очень огорчен.

Так что сейчас, читая документ с уже знакомой подписью Н. Ш., даже всемогущий контролер всех спецслужб Советского Союза не знал, это «позывной» одного человека или группы? И ведь вполне возможно, что «в миру» этот Н. Ш. хорошо известен Берии под другим именем, может даже они и лично встречались, например, в одном из наркоматов, или в Совете Обороны, или в ЦК. Но ведь не спросишь? Главное – мнение этого человека (или коллектива) для Сталина чрезвычайно авторитетно.

…важнейшим элементом японского нацизма – хотя этот термин, наиболее отражающий суть, исторически неточен, так как описанная ниже картина сложилась намного раньше зарождения германского нацизма – стали «новые дзайбацу», представлявшие не слишком организованные, но весьма жадные военно-административные группы уже напрямую связанные с «военщиной» как явлением, в то время как сама военщина стремилась получить через них необходимый вес в состязании за власть.

В итоге в японском обществе, ставшем на путь ускоренной модернизации, вместо прежней четкой (пусть и архаичной) системы, основу которой составляли два клана аристократии, чьи кулаки – это армия и флот, сытые пузики – это дзайбацу, поделенные между кланами, а интеллект, общая на всех голова, это Двор Императора – возник клубок неразрешимых противоречий и проблем на экономическом, социальном и политическом уровнях. Систему взорвал (при отсутствии иных социальных лифтов) наплыв в вооруженные силы массовой комплектации огромного числа лиц не самурайского сословия. Существенно, что эти военные «среднего и нижнего слоя», объединенные двумя мощными иерархическими системами (армия и флот) в противостоящие группы, чье противостояние само по себе основано только на бедности государственных ресурсов, анахронизмах в фундаменте социального мышления и поведения – очень скоро осознали свою силу и явно не были удовлетворены полученным. Причем связь (и психологическая, и экономическая) высших военных (в подавляющем большинстве представителей древних самурайских родов) и офицерской/унтер-офицерской массы была утрачена. И в Японии не было ресурсов, чтобы эту массу, обученную только войне, ориентированную на спасение и бессмертие через войну, и категорически не желающую возвращаться к мирным занятиям – как-то «накормить», в широком смысле.

Отсюда противоречие между «старыми» генералами и адмиралами, давно сросшимися со старыми Дзайбацу, с гражданскими элементами Власти с одной стороны – и «молодыми офицерами» (без различия, армейскими или флотскими) с другой. Бесконечные офицерские бунты тридцатых – наглядное выражение этого тезиса. Вот это и есть борьба за власть в тогдашней Японии, в самом первичном смысле.

В итоге военные были многочисленны, сохраняли власть, но существовали буквально в социальном вакууме.

Снизу привычно подчинялись – своеобразные «ментальные крепостные», иногда волей штабов и религиозными установками становящиеся этакими солдатами-рабами – даже вопреки экономическим задачам корпораций. Способными эффективно воевать не в последнюю очередь, оттого, что «счастлив лишь мертвый». Заодно военные таким способом охраняли от корпораций свою власть.

Наверху боялись повторения тридцатых и уступали в течение всех тридцатых, пытаясь как-то использовать такую активность, но совершенно не хотели идти ко всеобщей катастрофе (в 1944–1945 годах, тенденция уже заметна в высшей степени). Наиболее разумные из высших военных Японии вместе с кругом «высших управляющих» искали выход из тупика – собственно, Коноэ именно для того и создал свое «Общество любителей чайных церемоний».

Но в том-то и дело, что системный выход им, как и всей Японии, могли предложить лишь США со своим «сетевым» мироустройством! (ага, подумал Берия, – писал явно или выходец из 2012 года, или тот, кто хорошо знаком с их идеями и лексиконом). Именно потому за контакты с СССР уже в бессмысленной форме выступили немногочисленные военные, желающие сохранить систему мироустройства, но избежать катастрофы – и как раз они-то остались в полной политической изоляции. Потому что брать за основу советское общество – наиболее мыслящим группам представлялось принципиально бессмысленным. Зачем надстраивать свою пирамиду еще одной «малоустойчивой вершинкой», создающей только дополнительный гнет?

Именно поэтому американцам в конечном итоге подчинились не только интеллектуалы, но и подавляющее большинство населения, которое в целом без эксцессов приняло «демократический» порядок, приспособив его под свою специфику. (ну точно, писал тот, кто знал историю мира «Рассвета»).

Послевоенной Японии невероятно повезло с массовой гибелью офицеров среднего и старшего (но гораздо реже высшего) звена в самоубийственных атаках. Были в массе выбиты носители национальной шизофрении на почве глубокого социального невроза, отраженного в синтоизме, больные «отключением действительности» и загонявшие нацию в непроходимый цивилизационный тупик, буквально выжженный в социальном интеллекте, «счастлив лишь мертвый» из марша скорби.

– Прочел? – спросил Сталин. – И чтоб было ясно: это не личное мнение Н. Ш.! В основе – опрос самих японцев, что они думают – опрашиваемые были как из числа пленных, так и в естественной среде. Так какого… такой обзор не лежал на столе у меня и прочих ответственных товарищей еще до начала войны? Мы бы все равно свое забрали, но скорректировали бы и политику и пропаганду. А что ты можешь сказать о «русские часто выигрывают войны, но у них куда реже выходит выигрывать мир»?

– У европейцев степень допустимой подлости больше, – ответил Берия, – как какой-то француз назвал нас «варварской нацией», потому что мы «соблюдаем международные договоры». В то время как у них «джентльмен всегда хозяин своего слова – когда выгодно, даю, когда надо, беру назад».

– И этот дурак еще отвечает у меня за разведку и контрразведку?! – взорвался Сталин. – Да кто и когда видел честность на войне? Да, ты верно сказал – ну не приходилось нашему народу вариться в том змеюшнике, каким была Европа. Потому у нас в уме лишь два состояния: или вы нам смертельный враг, или «приходите на землю русскую с миром и торгом», как в фильме Александр Невский битым немцам говорит! А у них – не два, а три. Как товарищи из будущего рассказывали – у них для масс было, «мы в осажденной крепости, кругом враги, завтра на нас нападут». А люди видели, что не нападают, а очень даже торгуют, улыбаются, слова о мире-дружбе говорят, всякие там «Союз-Аполлоны» запускают. Но очень немногие, самые умные, замечали, что в основе всего – глубокая позиционная игра, чтобы на будущее, они стали сильнее, богаче, а мы – слабее. Причем заметно это было лишь по большой политике – внизу, простые люди даже и с их стороны могли ничего не замечать! И не надо искать тут всеобщий заговор, некое тайное общество, которое столетиями проводит свой зловещий план по захвату мира. Истина же в том, что такого масонского ордена нет – и в то же время он есть. Так же как фюрер у японцев – «виртуально», как бы наши потомки сказали. Ну вот так.

Берия прочел еще одну бумажку, из той же папки. Относящейся, казалось, совсем к иному. Из пояснения следовало, что где-то в Красноярске ломали старый купеческий дом, мешавший постройке заводских корпусов. И нашли замурованную железную коробку, а в ней записку, написанную еще в конце прошлого века. Где купец такой-то извещает, что «фундамент под строением сделан из расчета на стену в четыре кирпича, а клали в два, так что если когда надумают перекладывать дом, то фундамент переделывать не надо, выдержит». О потомках, выходит, думал, – да нет, о наследниках своих, считая что тем домом детки его будут владеть вечно![38]

– Так и Запад, – усмехнулся Сталин, – у них правило, что игра всегда со вторым, с третьим, с четвертым дном. Не просчитано детально – тут подлинно всеведущим надо быть, но чтобы тенденции сложились в нужную сторону. В уверенности, что те, кто придут после, этим воспользуются, подхватят, разовьют. А мы думаем – Тайный орден: все видит, всем руководит. Как они в свое время со своими индейцами: ведь не давили до упора, а – войнушка, затем мир на таких условиях, чтобы противник слабел. А как ослабнет – все повторить. Это – Европа, где войны на полное истребление все же были не так часты, а вот такой крысиной возни выше крыши. У нас такой практики не было. Ты понимаешь, как нам сейчас повезло, что мы расклад на будущее, по крайней мере, на наиболее вероятной его линии, знаем? И не имеем права проиграть! Конкретно и сейчас, что там во Вьетнаме творится?

– Провозглашена Демократическая Республика Вьетнам, где задают тон коммунисты, – ответил Берия, – и товарищ Хо Ши Мин во главе. В руках новой власти все крупные города Севера, как Ханой и Хайфон, разоружение японских войск в целом завершилось. На юге сложнее – но в общем события развиваются в русле мира «Рассвета». К сожалению, коммуникация от нас туда сильно затруднена. Но и у французов, в отличие от той реальности, нет войск, чтобы привести свою бывшую колонию к покорности. А США и Британия воевать и укладывать в гробы своих солдат за французский интерес явно не хотят.

– Все перечислил и ничего не заметил, – буркнул Сталин, – ладно, вопрос первый, на понимание. Отчего и там было, ДРВ на севере, всякая сволочь на юге?

– Католики, – ответил Берия, вспоминая аналитическую записку по Индокитаю, – так было исторически, что на юге, Кохинхина, управляемая непосредственно французским губернатором. А на севере, Аннам, где сохранялась хотя бы для вывески императорская власть. Следствие – гораздо больший процент католиков вообще и образованных в частности, среди местного населения. Которые были самой лояльной общиной сначала к французам, затем к Европе вообще. В дальнейшем на расклад «север-юг» еще и соседство с коммунистическим Китаем повлияет, но это будет в пятидесятые-шестидесятые. Сейчас же пока и в Китае коммунисты на юге слабы.

– Правильно, – заметил Сталин, – а теперь вопрос второй. Если Франция не может найти достаточное число своих солдат… То кто там стоит на границе, кого британский союзник щедро готов уступить?

– Банда Достлера, сорок тысяч голов, по которым плачет веревка. Бывшие эсэсманы и прочая сволочь со всей Европы, «герои» еще Варшавы. После того, как они отличились в Африке, усмиряя британскую Кению так, что там вообще населения не оставалось, где они прошли, их перебросили в Индию. Где, однако, у англичан хватило ума не спускать с поводка – войска, которые британцы послали в Бирму и Малайю, в большинстве индийские, ну как бы они отреагировали, если бы у них дома устроили резню? Вся затея с попыткой создать в Британии свой Иностранный Легион это очередное «озарение» Черчилля – теперь же правительство Эттли всерьез думает над продажей всей банды оптом французам, у которых соответствующий опыт больше.

– А теперь представим, что договорятся, – сказал Сталин, – и что в результате? Черта с два усмирят, конечно – Вьетнам, это куда похлеще Брянских лесов, и с партизанскими традициями у товарищей все в порядке. Но к каким политическим последствиям это приведет – если учесть, что Вьетнам не Италия, нет нам ни «красных бригад», нами обученных, ни Советской Армии на территории? А «дядя Хо» прежде всего националист, а уже после коммунист?

– Ну, учитывая одну репутацию Достлера, не говоря уже о том, когда начнутся зверства – против поднимутся все, как в Италии. И католики тоже – здесь будут вместе с коммунистами, а не против них.

– Теперь понял? – спросил Сталин. – Вот только наших там не будет, как в Италии, чтобы скомпенсировать размыв коммунистов всякими там… Я даже в идейной чистоте товарища Хо при таком раскладе далеко не уверен! «Народный фронт» вместо руководящей и направляющей компартии, которая и сама-то при этом вполне может пойти по пути Хейса в Испании[39]. Американцы с британцами тогда придут не врагами, а все в белом, еще и совместные предприятия организуют, а красный цвет вьетнамской революции уйдет в забвение. Годам к шестидесятым у нас вполне можно ждать становление Вьетнама как «Азиатского Тигра», вроде Гонконга и Сингапура – вместо твердого коммунистического союзника. И будет в Камрани база не наша, а англичан или американцев, или вообще французов. И не будет никакой вьетнамской войны, которая там здорово подкосила США. Как думаешь, это в интересах СССР?

– Так и в той истории французы воевали там в основном руками немецких «легионеров», – заметил Берия, – хотя они там были раскассированы по отдельным батальонам и даже ротам, в провинции. Значит…

– Вижу, ты все понял, – усмехнулся Сталин, – приятно, когда есть умные соратники. Пока британцы с Де Голлем не договорились – поднять шум, и побольше! Вряд ли французам понравится, что Достлер и те, кто еще недавно Францию кровью заливал, – теперь будут на французской службе? А уж Святой Престол подключить это вообще святое дело! В США пусть тоже напечатают, куда делся тот, кто два года назад в Лиссабоне американских пленных танками давил. И англичане – они, конечно, нация небрезгливая, но для них очень важно, чтобы все выглядело пристойно, а тут уж очень грязная история выходит, заведомых висельников от международного правосудия укрывать? Неофициально же Де Голлю сообщить, что СССР очень не нравится, что бывших фашистских карателей используют против вьетнамских коммунистов, наших братьев по идее! Если ему так хочется показать, что Франция все еще великая держава – пусть или воюет своими войсками, или принимает достлеровских бандитов в свой Иностранный Легион в частном порядке, но никак не оптом! При несогласии – французы ведь не могут знать, что мы не пошлем во Вьетнам несколько дивизий наших добровольцев и в изобилии не снабдим повстанцев советским оружием? В то же время мы обязуемся не мешать «войне по правилам»… вот что бывает, когда нет настоящего океанского флота, «длинной руки СССР»!

– Задача ясна, – сказал Берия, – завтра я подам вам план всех мероприятий.

– Не позже, – ответил Сталин, – слишком много у нас задач. Вот, следующая лежит. Взгляни.

Берия взял документ. А подпись внизу другая – В. Т.!

…сохранения Маньчжурии и Кореи под нашим непосредственным контролем резко улучшит экономические и военные позиции Советского Союза на Дальнем Востоке.

В настоящее время в Маньчжурии существует черная металлургия проектной мощностью от 3,5 до 4 млн т чугуна в год и от 2 до 2,5 млн т стали в год; применительно к Корее – соответственно, до 1,5 и 0,75 млн т; к Китаю – 1,5 млн т чугуна и 0,25 млн т стали. Существующие в Маньчжурии мощности обеспечиваются железной рудой с давно разведанных и освоенных месторождений в Бэньсиху и Аньшане, и высококачественным коксующимся углем с угольных копей Фушуня, Бэньсиху и Аньтаня. Кроме того, японцы интенсивно развивали район Дунбяндао, с его богатыми залежами железной руды и угля.

Также Маньчжурия являлась важным поставщиком продовольствия на главные острова Японии, удовлетворяя 2/3 потребности Метрополии в соевых бобах – 1 млн т, до 10 % в зерновых культурах, поставляя свыше 1 млн т пшеницы и риса. В прибрежных водах Маньчжурии осуществляется значительное рыболовство. Северная Маньчжурия, являясь крупным районом пастбищного животноводства, дает значительные количества мяса, кож, шерсти.

В течение последних 12 лет японцы осуществили в Маньчжурии крупномасштабное промышленное строительство – созданы автосборочный и авиастроительный завод, крупные элекстростанции, химическое производство и производство алюминия, развитую пищевую промышленность. Есть хорошая промышленность строительных материалов. Развита транспортная система – КВЖД и ЮМЖД соединены с железными дорогами Кореи в единую транспортную систему. Построено значительное количество шоссейных дорог, развивается речное судоходство.

В целом можно сказать, что Маньчжурия являлась угольно-металлургической и продовольственной базой Японии – машиностроение там развито слабо, но созданы условия для его ускоренного развития.

Сходная ситуация с Кореей – есть неплохо развитая металлургия на севере страны, система электростанций, хорошая транспортная система, но машиностроение ограничивается ремонтными мощностями небольших верфей в портах, на которых собирались пароходы среднего тоннажа, машины и механизмы к которым завозились из собственно Японии. На юге страны развито рисоводство и выращивание овощей – существенная часть продукции поставлялась в Метрополию.

Исходя из вышеперечисленных данных, реализация данного варианта даст СССР продовольственную, металлургическую и, частично, топливную базу на Дальнем Востоке. Это позволит нам развивать эту часть СССР многократно ускоренными темпами – будут возможности для промышленного, транспортного, жилищного строительства, будет дешевая ресурсная база по ряду позиций.

Недостатки этого варианта имеют политические и военные свойства – нам гарантированы сложности во взаимоотношениях со всеми значимыми политическими силами Китая, поскольку все они считают Маньчжурию неотъемлемой частью Китая…

– Что интересно: Чан Кай Ши, пока формально законный правитель единого Китая, выступает категорически против вывода советских войск из Маньчжурии, – усмехнулся Сталин, – потому что у него самого есть промышленный район Шанхая, а вот у Мао своей «кузницы и мастерской» нет, пока мы не уйдем. Так что по данному вопросу, есть такое мнение, СССР следует подчиниться международному праву, то есть мнению законной власти названной страны. Хотя товарищ Мао очень недоволен – впрочем, в его понимании и Монголия это неотъемлемая часть Китая! Раз он даже решился выразить протест против занятия территории Внутренней Монголии войсками товарища Чойбалсана. Спрашивает, является ли МНР уже Монгольской ССР или пока еще независимым государством? И совершенно не видит, что у данной территории есть пока еще международно признанный законный правитель Пу И, который уже подписал с СССР договор о содружестве и границах. По поводу которого никаких возражений не последовало не только от США и Британии, но даже от Чан Кай Ши!

– И какая же будет наша политическая линия? – спросил Берия.

– Будет тебе линия, – ответил Сталин, – пока же выполняй поставленную задачу.

Как прибрать к рукам Маньчжурию, жизненно необходимую для развития нашего Дальнего Востока? На правах союзной, или условно независимым государством, или как МНР сейчас, как бы «ассоциированная» с СССР – это вопрос технический. Ведь формально Маньчжоу-го никогда не была Китаем в «послециньский» период! Прибрать-то несложно, но реально ли сделать это, не разругавшись по-крупному с Китаем?

Но будем ждать по этому вопросу мнения от уважаемого Н. Ш. – такое решение вообще существует в природе?

Ну а после, как положено Вождю, «мы посовещались, и я решил».

Да, а требование союзников про К-25 и доступ к «иновременному» контакту? Так ленд-лиз уже завершен. А в уже заключенных торговых сделках весьма заинтересован их собственный бизнес, который очень не поймет, если их собственное правительство вдруг резко отыграет назад. Конечно, какие-то проблемы последуют, но на порядки меньшие, чем раскрытие тайны «Рассвета». Так что – все отрицать!

Джон Р. Толкиен. Записано в 1965 году (альт-ист). Никогда не было опубликовано

Мне страшно заглядывать в бездну, которая вдруг открылась. Но невыносимо будет, если я окажусь прав, унести эту тайну с собой. Я уже стар, и скоро уже настанет день, когда я предстану перед Всевышним. А тем, кто останется на земле – придется рядом с этим жить!

В эту Великую войну я был привлечен в качестве эксперта, аналитика и лингвиста к работе одного из правительственных учреждений. Не буду уточнять, какого – назову его просто Конторой. Я видел в этом служении свой долг солдата и джентльмена – что делать, если годы и здоровье не позволяли мне быть в рядах нашей армии, сражающейся за свободу Британии! Это вовсе не было пустыми словами для нашего поколения, еще помнившего славные времена той Империи, над которой никогда не заходило солнце!

Я не имел никакого отношения к «рыцарям плаща и кинжала», подобных героям сказок про суперагента «два ноля», выходивших в последнее время из-под щедрого пера мистера Бонда. Равно как и к подвигам британских воинов на фронте. Наш отдел Конторы всего лишь давал рекомендации, на основе самой разнообразной информации, оставляя за скобками, как эти сведения были добыты и как наши советы использовались. Мы просиживали, бывало, с утра до позднего вечера, за горами бумаг, пытаясь из кучи словесного мусора добыть зерна истины, а после сложить из них цельную картину. И нередко это нам удавалось – по крайней мере, начальство Конторы было довольно.

Осенью сорок третьего нам было поручено разобраться с загадкой русской подводной лодки К-25, также известной как «Моржиха». Конкретно наша группа больше занималась не техническими вопросами, для того было смежное подразделение, куда входили лучшие моряки, кораблестроители, инженеры Британии, но и нам что-то доставалось. Мы же плотно занимались анализом биографий людей с того корабля. Даже в самых закрытых, тоталитарных обществах, любой человек оставляет вокруг себя массу свидетельств, свидетелей – родственников, друзей, сослуживцев, а также документов и деяний, ставших известными. А капитан «Моржихи» Лазарев, при ближайшем рассмотрении, казался не менее загадочной фигурой, чем его корабль!

Начнем с того, что у него фактически нет полной официальной биографии. И это у русских, с их культом героев той войны! Впрочем, во всей человеческой истории вряд ли можно найти фигуру, столь известную в настоящем, и хранящую воистину непроницаемую завесу тайны на своем прошлом. Если не считать Иисуса Христа, про которого Библия также умалчивает, где Спаситель пребывал от своего отрочества до тридцати трех лет. Но такого просто не должно быть – в любом флоте любой страны, чтобы стать командиром корабля, тем более такого, человек должен окончить соответствующее учебное заведение, послужить на более низших должностях, и при этом суметь там отличиться, заработать доверие. При том, что офицеры-подводники любого флота это корпорация, куда стороннему человеку, не варившемуся с ними в одном котле, попасть просто невозможно! Однако же, при всей советской закрытости, мы можем достоверно восстановить послужной список Лазарева, начиная с лета сорок второго года, но ничего не известно о более раннем периоде! А ведь, если по возрасту, он родился в России где-то на рубеже веков, то должен был застать многие события, как русская революция и Гражданская война, и чем он занимался в это время? Комсомолец, чекист, красный командир – будьте уверены, это бы обязательно превозносилось пропагандой! Белогвардеец, эмигрант? С этим согласуется тот уникальный для СССР факт, что по нашей информации, он вступил в большевистскую партию уже в 1945-м, после Победы – хотя беспартийный адмирал в правление Сталина это столь же невозможная вещь, как убежденный католик-роялист среди «железнобоких» Кромвеля! Но как тогда объяснить невероятное доверие к нему со стороны коммунистических властей, что, не могли найти более политически благонадежного для командования таким кораблем?

И тогда выходит, что квалификацию подводника он получил не в советском флоте? Да, есть версия, которую в СССР распространяли «среди своих», что Лазарев – разведчик-нелегал, вернувшийся домой в 1942 году. Что он родился в Петербурге в семье морского офицера, не принявшей революцию и бежавшей на Север, где его родители погибли от рук англичан, в концлагере на острове Мудьюг, после чего наш герой приобрел патологическую ненависть к англосаксонской расе. Он все же не остался в России – с вариантами, уже был послан в эмиграцию как агент ЧеКа и Коминтерна, или был завербован после. А дальше – судьба «русского капитана Немо», он стал подводником, служил в кригсмарине (конечно, под другим именем), был одним из лучших в «битве за Атлантику», а затем «погиб», чтобы возродиться уже самим собой. Этого было достаточно в СССР, где не принято задавать лишних вопросов, встретив «те, кому надо, знают, а прочим не положено». Но отчего тогда эта версия так и не стала официальной, вошедшей в книги? Уж не оттого ли, что тогда пришлось бы прописывать подробности, вместо общих фраз?

И эта версия была основной для расследования уже тогда! Однако Дениц, допрошенный на этот предмет почти сразу после пленения, еще тогда, в 1944 году, Лазарева категорически не опознал! А ведь гросс-адмирал и шеф подводного флота Рейха лично знал всех командиров своих U-ботов. Также не мог узнать нашего фигуранта никто из немецких подводников, оказавшихся у нас в плену после войны, и поиски в архивах, нам доступных, включая документацию сдавшихся нам флотилий подплава кригсмарине, ничего не прояснили. И еще немецкая разведка искала нашего героя среди бывших подводников всех стран Европы – особенно испанского, ведь казалось логичным, что русский главком флота Кузнецов, бывший советником у республиканцев, познакомился с нашим героем именно тогда! Что подтверждала и наша информация, о каких-то «особых отношениях», большем доверии между Лазаревым и Кузнецовым – такое бывает у тех, кто вместе воевали, а Кузнецов, кроме Испании, не покидал СССР никогда. Но мы проверили всех офицеров испанского флота, а также ВМС всех стран мира, включая Японию и Латинскую Америку – искали подводника, подходящего по возрасту и внешним данным, ярко себя проявившего, и исчезнувшего или погибшего в конце тридцатых – начале сороковых, все безрезультатно! Искали, с учетом возможных уловок, как, например, человек не «погибает», а подменяется двойником. Это был воистину адов труд, с учетом объема и времени – завершившийся ничем!

Тем более закончились неудачей попытки решить загадку, проследив биографии кого-то из экипажа. Потому что офицер низшего ранга, а тем более нижний чин «Моржихи» вовсе не обязательно должен быть гением подводной войны, вполне достаточно какого-нибудь «Иванова из Рязани». Достоверно установлено, что еще в 1943-м на К-25 было прислано пополнение из моряков Северного флота, надо думать, что это проделывалось и в дальнейшем – вполне логично было со стороны большевиков как можно скорее заменить на корабле хотя бы матросский состав, именно мелкими группами, постепенно, чтобы не снижать боеспособность. Русские же источники, вроде известной книги «На борту К-25» и снятого по ней фильма, такой «боевой версии» еще довоенной «Тайны двух океанов», запутывают дело еще больше. Ведь странно, что автором книги о самом успешном корабле советского флота выступает не его командир, и даже не старший офицер, а судовой врач? Объяснение, что товарищи по экипажу уступили ему эту честь «потому что у тебя литературный слог», выглядит явно надуманно.

Про техническую же загадку К-25 написано много. И весьма правдоподобной выглядит версия, что русские лгали про «химический реактор-регенератор», тактические возможности «Моржихи» однозначно показывают именно атомарину! Но в сороковые годы про то еще никто не мог знать. Потому что не существовало технологий, позволивших создать атомный корабельный «котел», и сам факт деления атомного ядра был открыт в декабре 1938-го, то есть физически не было возможности за столь короткое время пройти путь до надежно работающей машины! Самые авторитетные кораблестроительные умы у нас и в США вынесли вердикт, постройка атомной подлодки в СССР тридцатых годов абсолютно невозможна. Но никто не дал ответа на вопрос, где же тогда был построен этот корабль?

Ответ пришел мне совсем с иной стороны. Вы знаете, что как русские сумели удивить мир «Индианой Джонсом», так в шестидесятом они выпустили на экраны «Властелина Колец»! Шестидесятый! Но саму Книгу, главный труд моей жизни, они издали ограниченным тиражом «для Академии Наук» еще в сорок пятом, когда мой вариант существовал лишь в виде рыхлой кучи материала! И мне пришлось, добыв экземпляр, переводить с русского – и я даже в таком виде, с удивлением узнавал свой неповторимый стиль, не только то, что мог бы написать, но и как бы мог написать, но я точно знал, что еще не писал такого никогда! В то же время они пытались дополнить текст своими вставками – откровенно противоречащими всему духу эпопеи, но о том знал лишь я один!

Отличие было в том, что русские писали историческую хронику. А я – миф, легенду! Где подробности являются лишь штрихами к картине, иногда подобной полотнам Босха. Там, где материализм сковывал полет моей фантазии, я отбрасывал его без колебаний. Зачем нужна магия в мире Средьземелья? Чтобы исключить индустрию, разрушающую любимый мной мир доброй старой сельской Англии! Оставаясь в рамках реальности, такого не сумел сделать даже певец этой идиллии «под деревом зеленым» Гарди, ведь его герои при этом пользуются фабричными инструментами, одеждой, утварью – проклятый мир пара и электричества неявно существует и там, где-то позади. Вот почему в моем мире техникой могут пользоваться лишь порождения Тьмы, ну еще гномы, не видящие света, – но никак не люди, не эльфы, не хоббиты! И эта техника имеет сильную «магическую» составляющую, без которой не может работать – вот отчего, с развоплощением Саурона, все его царство, все его кузницы и мастерские сразу стали прахом, лишь стены крепостей остались стоять! А то, что русские вписали в книгу о «высшей расе орков»? Когда у меня орки, а также тролли, гоблины и все прочие это не более чем полуживотные, говоря по-современному, биороботы, с вживленной в них программой, той же волей Саурона, – без которой все его войско утратило не только волю к борьбе, но и разум. Черный Властелин не фюрер – он желает возвышения не своего народа или расы, а исключительно собственного! И на иллюстрациях к русскому изданию он выглядит человеком – высоким, бледнокожим, черноволосым, в черных доспехах – подобно вампиру Дракуле. Когда у меня прямо дан намек, в его имени: Saur (Завр), ящер, дракон!

Меня обокрали. Украли труд всей моей жизни – и я не мог заявить претензий, ведь формально я не писал то, что было у них! И еще имели наглость предложить мне «соавторство», поделившись долей от продаж Книги (о фильме, собравшем миллионы, и речь не шла!). Я отказался, посчитав это унизительным – и не в состоянии требовать от них не доли, а всего! Еще и ради мести – чтобы выпустить свой доработанный вариант.

Что лежит на востоке Средьземелья? К восходу от Мглистых Гор, Эсгарота, Лихолесья и Мордорских земель?

Никто из людей Запада не знает этого, ибо, двигаясь на восход, не доходил до края. Там тоже есть горы на севере, леса посреди и степи на юге. Населяют их многочисленные племена, не подчиняющихся никому. Они столь вольнолюбивы, что покорить их никогда не могли ни кто-либо из королей Запада, ни даже Мелькор.

Рассказывают, что когда самый великий из людских завоевателей, король Ангмара, повел на восток огромное войско, варвары отступали, не принимая сражения. Удивился и разгневался Ангмарец и спросил у варваров: отчего вы не бьетесь за свою землю? И ответили тогда варварские вожди: а разве можете вы взять и унести нашу землю и наше небо? Все наше мы носим с собой, в земле остаются лишь могилы наших предков. Посмей их тронуть – и ты увидишь, как мы умеем сражаться, никто из вас не уйдет живым!

Рассмеялся король Ангмара и приказал сравнивать с землей могильные курганы. Но настала тут зима, лютая и холодная, какой не бывает на Западе, и замерзли реки, и не стало ни еды, ни питья. И едва десятая часть ангмарского войска вернулась домой, на закат – прочие же так и остались лежать в чужих снегах. И никогда больше не ходил Ангмарец воевать на восток.

Лицом и статью были варвары близки к оркам, хотя вожди их больше походили на людей. Впрочем, говорили, что варвары охотно принимают у себя беглых принцев из западных королевств, научивших их какой-то цивилизации и культуре. А Саурон, когда воссел в Мордоре, снова послал свою великую армию на восток – прокатилось его войско Тьмы по тем землям, убивая все живое, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков. Но храбро дрались варвары, не прося пощады. И заключили союз с людьми Запада. И получали от них оружие – хотя и Гондору не хватало его в той страшной войне.

…

Тьма готова была поглотить всю землю. Полчища Мордора наступали, солнце покраснело, и крылья назгулов отбрасывали черную тень смерти. Войско Запада отчаянно сражалось, в надежде удержать последний рубеж.

Вдруг земля содрогнулась у всех под ногами. Далеко за черными воротами высоко в небо рванулся исполинский смерч, пронизанный молниями.

– Царство Саурона погибло! – воскликнул Гэндальф. – Хранитель выполнил свою миссию!

И дрогнули враги, и обратились в бегство. Орки, тролли, звери – почуяв утрату ведущей их воли, думали лишь о том, как спастись.

Но дорогой ценой досталась людям Запада их победа. Десять дней стояло войско на том смертном поле, хороня своих убитых и излечивая раненых. Мощь Тьмы была сломлена, но не было уже сил воспользоваться победой.

И поднялись тогда от восхода солнца и лес, и степь, неудержимой стальной волной варварской конницы, и содрогнулась земля от поступи неисчислимых орд варварской пехоты. Жители Востока не забыли своих сожженных городов и деревень и убитых соплеменников. Ничего не забыли, не простили – и теперь отомстили Мордору за все! Ничто не могло остановить их, не боящихся своей пролитой крови, а лишь становящимися от нее злее! И теперь пришла пора царству Саурона испытать, что такое беспощадные орды завоевателей, когда убивают всех мужчин, а женщин берут насилием в рабство. И погибли последние полки Черного Властелина, – а сам он, потерявший с утратой Кольца большую часть своей силы, был схвачен варварами, посажен в клетку и привезен на суд. И возгордились варвары, веря, что в этой войне победу добыли они!

…

– Вот твое королевство! – сказал Гэндальф Арагорну. – Оно станет сердцем Западного мира. Третья эпоха кончается, на смену ей идет новая. У меня был враг – Саурон, теперь пришел конец моим трудам. Твой труд будет иным – твой меч еще послужит тебе, но не он будет твоим главным оружием. Те, чьи земли теперь граничат с нами – они похожи на нас, людей Запада, но другие, совсем другие. Сейчас они нам союзники, и даже сами в это верят, но завтра могут стать нам злейшим врагом! Они не под нашей властью, властью Света, а значит, могут завтра предаться и Тьме! И люди ли они вообще – Мудрые, и я в их числе, не могут дать ответа, не родственны ли варвары оркам, не течет ли в них малая доля и поганой орочьей крови? Они не хотят уходить с взятых ими земель, причем подобно проклятому Мордору, строят кузницы вместо ферм! Они сильны, слишком сильны, – что будет, если им придет на ум идти на нас войной? Можем ли мы терпеть рядом с собой существование тех, кто, возможно, завтра станет нам угрозой? Нет – истинная мудрость это побеждать врага раньше, чем даже он сам поймет, что он нам враг! Сейчас они играют в благородство, но что будет, если завтра их Вождь поставит вопрос, кому дальше жить в Средьземелье, им или нам?

Но мы не хотим еще одной страшной войны. Потому что нет уверенности, что мы в ней победим! И есть еще надежда, покорить варваров не мечом, но словом, заставить склонить голову перед Западом, признать наше превосходство, стать нашими младшими братьями, во всем покорными нашей воле. Вот твоя миссия, о король Запада, и твоих наследников – до тех пор, пока варвары не склонят голову, и не будут знать свое место. И лишь тогда тобой будет доволен пресветлый Валинор!

Но откуда все-таки взялась «русская версия»? Невнятное объяснение о некоем офицере Северного флота, лежащем в госпитале и вдруг что-то увидевшем во сне, дала мне исходный пункт информации. Я был знаком с Исайей Берлиным, тоже профессором Оксфорда, в военные годы служившим вторым секретарем нашего посольства в СССР, – и разговаривал с ним после его возвращения из России. Где он имел широкий круг общения с творческой интеллигенцией, которая у русских занимает место «совести нации» и властительницы умов.

Представьте ситуацию в стиле «янки при дворе короля Артура», когда в иной мир, иное время, попадает целая группа людей. Что будет привнесено ими в первую очередь – наверное, даже быстрее, чем технические новшества, для которых может не оказаться материальных ресурсов? При условии, что язык не изменился. Конечно же – песни и стихи! Именно осенью сорок второго в России произошел буквально вброс большого количества песен, в основном на патриотическую тему, авторы которых были фактически неизвестны – подавались как некие «моряки Северного флота». Особенность советской бюрократии – признание конкретного авторства означало бы выплату каких-то премий или гонораров, но зачем платить за то, что было не сочинено, а привнесено? И если техническая информация, которая, несомненно, наличествовала, была тщательно засекречена, то о музыке и песнях никто не подумал. Впрочем, и у нас, два года, до миссии Берлина, никто не обратил внимания на сочинительство каких-то русских матросов. Это заметила лишь московская богема, весьма ревниво относящаяся к чужому успеху. Причем у советских есть такая особенность: если техническая интеллигенция, запуганная секретностью и «допусками», очень неохотно идет на откровенный разговор, то в среде богемы слухи и сплетни распространяются стремительно, даже когда невыгодны для говорящего – поскольку осведомленность там служит подтверждением статуса. А еще характерно, что целый ряд свидетелей воспринимали людей, откуда-то появившихся в СССР в 1942-м, как «иных». Но, что так же важно – «не белогвардейцев»! И без уточнения, в чем конкретно эта «инаковость» выражалась. Это легко могу понять лишь я, видевший смену поколений. Мышление, психология, вкусы меняются со временем, – но если интервал не слишком велик, то отличие будет уже чувствоваться в общении, но еще не осознаваться в четкой формулировке. Протяженность двух поколений, то есть лет сорок-пятьдесят, дальше различие становится слишком очевидным.

Есть еще одна подсказка. Отчего цикл Мацумото «Семь разбросанных камней», пробудивший интерес к так называемой «альтернативной» фантастике, был впервые издан не в Японии, а в СССР? Сам Мацумото написал мне, что сюжет не более чем художественный образ, навеянный тем, что, будучи в плену в России, несколько раз общался с теми, кто, как он был убежден, знали будущее, по крайней мере, вели себя именно так, словно боялись не успеть чего-то. Обладая чисто художественным вкусом, он решил написать «что было бы если», опираясь на тот факт, что Японии в нашей истории действительно невероятно везло, на протяжении семидесяти лет, от революции Мэйдзи до 1941 года – страна, бывшая почти что средневековым анахронизмом, почти сумела войти в клуб мировых держав! А после боги отвернулись, и все вернулось на круги своя. Но если время действительно подобно реке, а ученые не могут сейчас уверенно сказать, что это не так, то «параллельный» мир (или время) Мацумото, возможно, существует реально! Мир, где не было Тихоокеанской войны, зато были и битва за Англию, и Сталинград, – а Япония же, подвергшись колониальному завоеванию в тот же период опиумных войн прошлого века, что и Китай, пребывала в статусе «индии», нищая колония и поставщик пушечного мяса. Патриотичный самурай, не смирившийся с этим, уходит в горы и в медитации (это лишь европеец Уэллс видел машину времени непременно механическим агрегатом) проваливается в прошлое, перед эпохой Мейдзи. Ему удается стать очень влиятельной фигурой при императоре – и река времени разветвляется, возникает новая реальность, как бы потомок первичной – кстати, тогда выходит, что и мы плывем не по главному фарватеру, а по боковому рукаву, ведь у нас были и Порт-Артур, и Циндао, и Перл-Харбор. Но время снова встает на пути, сроком человеческой жизни – и как только герой, отклонивший историю, умирает, все идет под откос, ведь излишняя уверенность тоже опасна, нельзя думать, что удача будет всегда спасать от ошибок, и мы, несмотря на преимущество послезнания, сильнее мира всего! В итоге вступление Японии в Тихоокеанскую войну стало катастрофой, превратившей все прошлые достижения в пыль, – как говорят русские, «к разбитому корыту». А отчего первая публикация в России – так вспомните притчу, «у царя Мидаса ослиные уши», ведь тут нет явного разглашения Тайны, лишь очень косвенно и намеком?

Да, теперь я абсолютно убежден – тогда, в 1942 году, в России имел место межвременной контакт! Из того, что эта версия уже тогда подверглась осмеянию, наряду с множеством таких же бредовых, как о «коммунистических пришельцах с Марса» – вовсе не следует ее ложность! Где умный человек прячет лист – в лесу! Прием, когда информация не засекречивается наглухо – это трудно сделать, когда причастных слишком много, – а забивается информационным шумом множества ложных версий, известен давно. Здесь же русские правильно рассчитали, что политики и разведка подобны полицейским, мыслят сугубо материально, то есть версии божественного вмешательства, нечистой силы, инопланетян и пришельцев из иных времен отвергаются с порога, «преступники это существа материальные», как сказал Шерлок Холмс, надо лишь разгадать загадку. Вот только что делать, если решения нет? Хотя над ним бились самые лучшие умы, и даже целые отделы соответствующих Контор?

Это значит, что русские в 1942 году получили мало того что уникальную боевую единицу флота, по мощи сопоставимую с парой эскадр, но и огромный объем инсайдерской информации, самого разного характера – техническую, политическую, военную, коммерческую. И самым наглым образом утаили ее от всего человечества, предпочтя распоряжаться ею исключительно для блага своей нации – насколько удачно, видно по достижениям СССР. Но еще и сумели избежать ошибки японцев у Мацумото – головокружения от успехов, когда кажется, что весь мир готов упасть к твоим ногам. Они вели свою партию, трезво рассчитывая каждый ход, очень часто оказывающийся удачным и непредсказуемым для всех. СССР после войны производит впечатление совершенно другой страны, в сравнении с тем, что было до 1941 года – при том, что во главе стояли те же самые люди, Сталин и его команда. И лишь им известно, что узнали они о мире будущего, что хотели изменить, от чего уйти.

Я доложил о своей догадке руководству Конторы. Получил вежливую благодарность – и всё. Я не знаю, занимаются ли сейчас другие умы этой проблемой – или мой доклад, посчитав бредовым, просто положили в сейф. В первом случае, я отлично понимаю необходимость секретности, страшно представить, какое смущение в умах началось бы в мире, стань эта новость всеобщей! Но если истинно второе, то человечество катится к пропасти всеобщего коммунизма, и никто не осознает угрозы! Интересный вопрос, что из русской «альтернативной» фантастики является не игрой воображения, а рассказом о реально сбывшемся в ином времени, чтобы дать читателям «вакцину», предупреждение о возможных ошибках? Любопытно, что главной опасностью там признаются не ядерная война, не нападение марсиан, не планетный катаклизм, а прежде всего, социальные проблемы. Получается, что и мы живем в боковой ветви истории? Хотя полагаю, что и в той, «главной» по отношению к нашей реальности русские не проиграли войну, раз имели возможность строить такие корабли.

Я никогда не был усердным сыном нашей Церкви. Но сейчас, когда мне осталось не так много времени до встречи с Всевышним, я искренне молюсь – если правы индусы, и переселение душ существует, то сделай со мной, как у Мацумото, перенеси меня в 1945 год! Когда история, начав поворот, еще не легла на устойчивый новый курс. И был шанс схватить русских за руку, хотя бы на Стокгольмской конференции, где Сталин и Рузвельт, нагло отпихнув в сторону нашего бедного Уинни, делили мир. Когда еще не была упущена возможность создать против СССР новый «Восточный фронт». Нет, я не сторонник всеобщего самоубийства, но ведь можно и должно состязаться в политике, промышленности, торговле, даже в плане духовно-культурного превосходства, чтобы защитить наши ценности «свободного мира» от русской экспансии? Если уж бог создал нации, – то соперничество между ними будет всегда! Судя по тому, что произошло в сорок втором в Баренцевом море – знает ли история сослагательное наклонение? Могло ли все быть иначе?

И если бы мне в той жизни довелось встретиться с Лазаревым. Я бы задал ему один вопрос – меняя историю, он думал хоть немного о последствиях для других наций? Или ему был важен лишь успех СССР?

Из кн. А. Сухорукова «В небе Маньчжурии и Китая». Из интервью с летчиком 776-го ИАП 32-й истребительной Краснознаменной авиационной дивизии 9-й ВА 1-го Дальневосточного фронта полковником И. Ф. Гайдаем. (Альт-история, 2002)

А.С. После Мукдена где продолжил воевать ваш полк?

И.Г. Потом был Порт-Артур. Вначале мы поддерживали наступление наших войск, но там боевых вылетов было относительно немного, японцы отступали и не получалось у них закрепиться. После взятия города мы перебазировались на один из аэродромов в его окрестностях. В Порт-Артуре мы и встретили окончание войны.

А.С. Город посещали?

И.Г. Конечно. Роман Степанова «Порт-Артур» мне понравился, и очень хотелось поглядеть на те места, что в нём описаны.

А.С. Ну, а после окончания войны что было?

И.Г. Сначала нас, совсем ненадолго, перебросили на юг Кореи, на аэродром возле города Ульсан. Для того, чтобы наш полк принял участие в знаменитой «Токийской демонстрации».

А.С. Из Порт-Артура летели напрямую?

И.Г. Практически да. Вначале по компасу над морем, потом в 150 километрах от Пусана «поймали» радиомаяк, а Ульсан с Пусаном совсем рядом.

А.С. Над морем лететь было не страшно?

И.Г. Страшновато… Никогда до этого над морем так долго не летали. Вот станет двигатель, и что делать? Обошлось, все перелетели нормально.

А.С. Теперь вот какой вопрос – понимаете, согласно справочникам, не может Як-9УД летать на 2000 км, а от Ульсана до Токио и обратно примерно столько и есть. Как же вы долетели? Или в Ульсане ваш полк перевооружили на Як-9П?

И.Г. Нет, матчасть нам не меняли, но история действительно была интересной. И началась она ещё под Мукденом, когда на наш аэродром приземлилась пара Як-9П. Ведущий у них был подбит над целью. Они штурмовали отступающих японцев, те начали отстреливаться из винтовок и попали в самолёт ведущего одной-единственной пулей, но зато в радиатор. Антифриз начал вытекать, двигатель стал перегреваться, и лётчик принял решение садиться на наш аэродром, который оказался ближайшим. Ведомый, понятное дело, сопровождал и приземлился вместе с ведущим.

А.С. Из какого полка были Як-9П?

И.Г. Уже не помню. Да это и не важно. Существенным было, что внимательно осмотрев эти самолёты, мы выяснили, что по планеру они ничем не отличаются от наших УД. Вообще ничем. Вся разница только в двигателе и вооружении. У нас двигатель карбюраторный, у них – с непосредственным впрыском. У нас пушка и два пулемёта, у них – две пушки. Во всём остальном полная идентичность. Даже по кабине никакой разницы. В столовой разговорились с этими лётчиками – их полк, так же как и наш, был «заточен» под ударные действия. Спрашиваем: «Двух пушек хватает?» – «Хватает». – «С бомбами летаете». – «А то!..» Тут они и проговорились, что несколько раз летали на цель с 250-кг бомбами. Причем без всякого бахвальства, так, между делом, а у нас-то максимум сто. Я, помню, ведущего подробно расспросил, нет ли проблем на взлете с таким весом? Выяснилось, что нет. Не то чтобы совсем просто, но и ничего особо сложного. Ну, поговорили и поговорили. Починили наши мотористы им двигатель, и на следующий день они улетели.

А.С. Сами на «П» подлетнуть не попробовали?

И.Г. Нет, а чего там пробовать? «Як» он и есть «як». Ну, вот… Через неделю после этого случая случилось у нас в полку партийно-комсомольское собрание с повесткой «Как усилить удары по врагу?». Я возьми и брякни, что можно летать и с 250-кг бомбами. Не то чтобы каждый раз, но вдруг какая важная цель, то можно и нужно. И не на тяжёлом, конечно, а на «удалом». Мне говорят «нельзя, у нас 100 кг уже перегруз», я – «можно, раз шасси и крылья позволяют». В общем, «зацепились». Я встаю и заявляю: «Забиваюсь на ящик водки, что взлечу в двумя “250” при полной заправке и половинном БК к пушкам-пулемётам!.. Кто готов “ответить”?!..» Ну, нашлась у нас пара смельчаков – «ответили».

А.С. А почему «половинном БК»?

И.Г. Ну, всё-таки двигатель у нас послабее, чем на Як-9П. Я и объяснял, что если полетим с «250-тикиллограммовками», то это будет задание типа «ударил и смывайся!», там надобности в стрельбе не будет, а значит, и в полном БК не будет никакой необходимости. Да и половина боекомплекта это так, «для спокойствия духа», для реальной подстраховки хватит и трети (а по большому счёту и трети много).

А.С. А что комполка сказал на ваше предложение?

И.Г. Новоселов сказал: «Лётчик ты хороший, взлетишь. Но знай, что, не дай бог, движок “запорешь”, то я с тебя живого потом не слезу!..» Ну всё, через пару дней привезли на аэродром пару 250-кг авиабомб. Самолёт мне снарядили с полной заправкой, половинным запасом патронов к пулемётам и пушкам и двигателем выработавшем часов десять, не совсем новый, но и не «при смерти». Бомбы мне подвесили без взрывателей. Я на старте прогрел двигатель, разогнался и взлетел. Тот летчик с Як-9П был прав – не то чтобы совсем просто, но ничего и особо сложного. Правда, температура охлаждающей жидкости и масла на взлёте подошла практически к «красной риске», но с перегревом вроде обошлось. Сделал я несколько кругов вокруг аэродрома, восстановил нормальную температуру головок цилиндров, потом сбросил бомбы на полигоне. Как приземлился, Новоселов тут же командует инженеру полка: «Проверь масло!..» Тот прибегает через полчаса: «Стружки нет!..» – «Точно?» – «Точно!..» Потом у нас еще несколько лётчиков так слетало. И тоже нормально. «Тянет» наш самолёт «двухсотпятидесятки»!.. Собственная правота приятна, опять же – ящик водки «как с куста»!.. Потом по итогам этих вылетов инженер полка подал донесение в инженерную службу нашей Воздушной армии. Ну, написал и написал. Правда, у нас так до конца войны необходимости слетать с «двухсотпятидесятками» так и не появилось. Зато вот после войны… Прилетаем мы в Корею, а там нам и говорят, что принято решение ваш полк назначить в сопровождение тяжёлых бомбардировщиков в полёте до Токио. И хоть это и не боевой, но политически очень важный вылет. В общем, оказано вашему полку в этом деле особое доверие. Тут-то и выяснилось, что донесение нашего инженера не пропало и «под сукно» не легло. Тот, кто надо, его прочитал. И не забыл. Когда комполка нам этот приказ довёл, то вижу, стали на меня некоторые ребята так нехорошо смотреть – лететь нам к Токио с подвесными баками, но не нашими обычными 150 л, а 300-литровыми, а это примерно 220 кг на плоскость. Отсюда недовольство понятно – война окончилась, и «накрыться» на взлёте с двумя 300-литровыми «бочками» под плоскостями никому не хочется. Я им: «Ребята, спокойно! Ничего сложного…» Тем более что лететь нам без боекомплекта.

А.С. То есть боекомплекта не было?

И.Г. А он-то зачем?

А.С. Ну, вдруг какая провокация?..

И.Г. Ну, мы так думали, что если какая вероятность провокации была бы, то и никакую бы «демонстрацию» устраивать не стали. Стали думать, что делать с «тяжелыми» истребителями, у нас их половина полка! Их-то на 250 кг никто не рассчитывал. Понятно, что пушку надо снять, но как это повлияет на центровку? Да и особист влез: «Случись что с самолётом над Японией, лётчик выпрыгнет, самолёт упадет. Осмотрят японцы обломки, а пушки-то нет!.. И расскажут япошки всем, что с советских истребителей пушки сняты, а это явный политический ущерб для Советского Союза!..» Вот представляешь, это какие надо мозги иметь, чтобы в этом направлении даже думать?!. Но с другой стороны, а ведь он прав! Получается, что надо 37-мм пушки заменить. Новоселов на телефон. Через день-два привозят нам новые пушки, часть 23-мм НС-23, часть 20-мм ШВАК. Их вместо «37-миллиметровок» и поставили.

А.С. Проблем с этой заменой не было?

И.Г. Нет, на «яке» конструктивно возможность такой замены предусматривалась. Другое дело, что тогда их просто поставили. Не стали к ним ни тяги подводить, ни провода электроспуска. И патронные коробки тоже не меняли. За время подготовки к «демонстрации» у нас все лётчики сделали по нескольку тренировочных вылетов по «проверенной методе» – взлёт с 250-килограммовыми бомбами. Всё нормально. Никто не разбился, правда, пару движков всё-таки перегрели. Ну, так в процессе подготовки всё равно заменили двигатели на всех самолётах на новые. А.С. Как согласовывали взаимодействие?

И.Г. В Пусане, в Штабе ВВС, командиры и комэски участвовавших полков собирались и «пешим по лётному» ходили по двору. Благо основной сложностью была только численность самолётов. В остальном ничего особо сложного – взлететь, собраться, пройти над морем, встретить другую группу, взлетевшую из Приморья, пару раз кругами пройти над Токио и вернуться обратно. Нет тебе ни зениток, ни вражеских истребителей. Красота!.. Так и случилось. Взлетели, собрались, прошли, вернулись.

А.С. Какие типы бомбардировщиков сопровождал ваш полк?

И.Г. Ил-4, До-217 и Ту-2. Там было несколько полков и нас истребителей тоже несколько полков в эскорте. Правда, на Як-9УД только наш полк, все остальные на Як-9П и Ла-11.

А.С. То есть это правда, что для визуального «увеличения численности» наши самолёты делали несколько кругов?

И.Г. Да, пару кругов сделали, но я не уверен, что это для «увеличения численности». На мой взгляд, это было для закрепления психологического эффекта. Каждый раз «коробки» проходили над разными районами города.

А.С. Горючего для возвращения вам хватило «впритык»?

И.Г. Нет, ещё и запас остался. Практически весь полёт на крейсерской скорости. Запас оставался хороший.

А.С. Чем больше всего этот вылет запомнился?

И.Г. Вот длительностью и численностью и запомнился. Всё-таки в «коробке» больше чем сто бомбардировщиков, это очень внушительно. А когда таких «коробок» несколько!.. И конечно корабли!.. Вся гавань в кораблях!.. Такие громады!..

А.С. На какой высоте шли?

И.Г. Нижний край бомбардировочной формации где-то на 1000 м, а истребители, случалось, опускались и пониже.

А.С. После «Токийской демонстрации» ваш сразу вернули домой, в Союз? В прошлый раз вы говорили…

И.Г. Не совсем – из Кореи нас сначала вернули в Китай. Под Пекин. Там много наших аэродромов было. Мы попали на аэродром Тунчжоу. Там уже стоял полк на Ла-7 (номера этого полка уже не помню).

А.С. Не знал, что с японцами воевали полки и на Ла-7.

И.Г. Этот воевал. У них были Ла-7 последних серий, с возможностью подвески ПТБ, а часть и с тремя 20-мм пушками. Правда, после и их перевооружили на Ла-9, но уже после окончания войны.

А.С. Ну, и как вам показался Ла-7?

И.Г. Отличный истребитель.

А.С. А по сравнению с Як-9УД?

И.Г. Знаешь, мы, когда с соседями перезнакомились (столовая у нас была общая), решили провести соревнование – по жребию три лётчика от каждого полка, бой «один на один» на 1500 м. Взлетают, занимают высоту, сходятся на лобовой – и дальше уж кому повезет зайти в хвост. На бой пять минут. Если за пять минут в хвост противнику зайти не получилось, значит, ничья. Итог – из трёх боёв один выиграли мы, два других – ничья. Да и то наш выигрыш был не за счёт превосходства самолёта, а за счёт явного более высокого класса лётчика. Повезло ему с противником.

А.С. На Ла-7 полетать не пробовали?

И.Г. Нет, не рискнул. Взлёту и посадке на «лавочкине» надо специально учиться. Это не «як». У нас лётчик был, так он в авиаучилище учился на «ла», а распределили его почему-то в наш полк, на «яки». Так он нам рассказывал, что после первого вылета на «яке», уже после посадки, поднял глаза к небу и про себя сказал: «Спасибо, Господи, спас!..»

А.С. И чем же Он его «спас»?

И.Г. Вот тем, что дал возможность не убиться на взлёте или посадке. Запомни, все молодые лётчики боялись взлетать и садиться на «ла». Все, исключений не было. Впрочем, боялись и многие немолодые. Знаешь, сколько лётчиков на «ла» на взлёте-посадке побилось?!. О-о!.. Взлётно-посадочные характеристики «лавочкиных» и «яков» несопоставимы – «як» по сравнению с «ла» можно было сажать «с закрытыми глазами». «Як» сам садился. Конечно, как воздушные бойцы «ла» отличные истребители (а на больших высотах даже получше, чем «яки»), но воздушный бой он далеко не в каждом вылете, а вот взлёт и посадка в каждом.

А.С. Вернемся к вашим «якам». 37-мм пушки вы обратно поставили?

И.Г. Нет, не стали. Война закончилась, на штурмовки летать перестали, а на воздушном патрулировании (самая вероятная задача) малокалиберные пушки более «к месту». Опять же мирное время – и лишняя аварийность тут ни к чему, а чем истребитель легче, тем пилотировать его проще. Отсюда и вероятность аварии ниже. И если снижение аварийности можно обеспечить законным облегчением вооружения, то, будь спокоен, вооружение облегчат. Это уже законы военной бюрократии. Тем более что стали в воздухе встречаться с американскими истребителями, так там, случись что, самолёт лучше иметь поманевреннее, особенно на вертикали, а вот супермощная пушка не очень и нужна.

А.С. Советский 20-мм снаряд считается слабым. Ваши лётчики так не думали?

И.Г. Нет. Много ли истребителю с поршневым бензиновым двигателем надо? Один-два 20-мм снаряда, да десяток крупнокалиберных пуль – и любой заполыхает как миленький!.. У нас наоборот, некоторые лётчики постарше просили, чтобы им ставили обязательно ШВАК, а не НС-23, потому как у ШВАК скорострельность выше и запас патронов больше. Я любил крупнокалиберные пушки, поэтому попросил, чтобы на мой самолёт поставили именно НС-23.

А.С. Когда вы в воздухе впервые встретили американцев?

И.Г. Да где-то недели через две после возвращения в Китай – значит, начало августа. Я своей парой летел вдоль линии разграничения на 3000 метров. Смотрю, на одной с нами высоте к нам приближается пара, примерно в одном направлении, но с пересечением курса. Я внутренне напрягся, но ничего, вижу, они не атакуют, а именно сближаются. Сблизились, уравняли скорости. Летим. Мы, ведущие – в 50 метрах друг от друга. Ведомые чуть подальше, в разных пеленгах (мой – в правом, его – в левом). «Мустанги».

А.С. И как вам «мустанг»?

И.Г. Большой и блестящий. Всей окраски только «звёзды», номера, у ведущего «шахматка» вдоль борта да «девица в купальнике» на капоте, а в остальном лак по белому металлу. И даже лётчики в белых шлемах и светлых куртках. Молодые парни. Улыбались. Ах, да!.. У ведущего на борту было ещё нарисовано пять маленьких японских флажков.

Им тоже, похоже, было интересно. Наверно, смотрелось очень контрастно – «яки» в черно-зеленом камуфляже, мы в темно-коричневых кожаных куртках и темно-коричневых шлемах.

А.С. А вы им улыбались?

И.Г. Нет. Смешного там ничего не было. Вот так летим, ведущий ещё ближе подошел. Потом смотрю, он прибавляет. И так головой вперед показывает, вроде как «погоняемся?..» Ну, давай! Мы тоже потихоньку прибавляем. Я кидаю глаз на указатель… ого!.. уже 570, а останавливаться он не думает. Проходит ещё какое-то время, уже за 600, а мы прём!.. Потом смотрю, а я вроде бы его обхожу!.. И тут их пара уходит резкой косой полупетлёй вверх, я тут же за ними такой же косой полупетлёй!.. В итоге – мы выше них метров на двести и на метров сто пятьдесят сзади. В общем, они перед нами как «на блюде», бери их и убивай. Смотрю, американцы закрутились, крыльями закачали – ага!.. пытаются нас под собой рассмотреть. Я потихоньку сближаюсь с ведомым, и когда мне до него оставалось метров пятьдесят, парень наконец догадался посмотреть вверх. За секунду его лицо из красного стало белым, как его шлем. Я так плавненько снова сблизился с ведущим, стал почти «крылом к крылу» и так пальчиком ему погрозил – «не шали!». Смотрю, он уже не улыбается, зато уже я скалюсь во все зубы. Теперь мне смешно. Тут американцы сваливают в пике на свою территорию, и только мы их и видели.

Прилетел, докладываю – так, мол, и так, имел встречу с парой американских «мустангов». Сложилось у меня мнение – быстрые, маневренные, но на вертикали против «яка» слабоват будет. Так что, случись что, «вертикаль» всегда будет наша.

В следующие несколько дней мы ещё раз встречали «мустангов» в воздухе, когда пару, а когда четверку. И каждый раз всё было по одному сценарию: американцы доводили скорость до максимума, а потом резко уходили вверх каким-нибудь вертикальным маневром – от «горки» до «иммельмана». И каждый раз всё заканчивалось одним и тем же, мы всякий раз оказывались метров на 150–200 выше них. Кстати, с Ла-7 была та же история – разгон, уход на вертикаль, «ла» сзади и выше.

Безусловно, случись нам повстречаться тысячах так на шести и выше, скорее всего, всё было бы наоборот, но ниже пяти преимущество на вертикальном маневре однозначно было за нами. Похоже, что американцы поначалу сами не верили тому, что видели, но после нескольких таких «проколов» они перестали уходить от нас вверх, а наоборот, стали уходить пикированием. Ну, в этом мы с ними не соревновались – во-первых, самолёты наши легче (а у Ла-7 ещё и обшивка деревянная); а во-вторых, зачем?..

А.С. Другие типы американских истребителей вам встречались.

И.Г. Лично мне нет, но другим летчикам пару раз встретились «тандерболты». Но те в пилотаже с нами не соревновались, сразу уходили пикированием. Но недолго наша служба в Китае в тот раз продолжалась, уже где-то в конце августа 1945-го мы перелетели в Харбин, где передали свои истребители маньчжурским лётчикам, а оттуда транспортными самолётами вернулись в Союз. И сразу на перевооружение, на Як-9П – на них мы и летали, до самого перехода на реактивные.

Юрий Смоленцев.

Москва. 2 сентября 1945 года

День, когда в той истории закончилась эта война. Я про японскую кампанию говорю. Это надо же – сюда попав, Отечественную прошел без единой царапины, а тут в первый день совершенно дурной осколок словил! Не иначе – знак свыше – что поистратил я свое везение?

Правда, заштопали меня качественно. И обещали, что в дальнейшем никаких ограничений по здоровью не будет – при условии правильной реабилитации, как сказали бы в более позднее время. Сам маршал Василевский намекнул, что пора бы мне переходить с оперативной работы на штабную и аналитическую, – может, и подумаю, теперь, когда Лючия сразу двоих родила, хочется мне их выросшими увидеть. Не каждого раненого майора в госпитале сам главком Дальнего Востока навещает, но тут случай особый: Василевский тоже член «ордена Рассвета», то есть в нашу Тайну посвящен, кто мы и откуда. И, как ни крути, но операцию мы все же завершили успешно – не только «управление водоснабжения» разгромили, лишив японцев бактериологического оружия, но и генерала Исии живым притащили, вместе с документацией, вещдоками и свидетелями (кого из тюрьмы успели освободить). Ребят жалко, и Андрюху «Чечена», родившегося в иной истории в 1980-м, в год Московской Олимпиады, и местных ребят – Пашу Коробова, Гошу Мартынова, Володю Барсукова, Равиля Зелимханова – а впрочем, после всего, что мы вместе прошли, нет для меня разницы между теми, кто со мной из 2012 года сюда провалился, и кто здесь вытянул на себе Отечественную войну. Но не бывает войны без потерь – и если мне как-то везло, то не ко всем судьба благосклонна.

А мне достались катана и вакидаси, взятые у самого генерала Исии. В этой войне обычай пошел, о котором не слышал я в нашей истории – может, пропагандисты виноваты, выпустив в обращение кое-какую литературу из иных времен? – но если осталось в Уставе Положение о наградном оружии, то отчего это обязательно должны быть кортики и шашки златоустовской работы, а не раритетные японские мечи? Если театр дальневосточный, и трофеи по праву? Кто первым додумался, не знаю, – но приказом Василевского это было узаконено, с конца июня. Для того отбирались подлинно дорогие клинки, а не новодел, и вручали перед строем, обычно вместе с орденом, не ниже «Красного Знамени», как на моем мече, – даже эфес и гарду (по-японски – цубу) успели позолотить. Так что буду при полном параде, как маршал Буденный, у которого наградная шашка еще с Гражданской – носить придется именно как шашку, а не по-самурайски, за поясом, но нам это рост позволяет, средний русский заметно выше среднего японца. Хотя, вот интересно, та же самая катана в японской армии называется син-гунто, а во флоте кай-гунто, различаются лишь ножнами (деревянные у армейцев, металлические у моряков), и рукоять отделана по-иному, носят эти мечи, в отличие от катаны, не за поясом, а на портупее. Но как мне ни разъясняли (и на целой куче экземпляров показывали), вот не нашел я отличия от катаны в собственно клинке. Меня больше заботит – если я хочу меч не только для украшения использовать, мало ли что, то придется приемы иаи-дзюцу (мгновенного выхватывания с ударом) изучать? А где я в СССР наставника по японскому фехтованию найду?

Еще я получил в награду подполковничьи погоны. Командующий сказал – война закончится, на мирные сроки выслуги перейдем, так что прими по чести. При том, что я в майорах едва год отходил. Это надо понимать в связи с предложением, сменить «поле» на штаб? Бумажки, согласования, – а ведь ошибешься, спросят с тебя так, что пуля на фронте будет гуманнее? Этого боюсь – хотя слышал, наш кэп из 2012-го, Андрей свет Витальевич, большим начальством стал, между Москвой и Европами болтается. А его зам, старлей Васька Гаврилов (в одном звании были, как сюда попали, три года назад), сейчас уже полковник, и тоже больше в штабе сидит. Может, и не так все плохо? Ладно, три месяца до принятия решения у меня точно есть! Столько дано мне на отпуск по ранению – а после – в кадры, где решать будут, что со мной делать дальше.

День Победы (над Японией) я в госпитале встретил, лишь в начале августа меня выписали. До Омска повезло самолетом добраться – ну а дальше, паровозной тягой, «я ехал по самой прекрасной земле», эту песню сейчас чаще, чем даже Высоцкого тут можно услышать, эшелоном через всю Сибирь. Доехал, в общем, без приключений, если не считать того, что у меня пытались стянуть наградную катану, дело кончилось битыми мордами двух тыловых ухарей, сданных в комендатуру. Прибыл на Ярославский вокзал – в этом времени он Северным назывался, но мне так привычнее. На площадь Трех Вокзалов вышел – и почувствовал себя дома! Москва сороковых, как из фильма «Место встречи» – старые дома, кривые улочки на окраинах, древние автомобили, девушки в непривычно длинных платьях, а не в джинсах и мини-юбках – для меня это все уже больше «свое», чем лужковская Москва-Сити, а тем более «москвабад» (кто здесь нашу столицу так назвать посмеет – убью!). Наверное, оттого, что ждут меня здесь. Ведь дом – это и есть то единственное место, где тебя любят и ждут.

На асфальте лужи, летний дождь недавно прошел, воздух как на даче (хотя своей никогда не имел). Ныряю в метро, до станции «Сокол», конечной по Замоскворецкой линии, на сорок пятый год – и вот я на Ленинградском шоссе. Прямо напротив выхода знаменитый в будущем «генеральский» дом, где сейчас наша квартира, обставленная в стиле, который в 2012 году назвали бы «ретро пятидесятых», все такое основательное, дубовое, даже радиола, приемник с проигрывателем, с отделкой под цвет – наверное, тут в конце века уже мои внуки и правнуки жить будут? Проспект перебегаю, хочу к парадной повернуть, но как толкнуло что-то взглянуть налево, там церковь Всех Святых (постройки аж петровского времени), за ней парк. И увидел я две женские фигурки в косыночках и плащах парусами, с колясками перед собой. К ним бегу, они тоже меня увидели – и одна сразу хотела броситься навстречу, но коляску не решилась оставить, а лишь когда я рядом был, с визгом у меня на шее повисла. Обнимаю я Лючию, Галчонка своего, какая же она у меня красивая, ну просто расцвела, а рядом Аня Лазарева улыбается.

– Детям свежий воздух нужен. Вот и гуляем, в любую погоду, если только не проливной дождь.

Смотрю на своих двойняшек, январские они, значит, семь месяцев уже. Укутаны плотно – а все равно на руки взять их боюсь, вдруг уроню или что-нибудь сломаю, если слишком крепко сожму? Как только женщины наши с ними так ловко обращаются? Хотя и не на руках тащить – детские коляски в этом времени еще редкость, но слышал я еще перед отъездом, что в Москве их какая-то артель делает (частники!), по образцу из Германии привезенных, но немецкий оригинал больше похож на то, что в конце века было, а наше изделие словно с того же завода, который раньше танки выпускал, у немцев рама из тонких трубок, а местами даже из чего-то похожего на пластмассу, у нас же плоский стальной профиль, довольно толстый (зато хрен сломаешь или погнешь). И еще нет колясок для двойни – так что мои Петр с Анечкой должны были тесниться вместе, уже едва помещаясь. А укрыты-то как, ну словно на Северный полюс, будто январь, а не август сейчас!

– А если простудятся и заболеют? – серьезно говорит Лючия. – Мы их дома, когда моем, то под конец холодной водой обливаем из ковша, чтоб закаливались. И сразу в тепло. Вдруг продует?

И зонтики сложенные у них с собой, на всякий случай. Погуляли мы тогда еще немного и пошли домой. Женушка моя бурную деятельность развила – оказывается, пока меня не было, она и Аня вместе жили, в квартире Лазаревых, чтоб удобнее было присматривать за «детсадом», а наше жилье этажом выше пустовало, лишь домработница тетя Даша туда убираться приходила. Теперь же пришлось обратно перебазироваться – дав Анне Петровне обещание, что будем часто в гости приходить. О дальнейшем, чем мы занимались, умолчу. Скажу лишь, что когда Лючия обнаружила свежий шрам у меня на спине и выслушала мой рассказ, то сначала разразилась экспансивными проклятиями в адрес самураев на родном итальянском, а затем спокойно так спросила, много ли их я убил?

– Мой кабальеро, Аня учила, что когда хочется плакать, то это должна делать не я, а те, кто были в том виноваты!

Такая вот пантерочка мне в жены досталась. И ведь сам ее выучил, а Лазарева только добавила!

А на следующий вечер приехал Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко. Оказавшийся тут, в Москве, моим прямым начальником.

– Служба партийной безопасности, товарищ Смоленцев, стоит выше НКГБ и армии. Хотя вы, при исполнении, можете иметь документы от них. Вы очень хорошо показали себя на японском фронте – теперь же нам надлежит основное внимание направить на фронт внутренний. Который, впрочем, вполне может быть связан с фронтом внешним. Детали вам товарищ Лазарева разъяснит, или даже ваша супруга, которая Анне Петровне помогала. Но вы поправляйтесь пока, а следующую задачу вам завтра поставят.

Назавтра с утра пришли рабочие, готовить место под сейф: вам, товарищ Смоленцев, положено, для работы с документацией. Стахановскими темпами намертво заделали в пол и в стену стальные рамы, и еще через день на особой тележке с домкратами шестеро солдат под командой лейтенанта с погонами ГБ привезли тяжеленный ящик – выверили на месте и опустили, крюки зацепили за гнезда на стене, ножки намертво застопорились в раме, теперь вывезти сейф отсюда можно, лишь разломав пол. И сразу после инструктажа появился фельдъегерь с бумагами – всего лишь с грифом ДСП. Пока – информационный обзор событий для своего узкого круга Тех Кому Надо. Гриф секретности – чтобы на той стороне не знали, что именно мы знаем. Или о том, о чем нашей широкой публике не обязательно знать.

– Чтобы вы были в курсе текущих дел, товарищ Смоленцев. Конечно, если у вас будут какие-то замечания или предложения, то пишите.

Так что я ежедневно по паре часов в день уединяюсь в кабинете, с документами работать. Слышал я от Ани Лазаревой, что наш отец-адмирал еще в сорок третьем такую обязанность имел, – ну а меня, значит, сейчас нагрузили, расту, «от ухорезов до умных», как товарищ Сталин сказал. Еще физнагрузки с тренировкой, по мере возможности – после надо будет вопрос поставить, чтоб можно было в зале с группой, а не кустарно, одну из комнат освободил, «бой с тенью» тренирую. Или с моим Галчонком – не дай бог, конечно, ей придется одной и против кого-то серьезного, а не гопников в подворотне, за это я спокоен, с одним-двумя, если без стволов, моя пантерочка справится, ловкость, скорость и резкость у нее вполне на уровне, чтобы по болевым точкам отработать, против ножа приемы я ей сам ставил: но главное запомни, тебе рукопашка нужна лишь на те секунды, чтобы достать пистолет. Ну а дальше – не знаю, были ли американские ганфайтеры так хороши, как в вестернах, но судя по тому, что я в «доме ужасов» видел, как ты там с пистолетами танцевала, причем с двух рук, подготовка у тебя к скоротечным огневым контактам намного лучше, чем у каких-нибудь «черных кошек» (история в фильме придуманная, но такая банда в Москве сорок пятого реально существовала). А главное, если кто опознан как враг, и у него оружие – стреляй первой, и сразу на поражение, без всяких сомнений. Тем более что в этом времени к праву на самооборону относятся с полным пониманием.

Раз в три дня – мне в госпиталь, на осмотр. Раз в неделю – Пономаренко приезжает. И конечно, ежедневные прогулки с подрастающим поколением. При этом Лючия как в театр наряжается – платье с тонкой талией и юбкой-клеш (по мне, куда лучше джинсов и футболок, опостылевшего стиля «унисекс» следующего века), шляпка, перчатки, а поверх плащ ставшего тут очень модным фасона «летучая мышь» (он же «парус», «шаль», «разлетайка», а по сути накидка-пончо «Алла Пугачева»). Тоже удобно – если с боков не застегивать, то на прогулке я могу свою жену ненаглядную за талию обнять незаметно – мораль тут еще не 2012 года, не принято на виду обниматься и целоваться, если случай не особый, как любимый муж с войны вернулся. Идем так по улице, всей семьей – было бы кино, так финальная сцена, хэппи-энд, «и жили они долго и счастливо».

Вот только, документы читая, другая совсем картина рисуется. И во всем мире, и внутри СССР.

Главная задача сейчас – восстановление мощи СССР. Помню, что в той истории была особая медаль «За восстановление шахт Донбасса», но вот только сейчас, читая краткую сводку, понял, отчего это считалось особым трудовым подвигом. Кузнецкий бассейн был еще недостаточно разработан, и основной объем угля стране должен был дать именно Донбасс. Причем восстановление шахт шло одновременно с их механизацией, в сравнении с довоенным уровнем, по наиболее трудоемким работам уже в первом полугодии 1945-го замена ручного труда машинами достигла 90 процентов, а в целом же, по завершению программы, донецкие шахты должны были по производительности намного превзойти англичан! И триста тысяч рабочих со всего Союза не только восстанавливали шахты, но и строили жилье и объекты соцкультбыта, транспорт, дороги – уже второй раз Донецкий край обретал свое новое лицо (первый раз было во время первых пятилеток). Трудами и усилиями всего СССР – все это в нашем времени прибрали к рукам самостийники; хорошо, что в этой реальности Донецк, Ворошиловград, Днепропетровск, Херсон, Николаев, Одесса – российские города, области переданы состав РСФСР после прошлогоднего кириченковского мятежа. Есть еще Украинская АССР (оставшиеся области Украины в границах до 1939 года) и Галицко-Волынская ССР (с границами ясно), где я еще прошлым летом бандеровскую сволочь давил[40].

Аналогично – и с металлургией Юга. Пономаренко сказал, что фильм «Высота», где все в общем показано верно, еще летом принято решение выпустить на экраны – только не в нашей копии, а отснять здесь, по тому же сценарию и с другими актерами. Строились новые заводы, причем с активной помощью из ГДР – в этой реальности СССР взимал свою долю репараций большей частью не демонтированным, а вновь изготовленным промышленным оборудованием. Причем самое поганое, что хотя что-то могли уж дать немецкие «камрады», без американских поставок было никак не обойтись – например, машины для Днепрогэса были американской «Дженерал электрик» заказаны. Хотя поворот в отношениях с союзниками уже наметился явно, – но трудно ведь их бизнесменам, уже привыкшим к прибыли от советских заказов, разом все свернуть? Помнится мне, в той истории довоенный уровень по промышленности был достигнут СССР то ли в сорок седьмом, то ли в сорок восьмом? А в этой реальности положение все же полегче, потери меньше, поставки из-за бугра побольше, да и Германию мы не трясем бездумно, а доим медленно и старательно, с большей пользой. Только приходится для того пленных уже возвращать домой, ну, кроме тех, кто с квалификацией, и на срок к нам завербовался, видел я такое на Севмаше. И армия демобилизуется, возвращаются мужики по домам – так что отменяется пока «наш Советский Союз покоряет», не нужна нам сейчас еще одна серьезная война.

С повышением жизненного уровня населения хуже. Но что-то поступает уже из «нашей» Европы – в Москве (слышал, что и в Питере тоже) есть обувные магазины от чешского «Бати». И открылся на Арбате Дом итальянской моды, причем Лючия в этом мероприятии участие принимала – конечно, одеваться там прежде всего будут жены большого начальства, но, во-первых, ничто не мешает нашим производителям перенимать опыт, а во-вторых, снижение цен грядет. Ну а такие полезные вещи, как детские коляски и складные зонтики (еще один привет из будущего – их тут артели делают), свободно продаются в магазинах. И ведь мы еще в самом начале пути – 1 апреля каждого года и здесь будут снижать цены на товары народного потребления, ну а ВВП (валовой внутренний продукт) и в иной реальности, где война кончилась в 1945 году, показал темп роста, как в Китае в двухтысячных, здесь же, по всей видимости, будет еще больше. Летит Советский Союз вперед, как ракета со старта – и ничто не сумеет нас остановить, если только мы сами дров не наломаем.

А вот с этим пока вопрос. Киевский мятеж подавили, Кириченко расстреляли, прочие же первые на местах клянутся в верности делу Ленина – Сталина. И под борьбу с «кириченковщиной», то есть политикой «я делаю вид, что лоялен Центру, а он не лезет в мои дела», провели национально-территориальную реформу и в Прибалтике, аналогично украинской. Черт побери, какой потерей для нашего дела было, что эстонский и латышский рабочий класс, бывший нашим верным союзником еще с дореволюционных времен, в массе полег на фронте этой войны – и заменить его в иной реальности так и не сумели?! В итоге, для работы на заводах пришлось привлекать русских, которые так и остались для местных «чужими», отдельной прослойкой, пусть и составляющей в Риге большинство населения. Как выйдет здесь, неизвестно, но хоть с территорией ошибок не повторим! По реформе 1944 года Нарва с прилегающим районом отошла к Ленобласти, Двинск (Даугавпилс) и Резекне (Ракобор) к Псковщине, Вильно (Вильнюс) к Белоруссии, ну а Мемель (Клайпеда) исторически к Калининградской области! И «по волеизлиянию народа» три отдельные союзные республики заменяются на одну Прибалтийскую ССР с тремя автономными внутри.

Тут, как следует из прочитанных мной документов «ДСП» была проблема. Нам надо, чтобы впредь новые республики, пожелающие войти в СССР, опасались, что их вот так же упразднят? Потому важно было, чтобы это решение выглядело не произволом из Москвы, а справедливой реакцией в ответ на «сепаратизм». Как это – нет кириченковского заговора в Риге, Таллине, Вильнюсе? А разговоры были, а смотрел кто-то на Запад, заигрывал с «лесными», имел какие-то подозрительные пятна в биографии? Если очень постараться, то всегда можно найти – и перетрясли местные верхи, и отправился кто-то в места не столь отдаленные, возможно даже, что и не совсем по вине.

– На товарища Сталина большое впечатление произвело, как прибалты предали Союз в восьмидесятых, – сказал Пономаренко, – предали, хотя мы им многое дозволяли. А оттого, закрутив гайки, мы немногое теряем – в их лояльности. Если теряем вообще – как волка ни корми…

В Польше творится локальный ад на земле – нет здесь бывшего у нас обмена населением, им с Галиции-Волыни этнических поляков, потомков «осадников», нам украинцев, оказавшихся в большинстве боевиками УПА с богатым опытом. Потому Львов остается русско-немецко-еврейским, но никак не рагульским городом, там на суржике заговоришь – не поймут! Про новую экономическую политику («товарищества по совместной обработке земли»), когда «лесным» оказался должен платить не «колхоз» в виде общины, а каждое конкретное куркульское хозяйство, я уже рассказывал[41], только польские товарищи мудрости и гибкости ума Иосифа Виссарионовича оказались лишены, и на практике стали проводить политику «понаехали тут», а поскольку принудительно высылать щирых-свидомых на нашу территорию против нашей воли они никак не могли, и своей Сибири не имели, то стали прессовать щеневмерлых на месте, кто тут равны, а кто равнее прочих, вводя, например, ограничения на владение собственностью и уровень налогов, что пану дозволено, то щирому или низзя, или семь шкур сдерут в уплату. Сторонники дела Бандеры отреагировали, как им привычно, поляки в долгу не остались, так еще и бывшие АКовцы спрятанное оружие достали – короче, в южных воеводствах Польши идет сейчас что-то похожее на первую арабо-израильскую войну, эти деревни против тех, и от новой «волынской резни» спасает лишь, что нет там мирных деревень, все боеспособное население вооружено и организовано в банды (простите, в отряды самообороны). «А что, если в Италии в “красном поясе” было можно, то отчего нам нельзя?»

В Германии, на удивление, спокойно. Возможно, немцы пока присматриваются и оценивают, – но нет у них пока причин быть недовольными. Мужиков у них повыбило, это да (и у нас в Союзе пока еще сколько-то их пленных на восстановлении пашут как папы Карло). Так что в качестве дополнительной рабсилы, особенно в сельском хозяйстве, у них привлекаются туркоарабы (подарок Исмет-паши), причем есть сведения, что иные бауэры-хозяева к ним относятся примерно как прежде к «восточным рабочим» (кстати, слово «остарбайтеры» в Германии сейчас обозначает именно турок, а ни в коем случае не русских, боже упаси). А так, фольксармее под командой фельдмаршала Роммеля повышает боеспособность, а полиция безопасности, где заправляет другой наш знакомый, герр Рудински, бдит, вылавливая затаившихся фанатиков из «Гроссдойчланда» и «Тотенкопфа». И так же идет восстановление всего, разрушенного войной.

С границами интересно. Похоже, Сталин решил подсластить пилюлю – Восточную Пруссию мы забрали, а вот в Австрии, Судетах, Силезии объявлено о предстоящем плебисците (неудобно же впрямую признать гитлеровские захваты территории?). Вот только весьма вероятно, что раз немцы там составляют большинство, то захотят нах фатерланд, ну так воля народа, это святое, особенно когда наших интересов не задевает. Есть проблемы с Пфальцем, откуда союзники наконец убрались – и оставили своей агентуры, как блох на барбосе. Ожидается решение ООН по Эльзасу и Лотарингии, наши предлагают плебисцит, французы категорически против, янки их поддерживают, англичане же, как дерьмо в проруби, намекают нам, что могли бы поддержать, в обмен на помощь во взыскании французских долгов. Также плебисцитом будет определяться, чья Трансильвания – венгерская или румынская? Из Франции нам все же уйти пришлось, Де Голль сволочь – надеюсь, что бог его накажет. Правда, коммунисты в Национальное Собрание и даже в правительство все же пролезли. Причем на юге, в бывшей нашей зоне, им удалось сохранить гораздо большее влияние, и даже какие-то вооруженные структуры (местные «роты республиканской безопасности»). Туда ультраправые не суются, а в Париже случается, что «левых» и убивают, и похищают, и просто бьют.

В народной Италии неспокойно – американцы с Юга и из Сицилии ушли. Оставив нам богатое мафиозное наследство – так что будет еще в этой реальности свой «Спрут» и комиссар Каттани. Но все же надеюсь, что мафия не будет настолько бессмертна – поскольку нет у нее поддержки от крупного бизнеса (зато от среднего и мелкого в изобилии). Утешает лишь, что даже в нашей истории о мафии на итальянском Севере не было слышно до семидесятых, – а тут ей тем более хвост прижмут. И довеском ко всему – в ООН будет решаться судьба Ливии, бывшей итальянской колонии – поскольку никто из держав особого интереса к этой бесполезной территории не проявил (нефть там лишь в пятидесятые найдут), то велика вероятность, что Ливию вернут на баланс бывшему владельцу. При том, что СССР решительно «за» и Рим тоже.

В Иране нездоровое шевеление. Британцы в ООН поставили вопрос о наведении порядка на территории, контролируемой «этим бандитом Барзани», их поддержали США, французы и турки (и эти туда же!). Это при том, что советские войска с Ближнего Востока постепенно выводятся (в рамках общего сокращения армии по демобилизации). Так что курдская (а заодно и иранская) проблема еще ждет своего решения, но в документах подробностей нет. По моему же убеждению, Восток это тот еще гадючник, там понятия друг и враг весьма относительны, и рубить этот клубок сплеча не советую никому. Чего стоят афганские события 1941–1942-х, когда там во власти победила «прогерманская» партия, и премьер-министр Мухаммад Хашим-Хан отдал приказ организовать банды басмачей, обеспечить их оружием и провизией, и ждать приказа напасть на советскую территорию? И уже собиралась Лоя Джирга (всеафганский совет старейшин племен), где должен был быть объявлен джихад против СССР, и сто тысяч моджахедов, при поддержке инструкторов из Абвера, готовы были начать вторжение? Предотвратить это тогда удалось лишь в тесном союзе советских дипломатов и разведки с британскими коллегами. Англичанам тогда совсем не был нужен еще один немецкий успех, и они банально подкупили Хашим-Хана, а также большинство делегатов – в итоге выступление против нас не состоялось, зато было принято решение выдворить из Афганистана немецкую колонию, кроме германского посольства. Это было в ноябре сорок первого, – но и через год, во время битвы под Сталинградом, Хашим-Хан официально обещал Рейху начать вторжение в СССР, как только немцы захватят Кавказ и решат идти в Индию[42]. И снова тогда англичане были на нашей стороне, защищая сугубо свои интересы. Спасибо им за это, но ведь сейчас они реально могут устроить нам нападение ста тысяч басмачей, которые из Афганистана никуда не делись, а сами останутся в стороне?

Ну и наконец, Китай и Япония. В Китае пока затишье, обе стороны (Мао и Чан Кай Ши) смотрят друг на друга с подозрением и копят силы. Наши войска из Маньчжурии пока не уходят, отчего Мао уже показывает недовольство (и есть опасения, что может переметнуться к американцам, что совсем не айс). В собственно же Китае даже процесс разоружения японской армии не завершен – самураи не самоубийцы, сдавать оружие в окружении толп китайцев, готовых их растерзать, а наших или союзных войск, достаточно сильных, чтобы обеспечить порядок, там пока нет. Мы на юг не пошли, заняв Пекин – смотрю на фотографию танка Т-54 и советских солдат на фоне Запретного Города (китайского императорского дворца). Опять же, процедура – все же Маньчжоу-го формально является суверенным государством, отличным от Китая – это как белый «остров Крым», огрызок прежней Империи Цинь, сметенной революцией Сунь-Ят-Сена в 1911 году. И в качестве суверенного было признано многими государствами, как СССР, Германия, Италия, Испания, Ватикан, Венгрия, Румыния, Болгария, Финляндия, Словакия (еще Дания, Таиланд, Сальвадор и, конечно, Япония). Все перечисленные вначале входят в советскую сферу влияния, или дружественны нам, – а потому есть все основания считать, что в ООН поддержат то, что решит Москва. И император Пу И у нас, как и в той истории – попался, сбежать не успел, так что подпишет все что угодно! Пока что позиция СССР уклончивая, ни да, ни нет, что ООН решит? И вообще, вы там сначала между собой разберитесь сначала, кто из вас, Мао или Чан, может от лица всего Китая что-то требовать, да еще от нас?

И Япония. Акт о капитуляции подписан. За главного от союзников выступал Маунтбеттен, не Макартур, и процесс проходил на английском, а не на американском корабле. Зато Макартур все же получил пост «главного советника» при микадо! Правда, на территории японской Метрополии нет американских баз и войск – янкесы заполучили в полную собственность лишь остров Окинава. А в самой Японии есть лишь персонал Контрольных комиссий (куда входят и наши, большей частью на острове Хоккайдо), без административных, оккупационных функций, а лишь надзирающие за сдачей оружия японской армией и флотом. Нет и оккупационной гражданской администрации как таковой – все чиновники остались на местах, японская полиция продолжает нести службу. Разрешена деятельность всех политических партий, включая коммунистов, из тюрем освобождены политзаключенные, но продолжает действовать закон «о нарушителях спокойствия», по которому за один лишь призыв к беспорядкам и мятежу, не говоря уже об участии в таковых, полагается смертная казнь. В целом внешне все выглядит как «нейтралитет», – но я-то помню, что будет после, согласно Договору 1951 года, который и закрепит американо-японский военный союз (а штатовские войска в товарном количестве появятся в Японии лишь в шестидесятые, во время даже не Кореи, а Вьетнама).

Ну и подробно описан инцидент во время подписания. Нет, у нас агентов в американских ВВС не было. И журналисты, там присутствующие в большом числе, сами все раскопали, а кто-то даже голос узнал. Надо бы помочь восходящей звезде американского джаза, ведь не будет лишним получить в перспективе еще одного друга СССР? Тем более что формально ему шьют «по вновь открывшимся» якобы попытку убийства своего командира над французским Брестом! Стоп, помнится мне, по тому эпизоду что-то у нас было? Показания Хартмана, который тогда же был сбит – вряд ли в том бою было два негра на американских самолетах с советской раскраской! А Хартман у нас сидит, и вполне может дать показания – поверят ли ему, не факт, но, по крайней мере, хуже точно не будет! Достаю чистый листок, пишу свои соображения для Пономаренко.

Стук в дверь, и в кабинет заглядывает Лючия.

– Мой кабальеро, к тебе можно? Все секретные государственные дела? Разве меня еще не посвятили в ваш «Рассвет», тогда, на даче у вашего Вождя?

А-а, к чертям! Чувствую, что как окончательно поправлюсь, скучать не придется – опять ушлют в какую-нибудь тмутаракань, искоренять всякую сволочь! Когда еще представится вот так, пройти с женой по московской улице – вижу, она уже одета «на выход», ну точно – время прогулки! Убираю бумаги в сейф – вечером отдам курьеру. А собраться мне быстро – в отличие от Лючии, которая, входя в роль «дамы», может перед зеркалом в своей комнате крутиться полчаса. Конечно, если выход не по-боевому.

Ну вот, сглазил. Смотрю, как моя благоверная, плащ уже накинув, шляпку надевает перед зеркалом. Петя и Аня уже в коляске, готовы – пока вмещаются, но скоро перестанут, где транспорт сразу для двоих взять?

– Буду вывозить по очереди, а тетя Даша дома за вторым присмотрит. А дальше, Анна говорила, можно сделать такую коляску, чтобы ребенок сидел. И она знает, кому заказать.

Шляпа с широкими полями и еще вуалью – вот не помню я таких по фильмам из иного времени про эту эпоху, а здесь они как-то легко в моду вошли, среди жен высокого начальства, интеллигенции и богемы. Лючия ее поправит на голове, в зеркало взглянет – и по новой. Зачем женщины это делают – лично я разницы не замечаю, как было и как стало? Ты очень красивая, мой Галчонок, и эта шляпка тебе очень идет.

– Только я видел, раньше ты в платочке на прогулку ходила, наверное, его повязать проще и быстрее?

– Мой кабальеро, а перед кем мне было наряжаться, если тебя рядом нет? А еще шляпку сдувает, с коляской это очень неудобно.

Наконец шляпка надета «как надо», и мы выходим. Куда сегодня – на север, к поселку «Сокол» (едва ли не первый в СССР кооператив, в двадцатые хотели «город-сад» тут построить)? Или в другую сторону, мимо церкви, которую старожилы «пизанской башней» называют, из-за наклоненной колокольни. Тут раньше село Всесвятское стояло, в летописях упоминаемое аж в 1398 году – районом Москвы стало уже в советское время. Окраина, воздух свежий, народу не слишком много – красота! Лючия чинно коляску везет, я рядом иду. Как обычно на улице, говорим не о деле, а о разных пустяках. Хотя вижу, что очень хочется моему Галчонку узнать, чем я в кабинете занимаюсь – даже не из праздного любопытства, а чтобы узнать, не грозит ли нам новое долгое расставание?

– После этих бумаг, в голове все набекрень, – переводя в шутку, говорю я, – вот начитаешься, и после всякие сны видишь. Как я вчера ночью. Вот представь, круглый стол, как в ООН, и сидят за ним договаривающиеся стороны. От нас, конечно, товарищ Сталин, от США Рузвельт, от Британии отчего-то Черчилль, хотя он уже давно в отставке, от Франции Де Голль, ну и прочие. И обсуждают:

США: – Так что мы решили с Японией?

Великобритания: – Прежде всего, пусть платят сполна, за наш Сингапур, Гонконг, Малайю, Бирму и Индию. За все, что там поломали – в десятикратном размере. А может, они нам и за Европу тоже заплатят, – а то мы потратились, в казне уже дно видно, а в Германии русские все себе забрали, и Францию нам тоже трогать не дают.

Германия (толстый колбасник Михель): – Ми организованно сдалис русский зольдат.

Великобритания: – А мы что, с вами не воевали? С тридцать девятого, на два года дольше!

Германия: – Фоевали. Но на территория Германия ви никогда не пыли.

Великобритания: – Мало на вас бомб сбросили. Надо было вас – в каменный век.

Германия: – Хто пы гофорилл. Если бы не русские с американцами, вас бы давно не было бы…

США: – Прекратить! С Европой мы еще разберемся, кто тут кому и сколько должен…

СССР: – Разбирайтесь. Но взятые нами – платят сначала нам. И пока мы не сочтем, что довольно – ни копейки кому-то еще! А как вы с остальными решите – нас не интересует.

Великобритания: – Ну вы учтите, что проценты набегают. Чем дольше будете тянуть, тем больше платить.

СССР: – Мечтать не вредно.

США: – Я сказал, прекратите! Так мы до утра спорить будем и ничего не решим. Поскольку русские не уступят. Вы ведь не уступите?

СССР: – Не-а. Что с бою взято, то свято. Где ступила нога нашего солдата, то наше – и в этом не может быть обсуждений. А прочее делите сами как хотите.

США: – Ну вот. А с прочими мы в рабочем порядке решим. Сейчас же вернемся к нашим баранам.

Япония (гейша): – Не поняла? Я сейчас забуду, что обещала!

США: – Я образно выражаюсь…

Япония: – Не надо таких образов. Грабьте, но чтобы без потери лица! Моего. Тогда я подчинюсь неодолимой силе. Иначе буду сопротивляться насилию до последнего японца!

США: – Хорошо. Итак, вариантов два – поделить территорию на зоны и раздать под контроль всем победителям: СССР, США, Великобритания, Китай.

Китай (толстый мандарин): – Я согласен.

США: – Ты пока сиди, с тобой самим еще неясно.

Великобритания: – А кому сколько?

Италия (улыбающийся официант): – Кому пиццу?

США: – Я не договорил. Второй вариант: ничего не делим, отбираем весь флот, авиацию, танки, артиллерию – вообще армию распускаем, оставляем только полицию для поддержания порядка. Императора тоже оставим – только для помощи дадим ему нашего американского генерала-советника, с правами «генерального резидента» в каком-нибудь Индокитае. Который, чтобы избавить правителя от хлопот, сам будет решать все вопросы, вплоть до того, сколько денег выделять на расходы императорского двора. Ну и конечно, чтобы бедную Японию никто не обидел, там будут размещены американские войска. Вариант выберем, когда капитуляцию подписывать будем, на борту нашего линкора, а от каждой из прочих сторон по одному представителю.

СССР: – Тогда я туда представителем свой Полярный Ужас пришлю. Против вашего линкора.

Германия: – А я что, я ничего, я же за вас.

СССР: – Да не тебе это.

Германия: – Уфффф.

США и Великобритания (одновременно): – Дак он у тебя из ремонта не выйдет уже.

СССР: – Ну значит, его младший брат.

США и Великобритания (одновременно): – Но ведь Ужас один?!

СССР: – Может, один, а может, и нет. Узнаете.

США: – А какие ваши предложения? Забирайте тогда Корею, мы согласны.

СССР: – Корея с Маньчжурией и так уже наши. А вот в Китае устанавливаем власть компартии под предводительством товарища Мао.

Китай: – Это русский полярный лис…

СССР: – Не перебивай, а то передумаю. И Япония нам передает в аренду на 99 лет Хоккайдо. А Курильские острова на вечные времена – зря, что ли, воевали за них.

Япония: – У меня и так мало места, где жить людям!

СССР: – У тебя, если разобраться, половине населения сеппуку делать надо, сами решите, кому и за что.

США: – Не много ли хотите? Курилы ладно (ясно ведь, что не отдадите). Но Красный Китай? Мы там хотим построить демократию.

Китай: – Дайте денег, мы вам все что хотите построим.

Япония: – Тогда и мне. Раз на содержание берете. На что еще мне, бедной, жить?

Франция: – Мне дайте! Я ваши доллары и фунты с большей пользой в оборот пущу – опыт есть.

Великобритания: – Заткнись, до тебя еще дело дойдет.

СССР: – Вот в своем Китае и стройте. А мы так сильно любим Китай, что хотим, чтобы его было больше: два… или три.

Китай: – Не понял… я на три не делится.

СССР: – Делится, делится. Для Мао один, для Чана другой, для товариша Пу И третий. Вас там, китайцев, полмиллиарда, хватит на всех.

Великобритания: – Так я не понял, а кто мне заплатит?

США: – Если у вас денег нет, могу дать кредит. Под разумный процент – договоримся.

Франция: – А кто мое законное имущество вернет?

Великобритания: – А у тебя там что-то есть?

Франция: – Да, незаконно отобранное Японией, и я требую, чтобы мне его вернули, как пострадавшей стороне. И тоже возместили убыток, с процентами!

Голландия (бюргер с трубкой): – И мне тоже верните.

Великобритания: – Так, отчего это мы одни должны Индию терять? Возвращаем, всем возвращаем. А после у тех, кто плохо себя вел – отбираем и делим. Кто тут был Еврорейх?

Сиам, Бирма, Вьетнам (мелкие, восточного типа): – Мы не хотим делиться!

Корея (тоже мелкая восточная): – А мне пофиг, я русская уже.

США: – Никаких колоний, мы против колониальной системы и рабства. Мы самая демократическая страна и не потерпим, чтобы кто-то без нас что-то решал.

СССР: – Решайте, кто вам мешает. Но только на вашей территории.

Сиам и Бирма: – Нам бы королевство вернуть… у нас так все привыкли.

США: – Да ради бога! Сиам, Бирма, Япония, Вьетнам – возвращаем королевство.

Япония: – Так у меня император.

США: – Если я захочу, у всех вас будет президент. Мне так удобнее, чтобы не путаться.

СССР: – Генеральный секретарь – звучит лучше…

Китай: – А это не больно?

Корея: – Дурак, это даже приятно!

Голландия (выпуская дым): – Хорошая шмаль, меня так прет…

США (морщась): – Уберите этого…

Италия: – Раз пиццу никто не хочет – папе отнесу.

США: – Этого гоните тоже!

СССР: – Товарищ со мной.

США: – Тогда уберите лягушатника.

Франция: – А меня за что!?

США: – Ладно, оставайтесь, – но чтоб молчали, когда старшие говорят! Так что решаем с Японией?

Япония: – Понять и простить…

Великобритания: – Все оружие отобрать и отдать мне, так всем спокойнее будет (про себя: Потом им обратно продам – хотя бы тут наварюсь).

США (смотрит в сторону СССР): – А если их, безоружных, кто-то обидеть захочет? Я войска все же размещу, чтобы охраняли!

СССР: – Ну тогда мы поможем всем им идеологией, правильной и народной.

США: – Черт с вами, согласны на три Китая. И Япония сама по себе, но без оружия.

СССР: – И без ваших баз там, по рукам? По аренде мы уж сами.

США: – Но и без ваших, ну кроме Хоккайдо. Окей?

Япония: – Банзай!!!

Великобритания: – Франция, ты мне все равно должна. И много! Так что Вьетнам по-всякому отдашь.

Голландия (выпуская дым): – Хорошо-то как. Слышь, Китай, у тебя осталось? Продашь мне еще курнуть?

– Брависсимо! – восклицает Лючия. – А что было дальше?

– Дальше ты меня разбудила, – отвечаю я, не успев придумать продолжение, – может, этой ночью еще увижу.

– Мой кабальеро, но ты так ворочался и стонал – серьезно говорит моя жена. – Я уж подумала, что тебе плохо?

Я пожимаю плечами. Не рассказывать же, что я на самом деле видел во сне ребят, погибших на «семьсот тридцать первом». Там они все были живые, сидели рядом со мной в вертолете – не только «Чечен», но и остальные, из СССР сороковых, чего в той жизни быть не могло. И местность внизу был незнакомая ни по одному из прежних выходов – не джунгли, а хорошо населенная местность: много домов, дороги, промышленные сооружения. Мы высаживались на высоту, по которой только что отработали «крокодилы». Там был ротный опорный пункт, все перемешано с землей, разбитые блиндажи, сгоревший танк «леопард» в окопе, наша БМП со свернутой башней. И много трупов, в форме похожей на нашу, но с желто-синей нашивкой на рукаве. Оружие – «калаши» старых моделей, хотя у кого-то вижу М-16. Вот один еще живой поднимает голову и, увидев нас, хрипит – ще не вмерла Украина! Нас не убить, кацапы! И я узнаю того бандеровца, которого допрашивал в Киеве год назад, и стреляю ему прямо в перекошенную от злобы и боли харю.

Неужели отец-адмирал прав – и это не сон, а замыкание сознания на иную реальность? Где СССР не только развалился на всякие там СНГ, но в нем еще и идет гражданская война?

И мы, попав в эту ветвь истории, надеюсь, что отдалили эту вероятность. И сделаем все, чтобы такого никогда не случилось. Чтобы СССР здесь существовал и в двадцать первом веке! И в нем жили мои дети, что сейчас лежат в коляске, и уже их дети и внуки.

А что мне сказать тебе, Галчонок, – ведь ты веришь, что Советский Союз будет дальше расти и развиваться безоблачно и неудержимо. И станет первой державой мира, лет через двадцать-тридцать. Что будет, если ты узнаешь правду, откуда мы пришли?

Лазарев Михаил Петрович. Москва, 8 сентября 1945 года

– Главное, учиться! Учиться – коммунизму. Тогда – не проиграем. Верно ведь Ильич это сказал!

Пономаренко помешивал чай в стакане. Аня сидела на диване рядом со мной, иногда оглядываясь на дверь – не проснулся ли Владик, не плачет ли? Хотя Марья Степановна обещала присмотреть, пока мы решаем свои государственные дела. В Москву наконец пришла осень, за окном шел дождь, мелкий, больше похожий на питерский, чем на муссонные ливни Дальнего Востока, откуда я вылетел всего неделю назад.

Я вернулся не предупреждая. С аэродрома заехал на пару минут домой, оставить вещи, не ехать же с чемоданом в наркомат? Звонок в дверь, легкие шаги за ней, щелчок замка. Вас никогда не встречала на пороге любимая женщина после долгой разлуки, вам не приходилось видеть, как меняется ее лицо, становясь ну просто восхитительно красивым? Тогда вы многое потеряли в жизни!

– Ты надолго? – первые слова после поцелуя.

– Еще не знаю. Приказ, прибыть с докладом – сейчас в наркомат, отметиться и получить указания. Машина внизу ждет.

Я рассчитывал освободиться быстро – забыв про обычный режим работы учреждений в сталинские времена. Поскольку сам Иосиф Виссарионович любил засиживаться допоздна, то и наркомы, и начальники управлений, и чины рангом ниже, все пребывали на своих местах до полуночи. Так что мне повезло попасть «на ковер» к самому Кузнецову. Сначала мы обсуждали военные события на Тихом океане – отрадно было отметить, что наш предварительный план разгрома превосходящих сил японского флота, опирающийся на авиацию берегового базирования и подводные лодки, в целом удался. Но было заметно, что эта тема лишь прелюдия к чему-то иному. И вот Николай Герасимович выдал:

– А все же, товарищ Лазарев, вы больше вольным корсаром остались, а не адмиралом советского ВМФ. Ваш приказ о захвате аэродромов на Хоккайдо, еще до подписания Акта капитуляции, он ведь всем полученным инструкциям противоречил! Вы понимаете, чем рисковали? Что реально могли сорвать всю процедуру, затянуть войну, да еще выставить нас в неприглядном положении перед союзниками? Если бы японцы оказали серьезное сопротивление, и уже на территории Метрополии начались бы бои.

Ну да, было такое. А как иначе, если по всем расчетам, для нашего «воздушного парада» над Токио, у бомберов дальности с нашей территории хватало, а Ла-11 долететь и вернуться не могли никак? Но была уже «репетиция» на островах Цусима (по образу и подобию посадочных маньчжурских десантов 1945 года иной истории), показавшая, что большого желания сражаться у самураев уже не было, оружие клали безоговорочно, тысячный гарнизон перед ротой нашей десантуры. И над Хоккайдо – высадке предшествовали полеты нашей авиации над островом, причем не стреляли и не бомбили, ну если только японцы не поднимали истребителей и не пытались вести зенитный огонь, тогда расправа следовала быстрая и беспощадная. Так что никто не стрелял, когда транспортники с десантом шли над японской территорией, в сопровождении истребителей – как правило, на японских аэродромах Метрополии не было сильного гарнизона сухопутных войск, ну а тыловики, даже при численном превосходстве, нашей гвардейской десантуре не противники. Ну а если какая-то японская часть попробует вмешаться, совершив марш к месту высадки, то бомбардировщики тоже были готовы нанести удар и этого безобразия не допустить. Так что любое сопротивление было бы подавлено с предельной решительностью, – а в портах Южного Сахалина уже был собран десантный тоннаж, и войска 16-й армии были готовы поддержать. Да, на Хоккайдо, по уточненным разведданным, находилось целых 23 дивизии японской армии, – но это в массе были резервисты, плохо обученные и вооруженные, не имеющие боевого опыта. Реальную опасность представляла 5-я танковая дивизия, куда помимо устаревшего металлолома входил батальон «тигров» и какое-то количество «кошкоподобных» местного производства «Чи-Ри», «Чи-Ну» – так место ее дислокации было установлено, и Раков выделил специально на нее дивизию штурмовиков и два бомбардировочных полка, но самураи вели себя смирно и вмешаться даже не пытались. Проблемы были лишь с обеспечением горючим – японский бензин не подходил из-за низкого октанового числа – пришлось ТБ-3 задействовать как танкеры. И никакой оккупации, товарищ нарком, лишь разоружение японских войск, согласно процедуре – ну а что чуть раньше начали, так это частности. Американцы тоже ведь аэродромы в Токио захватили еще до подписания? Ну а после мы честно собирались уйти, но с эвакуацией японского военного имущества, теперь наших трофеев, задержались. В большинстве барахло, конечно, – но кое-что из наземного и берегового оборудования нам точно лишним не будет! Также тридцать танков «тигр» сдались без единого выстрела, может, после китайским товарищам пригодятся – или же по пятьдесят пять тонн высококачественного металлолома каждый. Новые истребители Ки-84 и Ки-100 тоже вполне на уровне – в общем, в настоящий момент должна уже завершиться эвакуация всего этого барахла из порта Хакодате.

– У вас в предках хохлов не было? – усмехнулся Кузнецов. – Знаете, как товарищ Сталин вашу хоккайдскую эпопею назвал? Великий поход хомяка и жабы! А отдельные американские писаки уже сравнивают с деяниями своего генерала Хаули – с восхищением притом! Вспоминая, что оный генерал во Франции верховной власти все же не имел. Знаю, что «исключительно имущество японской армии и флота, а также предприятий, работающих на войну» – вот только у японцев сейчас мобилизовано было практически все! И что имущество сдавалось на баланс Тихоокеанского флота – кстати, а станки токарные и прочие нам зачем? Помнится мне, было в докладе о чрезвычайно низком качестве японского станкостроения?

– Дареному коню в зубы не смотрят, – отвечаю я, – и лучше такие станки, чем никаких. А не нужны будут, в металлолом сдадим. Черт побери, должны же мы, СССР, в этой истории хоть что-то с Японии поиметь, кроме славы?

– Японцы уже заявили протест.

– Хоть два, – говорю, – их мнение сейчас кого-то интересует? Если не вышло Народной Японии – так пусть и не пищат! Все равно ведь лет через пять под америкосов лягут. Эх, надеюсь, что с их флота нам еще что-то перепадет при разделе – там у них еще один линкор остался, пара крейсеров и что-то по мелочи.

– Михаил Петрович, вы понимаете, что все на волоске висело? – резко спрашивает Кузнецов. – И что товарищ Сталин сказал, подумав, «товарищ Лазарев у нас корсар, привык самостоятельно все решать – может, когда флот будет где-нибудь у берегов Индии выполнять боевую задачу, такие люди во главе нам будут очень нужны. Значит, вы, товарищ Кузнецов, ему не до конца условия разъяснили, нарушать которые нельзя». И выходит, оказался я виноватым, перед товарищем Сталиным, за ваши хоккайдские подвиги. Я понимаю, что вы привыкли, в автономном плавании – и в этом конкретном деле оказались, «победителя не судят». Но впредь настоятельно вас прошу о своей самодеятельности как минимум уведомлять вышестоящие штабы, чтобы мы были наготове!

– Слово даю, – отвечаю я, – но чтоб точнее понять. Ради интересов СССР – что не запрещено, то разрешено. Против этого возражений нет?

– Пусть будет так, – сказал Николай Герасимович. И буркнул под нос: – Буду впредь иметь в виду, как подводников на адмиральство ставить. С летчиками как-то легче, в плане согласования.

– Если уж про авиацию, то заслуга генерал-майора Ракова в нашей Победе нисколько не меньше, чем моя, – напоминаю я, пользуясь случаем, – ну а Хоккайдскую операцию он разрабатывал по моему прямому приказу. Так что будет несправедливо, если он окажется обойденным. По справедливости на второго Героя заслужил.

– Товарищ Сталин из ваших списков никого не вычеркивал, – ответил Кузнецов, – кстати, вам там значится орден «Победа». Да, а отчего вы не по форме одеты, без катаны? Верховный с пониманием отнесся, пусть наградное оружие будет таким, чтоб сразу видно было, кому за победу именно над самураями. Так же как вы – танкисту – морскую награду.

Ну да, было – подписал я командиру танко-самоходного полка (или бригады?) представление на орден Нахимова 2-й степени. Во-первых, поскольку участвовал в морском сражении, как ни крути, во-вторых, ради содружества между флотскими и сухопутными, не хватало еще нам как японцам меж собой собачиться. Что до катаны, так она по уставу, при полном параде будет положена, а не при повседневном мундире.

– На вручение наград не забудьте, Михаил Петрович. А то другие товарищи с Дальнего Востока, и сухопутные тоже, будут с саблями – меня тут просветили, что катана это скорее сабля, чем меч? – Ну а вам без оружия будет просто неудобно! Правда, тогда на будущее, придется вам и строевой Устав выучить, в каких случаях полагается «сабли наголо», и как при этом надлежит ее держать.

В общем, домой я вернулся далеко за полночь – хорошо, что мне по чину служебная машина положена. Завтра снова в наркомат – трудов там хватит и в мирное время. Но это будет завтра, а пока до утра можно о них забыть! Анюта, наверное, спит уже? С декабря прошлого года не виделись – девять месяцев уже прошло!

Аня не ложилась, все меня ждала! У накрытого по-праздничному стола, в нарядном платье – в том самом, что в Северодвинске была на Новый год, когда мы танцевали, сначала одни в пустом зале, а затем пошли ко всем нашим, собравшимся у елки. Волосы убраны в прическу – ну зачем, мне больше нравится, когда ты их просто распускаешь по плечам? А глаза сияют такой радостью!

– Ну, здравствуй, мой Адмирал! Сто часов вдвоем?

Песня из будущего, которую Валька «Скунс» спел нам когда-то под гитару. Жалко, что еще нет ее на пластинке. Сто часов (надеюсь, и больше) после десяти месяцев разлуки. Я ведь отбыл сразу, как наш сын родился, который сейчас в кроватке спит. Мой сын, мое продолжение в этом мире – в отличие от мира того, начала двадцать первого века. Так хорошо все, что вполне понимаю сейчас толстовского героя, которому от счастья застрелиться хотелось – нет, гость из моего сна, не дождешься, я еще до девяносто первого тут доживу, как мы с мужиками поклялись, чтоб жил Советский Союз! Единственное, чего я боюсь – если окажется, что все вокруг игра воображения, и развеется сейчас как дым, тьфу ты, это уже субьективный идеализм получается, насколько я курс марксистско-ленинской философии помню, сдавал я его еще в училище, как раз девяносто первый был год, весна! Нету тебя, рогатый, ты всего лишь сон, это ты – игра моего воображения! А этот мир – самый что ни на есть реальный, если я в нем!

– Сон? – переспрашивает Анюта. – О чем ты? Или я нереальна – дай руку, обними меня, вот так. Или наш сын – и ты погоди, рожу тебе еще! Кто тебе покоя не дает, во снах является? Разве кто-то может перечеркнуть то, что мы уже сделали здесь? Мы уже изменили историю, так, что назад уже не повернуть! И будем менять дальше. Я не философ, но знаю, сердцем чувствую, то, что справедливо устроено, обязано существовать. А мы сумели сделать этот мир лучше. Тебе надо с Пономаренко поговорить, он как-то умеет все объяснить, по порядку расставить, с шуточками, но серьезно! А я – просто знаю, как должно быть, а как не должно!

И осталось недопитым шампанское, не съедены фрукты на столе. Только мы двое в этом мире, и никто и ничто не может нам помешать. А ты, рогатый, если есть – лесом иди!

Назавтра – снова дела. Пришел пораньше, застал в гостях Юрку с Лючией. Смоленцев похудел, после ранения поправляется, а римлянка рядом с ним похожа на кошку, съевшую горшок сметаны, только не мурлычет.

– А ведь исторический момент, – говорит Юрка, – война кончилась, та самая, о которой будущие поколения у нас говорить станут, «только бы не было войны». Будут, наверное, еще всякие мелкие войнушки, вне территории СССР, – но когда безопасный тыл есть, и там твое самое дорогое, это совсем иное дело!

Прекрасную итальянку свою за плечи обнял, а она слушает, улыбается и нисколько не сомневается, что все у нас будет хорошо! Несмотря на отдельные частные трудности, решаемые в рабочем порядке. Но мы победим, как же еще по-другому может быть? Счастливый человечек, не знает ничего про «перестройку» и проклятые девяностые!

А на следующий день приехал Пантелеймон Кондратьевич – «на огонек заглянул, ненадолго, простите, уж очень я человек занятой». Вот подгадал же – как раз я дома, в наркомате неожиданно «окно» образовалось. Сидим в кабинете втроем, чаи гоняем. А ведь неспроста он приехал – и говорит с прибауточками, а смотрит оценивающе. И ведь по положению он сейчас как бы не наравне с Берией будет, но Лаврентий Палыч, как я слышал, сейчас очень плотно занят делами техническими, вроде атомной программы. А Пономаренко отвечает за идеологию и пропаганду, для широкой публики, а также за «благочиние» как населения, так и высших партийных и государственных кругов, о чем лишь этим узким кругам известно. То есть ранг у него повыше, чем у любого наркома? И не он ли мне сегодня однодневный «отпуск» устроил для доверительной беседы, вне чужих ушей? Поскольку наша тайна, именуемая кодовым словом «Рассвет» настолько высока, что под нее даже особый уровень секретности сделали, «ОГВ», Особой Государственной Важности, еще выше, чем «сов. секретно».

– Японцам бы современную технику, страшный вышел бы противник, – сказал Пономаренко, – не повезло самураям чисто исторически, меньше чем за век попытаться пройти путь от феодалов с мечами до империалистов с авианосцами. Однако внимание к духовному началу их чрезвычайно сильная сторона. И опыт, который нельзя потерять. Ведь вы, товарищ Лазарев, согласны, что с материально-техническим фундаментом социализма в вашем времени в целом было приемлемо – человеческий фактор слабым местом оказался, про который решили, что само все образуется, раз материальное первично. А вот знаем теперь, что нельзя категорически процесс пускать на самотек!

– Идеи не хватило! – отвечаю я. – Народ понять не мог, раз учение Маркса истинно, то отчего по всей планете коммунизма не только нет, но и близко не видно. Ну и Хрущев очень сильно подгадил, обещав коммунизм через двадцать лет, к 1980 году. И вышло, что когда общий курс неясен и все в тумане – то делать вид, что куда-то идем, и по мелочи гайки закручивать, что очень всех доставало.

– Простите, кого доставало? – спросил Пономаренко. – Вы ведь, Михаил Петрович, тоже в августе девяносто первого на площадь выходили в Питере, «долой бюрократов, долой ГКЧП»? Нет, к вам никаких претензий – поставим вопрос иначе. Если уж речь зашла о сознательных внутренних врагах советского народа, то откуда они берутся в нашем социалистическом обществе? Если их по идеям классифицировать, чего они хотят? Трусливую сволочь как таковую, вроде того, кто у вас во Владивостоке свою подлодку взорвал, чтобы только в бой не идти, в расчет не берем – или пишем по разряду безыдейной мрази.

– Предатели! – сказала Анюта. – Как Пирожкова[43]. Те, кто к немцам на службу пошли. Или всякие там белогвардейцы, которые советскую власть не приняли.

Положим, Пирожкова не из «бывших», уже после 1917 года родилась, и не в эмиграции, а у нас? Хотя по существу – да, ничем она от своего братца, у Юденича воевавшего, не отличалась, в идейном смысле. Советскую власть ненавидела, успешно притворяясь советским человеком – и ведь если бы не война, так бы свое гнилое нутро не показала! Но вот что касаемо белогвардейцев, то тут сложнее. В той же Маньчжурии сколько бывших белоэмигрантов оказались на нашей стороне?

– Или просто решили примкнуть к победителю? – заявил Пономаренко. – Согласитесь, что сложно ждать искренней лояльности от членов «русской нацистской партии»? Или от прочих, кто воевали против нас в Гражданскую, у кого руки по локоть в нашей крови? Я понимаю, что для вас, Михаил Петрович, это давняя история, – но мы-то еще помним, как они нас в двадцатом зверски замучивали, и деревни сжигали не хуже эсэсовцев. Представьте, что вам бы в будущем предложили карателей из зондеркоманд амнистировать? Вот и у нас такое отношение к этим – понятно, что до окончания войны даже с этой швали хоть какая-то польза, но мы ничего не забыли и не простили, после разбираться и вешать будем всех виноватых! Ну если только «сын за отца не отвечает» – и то, вы поверите в лояльность тех, у кого родители будут казнены?

– А стоит ли так с теми, кто искренне раскаялся, и врагом советской ласти себя не считает? – спрашиваю я. – Простили же когда-то генерала Слащева? У нас и так сколько людей погибло – и если кто-то желает работать на благо СССР, зачем ему мешать?

– Зачем мешать? – прищурился Пономаренко. – На лесоповале и отработают. Не ваш ли замполит говорил, что слишком добры мы были после этой войны к фашистской сволочи: всяким там бандеровцам, «лесным», полицаям и бургомистрам? И что после десяти лет курорта на Колыме, который многие отбывали не с кайлом в руках, а в канцелярии на должностях «придурков» – возвращались они, тоже ничего не забыв и не простив? На товарища Сталина это большое впечатление произвело – теперь такой доброты не будет. Немцам служил, или в лесах бегал и в наших стрелял? Значит, высшая мера, если доказано, что на руках наша кровь – или двадцать пять лет, с пожизненным лишением избирательных прав и запретом занимать руководящие должности на госслужбе, а также любой работы в правоохранительных органах. Дети их – станут полноправными гражданами, если не будут замечены в чем-то предосудительном. Это все не мое личное мнение, а новый Кодекс 1944 года. Вы что-то хотите возразить?

– Тех, кто виновен в преступлениях, согласен, – говорю я, – да и то… Давай тогда в ГДР всех в лагеря, кто в их армии на Восточном фронте воевал? А также тех, кто на войну работал, ну а кто служил в РСХА, в полиции, в госаппарате, этих само собой. Отчего так не сделали? Здраво решили, что нам выгоднее, если те, кто капитулировал и «разоружился перед социализмом» будут на общее дело работать. А отчего у нас внутри страны должно быть иначе? Палачей и карателей к стенке, виновных в менее тяжких (но виновных!) конкретных преступлениях на двадцать пять лет. А как быть с теми, кого мы в Маньчжурии к работе привлекли – на заводах, в городском хозяйстве, на железной дороге? Или вообще в охранных отрядах, хунгузов ловить? И в этом качестве весьма полезны – местные условия знают лучше. А боевые качества, против плохо вооруженных и обученных разбойников, вполне достаточны.

– И ловят? – спросил Пономаренко. – Или при первой возможности – на сторону бандитов?

– Это у товарищей, кто в Маньчжурии воевал, спросите, – отвечаю, – я же слышал, что да, отдельные случаи были. Но гораздо чаще – что хунгузы этих охранцов в плен не берут, а убивают самым зверским способом. Те им отвечают полной взаимностью – пойманных нередко и до нашей комендатуры не доводят. Кстати, наши военнослужащие обычно к китайским разбойникам более милосердны – всегда сначала в СМЕРШ сдают, а уже там разбираются, кого к стенке. Решать, конечно, вам, – но я, будь моя воля, как раз такие «охранные отряды» и прочие учреждения, где бы наши советские работали и служили вместе с местными, всячески поощрял. Для того чтобы эти новоприобретенные граждане СССР привыкали к советскому образу жизни, а то даже без умысла, по собственной дури, просто потому, что «так привыкли», попадут под 58-ю статью. Знаю, поскольку мы сами, с «Воронежа», через такое прошли, но к нам особое внимание было, и надзор с самого верха, потому на доносы от слишком бдительных граждан внимания не обращали. А с русскими с КВЖД что делать?

– Добрый вы человек, – усмехнулся Пономаренко, – впрочем, за вами наблюдая, все вы в том времени такие. Там, где у нас принято через колено гнуть под свой стандарт, – вы стараетесь договориться.

– Потому что «перестройку» хорошо помним, – отвечаю я, – когда партия воспринималась именно как «те, кто говорят низзя», причем это их главная функция. Зато понимаем – люди разные, уж так нас природа создала, и всех под одну гребенку причесать в принципе невозможно. Можно и должно требовать, чтобы люди поступали так, как обществу необходимо, работали на результат. И если результат есть – остальное менее важно. Даже идеологическая чистота – надеюсь, это вас не шокирует?

– Нет, поскольку я с людьми из вашего времени достаточно наобщался, – ответил Пантелеймон Кондратьевич, – что же до «результат это все»? Вот не писатель я, а то мог бы придумать ситуацию, когда выгода здесь и сейчас противоречит долговременному интересу общества и государства? Наподобие «Второго пришествия марсиан» ваших Стругацких. Так что насчет идеологии – я бы осторожнее в суждениях был. Хотя в вопросе о новообретенных гражданах – пожалуй, вы правы. Просто потому, что эта категория, даже если станет нам врагами, наименее опасна – назовем ее «бывшие», или «обиженные», или «предатели», ну вы поняли. Малоопасна она оттого, что хорошо заметна – по пунктам в анкете «не был, не участвовал, не состоял», как раз против этой, первой категории потенциально враждебного элемента, подобные анкеты и направлены – и первые отделы, которые за этим следят, в любой серьезной организации есть. А главное, знаем мы, что немного «бывших» осталось в ваше перестроечное время, вымирали они как динозавры. И что с того, что та же Пирожкова в вашей истории в девяностые приезжала и торжествовала, тварь, что дожила? Какую реальную роль в тех событиях она сыграла? Одну категорию мы нашли – какие еще есть?

– Такие как Василь Кук, – ответила Аня, – и ведь не поймали его еще, бегает, вражина? Ну и Кириченко, конечно, – хорошо, что к стенке поставили гада.

– Вторая категория: националисты, – согласился Пантелеймон Кондратьич, – эти, да, и у вас руку приложили. Читая про «хлопковое дело» и «адыловщину», это же чистый феодализм был, под советскими лозунгами, жуть! Но все же это была опасность периферийная. И ничего бы они не смогли, если бы в Москве был порядок и закон, уж прижали бы сволочь не хуже, чем Кириченко. Ну и лечится легко – территориальной реформой и здоровой национальной политикой. Отделением от нацреспублик земель с русским населением и признанием того факта, что безудержное национальное развитие это совсем не хорошо, ограничить бы надо. Мы, «инквизиция», будем, конечно, и это отслеживать, и реагировать, – но все же угроза не из главных. Еще?

– Низкопоклонство перед Западом, – вставляю я, – когда Голливуда насмотрятся и верят, что «у них там у каждого собственная машина, а в магазине сто сортов колбасы». А при Борьке-козле, да и при Путине – когда Вашингтон воспринимали как «Рим», ну а мы вроде как варварская периферия. Или как при царе, баре из своего имения стремились в Петербург, карьеру делать и к культуре приобщаться – так и эти, заграница им свет в окошке. «Квасным патриотизмом» не страдаю, и даже хотел бы когда-нибудь сам туда съездить, посмотреть, что-то полезное перенять, но не считать за образец. Понимаю, что не отпустите. Но думаю, что для настоящего времени не слишком актуально – многие ли у нас вообще про заграничную жизнь знают? Однако скоро будет – да ведь и фарцовщиков, и стиляг тоже можно сюда причислить!

– Третья категория: низкопоклонцы, назовем их так, – кивает Пономаренко, – и недооцениваете вы их, Михаил Петрович. Это ведь классический метод белых колонизаторов, многократно отработанный и проверенный ими! Вождям счета в банке и европейские костюмы, их деткам учебу в Оксфорде или Сен-Сире, ну а электорату «белые люди такие богатые, у них пустые консервные банки на улицах валяются, а бусы и зеркальца стоят гроши». Про эту технологию Лазарь Лагин великолепный рассказ «Съеденный архипелаг» написал… напишет еще через одиннадцать лет, хотя думаю, мы его раньше издадим, уж больно вещь показательная. Умеют ведь, сволочи, товар лицом показать, сильны в искусстве рекламы! Вы ведь знаете, что авиашоу в Токио Макартур все же организовал, перед комиссией ООН и, конечно, журналистами – несколько десятков реактивных пролетело, даже воздушный бой разыгрывали? А парад в Париже, по случаю завершения войны – это ведь с таким размахом поставили, чтобы вся Европа запомнила, кто ее на самом деле от фашизма освободил, ну конечно же англо-американцы, а не какие-то русские? И уже сейчас в США и Англии раздаются голоса, что «мы бы и сами с Гитлером справились, просто развернуться не успели, русские нас опередили» – и не бульварная пресса это пишет, а иные из генералов и политиков говорят, пока неофициально, а что завтра будет? Их фильм «Алые маки Нормандии» рекомендую посмотреть, только что в СССР привезли – как там подвиги на Западном фронте показаны, что «мы тоже пахали»? Именно на эту категорию наш вероятный противник и рассчитывает, именно ей он свою пропаганду адресует. И знаете, уже находятся. Та сволочь из нашего посольства в Канаде, про которого вы смогли вспомнить лишь, что шифровальщик, и фамилия на «ко» заканчивается, кто в той истории всю нашу сеть в Штатах сдал – здесь успели мы его в Москву вытянуть, читал я его протокол допроса. Ведь чистая анкета у мерзавца – так отчего предать замыслил? А у нас Отечеству служить надо, у них же в свое удовольствие можно жить, ни за что не отвечая, если деньги есть, конечно, – так он и надеялся, что ему за предательство хорошо заплатят! Фамилии Пеньковский, Резун, Калугин – тоже на контроле, вот хрен им на стоящую должность пролезть удастся. Так ведь другие появиться могут, но это уже оперативная работа, без нее никак. Ну и лечится, в массе – повышением жизненного уровня советских людей. Кстати, где-то до годов шестидесятых и на Западе жизнь трудящихся масс была далеко не голливудской – белый хлеб лишь по воскресеньям, вода в колонке на улице, а удобства во дворе. Или вот детективы, что вы с собой притащили, вроде развлекательное чтиво, – а если внимательно глянуть, как герой, не эксплуатируемый пролетарий, а полицейский инспектор или частный сыщик, в дешевой съемной квартирке живет и размышляет, где пятьдесят долларов перехватить, а то пообедать сегодня не на что? Но это к слову – я же скажу, что если большинство народа мечтает лишь, как у Маяковского, «мы обыватели – нас обувайте вы, и мы уже за вашу власть», то такой народ и страну ни от какой «перестройки» и спасать не хочется: чего желали, то и получили, а что на всех не хватило, так надо было мозги иметь? Но я надеюсь, что вы о наших советских людях лучшего мнения?

– Это что, камешек в наш огород? – усмехаюсь я. – Мы, экипаж «Воронежа», уже после СССР жили, как личности формировались. И много там недовольных советской властью? Нормальных людей и в ельцинское время было большинство, просто ни идеи не было, ни организации, ни вождей – каждый сам за себя. Столько лет народу в голову вбивали, что учение Маркса истинно, потому что верно, – и вдруг оно куда-то делось, а взамен ничего, вот разброд и вышел.

– Положим, разброд раньше начался, – прищурился Пономаренко, – не вы ли, Михаил Петрович, мне рассказывали, как вражьи голоса слушали? И разговоры вели во всяких компаниях, – нет, никто вас обвинять не собирается, но вы очень важное объяснение дали, отчего так делали. Напомнить?

– Да отчего же, сам повторю, – отвечаю, – вот не умею я слепо верить! И совсем без идеи жить не хочу – охота мне знать, за что живу и помирать буду? А потому любую истину проверить хочу, со всех сторон – это как по камням через реку идешь и пробуешь, не шатается ли? Вот потому было – слушал и проверял.

– Вот! – заметил Пономаренко. – Да только не были вы к тому готовы. Это все равно, что с шулером играть – с их пропагандой, собаку съевшей в искусстве полемики и рекламы. Да еще и умело играющей на психологии – после, когда СССР развалили и таиться стало не от кого, об этих грязных приемах уже открыто говорили, и даже пособия издавались, как книжка из вашей библиотеки, о психологической войне[44]. Имели, конечно, место и отдельные недостатки позднесоветского строя, не отрицаю, но в том-то и дело, что их общество язвы имело не меньшие! И это было искусство, наше раздуть, свое скрыть – и это им удалось. Причем у нас под ударом оказались именно инициативные, беспокойные, ищущие истинный путь – и ставшие врагами советского строя, сами того поначалу не желая. Раз уж такие как вы в защиту советской власти не выступили, а напротив, на площадь выходили, против ГКЧП. Да и после – что вы Отечество защищали, честь вам и хвала. Вот только скажите откровенно, если бы где-то в девяностые на Россию не Гитлер бы напал, всех перебить, а кто выживет, в рабы, – а улыбчивые американцы, раздающие жвачку и куриные оккорочка и заявляющие, что всего лишь пришли взять свое законное у господ Березовских, а народу подлинную демократию устроить, – вы бы воевали решительно или предпочли бы подчиниться приказу, сопротивления не оказывать?

Я хищно усмехаюсь. Поскольку во сне (или «параллельной» реальности?) уже приказывал, ракетный залп по Штатам в ответ на капитуляцию какой-то нашей морды, якобы президента. Да, военные обязаны подчиняться верховной политической власти, но за одним исключением: если эта власть явно предает свое Отечество. Поскольку долг и присяга перед ним – выше любых обязательств перед каким-то там президентом.

– Вы, товарищ вице-адмирал, лучше этого вслух не произносите, – произносит Пономаренко, – а то, ведь у каждого может свое понимание быть, что лучше для Отечества? Так и некто Саблин, что у вас в 1974 году на Балтфлоте мятеж поднял, мог бы сослаться, «а я лучше, чем правительство, знаю, что для СССР хорошо»? И если так, то отчего же в девяносто первом никто не выступил, порядок не навел?

Я пожимаю плечами. Тогда все казалось иначе. Прежняя власть настолько прогнила, что с ней просто никто не связывал никаких надежд, – а «демократия» казалась чем-то гораздо лучшим. И по восприятию – все сколько-то яркие личности и правильные лозунги были на «перестроечной» стороне. А на той – сплошь какая-то серая бездарность. Помню слова, сказанные после моим знакомым, бывшим в том августе каким-то по счету чином в провинциальном обкоме – «приказом ГКЧП, главноответственным у нас в области был назначен типус, просто славящийся своим умением все заваливать и разваливать! Но верный вышестоящему начальству, как собака. Мужики тогда и поняли, что полная ж… ловить нечего – и разошлись по домам».

– Вот! – сказал Пономаренко. – А то беседовал я недавно с одним нашим общим другом, это который торпедный гений и убежденный демократ. Он мне тут целую теорию выдал, кто виноват – и отсутствие заинтересованности внизу, и некомпетентность номенклатуры, и загнивание в верхах. Скажу, что в чем-то он и прав, но я пока что сужу о том, что в нашей прямой компетенции. Конкретно же – сделать, чтобы четвертая, самая многочисленная и реально опасная категория врагов социализма, у нас таковыми не стала! Это я о тех «пассионариях», что в рамках Системы, по чистому недоразумению, выхода себе не нашли. А ведь изначально это наши люди были, вовсе не потерянные – только деликатнее с ними надо было, что-то прояснить, куда-то ненавязчиво направить. Жигулина вашего, «Черные камни», я с интересом прочел – ну не глупо ли, мальчишки, еще школу не закончившие, вообразили, что они лучше самого товарища Сталина знают, как страной управлять? Вот скажите, товарищ Лазарев, если бы матроса срочной службы поставить на ваше место, командира атомной подлодки, что бы вышло? А всем СССР управлять куда сложнее! Ведь правильно Ильич говорил – что каждая кухарка должна понимать, как управляют государством, – чтобы решения советского правительства не вызывали сплетен и кривотолков, чтобы доверие было! Жалко, если этих мальчишек и тут придется… надеюсь, до того не дойдет. Эти имена на контроле, а если другие так же думают и сделают? Вот и придется всю проблему, в самом общем случае, решать! И хирургическими методами, в самом последнем случае, но и тогда повернуть, чтобы вышли не герои-мученики, а позорище. В общем, работы непочатый край – Анна Петровна уже знает, она тут хорошо поработала, на культурном фронте. Однако же, как я вижу, и в вашей истории и книжки, и фильмы очень хорошие, правильные и талантливые, выходили, и про ужасы капитализма наши советские люди были наслышаны – и не помогло? Значит, не все сделали, что нужно!

И это было – как выразился мой друг из Мурманска (который в конце двухтысячных микроолигархом стал, а когда-то мы, старлеями, в одной каюте обитали), «лишь пожив в капитализме, я понял, что все, что писал журнал “Крокодил” про его звериный оскал, это истинная правда». В девяносто первом это казалось абстракцией, все верили в что-то «с человеческим лицом». А марксизм-ленинизм превратился в набор мертвых догм, смысла которых не понимали даже сами партийные. Что и стало причиной катастрофы: если западное общество стабильно при среднем обывателе, то социализму-коммунизму жизненно важно движение вперед за высокой Идеей. А ее-то и не стало – и пошло брожение с гниением.

– Это и будет нашим делом: чтобы такого не случилось, – сказал Пономаренко, – и вы, товарищ Лазарев, не отворачивайтесь, «наше дело флотское, а о прочем пусть те, кто надо, позаботятся». В той истории вы так же думали, и этот свой долг исполнили, раз не бомбили нас, как Сербию, – ну а в общем остатке что вышло? Да ведь и на Дальнем Востоке не одними флотскими делами занимались?

Ну, там был случай особый. Поскольку по существу, на территории Приморья, Сахалина, Камчатки и Курил у меня была верховная власть (как положено, в местностях, объявленных на военном положении). И приходилось в том числе гражданскими, и хозяйственными вопросами заниматься – на уровне хотя бы «вникай, что подписываешь». И, особенно после случая с Щ-139, всерьез озаботиться вопросами быта и отдыха личного состава. Поскольку когда у людей нет нормального отдыха, а лишь «водку пьянствовать и беспорядки нарушать», то это прямой подрыв боеспособности флота: отчего факт, что технике нужно обслуживание, любому дураку понятен, а офицеры и матросы должны быть как бессмертные и не устающие роботы, на сознательности и энтузиазме?

– И в будущем вам, товарищ вице-адмирал, забывать о том не следует ни в коем случае, – назидательно сказал Пономаренко, – думать не только о тактике и о железе. Но и о том, что служить на флот приходят наши советские люди – и важно, чтобы матрос Иван Петров, отслужив свои пять лет[45], вернулся в родную деревню, не только гордясь своей службой, но и более убежденным сторонником коммунистической идеи! Потому партийно-политическая работа должна быть поставлена на должную высоту, а не просто газетки матросам читать и за нравственностью комсостава следить! Если таких «петровых» через флот за год проходят сотни тысяч, а за десятилетие миллионы? Может быть, какие-то вопросы и лежат вне нашей компетенции, – но в любом случае наверх их должны выносить мы. Товарищ Лазарев, привыкайте, что вы теперь не вольный корсар, а представитель военного и государственного аппарата СССР. И старайтесь мыслить соответственно. Не знаю, что товарищ Сталин решит, – но очень может быть, что вам на ТОФе придется еще побыть какое-то время. По крайней мере, пока там спокойно не станет. С Китаем вопрос еще не решен ведь!

Анна Лазарева

Валька, еще прошлым летом, рассказал как-то о своей знакомой из прошлого. Она – шла по жизни смеясь. У нее, по словам Скунса, была такая, учено выражаясь, харизма… все подряд парни таяли и млели, котята терлись об ногу, дикие белки охотно кушали орешки с руки, а они за долгие века проживания на Руси уже научились быть пугливыми. Их мех в свое время был столь же ценным экспортным товаром, как нефть во времена потомков.

Когда-то и я была такой же. Привыкшей, что одноклассники, преподаватели, друзья, родители и родичи друзей – называют меня Анечкой. Ну не получалось у них иначе – я была тогда веселой, улыбчивой, воздушной…

В чем-то я осталась такой и сейчас. Когда я гуляю за руку с Михаилом Петровичем, то словно возвращаюсь на пять лет назад. Даже дома такое бывает реже – тут и Марья Степановна, и тетя Паша с тетей Дашей, и Владик заботы требует. А когда мы идем – только я и мой Адмирал, а Владик обычно на улице в коляске крепко спит, – то кажется, лишь мы двое, в целом мире! Я снова чувствую себя семнадцатилетней, вернувшись в беззаботную юность. Которую теперь навсегда отняли у меня фашисты.

А во все остальное время я часто ощущаю себя этакой Сарой Коннор. Смотрела я и «Терминатор», и «Терминатор-2», – а вот третью часть бросила где-то на половине, поскольку вся она не стоит режиссерской концовки второго фильма. Где Сара Коннор, уже старая, сидит и рассуждает о ценности человеческой жизни, завязывает шнурки маленькой внучке. А вот я своих внуков увижу, доживу сама, и доживут ли мои дети? Будущее не предопределено – и что ждет нас там? Заглядывая в бездну, я чувствую страх, а еще, как Ольга из еще одной книжки будущанцев, за авторством какого-то украинца Кононюка, я просто физически ощущаю, что решительно каждый день, проведенный в бездействии, – это тысячи и тысячи потерянных жизней. Как убитых – так и просто не появившихся на свет. «Слышу голос, голос спрашивает строго: а сегодня – что для завтра сделал я?».

– Солнышко! – обратился ко мне мой Адмирал (ох, как мне приятно, когда он так меня называет!). – Что-то ты расстроена. Сегодня у тебя было совещание с нашим камрадом Пономаренко, шоб он так был здоров, как моя теща больна, – а еще Смоленцев мне сказал, что приходил Кунцевич, и они вспоминали минувшие дни, то есть разговор шел о дальневосточной баталии, слава богу, успешно завершившейся – зная обоих, вот не поверю, что кто-то мог намеренно тебя задеть! Ну а Пантелеймон Кондратьевич, он, конечно, резковат бывает, но тебя очень уважает и ценит. Так что же случилось?

Ой, ну только трубки в руке у Михаила Петровича не хватает! Нет, не в подражание товарищу Сталину (который, кстати, курить бросил) – кажется, мой Адмирал, пусть и неосознанно, копирует Василия Ливанова. Замечательного, между прочим, советского киноактера. Он и сам, наверное, мог бы быть сыщиком – иначе не смог бы так гениально сыграть Холмса. Вот постараюсь после, чтобы эти фильмы выпустили и на наш экран!

– Понимает… шь, – до сих пор иногда оговариваюсь я, – вас иногда привлекают как консультантов по разным вопросам. У вас, как бы это сказать, голова чуточку иначе работает.

– Ну да, – Адмирал понимающе кивает, – наши орлы из-за этого частенько видят то, что ваши дуболомы не замечают.

– А иногда совсем наоборот, – говорю я, – вы предлагаете совершенно чудовищные вещи. Абсолютно немыслимые, аморальные. Этот ваш Скунс – я просто понять его не могу. То он свой, милый наш парень Валька Кунцевич. То вдруг больной на голову убийца и маньяк, его послушать, что он предлагал сделать с населением Польши и Западной Украины – знаю, что они бандеровцы, но так же нельзя, не разбирая, всех! Мне кажется, он еще и язычник, не верит ни в бога, ни в черта – и абсолютно не советский человек, а этакий американский ковбой. А что говорит по-русски и родиной считает нашу страну – так это случайность. Родился бы в США – был бы патриотом США.

Ну – насчет язычника это я погорячилась. Хотя… когда его друг из этого времени, Сергей Куницын, погиб в самом конце в Берлине, совершенно по-дурацки, этот осназовец из будущего взял мало того что его позывной, «Скунс», так еще и его фамилию, в документах прикрытия, когда мы в Киеве тогда были! А когда я его спросила, он ответил, что есть поверье, смерть не приходит дважды за одним и тем же человеком. А потому, взяв имя погибшего, пусть даже так, идя на опасное дело, – можно обмануть Старуху.

– Солнышко, – обнял меня за плечи Адмирал. – Нам всем друг с другом тяжело. Мы – дети разных времен и эпох. Что же теперь поделать? Нам придется как-то с этим жить.

Михаил Петрович мой таким образом меня может убедить в чем угодно. Сначала мы просто стояли обнявшись, посреди кабинета. Когда мой Адмирал со службы приходит, я всегда встречаю его прилично одетой и причесанной, это днем без него могу себе позволить быть в халате, а сейчас на мне было строгое и закрытое шелковое платье с юбкой солнце-клеш до середины голени, – но чувствую, как его рука меня по бедру гладит, прямо по коже, выше края чулок, подол мне словно ветром задрало… а затем и платье с меня будто ураганом сорвало… дальше расписывать не буду! В СССР, может быть, секс и есть – зато совершенно точно нет эротики и порнографии! А есть – любовь!

Как нам было хорошо! Неужели снова – расставание? И мне опять ждать – нет, я тогда Владика в охапку и с ним вместе! Надеюсь, во Владивостоке найдется работа для Конторы Пономаренко? Или все же мой Адмирал здесь останется – да пусть бы снова на Север, тут недалеко совсем, и меня на Севмаше не забыли еще? Ленка пишет, что у нее тоже прибавление семейства ожидается, и еще кто-то из девчат замуж выскочили за кого-то из экипажа К-25. Счастливые – если «Моржиха» теперь из Молотовска надолго уходить не будет. И Лючия ну просто светится вся, у своего «рыцаря» под боком. Ой, ну как же можно подругам завидовать – пусть у них счастье будет, побольше и подольше. А у меня – вот империалисты проклятые, теперь они против нас войну готовят, в той истории не решились, а в этой?

Вчера, 10 сентября, по радио передали, что в США испытали атомную бомбу. Выходит, три месяца всего мы выиграли, сумели их программу оттянуть? А у нас – когда я на «Арсенале два» была, у Курчатова, работы там шли полным ходом, и как наши научные светила говорили, очень успешно – вот только ни Бомбы, ни корабельного реактора у нас пока нет. А в ООН обсуждение по Ирану, англичане в резкой форме требуют от СССР вывести войска «ради наступления мира и порядка» – после того как сами же натравили на нашего товарища Барзани племена турецких курдов, поддерживаемых турецкой армией. И хотят, чтобы мы ушли из Северной Норвегии, «Нарвик никогда не был русской территорией». А мой Адмирал говорит, что тогда нашему флоту в Атлантику, если война, то придется через щель в заборе протискиваться, вместо открытых ворот! А учения их авиации, когда сотня В-29, вылетев из Дании, прошли над нейтральными водами Балтийского моря до входа в Финский залив, еще меньше часа лета, и были бы над Ленинградом, – но повернули назад, войны ведь нет еще, пока! В этой истории какие города станут аналогами Хиросимы и Нагасаки, ведь генералы на той стороне наверняка требуют, чтобы новое оружие было опробовано? На кого нападет здесь американский империализм, если Корея – наша целиком, не будет никакой корейской войны?

Я очень внимательно слушала, о чем говорили мой Адмирал и товарищ Пономаренко. Да, мы с успехом переиграли войну, которую в иной истории мы выиграли. Теперь же нам предстоит найти выход там, где в иной реальности мы проиграли. И это будет, наверное, намного сложнее – потому что в большей степени это будет наша война с самими собой, с нашими недостатками. Которые, к сожалению, вовсе не являются «родимыми пятнами капитализма». Нам предстоит одновременно строить материально-техническую базу коммунизма, организовывать общество, причем из тех людей, что есть, а не из идеальных, светлого будущего – и работать над воспитанием этой новой породы человека. Таких людей, как у Ефремова в «Туманности Андромеды» – вот интересно, напишет ли Иван Антонович этот роман, а уж я прослежу, по поручению Пономаренко, чтобы ни один ретроград в Союзе писателей не посмел помешать успеху книги! Я не знаю точного рецепта построения коммунизма. Но точно знаю одно – проиграть и здесь мы не имеем права! Ради счастья и самой жизни наших детей – и моего Владика, и тех, кто у меня еще родится.

В ту ночь и мне приснился странный сон, – а может, и прав мой Адмирал, считая, что это не сон, а прием сигнала из будущего, «параллельного» мира? Я была там не собой, а какой-то совсем молодой девчонкой, вместе с другими людьми я бегала по какому-то дому, не жилому, а учреждению, с коридорами, залами и кабинетами, мы были одеты в штатское, не в военную форму, у нас не было оружия. А внизу на площади бесновалась толпа, крича «бей москалей». Затем коридоры заполнились дымом и появилось пламя. Я видела, как люди сгорали заживо. Я была среди тех, кому удалось выбраться наружу, из окон второго этажа, кто прыгал с третьего и четвертого, те разбивались насмерть. А я подвернула ногу, какой-то парень меня нес, не бросил, и повторял: «Держись, Маришка, все будет хорошо!» И нас вместе забила насмерть толпа мордоворотов, палками, железными прутьями и просто ногами, крича: смерть колорадам! Я помню боль и страх – проснувшись с сердцебиением и в холодном поту, я даже оглядела себя, ища следы ожогов и ударов, таким живым было ощущение!

А затем пришла ярость. Если это был не сон, а в самом деле какой-то сигнал из иных времен. Та Маришка была обычной девчонкой, студенткой, необученной, без боевого опыта – идущей по жизни смеясь, как я когда-то! Ей бы жить, замуж выйти и детей родить, и вырастить такими, как она, чтоб не узнали они никогда того, что я пережила, – школа, оккупированный Минск, партизанский лес, полсотни лично убитых фрицев, английские диверсанты на Севмаше в сорок третьем, бандеровская сволочь в Киеве год назад! Фашистской сволочи легко убивать беззащитных – что ж, пусть попробуют, против меня теперешней! Хотя Юрка Смоленцев, ловец фюрера, дважды Герой и, наверное, самый умелый убивец Советского Союза, говорил мне, что для грязной работы есть такие, как он (не поняла – разве избавляя мир от человеческой грязи, мы не делаем его чище?), а для меня ум и власть должны стать главным оружием, ну а чисто боевые навыки это на крайний случай для самообороны, чтобы добычей не быть.

Тебя, Маришка, мне не спасти, – но отомстить, в своем мире я сумею сполна! Все сделаю, чтобы мразь, которой не нравятся коммунисты и «москали», и кто способен вот так, толпой насмерть забивать безоружную девчонку – у нас и вылезти не смела, головы не поднять, ну а кто решится, тому лучше будет сразу ползти на кладбище! Нелюди никакого права не имеют, и на жизнь в первую очередь!

Если у тебя горе – плакать должна не ты, а тот, кто в этом виноват!

Ой, слышу, Владик проснулся, сейчас захнычет! С кровати вскакиваю, поспешно, но осторожно, чтобы моего Адмирала не разбудить, пусть выспится, отдохнет, ему же на службу с утра! Ребенку пеленки поменяла, качаю, чтоб заснул. Ты в Советском Союзе будешь жить, самой лучшей стране на Земле. Где не будет никакой «перестройки», – а что надо, мы в рабочем порядке поменяем, государство не руша. Все у тебя будет хорошо, жить ты будешь долго и счастливо – может быть, тоже моряком станешь, как отец? Хотя сказал мой Адмирал, пусть тем займется, к чему талант будет.

Спи, Лазарев Владислав Михайлович. И пусть тебе никогда не приснится то, что видела я!

Подполковник Цветаев Максим Петрович,

56-я гвардейская танко-самоходная бригада.

Китай, возле города Цаньчжоу. Сентябрь 1945 года

Еще немного, еще чуть-чуть.

Последний бой – он трудный самый.

Скляр гитару мучает. А снаружи дождь хлещет, как всемирный потоп. Кстати, опасность тут абсолютно реальная, только недавно случившаяся аж дважды – в 1931 и в 1938 годах. Когда утонуло в первый раз от одного до четырех миллионов человек, во второй раз всего миллион – и считается еще, что официальные цифры занижены. Реку Хуанхэ недаром называют «проклятьем Китая» – вырываясь на великую Китайскую равнину, она течет выше ее уровня на несколько метров, удерживаемая дамбами, строящимися с незапамятных времен. И когда дамбы прорывало, по природным или искусственным причинам (как в тридцать восьмом, когда они были взорваны, чтобы остановить японское наступление), сначала заливается огромная территория, а после река меняет русло, переместившись в сторону (максимально – до восьмисот километров вбок). Хотя если подумать, что тогда, семь лет назад, река влилась туда, где ей положено быть по законам рельефа, а не дамб, то вроде сейчас прорываться нечему? А если просто переполнится от дождей и опять разольется, как море, по равнине? Не знаю, эти соображения играли роль для командования Забайкальского фронта, остановившего наши войска километров за сто к югу от Пекина, не достигнув Великой реки, как ее зовут китайцы.

А мы-то надеялись, когда нас в Порт-Артуре в эшелоны грузили – что наконец-то домой! Японцы капитулировали, мир подписан, чего еще надо? Но вместо того чтобы в Союз – прямо сюда проскочили, почти не задерживаясь по дороге. И встали, границу охранять. Вернее, демаркационную линию, между Советской армией, и теми, кто на юге.

Я восьмого года рождения, так что мальцом еще даже царское время помню, и Гражданскую – архангельские мы, в двадцатые наша семья на Тамбовщину перебралась. Но у нас такая нищета лишь в те страшные годы и была, а тут, в Китае – кажется, на двадцать лет назад вернулся. Хотя если вспомнить, что тут творилось, – ну вот представьте, как бы у нас Гражданская не закончилась в двадцатом, а тянулась бы до сорок первого, когда немцы бы напали, не разбирая, кто красные, кто белые, все одинаково унтерменши и рабы? А для Китая так и было – революция в 1911-м, а после непрерывно воюют, и друг с другом (как в двадцатые, эпоха милитаристов, в каждой провинции по генералу-диктатору, один такой на нашу КВЖД пасть разинул и без зубов остался), и белые с красными (Гоминьдан и КПК), и японцы, сначала Маньчжурию откусили, затем все остальное хотели проглотить. Какая жизнь в стране при этом, представляете? Уже целое поколение выросло, не видевшее мира. Хорошо, японцы не немцы, и числом армия поменьше, и танковыми клиньями воевать не умеют. Но тридцать лет непрерывной войны – вот так и выглядит в Китае «эпоха перемен», жить в которую здесь считается жутким проклятием!

На севере, в Маньчжурии, при японцах был порядок – экономика функционировала, заводы работали, люди в большинстве не голодали – другое дело, что японский террор по жестокости не уступал нацистскому. Но все же внешне там не было такой нищеты, как я увидел в самом Китае, такого огромного количества бродяг в лохмотьях, имеющих вид столь истощенный, словно вчера вышли из Освенцима. Много было калек – особенность китайского правосудия: тут нарушителей закона в тюрьму редко сажают, поскольку их кормить надо, а предпочитают за провинность какую-то часть тела отрубать, если смертную казнь не заслужил. Но самый страшный вид имели те, кого сами китайцы называли словом «пока живые мертвецы», любители опиума – нам сказали, что при японцах они прятались, чтобы не быть убитыми на месте, а теперь вылезли все на свет. Скляр, когда мы его погоны обмывали (мамлея, но все же, дали как лучшему из командиров машин) сказал, от себя чарку отодвинув:

– С водкой завязываю. Это ведь то же самое, по сути: дозу примешь, и витаешь счастливый, как в раю, – в мечтах. А в реальности – как вспомнишь этих, разлагающихся, так водка в горло не лезет!

Ну, не знаю – я так считаю, что в малом количестве и к месту никакого зла в спиртном нет? Но тех, кто совсем непьющий, тоже уважаю. Что до опиума, то по войскам Забайкальского фронта (который впору в Китайский переименовать, так же как 1-й Дальневосточный в Корейский, 2-й Дальневосточный в Маньчжурский) вышел приказ, кого поймают за употреблением, тому трибунал, а за распространение так сразу расстрел (последнее относилось и к китайцам, кто попытается продать отраву нашим солдатам). И слышал, что случаи были, но не в нашей бригаде.

А китайские города, при всей их древности, совершенно не впечатляли. Обычно наличествовала городская стена (первой бросалась в глаза подъезжающим), выглядевшая внушительно и неприступно… для армии века семнадцатого. Внутри иногда сохранилясь какие-то храмы и дворцы, где-то рядом мог быть европейский квартал. А преобладающая часть любого китайского города это скопление ветхих лачуг, в один, два, три этажа, теснящихся друг к другу так, что улицы были похожи на узкие канавы, без всякого признака освещения и мостовых, ноги утопали в грязи по колено, а небо едва виднелось над головой между почти смыкающихся крыш (вот раздолье разбойничкам!). Такой город очень плохо оборонять или защищать, когда он свой, – но чрезвычайно легко брать, если он чужой, и не нужно заботиться о его сохранности и жизнях населения: после качественной бомбежки и обстрела пустить танки (и лучше огнеметные) прямо сквозь эти конуры, пехоте же просто сжигать и взрывать все на пути, стреляя во все, что шевелится. Японцы так и поступали!

Вновь на границе неспокойно.

Над Римом грянула гроза.

Эй, Скляр, а это откуда? Что говоришь, товарищ из осназа спел – в Италии служивший? И что ничего неправильного нет – те римляне, хоть и рабовладельцы были, но с тевтонцами воевали, предками нынешних нацистов. И вообще, честно тянули солдатскую лямку, что уважения заслуживает. Ну, раз замполит одобрил, ладно!

Видел я здесь и «наших», отряды китайских коммунистов – даже винтовки не у каждого, пулеметы хорошо если десяток ручных и пара станкачей на батальон, и вся противотанковая оборона это под гусеницы с гранатой, а если едет позади одна-две пушки-сорокапукалки (которые у нас с вооружения сняты, поскольку броню немецких кошаков не пробивали), то это просто идеально! И это регулярная китайская Красная Армия, а отряды местной самообороны (аналог наших «истребительных батальонов») в большинстве палками вооружены, одна винтовка на пятерых, а то и на десяток. Хотя были тут в их Гражданскую и славные дела. Как, например, Великий поход, когда Красная Армия вынуждена была оставить территорию Свободного Советского района в Южном Китае, и целых два года прорывалась на север, через предгорья Тибета, пройдя вечные снега и множество бурных рек, пройдя с боями больше десяти тысяч километров – в тридцать шестом, в новый Советский район в Шэньси дошел лишь один из каждых десяти, но дошли ведь! Но в то время и гоминьдановская армия мало отличалась от скопления неорганизованных и разномастно вооруженных банд. Теперь же, видел, чанкайшисты с той стороны подкатывают на американских бронетранспортерах, все в новенькой американской форме и с «томпсонами» – да, продолжись тут Гражданская, «наших» быстро разобьют!

Ну вот, и тут война! Посты с передовой доносят, что слышат с той стороны шум боя, причем приближается к нам. Нас по тревоге подняли – передний край, как по уставу положено, пехота держала, 66-я стрелковая дивизия 18-го гвардейского корпуса, которому и мы были приданы в оперативное подчинение. Мы выдвинулись, в полной боевой. Что гоминьдановцы решат нас на прочность попробовать, это вряд ли, все же союзники официально, а вот что не все японские войска в Китае, особенно в удаленных районах, сложили оружие, было фактом, так, может, кто-то из самураев не навоевался еще?

И выходит как раз на наш участок целая делегация, с белым флагом, как положено. Что я удивлен был, увидев, это мягко сказано: старший назвался, «товарищ Фэнь», коммунист, – а рядом с ним японский офицер! Причем этот Фэнь по-русски говорит очень даже хорошо – «Коминтерн, Москва, двадцать пятый год». Оказалось – на гоминьдановской территории чанкайшисты за наших, коммунистов, взялись всерьез – хватают, бросают в тюрьмы, расстреливают. А японцы и в самом деле из числа не разоруженных – объявил их император о капитуляции, ну а сдаваться кому, нас и американцев рядом нет, а китайцы самураев в плен брать не будут. Чему я верю, поскольку видел сам еще в Маньчжурии – идет толпа пленных японцев, охраняемая чисто символически, едва десятком наших солдат, а вдоль дороги китайцы толпой, наш конвой уважают, но стоит какому японцу от строя отстать, тут же на него набрасываются, и нет самурая! Так что сидели японцы в Китае в гарнизонах, сохраняя нейтралитет и ожидая, кто их по правилам в плен возьмет… и досиделись! Три дня назад прибыла целая дивизия армии Чан Кай Ши, и разговоры пошли, что разоружать и расстреливать одинаково будут, японцев с коммунистами рядом – так вчерашние враги как-то сумели договориться! Хотя я слышал, что как раз «красные» с японцами воевали мало, все же Советский район, где власть КПК, сильно к западу был, не дошли самураи до Шэньси, так что нечего было особенно им делить.

И японец говорит, а капитан-пограничник переводит: «мы знаем, что вы, русские, убийства своих не прощаете. Но тогда вы должны оценить и помощь, жизни двух тысяч китайских коммунистов, которых мы проводили до границы». Хотя как посчитали после, было там не две тысячи, а полторы с хвостом, и не все члены КПК, а еще и семьи, и просто попутчики, сочувствующие, присоединившиеся – кто от власти Чан Кай Ши ничего хорошего не ждал.

А с той стороны стрельба усиливается. И японец говорит, что воины микадо храбры и умелы, но у них мало боеприпасов. И он будет очень благодарен уважаемому русскому генералу, если его людей и китайцев впустят на советскую территорию – пока не поздно. Товарищ Фэнь поддерживает.

На карту смотрю и принимаю решение. Вот тут место удобное – долина меж двух высоток, очень удобно там перекрестным огнем накрыть, если какая провокация. У нас людей меньше, зато артиллерии и танков достаточно. Да и в пехотном бою японцы нам не противники, проверено уже. Тем более условие будет – чтоб все оружие клали сразу по переходе границы. Тьфу, «демаркационной линии», но вот все у нас ее «границей» называют.

Самоходки выдвинули на фланги. Проход обозначить – что между ними можно, а вот за них только тем, кому мы дозволим. Первыми шли китайцы, гражданские, без оружия, были среди них и женщины с детьми. Японцы отходили последними, в боевом порядке, даже раненых своих уносили. Чанкайшисты же оказались понятливыми, не сунулись – хотя мы готовы были, если не поймут, огнем отсечь.

Дальше – как положено, и как обещали. Оружие собрали, японцев и китайцев (раздельно) распихали в склады товарной станции, в пяти километрах от нас. Из корпуса одобрили, обещали вагоны прислать – поедут самураи на стройки советского народного хозяйства, ну а китайские товарищи (личность товарища Фэня вечером подтвердили) к себе в Шэньси, или еще куда, ну это уже не моя забота. Разобрались?

На следующий день – приезжают «белые». «Виллис» с начальством, американский броневик, три грузовика с полусотней солдат. И чего вам у нас надо, в таком количестве?

Требуют от нас, чтобы мы вернули им японцев (хотя на этом особенно не настаивали) и «преступников-предателей» (а вот этих требовали очень упорно!). Для чего и прихватили солдат – это, оказывается, конвой. Солдаты сытые, здоровые, форма новенькая, даже не обмята, американские каски, автоматы – если бы не раскосые рожи, то можно было бы за американцев принять! А офицер держится нагло, как хозяин – и даже пытается угрожать! Ну, я им и выдал (оказавшись, так получилось, старшим по званию на «переговорах»).

– Я подчиняюсь приказам только своего, советского командования. Все прочие – мне не указ. И у меня приказ: вот эту территорию, вот по эту границу, оборонять от любых посягательств. Все, что тут находится – во власти нашей, а не вашей. Не нравится – можете жаловаться кому угодно. Пусть ваш Чан пишет в Москву – если там согласятся, пожалуйста! А пока прошу покинуть территорию. И скажи своим гаврикам, чтобы за оружие не хватались, ради их же здоровья!

Они там у машин толпятся, посреди деревенской улицы. А тут рядом мой командирский Т-54, и еще две самоходки из первой батареи как бы случайно встали, стволы на китайцев нацелив. И автоматчики из охраны штаба заняли позиции во дворах. Так что, одно слово – и не будет гоминьдановцев. Чего тут непонятного?

Офицер, однако, упрямый. Или ему сказали, что если с успехом не вернешься, то секир-башка? Предлагает подняться на тот холмик, откуда видна сопредельная территория. Ладно – отчего бы и не согласиться, тем более что там наш НП? Идем туда, китаец на часы смотрит, с торжествующим выражением на морде. Что он там чирикает – «было условлено, что если мы через час не вернемся, то…». А вот что, мы сейчас и посмотрим!

Ну и картина! Китайцы что, решили Бородинское сражение переиграть? Из-за горизонта показались, маршируют, а вот и артиллерия их, занимает позиции, колесо к колесу, подивизионно! Даже танки вижу – ну это несерьезно, легкие американские «стюарты», и всего десяток! А вот бронетранспортеров побольше, в боевых порядках… а чего вы грузовики туда же поставили, идиоты? Психическую атаку решили разыграть, как я помню, немцы под Харьковом, так тогда шло на нас три сотни их танков с «тиграми» впереди, и не меньше двух полнокровных полков мотопехоты, и то мы тогда заставили фрицев кровью умыться, а еще японцы так любили развлекаться возле нашей границы в сорок первом, нервы наши испытывали на крепость, ну и что с самураями стало теперь, ведь не забываем мы ничего, всегда после приходим, чтобы расплатиться! И если эти не понимают – ну тем хуже для них, надвигается орда (числом явно побольше дивизии) медленно, так что и у нас давно все к бою готово… вот телефон уже хрипит, «сокол, я гвоздика» – это дивизион «катюш» на позициях развернулся, целеуказания запрашивает, вот начнется сейчас мясорубка – господи, и кто же столько трупов будет хоронить? Ну и что ты, китайская рожа, хотел нам показать – этот цирк?

А он щебечет: вы что, не понимаете, что сейчас станете виновником войны между нашими государствами? И отчего вы смеетесь?

– Да как же не смеяться? – отвечаю. – Переведите ему, что мы все через такую страшную войну прошли, какой никогда еще не бывало на земле. После нее самураев, с которыми вы тут четырнадцать лет возились – нам хватило, лишь на месяц размяться слегка. И это ты нас – войной пугать будешь? Короче, передай своим – всю падаль, сколько мы сейчас накрошим, вы сами будете убирать, чтоб у нашей границы не смердело. И еще, после с вашего Чана уплатить потребуем, за потраченные на вас боеприпасы и солярку.

Ну, он и скатился к своим! Рванули назад, на ту сторону – только грязь из-под колес летит. Понимал ведь, что как начнется, он первый кандидат в мертвецы? А нам тоже позицию сменить – все же видел этот наш НП? Нет, не стоит – уж очень тут обзор хорош, и блиндажик укрытый, а калибры у них, насколько видно отсюда, три дюйма, максимум сто пять, только прямое попадание опасно. А первым залпом без пристрелки хрен накроют, а второго залпа им сделать не дадут – идиоты, это кто же сейчас артиллерию на виду у противника ставит, впрочем, вы же с закрытых позиций наверняка не умеете стрелять? У нас кроме «катюш» (что для не окопавшегося противника на открытом месте сущий ад) еще и гаубичный дивизион и минометчики – до ближних китайских батарей даже они достанут! А десяток легких «стюартов» и с полсотни броневиков против батальона тяжелых танков и полка 122-мм самоходок это даже не смешно – наши калибры их тонкую броню даже при близком разрыве осколками пробивают, а прямое попадание просто разносит коробочку в пыль, и за прицелами у нас все фронтовики, мазать не будут. После пехоте по открытому полю атаковать, без артиллерийской и танковой поддержки – это особо изощренное самоубийство – самураи, наверное, рискнули бы, и может даже кто-то до наших позиций и добежал, но китайцы в излишней храбрости никогда не были замечены, это у них ведь говорят, «из хорошего железа не делают гвоздей, а из достойных людей солдат». Так что не блефовал я – стоит мне приказ отдать, и не будет там, впереди, на поле, ничего живого – кто от снарядов уцелеет, тех на гусеницы намотают, когда мы в контратаку пойдем, тяжелые танки в первой линии, самоходки во второй, «катюши» и гаубицы поддержат – и все это против толпы китайского пехотного мяса, уже прореженного артподготовкой! Научены мы, если уж начнется, то чтобы недобитых не оставлять, которые могут завтра на нас снова!

Ну а после? Так ведь если будет иметь место открытая китайская агрессия – а мы лишь ответили? И никто нам не отдавал заранее приказ «огня не открывать», как на дальневосточной границе в сорок первом – сорок втором было. Не мы сейчас должны бояться провокаций – нас должны бояться не спровоцировать, если я правильно понял политический расклад!

Нет, все же не решились. Не полные дураки. Остановились, постояли – и пошли назад. Ну и ладно, живите – мы добрые, пока!

А после я узнал, что японский майор просил вернуть его солдатам оружие. Чтобы, если «китайские свиньи» посмеют напасть, поддержать нас. И тогда я окончательно понял – что завершилась эта война. Раз уже вчерашние враги объединяются – значит, те противоречия в прошлое канули, а новые, совсем иные, и между другими сторонами появились. Кончилась бесповоротно эта война – и кажется, надвигается новая. Но справимся и сами – без японцев.

Их отправили эшелоном через три дня. Затем разъехались и китайцы. Но не все – «товарищ Фэнь» остался, после того как с ним побеседовал приехавший товарищ из Особого отдела, вместе с какими-то китайскими мордами. Официально, для связи с местным населением, и как переводчик. Хотя подозреваю, что наши на той стороне тоже что-то секретное проводят – ну, когда надо, и меня озадачат, сообщат.

Пока что «товарищ Фэнь» ведет беседы с нашими офицерами. Разливается в благодарности к СССР, за освобождение от японской оккупации – и настойчиво интересуется, собираемся ли мы уходить из Китая. А еще озабочен, что мы линию раздела зон «границей» назвали – значит ли это, что Сталин решил Маньчжурию и Пекин забрать себе?

Отвечаю – про Пекин речи не было. А Маньчжурия это вообще-то Маньчжоу-го, такое же суверенное государство, как Монголия (как нам в политотделе разъяснили). Был это изначально забытый богом край империи Цин, и подняли его сначала мы, русские, построив Харбин и КВЖД, затем японцы, вкладываясь в Маньчжурию, – ну а ваше там что, кроме какой-то части населения?

Говорит – КВЖД и русские концессии были по отношению к Китаю колониальным бизнесом русского царизма. А коммунисты не должны своим признавать наследие царского режима. Оттого мы рассматриваем эти территории лишь как временно утраченные, и благодарны Советскому Союзу за то, что он взял их на сохранение в столь трудное для Китая время, но будет по справедливости, когда мы у себя восстановим порядок, то нам будет все возвращено.

– Про это ничего не знаю, – отвечаю я, – как товарищ Сталин решит, так и будет. Кто мы такие, чтобы волю Вождя не исполнять?

И не о чем дальше спорить! А то помню, еще в Маньчжурии какой-то местный кадр, тоже коммунистом назывался, и по-русски говорил хорошо, но спрашивал, а намерен ли СССР Китаю Монголию вернуть и Тувинский край. Доложили о том в Особый отдел, как положено – и того типа как корова языком слизала. А после особисты еще и наших трясли, с кем тот толковал – так что лучше язык не распускать! Достаточно того, что товарищ Сталин в своем программном труде «Государство и социализм» разобрал подробно национальный вопрос в современных условиях! Сказав, что марксово «пролетарии не имеют отечества» было справедливо в веке девятнадцатом, когда уровень развития ведущих промышленных государств был примерно одинаков. А когда развитие пошло неравномерно, что и сделало возможным победу революции в одной стране, как заметил Ленин, – то и национальные границы между миром капитала и коммунизма обрели характер линии фронта между общественными формациями. Но и внутри – вот есть же целесообразное разделение территории между армиями, корпусами, дивизиями? Именно так и следует рассматривать границы между дружескими странами социализма – по принципу полезности для общего дела. Ведь очевидно же, что Китай сейчас, даже при победе наших «красных», будет слишком слаб, чтобы еще и за Маньчжурию взять ответственность, вести ее по правильному пути? А вот СССР это по силам!

Хотя это пока мои личные размышления, о которых промолчу. А вдруг товарищ Сталин со своей высоты другое видит, а я в чьи-то умы смуту и разлад внесу?

Так что наше дело малое – обеспечить, чтобы как Вождь и партия скажут, чтобы так и было. А что по этому поводу будут за бугром думать, это не наши проблемы!

А я в Россию, домой хочу.

Я так давно не видел маму.

Думаешь, Скляр, мне в свой Тамбов не хочется? Скорей бы тут прояснилось, в Китае – воюем или нет? Если да, то разнести тут всех врагов к чертовой матери, и домой скорее. А если нет, то сразу домой.

Новости по радио нашему, московскому – весь СССР сейчас, как большая стройка. О восстановлении городов и заводов говорят, как прежде о боях и победах. Скоро уже раны этой войны залечим, и вперед к коммунизму пойдем. Прямым курсом, а не как Китай, с его тридцатью годами Гражданской, переросшей в Отечественную!

Мао Цзе Дун.

Освобожденный район Шэньси, сентябрь 1945 года. То, что не вошло в мемуары

Разве тигр ненавидит добычу, которую убивает, чтобы съесть?

Еще полтора века назад Китай был самой большой и богатой державой Азии, а может, и мира. Население Поднебесной было почти четыреста миллионов человек – больше, чем во всей Европе. В таких городах, как Нанкин, жило больше миллиона в каждом – и небо над ними было всегда закрыто дымом от очагов и мануфактур. А в долине Янцзы люди жили на воде, потому что суши на всех не хватало. И это было, когда Британия еще не стала империей, над которой не заходит солнце.

«Вы, живете далеко, за многими морями – но, смиренно желая приобщиться к благам нашей цивилизации, прислали свое посольство, почтительно доставившую нам ваше послание. Почтительное смирение с вашей стороны, которое весьма похвально. Что касается вашей просьбы об аккредитовании одного из ваших подданных при моем небесном дворе для наблюдения за торговлей вашей страны с Китаем, то это противоречит всем обычаям моей династии и никоим образом не может быть дозволено. Если я распорядился, чтобы дары дани, присланные вами, о государь, были приняты, то это было сделано, исключительно принимая во внимание чувства, побудившие вас прислать их издалека. Великие подвиги нашей династии проникли во все страны Поднебесной, и государи всех наций суши и морей посылают свои ценные дары. Мы же имеем абсолютно всё. Я не придаю цены странным или хитро сделанным предметам и не нуждаюсь в изделиях вашей страны. Трепеща, повинуйтесь и не выказывайте небрежности».

Это ответил император британскому посланнику, в 1818 году. И англичане приняли как должное! Хотя, должно быть, уже тогда составили свои черные и подлые планы. А мы тогда не поняли – что «хитро сделанные предметы» могут быть оружием. И не смогли противостоять варварам, когда они пришли с войсками, через двадцать лет.

Если ты не можешь дать отпор – тебя едят. Англичане, французы, затем к ним присоединились американцы, немцы, японцы. И русские варвары с севера – ведь именно из-за поражения Китая во второй «опиумной» войне Россия присоединила земли, на которых стоит Владивосток. Если англичане и японцы грабили открыто, то американцы и русские подло навязывали дружбу – и действительно помогали, вот только ради своей собственной выгоды, а не блага несчастного Китая! Впрочем, бескорыстной помощи не бывает – тот, кто тебе помог, после обязательно потребует что-то взамен, и это может обойтись дороже, чем изначальный расчет по самой грабительской цене! Что ж, мы возьмем ваше, чтобы стать сильнее! И тогда – пойдет совсем другой разговор.

Ведь коммунизм – это такой же путь к императорскому трону, как восстание каких-нибудь «красных» или «желтых» повязок века и тысячелетия назад. Или мятеж тайпинов – кто знает, если бы он кончился удачей, то не стал бы аналогом японской революции Мейдзи? Когда повелитель, в борьбе с соперником, опирается не на знать, а на народ, – не о том ли писал и европеец Макиавелли? И он, Мао, когда воссядет на трон (или как будет называться место правителя), то будет не худшим властителем Китая – значит, его победа в высших интересах Поднебесной.

Да, варвары сильны. Они за месяц раздавили японскую армию, терзавшую Китай восемь лет, – сполна отомстили за Маньчжурский инцидент, за Шанхай тридцать второго, за Нанкинскую резню. Но, в отличие от «опиумных» времен, когда европейцы выступали совместно – да, какие-то разногласия были, по поводу дележа добычи, но не настолько, чтобы привести к войне! – то сейчас русские и американские варвары смотрят друг на друга с большим подозрением. И есть шанс стать обезьяной, смотрящей с дерева на смертельный бой двух тигров. А когда тигры убьют или предельно ослабят друг друга, мудрая обезьяна станет победителем, даже сама не сражаясь!

Американцам уже отправлено предложение о сотрудничестве. Что обеспечит пространство для маневра – может быть, и русские станут уступчивее, очистят наконец Маньчжурию и Пекин? Только и другие стороны тоже ведут дипломатическую игру – информация, пришедшая от советских, и подтвержденная своими источниками на юге, говорит, что янки намерены использовать ни к чему не обязывающие переговоры со мной лишь для того, чтобы надавить на Чан Кай Ши – коррупция в его войсках и госаппарате приняла такие размеры, что если лишь одна десятая часть американской помощи доходит по назначению, а не в чей-то карман, это считается очень хорошим результатом! Что ж, мерзавец еще ответит за все, когда придет время.

А пока что русские это более серьезная проблема. Нагло оторвали от Китая Монголию и Тыву, теперь еще и на Маньчжурию нацеливаются? Не спешат выводить оттуда свои войска, публично ссылаясь на «международное признание» суверенитета Маньчжоу-го, а втихую оправдываясь, что совсем не заинтересованы отдавать территорию у своих границ гоминьдановцам – поскольку у Красной Армии Китая нет сил и возможностей удержать этот регион? Что ж, значит надо требовать у Сталина больше помощи – оружия, техники, советников, – обосновывая тем, что иначе мы не сможем противостоять армии Чан Кай Ши. А когда боевая мощь Красной Армии достигнет нужной величины – бросить ее не на юг, а на север! О нет, не воевать с СССР – может быть, когда-нибудь и придет время требовать у русских утраченные территории, но точно не сейчас! Всего лишь заявить, что пришли за своим законным – и советским трудно будет отказаться, чтобы не выглядеть наглыми агрессорами. Впрочем, полезно будет оставить в договоре право на ввод их войск в Маньчжурию – если дела на гоминьдановском фронте пойдут плохо. В идеале, конечно, чтобы русские освободили нам весь Китай и после убрались, – но будем реалистами, Сталин вовсе не такой дурак, чтобы согласиться!

Ну а после – этот японец, Танака, был вполне прав, утверждая, «кто владеет Китаем, владеет всей Азией»? А там посмотрим и насчет господства над миром.

Де Голль, президент Франции (рассматривая карикатуру в газете «Правда»)

«Жак, корова твоя, ты ее кормишь, содержишь, охраняешь. А доим мы ее все вместе!»

То есть в наши колонии совершенно свободно влезают янки и британцы, со своими товарами и концессиями. А все расходы, включая усмирение недовольного населения – за наш счет! Мерзавцы, подонки, торгаши! Обошлись с нами, как с каким-то Китаем двадцать лет назад – равные права с кем-то, на собственной территории! Мы великая держава, или уже нет?

В Африке бунтуют в основном на востоке, в британских владениях, где повоевать успели. Слава Господу, что все эти черные «фюреры» так и не сумели договориться между собой, не вышло у них нового Чаки, грызутся друг с другом с таким же рвением, как режут белых. Распустились без хозяина – ничего, война в Европе кончилась, теперь мы придем и порядок наведем!

Зато в Индокитае – хуже некуда! Коммунистический мятеж привел к полной утрате нашей власти. Проклятые японцы ликвидировали нашу администрацию и разоружили наши колониальные войска, а после все это оружие попало к повстанцам. И у Франции нет там поблизости вооруженной силы, и нет флота, чтобы ее перевезти. Конечно, янки и британцы по-дружески предлагают помощь. На таких условиях, что полвека назад нечто подобное едва не привело к англо-французской войне[46]! Теперь же мы вынуждены молча терпеть.

Англия предоставляет сорок тысяч висельников, по которым плачет веревка. США – корабли и материально-техническое обеспечение. За это мы, после умиротворения Индокитая, предоставляем там «равные права» всем заинтересованным сторонам. Даже здесь, во Франции, в парламенте и прессе поднялся вой – не слишком ли дорого нам в итоге обойдется сомнительное право считаться номинальным хозяином Вьетнама, Лаоса, Камбоджи, не выгоднее ли отпустить их на волю, как поступили британцы с Индией?

Но я сказал – суверенитет не продается. Пусть придется пока разрешить алчным соседям доить нашу корову, это все же лучше, чем лишиться ее совсем. Вива де ля Франс – пусть мы понесем убыток, но останемся великой державой, это требует жертв!

А британцы, пытаясь создать свой Иностранный Легион, не смогли понять главного. Верность такого Легиона обеспечивается тем, что переменный состав, наемные мерзавцы, которых не жалко, никогда не могут рассчитывать подняться выше сержанта или взводного, максимум – командира роты. Командовать же Легионом могут только французские офицеры – верные Отечеству. Это дает абсолютную гарантию, что Легион не превратится в банду, воюющую за собственный интерес.

Так что русские своим требованием даже нам подыграли. Мерзавец Достлер, проклятый бош, заливший Францию кровью, заплатит за все свои преступления, можем и еще кого-то из старших офицеров выдать на суд – головорезам из Ваффен СС будет дозволено лишь умирать за французский интерес, а не командовать. Придется потратить время на переформирование всей этой банды, раскассирования ее по отдельным батальонам, во избежание недовольства, укомплектования нашим комсоставом – стерпят, подонки, куда денутся, на каждом из них по приговору висит!

Можно заодно послать туда и французские части, из числа наиболее зараженных коммунизмом. Моих бывших однополчан, Второй корпус «Свободной Франции», сформированный в русском плену, – ничего личного, интересы государства, как бы сказали англосаксы. «Левые» и эсэс в одном строю, против туземных коммунистов – сюрреалистическая выходит картина! И мне даже жаль вьетнамцев – вспоминая, как солдаты Достлера обходились с бунтовщиками![47]

Вива де ля Франс, господа! Сейчас временные трудности, но бывало и тяжелее. Когда по Парижу промаршировали боши, а столетием раньше русские казаки. И победа в Индокитае станет шагом к нашему национальному возрождению – ведь не можем же мы считаться державой, если не заставим каких-то вьетнамцев нас уважать?

А когда мы поднимемся, то вышвырнем всех заклятых друзей из своих владений к чертовой матери!

Лазарев Михаил Петрович.

Москва, 10 сентября 1945 года

Сначала было награждение. Меня и еще группы товарищей, внесших вклад в победу над милитаристской Японией.

Я получил «Победу». Как и Василевский. Ракову и Шабалину, по моему представлению – вторые Золотые Звезды. Героями стали Котельников с Видяевым, а также Маринеско, Бочаров (как самые результативные командиры лодок). Георгиевский зал Кремля, парадные мундиры для всех… и японские сабли, к моему удивлению, оказались не только у меня одного! В Уставе новый вид наградного оружия окончательно закреплен, носить положено так же, как шашку – обязательное требование, чтобы клинок старинной работы, а эфес позолочен. И если не предвидится еще одной войны именно с самураями, то таких наград больше в Советской Армии и Флоте ни у кого не будет!

Награды вручал всесоюзный староста, дедушка Калинин. А Сталин сидел в зале, вместе с Пономаренко и Берией. И когда мы все, сверкая золотом наград и погон, уже собрались по завершению мероприятия на выход (а вечером был уже заказан зал в «Метрополе»), Вождь подошел, поздравил нас и сказал:

– А вас, товарищ Лазарев, попрошу остаться.

В этом времени не принято задавать лишние вопросы – надо, значит, надо. Лишь Василевский, единственный из награжденных товарищей, кроме меня, посвященный в нашу Тайну, задержался на мгновение, вопросительно взглянув на Иосифа Виссарионовича – Сталин сделал чуть заметный жест, идите, разберемся без вас. Что ж, я грехов за собой не чувствую – если не считать «эпопеи хомяка и жабы» на Хоккайдо, но по ней Кузнецов сказал, что претензий ко мне у Вождя нет. Да и не похоже такое приглашение на арест и немилость, хотя в Наркомате ВМФ сейчас обстановка не слишком спокойная, как «группу вредителей под руководством Абанькина и Алферова» разоблачили, и выше копают, и случается, таскают кого-то на допрос – вот только я к инициации этого процесса имел самое прямое отношение, рассказав Кузнецову, кто в той истории ему устроил суд и разжалование, а главное, умаление роли флота и сведение его к придатку армии, ну и началась превентивная очистка, а кто тут намерен СССР морской мощи лишить? Я же, на Тихом океане пребывая, от разборок в центральном аппарате был в принципе отстранен – так что все вопросы к Кузнецову, «а вы, товарищ Лазарев, занимайтесь делом», как мне Николай Герасимович самолично сказал.

Может быть, по делам текущим? Там последний вопрос был с кораблестроением. Нарвик наш – и ведь как предупреждали отдельные личности, так и получилось: уже ловят норвежцев-рыбаков, кто, зайдя в процессе в гости к родне или топливом заправиться в порты Южной Норвегии или Англии (на Шетландские или Оркнейские острова), получают предложение «от неустановленных личностей», взять на борт мины и выставить на фарватере у нашей военно-морской базы, оплата наличными, и столько, сколько обычный рыбак за месяц заработает. И ведь соглашаются, сволочи, мины на корме под брезентом, при угрозе досмотра сразу за борт – стараются выбирать ночь или плохую погоду, пользуясь тем, что наши катера МО гораздо хуже держатся на штормовой волне. И не запретишь – рыба там играет огромную роль в питании не только населения, но и нашего гарнизона, да и нашему народному хозяйству подспорье хорошее. А расстояние там по местным меркам смешное – такие рейсы «в гости» из Норвегии в Англию и обратно даже немцы в войну не могли пресечь, все годы так рыбачки и ходили. И самое хреновое, что уже трижды наши в тех водах подрывались – конечно, мина могла и немецкая быть, с войны, там фрицы, конкретно нас, Полярного Ужаса боясь, вывалили в фиорды не меньше, чем в Финский залив, до сих пор тралят. Но могли и рыбачки посодействовать – так что, пока что золотая для нас база, любой вход и выход только за тральщиками, и на фарватерах работа непрерывно. Кого поймают, тем не позавидуешь – главу семьи (он же обычно владелец суденышка) к стенке, прочих же коллективно осваивать побережье Камчатки или под Охотск. Но ведь новые желающие заработать находятся!

Значит – нужен пограничный сторожевой катер, он же малый противолодочник. Малые размеры, дешевизна в постройке – и хорошая мореходность, даже в шторм, и маневренность даже важнее, чем скорость, не в торпедную атаку ходить, двадцати пяти – двадцати восьми узлов хватит, чтобы любого нарушителя догнать или подлодку. Радар, гидроакустика, вооружение – один 40-мм «бофорс» или наш аналог, плюс пара 20-мм, и пулеметы. И надо, чтобы такие корабли уже шли в большую серию, когда – да уже вчера! Морские границы у СССР протяженные – впору не просто морчасти погранвойск, а полноценную береговую охрану учреждать, тянущую кроме полицейской, еще и функцию спасателей. Кстати, Зозуля этой идеей заинтересовался, так что может быть… А со сторожевиком, как я знаю, ленинградские товарищи бьются, по нашему заказу, подбирают форму корпуса, испытывают в бассейне ЦНИИ Крылова – вчера как раз докладную записку читал.

Но это вроде не забота Вождя? Так что тогда?

– Дороги же вы Советскому Союзу, товарищ Лазарев, – сказал Сталин, когда мы наконец остались вчетвером, – прибыл в Москву посланник от Рузвельта, с особой миссией, еще в середине августа. Да, тот самый, кого вы видели при подписании – по документам – не разведчик, а представитель Правительства США. И предложений у него, собственно, два. Первое – от лица своего президента предлагает нам существенные уступки в оплате ленд-лиза, в торговых соглашениях, даже в безвозмездной поставке чего-то и передаче каких-то технологий. Не блефует – предъявил полномочия подписать соответствующие соглашения и договоры. Также обещает благожелательную позицию США по некоторым спорным политическим вопросам в Европе – Нарвик, кстати, в их числе. И еще кое-что, чисто по-джентльменски – ну о том вам знать не обязательно. Предложение заманчивое, даже очень заманчивое, и бесспорно выгодное для СССР. Причем мы имеем возможность проверить, что это не обман, – американцы честно готовы платить. Но взамен требуют одну, всего одну уступку. Чтобы товарищ Лазарев был уволен с советской военно-морской и вообще, государственной службы – и никогда больше в ней не состоял. В компенсацию же Правительство США готово предложить лично вам пожизненную пенсию по ставке американского трехзвездочного адмирала – независимо от места вашего жительства. А также возместить вам все расходы по переезду в любую другую страну, если на то будет ваше желание.

Ага, так я и поверил – что кто-то согласится меня выпустить из страны! И судя по тому, что Сталин усмехается в усы – он посланнику уже ответил! Что до меня – ну вот не либерал я, не демократ, и еще там, в двухтысячных, слыша в телеящике, «вы не востребованы здесь – так переезжайте в другую страну, где вам найдется работа», реагировал исключительно матерно. Ну не выбирают Отечество, в моем понимании – здесь родился, ему служить, тут и умирать!

Примерно это я всем присутствующим и высказал. Не удержавшись от парочки выражений. Пусть ко всем чертям идут со своей пенсией! А я как-нибудь здесь и без их благотворительности обойдусь. Что же до «выгодности» их предложений, – то, по моему глубокому убеждению, с ними договор заключать все равно, что с чертом: в конечном счете обязательно внакладе останешься. Есть там подвох, ну не может не быть – не могут капиталисты с нами честно играть!

Сталин взглянул на Пономаренко. Тот произнес:

– Товарищ Елезаров, ваш замполит, высказал очень интересное мнение. Касаемо американской политики. Что у них два подхода – если противник слаб, то что-то наподобие «лягушачьих прыжков», как на тихоокеанских атоллах, вот название забыл: десантом захватывается центральный остров с аэродромом, а гарнизонам на соседних островах не уделяется внимание совсем, сдадутся и так. В политике это значит, что сразу, жестко и бескомпромиссно выдвигаются ключевые требования по какому-то вопросу, ну а прочее «пакетом» идет, само собой. А вот если противник силен, то принцип «салями», она ведь твердая, ее только маленьким кусочком можно есть. То есть всей мощью – дипломатической, торговой, военной – наваливаться на какой-то мелкий вопрос, требовать уступки. А добились – требовать дальше. Подвох тут в том, что считается, свое затраченное компенсируем быстрее, чем оппонент свое уступленное. Или же лазейка открывается, дальше протаскивать что-то свое. Как, например, уважение прав этих… – тут Пономаренко поморщился, – нетрадиционных. Но под эту лавочку ведь можно всякие свои «фонды» протянуть? Или, когда в семьдесят втором у вас их президент Никсон приезжал в СССР, то просил, как акт уважения к Америке, чтобы вы сняли с боевого дежурства всего одну ракету СС-18, ну которая «Сатана», любое ПРО пробивает. В чем подвох, укажете? У ваших тогда ума хватило не согласиться!

– Так ясно же! – отвечаю. – Вот не помню точно, но в начале семидесятых группировка «Воевод» (как у нас РС-18 называлась) только начинала развертываться, или была в самом процессе. Тогда выполнение американского требования фактически означало: заморозить число ракет на уровне текущий минус одна, ведь неудобно же сегодня снять, а завтра по новой ввести? Или же, если все же нарушим – у американцев право вопить на всех углах, что русские слово не держат. И интересно мне, что Никсон тогда за это предлагал – ведь все же не просто так он просил, тоже, наверное, обещал что-то для нас выгодное?

– Браво! – сказал Пономаренко. – Мы рады, что в вас не ошиблись, товарищ Лазарев. И что в итоге американцу ответить?

– А разве вы его еще подальше не послали? – удивляюсь я.

– Не послали, – сказал Сталин, – поскольку вторая его просьба – это личный разговор с вами. И есть мнение, что лучше будет, если и по первому вопросу наш ответ вы озвучите.

Интересно! Ну, раз надо… А все же вопрос – если американец настаивает, то что хочет от меня услышать? Личное подтверждение на случай – «я человек подневольный»? Верится слабо. В одиночку мое похищение устроить – бред полный! Убить – уже теплее, вот только сам американец на камикадзе похож? Узнать что-то, – но вот что? А если – действительно мосты навести, получить какую-то информацию? Ну а если мы сами предоставим – ту, которая нам нужна?

Ведь не знают еще в этом мире про «ядерную зиму»? И даже к радиации отношение наплевательское. Зато убеждены, что бомбардировщики решают всё… нет, на идею межконтинентальных баллистических наталкивать не надо, другое есть! Вот только время нужно, несколько дней. А еще ноут, и любителя фантастики мне в помощь!

Излагаю свое предложение. Пономаренко даже рот открыл от такой наглости. Берия усмехнулся. А Сталин молчал, а затем вынес вердикт:

– А попробуйте. Попытка не пытка. Только, что получится, сначала предъявите на наш суд. А мы решим, стоит ли…

Вы там, в Америке, хотите в свое будущее заглянуть? Вот только будете ли рады?

Лючия Смоленцева (Винченцо)

О, мадонна, прости меня за гордыню! Что делать, если смирение не входит в число моих добродетелей? И я никогда бы не стала святой.

Казалось, это самые лучшие дни в моей жизни! Я жила, наслаждаясь супружеским счастьем, – вот запомнилась же фраза из какого-то давно прочитанного романа! – как герцогиня, в доме которой моя мать прислуживала когда-то. И все это принадлежало мне по праву – и мой горячо любимый муж, мой рыцарь, без которого я не мыслила жизни, был рядом со мной постоянно, даже на службу не отлучаясь! О чем еще я могла мечтать?

Вот только мой муж получил свой трехмесячный отпуск – из-за раны, полученной в бою с проклятыми японцами. Мне делается дурно, как я представлю, что какой-то осколок железа мог попасть всего на ладонь в сторону – наверное, господь лишь показал мне ужас возможной утраты и тут же вознаградил нас счастливейшими днями вместе, ведь в земном мире ничего не дается даром? И я «жадно пила мед нашего счастья» – вот зацепились в памяти слова из давних глупых романов, в которых свадьба героев это счастливый конец. А жизнь, как оказалось, тут лишь начинается!

Мне и раньше приходилось ухаживать за детьми, так что Петя (названный так в честь собора, где я и мой рыцарь венчались) и Анечка (в честь моей лучшей подруги и наставницы) не были для меня обузой. Особенно когда я могла при необходимости рассчитывать на помощь Марьи Степановны (компаньонки Анны Лазаревой), а также тети Паши и тети Даши (наших домработниц), и в квартире было множество приспособлений, облегчающих домашний труд (включая такое чудо, как стиральная и посудомоечная машины). Так что мне не приходилось скучать, утонув в болоте быта, – а это сказал уже какой-то русский писатель, я очень много здесь читала, совершенствуя свой русский язык, говорю теперь, как уверяют, без акцента, хотя некоторые выражения остаются для меня не совсем понятны. Вполне приличные, не то что вы подумали – в Италии я была вовсе не «барышней», в Гарибальдийских бригадах народ был самый простой, и крестьяне, и матросы, так что меня трудно было смутить. Но как перевести русское «ничего» или «да нет», могущее иметь самый разный смысл? Итальянский язык в этом отношении определеннее – Анна Лазарева после нашего долгого общения говорит почти как римлянка; впрочем, она еще перед войной в университете училась, немецкий и английский знает отлично, ну а мне достаточно и русского, в дополнение к моему родному.

Мы занимались в свободные часы даже физическими упражнениями – помня, как в Киеве год назад это спасло жизни Анне и мне. Правда, из объяснений моего мужа, натаскивавшего меня еще в Италии, я так и не поняла, «русский бой», «карате», «айкидо» это разные искусства или разделы одного и того же? Когда же мой рыцарь вернулся и посмотрел на наши тренировки, то сказал:

– Мне тоже надо форму восстанавливать. Не возражаете, девчата, если я к вам присоединюсь?

И даже как-то уговорил четвертым, мужа Анны, адмирала! В одной из комнат нашей большой квартиры, оборудованной под спортзал. Заявив нам всем:

– На ринге никому из вас не выступать. Но если, не дай бог, будет, как в Киеве, – а на вас, Анна Петровна, от бандеровцев приговор так и висит ведь! – это даст вам лишний шанс на жизнь. Не убивать голыми руками, меньше надо верить кинобоевикам, а успеть выхватить оружие, да и вообще клювом не щелкать, если что. Ну и вам, девочки, просто для стройности фигуры полезно! Особенно тебе, Галчонок (это он меня отчего-то так называет), вдруг и в самом деле станешь кинозвездой?

Это он намекает на сценарий фильма по нашим военным приключениям – и Рим, и остров Санто-Стефания, и в завершение захват самого главного злодея, которого сейчас в Штутгарте судят! За что мой рыцарь вторую звезду Героя получил[48]. Или как я и Анна на «Мосфильм» ездили, по поручению Пономаренко, и я там чуть в другом фильме не снялась, – но это история отдельная. Вот не могу изображать влюбленность в кого-то, кроме моего рыцаря, а тем более целоваться с кем-то, даже не по-настоящему, а для кино!

В тот вечер был праздник. Адмирал был на награждении у самого Сталина. А вечером мы все были приглашены на торжество в эту честь, в лучший московский ресторан! Я и Анна нарядились, как в том русском фильме, где героиня со сцены про пять минут поет, – а всего лишь под обычное платье для прогулки с юбкой солнце-клеш, еще и нижнюю юбку надеть, накрахмаленную до твердости, чтобы пышность создавала, вот и вечерний туалет! Как назло, погода была ужасная – за нами машину прислали, так мы от подъезда бежали со шляпками в руках и еще плащи держали, пригнувшись, чтобы полы не распахивало и платья дождем не намочить, зонтики в такой ветер были бесполезны. Приехали с прическами, растрепанными до полного безобразия, пришлось нам в дамской комнате волосы в порядок приводить, но все это совершенно нас не расстроило, ведь радость какая, что наши мужчины с войны вернулись, с победой и наградами! В зале играла музыка, было много офицеров в полном параде, я и Анна были самыми красивыми и нарядными из всех присутствующих дам, нас наперебой приглашали на танец, но я была лишь со своим рыцарем, а вот Анна, конечно же с дозволения своего Адмирала, пару раз кружилась в вальсе с кем-то из знакомых. На стол подавали блюдо «шашлык», которым, как мне любезно разъяснили, в Москве славится именно этот ресторан. Нам было очень весело и хорошо. Но я помню, как уже тогда адмирал о чем-то говорил с моим мужем, и оба они имели очень озабоченный вид. А за окном в темноте лил дождь и завывал ветер.

Назавтра с утра приехал Пономаренко. Адмирал скоро уехал к себе на службу, а мы все вчетвером заперлись в кабинете в квартире Лазаревых, оставив детей на попечение Марии Степановны и домработниц. Тогда я и увидела волшебный прибор, извлеченный из сейфа, и как по экрану бегают картинки (я знала уже, что такое телевизор, но это было совершенно не похоже!).

– Советская наука, самая передовая в мире, – сказал Пономаренко, – но, товарищ Смоленцева, до поры никто лишний о наших возможностях знать не должен! Сейчас нам придется форсированно поработать – так, может, сообразите нам чай?

О, мадонна – лишь сейчас я поняла, что такое орден «Рассвета»! Те, кто каким-то образом могут видеть будущее в волшебном зеркале (или с помощью гениального изобретения – какая разница?) и давать советы даже русскому Вождю! Это будущее пока еще не свершилось – и потому, видя что-то плохое, можно его избежать. И в этом нет зла – вопреки тому, что прорицатели и предсказатели помещены Господом в восьмой круг ада – если жизнь это наше испытание, то что плохого в том, если мы будем видеть чуть дальше, уже последствия наших поступков?

А будущее могло быть ужасным! Если эта война превзошла по жестокости все, что знал прежде подлунный мир, то какой должна стать война следующая? Я видела и слышала то, от чего стынет кровь, – как на месте городов остаются выжженные пустоши, как невидимая отрава разносится на сотни и тысячи километров, убивая и калеча даже нерожденных младенцев в чреве матерей, как огромные волны от искусственных взрывов смывают целые страны, как сходятся в битве тысячи плавающих, ныряющих, летающих и ползающих боевых машин невиданной мощи. О, мадонна – я считала Страшный суд делом бесконечно далеким, мне до того и в голову не приходило, что Армагеддон может быть вполне реальным, рукотворным, и таким близким, лет через двадцать, тридцать – мои дети не успеют еще состариться, да и я сама этот ужас увижу!

– Не увидишь, Галчонок! – ответил мне мой рыцарь. – Затем мы и здесь. Будущее не безмятежно – и первая из преград вот эта. Можно сделать так, чтобы это все осталось за гранью реальности – и мы это сумеем!

И мне сразу стало спокойно. Если мой муж говорит так. С которым я готова идти хоть в рай, хоть в ад, сражаться со всеми вылезшими оттуда чертями – не то, что с теми, за океаном, кто ради своего богатства мечтает о следующей войне. Мы сумеем, у нас все получится – разве может быть иначе?

Мадонна, неужели и здесь ты услышала мои молитвы? Что жизнь без преодоления препятствий становится слишком пресной? Я тогда сказала это, совершенно не подумав, что мне откроется такое!

Но если бой начат, и враг показался – надо сражаться и победить. Иначе ведь и жить незачем?

Вашингтон, Белый дом.

2 октября 1945 года

– У Джо есть доступ к машине времени, – сказал Джек Райан, – раньше я считал это весьма вероятным, сейчас же уверен.

Русский Вождь выслушал наше предложение абсолютно равнодушно. А затем сказал то, что никак нельзя было ждать от диктатора с абсолютной властью. Что надо спросить самого Лазарева – и пригласил его в кабинет. И сказал, что как Лазарев решит, так и будет. А Лазарев ответил мне коротким русским ругательством, причем сказано это было тоже спокойно – видно было, что Джо и наш фигурант или заранее все отрепетировали, или предвидели без вариантов. Насколько мне известно, Сталин никогда прежде и ни с кем не играл в такую демократию. Могу оставить процентов десять на то, что даже диктатору иногда хочется пошутить. Но девяносто – за то, что ни он, ни Лазарев не свободны в своих решениях, а обязаны учитывать позицию третьей стороны, которая Лазарева и прислала.

– Набавлять цену до максимума? – спросил президент. – Просто чтобы узнать, на каком уровне русские готовы согласиться.

– Бесполезно. Судя по абсолютному отсутствию реакции на изменение цены, у Джо на кону гораздо большее. То, что он никогда не уступит. И надо было видеть взгляд Лазарева: он смотрел на меня даже без вражды, а как цивилизованный европеец на африканского царька, предлагавшего выкуп в миллион зеркалец и бус. Мне было искренне обидно за Америку, сэр!

– Переход ко второму действию?

– Сначала мне пришлось выслушать Джо. Который поинтересовался, а на каком, собственно, основании мы требуем отставки «одного из лучших советских адмиралов» – и что СССР все же не Панама, где американскому послу дозволено распоряжаться как высшей власти. Если же мы настаиваем на формулировке, «ради дружеских отношений между нашими странами», то должны предъявить, указав свидетелей, какие конкретно поступки или публичные высказывания Лазарева носили антиамериканский характер?

– Ясно. Так что со вторым вариантом?

– Я попытался вызвать объект на откровенность. Узнать, что конкретно он имеет против Америки. Заявить, что если он или его семья пострадали от действий властей или вооруженных сил, или просто граждан США, то наше правительство готово выплатить компенсацию. И что я представляю тех американцев, которые искренне заинтересованы в дружбе с Россией. Спросил, неужели вы хотели бы в будущем войны между нашими народами? Я использовал все свое красноречие, все свое умение дипломатии, весь свой психологический опыт, сэр!

– И какой результат? Прости, Джек, но процесс ради процесса нам неинтересен.

– Джо молча усмехался в усы. А Лазарев смотрел на меня, как на назойливую муху. А затем сказал скучающе, что мир это, конечно, прекрасно, и «мы в Советском Союзе были бы рады, но для соглашения две стороны должны быть». И аудиенция завершилась, а после ко мне подошел адъютант Лазарева, я помню этого молодого лейтенанта еще на подписании капитуляции. Спросил, читаю ли я фантастику, как Нимиц, и сказал, что адмирал велел передать, что если я буду завтра в два часа дня на Арбатской площади, возле выхода из метро, то узнаю больше. Я рассудил, что если бы НКВД хотело меня похитить или убить, то не стало бы столь изощряться, тем более днем в людном месте. Сэр, вы должны это прочесть! Умный ход – ни да ни нет в ответ на прямой вопрос. Всего лишь фантастический роман, «никогда не было стран с такими названиями и людей с такими именами» – о вымышленной войне между некоей «Атлантической Лигой» и «Континентальным Альянсом». Именно так русские видят будущую, Третью Великую войну – прочтите вот здесь и здесь, мистер президент, избранные места, уже переведено на английский!

Десять тысяч бомбардировщиков летели на восток. Если бы они собрались все вместе в едином строю, то померкло бы солнце. Но они взлетали с разных аэродромов – с острова Авалон, из Галлии, Оттомани и еще из десятка других стран, связанных военным союзом с Атлантической Лигой. Поднятые одновременно, в «час Икс», приказом президента Лиги, решившего, что настал удобный случай, наконец определиться, кому должна принадлежать вся планета без остатка – ведь два хозяина, упомянутая Лига и Континентальный Альянс, это слишком много, когда весь мир поделен на рынки сбыта и сферы влияния – делить не на двоих, а на одного, выйдет ровно вдвое выгоднее.

Такова была истинная причина этой войны. А все прочие высокие слова и возвышенные идеи – не более чем производные. Ну а когда очень хочется подраться, легко найти предлог.

Кто победит – сомнений не было. У Альянса была очень неплохая сухопутная армия, великолепно показавшая себя в прошлую великую войну. Но разве не очевидно, что к войне современной все эти геройства, грязные окопы и танковые прорывы имеют такое же отношение, как рыцарские баталии на копьях и мечах? Новая война – это не подвиги, а конвейер, бесперебойно работающий механизм по доставке бомб на головы врагу – и килотонны падающей с неба смерти, взрывчатки и напалма, были абсолютно равнодушны к храбрости тех, кто внизу. А когда были изобретены атомные бомбы, каждая по силе равна целому эшелоны с тротилом – говорить о воинском искусстве среди генералов Лиги стало неприличным. Достаточно того, что мы имеем подавляющий перевес в воздухе и удобно расположенные авиабазы.

И мы вовсе не собираемся стирать противника в пыль, по крайней мере, пока есть надежда на его благоразумие. Зачем уничтожать то, что после его капитуляции станет нашим?

Территорию по курсу успела почистить тактическая авиация – задавить тяжелые зенитные батареи, способные забросить снаряд на полтора десятка километров, отогнать истребители Альянса (весьма неплохие, надо сказать, – но наших было в небе попросту больше, раза в три). Теперь «молнии» умчались вперед, расчищая бомбардировщикам путь в пределах своего радиуса действия – и напрасно пулеметчики «крепостей» пялились в прицелы и последний раз подглядывали в вызубренную баллистическую таблицу, в пределах досягаемости их оружия не было целей. Все в экипажах были заняты по уши – пилоты выжимали из пропеллеров максимум возможного, штурманы наводили последние штрихи на карту, оружейники проверяли свою драгоценную ношу. А истребителей Альянса становилось все меньше, и наконец они совсем исчезли куда-то – даже вдали не было видно воздушных боев.

Они уже успели углубиться на добрые двести или триста миль в глубину вражеской территории. Настроение было приподнятое – скоро уже сбросим бомбы, и домой, пить пиво в баре и распускать перья перед девушками из «вспомогательного корпуса». Не обманули политики и командиры – эта война будет делом быстрым, легким и чистым, при гораздо большем результате, чем прошлая! И это будет последняя война на земле – ведь если Лига станет единственным хозяином мира, с кем тогда воевать, с прилетевшими марсианами?

Очень скоро эти бравые пилоты Лиги будут думать иначе. Те из них, кто останется жив.

Откуда-то снизу потянулись дымные столбы. Их было много – два-три десятка. Зенитные ракеты – они считались эффективным оружием против одиночных разведчиков, в хорошую погоду, но абсолютно непригодными против массированного налета, поддержанного истребителями. Ахиллесовой пятой была система наведения – когда корректировщик с земли должен был, удерживая в визире ракету и цель, пытаться выстроить их в одну линию, даже очень хорошо обученный расчет в полигонных условиях с трудом успевал отработать на рации команды наводчика – «вверх, вниз, влево, вправо», а уж когда сверху валятся «джабы», истребители с бомбами, нормальное прицеливание было даже теоретически невозможно[49]. Тем более что расчет, как правило, сидит рядом с местом пуска ракеты, вот уже истребители пикируют туда, где еще не успела рассеяться пыль, поднятая выхлопами из сопел стартовавших «летучих рыбок». Может быть, кому-то и не повезет – каждая ракета несла до полутонны взрывчатки, и даже при близком разрыве была гораздо опаснее зенитного снаряда, ну а при прямом попадании даже восьмимоторную «сверхкрепость» разносило в ошметки, и чтобы кто-то из экипажа выжил, о том нельзя было и мечтать! Но сколько их попадет – хорошо, если одна или две, и это на многосотенную армаду – каждый надеялся, что не повезет совсем не ему.

Странно было, что эти ракеты даже не пытались наводиться, а почти вертикально шли в зенит. Может быть, это истребители поработали так хорошо, перебив все расчеты, и некому корректировать? Или там, на земле все разбежались в панике, выпулив свои снаряды куда попало?

И тут небо вокруг вспыхнуло тремя десятками солнц. И ударила взрывная волна, сминая самолетный дюраль как бумагу. А все, кто смотрел в направлении хотя бы одного из взрывов, лишились зрения, прямо за штурвалом. И очень многие из бомбардировшиков, кто еще держался в воздухе, – горели, теряли управление. И не меньше половины истребителей камнем ссыпались вниз (причем там самым убойным фактором оказалась внезапная слепота пилотов).

Внизу была территория Альянса? Так с любой точки зрения лучше уж тридцать ядерных взрывов над малонаселенной местностью и в десяти километрах от земли – чем сто от чужих бомб, над своими городами? К тому же по законам физики взрывная волна больше распространяется туда, где меньше давление, разреженная атмосфера, так что до земли она дошла сильно ослабевшей, а вот пожары от светового излучения были серьезной проблемой! Жителям нескольких деревень, оказавшихся в зоне поражения, можно было лишь посочувствовать – впрочем, у них было время укрыться в погребах и убежищах, отрытых еще прежде, в порядке обучения населения гражданской обороне – кто не зевал и не забыл действия по сигналу «воздушная тревога», что хватать и куда бежать, тот выжил; ну а дома и сараи можно после заново отстроить!

И это был еще не конец. Теперь в небе появились и истребители Альянса, их было много. И мало кто из покалеченных, горящих, ослепших врагов сумел повернуть на запад и дотянуть до баз на благословенном острове Авалон.

И взорвалась галльская граница, от моря на севере до моря на юге. Как в ту, прошлую войну, неудержимым потоком текли на запад через поля и виноградники колонны танков и бронепехоты. Даже атомные удары по этой стальной саранче не были смертельными – тут играло и то, что танки намного более стойки к поражающему действию ядерного взрыва, чем городские дома, и то, что разведка Лиги просто не успевала отрабатывать быстро перемещающиеся, рассредоточенные цели! Воздушная разведка, говорите? Так у Альянса, может, и не было тысяч стратегических бомбардировщиков, – но авиация поля боя была очень неплоха, как и войсковое ПВО!

Гордая Галлия продержалась одну неделю. Командиры танковых рот и батальонов Альянса спорили на ящик водки, кто из них первый увидит Геркулесовы столбы, крайнюю западную точку материка. А на севере погибал несчастный Авалон – в отличие от прошлой войны, сейчас на его землю густо падали и атомные бомбы, и химия; если Галлию и Иберию Альянс отчего-то жалел (а впрочем, и их жители вовсе не горели желанием устраивать гверилью), то к авалонцам относился, как к врагам старым и заклятым, по отношению к которым дозволено все. У Альянса не было армад «стратегов», – но на той дистанции и тактическая авиация (что немаловажно, прикрытая истребителями на всем радиусе) дотягивалась очень неплохо. Авалон капитулировал через месяц – перестав быть «непотопляемым авианосцем» для Лиги уже в конце первой недели войны. Одновременно войска Альянса выдвинулись и на других направлениях – ох, и пожалел султан Оттомани, что связался с Лигой, поверив лживым обещаниям! Оказалось, что сухопутная война очень даже не устарела, а что генералы Лиги объявили ее таковой, это исключительно их проблемы.

Так что выиграть войну у Лиги не получилось. И президент, после долгих и мучительных раздумий, обратился с предложением мира. В конце концов, ведь и не проиграли же?

Но Альянс ответил: не мы начали эту войну. Значит, нам ее завершать. Не беспокойтесь – когда нам надоест, тогда мы вас известим.

Мир раскололся надвое. Приблизительно по полушариям планеты. Что давало надежду на затихание войны естественным путем – поскольку даже бомбардировщики Лиги не могли совершить рейд на цели в глубине восточного континента, через океан в оба конца.

Но президент Лиги мог радоваться – ведь пока еще ни одна бомба на территорию собственно Лиги не упала? Как и в прошлую, и в позапрошлую Великие войны. Чего нельзя сказать про Альянс. Так что вполне можно объявить избирателям, что и эту войну мы выигрываем, по очкам!

В условленное время, на глубине в сто пятьдесят метров, находясь в тысяче миль от вражеского берега, подводная лодка Альянса выпустила из своего раздувшегося брюха огромную торпеду. Пятидесятиметровая сигара, двухметрового диаметра, погрузившись на километр, начала свой путь, повинуясь программе, заложенной в ее механический мозг, – изредка выстреливая ультразвуковые сигналы, не только для предохранения столкновения с дном океана, но и ради уточнения курса, ведь именно подводный рельеф указывал положение сверхторпеды относительно цели. Дальность хода была огромна – торпеду двигал ядерный реактор, который одновременно являлся и боеголовкой. Оттого сила взрыва сильно зависела от дистанции стрельбы, но даже при запуске через весь океан мощь этого дьявольского оружия намного превосходила любую из атомных бомб, сбрасываемых с самолета.

Наверное, решив посмеяться, конструкторы дали торпеде имя «Лилипут». Когда он дремал в субмарине-носителе, его взрывную мощь оберегали девять независимых предохранителей – в момент выстрела отключился первый, вошел в режим реактор, а достигнув предельной глубины, сработал второй: механически слиплись два провода, замыкая цепь. Вот океан стал мельче, началось материковое поднятие морского дна – при начале подъема автоматически открылась колба с кислотой, разъедающей мембрану третьего предохранителя, а на глубине в двести метров сработал следующий, четвертый.

Целью был Нью-Арк, город с десятимиллионным населением и крупнейший порт на восточном побережье Атлантической Лиги. Поднявшись на сто метров от поверхности, торпеда перешла на скоростной режим, развив ход в шестьдесят узлов. Эсминцы противолодочного патруля засекли ее приближение, но не успевали перехватить. Впрочем, если бы и успели, это не изменило бы почти ничего. Как четыре катера-охотника, ближней зоны обороны, которые, запеленговав цель, встали на ее пути. Тем временем торпеда, следуя программе, последовательно отключила в своих внутренностях еще три оборонительных рубежа переключения реактора в боевой режим, внутри уже началась энтропийная реакция смешивания трития и дейтерия. До цели оставалось еще около пятидесяти километров, но она уже находилась в теоретической зоне поражения боеголовки. В это время охотники уже заходили в атаку, приняв торпеду за необычно скоростную подлодку. Ее двигатель переключился на аккумуляторное питание, а из ядерного котла стали одна за другой выстреливаться пластины-поглотители нейтронов. Сам реактор уже захлопнулся в тяжелом сверхпрочном корпусе, назначением которого было сдерживать процесс ядерного распада в малой области пространства до максимально возможного предела с целью вовлечения в реакцию наибольшего количества урана. Торпеда все еще двигалась, но начало взрыва могло теперь инициировать все, что угодно. На шкале времени, в точке начала процесса, сходились макро– и микромиры.

Один из катеров, оказавшийся ближе всех, начал атаку. Торопясь, поскольку скорость цели превосходила его пределы, он сбросил глубинную бомбу, а затем еще одну… Ни одна из них не успела взорваться, зато их падение и плеск отключили последнюю защиту. Началось впрыскивание медленных нейтронов внутрь активной области реактора. Макро– и микромиры встретились. Их объятия были очень горячи.

В течение долей секунды образовавшийся огненный шар не просто испарил окружающую исчезнувший «Лилипут» воду и все в ней, но он разложил ее на атомы и втянул в новую реакцию синтеза. Сам «Лилипут» вместе с предназначенными ему бомбами и выпустившим их катером разлетался в окружающем пространстве со скоростью несколько меньшей, чем свет перемещается в вакууме, из-за вязкости среды. Сила взрыва примерно соответствовала тысяче мегатонн, а это выводило данный искусственный катаклизм в разряд явлений космического масштаба. Электромагнитный импульс с невиданной скоростью переломал все электрические, нерадиво заземленные приборы на площади, равной территории небольшой страны, а стрелки компасов шатнулись в пределах полушария. Огненный шар стал быстро подниматься, желая достичь тверди небесной, но, миновав тропосферу, стратосферу и почти всю мезосферу, все-таки выдохся. Все млекопитающие, случайно смотревшие в его сторону на не имеющем значения расстоянии, ослепли. Поднятая перепадом давления волна, обогнав звук, устремилась во все стороны по дну и по поверхности залива. Вблизи берега она бесшумно поднялась, заслоняя небо и замедляя скорость. Те, кто ее увидел, испытали мистическое чувство ужаса, но, к сожалению, не смогли передать свои ощущения другим. Стометровая водяная стена втянула их внутрь подобно пылинкам. У каждого еще до попадания в этот движущийся Мальстрем от разреженного давления перед фронтом волны лопнули барабанные перепонки. Две большие волны смыли порт, не заметив волнореза, и рухнули на город. И падали башни небоскребов, – а там, где раньше были одноэтажные пригороды, теперь вообще ничего не напоминало о цивилизации, когда-то находившейся здесь[50].

Подводная лодка шла через Великий Восточный океан. В отсеке субмарины позади рубки, занимавшем всю ширину и высоту корпуса, кипела работа. Сначала матросы расправили оболочку, подсоединили шланги, по которым с шипением пошел газ. У переборки была закреплена гондола, шар на усеченном конусе – в шаре был люк и иллюминатор, на конусе лишь технические лючки, возле которых тоже очень аккуратно что-то делали двое, в резиновых костюмах и масках. А перед люком в отсек сам командир подводной лодки прощался с низкорослым черноволосым человеком в меховом комбинезоне. Подводникам после предстояло возвращение домой. А у того, кто готовился сейчас занять место в гондоле, пути назад уже не было. Но он сам выбрал свою судьбу.

– Удачи, товарищ Ямамото-сан.

– Скоро я буду в садах Аматэрасу. А враги – гореть в их аду. За моих, сгоревших в Хиросиме.

Командир лично проводил пилота до лесенки, приставленной к гондоле, смотрел, как задраивают люк. Спросил у двоих, возившихся у основания конуса:

– Сколько вам еще, ребята?

– Сейчас закончим, товарищ капитан-лейтенант!

Оболочка занимала уже почти весь объем отсека. Матрос со старшинскими нашивками подошел к командиру, доложил: наполнение десять процентов!

– Выходите! Задраить люк!

– Есть! Пошли, ребята…

Оболочка надувалась еще некоторое время в гордом одиночестве, заполняя углы и обтекая гондолу с двух сторон. Потом зашумели помпы, и отсек стал заполняться водой. Оболочка стала отступать, съеживаться под напором воды, но нагнетаемый газ продолжал делать свое дело. Наконец, воздух из помещения был удален, и помпы остановились. Наступал первый критический момент. Крыша отсека была выполнена в виде люка из двух створок. Сейчас эти створки стали медленно раздвигаться. Оболочка покачалась в воде и начала медленно всплывать, распрямляясь…

– Боцман! Балласт в кормовые цистерны! Держать!

– Балласт принят!

Кивнувшая было носом лодка медленно выпрямилась. Сейчас она представляла собой со стороны странное зрелище. Водолаз, случись он рядом, оценил всю сюрреалистичность висящей на глубине восьмидесяти пяти метров подводной лодки, из которой вверх на двадцать пять метров поднимается колышущаяся в воде оболочка гигантского воздушного шара. Система была крайне неустойчивой: подводные течения заваливали оболочку то на один бок, то на другой, и вместе с ней заваливалась подводная лодка. Резко усилился дрейф. Командир, внимательно наблюдая за гирокомпасами, отдавал короткие приказы боцману и мотористам. Пока ему удавалось компенсировать дрейф. И оставалось надеяться, что в этом абсолютно пустом районе Великого Восточного океана, вдали от морских путей, вероятность встречи с противолодочниками Лиги исчезающее мала – поскольку лодка была сейчас абсолютно беспомощна. А еще, надо было по мере возможности удержаться в расчетной точке, хотя бы не слишком сильно отдрейфовав. И это должно было длиться еще более двух часов.

На исходе первого часа подлодку ощутимо потянуло вверх. Надутый на четверть шар придавал ей дополнительную плавучесть. В цистерны была взята дополнительная вода. В течение следующего часа балластную воду принимали пять раз. Наконец, цистерны были заполнены до конца, но надутый до половины шар неудержимо тянул подлодку вверх. Это была вторая критическая точка.

– Продуть цистерны! – последовала команда. И связка субмарина-стратостат устремилась вверх.

– Товарищ Ямамото! Сейчас отстыкуем – готовы?

– Поехали! – раздался ответ из репродуктора.

Гондола была освобождена из захватов, и стратостат рванулся вверх. Но не успел разогнаться, и не ударился о границу двух сред, и не порвался, как это случилось с первым из стратостатов, а устремился в воздух. Подводная лодка, наоборот, провалилась в глубину. Но, поскольку цистерны были уже наполовину пустые, это падение продолжалось недолго, сменившись новым подъемом – наконец, пришедшая в равновесие лодка застыла в толще воды на глубине пятидесяти метров. Теперь можно и домой!

ПВО Западного побережья Лиги была традиционно слаба – слишком протяжен был Великий океан здесь, а немногочисленные острова, как правило, были заняты военно-морскими базами и аэродромами Лиги. Но все же с радара, стоявшего на горе Холливуд, возле города Падших Ангелов, заметили воздушную цель. И сумели навести на нее дежурное звено «пиратов», но у этих поршневых истребителей потолок был в четырнадцать тысяч метров, а стратостат шел больше чем на двадцати. Открыли огонь зенитки старого линкора «Генерал Мэдисон», стоящего в военном порту – теоретически пятидюймовые пушки могли забросить снаряд на такую высоту, но рассеяние, с учетом наклонной дальности, было просто катастрофичным. Конечно, будь здесь «молнии», все было бы кончено в минуту, но нечего было здесь делать новейшим реактивным истребителям, в немедленной готовности – пока связались с учебной дивизией, в двухстах милях к северу, пока оттуда передали, что вылетело звено, а стратостат, влекомый мощным струйным течением, быстро приближался к берегу. Вот уже был виден залив со знаменитым мостом. Город оставался чуть южнее, но это не страшно, побережье тут густо заселено. Вот уже виден пляж внизу, и людишки… словно и нет для них никакой войны! Сейчас будет!

Ямамото хищно усмехнулся – он дошел до цели! И плюньте в лицо тому, кто скажет, что пилотировать стратостат это никакого труда! Сам старт с лодки из-под воды опасен – оболочка мало того что недокачанная, так еще и мокрая, вода в складках может превратиться в лед на высоте, и тогда шар, не расправившийся до конца, разорвет внутренним давлением! Потому был установлен экспериментально (два стратостата разбились, один экипаж погиб) наиболее безопасный график подъема. Но все равно шар на высоте и обмерзает, и нагревается солнцем, – а потому, «пляшет» по высоте, и может выскочить из струйного течения – и надо быть готовым то подбавлять газ из баллонов, то сбросить балласт. Легче было бы вдвоем, но зачем умирать еще и напарнику?

Эти, внизу, все пытаются его достать? Что ж, дадим им шанс! Внизу уже берег, вот сейчас будут загородные виллы «высшего класса», эти придурки еще и могут гостинцы с неба на сувениры растащить, идиоты! С большой высоты будет недопустимое рассеяние… и нельзя перейти к «плану Б»! А зачем упускать шанс, чтоб сдохло еще какое-то число тех, человекообразных?

Стратостат начал снижаться. Вот он уже в пределах досягаемости истребителей, «пираты» пошли в атаку! Но будем надеяться, что в гондолу не попадут, – а сброс груза произойдет автоматически, на высоте в тысячу, без участия пилота, раскроется бомбоотсек, и кассеты уйдут вниз, и если хотя бы одна даст должный эффект… А он, Ямамото, поможет!

Попали в оболочку! Гондола кувыркается – ощущения, как у лягушки внутри футбольного мяча! Но он, Ямамото, недаром был хорошим спортсменом – парашют надет заранее, только дотянуться до рычага сброса люка, ну а самое главное зашито в воротник комбинезона! Он вывалился в каких-то шестистах метрах от земли, парашют успел раскрыться. И кассеты с бомбочками сброшены – часть из них, зажигалки, другие же имеют с ними внешнее сходство, и как уверяли ученые, выживание культуры на местности гарантируется в течение полусуток, в теплую погоду, как сейчас.

И раскусить ампулу в воротнике. Рот поранил до крови, но это такая мелочь!

Солдаты внизу – уже ждут! Руки вверх – да пожалуйста! Изображать услужливость, страх и лояльность – предки на небесах сейчас глаза закрывают от такого позора – пусть. Главное, чтоб допрашивали побольше! А эти, толпой сбежались – глазеют на пленного врага, как на диковинное животное! И лезут ближе, потрогать, сфотографироваться, как дикари… как будущие покойники! Знали бы вы, что все, кто рядом крутится, – уже мертвецы?

Что там говорили ученые про модифицированный вирус Эбола? В отличие от природного, распространяется воздушно-капельным путем – при чихании, разговоре, даже дыхании. И имеет скрытый период, двое-трое суток. Так что все, кто поспешил прибежать к месту падения «невзорвавшихся» бомбочек, кто трогал их, пытался обезвредить, а также те, на кого я сейчас дохну – мертвецы. И лекарства не существует. Два-три дня – а после слабость, ломота, жар, головная боль – симптомы, как у гриппа. А затем кровавые волдыри по телу, кровь из глаз и ушей, и гниение заживо, внутренние органы превращаются в кровавый кисель. Это все будет здесь, а когда человекообразные, как начнется, побегут во внутренние районы, разнося скрытую заразу… Если только ваше правительство не сообразит ввести войска, самый строгий карантин, стрелять во всех, кто попытается выйти за пределы территории. Но ведь не сообразит, по крайней мере сразу, не успеет – кто-то, самые умные, уже разбегутся!

Вы у себя, за океаном, считаете, что лишь вам решать за других, кому жить, кому умереть? Войны и прочих бедствий на своей земле давно не видели? Так получите!

Ну а меня – ждут сады Аматэрасу![51]

Это был величайший из флотов, когда-либо выходивший в океан. Ядро его составили шесть гигантских «линейных» авианосцев, каждый в шестьдесят тысяч тонн полного водоизмещения, их даже строили не на стапелях, с которых такую массу трудно было бы спустить, а в сухих доках. Даже такого класса кораблей не было прежде – слово «линейные» означало, что они могут принимать участие в битве, находясь на переднем рубеже, под огнем врага – в отличие от прежних авианесущих кораблей, они несли броню почти как линкоры, три броневые палубы – полетная, ангарная, нижняя – и броневой пояс, рассчитанный на противостояние восьмидюймовым снарядам тяжелых крейсеров. Огромные ангары вмещали по максимуму, полтораста самолетов, но сейчас на каждом из суперавианосцев было всего по сотне, потому что среди них не было ни одного истребителя, а исключительно палубные бомбардировщики, более крупные и тяжелые.

Поскольку Лига утратила авиабазы на вражеском континенте, в высоких штабах было решено поручить палубной авиации прежние задачи «стратегов». Конечно, одномоторный «мститель» не «крепость», – но тут уж ничего не поделаешь, впрочем, палубники могли успеть на коротком плече сделать два-три вылета подряд. Прикрыть их должны были истребители с девяти стандартных «флотских» авианосцев, мелких рядом с «линейными», всего по тридцать четыре тысячи тонн, и девяносто самолетов на каждом – такая численность авиагрупп относительно водоизмещения дозволялась тем, что эти корабли вовсе не несли брони, все в их конструкции было подчинено лишь тому, чтобы быстрее обслужить и выпустить самолеты. Ну и для собственной обороны эскадры присутствовали одиннадцать легких авианосцев, построены в корпусах и с машинами крейсеров, несут по тридцать крылатых машин каждый. Итого почти тысяча восемьсот самолетов – часть из которых постоянно находилась в воздухе, в дальней разведке, или патруле ПВО и ПЛО. И это был еще не весь флот!

Дивизия (четыре штуки) «шестнадцатидюймовых» быстроходных линкоров. Два десятка тяжелых и легких крейсеров. И целая сотня эсминцев, не только идущих завесами в ближнем охранении тяжелых кораблей, но и выбросивших на десятки миль от ядра эскадры кольцо радиолокационных дозоров и поисково-ударных противолодочных групп. Это был лишь один из флотов Лиги – противопоставить которому Континентальный Альянс не мог ничего. Да, у него было какое-то количество тяжелых кораблей, – но «бог и победа всегда на стороне больших батальонов или эскадр». А когда в битве у одной из сторон трех-четырехкратное преимущество в кораблях, и шестикратное по палубной авиации, говорить о военно-морском искусстве просто неприлично!

Вопрос чисто академический: зачем конструкторы и адмиралы Лиги настояли на бортовом бронировании у новейших авианесущих монстров? Палубная броня была очень полезна, от бомб. Но бортовой пояс – от артиллерии крейсерского калибра? Неужели считался реальным случай, когда вражеские крейсера прорвутся к авианосцам на дистанцию своего огня – это было возможно, лишь после того, как героически погибнет весь многочисленный эскорт, включая линкоры! Наверное, адмиралам было просто так спокойнее, «чтоб было»[52]. Как бы то не было – кораблестроители Лиги по праву считались лучшими в мире, как и моряки. У континенталов лишь подводные лодки хорошие, и малые корабли на уровне, – а вот линкоры и авианосцы у них не то что совсем не выходят, но дешево и в большом числе не получаются. За три года три десятка авианосцев построить, и не конвойных жестянок, а настоящих флотских, это лишь одна Лига может!

Одну подлодку Альянса, обнаруженную самолетами на безопасном удалении, уже потопили. И еще три загнали под воду, может, кого-то и насовсем – бомб не жалели. Дизельные лодки в океане против эскадры, хорошо прикрытой авиацией, шансов не имели совсем. Хуже было с атомаринами – потому и носились переменными курсами эсминцы ближней и дальней завесы, сверля глубины целой сотней гидролокаторов. Вот только это не давало гарантии, в океане!

Винты десятков и сотен кораблей на большом ходу – надежно глушат свою же акустику. Зато шум на весь океан издали сообщает подводному охотнику, где добыча. И скорости атомарины вполне хватало, чтобы успеть занять позицию на курсе эскадры, поднырнуть глубже и ждать. И лодка может применять оружие, независимо от погоды, – а эсминцам волна здорово мешает. А еще есть такое препоганейшее для противолодочников (и благое для подводников) явление, как термоклин. И эту лодку обнаружили слишком поздно. Чудо, что вообще обнаружили – повезло. И опытен был командир дивизиона эсминцев. Обнаружили всего в пяти милях от авианосцев, уже на рубеже пуска торпед!

Тактика была уже отработана. Дивизион, по сигналу флагмана, развернулся «все вдруг», в гребенку, прочесывающую море как через сито, и ударили «ежи», выстреливая целые пакеты реактивных бомб, и полетели бомбы за корму, и густо вспенились разрывы, поднимая водяные бугры. Лодка могла еще отступить, затеряться в океане, – но вместо этого рванулась вперед, к цели, чтобы бить наверняка, и это могло бы получиться, ход у атомарины был тридцатиузловый, мало уступая эсминцам, и как уже было сказано, на таких скоростях акустика глохла. Но подходил наперерез второй дивизион, и лодка проскочить не успела, накрытая залпом «ежей», кажется, она еще выпустила наугад одну или две торпеды, но это была уже агония. И факт, совершенно не имеющий значения, в свете того, что последует сейчас.

– Мы их достали! – радостно крикнул акустик с эсминца, четко услышавший звук разрушения корпуса лодки. Субмарина проваливалась на многокилометровую глубину, в ней не должно было уже остаться никого живого, но механик успел снять с реактора защиту, точно по инструкции, самое последнее средство атомных подводников, даже погибая, утащить с собой врагов. И реактор пошел вразнос, став гигантской боеголовкой, подобно той, что была на «лилипутах», вот только здесь он был больше, в сотни раз!

Пилот патрульного бомбардировщика, возвращавшегося на свой авианосец, сначала не понял, в наступивших сумерках, что катится ему навстречу, низкая облачность странного вида? В эфире было что-то непонятное – сначала вопли, затем гробовое молчание, на всех частотах. И куда-то пропали огни эскадры, – конечно, светомаскировка, но для самолетов, уже выходящих на посадочную глиссаду, сигналы должны быть зажжены! На альтиметре было две тысячи футов, шестьсот метров над уровнем моря. И тут пилот заорал, поняв, что перед ним, – но уйти вверх уже не хватало ни времени, ни скорости, мотор работал на малом газу, перед посадкой, и торпедоносец не истребитель. Стена воды закрыла небо, гребень исполинской волны был уже над головой!

Еще эту картину видели несколько пилотов воздушного патруля, кому повезло оказаться на высоте. И очевидным было, что ни одной палубы там, внизу, больше нет. Самолеты пошли на запад, радируя о помощи, у них не хватало бензина, чтобы дотянуть до земли, так что всем им пришлось садиться на воду, кому-то из экипажей повезло, их нашли еще живыми.

Следующий выход флота к берегам Альянса был отменен. До тех пор, пока не придумают средство обороны – слишком дорого было разменивать целую эскадру на одну субмарину. И даже дивизион эсминцев был не слишком приемлемой ценой – было бы бесчеловечно, да и просто грозило бунтом, перечисление всех противолодочников в камикадзе. Так Лига потеряла господство на море. И это был еще не конец войны.

– Впечатляет, – сказал президент, – это тебе сам Лазарев вручил?

Анна Лазарева

Когда Пантелеймон Кондратьич мне план изложил, я не знала даже, что ответить. Авантюра ведь, уровня как на Севмаше с «мистером шимпанзе» – вот только предварительной подготовки нет, группы поддержки тоже, все на чистой импровизации! А этот янки – уровня повыше, чем мистер Эрл. В войну люди быстро учатся – те, кто выжил. Интересно, а сам он воевал непосредственно, или пребывал исключительно в штабах и Конторах? Разница существенная – в плане не столько интеллекта, как волевых качеств. «Академик» в состоянии сочинить гениальный план – вот только реализовывать его, особенно если что-то пойдет не так, тут часто бойцовский характер нужен.

Нет, никакой стрельбы и прочих сцен в стиле боевиков не предвидится. Всего лишь снова съездить в правление ССП, на улицу Воровского, в компании с этим… Интересно, идея чья? На Пономаренко очень похоже, тем более что мой начальник новый активно старается свою полезность доказать, прибрав к «инквизиции» некоторые функции после ухода Лаврентий Палыча с поста наркомвнудел. Хотя товарищ Берия по-прежнему остался «надзирающим» над НКВД и госбезопасностью, от ЦК и Совета Обороны. А «партийная безопасность» даже номинально ему не подчинена, хотя часто мы совместно с его людьми работаем, и «корочки» гэбэшные у нас, как правило, для легенды вовне… хотя это непорядок, пока все на личных отношениях держится, и уважении к воле Вождя, а в более позднее время… Прямо хоть к немецким товарищам за опытом беги, к герру Рудински, главе новоорганизованной Штази, которая по разнообразию функций и отделов (но пока еще не по численности и оснащению) стала не меньшим монстром, чем IV управление РСХА! Имела честь быть представленной достойному немецкому коллеге, когда он зимой еще в Москву приезжал, пересеклись у Пономаренко, – и ведь тоже заметил, змей немецкий, что наша «инквизиция» по сути то же самое, что СД в их иерархии было. А на вид обычный дед, пока в глаза ему не посмотришь – и мне на прощание сказал, со смыслом:

– Много о вас слышал, фрау Лазарева, теперь искренне рад был с вами познакомиться. Если приедете в Германию, заходите, всегда рад буду помочь. И передайте привет подчиненным вашего супруга, с которыми я свел знакомство в Риме, а после на Санта-Стефании.

Это когда Смоленцев со своими орлами – папу римского из гестаповской тюрьмы вытягивал? И слышала я, что герра Рудински тогда чуть не пристрелили – если бы не римская встреча до того и заключенный договор. А кончилось все «охотой на фюрера», вот неисповедимы же пути господни, а также в таких делах, где одно содеянное совершенно непредсказуемо тянет другое – и предвидеть, что именно, даже такой ас сыска и разведки не может, с его сорокалетним полицейским стажем![53] Однако я, выходит, становлюсь известной фигурой – от кого немец обо мне слышать мог, уж я-то с ним точно нигде не пересекалась, даже косвенно, по одному делу! А с тех пор как Владик родился, так я исключительно «в эпизодах играю», и все здесь, в Москве, по просьбе Пономаренко. И сугубо для внутренних наших дел!

– Ну а теперь сыграешь главную роль, – сказал Пантелеймон Кондратьич, – всего на один час, и домой, к мужу и детям. Не все же на «Мосфильме» прохлаждаться! Кстати, товарищи оттуда мне после сказали, что актерские способности у тебя точно есть, о внешних данных промолчу.

Это он о последнем нашем поручении вспоминает. По линии пропаганды – самым архиважным средством которой, как заметил еще Ленин, является кино! И фильмы «из будущего», которые по сюжету и идее подходят, решено было выпускать на экран – сначала была довольно муторная технология пересъемки прямо с ноутбука на кинокамеру с мелкозернистой пленкой, для четкости, ну а после решили лишь брать сценарий за основу и переснимать с теперешними актерами. При этом еще и сюжет слегка меняли – так, в «А зори здесь тихие», старшина Васков в избушке дерется с немцами ну прямо как прапорщик Волонтир из другого фильма. А в «Белом солнце пустыни» в банде Абдуллы появился британский советник «майор Смит», который в финале погибает погано, облитый горящей нефтью. Ну а теперь, поскольку главное у нас сейчас это восстановление народного хозяйства, то переснимают «Высоту», про монтажников-высотников, в декорациях вновь строящихся павильонов – работа кипит, машины и вагонетки ездят, какие-то трубы тянут, все перекопано, и мусор по ветру летит. Отдаленным планом макет снимали – цеха, домны, даже крошечный паровозик ездит, на экране не отличить, а крупным пришлось на натуре. Чтобы «ветреную» сцену снять, притащили два авиамотора с пропеллерами, такая буря поднялась, с пылью, глаза слепило! Причем всякий раз мы с Лючией в эпицентре этого ветродуя оказывались, вместе со всеми, вот только в шляпках и платьях солнце-клеш мы одни – и были поначалу как Мерилин Монро (знаю уже, кто это, смотрела!), и не один раз, а народ лишь смеялся, «товарищ инструктор, у нас девчата здесь только в штанах работают»! Вот отчего все ждут, что раз нструктор ЦК, то должен быть солидный мужчина в годах, в костюме, и непременно с портфелем, – а увидят, что женщина, молодая, красивая, нарядно одетая, так стараться приходится, чтоб приняли всерьез? Ну, повязали мы платочки вместо шляп, а что наши юбки иногда в паруса превращаются, это не более чем мелкая неприятность, и кому эта игра раньше надоест? После мы даже снялись в эпизоде – в парке, когда Коля вечером Катю провожает, а мы по аллее мимо идем, среди прочих, кто гуляющую публику изображал, лиц наших не видно под шляпками, да еще со спины. И ведь захотелось режиссеру, чтобы обязательно гроза, как по сценарию – и день выбрал, по прогнозу погоды, – помню, как мы после все в автобус забились и под навес, а дождь рекой, едва успели отснять!

Вот только, сейчас вспоминая, думаю, а что от меня там Пономаренко хотел? «Поехать, взглянуть», инструктору от ЦК, на съемочной площадке, неужели он из меня в будущем хочет «главнонадзирающую» за культурой сделать, как там какая-то Фурцева была? Ой, не хочу … а вот Лючии отчего бы и в самом деле не сняться, и уже не в эпизоде? Если девочку роль только жены и матери явно тяготит, хочется чего-то больше? Или же, Пантелеймон Кондратьич мне не раз уже повторял, «умей роль играть, так чтобы тебе собеседник поверил – хоть у лицедеев учись!». Говорил – оккупированный Минск это другое было, там ты один образ играла, зачуханной серой мышки, а теперь умей разной быть и переключаться на ходу!

– Товарищ Пономаренко, так мне что, еще в Щукинское идти доучиваться, вместо Ленинградского универа?

– А ты как думала – тут при провале не освистывание грозит, лично тебе, а неприятные последствия для всего Советского Союза!

Хотя в этом конкретном деле – в принципе, вреда в любом случае не будет? Поскольку американцу еще думать придется, ему дезу впаривают или высший пилотаж, правду под видом дезы в расчете, что за дезу примет?

– И как это, подготовки нет? Всякий гвоздь в доску, всякая буква в строку. Про операцию «Зеркало» забыла? А ведь американец, если он хорошо подготовился, должен был про те дела слышать – многие ведь из фигурантов около иностранцев толклись!

Так почти не касалась я «Зеркала». Разве в самом начале, когда Исайя Берлин пытался меня загипнотизировать – да, слышала, что наши решили ответные меры принять. «Советская власть настолько хороша, что каждый, кому она не нравится, является сумасшедшим» – нет, грубо не работали, чтоб оступившихся хватать, санитары, и в психушку, там все гораздо изящнее было проделано. Ой, и что скажут лет через сорок, по поводу «зверств кровавой гэбни» и «карательной психиатрии»? А ничего не скажут – если не будет у нас никакой «перестройки»! А мы все, и я конкретно, все сделаем, чтобы и не было!

Тем более что невиноватых не было – заслужили. Кому охота, может почитать цитаты из Даниила Хармса – добрый детский стишок как «Иван Топорышкин пошел на охоту», или явную гнусь «я понимаю опасения моего защитника, но все же надеюсь на полное оправдание», и еще кучу пошлости и серости… мне тут один человек объяснял, что это не всерьез же, ну как клоуны на арене шутя лупят друг друга, но вот не понимаю я таких шуток (хармсовских, не в цирке) совершенно! А «великий поэт Мандельштам» срок получил вовсе не за происхождение, а за то, что накропал совершенно гнусные стихи про товарища Сталина и декламировал их всем гостям – и это после того, как получил от советской власти отдельную квартиру (кто хоть немного знаком с жилищным вопросом в Москве того времени, тот поймет!), член Союза писателей, только твори во благо! Но нет ведь:

А стены проклятые тонки,

И некуда больше бежать,

А я как дурак на гребенке

Обязан кому-то играть.

Наглей комсомольской ячейки

И вузовской песни наглей,

Присевших на школьной скамейке

Учить щебетать палачей.

И дальше в том же ключе – «пайковые книги», «честный предатель», «халтурные стены московского злого жилья»! И это я еще тех возмутительных строк про товарища Сталина не касаюсь. А ведь гражданин Мандельштам (прочтите биографию) ну ни в коей мере не был обижен советской властью, а вот в белогвардейской тюрьме посидеть успел! Зато пользовался дружбой и покровительством Бухарина. Как поэт, может, был и талантлив, – но вообразил себя, в традициях русской интеллигенции, что он выше власти и всегда прав – и получил по приговору, всего пять лет лагерей, ну а что по слабому здоровью и полугода там не протянул, так думать же надо, что пишешь?

Так вот и эти, которые под «Зеркало» попали. Им даже лагерь не грозит – вылечат их, всех, никто не избегнет! И выйдут они, кто раньше, кто позже, вернутся домой, к женам и детям (больные люди не враги – значит, ни репрессий к близким, ни отъема жилплощади не будет) – и до конца жизни будут верить, что сами виноваты в случившемся… а ведь кто-то и сам выбор делал, когда ему предлагали, сразу гением стать, а вот не верь дьяволу, всегда обманет!

Так что, внимательно читаю сценарий. Дословно заучивать необязательно, но «предлагаемые обстоятельства» должна заучить, как Краткий курс! Чтобы нигде не сбиться, и по психологии безупречно сыграть.

И конечно, за нами присмотрят. Так ведь и сам американец не поверит, что за ним не пустили «топтунов»? Вот только сейчас СССР, с точки зрения заграницы, вовсе не выглядит «полицейским государством», свободы у нас в чем-то и побольше, чем в иной истории, как, например, браки с иностранками (спасибо примеру Лючии!), общение с иностранцами (больше всего с товарищами из Народной Италии – граждан ГДР тоже нередко можно встретить тут, в Москве, но все же помнят люди, что у нас немцы творили, так что отношение куда прохладнее, а итальянцев народ почти что за своих считает), и артельно-кооперативные дела (которые никто не закрывает, не раскулачивает – бери патент, плати налоги). С другой стороны, отметили за рубежом и возврат СССР к старым, «имперским» ценностям (я, с потомками пообщавшись, к этому спокойно отношусь, – а вот я – прежняя Анечка бы точно не стерпела, «белогвардейцы, офицерье, враги»). Но ведь и Лючия всерьез считает меня (и себя тоже) «дворянкой по праву меча», как у них в Европе было, – а у благородных чуть больше прав, в этом тоже американец убежден, сыграем и на этом! Если мой муж вхож к самому Вождю, да и я сама в иерархии занимаю место не последнее, то имею право на свое мнение, не обязательно совпадающее с мнением тех, кто пониже, да и с писаным Законом?

Лючия, конечно, свое участие сочла обязательным! Не наигралась еще девочка в войну, не приходилось ей от егерей бегать, по белорусским лесам. Впрочем, опасности тут не предвидится – уж точно американец на станет нас убивать, и нет при нем группы боевиков, поединок наш будет исключительно словесным. В Союзе писателей тоже проинструктированы, те, кто надо. Так ведь не там будет главное, – а главное, чтобы в «Зеркало» поверил, и что за ним стоит!

Дождь кончился, на улице ясно и тепло. Но не настолько, чтобы в одном платье идти, да и не слишком доверяю я погоде, так что плащ свой летящий набрасываю, – а еще там ТТ во внутреннем кармане, и достать его можно незаметно, если руки под накидкой держать. Шляпку надеваю – поля в ширину плеч и чуть вниз опущены, такой фасон в Москве уже «итальянским» прозвали, по открывшемуся Дому моды – для меня не роскошь, а удобство, лицо затеняет и маскирует, особенно если вуаль опустить. И еще маленький браунинг под платьем, как я еще на Севмаше придумала, и дважды уже мне это жизнь спасало, там, и в Киеве. Люся, и ты готова? Ну вот, к сроку уложились, ждем машину – ведь не пристало особам нашего ранга, достаточно высокого, в глазах американского гостя, и ходить пешком? Сама же я не раз домой на метро возвращалась – удобно, что станция рядом совсем.

Американец пришел. Стоял на Арбатской площади, в условленном месте, озираясь по сторонам. Тормозим рядом. Эй, мистер Райан, вы не нас ждете?

– Миссис Лазарева? Простите, не ожидал…

А кого ты ждал – моего Адмирала? Однако с этим типом я точно ни разу не встречалась, а он меня узнал, значит, подготовили его хорошо перед отправкой? И то польза – незнакомому человеку пришлось бы еще убеждать, что он от того, кто встречу назначил, а так и вопросов не возникло. Однако надо сразу положение прояснить.

– Мистер Райан, если вы знаете, кто я, то должны знать и то, кем я являюсь, помимо того, что вице-адмирал Лазарев мой муж (вот интересно, какая из моих ипостасей им известна?).

– Вы работаете в министерстве пропаганды, миссис Лазарева? Или осуществляете надзор за ним от…

– У нас нет министерств, есть наркоматы, – отвечаю я, – и нет пропаганды, есть культура. Официально же я веду партийный контроль над тем, о чем пишут, что снимают. А здесь я потому, что мой муж мне полностью доверяет – и то, о чем мы хотели бы с вами договориться, это скорее по моей части, чем по его.

Смотрит с удивлением. И ждет продолжения.

– Давайте проедемся, тут недалеко, – говорю я, – а назад можно пешком, тогда и побеседуем.

Медленно едем по улице Воровского. Американец с любопытством смотрит в окна. Спрашивает, что это за церковь? А за ней – сплошные дворцы?

– Была церковь, не знаю какого святого, – отвечаю я, – а сейчас завод «Мединструмент». А вот тот дом бывшая усадьба графа Чернова, в двадцатых наркомат по делам национальностей, тут сам товарищ Сталин работал. За ним, вот забыла фамилию, кажется, он директором Императорских театров был, – ну а сейчас Военная коллегия Верховного Суда заседает, которая, тридцать седьмой год. За ней церковь Ржевской Богоматери (или иконы этой Богоматери), вот не снесли ведь, со времен Ивана Грозного стоит! Дальше, по флагу видите, посольство Венгрии. А это был дворец князей Гагариных, после революции было кавалерийское училище, а сейчас институт литературы имени товарища Горького. В том доме Пушкин жил. А это, мистер, не «ящик», как вы выразились, а Дом политкаторжан, построен в тридцать пятом, раньше тут, говорят, еще какая-то церковь стояла, снесли. А вот там, за сквером, усадьба Сологуба, тут в самом начале ЧеКа сидела, отсюда на Лубянку переехали, а сейчас Союз писателей.

– Вы очень хорошо знаете архитектуру и историю Москвы, миссис Лазарева?

– Да нет же! – смеюсь. – Просто, когда часто сюда ездишь, и с здешней публикой говоришь, то многое запоминается. Кстати, мы приехали, мистер, – нам туда.

Идем по коридору, в кабинет ответственного секретаря. У меня на лице высокомерно-брезгливое выражение, «королева среди плебеев». Вхожу, говорю командным тоном:

– То, о чем вчера договорились. И забудьте, что это у вас было.

– А автор после возражать не будет? – спрашивает ответственное лицо.

– Не будет, – говорю, – кому интересен это бред?

Беру папку. И мы все идем на выход.

– Это роман о будущей войне, – говорю я, – всего лишь фантастический роман, мистер. Который написал один из офицеров, служивших под началом моего мужа. Хороший офицер, был.

– А он погиб? Сочувствую. Но война.

– Не погиб, – отвечаю, – хуже. Он жив пока, – но хуже, чем мертв. Потому что больше не человек.

– А-а, предатель? Враг народа? – усмехается американец. – Это у вас так называется?

Я останавливаюсь. И смотрю на него с бешенством – ой, только бы не переиграть!

– Ничего вы не поняли, мистер! Я имею в виду «не человек» буквально. А просто… существо. Если не возражаете, пройдемся немного – шофер нас на площади будет ждать.

Выходим через сквер на улицу Воровского. На этом самом месте мы в грозу попали, прошлым летом. Сейчас же погода отличная, для осени – вот только рядом не Ефремов, который «Туманность Андромеды» напишет, а враг, американец, шпион! А мне с ним разговаривать надо, улыбаясь! А если он меня загипнотизировать попробует, как Исайя Берлин тогда? Для того и Лючия рядом, – чтобы со стороны следить и сразу вмешиваться, если заметит, ну а двоих сразу, как мне сказали, даже сильный гипнотизер не может в транс ввести!

– Война. Чтобы победить, солдат должен быть сильным, быстрым и ловким. Когда и как это началось – не знаю, но в 1942-м на фронте появились те, кого прозвали оборотнями. Они имели нечеловеческую силу и выносливость, ночное зрение, нечувствительность к боли, другие фантастические способности. А добивались этого примением особых препаратов, причем не стимуляторов непосредственно перед боем, а постоянным приемом с полной перестройкой организма. У обычного бойца не было шансов выстоять против такого «берсерка». Вот только многие не выдерживали – разрыв сердца, кровоизлияние в мозг, помрачение рассудка. Я слышала, что на одного подготовленного боевика приходилось до сотни погибших за время обучения. Потому «оборотней» на фронте никогда не было много. И как правило, их использовали в качестве диверсантов-разведчиков в немецком тылу, особенно в лесисто-болотистой местности, тут они были вне конкуренции. И были разные препараты, одни стимулировали мышцы, другие мозг. Кто-то додумался давать их учёным и инженерам. Результаты были удивительны и ужасны. От одной и той же дозы – кто-то решал проблемы, казавшиеся неразрешимыми, а кто-то сходил с ума. В это были вовлечены многие люди, и началась утечка препарата, как у нас говорят, «налево» – в богему, творческим людям. Вы представляете, мистер, какой это соблазн – выпить таблетку и стать гением?!

Самое смешное, что это было правдой! Операция «Зеркало» – когда к тем, кто был, скажем так, политически неблагонадежен, подкатывали не санитары, а те, кому фигурант мог доверять, и предлагали именно это. Лекарство для гениальности, прими, и ты станешь живым классиком, напишешь, сочинишь, шедевр! К чести богемы, соглашались не все – впрочем, их предупреждали, что исход лишь вероятен, может, поумнеешь, а возможно, и наоборот, – но как думаете, откуда сейчас вдруг пошли песни, книги и фильмы, об авторах которых прежде никто и не слышал? И многие принимали «лекарство»… а после оставалось лишь звать санитаров! Конечно, такая акция не могла проводиться на постоянной основе, ну сколько можно надеяться на дураков, но какой-то слой возмутителей спокойствия удалось снять и вернуть к обычной жизни. И навсегда испортить им репутацию пророков – ну кто станет всерьез слушать того, кто лечился в психбольнице?

– Соблазн, – кивнул американец, – но простите, миссис Лазарева, вам какой интерес?

– Вы воевали, мистер? – спрашиваю я. – Или нет, вы когда-нибудь занимались спортом? Олимпийские игры это прекрасно, не разделяю заблуждений Кумбертена, но уважаю то, что он сделал. А теперь представьте состязания не людей, а фармацевтов, кто придумает более действенное зелье, с которым можно пробежать быстрее, поднять больше, прыгнуть или метнуть дальше. Или поединок в боксе, борьбе – когда чемпион не тот, кто лучше, а тот, кто принял что-то более сильное? Это уже не спорт, мистер, это что-то совсем другое! Ну а теперь представьте войну, где с обеих сторон сражаются такие уроды? Ради которых, чтобы вырастить одного, загублено в процессе десятки своих людей, молодых и здоровых парней, которым не повезло! Так же будет и с учеными, инженерами – и писателями, художниками. И может быть, по Дарвину, из выживших сверхлюдей возникнет новая раса, а все прочие неудачники вымрут, как мамонты. Но я не уверена, что эти, новые – будут людьми, а не чем-то другим. Мне страшно, мистер, когда я пытаюсь заглянуть в эту бездну! А наверху, я боюсь, кто-то нашел этот путь перспективным – ведь будь иначе, легко было бы пресечь «утечку» препарата? Ну а если богему, как менее ценную, просто рассматривают как расходный материал для опытов по выращиванию будущих солдат и инженеров?

– Два вопроса, миссис Лазарева, – усмехается американец, – у вас есть доказательства вами рассказанного? И что вы хотите от нас?

– Образец препарата сойдет? – спрашиваю я. – Который, по утверждению изготовителей, улучшает умственные и творческие возможности? Тот самый «эликсир гения», предмет соблазна. Интересно, что у некоторых людей возникало не просто обострение ума, а совершенно необъяснимое чувство провала в иной мир. В прошлое, в будущее или вообще куда-то за пределы фантазии – пробывший под действием зелья час, два, рассказывал, что прожил там годы, или даже целую жизнь. Было ли это воображением – не знаю, я не врач. Но если это правда, то всё ещё страшнее. Мистер, я коммунистка и никогда не была в церкви, но сейчас я боюсь. Если мы заключили сделку с дьяволом и открыли врата в ад… лезем туда, где нам категорически не разрешено быть. Держите!

Достаю плотно закупоренный пузырек. И он мгновенно исчезает из моей руки в кармане американца.

– Можете это исследовать, – продолжаю я, – на заключенных или добровольцах, чтобы убедиться, что я говорю правду. А после – ваша страна должна заключить с нами договор о запрете этого дьявольского средства, меняющего саму человеческую природу. Пусть уж лучше честная война – даже такая, какую описал в своих видениях один из офицеров моего мужа, как мне сказали, добровольно вызвавшийся на эксперимент. Но война – между людьми. Я не знаю, как иначе остановить события. Может быть, я совершаю глупость – но это лучше, чем сидеть и смотреть.

– Кто и где его делает? – спрашивает американец. – Что вам известно еще?

Я отрицательно качаю головой.

– А вот это мне неизвестно, мистер. Я видела, и не раз и вблизи, что происходит с теми, кто принял. Слышала их рассказы. О том, что было у военных, мне рассказывал тот, кто написал этот роман. Могу назвать вам несколько фамилий лиц, собственно снабжавших богему препаратом. Но я не могу знать то, к чему не имела отношения. А химия и медицина никогда не входили в круг моих знаний, как и служебных обязанностей.

– Может быть, – соглашается американец, – а ваша подруга, миссис Смоленцева, тоже ничего не знает? Хотя бы от своего супруга?

– Мой муж не «оборотень», а нормальный человек. – Вот молодец, Люся, не растерялась! – А еще он честный солдат. И как это по-вашему, ему совершенно не хочется остаться без работы. А еще он говорил, что эти существа живут меньше нас… и больше похожи на обезьян, чем на людей, когда с женщинами, – ну вы понимаете, мистер? И если таких разведется слишком много…

– И последний вопрос, миссис Лазарева, – американец поворачивается ко мне, – не подскажете, вот такие пальто, как на вас и на вашей компаньонке, здесь называют «американского фасона». Однако в Штатах он стал известен лишь в прошлом году, позже, чем у вас. Что еще любопытнее, кое-кто тут говорит, что эти пальто и плащи начали носить русские леди на севере, и лишь после в Москве и в других городах. А ваш послужной список, миссис Лазарева, наталкивает на мысль… Так не подскажете, откуда?

– Мистер, хотите открою великую истину, – отвечаю я, – если не хотите, чтобы вам врали, не задавайте вопросов, на которые вам не обязаны отвечать.

Оставшийся путь проделываем в молчании. На Арбатской площади мы садимся в ожидающую нас машину, – ну а американец исчезает в толпе.

– Аня, так это правда? – спрашивает Лючия, едва мы уединяемся в кабинете в моей квартире. – Про войну будущего, адские препараты, превращающие людей в существ?

– Не будет такого! – улыбаюсь я. – Ну сама подумай, кто бы стал врагу такую правду рассказывать?

Ну не совершил в этой реальности швейцарец Альберт Хоффман «поездки на велосипеде» в сорок третьем году! Так случилось, что в его лаборатории в Базеле незадолго до того был небольшой пожар. А после возникли проблемы с финансированием – так что свойства лизергиновой кислоты до сего дня остались миру неизвестными, и препарат ЛСД-25 (который я дала американцу) еще не открыт. Спасибо доктору Князеву с подлодки, который этот факт вспомнил, и что-то в его записях нашлось, самое общее, но нашим ученым хватило, подробностей не знаю, я же и в самом деле не химик!

А если американцы поверят, что технологический рывок СССР это последствия массового применения ЛСД к ученым кадрам? И какое-то количество своих умных голов потравят? По крайней мере, Пономаренко на такое надеется. Ну и наркомания у них будет – это в СССР наркотики в широкий обиход лишь при «перестройке», а особенно при капитализме вошли!

И никакого злого умысла – мы вам лишь информацию сообщили. А что вы сами с ней сделаете, мы не в ответе!

И снова Вашингтон, Белый дом

– Я читал, и мне было страшно, сэр! Не от описания битв, и даже не от картины нашего поражения. А от того, что начало войны там, в описании, полностью совпадало с тем, что говорил мне Нимиц: внезапный удар тысяч бомбардировщиков, горящие города, ответный опустошительный удар… Что это? Честер угадал настолько точно? Наши действия столь шаблонны, что их легко просчитать? А, может быть, нас просто слушали, как, может быть, слушают и сейчас? Я не удивлюсь, если окажется, что пробой без переноса материи требует гораздо меньших затрат энергии, а невозможность точной фокусировки одновременно во времени и пространстве несущественна, когда канал работает постоянно. Но тогда этот роман, – Райан кивнул на папку с бумагами, – может быть предупреждением о том, что им известно о нашей идее похищения кого-то из причастных.

– А сам адмирал не мог доверить ваш разговор бумаге?

– Надеюсь, что нет, мы говорили об этом, и он отнёсся к опасности достаточно серьёзно.

– Ну а вся эта история с препаратом? Какое она имеет отношение к главному вопросу? И отчего Лазарев втянул в это дело свою супругу, а не пришел сам? Что по всему этому скажет твой аналитический ум, Джек?

– Лазарева явно что-то знает, гораздо больше, чем сказала. Причем, что интересно, она не особенно старалась это скрыть. Сознательно уходила от темы «машины времени», но в том, что касается препарата, – мне показалось, она была искренней. И напугана всерьез.

– Напугана чем? Что могло грозить лично ей?

– Сэр, люди ее ранга вполне могут позволить себе иметь свои искренние убеждения, не оглядываясь на меркантильный интерес. Очень похоже, что ее действительно напугала перспектива, что обычные люди, как по Дарвину, вымрут, сменившись не совсем людьми. Видно было, что она не только «этих», «существ», за людей не считала, но и с презрением смотрела на тех, кто соблазнился стать гением за один прием, как на изменников человеческой расы! И если в СССР приняли решение на самом верху, расширить масштаб эксперимента, ей это могло искренне не понравиться. Кстати, из этого можно сделать вывод, что ее супруг, к которому, по имеющимся сведениям, она испытывает искреннее чувство, это человек, а не «существо». Что же касается связи с главной темой, – то меня не покидало ощущение, что истина где-то совсем рядом. Возможно даже, связь с будущим осуществляется не чисто техническими средствами, а с вовлечением человеческого сознания – транс, медитация, то, что когда-то называлось магией, но тут совершенно нет информации. Или же препарат был частью посылки с той стороны, средством для выращивания на месте гениев и сверхсолдат, исполнителей Плана, но что-то не сложилось, пошло не так. Наш атташе собрал информацию: за последний год в Москве действительно побывало в психиатрических больницах несколько десятков представителей творческой интеллигенции. Большинство из них никогда прежде не выказывали каких-либо проблем с рассудком. Заболевание у всех начиналось внезапно и остро. Необычно то, что в больницах они проводили совсем немного времени, месяц, редко два. Всё это подтверждает версию о применении психоактивных препаратов… Собрать данные по технической интеллигенции было затруднительно, из-за гораздо большей закрытости, вплоть до русской системы институтов и КБ тюремного типа, так называемых «шарашек». И тем более мы не можем сказать что-то определенное относительно потерь в учебных лагерях Советской Армии.

– Но отчего Москва? Где пропажи людей, с общественной известностью выше средней, будут сразу замечены?

– Во-первых, сэр, если распространение препарата было добровольным, а где наибольшая концентрация подходящих личностей? Во-вторых, а если Центр по разработке препарата находится в Моске или возле нее?

– Что же, Джек. Ты хорошо выполнил свою часть работы, теперь мне предстоит выполнить свою. Ступай, а я почитаю это и… подумаю.

Проводив взглядом собеседника, президент покачал головой: «Мальчик пропустил удар и немного поплыл. Бог мой – да мы все сейчас пропустили удар, и необходимо прийти в себя, прежде чем начинать действовать». Хотя допустить, что за нами непрерывно следят из будущего, это, пожалуй, паранойя. Или же, если такое есть, то любая борьба бесполезна, и надо сразу сдаваться. Но будем реалистами – более вероятно, что если Джек прав, то там просто читают сохраненное в архивах и мемуарах, это ведь гораздо проще, и дает практически тот же результат! При условии, что все важное будет доверяться бумаге. А если не будет?

Значит, так и поступим! Самые важные решения – не записывать ни в коем случае. Частные приказы, касающиеся их реализации, – ну а если одновременно, чисто для архива, будут писаться еще несколько, противоположного значения? «Зелье» надо отдать химикам и врачам, пусть исследуют – хотя в этом плане что-то есть, создать армию из сверхсолдат, пусть даже в процессе будут побочные потери! А как этот препарат может стимулировать мышление – о нет, не пробовать самому ни в коем случае, пока не будет достаточного опыта на человеческом материале! А Лазарева просто дура – никому и никогда не удавалось загнать назад в бутылку джинна, когда изобреталось новое средство человекоубийства, по-настоящему эффективное! Но женщины очень редко бывают деловыми людьми.

Так кто же вы, мистер Лазарев – человек из будущего или все же этих времен? Если сохранение вас на службе было для Сталина важнее любых уступок со стороны США… реально бы русские ничего не получили, с формулировкой «Сенат не ратифицировал», но ведь и им никто не мешал перевести Лазарева в какую-нибудь формально гражданскую контору, смысл был лишь в том, чтобы установить сам факт, согласится русский Вождь или нет? А он мало того что не согласился, так еще так повернул, «а что сам Лазарев скажет», это при том, что не был Сталин прежде замечен в излишней демократичности! Джек прав – это больше всего похоже еще и на демонстрацию своей лояльности перед теми, издалека. Машина времени, вот ведь бред, – но ведь полтораста лет назад Французская Академия постановила, что «камни с неба падать не могут»? А что сказали бы ученые прошлого века, услышав про Бомбу? Время всегда казалось нам «часами, тикающими в пустом пространстве», – и вот, Эйнштейн доказал, что оно может замедляться? Но тогда – возможно, лет через сто или двести изобретут и машину, способную на время воздействовать? Дьвольщина, ничего точно не известно – политику строить на основании чего?

Но одно ясно. Считаться с вероятностью, что у СССР это есть, придется! Что гарантированно ставит крест на планах «Америка – капитан всемирного корабля, а прочие – послушные члены экипажа». Сначала бунт придется подавить, и лучше показательно, чтобы всем прочим было неповадно. Но воевать с русскими сейчас никак нельзя! И финансы надо поправить, даже у США казна не бездонная, и электорат не поймет… а если и впрямь в критический момент вмешаются те, из будущего, и пришлют что-то вроде Полярного Ужаса, или просто эскадру таких, со сверхторпедами, которые могут смыть целый прибрежный штат, то боже, спаси Америку! Может быть, мы там решили воевать, выбрав неподходящий момент, плохо просчитали ситуацию, недостаточно ослабили русских невоенными методами, мало разложили их изнутри. Теперь же – ошибки не повторим!

И как было правильно замечено, потомки (или фактор Х) вмешиваются лишь при по-настоящему критической угрозе для СССР? Но тогда тактика ос, изматывающих медведя, должна принести результат – как минимум заставить русских тратить время и ресурсы. А с этим на мировой доске пока очень неплохо – какие крепкие узелки можно завязать у русской границы: китайский, иранский, ближневосточный! Турция – где Исмет-паша поглядывает на Запад с явной благосклонностью, но боится Сталина, заявившего, что «в случае угрозы безопасности СССР с турецкой территории, мы поступим так, как сочтем нужным» – и было разъяснено, что таковой угрозой будет сочтен военный союз Турции с любой иной державой, размещение на турецкой территории иностранных войск и военных баз, и даже крупномасштабные закупки вооружения – словно насмешку, бедным туркам позволено закупить в ГДР какое-то количество военной техники, так что в случае конфликта с русскими турецкая армия сразу останется без боеприпасов и запчастей! Еще есть Сицилия, откуда нам пришлось уйти, и где народ уже стонет от ужасного коммунистического ига. И Польша, которая, вот несправедливость, первой подвергнувшись агрессии в этой войне, не только не получила компенсации, но еще и половину территории потеряла, разделенной между ГДР и русскими – какой плебисцит, вы о чем, разве может быть истинным волеизлияние населения в окружении чужих штыков? Пока в ООН от Польши заседает Миколайчик, представителем законного польского правительства – это ничего, что в самих польских землях законность этой шайки никто не признает, а Миколайчика обещали повесить, важно, что таковую законность признаем мы и Британия! А Норвегия, король и пресса которой ну просто в истерике бьются, состязаясь в придумывании для «рюски варваров» самых грязных оскорблений? Причем, вот смех, громче всех орет Квислинг, посаженный в тюрьму за коллаборационизм (но газетчиков к нему охотно пускают) – додумался до того, что СССР должен не только Нарвик и Шпицберген вернуть, но и, в компенсацию, Мурманск отдать! Русские же на этот крик и внимания не обращают, и явно не собираются уходить из Нарвика, Киркенеса, Варде, базируя там свой флот – боже, до чего дошла Европа, границы меняются по кулачному праву, как в диком средневековье! Неужели Сталин надеется, что весь цивилизованный мир признает его произвол?

Так что вперед, осы, – кусайте медведя больнее! Причем США остаются в стороне – Ближний Восток, Турция, Балканы, Польша, Норвегия – это давние британские «клиенты». Ну а во Франции Де Голль из штанов выпрыгивает, чтобы показать – «мы пока еще великая держава». И кажется, как его все-таки признали одним из победителей в минувшей войне, то всерьез поверил, что галлы таковыми и являются!

Из речи Де Голля в Национальном Собрании 10 сентября 1945 года

Кто мы – дрожащее от страха население какой-то колонии, или имеющие право считать себя гордой нацией великой державы?

Пять лет назад мы выбрали мнимое спокойствие, «лучше рабство, чем кровь нового Вердена». И получили в итоге и рабство, и Верден, причем на чужой проигранной войне! За свои права надо драться, вырывать их зубами! Стать великой державой просто – надо всего лишь уметь отстаивать это свое право! Я знаю, французы, что вы устали от самой ужасной войны, – но другого выхода не вижу. Если мы хотим, чтоб с нами считались, нас уважали. То мы должны заставить уважать себя – каких-то вьетнамцев! Или же – великой Франции больше нет!

Заверяю, что это не будет ни «Верденом», ни Днепром! Я призываю наших солдат всего лишь пробежаться по экзотическим джунглям, куда еще сто лет назад наши прадеды принесли свет цивилизации туземцам. В этой экспедиции мы будем не одни – союзники нам помогут. Да, война требует затрат, и нам всем придется на какое-то время туже затянуть пояса. Но статус великой державы того стоит!

Франция – не Еврорейх! Мы, наследники «сражающейся Франции», а не подлого коллаборациониста Петена. И в этом качестве мы напоминаем, что Германия, подписав акт о безоговорочной капитуляции перед Советским Союзом, Соединенными Штатами и Британской Империей, – не подписала такого с Францией! Я намерен потребовать с трибуны ООН, чтобы подобная процедура была совершена. Так же, как одна из держав-победительниц, и в то же время одной из первых жертв немецкой агрессии, мы требуем компенсации за национальное унижение. Очевидно, что подлинно безопасной границей между Францией и Германией должен стать Рейн, от Страсбурга до Эссена и Дюссельдорфа! И я буду требовать от Объединенных Наций признать эту границу – нащим священным правом, во имя дальнейшего мира и спокойствия в Европе!

Эрвин Роммель, командующий Фольксармее.

Ответ корреспонденту «Фигаро».

Что я думаю насчет слов вашего президента? Да ради бога – если он очень хочет, чтоб мы что-то подписали, то может к нам и не ехать, мы сами к нему в гости придем, дорогу еще не забыли. Только скажите ему, чтоб он в этот раз нас дождался, а не как пять лет назад, когда мы вас догонять не успевали, до самого Парижа!

Франция-победительница? У вас в этой войне хоть одна победа где-нибудь была, что-то я подзабыл? Даже в ту войну вы, «герои Вердена», на поле боя с нами сыграли лишь вничью! А после этой – вам только с вьетнамцами воевать! Впрочем, я не сильно удивлюсь, если вы и там битыми окажетесь – вот будет смех и позор!

Большаков Андрей Витальевич, в 2012 году кап-3, командир группы подводного спецназа, прикомандированного к АПЛ «Воронеж», в 1945 году контр-адмирал

Гори, гори ясно, чтобы не погасло! Советская эскадра во вьетнамском порту Хайфон. Успели мы все же!

Усиление нашего Тихоокеанского флота, в компенсацию потерь в Сахалинском сражении – флагманом шел крейсер «Молотов», однотипный с погибшим у Маоки «Кагановичем». Еще эсминцы во главе с лидером «Харьков» (в этой истории он был немецкими бомбами поврежден при набеге на конвой из Крыма, почти два года в ремонте стоял – разрушен был сильно завод в Николаеве). Но все же три наших западных флота возможность пополниться имеют намного большую, чем дальневосточники, – нам же и немецкие, и итальянские верфи и трофеи достались! А опыт дальних походов у нас был – этим же путем в тридцать девятом тральщики шли, из Севастополя во Владивосток. Так что, хотя крейсера 26-го проекта и эсминцы «проект 7» для океана подходили мало, по итальянскому прототипу построенные, для закрытых морей хороши, – но уверенность у нас была, что дойдем.

И еще транспорта. Целых шесть штук, не считая танкера «Донбасс», с мазутом для эскадры. Для непосвященного взгляда, с тылами эскадры – впрочем, мало ли какой груз на Дальнем Востоке потребуется? В том числе и военного назначения – мы ведь еще до капитуляции Японии вышли, и сколько там еще война продлится, никто в мире не знал. Даже мы, кто «из будущего», ведь японский флот сорок пятого года той истории и этой – большая разница! Ох, справится ли наш отец-командир, Лазарев Михаил Петрович, или в немилость к товарищу Сталину попадет?

Продснабжение было – выше всякой нормы. С холодильниками на кораблях предвоенной постройки были проблемы – и потому кладовые забили деликатесами, которые я в таком количестве здесь за всю войну не видел – сырокопченая колбаса, консервированная осетрина, французские сардины и шоколад. И свежие фрукты в течение всего похода закупали – отъедались матросики и мои морпехи от пуза! И политработники тут же – Страна Советов для вас ничего не жалеет, чтобы вы свой долг выполнили, так что не подведите! А мне что-то неспокойно на душе – поскольку помню про голод следующего года. Хотя наверху про то тоже помнят и меры принимают. С весны еще в снабжение войск стала поступать в большом количестве аргентинская тушенка – слышал, что через римских товарищей попов наши договорились о массовых поставках мясных консервов. Что у нас в агросекторе, не знаю, – но думаю, что тоже не спят. Мужики из армии домой возвращаются, заводы на мирную продукцию переходят – нам лишь обеспечить, чтобы ни одна забугорная собака мирному труду советского народа не помешала, а кто попробует, пришибем! Это политбойцы личному составу и внушали, с большим успехом – народ тут еще вражьими голосами не испорчен, пропаганде верит!

Проливы прошли без происшествий. Теперь это внутренние воды СССР – после того как Турция попробовала в этой истории вписаться за Ерорейх, ну и получила. Первая стоянка была в Порт-Саиде, занятом британскими войсками, к нам отнеслись вполне приветливо, дали пресную воду и свежие фрукты. Закупку топлива оформили по цене «как английским кораблям», то есть по самой низкой. Сходили в увольнение, мда, ничего похожего на Хургаду и Шарм-эль-Шейх конца века, а в лучшем случае на декорации к фильму с Юрием Никулиным, в худшем на грязные вонючие трущобы, куда и лезть опасно. И вперед, по Суэцкому каналу – ходил я через него в иное время, сейчас он показался мне гораздо уже, так что рулевым расслабляться не приходилось. Машинной вахте тоже было хреново – про кондиционеры в этом времени и не слышали, так что температура в отсеках была почти как в сауне. Запомнилось еще, как мы водой заправлялись – к борту буксир баржу подвел, ошвартовали, шкипер-араб шланги подсоединил, нам знак дал, качайте, а сам сел на палубу, достал кальян – и через пять минут вид имел совершенно обалделый. Совсем они тут трёкнулись – принародно и на работе опиум курить? Товарищ замполит тут же наглядную беседу перед свободными от вахты провел, как британские колонизаторы угнетенные народы Востока дурманят, чтобы о восстании и не думали – завершив угрозой, что кто попытается эту дурь на корабль притащить, тому трибунал обеспечен! А представитель угнетенного народа пребывал в состоянии полнейшей эйфории и на все ему было плевать.

Англичане предупредили нас, что хотя берега Красного моря и Аденского залива в основном спокойные, район великой африканской смуты лежит южнее и в глубине материка, но и тут иногда появляются банды. А главное, местные племена пристрастились к разбойному промыслу, и при удобном случае легко могут убить и ограбить любого, кто покажется им легкой добычей. Причем у туземцев есть и рыбачьи лодки – обычно это и в самом деле рыбаки, но имеют оружие, которое пускают в ход не задумываясь. Конечно, отряду кораблей они ничего не сделают, но боже упаси малой группой высадиться в шлюпке на берег, бывали уже прецеденты, когда эти мерзавцы нападали даже на вооруженных военнослужащих Британской Короны! А весной был и вовсе вопиющий случай, когда транспорт, вставший у берега на якорь из-за поломки машины, ночью подвергся атаке целой флотилии – хорошо, вахта не зевала, и «эрликоны» еще не сняли, так что угостили этих сволочей хорошо, больше десятка лоханок и с сотню голов утопили, но какая наглость от дикарей! У сомалийских пиратов богатая историческая традиция? Так что на кораблях выставляли вооруженную вахту, и несколько зенитных автоматов были наготове, – не то чтобы пиратов всерьез опасались, но чтобы личный состав занят был!

Когда пришли на Цейлон, то узнали о подписании капитуляции. Недолго самураев хватило против нас, – как и в иной истории! В Коломбо мы задержались на три дня – снова брали воду, фрукты, особой популярностью пользовались цейлонский чай, бананы и кокосовые орехи. Офицерам было выделено небольшое количество валюты, в счет денежного довольствия – покупали всякие сувениры, а также костюмную ткань, обувь, музыкальные инструменты в магазине Штюрмера (личность колоритная – сын бывшего царского министра, сам окончил кадетский морской корпус в Севастополе, лично на меня произвел самое благоприятное впечатление человека, не имеющего никакой озлобленности против советской власти). Особисты были настороже, но никаких провокаций во время нашей стоянки отмечено не было. Ну а лично я потратил всю валюту на запас цейлонского чая.

В Сингапур не заходили. В Малаккском проливе было неожиданно большое оживление, и вдоль и поперек сновало огромное количество мелких плавсредств, не смущаясь быстро опускающейся темноты. Лезли прямо под форштевень, так что пришлось сбавить ход, потопим кого-нибудь, будет скандал. Британский офицер, посаженный к нам для связи, высказал удивление – эти туземцы сами знают, на что идут и чем рискуют, так что если кого протараним, туда им и дорога. Да, далеко еще в этом мире до «политкорректности» – хотя, как я заметил, откровенный расизм тоже уже не приветствуется.

И восемьсот миль до Сайгона. И вдвое большее расстояние до Хайфона, куда нам приказано зайти. Потому что в Сайгоне уже высадились англичане, – а вот на севере было интереснее!

Фронт Вьетминь – Лига борьбы за независимость Вьетнама – был не коммунистической партией, а именно фронтом, куда входили самые разные слои, вплоть до патриотически настроенных помещиков, торговцев и буржуазии. Но коммунисты заправляли – так сложилось исторически, что во Вьетнаме местный эксплуататорский класс (в отличие от соседнего Китая) был исключительно коллаборационистской прослойкой при французах, никогда не играя самостоятельной роли, – а оттого именно коммунисты стали центром притяжения всех патриотических, националистических сил. Тем более на Севере – напомню, что при французах не было единого Вьетнама, а была Кохинхина (Юг), управляемый французскими чиновниками, и Аннам (Север), где номинально сохранялась власть императора Бао Дая (о «независимости» ее может сказать факт, что кто-то из императоров уже был за «нелояльность» сгноен во французской тюрьме). Но все же Север был заметно более «патриархальным», чем европеизированный Юг, и потому стал оплотом для Вьетминя.

Еще одной особенностью Вьетнама было, что при организованности и политической сплоченности повстанческого движения там очень долго было крайне слабое «военное крыло». Даже китайская Красная Армия была гораздо лучше вооружена – ну неоткуда было во Вьетнаме взяться большому числу оружия в руках населения, первая воинская часть освободительной армии, «вооруженный отряд пропаганды», был создан в декабре сорок четвертого! И при капитуляции японцев партизанам досталось не так уж и много – вся японская группировка в Индокитае насчитывала десять дивизий в нашей истории, и гораздо меньше здесь, в мире «Рассвета», потому что была тылом для Индийского фронта. А у самураев винтовками была вооружена лишь строевая пехота, и большая часть войск была на Юге, где их успели разоружить британцы – в итоге, даже считая оружие бывшей колониальной армии с японских складов, Вьетминю досталось по максимуму, от двадцати до тридцати тысяч единиц вооружения, и это на весь Вьетнам!

Оттого мы и тут, в Хайфоне. На юге уже, по существу, установлен британский оккупационный режим, – а на крайний север, в провинции Лаокай и Лангшон, активно лезут китайцы, двести тысяч чанкайшистских солдат ведут себя как на чужой захваченной земле, убивают коммунистов, жгут «нелояльные» деревни, ставят своих «старост и полицаев». На западе, в Индии и Бирме, сосредотачивается английский Иностранный Легион – полсотни тысяч бывших эсэсовцев, недобитых на советско-германском фронте. А в Сайгоне британцы выпустили из японской тюрьмы две тысячи французских пленных, которые тут же, вооружившись, занялись «восстановлением законной власти Метрополии», расстреливая вьетнамских патриотов, – сами англичане грязной работой брезгуют, на то французы есть! Но скоро уже ожидается прибытие из Франции свежих войск, и вторжение эсэсовской банды, а янки с британцами будут подпирать тыл.

Но – шесть советских транспортов встали под разгрузку в Хайфоне. Вьетнамские товарищи были предупреждены, ждали. Когда на борт «Молотова» прибыла делегация во главе с тем, кто станет легендой нашей истории, а пока он лишь командир того самого первого «отряда пропаганды», будущий генерал Во Нгуен Зиап. Так что организационные вопросы решили быстро.

Двести тысяч единиц стрелковки – в основном автоматы ППС, как самые подходящие низкорослым (даже по азиатским меркам) вьетнамцам. Пулеметы, ручные и станковые. Противотанковые ружья – против легкой бронетехники вполне сгодятся, и даже «шерман» в борт вполне возьмут, ну а бронекошаков в джунглях быть не может. Гранатометы – наши РПГ и немецкие «тип 44», с кумулятивными, фугасными, осколочными, зажигательными снарядами. Крупнокалиберные пулеметы ДШК на зенитных станках. Сотня 82-мм минометов. Сорок 76-мм пушек Зис-3. И боеприпасы ко всему этому великолепию. Также – сотня раций «шитиков», в Советской Армии такие применяются в ротном и батальонном звене. Даже несколько десятков полевых кухонь. Ну и продовольствие – мясные консервы, но не аргентинские, а в банках с этикетками на русском. И еще что-то по мелочи!

И еще на берег сошло больше полусотни людей азиатской внешности – приказано было подобрать из уроженцев Сибири, Средней Азии и Кавказа. Инструктора осназа, все фронтовики, которые будут учить вьетнамцев обращаться с нашим вооружением. А также сами учиться особенностям войны в джунглях – вот не довелось лично мне в Юго-Восточной Азии побывать, в жизни иной, в будущем-прошедшем! А когда эти ребята вернутся, то напишут методички, обобщающие боевой опыт, – который может пригодиться уже здешним «пираньям», кто знает, в каких районах земли здесь развернутся бои местного (и не местного) значения во имя соревнования социалистической и капиталистической систем?

Так что, приходите, месье, восстанавливать свое бремя белого человека – ждем! И встретим – есть чем!

И чем вы, собственно, недовольны, французики? Если за свое признание вас одной из стран-победительниц, СССР вытребовал, помимо плебисцита в Эльзасе и Лотарингии, и каких-то торговых преимуществ, еще и полную свободу рук в ваших же колониях (такую же, как США и Британия)? Кто-то возражает против поставки населению гуманитарных грузов? Кстати, может, успеем и еще один конвой пропихнуть – в нашей истории французам удалось взять под контроль все города Вьетнама лишь к январю сорок шестого, ну а дальше было три года вялотекущей войны в джунглях, из которых все никак не удалось выкурить партизан, хотя было, «в Индокитае французские войска поступают так же, как нацисты во Франции. Наши самолеты тренируются в бомбежке по безоружным деревням и рыбакам. Наши солдаты убивают, грабят, жгут. Не понимая, что перед нами не горстка мятежников, а народ, полный решимости отстоять свою свободу», – это написал у нас, в сорок шестом, французский моряк Анри Мартэн. Затем (в той, здесь еще не совершенной истории, откуда мы пришли), в 1949-м в Китае победил Мао, и через северную границу пошел поток военной помощи, и французы ушли в глухую оборону, которая закончилась побоищем под Дьенбьенфу!

Ну а здесь, когда повстанцы с самого начала будут сильнее, лучше вооружены, организованы и обучены? А Франция изначально слабее? Да еще у СССР есть возможность (а чем черт не шутит) свои «торгпредства» во Вьетнаме открыть и поставлять туда «гуманитарную помощь», прямо во время идущей войны?

При минимальных затратах – сколько стоит для Советского Союза излишек оружия со складов (по меркам Отечественной войны, то, что мы разгрузили, это ведь совсем не много, какой-нибудь Украинский фронт за месяц хороших боев съедал)? А во сколько обойдется Франции (и прочим, кто впишется, хоть США, хоть англичане) подавлять партизанскую войну?

Так что – пусть их президент перед своими храбрится, «граница по Рейну и контрибуция с Германии». Нам от его воплей ни жарко, ни холодно – дозволяем!

Лазарев Михаил Петрович.

Москва, 28 сентября 1945 года

Войну мы выиграли – с разгромным для врагов успехом. Теперь бы так же выиграть и мир!

На ТОФ меня не отпускают, хотя от должности не освободили. Формально – до завершения утверждения кораблестроительной программы, по которой я докладную на имя Кузнецова писал. Что нам надлежит строить в ближайшие годы, учитывая политический момент, состояние экономики и возможности промышленности? Включая и требования загрузить работой судостроительные заводы, не только наши, но и ГДР с Народной Италией, чтобы квалифицированную рабсилу сохранить.

С лодками ясно – четыре дня назад, на Севмаше, две головные «613-е» торжественно подняли флаг. Проект отличается от того, что мы в иной истории под этим обозначением знали – здесь это, по замыслу, должна быть немецкая лодка «тип XXI» с сохранением всех ее достоинств, но без недостатков. Поскольку считалось, что до появления атомарин эти лодки должны составить основу боевой мощи советского флота, причем при действиях не только в Норвежском или Японском морях, но и в Атлантике, а боевой опыт нашей войны на Тихом океане показал исключительную полезность для лодок возможности быстро занять позицию для атаки, или рывком выскочить из-под «гребенки» противолодочных кораблей, – то сохранили четыре группы аккумуляторных батарей (а не две, как на подлинном 613-м проекте). Что потребовало увеличения размеров почти до тех же, что у «двадцать первой», в носовом отсеке нормально разместились шесть торпедных аппаратов (а не четыре), с устройством быстрой перезарядки (в иной истории отсутствовало), улучшилась и обитаемость (а то на знакомых мне 613-х условия в дальнем походе были спартанскими, немногим лучше, чем на немецких «семерках»). Все механизмы стояли на амортизаторах, корпус был покрыт резиной, по улучшенной технологии, для управления всеми системами и устройствами – рулями, кингстонами и клапанами цистерн, передними крышками торпедных аппаратов, антеннами, перископами, шахтами воздухоподачи к дизелям и работы их под водой – широко применялась гидравлика. Конструкция прочного корпуса «восьмеркой», у немцев перенятая, а вот материалы (свариваемая легированная сталь марок СХЛ-4 и МС-1) нашей разработки, так что рабочая глубина погружения двести двадцать, предельная двести шестьдесят. Новые дизеля рыбинского завода – значит, не напрасно товарищи оттуда у нас на «Воронеже» вспомогательные движки осматривали, еще в сорок втором, до многорядных звезд не дошли еще, но влияние в конструкции, как мне наш мех Серега Сирый сказал, четко просматривается! И по электрической части – реле, преобразователи напряжения – очень много сделано уже по нашему образцу.

А ведь это лишь первые ласточки! Опыт эксплуатации этой пары будет тщательно изучен, обобщен, и в конструкцию последующих внесены изменения. У нас проект был утвержден в сорок восьмом, в строй лодки вступали, начиная с пятьдесят первого (одна штука!) до пятьдесят восьмого, всего построили двести пятнадцать единиц! Причем рождался проект в Николаеве (вот откуда в оригинальной 613-й «морские», а не «океанские» черты) строили там же, а еще в Горьком (даже в большем числе), под конец подключились Ленинград и Комсомольск, а вот на Севмаше их в иной истории не делали никогда – теперь же это чисто наша, северная разработка, нам же этими лодками заниматься, до того, как в серию атомарины пойдут. Сильно изменился Севмаш в этой истории, и разросся, и окреп, новые цеха, оборудование (в том числе и ленд-лизовское, и немецкое), и конструкторские кадры (филиал Ленинградской Корабелки уже третий год функционирует). Так что от лодки того 613-го проекта (которая, если подумать, стала там таким же символом наших вооруженных сил, как автомат Калашникова и танк Т-34), здесь лишь название осталось. Даже класс другой – различие как у немцев между «семеркой» и «девяткой», вот только из-за большей энерговооруженности, по маневренным качествам наша 613-я и «семерке» не уступит, «неповоротливым бегемотом» ее точно не назвать, скорее уж акулой!

Ну а пока производство еще развертывается, в качестве временной меры решено принять на вооружение советского ВМФ подводные лодки «XXI-бис», благо у немецких товарищей они фактически на конвейере идут с верфей! Поскольку большие торпедные лодки (даже не атомные) будут представлять боевую ценность до годов семидесятых – особенно если их модернизировать, радиоэлектронику менять, следить за шумностью механизмов, добавить в боекомплект крылатые ракеты, пускаемые через торпедные аппараты. С малыми лодками сложнее – сама концепция их признана бесперспективной, так что не получат у нас развитие ни «малютки» XV серии, ни тем более «зажигалки» А615. Но немецкие «тип XXIII» тоже строятся – решено, что для Балтики и Северного моря какое-то их количество будет полезно. Да и как экспортный товар на перспективу, для небогатых стран, вполне пойдет. Наподобие того, как сейчас получилась операция «Одиссей».

Нет, не военная. А всего лишь – продажа всем желающим немецких трофейных лодок, ненужных нам «семерок» и «девяток», но имеющих по этой войне репутацию весьма грозного оружия. Юмор был в том, что союзникам этого добра досталось куда больше, – но по настоянию нас и «обществености» (прежде всего, английской, газеты страсти подогрели), подавляющая часть сумбарин была или спешно порезана на металлолом, или даже затоплена, еще до конца 1944 года. Ну а наши как-то отбрехались и сумели покупателей на лежалый товар найти – вероятно, опять товарищи попы из Ватикана посодействовали, благодарные нам за спасение от нацистов? – политическая часть мне неизвестна, кто конкретно и с кем договаривался, знаю, что целых десять лодок купила Аргентина (уж не в уплату ли за тушенку?), причем три штуки уже успела перепродать Уругваю, и нам заказывает новые взамен. Еще четыре лодки взяли испанцы, и столько же – Турция (что даже странно, при наших далеко не дружеских отношениях – или считается, что немецкое старье, да еще с турецкими экипажами, для нас не будет опасно?).

Еще строится серийно всякая мелочь – тральщики, как прибрежные, развитие очень удачного ленинградского проекта 253-Л, так и морские, а вот тут камрады из ГДР с их «800-тонным» впереди всех. Малые противолодочные, сторожевики – и большие торпедные катера, класса «шнелльботов» или наших будущих «проект 183», тоже к модернизации пригодны, когда вместо торпед ракеты пойдут. Проблема с эсминцами – внял все же Кузнецов моему докладу, не будет здесь большой серии «30-бис», а чем заменить, пока неясно, не сделала промышленность универсальной артиллерии главного калибра, наподобие американских 127/38. Обсуждается вопрос о «временной мере», так ведь нет более постоянного, чем временное, – в нашей истории «тридцатки» по существу в «канонерки поддержки фланга армии» были переквалифицированы, нельзя было их выпускать из-под зонтика береговой ПВО, иначе, если война, то утонут! А вот крейсера (будущие «68-бис») получили поддержку, но пока что достраиваться будет пятерка их предшественников (просто «68-е», еще довоенного проекта), а там посмотрим.

С линкорами и авианосцами – пока пауза. За неимением и финансов, и даже проекта. Хотя к плану задействовать немецкие мощности, создаваемые для их «большого флота», в наркомате отнеслись благосклонно. Построить пару линкоров «проект 24», развитие типа «Советский Союз», в Бремене, отчего нет? А вот с авианосцами придется повозиться!

И оттого особое значение приобретает Нарвик – как база, с которой наша авиация может держать под контролем значительное пространство над Северной Атлантикой, как раз там, где будет необходимо по «исландскому» плану. Пока в составе Северного флота не будет авианосцев – отдать Нарвик мы категорически не можем! Или это будет катастрофой для развертывания СФ, при угрозе войны или локального конфликта.

Кто сказал, что «если ты не хочешь заниматься политикой, то политика займется тобой»? Сильно подозреваю, что в Москве меня держат не только ради кораблестроения (это лишь на виду для прочих), а ради каких-то политических раскладов? «Дела адмиралов» тут не ожидается, как и умаления роли флота тоже, с армией отношения вполне рабочие (сам доклад делал по «исландской» доктрине, перед маршалами Победы – было полное понимание). Тут скорее, грызня намечается между вооруженными силами (и сухопутчики, и моряки, единым фронтом) против кого-то из НКИДа, откуда еще могло мнение пойти, что Нарвик следовало бы вернуть – понятно, что для стратегии он важен, но для политики последствия самые отрицательные, ведь, строго говоря, мы на ту территорию никакого права не имеем и рискуем всю Европу против себя восстановить, как против наглого агрессора, и сплотить в военный блок! Не говоря уже о том, что население в Северной Норвегии к нам уже явно враждебно!

– А что, они по-иному стали бы нам друзьями? – спрашивает Смоленцев. – Вот организуют НАТО и здесь в сорок девятом. США, Англия, Франция, Бельгия с Голландией, Дания, Португалия, пол-Норвегии. Надеюсь, что хоть в Испании каудильо слово сдержит – хотя тоже вилами по воде писано. Вся разница, что фронт противостояния на запад сместили, а дальше знакомо уже, как пойдет!

В Москву осень пришла, с дождем и холодным ветром. Но каждое утро мы всей компанией совершаем прогулку – детям надо свежим воздухом дышать. Юрке хорошо, он в отпуске по ранению, ну а мне пройтись с семьей по аллее, сесть в ожидающую машину и в наркомат. В этом времени распорядок дня в высших учреждениях был оригинальный: поскольку Сталин был явной «совой», а не «жаворонком», и засиживался за делами допоздна, а вставал поздно, то и прочее начальство на службе появлялось не раньше десяти-одиннадцати часов, а то и полудня[54]. Так что я мог позволить себе утреннюю прогулку с Анютой и Смоленцевыми, ну а после, в шесть дозволялось съездить на обед, в ресторан или домой, с семи до девяти, если не было срочных дел, можно было даже театр посетить, а потом, с девяти и до одиннадцати – полуночи нередким было бдение в кабинете, в ожидании, что Сам позвонит тебе или твоему начальству, и понадобится твое мнение. Ладно, мне служебный транспорт положен, а каково тем, у кого ранг пониже, – знаю, что кто-то, особенно несемейные, не в свою комнату в коммуналке возвращались, а так на рабочем месте бывало и спали, в задней комнате диван, на нем подушка и одеяло. Так это штафиркам на службе в мятом костюме дозволено, ну а офицерам как уставной вид поддерживать? Такие вот были тяготы службы при Сталине в московских наркоматах. Сам я при позднем возвращении довольствовался адъютантом-порученцем, которого шофер, высадив меня у дома на Ленинградском, должен был также отвезти домой. И еще меня сопровождала машина с охраной. Вот они, стоят, ждут – умно придумано, два одинаковых черных «паккарда», на Зис-110 очень похожи, в одном я с адъютантом, во втором четверо натасканных «волкодавов» сидят, в поездке то одна машина впереди, то другая, и маршрут непостоянный (а там, где его не подвинуть, уже группы прикрытия ждут), эту систему наш «жандарм» комиссар госбезопасности Кириллов вместе с Юркой построили.

– Уж поверьте, товарищ Лазарев, затраты на обеспечение вашей безопасности для СССР куда менее значимы, чем ущерб, если вас решат убить или похитить.

А ведь так мечтал, что летом будет, как в той жизни, – в отпуск, дача на Карельском, по лесу пройти, грибы собирая, с удочкой посидеть, как с батяней когда-то. Но не светит мне это теперь – в лучшем случае военный санаторий, за высоким забором, где охрана стоит. А про то, чтобы поехать куда-то, мир посмотреть, вообще молчу! Смоленцеву легче, он вон, в Париже побывал!

– И дался вам этот Париж, Михаил Петрович! – отвечает Юрка. – Ну ничего особенного, совсем не столица моды и культуры, а обычный город, по которому война прошлась! Да еще и чужие солдаты в нем себя ведут, как хозяева, – представляете, каково парижанам? Рим мне больше понравился – и итальянцы, народ очень хороший, добрый и свободолюбивый. Так вы же вполне можете как-нибудь в Народную Италию с визитом! Даже римлянки – куда красивее и наряднее каких-то парижанок…

– Мой кабальеро, – оборачивается к нему Лючия, – надеюсь, ты там ни на одну французскую шалаву не смотрел?

А моя Анюта лишь улыбается и руку мне протягивает. Вот как-то привычнее нам, не под руку, а за руку идти, как шестнадцатилетним! Так же, как Юрка свою итальянку незаметно за талию обнимает, под накидкой. И все вместе коляски везем, с подрастающим нашим поколением – вот какими они вырастут, в какой стране будут жить, так хочется увидеть? Мы-то не доживем, ни до 1991 года, ни тем более до 2012-го, откуда сюда попали. И та ветка истории осталась, и дальше идет, или же мы сейчас и ее изменяем, вот ответят ли товарищи ученые на этот вопрос? Хотя – к чертям все! Главное жизненное правило – делать все по чести и по правде, а там пусть бог, если он есть, или судьба, или природа, сами разбираются, что вышло в итоге!

Слышу смешок, где-то в глубине подсознания. Ты что ли снова, мой ночной визитер? Так пшел вон, нету тебя, ты галлюцинация, ясно? Вот будет с делами полегче, так непременно какому-нибудь доверенному врачу покажусь, чтобы тебя изгнал.

А Нарвик, – а что Нарвик? Тут норвеги сами уже палку перегнули. «В вопросе о войне с Россией я готов сотрудничать хоть с самим сатаной» – когда такое не желтая газетенка, а сам король на официальной встрече говорит, это как? А как изощряются и политики, и их пресса, изобретая для нас все новые оскорбления, тут даже британские газеты иногда пишут, что «если бы какая-нибудь страна позволила такие высказывания про нас…», ну что, СССР и впрямь должен воевать с идиотами? Нет, но вот теперь Нарвика им из принципа не видать! Поскольку, глядя на такое, уже и буйные паны (в Лондоне сидящие) зашевелились, тоже чего-то требуют, в духе Коморовского, два года назад захотевшего от нас компенсацию территорией, деньгами и натурой. А что Миколайчик в ООН учудил, прямо с трибуны – за такое в свой адрес сказанное морду бьют, без вариантов! Или в него дух сдохшего Геббельса вселился, – мы «варвары, агрессоры, азиаты, тупые дикари с востока», всегда мечтавшие, вот спали и видели, как истребить всю европейскую цивилизацию, которую многие века охраняла, стоя стеной на восточных рубежах, именно героическая Польша! Витийствовал, призывая все божьи кары на наши головы, заявив даже, что русские это ни более ни менее, как воинство сатаны, наконец почти дорвавшегося до господства над миром – тут не удержался даже Ватикан, заметив взбесившимся панам, что это уже слишком, бросаться такими обвинениями в адрес тех, кто только что победил подлинное войско дьявола, открыто выступившее против Святого Престола. Американцы и англичане пока молчат официально, но в их газетах уже поднимается волна насчет несчастного норвежского населения, страдающего под русским сапогом. Хотя, если судить по докладу (читал я этот секретный документ), в Финнмарке, где много русских, настроение хоть и не просоветское, за СССР и Сталина, но философски-терпимое, «а куда нам деться, придется и тут жить»… а вот в Нарвике действительно местные националисты, при активной поддержке британских спецслужб, воду мутят, нам только «морских братьев», по аналогии с «лесными», там не хватало! И попытки диверсий были – и рыбаков ловили с минами на нашем фарватере, и случаи подрывов были уже! По уму, так выселять там всех надо, как в свое время финнов с Карельского перешейка – зачем в Сибирь, пусть в свою Норвегию на юг мотают, ну кроме уже уличенных во вредительстве, кому светит дорога в приветливый Охотск или Магадан (зачем им кайлом махать, пусть рыбу и там ловят?). Вот только нет пока приказа – неужели товарищ Сталин еще не решил окончательно, наш Нарвик или нет?

– А может, он просто хочет увидеть, когда все враги покажут свою суть? – серьезно спрашивает Лючия. – И тогда всех сразу. Даже не везти далеко, в море утопить, чтоб никто не всплыл? Если они и впрямь говорят, что «против нас, хоть с сатаной», значит, уже душу ему продали? Или готовы продать.

Ну, сказала! Моя Анюта такой была, в самом начале, такая прям комсомолочка в красной косынке, «кто не с нами, тот против нас». Но стала теперь, с нами пообщавшись, более мудрой, гибкой, терпимой. А для Лючии пока все в мире просто – «этот против нас? Убить! А если весь мир против нас – значит, надо ударить первыми!». Не был такой типаж исключительно для нашего семнадцатого года характерен, и в Европе таких хватало. Вот только Анюта в ЛГУ успела два года отучиться – и тебе бы образование не помешало, очень кругозор расширяет, и учит мыслить не в одних черно-белых тонах.

– Отчего же: раньше это «домашним образованием» называли, – сказала Анюта, – уж я стараюсь Люсе передать все, чем сама владею. И – вот не думал ты, мой Адмирал, что там у себя вы слишком уж были терпимы? Не только слова, но и поступки прощали, которые никак нельзя было прощать. Не установили для себя черту, которую переходить нельзя, при любой кажущейся выгоде – просто нельзя, за ней смерть, или даже то, что хуже смерти, как назвать, что у вас стало со страной? Гибкость и ум – лишь в достижении цели. А изменение самой цели – это табу: принципами поступаться нельзя, ни за какие пряники! Надеюсь, что те, кто после нас придут, – именно так себя вести будут!

Солнышко, ты что! Говоришь правильно, но ведь Лючия не посвящена еще по полной! Думает лишь, что мы такие же, как все, только «зеркало в будущее» имеем, то есть ноутбук! И как теперь девочке правду рассказать?

– Она подписку на все давала, такую же как я, – отвечает Анюта, – так ведь, Юр? Впрочем, Люся, это от тебя зависит – коль ты одна из нас, то готова все узнать? Или предпочтешь, чтоб тебе спокойнее было? Поверь, что когда я узнала поначалу, то мне застрелиться хотелось. Но приказ был – и желание драться. Насмерть, себя не жалея – чтобы победу вырвать, даже казалось бы, в безнадежном бою. Так что выберешь?

Лючия в ответ в Юрку вцепляется, к нему прижимается. Показывая, что куда он, туда и она, и спрашивать нечего.

– Тогда, Люсенька, готовься – как домой вернемся, будет у нас разговор. Не на улице же этим заниматься? И «зеркало» придется кстати.

Лючия кивает. Юрку не отпускает – будто боится, что он исчезнет сейчас. Хотел бы я тоже присутствовать, но время уже, мне ехать в наркомат! Целую Анюту – ну вот зачем женщины и тут вуали придумали, мешают! – и иду к машине.

Вечером спрошу, чем завершилось? Вот будет сейчас у товарища Смоленцева «семейный фронт», в самом буквальном смысле! При мощной поддержке моей Анюты. Да и итальянка, как мне показалось, не глупа, и психику имеет устойчивую, так что, надеюсь, все будет хорошо.

Лючия Смоленцева (Винченцо)

Мадонна, неужели все это правда? Но как я могу не верить словам моего мужа и Анны – самых близких мне людей в этом подлунном мире?

И если это действительно случилось, то не иначе, как по воле Его и предназначению. Для того чтобы, как сказал мой рыцарь, «у Страны мечты был второй шанс».

– Ты понимаешь, мой Галчонок, теперь я уверен, несмотря на все произошедшее. Что план был неплохой – немного подкачало исполнение. А дело было вовсе не безнадежно – вот теперь мы и постараемся, без ошибок!

Я уже слышала эту песню, которую пел под гитару друг моего мужа, со смешным прозвищем «Скунс» – мой рыцарь тоже умел музицировать, и я никогда не забуду, как именно он спел мне «Лючию» в альпийском лесу, в лагере Третьей Гарибальдийской бригады, почти два года назад, но у Валентина голос был лучше (не в обиду моему кабальеро!). Песня про безнадежный бой – и «там выход был, вы просто не заметили». И если у моего мужа и его друзей получилось изменить войну, сократив ее на целый год, если сейчас сам Вождь Сталин в их «ордене», а также и другие большие люди из власти СССР – о, мадонна, а выходит, я с ними наравне, попала в этот круг избранных! – то у нас должно все получиться!

И я теперь отлично понимаю Анну, – сказавшую мне:

– Это ведь мир, где жить моим детям. И твоим, Люся, тоже. И детям их, и детям их детей. И я все сделаю, чтобы никакая мразь, вроде Горбачева или Ельцина, их счастье не украла!

Это те, которые свою Страну мечты – отродьям дьявола продали? Видела я на приборе, и слышала, что мой муж мне рассказал, что в том мире дозволено верить в дьявола, предаваться самым гнусным извращениям, причем даже Церковь там считает это допустимым, сама погрязшая в грехе! Там поклоняются не богу, а деньгам, «конкурентоспособности». А европейские города заполнили какие-то банды из дикарских стран. Хотя похожее было в истории – в последние годы перед падением Великого Рима. И чем это кончилось – нашествием варваров, гибелью цивилизации и культуры, несколькими столетиями Темных веков? Сейчас на весь мир тоже надвигалось что-то страшное, пусть через сорок-пятьдесят лет, но все равно, разве могу я жить, как некий король, сказавший «после нас хоть потоп», ведь тогда, если этот мир погибнет, то дозволено все, любой грех, извращение, скотство! А куда после попадут души тех, кто отринул даже не бога, коль уж не верили в него, но и свое право быть человеком, а не животным?

Но Анна сказала: мы должны победить! Я вспоминаю, как прошлым летом мы ездили к писателям, и после попали в грозу – тучи закрывали солнце, ветер рвал наши платья и волосы, а моя подруга и старшая сестра (да, я теперь считаю ее родней) смотрела на разгул стихии с радостью и восторгом, пусть сильнее грянет буря, – я тогда не понимала ее чувств, но стояла рядом, не уходя. Прости, мадонна, что я забыла о том, что любые испытания посылаются нам затем, чтобы мы их преодолевали и становились сильнее! Если это и есть Армагеддон, обещанная битва света и тьмы – надо ли спрашивать, на чьей стороне должна быть я, истинная католичка? Впрочем, по моему рассуждению (и объяснениям Анны), – мы, православные, и даже коммунисты, имеем то общее, что считаем: надо поступать как должно, ну а после Бог или история оценят! В отличие от протестантов, Римская Церковь не считает, что Господь ведет нас по жизни за руку, как слепых, – он лишь открывает перед нами двери, и мы сами вольны сделать выбор, в какую войти, и ответить в полной мере за это, когда придет час. Ну а думающих иначе – судит не Бог, а трибунал. Когда папа предал анафеме Гитлера, приказавшего своему темному воинству напасть на Святой Престол, то германские протестанты отказались это признать, заявив, что все случившееся это обычные бедствия войны. И после, когда католики Германии были обязаны приносить Гитлеру особую присягу в знак лояльности – от протестантов этого не требовали! Что же – после падения богопротивной нацистской власти вдруг оказалось, что очень многие представители протестантских церквей оказались преступниками – Святой Престол ничего не забыл и не простил! Однако именно протестанты задают тон в Англии и Америке – и именно эти страны в будущем потащат весь мир в пропасть, ради своей выгоды!

Я вижу так. И пусть мой кабальеро меня простит – ведь я родилась и выросла католичкой, а не комсомолкой, как Анна. Я не умею выразить то, что думаю – другими словами.

Мой муж, мой рыцарь, выслушав меня, лишь улыбнулся. И крепко прижал меня к себе. А затем что-то перевел на своем волшебном приборе (обязательно разберусь сама, как с ним обращаться, если мне дозволят!), и я услышала песню:

На ступеньках старинного храма,

В лабиринте прошедших эпох

Мы стояли, нас было так мало,

Мы стояли и ждали врагов.

Нам бежать бы, забывши о чести,

Вроде же нечего больше терять.

Но сказал кто-то: «Мы ещё вместе,

Им нас не взять!»[55]

Эта же прямо про нас! Если жизнь это борьба добра и зла, света и тьмы, в том числе и внутри нас самих? Она может выражаться и во вторжении вражеских полчищ, но там, в будущем, гораздо опаснее оказалось подтачивание веры, идеи изнутри. Потому что именно вера во что-то более высшее, чем насыщение и размножение, делает человека – человеком, а не животным. А я вспомнила слова, которые давно слышала от одного святого человека – «дьявол опасен как раз тем, что убедил всех, что его нет». И если я удостоилась чести быть принятой в орден избранных, то, что я должна сделать, чтобы оправдать доверие?

Мой кабальеро, мой рыцарь, мой любимый муж – отпусти меня! Ты знаешь, что в твоих объятиях я могу думать лишь об одном – и мы займемся этим после, но сейчас я хочу, для своего душевного спокойствия, понять, чем я могу быть полезна для нашего святого дела! Клянусь, что я жизни не пожалею, лишь бы тьма не победила и здесь!

Ой, а как быть с моим обетом? Что выше – он или клятва о соблюдении тайны, данная моим друзьям? Когда я увижу отца Серджио, с которым я познакомилась в тот самый день, что и с моим мужем, он был легатом Святого Престола в Красных Бригадах, ну а теперь полноправный посол Ватикана в Москве, и в то же время мой духовник? Но ведь в обете ничего не было сказано про исповедь, а лишь «когда почувствуешь приближение смертного часа», а это случится, я надеюсь, очень нескоро! И если до того мне было разрешено Церковью даже сменить веру, если я захочу, – то мадонна, разве это грех, на исповеди промолчать о том, что не является грехом?

Так что я должна делать для победы Страны мечты? И для гибели и разорения ее врагов?

США, Новый Орлеан, спортивный клуб

Соединенные Штаты – это демократия? Скорее, республика! Подобная средневековой Венеции или Генуе, или русскому Новгороду, или Древней Греции, или доимперскому Риму. Когда власть принадлежит не единоличному правителю, а нескольким Домам, Семьям, корпорациям, гильдиям… что там еще было в истории? Что требует довольно сложного механизма взаимного равновесия и сдерживания – частью этого механизма могут являться и псевдодемократические процедуры с «волеизлиянием народа», и призывы к «закону, а не тирании», и развитая бюрократия с разделением прав, ну это когда «надо собраться впятером с пятью ключами». В иной истории президент США Гарри Трумэн (в этой исторической реальности прекративший свой земной путь в 1942 году, стараниями товарища Судоплатова) скажет, сдавая свой пост Эйзенхауэру: «Бедный Айк. Он будет искренне думать, что тут как в армии – отдал приказ, его исполнили. Как же он разочаруется!» Впрочем, раз «эластичность истории» существует, то очень может быть, эти самые слова и здесь скажет кто-то кому-то когда-то?

Более того, вся система власти США построена именно так, чтобы президент никогда не мог стать Вождем! Хотя отдельные великие личности, вроде Франклина Рузвельта, в этой реальности еще здравствующего в сентябре 1945 года, или его великого дяди Тедди, сорока годами раньше, имели в своем поведении некоторое сходство с диктатурой. Так простите, исторический опыт показывает, что закручивать гайки в отношении собственных граждан и давить несогласных, республики умеют не хуже монархий и диктатур, отсутствие единоличного тирана совсем не значит «либертэ», а уж «эгалитэ» там и вовсе не обязательно! А по отношению к «чужим» так и спрашивать нечего!

Все люди братья во Христе? И это печально, что в каком-нибудь Никарагуа «горилла» диктатор вместе с компанией «Юнайтед фрут» (которую иные острословы в те годы звали «министерством колоний США») обходится с населением как с рабочим скотом. Но благодаря этому, простые американцы имеют на столе к обеду дешевые бананы, так что Сомоса это, конечно, редкий сукин сын, но это ведь наш сукин сын! И разве не для того Господь придумал национальные границы, чтобы у нас не болела голова от того, что происходит по ту сторону?

Так что общество, собравшееся в этот сентябрьский день в весьма привилегированном заведении со строго приватным входом лишь для своих, с вышколенной обслугой и охраной, было озабочено по большом счету тем же, что киношные великие злодеи – мировым господством! Поскольку мир устроен так, что или ты нагибаешь и стрижешь прочих, или это делают с тобой. Вот только делать это надо культурнее, чем немецкий неудачник, ну зачем заранее орать о своих намерениях и объявлять «недочеловеками» тех, кого еще не победил? Наши предки сто лет назад с индейцами поступали куда умнее – и кто оказался успешнее, по результату?

– Итак, что мы имеем? – спросил лощеный джентльмен аристократического вида (представитель финансистов с Восточного побережья). – Коротко и по самой сути: завершив эту войну, мы не только не получили прибыль, но даже не покрыли затрат! Если не считать таковыми вытеснение «кузенов» с их сферы влияния и долговых обязательств, которые с англичан еще предстоит получить, – что не есть факт, учитывая состояние британских финансов и прецедент после прошлой войны. Захват китайского, европейского, а в перспективе и индийского, и африканского рынков – это необходимое условие для выживания Америки! Но совершенно неожиданно у нас на пути оказались Советы – никто не ждал от Джо такой прыти! Пока мы сильнее – у нас подавляющее преимущество во флоте, заметный перевес в авиации, особенно стратегической, удачно расположенные базы и полностью развернутая сухопутная армия. А еще есть Бомба, которой у Джо пока нет. Вопрос, стоит ли нам проводить в отношении СССР самую решительную политику, не останавливаясь перед угрозой или даже применением силы – или это пока преждевременно?

Присутствовали еще трое. Толстяк с неизменной сигарой, в подражание британскому премьеру, – промышленная империя Среднего Запада, заводы Детройта и Чикаго. Джентльмен неуловимо ковбойского вида – сделавший состояние на техасской нефти и торговле зерном. Джентльмен с военной выправкой – в жизни, однако, не генерал, а представитель деловых кругов из Калифорнии. Они не были друзьями (как это возможно в большом бизнесе?), но встречались прежде не раз. Не были они и хозяевами своих «клубов», но были самыми авторитетными их представителями, с преимущественным голосом при принятии общего решения. В целом власть каждого была побольше, чем у любого сенатора или конгрессмена, – ну а все вместе они были силой, перед которой склонился бы и президент. И не раз уже случалось, что решения, принятые ими, не занимающими никаких официальных постов, – простая словесная договоренность, даже не записанная на бумаге! – после становилась реальностью американской политики. Ведь «что хорошо для нас, то хорошо для Соединенных Штатов, джентльмены, разве не так?».

– Опасность велика, – сказал господин из Сан-Франциско, – уже сейчас русско-германский союз обладает сильнейшей сухопутной армией в мире, причем и в Москве и в Штутгарте это отлично понимают. Мне докладывали, что в Париже, во время переговоров по военным вопросам, русские генералы в кулуарах не стеснялись говорить – спасибо вам, американские и английские парни, за то, что вы справились с второсортными немецкими дивизиями, на какое-то время приблизив окончание войны, но даже если бы вы не высадились, мы бы и сами дошли хоть до Гибралтара, месяца через три-четыре. Немцы того же мнения – их генерал, командир корпуса, разбитого под Парижем, на допросе очень удивился, когда ему сказали, что мы его победили: «А вы тут при чем? Вы, англосаксы, добили наши дивизии, сформированные по ‘тотальной мобилизации’ из мальчишек и стариков, – если бы во Франции были наши ветераны, в это время пытавшиеся остановить русский ‘стальной каток’ на Одере, мы бы сбросили вас в Ла-Манш. Русские нас действительно победили, признаю это, – но как вам не стыдно примазываться к их победе?»

– Стенания проигравшей стороны, – ответил «аристократ», – все неудачники винят в проигрыше обстоятельства, или кого-то другого, но не самих себя.

– А наших собственных генералов вы кем считаете? – спросил калифорниец. – Думаю, что не раскрою военной тайны, что в Комитете Начальников Штабов, вспоминая покойного Паттона, обычно добавляют, «это тот сумасшедший, что готов был с русскими идти воевать». Другого Паттона у нас нет, и общий вердикт единогласен: будет как в книжке, которую мы прочли, – «командиры танковых батальонов Альянса спорили на ящик водки, кто первый увидит Гибралтар». Да, наша армия велика числом, но само по себе это не говорит ни о чем. Общеизвестно, что в боксе вес бойца важен, и даже абсолютный чемпион среди «полутяжей» не имеет шансов в турнире супертяжеловесов. Но вы бы поставили хоть доллар на парня с фермы, пусть обладающего требуемым ростом и весом, в бою против признанного чемпиона? Вам напомнить номинальное соотношение сил между немцами и французами в сороковом году, и чем там все закончилось? У русских же как-то получалось побеждать при гораздо меньшем своем превосходстве. А теперь они и на море показали высший класс, по крайней мере у своих берегов. Так и не установлено, была ли там вторая «Моржиха», если достоверно установлено, что первая Севера не покидала. Но оба варианта для нас крайне неприятны – и тот, что на театре военных действий может вдруг ниоткуда, из будущего, из иного мира, да хоть из преисподней, появиться подводный линкор, способный уничтожить целую эскадру, – и тот, что русские весьма малыми силами сумели устроить превосходящему японскому флоту настоящее истребление. У нас есть Бомба, это прекрасно, но сколько у нас зарядов – один, два, пять, десять? По моей информации, их меньше, чем пальцев на одной руке! Допустим, мы все их сбросим на русских, – ну а если Альянс не капитулирует, что тогда? Мы гарантированно теряем Европу, вряд ли «кузены» в этот раз удержатся, это не сороковой год, когда Германия воевала одна и с оглядкой на восток. И еще, мы сами отдаем Сталину Китай – или вы сомневаетесь, что сбросив наших парней в Атлантику, русские обратят внимание на Чан Кай Ши, не стесняясь уже ничем! И у них еще есть шанс повторить курильский успех по всей Японии. И мы потеряем весь Иран и Ближний Восток. Что дальше, джентльмены? Когда Альянс ответит – не мы начали войну и не хотим завершать? Ждать атомных суперторпед по Нью-Йорку или шаров с «эболой» по Западному побережью? Кстати, что это за зараза такая?

– Река в Африке, – ответил вместо «аристократа» «ковбой», – моим людям удалось узнать, что среди местных племен ходят слухи о некоей страшной болезни, от которой вымирают целые деревни, к счастью, она столь смертоносна, что убивает всех прежде, чем ее успевают распространить дальше. И надо всего лишь не появляться в местах, где она появилась, и убивать на расстоянии всех, кто пытается оттуда выйти, – и через какое-то время становится безопасно. Не установлено, насколько эти слухи достоверны – в Африке еще много мест, где не ступала нога белого человека, и множество инфекций, еще не изученных нашей медициной. Впрочем, даже если это сказки – у русских есть материалы этого японца, Исии. Думаю, что чума, холера, сибирская язва мало уступят по эффективности мифической болезни?

– Однако же надо запомнить, – заметил «аристократ», – способ ведения войны без объявления войны. Когда на страну вероятного противника вдруг нападает мор, выкашивающий население? Без всяких ужасов вроде чумы или «эболы» – самый обычный грипп, когда счет заболевших пойдет на миллионы, любая медицина просто захлебнется, не хватит ни лекарств, ни мест в больницах, ни врачей! Или, в более мягком варианте, мор обрушивается на скот, на посевы, вызывая голод? Причем трудно будет установить истинного заказчика – если исполнителями будут какие-то сепаратисты или террористы, уж эту публику в любой стране можно найти? Что, если… Чем русские лучше индейцев, которым мы дарили оспенные одеяла? Или немцы, или макаронники, или китайцы – да какая разница, кого травить?

– Они тоже так могут, – ответил «ковбой», – или вы предлагаете установить по всем Штатам тотальный полицейский контроль? Но надо хотя бы разобраться, с чем мы имеем дело, – пока я собираюсь профинансировать экспедицию в дикие африканские места, где течет эта чертова река. Может, они там что-то и найдут.

– Или их найдет, – бросил калифорниец, – а вы подумали, что если у этой заразы инкубационный период больше предусмотренного карантина? Настоятельно советую вам не тащить это в Штаты – постройте лабораторию где-нибудь в Сенегале! Или в какой-нибудь дыре вроде Канарских островов. И поинтересуйтесь, не было ли в тех местах Африки русских экспедиций – откуда-то они ведь узнали?

– Уже интересовались, – сказал «ковбой», – пока не нашли.

– Джентльмены, вот слушаю вас и удивляюсь, – вступил в разговор до сих пор молчавший толстяк, – фантастические книжки это, конечно, очень интересно, но строить на них реальные бизнес-планы? При явной нехватке информации, – а что если все это не более чем усердие тех, кто в наглости рвется занять место за нашим столом, ну вы понимаете, о ком я говорю?

Присутствующие отлично понимали. Мир менялся – свои «корпорации», претендующие на кусок пирога, то есть власти и денег, создали уже не только офицеры армии и флота. Те, кто прежде выступали экспертами, советчиками, аналитиками – тоже вдруг осознали общность своих интересов. У них было то, без чего не могут существовать власть и деньги – ценная и своевременная информация. Ну и конечно, они отлично знали все кривые ходы и лазейки в истеблишменте, с кем и о чем надо решать вопросы, и сколько это будет стоить. Сейчас они требовали себе уже скромного места в углу игрового стола – пока лишь это, но что будет дальше? И что если Джек Райан в своем старании промахнулся, поверил в то, что показалось ему правдой?

– Я не собираюсь обвинять никого во лжи и корыстных намерениях, – елейным тоном продолжил толстяк, – но замечу, что во всем пространстве решений есть общее. Америка должна быть сильной, джентльмены, – подобно тому, как у Британии когда-то был «двухдержавный стандарт», сейчас пришло наше бремя взвалить на себя эту ношу. Война кончилась, но это не значит, что нам не нужны корабли, самолеты, танки, пушки! И кто сказал, что нам надо непременно воевать с Россией, если пока нам нужен Китай? И Европа, конечно, тоже, – но будем реалистами: ее мы без большой войны не получим, я про восточную зону говорю. Ну а западная зона – Франция и прочее, тут что нам мешает заставить «кузенов» потесниться? В конце концов, у нас аргумент – сколько они нам должны?

– А после что? – спросил «аристократ». – У Джо тоже появится Бомба?

– А вы уверены, что сейчас у него чего-то подобного нет? – огрызнулся толстяк. – Уж если речь пошла о книжках. Не надо обвинять меня в пацифизме – я предлагаю лишь лучше подготовиться, а не влезать в драку с неизвестным исходом! Уж вам-то больше следовало бояться – до меня атомные суперторпеды не достанут. Кстати, права на издание вашей книжки я выкупил – в случае успеха можно и фильм по ней снять. В общих интересах Америки – мы же хотим подготовить население к коммунистической угрозе?

– Поддерживаю предложение, – сказал калифорниец, – не спешить с немедленным объявлением войны. Но максимально усиливаться, собирать информацию и добиваться местных успехов на удаленных театрах вроде Китая. Если Джо тоже не хочет большой войны, с ним можно договориться. Ну а макаки, на то они и макаки, чтобы служить белым людям и умирать, за что прикажут. Сколько мы вложили в Чан Кай Ши – и он еще смеет говорить о собственном интересе?

– Согласен, – сказал «ковбой». – Америке надо передохнуть и подготовиться. Пусть пока повоюют другие.

– Вынужден согласиться, – подвел итог «аристократ», – и последний, мелкий вопрос. По Индокитаю – мы поддержим французов или нет?

– Даю справку, – сказал калифорниец, – по нашим данным, там нет авторитетной местной фигуры на роль нашего «сукина сына». Следовательно, номинальное сохранение французской власти нам выгодно. Ну а кто эту власть восстановит, значения не имеет – хоть сами лягушатники, хоть китайцы. Все равно после все сливки снимем мы. Но я бы все же поставил на Чана, – чтоб долговязый француз не вообразил слишком многого. А еще, китаезы дешевле, на это дело даже оружие подкидывать не надо – вьетнамцы не тот противник, чтобы воевать против них всерьез. А если из-за недостатка вооружения сдохнет лишняя тысяча, или десять, китайских макак, нам-то что?

– Принято, – ответил «ковбой», – завтра Стилуэлл получит приказ. Который ему не понравится, – но придется подчиниться!

– Смешно, – заметил толстяк, – список мировых держав: мы, «кузены», русские… и Китай! В свете дискуссии в ООН – мы что, всерьез намерены признать его за четвертую силу в мире? Позиция Советов вполне логична – если уж все державы имеют равные права, «открытых дверей» на рынках колоний, то отчего СССР должен быть из этого исключением? Как и отказ советского представителя рассматривать подобное касаемо Германии, Италии и прочих там румыний. «Все суверенные страны имеют право ограждать свой экономический интерес – вы же не собираетесь отменить таможню как явление?». Ну а колонии, кто не суверенен – открыты для всех игроков. И сразу возникает казус с Китаем – если мы признаем его одной из держав-победительниц, то он не может быть территорией открытого рынка. А если он не держава, а по факту колония, то что тогда делает в Совете Безопасности ООН постоянным членом – куда и французов пока что не впустили? Несмотря на причисление лягушатников к лагерю победителей в этой войне, подобно какой-нибудь Португалии?

– А если Советы намерены выйти на рынки, в том числе и колоний, с каким-нибудь товаром из… ладно, пусть будет «иного мира», если вам не нравится термин, хотя и произведенного здесь, по освоенной технологии? – спросил «аристократ». – Это к тому, что я бы настоятельно рекомендовал кое-кому прекратить снабжать русских машинами и оборудованием, развивая их промышленную мощь.

– Все уже заключенные контракты будут выполнены, – отрезал толстяк, – или вы хотите основы американского бизнеса подорвать? Насчет будущих – посмотрим.

Записано – Вьетнам, 1970 год

Да, я был на Восточном фронте. После во Франции. Ваффен СС или вермахт – позвольте не отвечать? Мы были молоды и искренне верили, что «дойче юбер аллес», и что наш великий фюрер думает за нас. И давали себе волю – во всем. А после оказалось, что отвечать придется. И русские таких, как я – в плен не берут.

Ну а британцы – вы же знаете, тогда была расхожая фраза, что «в Европе уже не найдется ни единой сволочи, которую Англия не пожелала бы взять на службу». Расходным материалом на колониальную войну, на которой жалко своих английских парней. Ну а у нас выбора не было – или африканские и прочие джунгли, где все же был шанс выжить, или выдача туда, где мы наследили, – русским, итальянцам, французам, – где шанса не было ни единого, и приговором была бы даже не пуля, а петля. Формально нами командовал поляк Андерс. Но я видел его лишь однажды, на каком-то смотру. Думаю, этот спесивый павлин в боевой обстановке не справился бы и с ротой – нашим командиром был Достлер, «мясник», но воевать умел, по крайней мере на негров хватало. Организационно мы были совсем как часть германской армии – только мундиры были британского образца, это здорово выводило. Даже вооружены мы были немецким оружием, из трофеев – этого добра после капитуляции в Европе было навалом.

Сначала была Африка. Негры были для нас даже не людьми, а чем-то вроде животных, мы охотились на них, как на дичь. Затем Индия – где нас хотели расформировать, разговоры ходили самые разные, настроение было самое плохое. У британцев привычка, когда ты им не нужен, тебя вышвыривают пинком, пусть даже прямо на эшафот. Оказалось же, что нас продали французам. Раскассировали, побатальонно, даже поротно – поставив над нами французских офицеров. Трусливых лягушатников, которых мы всегда били, – теперь эти унтерменши не стеснялись нам говорить, что как мы гнали их в бой на Восточном фронте, сдохнуть за Еврорейх, так теперь наша очередь помирать за Бель Франс, и пусть кто-нибудь попробует отказаться! И за неповиновение приговаривали к расстрелу. Проклятые джунгли – даже Африка в сравнении с ними была раем! Нас высадили в Сайгоне, наш батальон трижды усмирял деревни, объявленные «повстанческими», но так вышло, что я в тех делах не участвовал, это сыграло важную роль в дальнейшем. Как усмиряли – ну вы же знаете, как это было на Восточном фронте? Некому после там было бунтовать!

В Сайгоне нас не пускали даже в приличные бары и бордели. Это лишь для белых людей, как французики и британцы, – ну а мы, выходит, приравнивались к туземцам! При этом мы должны были тянуть всю грязную и опасную работу – в России мы говорили «рус полицаям», что «дойче зольдат не обязан вместо вас лезть под пули лесных бандитов», теперь так же обходились с нами господа из проклятой «бел франсе»[56]. У них было развлечение, встретить нас толпой на улице и бить нам морды – «проклятые боши, вы виноваты во всех бедах нашей прекрасной Франции». И ясно, на чьей стороне всегда была французская военная полиция! Как мы ненавидели этих проклятых французов, а заодно и их английских приятелей! Нашей ротой командовал капитан Франсуа Гренон, он был жутко недоволен, что вместо нормальных французских парней ему дали «этих висельников», и на построении приветствовал нас фразой «Вы еще не все сдохли? Ну да это поправимо!»

А затем, помню этот день, 5 октября 1945 года, нас окружили французы и британцы, даже подогнав танки. Не выпускали из бараков (удобства там были, как в Дахау!), сначала выставили караул к складу боеприпасов, затем и оружие приказали сдать, опасались нашего мятежа. А после мы узнали, что нашего командира, Достлера, выдали русским! Поскольку советские потребовали это, заняв Хайфон, и не уходили оттуда, пока их ультиматум не будет выполнен! Выдали генерала и еще шестерых – этим повезло, их сразу расстреляли, а Достлера ждал костер в Риме, в присутствии представителей всех держав. За право его казнить спорили русские, янки, французы, итальянцы, даже португальцы. Знаю, что писали, его сначала повесили, а сожгли уже мертвое тело. Но я слышал, что паписты имели к нему особый счет – и если своего дуче, за меньшее, сожгли живым…

Не скажу, что мы сильно любили генерала, и готовы были идти за него в огонь и в воду, как за «папу» Роммеля те, кто служил с ним. Просто стало ясно, очевиднее не бывает, что мы обязаны подыхать за французский интерес, – а лягушатники перед нами никаких обязательств не хотят иметь в принципе, мы для них просто навоз! И плевать, хорошо ты им служишь или нет – захотят, выдадут любого, или всех, если посмели так с генералом. Еще в Европе я слышал про «датский парад»[57], и как британцы поступили со сдавшимися. И мы уже успели на своей шкуре узнать, что вьетнамцы это не негры, они умеют воевать! А в этих проклятых джунглях белый человек легко мог сдохнуть как от загноившейся ранки, напоровшись на ядовитый шип какого-то растения, так еще от тысячи подобных мелочей! Так что мораль упала ниже половой щели, как русские говорят. И раньше часто напивались допьяна, или весь день ходили под дурью, – а теперь словно с цепи сорвались. В моем взводе за неделю убыло пятеро – один дал в морду французскому офицеру и попал под расстрел, второй спьяну поперся на мины, третий так же – ночью, на часового, а двое застрелились сами.

Вам не понятно, как это я решил дезертировать к вьетнамцам? В тот момент это было как порыв, «лучше конец сразу, чем ожидание смерти все время». Хотелось просто выжить, а если повезет, отомстить французам! Потому я и соврал, назвавшись немецким коммунистом, принужденным воевать, – но ведь это никто не мог там проверить. И сказал, что я не убивал их соотечественников, а вот это они проверили каким-то своим способом, точно и быстро. После я не раз видел, как столь же различное отношение было к пленным французам – кого-то обменивали или даже просто отпускали, а кого-то убивали, иногда весьма жестоко. Ну а еще меня спасло хорошее знание немецкого, английского и русского пехотного оружия – вьетнамцы нашли, что живой я им полезнее, раз могу учить обращаться с тем, что попадало в отряд. После мне доверили участвовать в бою. Да, возможно, что я убивал и своих бывших однополчан – ничего личного, они были уже на другой стороне. А вот лягушатников, как и после американцев, мне было не жалко совсем. У меня хорошо получалось сокращать их поголовье, – что поделать, если все, что я умею, это воевать? В результате уже через два года мне поручили свой отряд, сначала десяток мальчишек-крестьян с пятью старыми японскими винтовками на всех. А в эту войну с американцами я уже считался кадровым, отставку получил в чине командира роты. Имею вьетнамские награды, меня тут уже считают своим, уважают. Женился вот на местной, уже прибавление есть. А имя, которым меня тут называют, – как я узнал, в переводе с вьетнамского, значит просто «немец». Так, наверное, и доживу.

В Германию? Нет, не тянет совсем. Никого у меня там нет, и приговор мне, наверное, еще не отменен? Так что, здесь останусь. Все же Вьетнам – вполне приличная страна, если в ней долго пожить. И перед ней у меня нет ни единого греха, одни заслуги.

(Приписано ниже: – Использовать случай в пропаганде. Как пример, что правое дело борьбы с империализмом и преимущества социалистической системы могут оказать благотворное воздействие даже на таких мерзавцев, как этот персонаж.)

Вместо эпилога

«Товарищи телезрители, сегодня 21 июля 1971 года, и я, Николай Озеров, веду свой репортаж со стадиона “Лужники”. Стадион забит до отказа, товарищи, и это можно понять: сегодня сборная СССР играет со сборной мира. Большой футбол провожает Эдуарда Стрельцова…» Здесь, в этом новом после нашего прибытия мире, случилось много чего хорошего и много чего плохого. В том числе изменилась и судьба Эдуарда Стрельцова, так и не проведшего в заключении ни единого дня.

Представьте себе талант человека, который семь лет был вне большого футбола – причем самые важные семь лет, с 21 года по 28 лет. И этот человек, вернувшись, в 30 и 31 год становится лучшим футболистом одного из сильнейших тогда клубных чемпионатов. Будучи, по большому счету, уже бледной тенью самого себя и с концами подсев на водку. Кем бы он стал, если бы не было этих лет тюрьмы и отстранения от футбола?

Он бы стал тем, кем стал в этом мире. Эдиком Великим, как прозвал его один из ушедших в журналистику «воронежцев». Двухкратным чемпионом мира и трехкратным – Европы, обладателем Кубка Европейских чемпионов в составе «Торпедо» и испанского «Реала». Ну да, на два года Стрельцов уезжал за границу, и стал там любимцем публики – но потом, затосковав, вернулся. В этом мире Госкомспорт смотрел сквозь пальцы на контракты советских звезд с некоторыми зарубежными клубами. Платите только налоги – и спите спокойно. Тем более что Испания (с пятидесятого года монархия, хотя каудильо до шестьдесят третьего занимал пост военного министра, а после ушел на покой, и сейчас еще жив) считается дружественной, хотя и не социалистической, страной, – так что, играй на здоровье, пока не надоест.

В общем, говоря коротко – на футбольном поле этот человек, раскрыв до конца свой талант, умел примерно то же самое, что Сабонис до травм – на баскетбольной площадке. После чемпионата мира 70-го года Стрельцов объявил о решении уйти. Его уговорили подождать еще примерно половину сезона – и приурочили матч со сборной мира к 34-му дню рождения.

Я не мог не приехать на этот матч. По фальшивому паспорту, изменив внешность, просочившись через таможню и пограничный контроль. Меня этому учили, знаете ли, – причем учили те же самые люди, которые этот самый контроль и налаживали. Конечно, на этом стадионе, вполне может статься, находится несколько десятков способных меня узнать человек. Но посмотреть на Бэнкса, Беккенбауэра, Тостао и прочих подобных собралось больше ста тысяч – и среди этих тысяч я почти невидим.

Сколько лет прошло с тех пор, как я последний раз был в Союзе? А ведь я был тогда не «стайером», не «штирлицем», а именно «спринтером» на одно дело, подобием бушковской «пираньи»: пришел, убил, взорвал, украл, исчез без следа. Или со следом, в другую сторону направленным, пусть меж собой отношения выясняют, хе-хе, такое было – Бушков бы от зависти помер!

Но тогда все же СССР был похож на кинохронику, виденную мной в ином, уже бесконечно далеком мире. Восстанавливались города и заводы, выполнялся очередной пятилетний план. Но уже тогда еще живой Сталин твердо взял курс на «китайский путь»… или не совсем китайский? Не было никакой «приватизации», и уж тем более частных банков. Просто реально было, как по Конституции: сектор социалистический, сектор колхозно-кооперативный. За государством – тяжмаш, оборонка, атом, авиакосмос – все трудоемкие и материалоемкие отрасли, где и работает в основном госзаказ. Ну и массовая штамповка условных «гаек и гвоздей», которые в выпуске на заводе-гиганте обходятся дешевле, при минимальных изменениях за годы производства. Условно говоря, вот представьте, что вы лепите статую сложной формы – и заполняете основную массу внутреннего объема кубами и кирпичами, – а оставшийся внешний слой, до четко очерченной поверхности, приходится формировать «песком», вот им и стали артели-кооперативы, гораздо быстрее реагирующие на внешнюю потребность – товары народного потребления, причем не только одежда, обувь, посуда, игрушки, но и такие сложные вещи, как фотоаппараты, радиоприемники, телевизоры – общеизвестно, что первый в мире синтезатор сделал кооператив с обычным советским именем «Красная Заря», причем даже не московский, а из какого-то райцентра! Так же и с агросектором и прочим – в той жизни мне рассказывали, что в Мурманске в советское время было труднее купить рыбу, чем в Москве, поскольку все выловленное без остатка шло для центрального распределения. Ну а здесь колхозный базар стал привычной частью любого города. Цены были, конечно, выше, чем в магазинах, но не в разы, кто тогда будет покупать, если в госторговле все есть, хотя и чуть ниже сортом?

Чай в магазинах лежит китайский, а не индийский. Корейцы и китайцы (из Маньчжурии) здорово помогли нам радиоэлектронику развить – вот не хватает русским усидчивости при скрупулезном «китайском» труде, всякие там транзисторы паять! Зато имеем сейчас на Дальнем Востоке подобие «кремниевой долины», кластер высоких электронных технологий. Вот не поверите, – но в этой реальности СССР если не мировой лидер по электронике, то по крайней мере, с американцами наравне! А первый персональный (тут их «малыми» называют) компьютер – наш приоритет, «Байкал-1», год шестьдесят девятый. Еще китайцы нам ширпотреб гонят, довольно высокого качества. Как они и в иной истории умели – у деда моего был китайский термос, купленный в пятьдесят каком-то году, и дед, и батя таскали его в походы еще в двухтысячные, тепло держал отлично. Умели делать – до того, как Мао (в этой истории уже померший, не будем уточнять как) приказал всем поголовно во двор железо плавить, идти воробьев бить и вообще культурно развиваться.

Спутник здесь был в пятьдесят пятом. А полет человека в пятьдесят девятом. Причем, что любопытно, летал Гагарин же – вот понравилась Сталину его кандидатура, а раз у нас «кадры решают всё», то ненавязчиво устроили Юрию Алексеевичу и чуть более раннее поступление в аэроклуб, и службу в морской авиации, и «зеленую улицу» при подготовке в Звездном городке, – наверное, очень хотелось Иосифу Виссарионовичу сделать историческое фото, себя с первым космонавтом; будут, наверное, в этой реальности говорить, «Сталин принял страну с сохой, а оставил с космическими ракетами». И станция на орбите уже есть, назвали не «Салют», а «Аврора», тоже символично. До других планет еще не добрались всерьез – читал когда-то, что на обычных ракетах их не освоить, тут атомный движок нужен, которого пока нет.

Сталин здесь умер в шестьдесят третьем. Правят молодые – Машеров, Мазуров, Косыгин… и Пономаренко с ними, в самые высшие сферы вхож. И вечно живой Берия – как-то резко отошедший от силового ведомства, опекающий промышленность и ВПК. Брежнев так и не поднялся выше первого в Казахстане (автономия, не ССР). А Хрущев, тоже интересно, расстрелян не был, но после туркменского сидения никакого политического веса не имел, помер в шестьдесят девятом, и похоже, своей смертью, от инфаркта. В целом же после реформ партия (также переименованная в КПСС – все же анахронизм сейчас слово «большевики») больше на общественную организацию стала похожа, чем на государственный аппарат, – союз единомышленников, объединившихся на тему «как будет лучше для СССР». Или на Китай иной реальности: там олигархи и чиновники были послушными членами КПК, здесь парткомы тоже предпочитают непосредственно в государственный или хозяйственный процесс не вмешиваться, зато личным составом руководят. Насколько это лучше или хуже того, что было у нас, в нашей версии истории?

А Москва город уютный. Темп жизни тут, конечно, выше, чем в провинции, – но вот развито у меня шестое чувство «шкурой ощущаю», иначе бы не выжил. И говорит оно мне, что тут гораздо спокойнее – нет, уличная и прочая преступность, конечно, есть, но намного меньше, чем в каком-нибудь Нью-Йорке или Париже, или Москве иного времени. Во-первых, милиция свое дело знает, и коррупирована меньше – по закону, госслужащие (чиновники и милиция) несут в разы более строгую ответственность за преступления – и самое легкое наказание – это просто выкинут со службы с пожизненным запретом вновь туда поступить и без выслуги пенсии, так что «оборотни в погонах» это большая редкость. Во-вторых, и народ милиции доверяет, а милиция народу – сегодня сам видел, как на площади Трех Вокзалов какой-то дедок самого провинциального вида подслеповато всматривался в бумажку (адрес не мог разобрать?), а затем обратился за помощью к постовому – и тот вежливо все указал, до метро проводил и даже документов не проверил (а уж, «а что у вас в сумке, в карманах – оружие, наркотики?» – о том и речи быть не могло, без очень серьезных оснований). Хотя как раз в прошлом году из лагерей начали массово выходить «лишенцы», отсидевшие свой «предательский четвертной» – полицаи, «лесные» и прочая бандеровская сволочь, которым, помимо пожизненного лишения избирательных прав, запрета занимать любые должности на госслужбе и в системе образования и воспитания, было запрещено проживание в Москве, Ленинграде, еще десятке городов, а также в местностях пограничных и к ним приравненных – к чести милиции, никаких облав у вокзалов с тотальной проверкой документов не было, «из-за немногих мерзавцев всех наших советских людей подозревать», – но если «лишенец» попадался на запретной территории, то автоматически получал еще три года заключения. В-третьих, тут все нормально с правом на самооборону, – а оружие иметь может пусть не кто попало (и уж точно не «лишенец», не судимый, не псих), но все госслужащие, военные и даже члены военно-патриотических организаций – и если факт самообороны доказан, то никаких обвинений стрелявшему быть не может, а вот для преступника убийство это вышак или в лучшем случае «четвертной», так что отдельные отмороженные на голову особи быстро свое получают, уроком для прочих.

На улицах порядок, чистота. Когда я тут последний раз был – в пятьдесят восьмом? Уже тогда вместо «панелек», пошедших с начала пятидесятых, стали строить «монолиты», обходятся где-то на десять процентов дороже, зато в разы долговечнее! И что интересно, дома тут индивидуальность сохраняют, не было здесь хрущевского закона «о борьбе с архитектурными излишествами», всякие детали на фасадах и отделка в каждом районе могут быть свои – не вышло бы тут снять про «иронию судьбы», жалко! А в центре стараются сохранить исторический облик – и что характерно, церквей новых не строят, конечно, но все раньше разжалованные в склады и учреждения, сейчас снова стали храмами – хотя никак не скажешь, что прихожан много. Машин на улицах меньше – и никак не могу привыкнуть, что «Мерседес», «Порше», «Фиат» и даже «Ламборгини» это советские марки! По крайней мере, столь же советские, сколь и ГДРовские или итальянские. Причем собственных машин не так много – зачем брать на себя еще и хлопоты по уходу и хранению автомобиля, если услуги по их прокату предоставляет любой районный «дом быта», один звонок, и машина вас ждет, в указанное вами время? Можно даже с шофером, хотя вождению тут обучают в старших классах школы. Лимузин, конечно, стоит дорого, – а «москвич-жук» вполне по карману любому человеку со средним заработком. Свои машины (как правило, вездеходы), имеют в большинстве те, кому нравится загородный отдых, поездки на природу, охота и рыбалка. «Победу» тут делали совместно с итальянцами, причем с самого начала был вариант не только с характерным покатым задком (мешающим обзору), а и с обычным багажником, на «Волгу» похожий, в которую после плавно и перетек, заменой отдельных узлов на последующих моделях. А вот «Фольксваген-жук», здесь занявший ту же нишу, что у нас был «Москвич-401» (в девичестве «Опель-кадет»), и встречающийся на улице в больших количествах (едва ли не каждый второй в потоке), сохранил свой привычный вид – хотя тут его не только в ГДР, но и на том же «Москвиче» выпускают.

А это что – «эластичность истории»? Вижу в витрине рекламу – красный крылатый лев на белом фоне. «Вапа» – производство лакокрасочной продукции – вот только Юрка Смоленцев рассказывал, так называлась фирма в двухтысячных, той истории, где работал его приятель, сбежав в отставку. Ради любопытства (а что теряю) захожу в магазин – ко мне тут же подходит вежливый продавец, здравствуйте, мы только что открылись, лаки, краски, клеи, грунты, шпаклевки, по собственной оригинальной технологии, лучшее соотношение цены и качества, головное производство в Ленинграде, но расширяем сеть по всему Союзу. В Ленинграде – а Смоленцев рассказывал, тот заводик под Мгой был! Прошу визитку, читаю – Ленинград, Глухоозерское шоссе, д. 11 – вот профессорам рассказать, кто тут изучает феномен параллельных миров (а ведь изучают после нашего явления, к гадалке не ходи!), голову бы ломали над столь сложными межвременными связями!

В витрине радиомагазина большой телевизор, цветной. Показывают, насколько вижу, что-то научно-познавательное. В руках прохожих нередки и транзисторы, и кассетники. Здесь СССР по электронике – в мире, на таком же уровне, как у нас был по истребителям и ракетам. А еще, вот интересно, всячески поощряется творчество «сделай сам», в магазинах продаются комплектующие, инструмент, литература – если руки не из задницы, и голова работает, и желание есть, собирай хоть радиолу, хоть хитрое устройство связи из комнаты на кухню, хоть открывание форточки, не вставая с дивана, – и очень похоже, что радиодевайсы в руках иных из прохожих не фирменные, а самоделки. Аналогично – с мебелью, с автомототехникой (тюнинг), а для женщин ткани и все для шитья. Умно придумали – если у каждого потребителя свой вкус, то кто лучше него самого сделает, что ему надо? Но и много мест, где тебе по твоей просьбе и за твои деньги что угодно соберут, – ну прямо как два молодых гения в гараже склепали первый «Эппл».

А выглядит публика – уже сильно отличаясь от того, что тринадцать лет назад, когда частой одеждой была военная форма (пусть уже без погон), а обувью кирзовые сапоги. Но и «стиляжного» незаметно – в этом мире стиляги успеха не имели, мелькнув где-то, с репутацией придурков. На мой взгляд, правильно – вот не понимаю я на мужиках сплошь попугайских расцветок, это девушкам к лицу, внимание привлекать. Но что в глаза бросается, в отличие от того, уже бесконечно далекого «параллельного мира» – помните песню Розенбаума, «шуршат плащи болония, доставки загранплавания»? Куртки и плащи из дружеской Италии тут уже лет десять известны, и давно народ заметил, что и душно в них, и не греют совсем, – но женщины, особенно молодые и красивые, оценили яркие цвета и свободный покрой (особенно после фильмов, где героини в плащах фасона «аня лазарева») и с охотой набрасывают такие накидки поверх платьев, обычно нараспашку и с боков не застегивая, чтоб продувалось и развевалось, – когда ветрено, девушки на бабочек становятся похожи, разноцветные крылья трепещут за спиной… вспоминаю уже такой далекий летний день, Ленинские горы над Москвой-рекой, гроза, и как у Ани Лазаревой плащ унесло, я после по кустам искал! А после бежали мы на автобус, Аня в обнимку со своим Адмиралом, Юрка с итальяночкой – и только я один как перст…

Ну вот, афиша кинотеатра – знакомый портрет. Лючия Смоленцева, а ведь на вид и сорока ей не дашь! Первый раз в большой роли снялась в пятьдесят первом… вот интересно, насколько режиссерам было приятно работать с той, кто должна была оценивать их продукт с идеологической точки зрения, а при необходимости подключала «тяжелую артиллерию» в лице своей подруги из ЦК? Хотя фильмы, надо отметить, выходили вполне на уровне – даже боевики, что исторические, про русбой-мордобой с татаро-монголами, шведами, поляками, французами и еще черт знает с кем, что про романтику революции и Гражданской, что про Отечественную. В пятьдесят четвертом она снялась в «Накануне», классика по Тургеневу… хотя и там сначала «товарищ Люся» желала подраться и пострелять, хотели сделать из фильма сериал, как там героиня в Болгарии уже одна, без Инсарова, турок бьет и погибает геройски, но что-то не сложилось. А затем она плотно с Ефремовым завязалась – экранизации «Лезвия бритвы», «На краю Ойкумены», «Чаша отравы» и, конечно, «Андромеда»! На афише новое что-то – «Таис Афинская»? Интересно – на прежних фильмах, всем известно было, что Смоленцева даже целоваться перед камерой соглашается с крайней неохотой, а на более откровенные сцены приходилось дублершу приглашать, снимая со спины, – мораль католическая, что только с мужем можно, и никак иначе!

Еще одно отличие советских фильмов (которых я в прокате и за границей видел довольно) от иной истории – про революцию и гражданскую, иногда четко наблюдается мотив сглаживания «красно-белых» противоречий перед лицом общего (иностранного) врага, а то и просто бандитов. Чего в жизни не было, насколько историю помню! И прежних, бескомпромиссных картин хватает, но есть и такие, которые показывают беляков не врагами, а искренне заблуждающимися, и по-своему тоже желающих блага Отечеству. Хотя на Дальнем Востоке (лента, снятая явно по мотивам нашего «Поговорим, брат») Дальневосточная республика и была по сути «народным фронтом», а не большевистской диктатурой, а вот японцы там всерьез хотели к себе территорию до Байкала… так что, может, и похоже на правду.

Сижу на трибуне «Лужников», стадион забит до отказа. Ясное небо над головой, солнце светит, облака быстро бегут, и бьются на ветру разноцветные флаги – трибуны открытые, как и у нас было сначала, крышу над ними сделали лишь в девяносто седьмом. Еще четверть часа до начала, народ громко разговаривает, музыка гремит, что-то бравурное, спортивные и военные марши. Ну скорей бы начинали!

Горит звезда, над городом Ширазом

Горит звезда, прощальная моя…

Мать моя женщина, это же наша песня, из иных времен! Только у нас «над городом Кабулом» пели, а здесь на Шираз переделали, где бои были в сорок шестом, во время Иранского конфликта. Локального конфликта, не войны, – чтоб силы и ресурсы Советской страны от восстановления разрушенного в войну прошедшую не оттягивать. Тогда у нас три дивизии там было, один мотострелковый корпус, они на себе весь конфликт и вытянули, по существу, ну еще воинство Барзани, конечно, – очень не хотелось курдам снова под британский сапог. И никто не расскажет о том, что творилось за линией фронта, которой и не было, считай, в тех песках. Родина о вас не вспомнит, потому что она о вас и не слышала! Зато турки с тех пор «советских шайтанов» шибко боялись, ведь в сорок третьем им с нами в бою повезло не встретиться – теперь такой урок получили, что в Израильской войне пятьдесят пятого года лишь словами и обещаниями арабской коалиции помогали, а сами и думать не смели на наших друзей напасть. Но вот никогда прежде я не слышал это здесь – про Кабул помню, наш кэп Большаков под гитару пел, еще в мире том!

А вокруг тем временем что-то поменялось! Пустого пространства стало намного больше, и оба прежних соседа, слева и справа, тоже куда-то делись, как по волшебству! Теперь справа от меня сидела женщина, очень красивая – ей было уже не двадцать, но выглядела просто великолепно, еще очень здорово и молодо, как «полковник Рагозина» из какого-то полицейского сериала про экспертов, что видел я в жизни бесконечно далекой, перед самым провалом сюда[58]. А соседом слева оказался немолодой невысокий и неширокоплечий, но крайне опасный человек, «главный мастер-убивец Советского Союза».

Здраствуйте, Анна Лазарева. Привет, Юрий Смоленцев. И прощай, моя безопасность, хе-хе. С винтовкой, «калашом» или пистолетом я бы еще посмотрел, чья возьмет, – но в рукопашном бою на ограниченном пространстве Брюс завяжет меня морским узлом за две с половиной секунды. И конечно же, тут еще их люди рядом есть.

– А ты гнида, Валечка. Или герр Филипп Швенгер, по липовому паспорту, как тебя сейчас называть? Или просто «Скунс», профессиональный наемный убийца и специалист по деликатным делам, входящий в первую десятку таковых, по негласному мировому рейтингу?

Разговор начала Лазарева. Смоленцев только безучастно глядел чуть в сторону. Ну – это он так пусть новичков сопливых разводит. Я-то знаю, что он сечет любое мое движение и готов ко всему. А вот Анечка явно переборщила.

– Э-э, нет, почтенная миссис Лазарева, гнида – не я. Гнида – та тварь, которую я без вашего августейшего разрешения завалил. И скажите мне спасибо – вам теперь с той гнидой дел не иметь. Не замажетесь.

– Валя, – а вот Лазарева на меня не смотрела совершенно, противно говорить с дезертиром, – на тот момент он был нам, СССР, нужен. Он, конечно, мразь еще та – но…

Интересно, какого черта меня «лечат»? Почему до сих пор не скрутили? А после разговаривали бы, в спокойной деловой обстановке, в комнате с решетками на окнах. Если им интересно, отчего я ушел тогда. И ведь хуже быть могло – знаю, что были случаи с «воронежцами», когда и стрелялись, и травились, когда война завершилась, настроение мобилизации схлынуло, и дошло до глубины души, а не внешне, что мир совсем иной, и назад хода нет?

Легче было «женатикам». Особенно тем, у кого дражайшие половины посвящены в Тайну. А мне, вот так сложилось, не повезло, не встретил я единственную, свою – связи были, так, наутро забыть! Хотя имею доподлинные сведения, что наследный принц одного не последнего в мире нефтяного государства, на самом деле моя родная кровь, хе-хе! Но не придумали еще анализа по ДНК, так что никто ничего не докажет. Но я ушел вовсе не из-за любви неразделенной – жизнь не сериал. А просто наболело!

Вы думаете, для нас после Победы наступил мир? Что СССР формально не воюет, ни о чем еще не говорит – для того есть мы, те, которых нет, призраки, бесплотные тени. Которые творят реальные и страшные для врагов дела, – как в пятидесятом в Западном Китае, это была когда-то наша авиабаза, на пути по которому еще тридцатые мы для Чан Кай Ши самолеты перегоняли, теперь же американцы туда реактивные бомберы посадили, авиакрыло (полк по-нашему) В-47 – и ведь не против китайцев, для того им Окинавы и Филиппин было достаточно, всю территорию накрыть, а вы карту возьмите и гляньте, что в радиус попадает. И вспомните, что в пятидесятом было, ультиматум Макартура – примерно как в иной истории Карибский кризис шестьдесят второго. После историки напишут, что янки блефовали. Что они не имели намерения реально воевать, а как в шахматах, поставили фигуру на угрожающее поле, объявив нам шах, – надеясь на политические уступки. Вот только мы слишком хорошо помнили 22 июня – и всерьез считали, что завтра атомные бомбы с этих самолетов упадут на Новосибирск, Свердловск, Красноярск – при том, что ПВО на том направлении у нас была слабее, чем на Западе и в Приморье. Бомбить первыми – начать Третью мировую. Но кто-то должен был американцам помешать – кто, если не мы?

Батальон китайского спецназа «Зеленый дракон», залегендированный под партизанский отряд. И тридцать русских парней – инструкторов, в бой пошли все – раз такая пьянка, режь последний огурец! Нам помогло, что в этой истории не было Арденн, когда американцы плотно познакомились с «Бранденбургом» – и в Китае до того дня действовало негласное правило: белые люди друг друга непосредственно, в наземных сражениях, лицом к лицу, не убивают! Потому никто не увидел врага в трех десятках людей в американской форме, правильно говоривших по-английски, въехавших на базу поздно вечером, в двух «студебеккерах». Точное расположение базы и ее внутренний распорядок мы знали, что-то от друзей-китайцев (часть персонала там была местной), что-то от допроса сбитого американского пилота. В начале той войны соблюдались правила – сбитых летчиков (если они попадали не к китайцам, нашим и Чана, а к белым людям) берегли, и после обменивали. Этому же американцу предстояло испытать на себе все прелести походно-полевого допроса – ну а после милостливую смерть.

И горело на базе, и взрывалось. Тридцать профессионалов, четко знающих каждый свой маневр, могут сделать очень много. Особенно когда их поддерживает батальон, притащивший реактивные минометы. Бедные американские мальчики не воспринимали войну всерьез, для них это было не больше чем приключением и поводом послать домой геройские фотографии. Резать их сонных было не труднее, чем немецких фольксштурмистов у Зееловского моста. Мы только старались не думать, что будет, если от взрывов на складе боеприпасов сдетонируют и атомные бомбы – теоретически не должны, но вдруг? А после мы сумели оторваться, всего с четырьмя «двухсотыми», хотя «трехсотых» было девять. А вот китайский батальон, прикрывающий наш отход, полег почти весь, после по всему народному Китаю славили павших героев, – а нас там не было, совсем, мы даже наград не получили, за то конкретное дело! Но я и сейчас горжусь той работой – В-47 так и не взлетели! Война после этого пошла по совсем другим правилам, беспощадным, – но больше американцы к нашей границе со своими базами не совались, поняли урок!

Если бы я после остался в армии… Советский спецназ бурно рос, мне реально было, с моим послужным списком, оказаться на генеральской должности командира бригады. Но захотелось приключений на свою голову, и новых впечатлений – и пошел по «политике». О прочих делах не расскажу никому и никогда – лишь о последнем, с этой африканской сволочью, который «отец нации», подобие Пол Пота и папы Дювалье в одном флаконе! В самом начале действительно баловался марксизмом, из которого понял лишь, «кто был ничем, тот станет всем». Ну а в Африке «власть» это всегда существительное, а «социалистическая, народная, демократическая» не больше чем к ней прилагательное. Поначалу обличал колониализм и даже успел посидеть в тюрьме, а как дорвался до трона, началось такое! Отправил под топор всех своих прежних соратников по борьбе. Усвоив, что все эти соратники были людьми с каким-то образованием (мелкие чиновники, бухгалтера, младшие офицеры и сержанты колониальной армии), объявил войну учебе вообще, позакрывал все школы, перестрелял учителей. Реально опирался не на партию и даже не на армию с полицией, а на криминальную группировку, с характерным названием «Армия каннибалов», которым жалованья не платил, взамен разрешив забирать имущество у «врагов революции». В «каннибалы» шли жители северных провинций, у себя живущие в каменном веке, – те, кого судьба занесла в города. Увлекался ритуальным людоедством – всерьез веря, что сожрав какую-то часть тела своего врага, перенимает его качества. Естественно, прикончить столь «любимого» правителя находилось множество желающих. Но так как он формально считался «другом СССР», а его страна, «сделавшей социалистический выбор», то мы должны были эту тварь защищать! Я – решил иначе.

– И мы, и американцы – повторяем ошибки из будущего. Ставим на разную мразь и утешаемся: мол, это – сукины дети, но они – наши сукины дети. Позволяем им творить всякое дерьмо, лишь бы они были нам верными.

– Валя, ты крупно не прав, – Брюс, почему-то расслабившись, хлопнул меня по плечу, – как раз мы-то стараемся с совсем уж законченными мерзавцами не связываться. Тот поганейший тип выполнял очень полезную работу. Тебе объяснить, что такое в Африке трайбализм, родоплеменные отношения, – когда наверх тянут и судят в пользу прежде всего «своих»? Так эта мразь, которую ты прикончил, дай ей еще год-два – и он вывел бы в ноль всю родовую аристократию, всех этих местных царьков, старейшин и вождей. И мы получили бы тридцатимиллионную страну, где в недрах лежит половина таблицы Менделеева – ну а «отец нации» получил бы по заслугам, от возмущенного народа, или даже от нас, если бы так решили в Москве, долгая жизнь ему уж точно не светила! У тебя формы допуска не хватало, – а то тебе бы объяснили. И смешал ты нам всю игру – и если помнишь, что в той стране началось после? Целых шесть претендентов (до которых «отец» не успел добраться) тут же стали делить трон, тут еще и соседи влезли, науськиваемые американцами (чтобы самую богатую рудную провинцию оттяпать), – вышло, помнишь, как дон Румата говорит, «макровоздействие, а что потом»? Считается, что за два года погибло восемь миллионов, если считать еще и голод, и болезни – пропорцию оцени, это больше, чем у нас в Отечественную! Тебе сказать, во сколько нам обошлось после загасить этот пожар? И уже «прогрессивным силам», вызывая недовольство населения, пришлось доделывать то, что не успел «отец», в смысле истребления племенной знати и превращения всех в единую нацию, а не скопище племен! А пару раз приходилось и советский спецназ подключать, чтобы какой-нибудь вождь Большая Горилла убрался к сатане, вместе со всем семейством, – да, и наследников тоже! Вот что ты натворил, сунувшись со своей мордой в калашный ряд…

Я ухмыльнулся. Ведь Смоленцев должен знать, из-за чего там все случилось. Я к тому времени имел за собой личное кладбище, немногим меньше, чем у самого «Брюса», и хорошо помнил, что «отбросов нет – есть кадры», и что «это наш сукин сын». Что заставило даже меня тогда сорваться – нет, не аффектом, а хладнокровно продумав, приговорив и выполнив приговор? Так всему есть пределы, знаете ли…

У Отца Нации была страсть к коллекционированию. Не к безобидному занятию собирательства марок, монет, гостиничных наклеек, авторучек, а также картин, бриллиантов, лимузинов и яхт – Отец Нации же коллекционировал вкус людей, которых съедал. Я не шучу, это было зафиксировано документально, и я сам был свидетелем, как он перед нашим послом витийствовал о своем гастрономическом интересе. Посол слушал, морщился и показательно улыбался. В этой реальности мы не вбухивали миллиарды в каждую обезьяну, только слезшую с пальмы и научившуюся произносить слово «социализм» – рудники, обогатительные фабрики, плантации, дороги и прочие хозяйственные объекты, были собственностью «на долях», преимущественно нашей, какой-то процент шел и в местную казну. Ну а подарки лично Отцу Нации, позолоченный «Мерседес», златоустовская сабля и тому подобное – это масштаб примерно как во времена колонизаторов, богатства страны размером с пол-Франции в обмен на зеркальца и бусы.

Жирная черная тварь распиналась, что самое нежное мясо – женщин и детей. К тому же у него есть и вторая страсть – перепробовать женщин всех наций, как в прямом, так и опять же в гастрономическом смысле. Мы достоверно знали, что стало с француженкой, его любовницей и секретаршей, всегда появляющейся с Отцом Нации на публике, и вдруг куда-то исчезнувшей, за две недели до того. Посол слушал разглагольствования и кивал. Ему надо было договориться о какой-то концессии. А мне по большому счету было плевать. Пока Отец Нации не выдал:

– Я познал представителей почти всех народов. Нет только русских – так, может, вы пришлете парочку, найдутся же у вас совсем никчемные, которых не жалко? Лучше помоложе, например…

И он сделал жест рукой вокруг шеи. Похоже на затягивание петли, но я понял. Этим летом он был с визитом в СССР, его с помпой принимали, как «Вождя первого в Африке государства, вставшего на социалистический путь», было газетное фото, как детишки в «Артеке» повязывают галстук «почетному пионеру» на склоненную черную шею. А он, сволочь, выходит наших детей оценивал и предвкушал?!

– …а я, конечно, все подпишу. Ради дружбы между нашими странами. Но истинная дружба хорошо, когда взаимна.

А я, глядя на товарища посла, вдруг подумал, а что если… Если кто-то решит, что это небольшая плата за политическую выгоду. Остался я все же человеком из России двадцать первого века – в которой олигарх, владелец какой-нибудь «Русмеди», желая заключить выгодный контракт с африканским царьком и услышав от него такое вот условие своего согласия… При этом олигарх может искренне считать себя патриотом России, увеличивающим ее ВВП – и взвесив свою будущую прибыль, против жизней каких-нибудь детей рабоче-крестьян (не приличной же публики!), которые все равно скоро сдохнут или станут бандитами или проститутуками… как думаете, что он решит, если на кону миллиарды, что там Маркс или еще кто-то говорил про триста процентов прибыли? Конечно, при соблюдении приличия, то есть втихаря. СССР не послеельцинская Россия? Тогда что же ты молчишь, товарищ советник второго класса, ну ответь резко, если протокол не позволяет в морду дать этой твари, – чтоб я знал, что не может быть так?! Что не решат и в этом времени – каких-нибудь детдомовских, откормят, приоденут и пришлют. Если совсем недавно на войне погибли миллионы, – а тут, подумаешь, несколько детишек за государственный интерес, имеющий приоритет над личным, как тут всюду орет пропаганда? Ну что же ты молчишь, товарищ посол, мать твою за ногу и черт тебя побери? Прикидываешь, какую выгоду можно еще получить?[59]

– Подонок ты все же, – беззлобно сказала Лазарева, – это не оскорбление, это диагноз. Не умеешь о людях хорошо думать. По себе меряешь – раз поверил, что мы бы такое допустили, значит, сам мог бы дозволить.

– А ты бы на моем месте, – спросил я, – сделала бы что? Если бы товарищ посол сейчас прошел бы в комнату спецсвязи и запросил у Москвы «добро»?

– Да, в общем, то же, что ты, – ответила она, – только по-умному. Тоже бы доклад в Центр – посла отозвать и десятым консулом в самую последнюю дыру. А этого, все равно труп, через пару лет, когда станет нам не нужен, – но если уж так срочно необходимость возникнет, например, если прикажет тайно кого-то из нашей колонии похитить, бывало в Африке и такое – все организовать без отсебятины, согласовав и утвердив, чтобы силы и средства были готовы.

– А если бы не вышло, согласовать? – говорю я. – Бюрократия, она такая… А эта тварь – вот допустим, она бы твоих детей захотела? У тебя, я знаю, дочка в медицинском, вполне может после в такую страну поехать – и что?

Тут я увидел, на мгновение, лик богини смерти. И подумал, что еще неизвестно, кто из нас троих опаснее – я, Брюс или эта красивая дама в шляпке с темной вуалью. Пожалуй, заикнись Отец Нации при Лазаревой о малейшей угрозе конкретно ее дочке… да безопаснее было бы ему голыми руками у тигрицы детенышей отбирать!

Затем она усмехнулась. И после паузы снова стала похожа на Анечку, какую я знал когда-то.

– Своих никому отдавать нельзя, – уверенно сказала она, – даже такую сволочь, как Тонька-пулеметчица или Пирожкова. У нас – хоть к стенке их, хоть на опыты, заслужили! Но любой на той стороне должен знать – тронешь советского, умрешь, без вариантов! И наши должны знать – что бы ни случилось, Советский Союз их не бросит. Наплевав на любую «выгоду» – над жизнями наших людей властны только мы. У тебя, сволочь, мозгов не хватало, заранее продумать, что после начнется? Тебе личная мстя, – а кому-то похоронки писать? Сколько в Габероне наших было, инженеров, врачей – и скольких после даже не нашли, «без вести пропали», гражданские, в мирное время?

Ну да, было после – когда «каннибалы» поняли, что их покровитель мертв, и что будет дальше, неизвестно, то стали убивать и грабить, при любом раскладе взять свое. Они были многочисленны и хорошо вооружены (вплоть до легкой бронетехники), армия и полиция их откровенно боялись. Резали на куски, забивали мотыгами, жарили на кострах и ели, по примеру своего главаря – всех попавших под руку, не разбирая черных и белых. Лишь через сутки в Порт-Габерон вошла советская морская пехота – и в плен «каннибалов» не брали. А после все выжившие европейцы ломанулись из страны – и я в этом потоке. «Легенда», документы, счет во французском банке были приготовлены заранее, без всякой задней мысли, лишь как спасательный круг, на случай, если будет новый тридцать седьмой год, или еще какое-нибудь «ленинградское дело», лагерной пылью становиться не хочу! А еще помогли некие обгорелые и расчлененные останки, оказавшиеся в нужном месте, с моими вещами.

– Ну ты дурак! – сказал Брюс. – Уж придумал бы что получше, ну кто поверит, что спеца нашего уровня могут одолеть и съесть какие-то обезьяны? И скотина – знаешь, как после нас всех трясли? Сколько это нервов стоило. Мы же уверены были, что тебя цэрэушники похитили, или ты сам к ним сбежал, там и искали. А отчего позывной не сменил? Скунс был – им в новой ипостаси и остался?

А в самом деле, почему? Сентиментален я, что ли? Может, оттого, что это было единственное из прежней жизни, что я мог взять в новую. А может, считал это предательством по отношению к Сереге Куницыну? Или, внутренне, не считал себя врагом СССР?

– И что теперь? – повернулся я к Смоленцеву. – Да, я такой. Обрыдло пешкой быть в чужой игре. А там – было лишь последней каплей. Вот не поверишь, – но лишь уйдя, свободным себя почувствовал. Что полностью в своей воле, и по своим убеждениям. И если ты список моих дел знаешь (вот не притворяйся, что нет), то никогда я не вписывался против своих, и против СССР. Ну а пауки в банке жрут друг друга и еще хотят за это платить – так что вы имеете против?

– Умный ты, Валя, а дурак редкостный! – смешно почесал нос Юрий. – Не играют одиночки против Конторы, это такой же незыблемый закон, как сохранения энергии! Наш общий знакомый, мистер Эрл, очередной опус издал, смех смехом, конечно, – но вот там цэрэушник говорит пойманному, такому как ты, «полиция Штатов давно бы упрятала вас за решетку, если бы вы не убивали тех, кого нужно было нам». В самом начале ты нырнуть сумел, и когда по мелочевке работал, ладно. Ну а после – так и не понял, отчего тебе так везло, как, например, в Марселе, в прошлом году? А ведь хотели тебя, когда все же обнаружили… ты Анечке спасибо скажи, тебе даже не представить, перед кем она твою глупую голову отстаивала, и все же убедила! А теперь мозгами раскинь, зачем? И что бы с тобой было, сойди ты с пути?

Ну, стерва! Знал ведь я, что Юрка Смоленцев, «Брюс», с которым мы вместе начинали когда-то, человек с личным кладбищем за тысячу, боюсь даже представить, в каком он нынче чине, если генерал-майора в пятьдесят пятом получил, сейчас стал подобием Судоплатова, главный ликвидатор Советского Союза, сам лично уже за бугор не выезжает, хотя черт его разберет, а штатно, если в Москве решат, что такая-то личность на планете Земля должна прекратить существование, то конкретно Юрка план разрабатывает и организует процесс. А вот роль Анечки для меня была неочевидна – ну, «главноответственная за идеологию, культуру и пропаганду», с чем справляется очень успешно и мягко, вот нет видимых зверств цензуры и мучеников слова, но всякие «солженицыны и новодворские» неизменно попадают в истории, полностью разрушающие их авторитет и превращающие в посмещище, а с иными и всякое опасное для здоровья и жизни случается. Но имелась кое-какая информация, что она входит в «мозговой центр», решения, принимающий на самом верху, – в отличие от Юрки, эти решения исполняющего. Раньше бы это называлось «член Политбюро» – теперь, после реформы партии, иерархия в ее верхах выглядит несколько по-другому.

– Женева, 22 мая, – сказал я, – значит, вы меня к этому подводили? Чтобы СССР в стороне, а меня в расход?

– Ну ты же сейчас перед нами живой? – заметил Брюс. – Вот давно, еще в жизни той, читал я фантастику-альтернативку, как Судоплатов убивает весь Бильдербергский клуб, заклятых наших врагов, в полном составе?[60] Мечты, мечты, – но вот сумел же ты хоть одного упокоить из той компании упырей? Был бы ты на службе, еще одного Героя бы тебе повесили, уж я бы лично выбивал, – а так, уж прости, «спасибо, что живой». Кстати, наших там и близко не было, для чистоты эксперимента, так что все дело это твой талант и твоя заслуга.

– И заказчик тоже?

– Давнюю историю расскажу, из иных времен, – сказал Брюс. – Швеция, год 2003-й, была там такая министр финансов Анна Линд. Швеция как раз тогда в Еврозону вступала, так что большое бабло было на кону, кто-то терял, кто-то наоборот. Линд эта на работу на велосипеде ездила, с рюкзачком, без всякой охраны – не то, что у нас! И вот набрасывается на нее человек с большим ножом, – как обычно оказалось, одиночка, псих, сам все признал, и свидетелей куча. Классический случай «сумасшедшей бабуси» – вот только знающие люди говорили совсем иное. Помнишь, с чего Раскольников решил старушку убить – беседу студента с офицером подслушал в забегаловке, совершенно левых людей, которые к собственно убийству ни сном ни духом. А теперь представь, вот подкатывают к будущему убийце, безработному эмигранту из Сербии, у которого, однако, откуда-то денежки водились на ночные клубы и прочую плейбойскую жизнь, добрые приятели или приятельницы и капают на мозги, что во всех его конкретно проблемах виновата эта самка собаки, которая министерша, и вообще, перевелись в Швеции настоящие мужики, на поступок способные, – а заранее просчитать по психологии, кого конкретно брать в разработку и что ему говорить, это не проблема! И вот, «сумасшедшая бабуся» есть, а сговор к делу не пришьешь, и сам он будет клясться, что его собственное решение, и эти друзья, даже если их вытянут, имеют позицию беспроигрышную, «это был всего лишь треп, откуда мы знали, что он так воспримет», не было ведь ни прямого приказа, ни денег, ни даже конкретной недвусмысленной просьбы, а лишь ни к чему не обязывающие разговоры? И не докажет никто, ничего и никогда!

– Матч можешь досмотреть, – сказала Лазарева, – зрелище века! Ну а как закончится, у левого выхода стоит машина, темно-синий «Мерседес», номер 19–53 – и ты без выкрутасов, сам сядешь в нее. Не захочешь, твое право. Вот только и мы тогда ничем не будем тебе обязаны – без обид, Валя, ты сам судьбу выбрал. За Женеву тебя и без нашего участия достанут, а ведь и по прошлым твоим делам есть те, кто очень жаждут с тобой поквитаться, если мы и им информацию передадим, охота начнется, долго пробегаешь? А мы этого не хотим, в память прежних твоих заслуг, – но тебе решать!

Меня что, в агенты вербуют? Между агентом и сотрудником разница принципиальная. Сотрудник, он на казенной зарплате, и по приказу от сих до сих, но он «свой», за него вступятся, его вытаскивать будут, а если не выйдет, отомстят. Ну а агент, он разово за миссию может денег получить, сколько сотрудник за всю карьеру не заработает – и сам себе хозяин. Зато все его проблемы – только его проблемы.

– Как сказал Господь, делиться надо, – сказал Смоленцев, – у тебя ведь на заказчиков есть, знаем, страховка твоя. Убойная информация на такие фигуры, которая нам очень интересна. И тебе же выгодней, коль им станет не до тебя. А в дальнейшем – будем посмотреть. Одно обещаю твердо – «билетов в один конец», под однозначное списание, тебе не дадут. Хотя работа предстоит ювелирная. Ведь тех, кто входит в Бильдербергский клуб, не убивают – если только… Вот и думай, Валя, что нам предстоит!

Договаривал бы – «если только заказчик не другой член клуба». СССР решил среди «бильдербержцев» смуту посеять, если они решат, что кто-то из них ссучился и решил стать равнее прочих? Вот только какой уровень дымовой завесы должен быть? Хорошо хоть что мне при таком раскладе не грозит ни пуля снайпера, ни бомба в автомобиле – акулам капитализма я буду нужен живым, как свидетель. Ну а после – труп, и все стрелки на него… или еще на кого-то успеют перекинуть? Остается лишь поверить, что Юрка слово сдержит, все же не было за ним гнили – и труп в конце будет не мой. И какая стерва весь этот план придумала, как у Сунь-Цзы, использовать выгоднее, чем уничтожить? Наверное, вот эта, что справа от меня сидит!

– Прости, Валь, но ничего личного, – сказала Лазарева, – ну не написать в отчете, «поговорили, простили и отпустили, – потому что хороший человек». Только под вербовку, оперативный интерес – или никак. Вопросы?

– Только один: мое возвращение предусмотрено? – говорю я. – Сентиментален я, хочется напоследок под родные березки лечь.

– Твой бронзовый бюст в Москве так и стоит, – сказал Брюс, – как положено дважды Герою. Вот только датой смерти выбито год пятьдесят восьмой, когда ты ушел. Но вполне может еще вернуться домой Валентин Кунцевич, на покое рассказывать детишкам в школе, как воевал, а про последующее намекать, что был на нелегальной работе. Вот только мемуаров писать тебе очень не советую. Еще вопросы?

Я пожал плечами – вроде все ясно. Теоретически могу я броситься к америкосам, в обмен на информацию о будущем, о мире «Рассвета», простят мне и члена Бильдербергского клуба, и пяток столпов общества, и голов тридцать всяких там мафиози – простят, может быть! И сидеть мне под неусыпным контролем – нет уж, спасибо. Да и не настолько я сволочь, чтобы своих предавать. Но значит, и это они просчитали? И наград не лишили – одна Звезда за уран для советского «манхеттена», вторая, когда Гитлера живьем притащили, – но выходит, все же не считали меня предателем бесповоротно?

– Пока, – сказала Лазарева, – эх, Валя! И чего тебе не хватало?

Она опустила вуаль, поднялась, подобрала полы плаща и стала пробираться между рядов. Любопытно, эта мода на летящие накидки-паруса не намеренно ли поддерживается, чтобы «стерв» среди толпы нельзя было узнать? Что-то слишком часто в советских фильмах этой реальности положительные героини – в таких плащах и пальто! А удобно – фигуру скрывает не хуже, чем в «Белом солнце пустыни», и руки видно плохо, и от лица внимание отвлекает большим ярким пятном, запоминается «женщина в алой, желтой, синей накидке», а сбросить ее можно мгновенно и затеряться в толпе… да и реальные (не киношные) ниндзи в жизни носили свободные балахоны, а не обтягивающие черные комбезы. Смотрю, как Лазарева по проходу поднимается, к правительственной трибуне, почти бежит, не обернулась ни разу, как на свидание спешит, шляпу придерживая – ветер наверху, и чем выше, тем сильней, плащ наддул, треплет, вот стянет сейчас и унесет в небо, как когда-то на Ленинских горах… а фигурка у нашей Анечки осталась как в двадцать лет, стройной, и все та же привычка к платьям с узкой талией и юбкой-парашютом – наверное, и сейчас у Смоленцева тренируется, как тринадцать лет назад? Ну вот, скрылась в ВИП-секторе – наверное, ждет ее там наш отец-адмирал, сиречь адмирал Флота Лазарев Михаил Петрович, – вот любопытно, что она ему сказала, «дорогой, я тут сбегаю, с дезертиром и предателем поговорю, это ненадолго»? Завидую белой завистью – такую женщину себе нашел, неужели она и сейчас наедине перед ним расстилается, «мой Адмирал, мой повелитель»? Знаю, что Владислав, сын первый, уже капитан третьего ранга, в двадцать шесть лет, ну флот у нас, в отличие от армии, всегда на переднем крае, и в мирное время. Второй сын, Илья, в Бауманке отучился, а вот дочка Ольга уже «стервочкины» замашки проявляет, неужели по стопам мамы пойдет? Опасное это дело – знаю, что покушались на нашу «адмиральшу» уже дважды, один раз до госпиталя, едва ли не до реанимации дошло! Хотя видел, как за ней двое шли – парень спортивного вида и черноволосая девушка в синей накидке, наверное, ее персональная охрана, раз Смоленцев не беспокоится. Что же – многие лета ей, искренне желаю. И счастья со своим Адмиралом.

И что ей стоило меня с какой-нибудь своей подругой познакомить, чтоб была такой же, как она? Не только внешне.

– Ну, прощевай, Валя! – сказал Брюс. – Или все же до встречи? Ты классика помни – «единица ноль, а если в команду собрались малые…». Или мы вместе еще таких дел наворотим, или… Тебе решать!

Ткнул меня на прощанье кулаком в плечо – и исчез. А ведь если я после в машину не сяду, а просто уйду, меня даже не арестуют! Чтобы никак нельзя было связать СССР с убийством в Женеве. Вот только живой я уже ни в какие планы не впишусь – и это я знаю, что никогда не предам тайну «Рассвета», а вот Юрка и Анна, не говоря уже о тех, кто повыше, в этом никак не могут быть уверены. И будет значит, мой труп где-то в Европе, и наши еще и с того политическую выгоду получат, «за помощь в уничтожении опасного преступника»? Свобода, она, конечно, хорошо, когда ты можешь, что заблагорассудится, – но ведь также могут и тебя!

А из репродуктора песня звучит, вместо марша:

Каждый выбирает по себе – женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку – каждый выбирает по себе.

И ведь что интересно, автор этих стихов, Юрий Левитанский, тоже в «спецназе» начинал: ОМСБОН, первый набор, еще с Подмосковья. А закончил войну в Маньчжурии. Намеренно поставили, под завершение разговора? Или уже у меня паранойя развивается успешно?

А-а, к чертям все! Пусть пока весь мир подождет. Сегодня первый тайм Стрельцов отыграет за СССР, а второй – за сборную мира. И говорят, минут на пять-десять на поле даже Яшин выйдет. И Блохин тоже где-то здесь. В общем – обо всем остальном я подумаю часика через полтора.

Алеет восток

Благодарю за помощь:

Толстого Владислава Игоревича – позволившего мне использовать в тексте переработанные отрывки из его романов с Самиздата.

Сухорукова Андрея – за очень ценные консультации по истории авиации.

Шопина Василия.

Товарища Н. Ш. – он знает, за что.

А также читателей форума Самиздат под никами Old_Kaa, omikron, HeleneS, Библиотекарь и других – без советов которых, очень может быть, не было бы книги. И конечно же Бориса Александровича Царегородцева, задавшего основную идею сюжета и героев романа.

Также благодарю и посвящаю эту книгу своей жене Татьяне и дочери Наталье, которые не только терпимо относятся к моему занятию, но и приняли самое активное участие в создании образов Ани и Лючии.

Из сообщения ТАСС. 25 июня 1950 г.

В Китае продолжаются упорные бои за город Чжэнджоу – важный опорный пункт на рубеже Особого Коммунистического района. Многочисленные попытки воинства Чан Кай Ши прорвать оборону Народно-освободительной армии Китая успеха не имели. Бойцы НОАК показывают в сражении высокое мужество и героизм, на поле боя остались груды трупов белокитайских бандитов и десятки сожжённых танков «шерман» – не помогло гоминьдановцам и американское оружие, которыми США щедро снабжают своих марионеток.

Валентин Кунцевич, он же «Скунс»

На перроне Ярославского вокзала навстречу попался офицерский патруль. Остановил, проверил документы. И надоевший уже вопрос:

– Товарищ подполковник, отчего вы не по форме одеты?

Валентин не спеша (время до отхода поезда еще есть) расстегнул кожаную куртку без знаков различия. Старший патруля, капитан, был опытен – увидев петлицы, подобрался, готовясь отдать честь. Но порядок есть порядок.

– Вот «жетон», смотри! Вообще-то, металлические пластины с выгравированным номером были у немцев – у нас же, удостоверение с фотографией, как положено, но вот название прилепилось.

Капитан тихо спросил:

– Не последует каких распоряжений?

– Да нет, просто еду по делам службы.

– Тогда – счастливого пути!

В купе уже сидели двое. Целый генерал-майор, танкист, с Золотой Звездой – и что любопытно, в его «иконостасе» среди прочих была черно-желтая ленточка «Нахимова» второй степени, это как сухопутчик флотскую награду умудрился получить? И подполковник-летчик, тоже со Звездой, и, судя по погонам, свой брат, из морской авиации. С попутчиками повезло – было бы хуже, если бы оказался вполне заслуженный профессор, страдающий недержанием речи, или офицер с молодой женой, везущий свою законную половинку к месту службы, и время от времени просящий: «Мужики, ну вы бы покурили пока в коридоре?» Или просто штафирка, перед которым язык не развязать, как перед своими, просто не поймет. Потерпеть, конечно, можно, мы привычные, уж на чем только не ездили, чего не видели в войну, – но медицина утверждает, что нервные клетки не восстанавливаются, так зачем излишне жечь «моторесурс» своего организма? И долго нам ехать вместе, в скором поезде Москва – Владивосток, уж такая наша страна большая – есть, конечно, вероятность, что попутчики сойдут раньше, а взамен подсадят других, но невелика. С учетом того, что творилось на Дальнем Востоке, пока, слава богу, по ту сторону границы – люди в погонах сейчас в подавляющем большинстве случаев едут до прифронтовой зоны, а не до тыловых округов. А уж моряку, пусть и летающему, тем более нечего делать ближе конечного пункта.

Странно, что попутчики повели себя нарочито официально. Фронтовики же – у которых однозначно в подобной ситуации без чинов! Или они меня за кого-то приняли… черт, так танкист же на перроне был, когда я с патрулем разбирался, вспомнил его! Эх, капитан, а ведь прав ты оказался – ну что стоило обычный мундир надеть, с общевойсковыми погонами, нет, пофорсить решил, как на полевой форме все еще петлицы положены, с «пилой», кубарями, шпалами (ромбов и звезд нет – генералы в атаку не ходят), ну просто не видно погон под разгрузкой или саперным бронником – так у фронтовиков шиком считается и на повседневную форму петлицы вместо погон, в гарнизонах на это сквозь пальцы смотрят, а в Москве извините! Но написано в документе, который я вторым показывал, «имеет право предъявить удостоверение на любое имя, носить любую форму одежды, владеть любым личным оружием», то есть я мог бы сюда хоть с пулеметом MG-42 заявиться, и это было бы законно, патруль так же под козырек брал – или пулемет уже бы личным оружием не считался? Осназ же всегда был как «фронтовики среди фронтовиков», вот и нацепил гимнастерку со «шпалами», сверху летчицкий кожан, все равно не видно, но танкист, видать, уже сталкивался с нашей Конторой и о наших правах знает, и хватило ума сложить два и два, раз патруль, увидев такое нарушение порядка, передо мной едва не тянулся.

– Товарищ подполковник, разрешите вопрос, – произнес танкист, – я думал, вашему ведомству воздушным путем положено, так оно быстрее?

Валентин полностью расстегнул «молнию» кожанки, показав свой иконостас, и две Золотые Звезды поверх. Летчик уважительно присвистнул. Танкист промолчал.

– Вношу ясность, – сказал Валентин, – все это получено за дело. Ни одной «парадной» нет. Работал исключительно по врагу внешнему. Начинал в «песцах», продолжил в «бойцовых котах», а в сорок пятом и позже был «бобром иркутским». Если вам, товарищи офицеры, охота до Владика разыгрывать сцену царских времен «армейцы в компании голубого мундира», ради бога. Только вот ты, подполковник, подумай – кто тебя с той стороны вытаскивать будет, если не дай бог, собьют?

– Я тебя точно где-то видел, – ответил летчик. – А, вспомнил! Петропавловск, май сорок пятого, перед самым началом. Два «дугласа», в одном комфлота летел, а в другом ваша гоп-компания, ты старший. Разгружались, сами все оружием увешаны, и еще какие-то тюки. А наша эскадрилья вас сопровождала. Было?

– Было, – сказал Валентин, – это мы, «бобры», тогда на Камчатку и прибыли. Осназ Тихоокеанского флота, были приданы куниковской бригаде, Второй Гвардейской, вместе с ней ходили на Курилы.

– Две ленточки у вас интересные, – заметил летчик. – Италия? Я же черноморец, Шестой гвардейский истребительный, мы над Специей дрались второго апреля сорок четвертого. Ну а после – вся Средиземноморская эскадра наслышана была, кого в Риме награждали и за что. «Песцы» – осназ Северного флота. Это что ж, выходит – вы бесноватого тогда живым притащили? Которого целый полк эсэс охранял.

– Мы, – кивнул Валентин, – только там еще и итальянские товарищи были, и даже немецкие поучаствовали, ну просто интернационал.

– И сам Смоленцев командиром? – спросил летчик. – Тогда уважаю! Да и на Дальнем Востоке, выходит, мы рядом были – в сорок пятом с Сахалина летали, но над Итурупом, Урупом и Кунаширом работали плотно. Жарко там было – успел Гитлер самураям «фоки» поставить, в воздухе гораздо сильнее, чем «зеро» и прочие японцы.

– И я со Смоленцевым встречался, – сказал танкист, – перед Берлином, на командирских сборах, он нам основы противодиверсионной обороны читал. Ждали, что в фашистской столице, из каждой подворотни и из каждого канализационного люка «вервольфы» полезут, про наших партизан и подполье мы были наслышаны – думали, что и у немцев так же будет, тем более что Геббельс грозил. А вот не помню такого!

– Так немцы же, – ответил Валентин, – ну когда в истории у них партизаны были? У них орднунг – чтоб все было дозволено и приказано. Вот в каком государстве видано, чтобы одновременно имелось – считайте! – полиция обычная, как наши участковые или постовые. Сельская полиция, именуемая жандармерией. Военная полиция – фельджандармы. Дорожная полиция – исключительно по части охраны их автобанов, для регулировки дорожного движения и отлова нарушителей есть еще одна полиция, отдельная! Еще водная полиция, железнодорожная полиция, почтовая полиция, воздушная полиция, фабричная полиция, портовая полиция, лесная полиция (проверка соблюдения правил охоты, а также порядка сбора хвороста, дикорастущих плодов, грибов и ягод), радиополиция (пресечение незаконного слушания населением иностранных радиопередач). Это я перечислил, что у них до Гитлера было, без гестапо и СД. Ну и какая психология будет у народа, когда давно и накрепко усвоено, шаг в сторону без дозволения, и тебя тут же полицай за шкирятник? Кстати, японцы в этом отношении на них похожи.

– А китайцы? – спросил летчик.

– А у них наоборот, – усмехнулся Валентин, – хотя буча у них идет с 1911 года, воевать не умеют совершенно! Довелось мне однажды видеть в Уйгурии (не будем уточнять, как я туда попал) один такой гарнизон, где солдаты наследственные в четырех поколениях! Деды лет в семьдесят – сержанты и ефрейторы, или как это у китайцев называется. Их дети и внуки – рядовой состав. Ну а правнуки на побегушках и в услужении у господ офицеров. Когда казенное довольствие получали, не помнят уже, живут огородами, разведенными под боком. Вооружение, пушки времен нашей Шипки и Плевны, и ружья того же возраста, вроде берданок. Такое вот сонное царство было – пока мы с фрицами дрались, а самураи Китай кровью заливали. Гоминьдановское воинство от этой картины мало отличается, в плане организации и дисциплины. У Красной Армии Мао хоть боевой дух повыше – в общем, ситуация как у нас в Гражданскую, за трудовой народ сражаться, или неизвестно за что? А вот банд там, как блох на дворняге, и это тоже у них наследственное, в смуту, какие в Китае бывали часто, жить грабежом с большой дороги, а если таковая смута вызвана иноземным вторжением, то вовсе не разбирать своих и чужих. В Маньчжурии мы эту заразу повывели за пять лет, а в прочем Китае всяких там «зеленых», наверное, побольше, чем «красных» и «белых», вместе взятых, будет.

Прогудел паровоз. Валентин озабоченно взглянул на часы. За окном перрон медленно поплыл назад – и дверь купе открылась, впуская молодого старлея с солдатским «сидором».

– Ты когда армейскому порядку научишься, чудо в перьях? – сказал Валентин. – Где болтался, туды твою в качель? Понимаю, что вы люди творческие, товар особый, – но до дембеля потерпи, порядок нарушать? Сколько можно тебя из комендатуры вытаскивать? Ладно, располагайся. Товарищи, прошу любить и жаловать, переводчик с английского, японского, а теперь и китайского, и будущая звезда нашей литературы, старший лейтенант Аркадий Стругацкий. Несмотря на молодость, каковой недостаток относится к разряду быстропроходящих, успел зарекомендовать себя с лучшей стороны, удостоившись чести быть переводчиком нашей делегации при подписании капитуляции Японии. И вообще, я без него как без рук – по-немецки могу, по-английски, даже по-испански еще что-то помню, но вот китайская грамота для меня абсолютно темный лес. Как будет «хэнде хох», выучил, и по-японски, и по-кантонски, и по-мандарински, а вот что посложнее – не осилил. Про письменность и не говорю – иероглифы! Японцы для простоты придумали азбуку, даже две. Но они – те же иероглифы…. Сам Смоленцев, впрочем, тоже европейских четыре языка знает, но ни по-китайски, ни по-японски не умеет – и вот своего личного переводчика мне временно уступил, по службе.

И как я танкиста не узнал, подумал Валентин. Слышал ведь эту историю, от самого Адмирала – бой у Маоки, самоходно-артиллерийский полк против японского крейсера, за что командир, тогда еще подполковник Цветаев Максим Петрович, единственный в Советской Армии получил флотский орден, чего сухопутчики даже за десанты не удостаивались – так ведь по чести, за участие в морском бою! И с летчиком мог пересекаться, фамилия приметная, Гриб, имя Михаил, как у нашего Адмирала, а по отчеству, кажется, Иванович – слышал я ее, когда мы весной сорок четвертого в Специи стояли. Неужели память уже подводит – или просто столько лет прошло?

Целая пятилетка минула с Победы. Успешно восстанавливаем народное хозяйство, карточки отменили в сорок седьмом, цены на товары для народа снижают ежегодно, 1 апреля. И сидит в Кремле Сталин Иосиф Виссарионович, живее всех живых, и дай бог ему многие лета, подольше, чем до марта пятьдесят третьего. По крайней мере, не было у него инсульта, как там в сорок девятом, курить бросил, за здоровьем следит. А еще хорошо знает, к чему приведут СССР его наследники. История перевела стрелку… или все еще нет?

Там, в иной версии истории, в этот день началась Корейская война. Ну а здесь – вспомнилась фраза из фильма, который смотрел, кажется, уже бесконечно давно, «батюшка-царь, так Казань мы уже взяли!». Фильм, кстати, на экраны здесь так и не вышел – сочли, что после «Ивана Грозного» неудобно, пусть пару лет пройдет. Хотя по мне, лучше бы «Ивана Васильевича» сняли, чем эйзенштейновский шедевр, – вот прицепилось же к нашей службе прозвище «опричники», хотя формально мы к госбезопасности отношения не имеем (но их «корочками» для прикрытия пользуемся). Нет здесь двух Корей, мы ее всю освобождали, не деля ни с кем по 38-й параллели. И строит сейчас в ней социализм некий товарищ с русскими корнями, – а вот в Китае воюют до сих пор, и конца не видно. Хорошо, в этой истории из Маньчжурии мы так и не ушли, процесс замотав. К великому неудовольствию товарища Мао – и ведь к американцам тоже хотел переметнуться, сволочь, переговоры вел, знаем точно! Но не сложилось – слишком много США вложили в Чан Кай Ши. А вдвоем этим фигурам в отдельно взятом Китае не ужиться никак! Да и без масштабной советской помощи и маньчжурской промышленной базы Мао стал гораздо слабее, чем в той ветви истории. И возник соблазн у гоминьдановцев, зачем договариваться, если можно уничтожить? Чем и занимаются четыре года – война до последнего китайца.

За беседой не забывали и о насущном, расстелили на столике газету, стали доставать свои запасы. Рисунок на газетном листе – как в Гражданскую были «Окна РОСТА», так в эту войну и сейчас «Окна ТАСС». Это кто ж китайских товарищей в буденовках изобразил – с плакатно-мужественными лицами, отбиваются от лезущих со всех сторон мелких и раскосых тварей самого гнусного вида. Художник – еще реликт той эпохи, или хотел преемственность показать? Интересное сейчас время – когда живы еще романтики мировой революции, которые мечтали:

Нам снились папуасы на тачанках,

В буденовках зулусы и в кожанках.

А с другой стороны, вот будущая звезда советской литературы напротив сидит – кто напишет «Трудно быть богом», «Обитаемый остров» и еще много из того, чем зачитываться будут наши люди и в конце века. Под конец, правда, братцы сильно сдали и ударились в диссидентщину – последние их вещи с таким иносказанием и подтекстом, что можно голову свернуть, прежде чем поймешь. Так в той истории Аркадий Стругацкий о своей военной службе вспоминал как о «потерянных годах» у черта на куличках, сначала Канск, затем вообще Камчатка – здесь же ему, как попавшему в Особый список, жизнь устроили гораздо более насыщенную и интересную, одно лишь наше общество, людей из двадцать первого века (о чем Стругацкий, ясное дело, не догадывается), чего стоит! Так что очень надеюсь, станет его мировоззрение несколько иным, со всеми вытекающими отсюда последствиями для будущих книг!

– А простите, това… Валентин, если не секрет, ваша первая звездочка за что? – спрашивает Цветаев, – Не с Ленфронта случайно. Невский пятачок, Восьмая ГРЭС? У меня знакомый один в сорок пятом был в «бронегрызах», 10-я ШИСБр, а в сорок втором со Смоленцевым начинал – рассказывал, как Мгу брали.

Ну да, было, плыли мы тогда через Неву. Подводный спецназ, боевые пловцы, до нас уже были, – но работать могли лишь у уреза воды, а мы умели, на берег вышли, и как полноценная диверсгруппа. В тот раз мы дорогу расчищали десанту, как и позже на Днепре. Но Звезда – не за это. А за что – ты уж извини, я подписку давал.

«И не расскажу я о том никому и никогда, – подумал Валентин, – про ночной абордаж в Атлантике, как девятеро нас, пришельцев из двадцать первого века, и двадцать осназовцев из этих времен, брали уран для “Манхеттена”, попавший в итоге к Курчатову на “Второй Арсенал”. Операция “Полынь-3”, с грифом “хранить тайну вечно”. Тогда все свалили на немцев, и штатовцы поверили – сейчас вроде начинают что-то подозревать, но подозрения к делу не пришьешь, а точно знать они не будут никогда. За то дело дали Героя, всем участникам. И нашему отцу-командиру, который сейчас в Наркомате ВМФ сидит, высоко взлетел!»

– Понятненько, – усмехнулся танкист, – усё понимаем. Армейский телеграф, как с ним ни борись, все знает. Что у нас с союзничками уже тогда не все гладко было – мир, водка, ленд-лиз. Не против же фрицев – какие тут секреты сейчас?

А если понимаешь, так молчи! Тут даже не обязательно вражьи уши рядом – выйдет, как у Пушкина, «не сказала никому, кроме как попадье – и через неделю все уже всё знали». Удивляюсь я, как такими манером про нашу главную тайну не выплыло еще – про то, что случилось восемь лет назад по здешнему времени, 3 июля 1942 года. Когда неведомый науке закон природы, или «зеленые человечки», или наши потомки из далеких времен, или хоть сам господь бог, если он есть, решили стрелку истории перевести на другой путь.

Девятеро нас было, группа подводного спецназа СФ из 2012 года. Семеро остались – Андрюха Каменцев под Берлином погиб, а второй Андрей, Кулыгин, в Маньчжурии в сорок пятом. В этой истории война с Гитлером завершилась в сорок четвертом – и Германия наша вся, встреча с союзниками не на Эльбе, а на Рейне была. И еще народная Италия тоже в числе соцстран, и Австрия, и Греция. Рассказывать о том, как изменилась история, можно долго[61], меня же лично больше занимает вопрос – а Главную Стрелку в истории мы перевели? Или все так по-старому и пойдет?

Читал я еще в той, прошлой жизни «альтернативную фантастику», Анисимов, «Вариант Бис». Мир вымышленный, а похож на тот, что здесь получился – тоже конец войны в сорок четвертом, и Германия вся под нами; морские сражения показаны очень эпично, что было бы, сумей СССР построить Большой Флот? Вот только в конце то же самое – развал Союза, и те же проклятые девяностые, и разгул демократии с капитализмом, и «рюски оккупант», – так за что боролись, черт возьми? Плевать мне по большому счету, что там в Китае или еще где – важно, для моей страны и народа, чтобы лучше было в этот раз, чем в той попытке! Войну мы выиграли, с лучшим итогом – так надо его конвертировать в лучший мир, чтобы я, если до девяносто первого тут доживу (а отчего бы нет – на здоровье пока не жалуюсь, если только не убьют), увидел СССР живой и процветающий.

А за окном убегает назад мирный среднерусский пейзаж под стук колес. Скорость привычна уже, – а поначалу, как в это время попали, медленной казалась. В двадцать первом веке поезд от Москвы до Владивостока шесть с чем-то суток шел – здесь же пятнадцать дней. Правда, нам с Аркадием раньше сойти надо, в Харбине. Да и Максиму Петровичу тоже, ну а Михаил Иванович до Владика едет. У летчика в столице по службе были дела, а Цветаев из отпуска возвращается, через Москву (лишь отсюда идут поезда до Владивостока), причем успел и у себя дома, на Тамбовщине побывать, и в Питере, где у него то ли дальняя родня жила, то ли хорошие знакомые… ну мы все понимаем, сам не женат пока! А ведь пора бы, тридцатник разменял уже. Но война не отпускает, не каждый день, но каждый год здесь живу как последний – в смысле, совершенно не планируя, что будет через больший срок.

Что было тут уже после Победы? Год сорок шестой – Иранский конфликт. Началось с мятежа Насыр-хана, когда кашкайские племена (родственные туркам) атаковали советские гарнизоны (при том, что наш контингент в Иране был уже сильно сокращен). Одновременно часть курдских племен с турецкой территории напали на «наших» курдов вождя Барзани, при активной помощи регулярной турецкой армии – причем и в рядах кашкайцев тоже обнаружились турецкие советники и «добровольцы». А после турки влезли в войну открыто и внаглую – президент Иненю, он же Исмет-паша, дураком не был, но, видать, сильно прижали его собственные экстремисты «вернем Проливы и Армению», в этой реальности отторгнутые у Турции по итогам войны. И поверил Иненю в то, во что хотел поверить, в гарантии от США и Англии оказания немедленной помощи в случае «советского вторжения», – но джентльмен всегда хозяин своего слова, и после «немедленная помощь» трансформировалась в «немедленное решительное осуждение действий СССР». Ну осуждайте, коль охота, – а Турцию от расправы спасла лишь ее быстрая капитуляция, всего семь дней длилась та война, в основном сведшаяся к избиению турецкого экспедиционного корпуса в Иране, – ну и Советский Союз тоже не был заинтересован влезать в «афган» с занятием территории, лови потом моджахедов по горам, а ресурсов существенно меньше, чем в восьмидесятых. Причем англичане (с участием и американцев) умудрились и тут отметиться в «наведении порядка» в своей зоне, то есть в геноциде злосчастных кашкайцев… а ведь если бы мы не справились так быстро, то вполне могли бывшие союзнички и вторгнуться на север! И в Китае полыхнуло сразу после того – ждали, что мы в Иране и Турции увязнем?

«Мы ждали, что это будет, как Корея там, – подумал Валентин, – или как у нас Гражданская: “красные”, которые наши, “белые”, враги и американские марионетки, линия фронта, героизм бойцов на передовой и тружеников в тылу, советская интернациональная помощь, противостоящая мировому империализму. Но Корея все же была единым государством, когда там все началось – и относительно небольшим. А у нас даже в восемнадцатом народ еще не успел окончательно озвереть, и экономика развалиться, да и общий культурно-образовательный уровень был повыше. В Китае же – вы можете представить страну с полумиллиардом населения, где война – и с внешним врагом, и гражданская, и грызня правителей провинций, и банальный бандитизм, разросшийся до размеров полномасштабной войны – идет, то угасая, то разгораясь вновь, уже сорок лет!»

А наши люди, читая газеты, верят, что там, как у нас в «боевой восемнадцатый год», ведь те, кто помнят его вживую, еще не совсем стары, а кто-то и в строю, как Буденный с Ворошиловым. И кажется нам, что Мао это как товарищ Ленин или Сталин, только узкоглазый и черноволосый, китайская Красная Армия это Красная Армия и есть, ну а Чан Кай Ши это китайский Колчак или Деникин, за которым американские интервенты. А раз мы победили тогда, то конечно, «наши» победят и сейчас, ведь мы же поможем – как же можно не помочь своим братьям, тем более что трехмиллионное воинство Чан Кай Ши до зубов вооружено американским оружием и техникой, одних лишь танков ему подарили несколько тысяч (цифра называлась от двух до десяти). И против этой бронированной орды наши товарищи китайские коммунисты, с одними винтовками, и то не у всех!

Положим, уже у всех – что бы в газетах ни писали. Это сорок пятом, в самом начале было, идет батальон НОАК, и у половины бамбуковые палки, в ожидании, что когда убьют товарища, взять его винтовку и патроны. Теперь мы им подкинули, из японских трофеев, в сорок пятом нам «арисак» досталось, деть некуда, а еще с царских времен лежат, тоже в Китай ушли[62]. Но вот давать что-то более сложное тем, кто за свою жизнь не видел механизма сложнее мотыги – это напрасно переводить материал. Как и на той стороне – десять тысяч танков «шерман» в гоминьдановской армии, ну-ну, если бы американцы были такими дураками! Это полсотни танковых дивизий – сформировать их за пару лет с ноля даже немцам было бы непосильной задачей! Но для пропаганды – в самый раз!

А Стругацкий уже освоился! С жаром объясняет что-то старшим по званию. Впрочем, несмотря на погоны и шесть лет службы, интеллигентом он был и остался. Ну и не надо ему другое – вот закончится эта война, уйдет на дембель, а все ж интересно, какие романы он здесь напишет, если послужить ему пришлось не канцеляристом в тыловом отделе, а сначала при нашем Адмирале, а затем обслуживать «иркутских бобров».

Отчего бобры иркутские? А поинтересуйтесь историей герба этого славного города, средоточия сибирской культуры (без кавычек). Бабр это тигр по-тюркски. Вот только царские чиновники этого не знали и утвердили в геральдическом указе «бобра, держащего в зубах червленого соболя». Представляю, как материли столичных иркутские, – но поскольку государев указ надо было исполнять, то на гербе возник диковинный зверь, телом и мордой как тигр, но угольно-черный, с бобровым хвостом и перепончатыми лапами. Как заметил Адмирал, идеальная амфибийная боевая единица, подплывающая ночью и нападающая из воды – сказал в шутку, а метко; так и появилось у тихоокеанского подводного спецназа неофициальное имя (как «песцы» у североморцев и «бойцовые коты» у черноморцев) и собственный тотем. Организовали в сорок пятом, перед самым началом японской войны, и уже успели натворить немало славных дел и во время оной, и после, но это история отдельная. Так о чем там Стругацкий вещует?

– Чем китайцы от нас отличаются, да и вообще от других наций? Ну вот у нас, при всем уважении к труженикам тыла, военные в большем почете, тем более во время войны.

– А как иначе? – удивился летчик. – Защитники Отечества в любой нормальной стране должны быть уважаемы! Иначе – это, кажется, Наполеон сказал, не хочешь добровольно кормить свою армию, будешь против воли кормить чужую?

Эх, Герой Советского Союза, подполковник Гриб Михаил Иванович, не жил ты в иное, поганое время! В котором, я помню, какая-то морда в телеящике, Касьянов, Каспаров, Немцов или еще какой-то «демократ» с придыханием призывал «сократить армию и военные расходы до минимально необходимых – чем кормить ораву вооруженных дармоедов, гораздо эффективнее будет включиться в международную договорную систему обеспечения безопасности, как весь цивилизованный мир». То есть, если перевести на русский, пусть за безопасность нашей страны отвечает чужая вооруженная сила по какому-то договору – поскольку без силового подкрепления никакой договор и бумажки не стоит, на которой написан. Слава богу, в 2012 году начали что-то исправлять, – а как там дальше пошло?

– А в Китае не так! – отвечает Стругацкий. – Там было принято, что чиновник выше военного. Слышали, наверное, их правило, «из хорошего железа не делают гвоздей, из достойных людей солдат». Для внутрикитайских войнушек хватало, а единственным серьезным внешним врагом Китая были степные кочевники – хунны, тюрки, манджуры, монголы. И чтобы с ними воевать, китайцы не придумали ничего лучше, чем в своих традициях, брать на службу степняков же, целыми племенами и народностями, пограничной конной армией, ну как у нас казаки были. А чтобы этих чужаков в свою, китайскую власть не пустить, придумали такой порядок. В Китае ведь формально никакого дворянства не было – чиновником мог стать кто угодно, если экзамен сдаст. Трех степеней – первый, можешь занимать место в уезде, второй, в губернии, ну а третий, в столице при дворе. Вот только для этого надо было как минимум грамотным быть – так что простонародье сразу отсеивалось. Конечно, в Китае и крестьянин вполне мог уметь читать и писать, но тут требовалось очень хорошо знать литературу. И одних иероглифов выучить, наверное, несколько тысяч.

– А литература тут при чем? – спросил танкист. – Или они в управленцы одних писателей брали? Чтобы доклады во двор стихами писать, как это, трехстишиями, у японцев?

– Нет, вы что! Просто в Китае «литературой» называлось не то, что у нас – не только художественная, а вообще все, что записано, включая науку и юриспруденцию. А экзамен сводился к тому, что бралась цитата из Конфуция или еще какого-то авторитета и надо было ее развить, применительно к чему-то. Причем в строго утвержденном числе иероглифов, ни одним больше и ни одним меньше. Это при том, что у китайцев каждый иероглиф – слово. Сосчитали, что в языке Пушкина или Шекспира порядка двадцати-тридцати тысяч слов, обычно же человек в повседневной жизни пользуется тремя-четырьмя тысячами. Вот и прикиньте, сколько надо было знатоку китайской грамоты заучить – и писать иероглифами много труднее, чем буквами. То, что у нас помарка – линия чуть длиннее или крючок не так изогнут, – у них радикально меняет смысл слова и всего предложения. Лев Толстой все европейские языки знал, но когда он в 1905-м пытался выучить японский, то тоже иероглифы не осилил.

– А ты как? – уважительно спросил танкист. – Я сам на гражданке учителем в школе был. И японский, и китайский – долго учил?

– Так иероглифы в основном одинаковы у всех, – ответил Стругацкий, – японцы и корейцы ведь у китайцев письмо переняли! Есть, конечно, дополнения, введенные в Японии уже после заимствования, но их мало. Произношение разнится сильно – а написание общее, ну у японцев еще хиракана с катаканой, слоговые азбуки, используются как самостоятельно, так и с иероглифами вместе, поскольку у китайцев в языке нет склонений, спряжений, падежей, даже времен и родов, а у японцев все это есть, тогда к корню-иероглифу приписывают азбукой суффикс или приставку. А в целом, как привыкнуть, то ничего сложного – вот вы, как артиллерист, в баллистике разбираетесь, а для меня это мучение было, уравнения решать.

– Уравнения это у гаубичников, – ответил Цветаев, – а у нас, самоходчиков, таблицы и линейная интерполяция, по-простому – устный счёт. Стрелять надо быстро и точно, это да. Боекомплект ограничен, пристрелка – роскошь, промедление, когда «тигр» на тебя башню поворачивает, это верная смерть. Другое дело, опытный наводчик считает, как ходит – не задумываясь…

Помолчали немного, налили водки, нарезали сало. Слышно было, как в соседнем купе, или дальше, кто-то терзает гитару, «я ехал в вагоне по самой прекрасной земле». Песня из будущего, прозвучавшая тут по радио в сорок пятом и ставшая очень популярной.

– Так вот, про китайцев, – продолжил Стругацкий, – у нас, так же как у европейцев и у самураев, считалось, раз ты «благородие», то мечом или шпагой владеть обязан. И первым в бой идти, где могут убить. Это сильно в тонусе держало. А у китайцев их правило выродилось, что высокопоставленный вообще ничего не делает сам – у него власти достаточно, чтобы кого-то послать, кому-то приказать. Даже сам их внешний вид – тучные, физически неразвитые, с длинными ногтями, одет в какую-то рясу, совершенно неподходящую для быстрых и ловких движений! И так несколько веков – ну и кто наверху оказался после такого отбора? Если считалось, что наверх пролезешь, и как в раю, ничего не делаешь, ни за что не отвечаешь, на все подчиненные есть?

Мда, а я вот вспоминаю старый анекдот Советской Армии будущих времен – «лейтенант должен делать дело, майор знать, где и что делается, полковник – сам найти, где расписаться в бумагах, ну а генерал лишь расписаться, где ему укажут». Но здесь до такого маразма еще не дошло – и уважают нашего отца-Адмирала Лазарева Михаила Петровича за то, что он, даже в глазах армейцев, не только руководил, но лично участвовал, на своей легендарной уже подлодке К-25, в истреблении немецкого флота – уважают даже больше, чем самого наркома Кузнецова. И хоть не принято у нас, чтоб генералы в атаку бегали, не сорок первый давно, – но тех, кто лишь щеки надувать умеет, не то чтобы нет совсем, но карьерные перспективы для них закрыты напрочь, и при демобилизации после Победы от таких избавлялись без сожаления, и на «учениях, приближенных к боевым» дурость таких легко бывает видна, а подобных учений в армии и на флоте в последнее время проводится много, особенно в приграничных округах – в Европе, на Кавказе, на Дальнем Востоке. Войной в воздухе пахнет, как в сорок первом, – и очень надеюсь, что обойдется. Бомбу наши в сорок седьмом взорвали, вот только с носителями проблема, есть какое-то число «нелицензионных копий» В-29 (названного здесь, как и в иной истории, Ту-4), и равноценных им «немцев» Не-277, состоящих на вооружении и советских ВВС. И тактическая авиация хороша – истребительные полки на Миг-15 перевооружены, есть и реактивные бомберы Ил-28, а вот у американцев с этим похуже!

– Это вторая отличительная черта китайцев, ну а первая и главная, что они себя мнят центром мира, ну а всех прочих варварами, – продолжает Стругацкий. – И оба обстоятельства Китаю боком и вышли, из-за них он и скатился до положения полуколонии, а ведь был когда-то первой державой Азии, а возможно, и мира.

– Мира это вряд ли, – усомнился Гриб, – хотя это ведь они порох изобрели?

– Они, и еще компас, и бумагу, и фарфор, – подтвердил Стругацкий. – Еще в начале девятнадцатого века они были, пожалуй, наравне с Британией! Тогда англичане прислали в Китай посольство, естественно, с подарками, хотели заключить торговый договор. А ответ получили, благодарим за присланную дань, как знак вашей покорности, мы же в ваших вещах не нуждаемся, так как имеем абсолютно всё. В Китае тогда было четыреста миллионов населения – больше, чем во всей Европе. И довольно развитое хозяйство – завязанное в основном на воду. Водяные колеса – и от них фабрики бумажные, ткацкие, пороховые, железоплавильные. Сложная система орошения для рисовых полей. Судоходные каналы, образующие транспортную систему. Технологии от Европы уже отставали, – но страна была, моща! Вот только, если почти в то же время Наполеон на нас бросил шестьсот пятьдесят тысяч солдат и обломался, еле ноги унес, то чтоб Китай опрокинуть англичанам армии в десять тысяч хватило!

– Это как? – спросил Цветаев. – Не иначе без измены не обошлось?

– По крайней мере, в бумагах прямого предательства кого-то из высших не зафиксировано, – ответил Стругацкий. – Началось все с того, что тогда чай выращивали только в Китае. В Европе его распробовали, оценили и готовы были платить большие деньги, но у китайцев была не то что монополия внешней торговли, – но особый порядок, что внутри Китая деньги бумажные, а вовне только за серебро и золото. И торговать с иноземцами имели право не кто попало, а гильдия, куда включали самых доверенных, указом императора – в реалии же, конечно, место там просто покупалось. Ну а англичане нашли это для себя невыгодным.

Ага, обычная логика англосаксонских джентльменов – отнять дешевле, чем купить! Китайский чай в Европе тогда пользовался бешеным спросом и шел по очень хорошей цене – и казалось бы, должен в Китай хлынуть поток «чаедолларов», как в какой-нибудь Кувейт столетием позже? Но англичане додумались в уплату ввозить дешевый индийский опиум – контрабандой, в обход «монополии» продавая непосредственно потребителям, причем только за серебро. Это как бы году в двухтысячном США и Европа стали бы расплачиваться за российскую нефть колумбийской наркотой по рыночной цене, да еще прямо конечным потребителям, через сеть «Макдональдс» и не за рубли, а за валюту. Причем оборот был такой, что колумбийские наркобароны удавились бы от зависти: английские клипера брали в трюмы до тысячи тонн, а приходило их по несколько десятков в год, туда – опиум, обратно – чай. И вместо обогащения в Китае началось национальное бедствие – население массово травилось, так еще и серебра («конвертируемой валюты») из страны уходило много больше, чем возвращалось в уплату за чай, что вызвало инфляцию, упадок торговли, недобор налогов и кучу сопутствующих проблем в экономике! Основной закон капитализма – что честность обеспечивается исключительно возможностью партнера дать по мордам при обмане. А если этого нет, то слабых или дураков обмануть сам протестантский господь велел!

Китайцы тогда пытались было сопротивляться. Арестовали в Кантоне британского резидента (так в слаборазвитых странах тогда посол назывался) и торговцев, изъяли и сожгли запасы опиума. Тем самым посягнув на святая святых Англии – ее карман. И встала на рейде английская эскадра, и высадились на берег английские войска. Было их немного – с десяток пехотных полков, причем в большинстве даже не из метрополии, а номерные «индийские туземные», то есть солдаты – индусы, британцы лишь комсостав. Боевой состав английского пехотного полка тех лет, от пятисот до восьмисот штыков, равен нашему батальону. И год был 1840-й, а капсюльный штуцер Энфильда, доставивший нам столько неприятностей под Севастополем, был принят на вооружение перед самой Крымской войной, так что в ту экспедицию в руках у солдат (повторяю, далеко не элитных британских полков) были те же кремневые мушкеты, что в битве при Ватерлоо.

– А что у китайцев? – спросил Цветаев. – Если у них четыреста миллионов народа, то армия могла быть миллиона два-три в мирное время и десять миллионов по мобилизации, запросто!

– Точных данных нет, – ответил Стругацкий, – считается, что от шестисот тысяч до трех миллионов. С маньчжурского завоевания повелось, что именно маньчжуры составляли основу армии – гвардию, кавалерию и комсостав всего прочего, китайцы служили лишь в пехоте, рядовыми, и на флоте. Шестьсот тысяч – это именно маньчжурские регуляры, элита. Были еще «внутренние войска», подчиненные губернаторам провинций, скорее жандармерия, чем против врага внешнего – пехота из местных, даже мундиров не имели, вооружались чем попало, – и губернаторы, получая из столицы деньги на их содержание, очень даже были заинтересованы в списки «мертвые души» включать, так что сколько было этих вояк, в ту войну также выводимых в поле против англичан, история умалчивает.

– Ой, пули льешь! – с сомнением произнес Цветаев. – При соотношении один к шестидесяти, если не к ста? И не с пулеметом, а с кремневкой, которую с дула заряжать? А на тебя бегут полсотни с холодняком, как самураи в банзай-атаку, да китаезы бы англичан на ленточки порезали, при своих приемлемых потерях!

– Историей зафиксировано так, – сказал Стругацкий, – чрезвычайно низкий боевой дух китайской армии, ну совершенно не самураи! Разбегались при первых же выстрелах – причем отборная императорская гвардия удирала со скоростью ополченцев. Панически боялись штыковой атаки – хотя, казалось бы, тут у них, вооруженных преимущественно холодняком, должен быть перевес. Реальный случай – китайцы ожидают идущих по реке англичан на заранее подготовленной позиции, две линии фортов с батареями на каждом берегу, рядом в боевой готовности полевое войско числом больше английского в несколько раз, заграждения из вбитых в дно бревен поперек фарватера, за ним эскадра из боевых джонок с пушками и целой флотилии лодок-брандеров с порохом и хворостом, – и все лишь затем, чтобы после пары бортовых залпов и первой же атаки десанта бежать, оставив форты, батареи, несколько тысяч своих сосчитанных убитых, втрое больше пленных и неизвестное число утонувших; потери же англичан составляют аж пятьдесят человек – вместе с ранеными! Вот что такое – «из достойных людей не делают солдат». Вдобавок англичане, двигаясь по рекам и каналам, не занимали территорию и не оставляли гарнизонов, но целенаправленно разрушали все хозяйство: фабрики, мельницы, шлюзы. И китайский император капитулировал, заплатил контрибуцию, отдал Гонконг и разрешил свободную торговлю в портах. Опиум хлынул потоком. О последствиях я уже говорил. Но англичанам этого было мало, и в 1856 году они решили додавить Китай. На этот раз к ним присоединились французы, да и Российская империя не упустила случая. По итогам той войны нашими стали левый берег Амура на всём протяжении и Приморский край.

– Наши разве тогда в Китае воевали? – спросил Цветаев. – Что-то не припомню такого в истории.

– Не воевали, только угрожали, но китайцы уступили, – ответил Стругацкий. – Царизм, конечно, проклятый, и отсталые народы угнетал, но в том конкретном случае, я считаю, было все правильно: иначе бы Владивосток китайским был!

«А мне в той истории запомнилось другое, – со злостью подумал Валентин, – что в Китае не было народной войны, когда каждый мешок зерна надо брать с боем, а отставший от своих солдат рискует головой. Простые китайцы охотно продавали англичанам провизию, служили носильщиками, проводниками. Никак не отождествляя себя и свой интерес ни с разрушаемой захватчиками государственной собственностью, ни с истребляемой армией, «этих мерзавцев не жалко». И ведь это могло быть у нас, в девяностые – если бы пришли не звероподобные фашисты, а улыбающиеся американские «миротворцы», раздающие гуманитарные печеньки и заявляющие, что всего лишь хотят взыскать законный долг с господ Березовских, стал бы наш народ защищать имущество олигархов, увидел бы в непрошеных гостях врага?»

– Вояки, блин! – сказал до сих пор молчавший Гриб, наливая водку в стакан. – Воюют, воюют, и еще сто лет будут! Хотя погодите, у наших-то, «красных», с боевым духом должно быть получше?

– А ты думаешь, там все коммунистически сознательные? – ответил Валентин. – Есть и такие, на комиссарских должностях. А так еще хуже, чем у нас в Гражданскую – поскольку пролетариата куда меньше. Кто-то за свою личную хату воюет, кто-то за свою обиду, кто-то просто случайно прибился. Ну и всеобщее озверение – за тридцать четыре года бесконечной войны. До последнего китайца – так что теоретически имеет все шансы стать Второй Столетней.

Выпили, закусили, помолчали.

– Опалила нас война, – сказал Цветаев, – и закалила, крепче сделала, но… С мужиками это и правильно, а женщины воевать не должны, ну разве лишь когда совсем конец. Я, когда в Ленинграде был, одну знакомую встретил – на набережной, у китайских львов, которые она мне показывала еще до войны. Была тогда веселой и светлой, как солнечный зайчик. А теперь успела повоевать, немцев убивала, сильной стала и ожесточилась. И другим человеком стала – с обожженной душой. Злая, как волчица.

«У китайских львов… – подумал Валентин, – вот интересно, уж не та ли, хорошо известная нам особа? Которой в Москве не оказалось, когда я в дом на Ленинградском шоссе в гости заглянул. До чего же мир тесен – или люди нашей судьбы и характера друг к другу притягиваются, как магнитом?»

Документ 1. История китайской революции. Изд. Института Востоковедения Академии Наук СССР, под ред. В. И. Толстого. 1950 (альт-ист).

В 1600 году была организована Британская Ост-Индская компания, для монопольной английской торговли с востоком – тогда говорили, «нет мира за этой чертой», то есть, когда встречались в море корабли под разными флагами, то не имело значения, воюют между собой эти страны в Европе или нет, – если слабейший не успевал убежать, то залп всем бортом и вперед, на абордаж! Пайщиками компании были, кроме джентльменов из Сити, и пиратские капитаны, и сама их покровительница, королева Елизавета. По законам волчьей стаи – удачливых пиратов чествовали и награждали, гоня прочь испанских послов, требующих возмещения грабежа, а неудачников, не окупивших расходы почтенных джентльменов на снаряжение экспедиции, вешали, вот цинизм, «за пиратство и разбой». В начале XVIII века Компания – именно так называли ее сами англичане, с большой буквы, имея на то все основания – добирается до Китая.

Здесь британцев ждал неприятный сюрприз – Китай слишком силен, чтобы его можно было завоевать военным путем. И он объединен в централизованное государство под властью династии Цин – так что реализация блестяще использованной в Индии стратегии «Разделяй и властвуй» невозможна, нет толпы грызущихся меж собой князьков-раджей. Внешняя торговля велась исключительно за серебро, Китай продает чай и шелк, покупая незначительное количество предметов роскоши, в основном русские меха и итальянское стекло – причем мехами с Китаем успешно торговала Россия напрямую. Но при этом Китай невероятно богат, не уступая Индии, из которой Компания ежегодно выкачивает ценностей на сотни миллионов фунтов стерлингов[63], еще тех фунтов XVIII века, имевших совсем иную покупательную способность. За два тысячелетия своего существования в режиме экономики замкнутого типа, дополненной очень выгодной внешней торговлей, бережливые китайцы накопили колоссальные сокровища – достаточно сказать, что денежный оборот Китая базируется не на монетах, а слитках весового серебра[64].

Добраться до этих сокровищ поначалу не представляется возможным – вся торговля с Китаем сводится к покупкам крупным оптом китайских товаров в Кантоне у представителей двенадцати купеческих династий, уполномоченных вести торговлю с иностранцами императорским правительством (т. н. «Кантонская система» Империи Цин). Нет доступа на внутрикитайский рынок, как, впрочем, нет товара, пользующегося спросом, и возможности всерьез заинтересовать сверхприбылями китайских торговых партнеров. В итоге английская торговля с Китаем имеет резко отрицательный баланс – причем китайцы, продавая возобновляемые чай и шелк, в уплату берут не возобновляемое серебро! И это при том, что в Англии началась промышленная революция, жизненно необходимы богатые рынки сбыта, способные поглотить ее продукцию, и огромные деньги на строительство новых заводов и фабрик; если первые имелись в Европе, пусть и в недостаточном количестве, то со вторыми все было хуже – единственным источником ограбления (простите, финансирования) нужного уровня являлась пока одна лишь Индия!

Законного решения этой проблемы у британцев не существовало – но криминальное (вполне подходящее для нации бывших воров и пиратов) нашлось. Компания начала ввоз в Китай бенгальского опиума – спрос и прибыли при этом были таковы, что и китайские партнеры англичан, и контролировавшие их чиновники мгновенно забыли о действующем законодательстве империи Цин. Быстро сложилась цепочка наркоторговли – британцы отвечали за производство и доставку опиума в Китай, крупные китайские торговцы вели крупную и среднюю оптовую торговлю в самом Китае, цинские чиновники прикрывали этот богатейший бизнес от глаз правительства, преступные сообщества, более известные как триады, обеспечивали бесперебойную работу системы на низовом уровне. Ставка на поощрение самых мерзких пороков блестяще себя оправдала – Китай начал убивать себя сам, отдавая накопленные веками и тысячелетиями богатства за мгновения, проведенные в наркотических грезах. Причем это касалось не только наркоманов – китайские торговцы и чиновники перестали работать на свою страну, став коллективным агентом влияния Великобритании, в обмен за долю, получаемую ими за помощь в разграблении и уничтожении своей страны. Эта методика систематически применялась британцами и в дальнейшем – другое дело, что наркотик мог быть не вполне материальным.

Главным куратором наркоторговли в Китае был сам Чарльз Элиот, британский «резидент» (посланник) в этой стране. Его брат, адмирал Дж. Элиот, будет командовать английскими войсками и флотом, посланными усмирять Китай в первую «опиумную войну». До 1833 года Компания извлекала сверхприбыли в гордом одиночестве, в этом же году ее монополия была отменена английским парламентом – прочие капиталисты Британской империи также желали приобщиться к столу. Но когда цинское правительство наконец осознало, что реальная власть над страной ускользает из рук – и пятидесяти лет не прошло с начала масштабной торговли опиумом, как до маньчжурских сановников дошли масштабы угрозы! – то вразумлять китайцев прибыла эскадра Королевского Флота с десантом.

Интересен ход первой Опиумной войны – при том, что англичане еще не имели подавляющего военно-технического превосходства над китайцами и маньчжурами, при многократном численном перевесе последних. Однако цинские войска обращались в бегство при первых же британских залпах; у англичан не было ни малейших проблем с местным населением – им спокойно продавали продукты, нанимались носильщиками и проводниками; никаких попыток хотя бы пассивного сопротивления, не говоря уже об организации партизанской войны, не отмечено! С другой стороны, и британская армия, «самая звероподобная в мире, укомплектованная последними подонками из лондонских трущоб, в которой мародерство фактически узаконено» (Ф. Энгельс), то есть по моральным качествам почти что гитлеровский вермахт, вела себя на удивление благопристойно, честно за все расплачиваясь, почти не бесчинствуя (в документах есть лишь смутные упоминания о нескольких сожженных деревнях «за отказ предоставить требуемое»). Любопытно, а как англичане могли объясняться с населением, если в каждой провинции был свой диалект, отличающийся от того, на котором говорили в Шанхае? Но эти странности получают логичное объяснение, с учетом факта, что доходы от наркоторговли делились между англичанами и китайской стороной – «мэйбанями» (как в Китае называли торгашей, имевших дело с Европой), чиновниками (включая военных), и бандитами (обеспечивающими лояльность населения). Картина более чем реальная, если вспомнить, что вся «низовая» сеть, распространение отравы на местах, была в руках не англичан, а китайцев!

Сколько ценностей выкачали из Китая? Лишь в одном конвое Компании, вышедшем в Англию в 1804 году, было груза на общую сумму в 8 млн тогдашних фунтов стерлингов. В одном тогдашнем шиллинге было 5,23 г серебра, соответственно в фунте стерлингов было 104,6 г серебра, а 8 млн фунтов были эквивалентны 836,8 т чистого серебра. И это был один конвой – каких за сотню с лишним лет интенсивной торговли опиумом была не одна сотня, так что счет шел на десятки тысяч тонн серебра, если не на сто тысяч! Не меньшие ценности скопились у господ мэйбаней – если считать по традиционному соотношению цены золота и серебра, пятнадцать к одному, то выходило в пересчете несколько тысяч тонн золота, что сопоставимо с золотым запасом США.

Как было сказано, изначально дозволение цинского правительства заниматься внешней торговлей имели лишь двенадцать купеческих династий Китая – богатейшие и до того, а теперь еще и ставшие неофициальной корпорацией, объединенной общностью интересов. Еще больше их сплотила совместная торговля опиумом, принесшая невероятные прибыли. Теперь эти колоссальные капиталы следовало пускать в оборот, чтобы они приносили новый навар, – а в разоренном Китае не было для того возможностей.

И вот в Гонконге и Шанхае появляется банк «The Hongkong and Shanghai Banking Corporation», который создан главой судоходной компании «Peninsular and Oriental Steam Navigation Company» Томасом Сазерлендом в 1865 году, с одобрения глав других компаний Гонконга и согласия губернатора колонии. Глава судоходной компании, ранее не занимавшийся банковским делом, вдруг становится экспертом в непростых финансовых делах – настолько, что ему доверяют свои деньги прожженные капиталисты, прекрасно знающие таланты коллеги? Но мистер Сазерленд был не больше чем «зицпредседателем», реально же упомянутый банк (сокращенно называемый HSBC) являлся азиатским филиалом Ротшильдов, которые и пустили в мировой оборот капиталы мэйбаней. Это было время, когда США, становясь индустриальной державой, крайне нуждались в свободных капиталах. И когда для европейцев наконец была «открыта» Япония, вставшая на путь модернизации, но испытывающая острую нехватку оборотных средств. И конечно, мэйбани не собирались уходить с привычного китайского рынка.

Новый поворот случился в конце XIX века, когда наибольшую прибыль банку HSBC стал приносить даже не опиум, а манипуляции с государственным долгом Китая – с учетом связей мэйбаней и продажности цинских сановников, ничего удивительного в этом не было. Но по странному совпадению именно тогда в Китае резко активизировались революционеры. Казалось бы, все просто – империя Цин прогнила сверху донизу, до состояния трухлявого пня, да и ненависть китайцев к маньчжурским завоевателям никуда не пропала. Но при ближайшем рассмотрении можно было видеть любопытные моменты.

Сунь Ятсен, ключевая фигура китайской революции – в самом начале просто талантливый и горячий юноша, патриот с обостренным чувством справедливости. Но будучи родом из бедной крестьянской семьи, на какие деньги он учился в медицинском институте Гонконга? А после за чей счет ездил по США и Европе, вербуя сторонников среди хуацяо и собирая деньги? Когда же в Лондоне он был схвачен агентами цинского правительства, то британские газеты подняли шум, а сам министр иностранных дел Великобритании, лорд Солсбери, категорически потребовал от китайского посланника немедленно освободить арестанта – это когда англичан беспокоило нарушение прав и свобод иностранцев, если оно не касалось их интересов?

Денег на революцию собрать не удалось, и наш герой обосновывается в Японии. Где также пользуется вниманием власть имущих, с ним ведут беседы такие политики первой величины, как Окума и Инукаи (а также некие чины из командования японской армии и разведки). Хотели поставить во главе Китая своего человека – так Сунь Ятсен в то время еще почти никто, глава крохотного и мало кому известного неизвестного «Союза возрождения Китая»! Однако именно в Японии он становится по-настоящему серьезной политической фигурой, в 1899 году начинает издавать (и печатать на японской же территории) первую китайскую революционную газету, в 1905 году он уже объединитель китайских оппозиционных организаций и создатель «Тутмэнхой», первой «общекитайской» революционно-буржуазной партии. И все прочие революционеры, и эмигранты, и бывшие в Китае, дружно признают его своим главой – при полной поддержке и понимании со стороны японских властей!

А когда Сунь Ятсен наконец вернулся в Китай – откуда у него взялись деньги и связи, чтоб на равных (пусть и с переменным успехом) бороться за власть с генералами цинской армии? Которые, после падения Империи Цинь в 1911 году, вели себя как европейские герцоги, владыки собственных квазигосударств, с многомиллионными доходами и многочисленными личными армиями. Самый могущественный из них, Юань Шикай, став президентом Китайской республики, открыто претендовал на роль основателя новой императорской династии – вступив в должность, приказал совершить обряды в храмах по императорскому образцу, на что по исконно китайской традиции имел право либо законный император, либо претендент на престол! Однако он, имея к тому все возможности, даже не пытался оборвать жизненный путь нашего героя, путающегося под ногами у бывшего командующего императорской армией, искушенного в интригах и располагающего вооруженной силой. А ограничился всего лишь смещением Сунь Ятсена с президентского поста.

Ответ простой: в конце 1911 года должность личного секретаря Сунь Ятсена занимает некая Сун Айлин; в 1913 году ее сменяет сестра, Сун Цинлин, которая в 1915 году выходит замуж за нашего героя. Жених старше невесты на 27 лет, свадьба состоялась в Японии. Юные дамы являются дочками методистского проповедника и богатейшего бизнесмена Чарли Суна, получили образование в аристократических женских колледжах США – при том, что тогда в Штатах к китайцам относились чуть лучше, чем к бездомным собакам. И никакие деньги сами по себе не могли бы открыть для китаянок эти двери, если бы Чарли Сун не был бы «своим» для власть предержащих Америки!

Смысл игры был в том, что обнищавший и предельно ослабленный к концу XIX века Китай уже не давал прежних доходов, ни мэйбаням, ни их западным партнерам. И властная верхушка империи Цин стала лишним звеном – однако избавиться от этих нахлебников можно было, лишь обрушив империю в целом! И все были довольны – мэйбаням проще было торговать опиумом не в едином государстве, а в совокупности воюющих между собой княжеств, накладные расходы меньше, ну а англичанам, американцам, японцам становилось намного легче растаскивать по кускам не единое государство, а отдельные княжества. И осуществить этот проект следовало чужими руками – прекраснодушных идеалистов, мечтающих о свободе и благосостоянии китайского народа!

Сунь Ятсен искренне ненавидел цинский режим за все его мерзости, которых было в избытке. Вот только, имея желание облагодетельствовать свой народ, он не имел возможности сделать это доступными ему средствами. Нашлись добрые люди, готовые помочь ему в осуществлении мечты, он охотно согласился на их условия. Но «коготок увяз – всей птичке пропасть», чем дальше заходило дело, тем на большие уступки приходилось идти – и династический брак с Сун Цинлин стал финалом всего. Нашего героя взяли под предельно плотный контроль – мало того, согласно китайским традициям, вдова становилась наследницей его идей! И он понял под конец, в какую ловушку попал – возможно, что его подчеркнуто хорошее отношение к Советской России, попытки получить военную и финансовую помощь от Коминтерна были поиском выхода запутавшегося человека, увидевшего, насколько он превратился в марионетку в чужих руках и попытавшегося оборвать хотя бы часть нитей кукловодов, намертво спеленавших его. Но уже было поздно – ничего исправить было нельзя.

Было поздно, потому что у мэйбаней уже имелась фигура на подмену. Такими же странностями отмечен и жизненный путь Чан Кай Ши – сначала молодой человек из небогатой семьи поступает в школу европейского образца, что в Китае того времени было очень недешево! Затем, неизвестно на какие деньги и по чьим рекомендациям, едет в Японию к Сунь Ятсену. Пытается поступить в японское военное училище – что в те годы было весьма непросто даже для японца из хорошей семьи, это в 1930-е, готовясь к большой войне, Япония резко увеличила число военно-учебных заведений и снизила требования к кандидатам в будущие офицеры, ну а в начале ХХ века иностранцу поступить туда было не легче, чем в Вест-Пойнт или Сен-Сир! И Чан Кай Ши туда попадает (правда, со второй попытки)! Отучившись там полный курс, он получает направление в артиллерийский полк! Пехотинца, китайца, и в высокопрестижную артиллерию – молодых офицеров-японцев на завидную должность не нашлось?!

Показательно, что после начала Синьхайской революции Чан без проблем возвращается на родину, и у командования японской армии, где он пребывал на действительной службе, не было никаких претензий. В Китае он неплохо проявляет себя в ходе боевых действий – все ж кадровый офицер не самой плохой армии, и это вопрос, кто более компетентен в военном деле, лейтенант японской выучки или купивший генеральское звание цинский чиновник. Молодой лейтенант занимает по сути, генеральские должности, по меркам регулярной армии, организует восстания против Юань Шикая в районе Шанхая и Нанкина (окончились провалом). Имеет в жизненном багаже образование и опыт строевой службы младшим офицером в мирное время, несомненное личное мужество, – но нет ни малейших навыков планирования операций, штабной работы, а также подполья. Однако уже в 1923 году 36-летний Чан Кайши становится начальником Генерального штаба войск Гоминьдана – и окружение Сунь Ятсена никак не препятствует такому карьерному взлету!

Сунь Ятсен был нужен для разрушения Цинской империи и пресечения попыток перехвата власти старой цинской элитой, а также как формальный идеолог и знамя данных процессов – и потому, когда крах империи настал, и игра пошла менее предсказуемо, не только прежний вождь был взят под предельно жесткий контроль, но одновременно на игровое поле выпустили лидера следующего этапа, когда Гоминьдан станет политическим и военным прикрытием интересов мэйбаней и их иностранных партнеров. И этот вождь, продвигаемый к вершинам власти, как пешка в ферзи, должен быть соратником и преемником вождя прежнего, что очень важно для Китая. После чего Сунь Ятсен сделался лишним, и должен был быть с почестями похоронен – с формальным диагнозом «рак печени», при том что искусство отравления в Китае было развито не меньше, чем в средневековой Италии. К этому времени Гоминьдан контролировал заметную часть прибрежных провинций Китая, ключевых для мэйбаней и англосаксов, а процесс вытеснения старой цинской элиты подходил к концу.

Действия Чан Кай Ши после смерти Сунь Ятсена четко укладывались в выполнение обязательств перед покровителями – сначала командование Восточным походом, в итоге которого были захвачены провинции Гуандун и Гуанси, весьма ценные для мэйбаней и их партнеров, а Чан-победитель становится самой сильной фигурой. Затем на съезде Гоминьдана Чан пробивает идею Северного похода – вытеснения цинских генералов из провинций, бывших основным местом приложения британских, американских и связанных с ними китайских капиталов. И высокие покровители не забывают своего протеже – сначала уезжает во Францию внезапно заболевший гражданский лидер Гоминьдана Ван Цзинвей, потом подает в отставку по болезни председатель Постоянного комитета ЦИК Гоминьдана Чжан Цзинцзян. С лета 1926 года Чан Кай Ши сосредотачивает в своих руках всю полноту власти – от партии до государства, от армии до гражданского управления.

В то же время Чан Кай Ши поддерживает начатые Сунь Ятсеном отношения с СССР – в 1925 году он отправляет своего пятнадцатилетнего первенца Цзян Цзинго на учебу в Советский Союз. Не вполне понятно, в какой мере это решение было продиктовано желанием самого Чана и его китайских покровителей сохранить доступ к советской военной помощи, игравшей немалую роль в поддержании хоть какой-то боеготовности войск Гоминьдана, а в какой – желанием самого Чана иметь хотя бы потенциальный противовес, по крайней мере, в качестве предмета торга, с мэйбанями.

Во всяком случае, с декабря 1926 по декабрь 1927 года в Гоминьдане наличествует раскол, имевший весьма острые формы – дело дошло до отставки Чана в августе 1927 года. В промежутке происходят весьма примечательные события – сначала, в апреле 1927 года Чан, совместно с триадами, действуя в интересах владельцев иностранных концессий, организует резню коммунистов в Шанхае; в декабре 1927 года, после развода с первой женой, Мао Фумэй, он женится на третьей дочери Чарли Суна – Сун Мэйлин (надо отметить, что Цзян Цзинго люто ненавидел мачеху всю жизнь – ненавидел настолько, что сразу после смерти Чана Сун Мэйлин уехала с Тайваня в США, надо полагать, имея для этого веские основания).

Создается впечатление, что в это время кто-то хотел пересмотреть заключенное соглашение – то ли Чан пожелал большего, чем ему полагалось, то ли мэйбани сочли, что их пешка держит в руках чересчур большую власть, и попытались создать противовес за счет раскола Гоминьдана, то ли все сразу. Резней коммунистов Чан доказал свою верность и полезность – после такого переметнуться на сторону СССР ему было бы затруднительно. Тем не менее покровители явно настаивали на своем – тогда Чан подает в отставку и уезжает в Японию, демонстрируя ориентирующимся на англосаксов мэйбаням, что он может найти себе почти столь же могущественных покровителей. На дворе 1927 год – именно тогда экспансионистские устремления армейской элиты Империи восходящего солнца получают законченное оформление в виде «Меморандума Танака». Мэйбани и их англосаксонские партнеры не могут не понимать, что если японцы получат в свое распоряжение влиятельную китайскую силу, способную эффективно действовать за пределами их сферы интересов, находящейся в Маньчжурии, то «пирогом» Центрального и Южного Китая, доселе безраздельно находящимся в распоряжении Англии и США, за исключением относительно небольшого французского «ломтя» в Южном Китае, придется делиться с японцами, причем в существенных размерах. Соглашение мэйбаней с Чан Кайши перезаключается – и закрепляется династическим браком Чана с Сун Мэйлин, заключенным в декабре 1927 года. Уже в январе 1928 года Чан возвращается к власти.

Он обеспечивает интересы своих работодателей, ожесточенно воюя с претендующими на власть коммунистами. И категорически отказывает в помощи северному «правителю» Чжан Сюэляну, когда японцы вторгаются в Маньчжурию. Если вспомнить, как к самурайской агрессии отнеслись его хозяева – американцы, устами госсекретарея Стимсона, заявили о «юридическом непризнании японских захватов, но без введения экономических санкций и, тем более, без применения военной силы против Японии», ну а англичане посылают комиссию лорда Литтона, не постеснявшегося сказать, что его задача «не заставить Японию уйти из Маньчжурии, а создать условия, позволяющие ей там остаться». Державы договорились, разделили сферы влияния – судя по реакции Чан Кайши, интересы мэйбаней тоже были учтены, – ну а при китайский народ никто не задумывался.

В итоге Гоминьдан, когда-то созданный Сунь Ятсеном как партия национального возрождения Китая, окончательно стал антикитайской коллаборционной кликой. Даже когда в 1936 году после т. н. «Сианьского инцидента», когда генералитет северных провинций, безжалостно выбиваемый японцами из своих вотчин, сначала заключает с КПК негласное соглашение о перемирии, а затем арестовывает прилетевшего на север для организации решительного наступления на коммунистов Чан Кайши, вынудив его подписать соглашение о создании единого с КПК антияпонского фронта – на практике все свелось к перемирию Гоминьдана с КПК. Совместные операции против японцев были большой редкостью, да и велись, как правило, в северных провинциях, где интересы коммунистов и местных генералов-милитаристов, фактически феодальных владык, временно совпадали…

Документ 2. Мао Цзе-дун – краткая биографическая справка. Лично для И. В.Сталина – с грифами ОГВ, «Рассвет».

Родился в семье зажиточного землевладельца 26.12.1893 г. Получил начальное образование китайского образца (учение Конфуция и древнекитайская литература) в местной школе. Бросил школу в 13 лет. По возвращении домой конфликтовал с отцом из-за нежелания заниматься физическим трудом. Очень много читал.

В 17 лет поступил в начальную школу высшей ступени, хорошо учился. Находился под влиянием идей конституционного монархизма в китайском варианте, предложенные реформаторами Циньской монархии Лян Цичао и Кан Ювэем.

Во время Синьхайской революции находится в городе Чанша провинции Хунань, где на полгода вступает в «армию» губернатора провинции. Покинул ее при невыясненных обстоятельствах (дезертирство?).

Далее период самообразования и учебы – средняя школа в Чанша, библиотека провинции Хунань, педагогическое училище Чанша (изучает философию, историю и географию Запада). Все это время Мао живет на деньги, присланные отцом, – зарабатывать на жизнь самостоятельно он отказывается.

В 1918 году перебирается в Пекин, где работает в библиотеке Пекинского университета ассистентом Ли Дачжао, одного из основателей КПК. Занимается изучением марксизма и анархизма (известно о его восхищении идеями Кропоткина). Отказывается от возможности поехать на учебу во Францию из-за нежелания изучать иностранные языки (и диалекты китайского тоже – всю жизнь он говорил на родном диалекте), как и зарабатывать на жизнь физическим трудом. После принимает окончательное решение остаться в Китае.

В 1919–1920 годах путешествует по Китаю, активно занимаясь политической деятельностью. По его утверждению, в 1920 году окончательно встает на марксистско-ленинские позиции. В 1921 году участвует в учредительном съезде КПК и назначается секретарем хунаньского комитета КПК. Вскоре был отстранен от должности за развал работы. Затем выступил за союз Гоминьдана и КПК – и был переназначен секретарем уже провинциального комитета Гоминьдана; также сорвал создание провинциальной организации и подал в отставку.

В апреле 1927-го организует восстание в Хунани – разгромлено, Мао с остатками отряда бежит в горы на границе Хунани и Цзянси. В 1928 году организует советскую республику на западе Цзянси – деятельность Мао сводится к проведению аграрной реформы и формальному уравниванию прав мужчин и женщин; каких-то попыток разгромить эту республику не отмечено.

На фоне общего кризиса КПК позиции Мао, делающего ставку на крестьянство, усиливаются, – но не совсем понятно, можно ли уже тогда считать его марксистом. Со своими противниками в партийной организации Цзянси он расправляется посредством ложных обвинений в работе на врага – эти люди брошены в тюрьмы или убиты. Это была первая «чистка» в истории КПК.

Расправившись с конкурентами, Мао в 1931 году провозглашает Китайскую Советскую Республику, во главе которой и становится. Реальных мер по укреплению КСР за три спокойных года Мао не предпринял, так как был занят борьбой за власть в КПК с группой «28 большевиков», возглавляемой товарищем Ван Мином, твердо следующей линии Коминтерна. К 1934 году Чан Кайши решает ликвидировать КСР – гоминьдановские войска сосредотачиваются для наступления. Принимается решение об уходе на север – считается, что т. н. «Великим походом» руководил Мао, но на практике прорывом руководил Чжоу Эньлай, а самим походом – Линь Бяо. Военные результаты катастрофичны – из 80 тыс. человек, вышедших из Цзянси, до намеченной цели, Яньаньского района, доходит менее 8 тыс. человек. Но в ходе похода, на конференции КПК в Цзуньи, Мао возвращает себе власть, ощутимо потеснив группу Ван Мина.

В 1937 году Мао идет навстречу пожеланиям Коминтерна и соглашается на создание единого антияпонского фронта с Гоминьданом. На практике единственным крупным сражением с участием китайских коммунистов становится т. н. «Битва ста полков», показавшая полную неспособность китайской Красной Армии (НОАК) хоть как-то противостоять даже второсортным японским войскам. Уровень боеспособности НОАК намного ниже даже немецкого фольксштурма 1944 года – сравнение же с РККА, вермахтом или Императорской армией просто бессмысленно.

После этого активные действия частей НОАК, за исключением редких вылазок мелких партизанских отрядов, прекращаются, как и боевая подготовка – по приказу Мао части 8-й и Новой 4-й НРА переходят на самообеспечение, т. е. занимаются сельскохозяйственными работами и мелким кустарным производством – с очевидным результатом снижения боеспособности с очень низкого уровня до абсолютного нуля.

В 1941–1945 годах проходит кампания «чжэнфэн», представляющая собой усовершенствованный вариант чистки в партийной организации Цзянси 1930–1931 годов – только теперь в масштабах всей КПК. Технические различия заключаются в том, что если в 1930–1931 годах противников Мао уничтожали под предлогом их членства в вымышленной организации «АБ-туаней», то в этот раз их или методично ломают психологически, используя в качестве начального предлога мнимое «несовершенство литературного стиля», либо убивают без суда и следствия. Результатом кампании «чжэнфэн» становится не просто разгром политических противников Мао, но полное подавление даже намека на свободомыслие в КПК – теперь партия представляет собой человеческий муравейник, беспрекословно и бездумно подчиняющийся воле «матки»-Мао. Побочным следствием этой кампании становится уничтожение самой возможности создать на базе имеющихся членов КПК сколько-нибудь эффективный аппарат управления, поскольку в принципе отрицается необходимость не только обучения чему выходящему за пределы работ Мао, но и сама возможность самостоятельного мышления.

В это же время Мао впервые наглядно демонстрирует свои «таланты» экономиста – будучи не в состоянии обеспечить потребности населения Особого района и «войск» КПК даже на самом низком уровне за счет реализации политики «самообеспечения», он отдает приказ о крупномасштабном выращивании опийного мака. Де-факто Особый район становится огромной плантацией опийного мака, а КПК превращается в одну из крупнейших в мире организаций, торгующих наркотиками.

В начальный период Гражданской войны 1946–1949 годов (мир «Рассвета») с Гоминьданом Мао, получив от Советского Союза большую часть вооружения и техники капитулировавшей Квантунской армии и единственный на территории Китая промышленный район, бывшую Маньчжоу-го, действует самостоятельно. Результат не заставляет себя ждать – войска НОАК оказываются на грани полного разгрома. Это объяснимо – как бы ни была низка боеспособность войск Чан Кай Ши, как ни разложен его тыл, все же войска Гоминьдана имеют хоть какой-то боевой опыт и значительная их часть прошла пусть и явно недостаточную, но все же боевую подготовку у американских инструкторов. У Мао нет ни государственного аппарата, пусть предельно неэффективного и разложенного, ни армии, пусть и самого последнего разбора – есть только фанатики, способные бездумно цитировать его статьи, но не управлять государством, не воевать.

В настоящей же исторической реальности, когда у Мао нет ни Маньчжурского тыла, ни активной помощи СССР в плане поставок вооружения и обучения НОАК советскими инструкторами, следует признать, что самостоятельная победа Мао в Гражданской войне абсолютно исключена.

Значение Особого района Китая для СССР состоит лишь в том, что само существование этой территории делает невозможной победу Чан Кай Ши, а стало быть, и установление в Китае мира «по-американски».

В то же время военная и политическая слабость Мао обесценивают и его значение как союзника США, при возможном переходе на их сторону. Такие попытки были предприняты со стороны Мао еще в 1944 году. Однако США соглашались, по максимуму, лишь на сохранение режима Мао наряду с режимом Чан Кай Ши, что было абсолютно неприемлемо для них обоих. Мао требует себе монопольной власти над Китаем – что недопустимо для интересов США. И непонятно, даже при формальном американском согласии, как он собирается эту власть установить фактически – если не рассматривать фантастический вариант, что армия США оккупирует территорию Гоминьдана, подавляя всякое сопротивление, а затем передает власть Мао.

Документ 3. Из доклада советского военного агента (атташе) в Особом районе Китая (территория, контролируемая Мао-Цзе-дуном). 1 июня 1950 г.

Особый район включает в себя пять административных районов, в которых 30 уездов, 1 город, 210 районов и 1293 селения. Численность населения – 1 миллион 360 тысяч человек.

Экономика полунатурального характера с преобладанием сельского хозяйства. В Яньани и десяти уездах, а также в пяти районах Гуаньчжуна земля передана крестьянам, в остальных районах сохраняется помещичья система землепользования. Основные сельскохозяйственные культуры: чумиза, просо, пшеница. Кроме того, высеиваются кукуруза, гаолян, соевые бобы, гречиха, рис, конопля, картофель. Весьма распространены овощеводство и хлопководство. В целом ОР обеспечивается продовольствием.

Уголь разрабатывается ради текущих нужд в мизерных количествах. Есть добыча нефти, в районе Яньчана, но из-за недостатка оборудования (особенно нефтехранилищ) – в ограниченных объемах, едва покрывающих потребности. Промышленность – кустарные мастерские и примитивные заводики: ткацкое производство, изготовление бумаги, одежды, обуви, мыла, керосина, фарфора. Металл низкого качества, выплавляется в самодельных печах.

Пролетариат крайне малочисленен – на весь ОР несколько сотен квалифицированных рабочих, а остальной персонал фабрик наскоро обученные крестьяне. Несмотря на войну, есть активная торговля с гоминьдановскими провинциями: вывоз – опиум, соль, шерсть, скот; ввоз – спички, мануфактура, канцелярские принадлежности, промышленные товары (в т. ч. и американские, ввезенные через Шанхай). Контрабандой – оружие, боеприпасы, амуниция (причем с обеих сторон – есть сведения, что советское вооружение, поставляемое Мао, пользуется популярностью у Гоминьдана).

Опиокурение повальное, особенно среди шахтеров и работников мастерских. В последние годы опиум стал широко распространен и среди крестьян – курят целые деревни, включая подростков и кормящих матерей. Курильщики опиума редко доживают до сорока лет. Власть не только не пытается с этим бороться, но даже поощряет, например, выдавая работникам зарплату не деньгами, а опиумом. Возможно не по умыслу, а по причине отсутствия денежных средств: местная валюта стоит очень дешево, оттого развит натуральный обмен, приводимый к единицам наиболее ходового товара. Из иностранной валюты наиболее ценятся американские доллары – имеющие хождение исключительно в кругах, близких к верхушке.

Здравоохранение практически отсутствует. На весь ОР имеется 25 дипломированных врачей! И единственный относительно оборудованный госпиталь, при резиденции Мао.

Номинальная численность 8-й Армии НОАК, дислоцированной в ОР, более 400 тысяч бойцов. Однако сюда включены и те, кто фактически занят в сельском хозяйстве и промышленности, не занимаясь боевой подготовкой, а иногда и не имея оружия. Реально же в строю постоянно находятся не более чем 50 тысяч человек. Однако обычной является практика, когда при начале активных действий на фронте спешно проводится «мобилизация», а в период затишья «лишние» воинские части снова становятся «трудармиями», за исключением уже упомянутого постоянного контингента, несущего пограничную и полицейскую службу.

Имеющийся мобилизационный ресурс обеспечивает возмещение понесенных потерь, но есть большие трудности с комплектованием технических родов войск. Подавляющая часть армии это пехота, обеспеченность артиллерией, транспортом, связью – чрезвычайно низкая, вне зависимости от советских поставок. В Яньани я сам видел на хранении более ста 76-мм пушек и 22 танка Т-34-85. Ни разу за пять лет мне не приходилось видеть учений хотя бы ротного уровня (и даже слышать о таковых). Во время посещения мной танковой роты, из 14 танков (2 Т-34, 2 «шермана», 7 «Чи-Ха», 3 «Ха-го») на ходу оказалось лишь пять машин. Причем на одном из этих пяти танков («Чи-Ха») у орудия отсутствовал прицел; также ни на одном из них (осмотренных мной лично) не было раций. По моим сведениям, в 8-ю армию входят один танковый «полк», трехротного состава (на бумаге, реально же роты дислоцированы в разных пунктах), и семь отдельных рот, всего до 150 машин, при очень плохом ремонтно-техническом обеспечении.

Авиация практически отсутствует. Летают несколько У-2, на аэродроме вблизи Яньани я видел до 15 ед. истребителей Ки-43 «Хаябуса», в нелетном состоянии. ПВО насчитывает отдельные батареи, преимущественно советские 37-мм МЗА. Поскольку в НОАК практически нет персонала, способного работать с ПУАЗО среднего калибра, а тем более с радиолокационной техникой.

Подчеркиваю особо: никаких интенсивных и длительных боев между НОАК и армией Китайской республики в течение последних трех лет не было! Были «бои местного значения» (в которых иногда задействовались значительные силы), но гоминьдановцы, по моему убеждению, гораздо больше были озабочены создать видимость сражения, списав какое-то количество ресурсов (к коим относилась и живая сила – иного объяснения безграмотным атакам «людскими волнами» на пулеметы нет). После чего снова восстанавливалось затишье «странной войны», а Мао слал нам требования о помощи, «пока его не разбили». Характерен эпизод, когда я попросил показать место пресловутой «могилы шерманов» под Чжэрджоу – и мне было показано поле, где стояли девять танков, причем по крайней мере некоторые имели вид спешно притащенных откуда-то, и как минимум на двух я видел наспех закрашенные опознавательные знаки НОАК!

Авианалеты гоминьдановцев нечасты и, как правило, значительного ущерба не наносят. Обычно в них участвует не более 4–6 самолетов, неприцельно бросающих бомбы на населенные пункты.

Общий вывод: текущее положение дел («странная война», «два Китая») может сохраняться неопределенно долгое время. Если не последует внешнее вмешательство, нарушившее равновесие.

Северо-Восточный Китай.

10 июля 1950 г.

На привокзальной площади, среди пыли и жары, китайский оркестр наяривал «Катюшу».

– Любят нас тут, – заметил Стругацкий. И добавил, прислушавшись: – Хотя фальшивят безбожно!

Валентин лишь усмехнулся нехорошо. И сказал:

– Вон тот дом видишь? Который на крепость похож. Иероглифы на вывеске прочесть можешь?

Стругацкий всмотрелся.

– Первый – учреждение, в смысле – группа людей, которых власть на что-то уполномочила. Примерно как у нас наркомат, департамент, управление. Второй – дружелюбие, лояльность, соблюдение законов, покой в государстве, «восторг подданных волей Императора». – То есть можно назвать «Министерство любви», – с усмешкой заметил Валентин, – хорошее имя для кэмпэтай. Не шучу – там половина сотрудников ещё при японцах работали, где здесь и сейчас другие обученные кадры найти? Так же как в Штази, если поискать, куча бывших гестаповцев. А в этом городе я в прошлом году был, пока ты китайскую грамматику штудировал – в доме том подвалы глубокие, стены толстые, но вопли допрашиваемых даже отсюда были слышны. Тут допрос без пытки, это и не допрос вовсе – тоже элемент китайской культуры, тысячелетней древности, или тебя этому не учили? А поезда надолго останавливаются, наши, кто в Порт-Артур едут, выходят ноги размять, кто-то и с семьями – нехорошо получалось. Так китайцы теперь присылают оркестр, чтобы пока поезд стоит, музыка играла…

Интеллигент остается интеллигентом – как с лица сбледнул! А ведь не домашний мальчик, уж сколько за войну повидал, одна Блокада чего стоит. Но все ж сам не убивал, на передовой не был – а это принципиально меняет отношение к человеческой жизни, и к своей, и к чужой. Когда видишь в ней ресурс для достижения цели, пусть с дорогой ценой – но все же не «неразменную монету». А уж в Китае с этим по-иному – в СССР, даже в тридцать седьмом, ни Ягода, ни Ежов не посмели официально отменить презумпцию невиновности, не говорили открыто, «лучше казнить десять невиноватых, чем отпустить одного врага народа». Здесь же вполне принято, что могут пытать и свидетелей, верно ли показали, и даже истца, не клевещет ли? Бьют обычно не кулаками и ногами, а бамбуковыми палками, что бы там ни рассказывали про боевые искусства, ну а для более изощренных процедур придумано такое, что европейская инквизиция и даже гестапо нервно курят в сторонке – школа, отточенная даже не веками, тысячелетиями, высокое пыточное мастерство!

А просветить щегла надо – если не хотим, чтоб он сорвался в самый неподходящий момент. Китай он пока лишь теоретически изучал, сам не был южнее Харбина – который сейчас больше на Иркутск или Владивосток похож. Там штаб Маньчжурской группы войск, со всеми сопутствующими службами, и прочие центральные учреждения «Желтороссии», как уже этот край в разговоре называют не стесняясь, на центральных улицах русскую речь слышишь чаще китайской, причем иные и с семьями едут, кому надолго служить, и девушки тоже приезжают, вторая волна хетагуровок (кто довоенный фильм «Девушка с характером» смотрел, тот помнит), все же в войну мужиков повыбило, а тут такая концентрация офицеров, и работа для жен и невест находится, в советских учреждениях, и по вечерам по проспекту Сталина цокают каблучками такие вот «ани лазаревы», даже одеты в похожем стиле. И прежние русские из «бывших» тоже поняли, что в дом хозяин вернулся, всерьез и надолго – над магазинами или кафе нередко старорежимные вывески увидеть можно, с «ятями» и твердым знаком – впрочем, и в китайском заведении по-русски поймут отлично. Поскольку советские считаются самой ценной, платежеспособной клиентурой – туда уже не одни служивые по делам из Союза ездят, но и всякие «кооператоры», товар оптом купить, свое продать; ну а рубли в бывшей Маньчжоу-го это самая надежная валюта, как баксы в России девяностых. Может, где-то в глубинке по-иному, но все крупные города Северной Маньчжурии на КВЖД стоят, где забыть не успели, кто все построил там, где еще полвека назад дикая степь была, по которой лишь пастушьи племена кочевали!

Флаг Российский. Коновязи.

Говор казаков.

Нет с былым и робкой связи, —

Русский рок таков.

Инженер. Расстёгнут ворот.

Фляга. Карабин.

– Здесь построим русский город,

Назовём – Харбин.

Без тропы и без дороги

Шёл, работе рад.

Ковылял за ним трёхногий

Нивелир-снаряд.

Перед днём Российской встряски,

Через двести лет,

Не Петровской ли закваски

Запоздалый след?

Не державное ли слово

Сквозь века: приказ.

Новый город зачат снова,

Но в последний раз[65].

Так что пусть Мао пасть заткнет – не его это земля, не для него освобождали! Китайцы уже на готовое набежали – к диким кочевым варварам ехать дураков нет, а в цивилизацию, где все удобства, и городовые за порядком следят, это пожалуйста! Уже сейчас в Маньчжурии китайцев больше, чем самих маньчжур, и язык маньчжурский, совсем не родственный китайскому, но близкий к языкам монголов и народностей нашего Дальнего Востока, почти забыт, вытеснен северокитайским диалектом. Что и дает Мао право едва ли не в каждом послании в Москву интересоваться, когда советские вернут ему исконно китайскую территорию. И если эта сволочь так ведет себя сейчас, от нас во всем завися, от провизии до патронов, то что же будет после, когда и если он силу наберет?

– Если подумать, то в Китае так же, как в Японии, переизбыток населения, – продолжил Валентин, – вся разница, что территория побольше, а значит, и емкость ее. Но так же ограничена – с востока океан, на юге джунгли, с запада Тибет и Гималаи, затем пустыни Гоби и Такла-Макан, на севере степь с варварами, да и холодно, чтоб привычное китайское хозяйство вести. А народ плодится и размножается – и рано или поздно его оказывается больше, чем территория может прокормить.

– В раннесредневековой Европе было похоже, – заметил Стругацкий, – но там все же в природе большее разнообразие, а значит, и уклад хозяйства, и национальный характер. Оттого сложилось много различных этносов, которые объединиться, в отличие от Китая, никак не могли. Как сказал товарищ Сталин в статье «Природные условия и нации», демографическое давление снимали частично междоусобными войнами, частично внешней экспансией – крестовыми походами, «Дранг нах остен» в наши славянские земли, а после очень кстати случились Великие Географические открытия, и европейская экспансия выплеснулась на весь мир.

«Ограбили бедного Льва Гумилева! – подумал Валентин. – О всей его “пассионарной теории” пока речь не идет, но само понятие “этнос” и прямая связь национального характера с природными условиями и способом хозяйствования показались Вождю очень своевременными. В иной истории он лишь чем-то там о языкознании разродился, о чем после благополучно забыли, – а тут он уже с десяток теоретических трудов под своим именем выпустил, начиная с “О государстве”, еще летом сорок четвертого, и завершая вот этим. Чем заслужил уважение кое-кого из ученых. Ну а мы, естественно, молчим. Хотя там не чистый перепев, но и творческая переработка – да и можно ли сказать “плагиат” по отношению к тому, что в этой истории еще не написано? Но продолжим учить щегла».

– И наступили китайцы на грабли. Верно сказано – чтобы в Китае выжить, надо стать китайцем, но есть и оборотная сторона, китайцы на чужбине живут плохо. Торговцы где-нибудь в Малайе это статья отдельная. Потому жизнь тут ценится куда ниже, лишний народ кормить не принято. Каторги в нашем понимании не было – для работы, вольных рук всегда хватало. Зато существовал ее некий аналог – в солдаты: тут защитники Отечества это не герои, а отбросы, которых не жалко. А тюремных сидельцев тут издревле полагалось кормить их собственной родне – и тюрем в нашем понимании нет, ну разве для высокопоставленных пленников, а простонародье сидит в вырытых ямах у крепостной стены, стражники ходят, родня узникам еду кидает, ну а если не принесет, значит, с голоду помрешь. Здесь тюрьме предпочитают наказания телесные – за малую провинность просто бьют, за более серьезную что-то отрежут, ну а выше разные степени смертной казни, от быстрой и безболезненной, до такой, что чертям в аду впору квалификацию повышать! Традиции седой древности, две тысячи лет так жили, и сейчас никуда это не делось. Но так как у них политика от уголовки не отделялась, то возможно, что там во дворе сейчас всего лишь лупят палками пойманного вора или иного мелкого нарушителя порядка. Раньше таких на городской площади наказывали, но теперь таскают туда, чтобы опять же наших проезжающих не смущать. Другое отношение к людям тут исторически сложилось, о гуманизме и не слышали. Ты здешние «круги ада» не видел, в том самом доме с красивыми иероглифами? Один из тех кругов наши острословы «рабским рынком» прозвали. Ну, мы с тобой это еще вблизи увидим, и не раз.

Стругацкий сбледнул еще больше. Вот что значит, не работал пока «в поле», не участвовал в боевых выходах, вся его карьера после Победы это советская военная миссия в Японии (зато хорошо в языке натаскался), затем разведотдел штаба ТОФ во Владике, где он заодно преподавал нам, «иркутским бобрам», японский язык (и каждый приезд на нашу базу воспринимал как на передовую под огонь – ну еще бы, такие люди, самого Гитлера притащили!), после в рамках «повышения квалификации» китайский язык изучал, даже умудрился заочником в московский универ поступить на восточный факультет, откуда сейчас и возвращается, экзамены сдав. Слушал лекции по китайской истории, культуре, языку – пусть теперь посмотрит, как это в натуре, без прикрас!

– Нас-то это некасаемо, – продолжил Валентин, – советские, что военные, что гражданские, местным законам не подвластны. И не только на территории КВЖД, где мы сейчас находимся, и которая есть неотъемлемая часть территории СССР, видишь, ребята в зеленых фуражках стоят, – но и на китайской тоже. Местные, даже если накосячишь, имеют право лишь просить нашу прокуратуру или комендатуру. Тут было вначале, что хунгузы в форму переодевались, нападая на наших, – и был приказ, пресекать огнем на поражение. А в результате полицаи с тех пор убеждены, что спросить документы у советского военнослужащего будет сочтено за смертельное оскорбление – как совсем недавно любой японец в мундире любого китайца безнаказанно убить мог, если считал, что тот его чем-то обидел. Так что не удивляйся, когда китайская полиция тебя на улице за десять шагов станет обходить и кланяться, чего угодно приказать господину – ну прямо как в колониальные времена!

– Это и нас унижает! – ответил Стругацкий. – Не только их. И развращает – а если кто домой вернется, привыкнув?

«Все ж мы непрошибаемые циники, – подумал Валентин, – в этом щегле, двадцати пяти лет от роду, идеализм еще сидит, что все люди братья, если, конечно, к классу эксплуататоров не принадлежат. А мы пережили уже крах этих идей – и сейчас, когда вторая попытка, боимся поверить до конца, чтобы снова больно не было. И уж совершенно нет в нас желания облагодетельствовать все человечество – только своих, к коим мы причисляем все же не одну свою нацию, а всех, кто встанет с нами в один строй. А прочие же – для нас безразличны!»

– А ты с этого кайф не лови – пользуйся по делу. Как русские из Харбина, сюда приезжая, внаглую присвоили эту нашу привилегию, и чуть что, зовут советский патруль. Китайские полицаи тогда сразу в сторону – вот только наши законы в чем-то даже строже. Например, за «дурь» у нас вплоть до вышака, а у китайцев всего лишь штраф, или палками побьют, и гуляй! Белогвардейцев бывших, кстати, и наши немного недолюбливают – даже не за политику, а чисто на бытовом уровне, положиться на них нельзя. Ну да с этой публикой ты в Харбине общался много, знаешь.

– Они не наши остались, – заметил Стругацкий, – да, за СССР, за Сталина, а вот свое «я» у них все же на первом месте. С нами сейчас оттого, что выгодно им. Даже Харбинское восстание в сорок пятом – потому что поняли, что им лучше будет успеть на нашу сторону переметнуться.

– Потому Маньчжурия и не в СССР, – подвел итог Валентин, – хотя Гао Ган еще в прошлом году просился. Но товарищ Сталин сказал – преждевременно! Потому что вместе с территорией попадут в СССР не одиночки, за которыми присмотр можно обеспечить, а несколько миллионов носителей белогвардейской, даже не идеи, а психологии. И что тогда – чистку устраивать, как в Прибалтике в сороковом, массово хватать и сажать, кто по духу «не наши», так время другое, смотреться будет нехорошо. Ну что, докурил – пошли, ждут уже нас!

Погранцам удостоверения показать, вот и все таможенные формальности. И никакого контроля с китайской стороны – если наши «добро» дали, ну а ты еще и советский, при мундире и исполнении! Если тебе интересно – вон их пост, о, желтомордые какого-то желтомордого шмонают, не повезло. Беспаспортным окажется – на «рабский рынок» попадет. А мы тут как белые люди, у нас дела важнее. О, вон наши машины стоят, у «газона» знакомую физиономию вижу:

– Мазур, здорово! Уже с капитанскими погонами, поздравляю! Товарища Стругацкого тебе представлять не надо. Багаж весь с собой, только личные вещи – стреляющее-взрывающееся к вам тащить через весь Союз это все равно, что в Тулу со своим самоваром. Ну что, погнали – в дороге расскажешь, что нового в батальоне?

Батальон – история особая. Сформирован еще в сорок седьмом, сначала числился как вспомогательный отряд охраны КВЖД, затем как 2-й территориальный батальон провинции Ляонин Маньчжурской Народной Армии, теперь же – как учебный батальон 10-й Новой армии НОАК (не маньчжурские, а китайские вооруженные силы Пекинской области, формируемые Советским Союзом, и подчиненные Мао лишь номинально). А реальное подчинение оставалось одним и тем же – разведотдел ГСВК (Группы советских войск в Китае и Маньчжурии). По замыслу это должен быть аналог нашей ОМСБОН, школы партизан-диверсантов, обученных тактике боевых действий малыми группами, прыжкам с парашютом, захвату объектов в тылу противника. Инструкторы были наши – одни из лучших в Советской Армии. А личный состав отбирали из местных, причем старались искать наиболее сообразительных и грамотных. Трудностей было выше крыши – начиная с того, что новобранцев надо было хотя бы откормить до приемлемых физических кондиций – при том, что обычный, положенный по уставу суточный рацион советского солдата, по китайской мерке, был достаточен для целой семьи дня на три. И здесь, что у Мао, что у гоминьдановцев, рекрутов, как правило, обучали самому мизеру – как заряжать винтовку, чистить ее и стрелять «куда-то в направлении врага», и еще какие-то основы строевой подготовки – а дальше в бой, если не убьют, то как-нибудь сам еще чему-то научишься, а убьют, так нового на твое место возьмем, людей хватает. Мы же гоняли кандидатов в здешний «осназ» по нашей стандартной программе, не давая спуску, – хорошо что китайцы это очень дисциплинированный народ. И все равно – кто придумал анекдот про обезьяну с гранатой, тот китайского новобранца не видел, при первом метании боевыми подорвались трое – при том, что до того прошли весь положенный курс с гранатами учебными. Нашим инструкторам особым приказом было категорически запрещено геройствовать, «рискуя собой, спасать растяпу-рядового» – звучит цинично, но заменить китайских рекрутов куда легче, чем советских офицеров-фронтовиков.

Мало-помалу стало налаживаться – за три года можно выдрессировать даже обезьяну. Но не научить ее думать – принимать самостоятельные решения, исходя из обстановки, стало проблемой, которую мы так и не смогли обойти. Трусами китайцы не были – когда отрабатывали десантирование, с борта «Юнкерса-52», кто-то дрожал, закрывал глаза, но по команде все без промедления шагали в пустоту, даже мне в свой первый прыжок было страшнее! В итоге же мы имели восемьсот рядовых, вполне прилично выглядевших бы даже в РККА, но на места даже ванек-взводных, удовлетворяющих нашим требованиям, кадров так и не нашлось – любой наш сержант, поставленный на взвод (как на фронте нередко бывало), по тактической подготовке давал фору любому из китайцев. При том, что взводный и даже сержант в диверсгруппе это командир пусть и небольшого, но автономного отряда, принимающий самостоятельные решения и способный при пополнении местным населением успешно командовать и сотней, и двумя сотнями бойцов! На моей памяти так было в сорок четвертом, в Италии, Красные Гарибальдийские бригады – ну а с этими гавриками что делать, и не распустишь же, «мы в ответе за тех, кого приручили». А как их во вражеский тыл, если после учебного десантирования собирать парашютистов на местности пришлось нашим патрулям? Что было, когда мы устроили обкатку, максимально приближенную к реальной – роль охотников-контрдиверсов играл не осназ, а «звери» из полка НКВД, до того успешно бандеровцев гонявшие в Предкарпатье, местность там похожая, такие же невысокие горы, поросшие лесом, – об итогах деликатно умолчу!

Армейские товарищи предложили, не мудрствуя, переформировать эту толпу в штурмовую часть сухопутных войск, наподобие наших ШИСБр. Но тут уперлась уже наша «инквизиция», курировавшая политическую сторону дела. Окончательно было решено считать батальон чем-то вроде элитной (для Китайской народной армии) учебки, из которой мы будем привлекать массовку-подтанцовку, когда в ней возникнет нужда. Восемь учебных рот, и еще расширяемся, скоро придется повышать статус до полка! Однако же, когда начнется – то хорошо обученного расходного материала потребуется много!

Что, эти «студеры» рядом тоже ваши? И пустые пока. Ну вот, старший лейтенант Стругацкий, прямо с поезда включаемся в работу. Я тебе «рабский рынок» обещал показать – сейчас увидишь, что это такое.

Документ 4. Текущее положение в КПК и личность Мао Цзе-дуна. Из доклада на имя И. В.Сталина – под грифом ОГВ, «Рассвет». С пометками, сделанными Вождем самолично.

Коммунистическая партия Китая формировалась в предельно разложившейся стране, что с самого начала обусловило ее сложности в плане идеологии и социального состава ее членов. Ввиду неразвитости промышленного производства, доля рабочих от всего населения в Китае была в несколько раз ниже, чем даже в Турции и Румынии – соответственно, основу кадров КПК составили представители неграмотного китайского крестьянства и очень своеобразной китайской интеллигенции.

(Пометка на полях: – Других кадров в Китае не было!)

Следует отметить, что китайская интеллигенция качественно отличается от интеллигенции европейских стран, США и царской России. Если для европейцев нормой является рациональное познание, то китайское образование, существующее в рамках конфуцианской традиции, создало интеллигенцию, занимающуюся изучением трудов классических средневековых философов, писателей и историков Китая, причем в строго очерченных рамках.

Полного аналога этого в Европе нет и не было – примерный аналог средневековые европейские теологи, активно использовавшие в своих работах логические или псевдологические доказательства в рамках схоластики, но даже такое сравнение не отражает коренного различия между европейскими и китайскими интеллигентами. Если для европейцев норма самостоятельное мышление, пусть и ошибочное, то у китайцев оно категорически запрещено, а все дискуссии сводятся к максимально точному соответствию канону, созданному Конфуцием и несколькими другими патриархами китайской гуманитарной традиции. Именно традиции – наукой, в европейском и русском понимании, это считаться не может, поскольку наука предполагает непрерывное, последовательное познание.

(Пометка на полях: – А вот серьезность этого момента своевременно усмотреть не смогли, искренне считая китайскую интеллигенцию и студенчество подобием русской и европейской, просто с некоторой национальной спецификой.)

Как следствие, это предопределило крайний, доведенный до абсолютного предела догматизм образованного слоя китайского общества. Следует также отметить полное отсутствие в системе традиционного китайского образования, изучения точных наук, не говоря уже о техническом образовании. Это именно догматическое заучивание, с точностью до последнего иероглифа, гуманитарного канона, созданного много веков назад, – ни о каком изменении этого канона, диктуемом изменившейся обстановкой, согласно китайской традиции, речи быть не может.

(Пометка на полях: – А вот это очень важно! Значит, самостоятельно провести модернизацию страны китайцы физически не смогут – им надо будет сначала обучить десятки тысяч специалистов за границей, а потом наладить доброкачественное начальное, среднее и высшее образование европейского образца у себя в стране! Если никто не сделает им этого бесплатно, то сами они огромные деньги на обучение не найдут!)

Еще одним фактором, обусловившим несоответствие идеологии, существующей в КПК, идеологии мирового коммунистического движения, стал крайний национализм, присущий национальному менталитету китайского народа. Многовековое восприятие своей страны как “Срединной Империи”, окруженной варварами разной степени дикости (еще 300–400 лет назад для таких воззрений были некоторые основания – тогда Китай действительно был экономическим и культурным центром Азии; соседи заметно уступали ему в развитии), к которому добавилась склонность к консервации существующего положения дел, привели не просто к отставанию страны, но к принципиальному отторжению любых новшеств, дополненному не просто категорическим отказом учиться у иностранцев, но и отнесением их к низшим существам, по сравнению с ханьцами.

(Пометка на полях: – А вот этот фактор мы катастрофически недооценили! Надо будет распорядиться о переводе работ этого англичанина Тойнби на русский язык и о включении их в учебные программы наших вузов… И вообще, надо всерьез заняться изучением национальной психологии разных народов – не нравится мне английское слово «менталитет».)

В этом плане довольно показательна политика «Чжэнфэн», проводимая в КПК с 1941 года по настоящее время. Формально в рамках этой кампании ведется политическая учеба коммунистов. На практике эта «учеба» сводится к заучиванию наизусть работ исключительно Мао Цзе-дуна – не изучаются работы Маркса, Энгельса, Ленина. Исключительно ради соблюдения внешних приличий ученики знакомятся с несколькими статьями товарища Сталина.

Фактически же политика «Чжэнфэн» имеет совершенно иное содержание. Под предлогом несовершенства литературного стиля (!) китайских коммунистов, снизу и доверху, приводят к абсолютному, не рассуждающему повиновению Мао. На первый взгляд это выглядит полнейшей дикостью, абсолютным иррационализмом – о каком совершенстве литературной формы может вообще идти речь, когда освобожденные районы находятся в блокаде войск Гоминьдана? Не говоря уже о том, что результаты «Битвы ста полков» показали неспособность Народно-революционной армии воевать с регулярной японской армией, – но вместо военного обучения, жизненно необходимого для частей 8-й и Новой 4-й НРА, эти войска переводятся на самообеспечение, занимаясь сельскохозяйственными работами и кустарным ремесленничеством, боевая подготовка при этом полностью свернута.

Особо следует отметить деятельность т. н. «Шэхуэйбу», не имеющую аналогов в мировом коммунистическом движении. Возглавляющий ее Кан Шэн, в свое время тесно сотрудничавший с предателем Ежовым, создал структуру, совмещающую функции политической и военной разведки и контрразведки, Генерального Штаба, Комиссии партийного контроля и ведомства, специализирующегося на внесудебном уничтожении неугодных Мао Цзе-дуну лиц. На практике «Шэхуэйбу» преуспела в выполнении только последнего дела – неугодных уничтожают целыми партийными организациями, десятками и сотнями человек за одну ночь, без суда и следствия. Арестов и следствия, в нормальном понимании этих терминов, «Шэхуэйбу» не практикует – членов партии и беспартийных похищают и пытают. Именно эта организация является главной движущей силой в проведении политики «Чжэнфэн».

«Центром тяжести» усилий «Шэхуэйбу» в рамках политики «Чжэнфэн» является дискредитация китайских товарищей, твердо стоящих на позициях интернационализма, марксизма-ленинизма. Их травля велась постепенно – сначала товарищей принуждали признать погрешности своего литературного стиля, потом «подводили под это политику», ставя знак равенства между литературным стилем и политическими ошибками, затем подвергали унизительной процедуре раскаяния. Эти репрессии велись снизу вверх – от рядовых коммунистов до членов ЦК КПК. Именно так была раздавлена группа китайских коммунистов-интернационалистов, возглавляемая товарищем Ван Мином (по терминологии маоистов – «промосковская группа»).

С позиции марксизма-ленинизма это полнейший бред – важны дела, способные укрепить революционное движение. Но вот с точки зрения классической конфуцианской традиции действия Мао Цзе-дуна и его клики полностью логичны и оправданны. Под предлогом борьбы за чистоту «канона» дискредитируются «еретики», посмевшие привнести в «канон» чуждое китайской традиции иностранное содержание – вся разница с конфуцианской традицией состоит в том, что в нынешней КПК место Конфуция занимает Мао Цзе-дун. Вместо живого творчества масс, являющегося сутью практики марксизма-ленинизма, идет подмена его средневековой традицией Китая, суть которой состоит в бездумном копировании «трудов» «патриарха», в сочетании со столь же бездумным повиновением ему.

(Пометка на полях: – Другой опоры в Китае у нас просто не имелось, а противовес японцам, американцам и англичанам, пусть и такой ненадежный, был жизненно необходим…)

Личность же самого председателя КПК формировалась в среде традиционного китайского общества, в это время уже сгнившего полностью. Его отец был довольно обеспеченным мелким землевладельцем, убежденным конфуцианцем и очень авторитарным по складу характера человеком. Мать же, верующая буддистка, отличалась мягким характером. Сын же с детства был вынужден маневрировать между традицией сыновней почтительности и тихим несогласием между родителями, что обусловило одну из важнейших черт его характера – лицемерное следование установленному порядку, выражавшемуся в неукоснительном соблюдении формальных требований, при неверии в идеалы, как отца, так и матери.

Сам же он всегда следовал своим интересам, добиваясь поставленных целей не прямым отстаиванием своей точки зрения, а разнообразными интригами, манипулированием близкими людей, игрой на их конфликтах. Судя по его поведению в дальнейшем, Мао на подсознательном уровне принял для себя модель поведения, свойственную его отцу, – установление безусловной личной диктатуры во всех социальных структурах, в которых он оказывался, причем достигалось это за счет изощренного интриганства. В тех случаях, когда это оказывалось невозможно, Мао откалывался от этой структуры, уводя с собой сторонников. Психологически этот человек не воспринимает отношений равенства или своей подчиненности кому-либо – он может быть безусловным диктатором, отрицающим право подчиненных на свое мнение, и только.

(Пометка на полях: – Подробное досье на Мао, вместе с его психологическим портретом, я видел!)[66]

Аркадий Стругацкий

Лес рубят – щепки летят? Но ведь люди это не поленья в топку?!

Мы верили, что «идем воевать – чтоб землю в Китае крестьянам отдать». А оказалось – что если колонизаторы угнетали и грабили отсталые народы ради блага Англии, Франции, кого там еще – то мы ради блага СССР?

Мы стали другие после этой войны. В сорок первом верили в пролетарский интернационализм и кричали немцам, эй, геноссе, я арбайтен! Поняв, что германским камрадам плевать на классовую солидарность, мы стали сражаться за социалистическое Отечество – и не заметили, как война за существование СССР перетекла в войну за интересы СССР. Как было при царе – «ради расширения пределов Российской империи». Что нужно нам тут, в Китае, на чужой земле?

Здесь – как у нас в тридцать седьмом. Сначала хватали «бывших» и «белых» – шпионов Гоминьдана и прочего американского империализма. Гао Ган и Мао были товарищами-однопартийцами, как у нас Сталин и Троцкий – теперь же вдруг оказалось, что первый это истинный марксист-ленинец, а второй троцкист и правый оппортунист, а что у нас сейчас за троцкизм полагается, от четвертного до высшей? – и была в партии великая чистка, массово разоблачали и арестовывали «агентов Мао» за троцкизм и подстрекательство к мятежу, причем самым частым приговором был расстрел, а не «в Сибирь, в Магадан, на Колыму». А мы, советские, наблюдаем за всем со стороны – ради того, чтобы, воспользовавшись случаем, присоединить Маньчжурию, как девяносто лет назад во время второй «опиумной» войны присоединили Приморье? Может, это и правильно с государственной точки зрения. Но тогда – хотя бы не кричите о коммунизме, так будет честнее!

Старшие товарищи – Смоленцев, Кунцевич, да и сам адмирал Лазарев, – неужели они думают так же? Старшие и по годам, и по опыту, и по заслугам, но иногда просто поражающие цинизмом при взгляде на то, что должно быть святым! В разговоре между собой, в узком доверенном кругу, они не стесняясь называли СССР «Красной Империей», а самого товарища Сталина «государь» – и, по некоторым намекам, это не было секретом ни от «инквизиции», ни от ГБ, – неужели и сам Вождь, тоже ведь ввел же он погоны и обращение «офицер» вместо «красный командир»? Размышлять о том дальше становилось страшно. И жалко коммунистическую идею.

– Тут иерархия, как в дантовском аду, – благодушно говорил Кунцевич, – мы, советские, выше всех, как небожители, ворота пинком распахнули, свои вопросы решили, так же уйдем. Здешние русские, как и китайцы, работающие на КВЖД и других советских учреждениях, ступенью ниже, но им надо очень постараться, чтобы сюда попасть – поскольку наша прокуратура и Особые отделы всегда разбираются, не имеет ли место попытка дезорганизации работы упомянутых учреждений, и если окажется, что следаки неправы, то палками они точно не отделаются, были прецеденты! Так же и местным, кто тут давно осел и корни пустил, тоже обычно дел не «шьют», за них община вступиться может, жалобу написать – тоже, если оговор установят, то не будет виновным ничего хорошего! А вот «беспачпортные» это самый бесправный народ – с ними тут, как в Дахау.

Наверное, это была старая китайская крепость, стены толстые, редкие окна, как бойницы. Над воротами был вывешен, как знамя, большой кусок шелка с иероглифами – вот ведь буржуи недобитые, тут бы сколько нашим девушкам на платья хватило, нет чтобы просто на стене написать? Но важная Контора должна быть с роскошно оформленной вывеской, чтобы не потерять лицо. И не ждать ответной любви контингента – при необходимости в здании можно продержаться, когда у противника нет танков или артиллерии на прямой наводке, и штурмуют не «бронегрызы», обученные взламывать даже немецкие УРы. На стук выползает сонный толстый стражник (язык не поворачивается назвать его солдатом) – увидев сразу шестерых Больших Советских Людей, в мундирах и при оружии, тут же меняет выражение морды лица со злющего «как посмели разбудить, ироды» на подобострастное «что угодно господам».

– Вот и проверим сейчас твой язык, старший лейтенант Стругацкий. Скажи этому чучелу, нехай начальника позовет, и живо!

Появляется еще один, более важного вида. Похожий на красного комиссара Гражданской, из-за кожаной куртки (в такую жару!), и маузера в деревянной кобуре, на правом боку. Этот пистолет в Китае был столь же популярен, как был у нас в Гражданскую среди революционных матросов и красных латышских стрелков. В прошлом году в Харбине Стругацкий даже хотел достать себе такой. На что сам Смоленцев ответил:

– А нафиг тебе это чудо? Во-первых, тут подлинное германское изделие завода в Обердорфе найти, дай бог, если один из тысячи, – а прочие это местный контрафакт (слово Стругацкому было незнакомо, но смысл понятен). И хорошо еще, если качество приемлемое, с казенного арсенала, – а попадется кое-как склепанное из паршивого железа, из него стрельнешь, и будешь без пальцев, а то и без глаза. Во-вторых, даже оригинальный С-96, образца 1896 года, это по современной мерке полный отстой, в сравнении даже с ТТ – баланс отвратительный, центр тяжести сильно вверх и вперед, после каждого выстрела здорово прицел сбивает, и быстро не поправить, поскольку ручка, как от бачка унитаза, хват неудобный. То есть часто и метко стрелять нельзя, особенно в автоматическом варианте, если «Астра», М-712 – весь магазин за секунду вылетит, а с десяти шагов в слона не попадешь. И в-третьих, ты прикинь, насколько быстрее в ТТ магазин сменить, чем в этой хрени заряжать из обоймы по-винтовочному? Это еще в начале века было ясно – отчего маузер официально ни в одной армии мира на вооружении не состоял, ну разве что у немецких конных егерей? Да потому, что магазин в рукоятке изобрели лишь на «браунинге» модели 1900 года! В Россию же и китайцам спихивали по принципу «что нам негоже» – хотя для китаез он и впрямь был хорош, с пристегнутой кобурой-прикладом, как мини-карабин. Так и в этом качестве наш АПС или немецкий «парабеллум артиллерийский» ему сто очков вперед дадут. В-четвертых, носить его очень неудобно, если по уставу справа и позади – то руку до подмышки тянуть придется, когда достаешь, длинный ведь ствол. Правильно надо – слева, рукояткой вперед, как саблю на перевязи, или на немецкий манер – «случай, когда жизнь дороже Устава».

Кроме маузера, господин караульный начальник был вооружен саблей (японским син-гунто), а вот бамбуковой палки, что держал в руках первый страж, у него не было – палка полагалась лишь рядовым, а сержанту самому бить не положено, для того у него уже подчиненные есть. Угодливо улыбаясь, кланяясь и придерживая саблю, путающуюся в ногах, он засеменил впереди, приглашая гостей следовать за собой в чрево этого недоброго дома.

Атмосфера гнетущая, хотя криков пока не было слышно. В коридоре на втором этаже трое китайцев в форме били палкой четвертого – судя по мундиру, своего, за нерадивость. Увидев нас, бросили свое дело и застыли столбами, – а наказуемый тут же сполз с лавки и, натягивая штаны, нырнул за угол. Трое палачей лишь взглянули ему вслед, но не преследовали – это было бы сочтено за непочтение к господам советским офицерам.

– Дежурный кто – этот, один из тройки? Переведи – советским угодно забрать тех, кто во «втором кругу» накопились. …Да, прямо сейчас!

Дежурный промяукал что-то в ответ – Стругацкий перевел, «почтение и повиновение» – и один из китайцев поспешил по коридору, приглашая следовать за собой, второй же бросился туда, куда сбежал битый палками, – наверное, чтобы притащить обратно и продолжить экзекуцию.

– Это что, был гоминьдановский шпион?

– О нет, большие московские господа, этот недостойный забыл сдать как положено изъятые у арестованных ценности. За что и был приговорен всего лишь к тридцати палкам – начальник, господин Ло, был в хорошем расположении духа.

Во дворе стоял тяжелый дух отбросов, нечистот и немытого тела – как бывает при скоплении нескольких сотен нищих бродяг. В дальнем конце обширного двора или плаца, за хозпостройками, торчала труба котельной, из нее шел дым, несмотря на жаркое лето.

– Опять трупы жгут, – сказал Мазур, – слава богу, не эпидемия. Лишь те, кто здоровьем слаб оказался. Тут места на кладбище нет, а уголь дешевый. Эй, ты (обращаясь к сопровождающему китайцу), наш товар кормили?

– Как положено, советский господина, – промяукал тот, – первый и второй разряды, по норме. Ну а третий согласно инструкции!

– Ты смотри! – благодушно произнес Мазур. – Будете этих голодом морить, сами отправитесь туда.

Они смотрели на людей за проволокой как на скот. Стругацкому захотелось закричать: опомнитесь, ребята, это ведь такие же люди, как мы! И сейчас мы ведем себя как эсэсовцы в Майданеке, отбирая кому жить, а кому в газенваген! Даже не ради них, ради нас самих – чем мы тогда будем отличаться от нацистов? Для которых тоже ведь свои были «камрады», а все прочие унтерменши!

Территория, отгороженная проволокой, была разделена на три неравные части. Люди были набиты там, как в загон, под открытым небом, хотя с краю были и навесы от дождя. Первая часть, где посвободнее, и узники там выглядели посытее – беглецы с юга, кто заявили, что образованны или какой-то профессией владеют – не кули! А также члены их семей – женщины, тоже тут наличествующие, в таких же бесформенных и одноцветных штанах и блузах, как мужики, только по физиономии и различишь (Кунцевич снова произнес непонятное: «Вот когда стиль унисекс изобрели.) Этих людей должны были передать в местную администрацию, в Департамент по трудоустройству – очень скоро их ждет своя койка в бараке, да не в общем, а «система коридорная» (в каких еще и в СССР в городах приличное число населения живет!), и положенный паек по карточкам, и главное, работа, дающая право остаться в маньчжурском раю, – ну а через пять лет, по закону, в случае безупречной лояльности и поведения, и гражданство вместо вида на жительство. Во второй части были те, кто лишь ожидал решения своей судьбы, – ну а в третьей те, кого однозначно ждала депортация: правонарушители, за это лишенные паспортов, или по иным причинам признанные нежелательными элементами, или же те из беглецов с юга, кто солгали о наличии профессии, или же кто был признан «злостным», за оказание сопротивления полиции или попытку скрыться.

И никто из этих людей не имел за собой конкретной вины – «враги и шпионы» содержались не здесь, а в подвалах. Эти лагеря для перемещаемых лиц, получившие у советских товарищей прозвище «дахау», обычно находились где-то за городом, на отшибе, чтоб не мозолить глаза. И бросали туда людей, виноватых лишь в том, что они бежали от голодной смерти. Если в Японии, даже в самые последние перед капитуляцией дни, был голод, но порядок, «великолепно организованный голод», как писал Ленин когда-то про совсем другую страну, то в Китае уже сорок лет творился ад анархии и террора, когда жизнь человека стоит дешевле, чем патрон, там приговоренных мотыгами забивают, чтобы боеприпасы не тратить. На севере, в Харбине, все же хватали лишь врагов, а безработных без профессии пытались организовать в некое подобие «трудармий», это, конечно, не свобода, но койка, пайка, а главное, жизнь. Здесь же беспаспортных беглецов – которые все без документов, а молодые из глубинки могут даже и не знать, что такое документы! – хватают как преступников, бросают в самый настоящий концлагерь, без всякого суда. Кому-то повезет попасть в первую категорию «общественно полезных», кого-то отберут на сезонные работы или рекрутами в армию, а прочих же, кто не умрет, вышвырнут обратно. И для гоминьдановской власти они, пытавшиеся бежать к коммунистам, будут считаться мятежниками, и всем отрубят головы, или закопают в землю живыми, или заколют штыками.

На плацу стояло подобие трибуны, рядом был подвешен медный гонг, старший из полицейских ударил в него железной палкой, по всему двору разнесся звон, «слушайте все» – сразу воцарилась тишина.

– Переведи им. Вы пришли сюда, чтобы спастись от войны. Но здесь нет на всех ни еды, ни работы – Маньчжурия мала, Китай большой. Потому мы возьмем лишь тех, кто нам полезен. Мне нужны те, кто может стать солдатом. Кто хочет, тот пусть выйдет сюда. Тот, кого мы выберем, получит право остаться в Свободной Маньчжурии, как и члены его семьи.

Толпа заволновалась, как море. Вдоль проволоки выстроились стражники с палками, готовые пресечь возможные беспорядки. Открыли калитки в ограде, и на плац потек ручеек желающих. Китайцы даже предпочтительнее маньчжуров – ведь севернее Стены с тридцать первого года не было ни коммунистов, ни партизан, а был японский порядок, а вот у людей с той стороны вполне могут быть личные счеты с Гоминьданом и желание вернуться, отомстить. Ну и конечно, при всей закоснелости китайского общества, и в нем есть люди, не склонные считаться с авторитетами, не вписывающиеся в привычный круг – этих берем в первую очередь, при условии их вольнолюбия в меру, совсем неуправляемые нам тоже не нужны.

– Проверим их физические кондиции, силу воли и умение подчиняться. Переведи им – всем лечь! Теперь встать! Снова лечь! Встать! Лечь! Встать!

К замешкавшимся подскакивают полицейские с палками, а кого-то, кто так и остался стоять, вытаскивают и швыряют в «третий круг». Люди падали в пыль, вставали, снова ложились. Им еще повезло, что не было луж.

– Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герой, – произнес Мазур, – они это еще, строем маршируя, будут петь! Эй, куда потащили? Этого, этого и этого – к нам! Видно же, что старались – а что сил не хватило, откормим!

И добавил, обращаясь к Кунцевичу:

– Мы, по настоянию медиков, облегчили процедуру. Раньше требовали наше стандартное, десять раз «упал, отжался, подпрыгнул, присел» – и в первой партии у двадцати процентов на медкомиссии нашли шумы в сердце. Начмед нас долго материл и объяснил, что нельзя истощённым людям сразу нагрузку давать, можно «мотор запороть», это ведь не наши кандидаты в осназ, которых из числа как минимум год отслуживших отбирают. Поэтому сейчас проверяем только волю и желание, а физуху будем ставить, когда немного откормим – они ведь многие в жизни досыта не ели. Видите, выдохлись как – а ведь для «бобров» это даже не разминка была бы, а так, тьфу!

Скунс кивнул. Сказал Стругацкому:

– Теперь переведи: выдержавшим – строиться здесь. Членам семей, если такие есть – подойти. Сейчас погрузим и отправим! Переводи – в колонну по четыре, становись! Видишь, старлей, даже этого они не знают. Ничего, откормим, выучим, сделаем из них людей… Ну вот, построились – теперь скажи им, шагом марш!

А когда строй рекрутов уже выползал с плаца в ворота, заметил:

– Что смотришь, товарищ старший лейтенант, словно тебя сейчас стошнит? С души воротит – так ты водочки хлебни, держи фляжку. Не звери мы – просто иначе нельзя. Ты вот образованный – арифметике обучен? Тогда считай.

Тут в Маньчжурии, по японской еще переписи, 25 миллионов собственно маньчжур – хотя многие из них успели окитаиться так, что даже язык забыли. Миллиона три японцев, корейцев и русских. И 17 миллионов китайцев – из которых примерно половина это «гастарбайтеры», даже без семей. С первыми двумя категориями понятно – наш народ, с которым будем работать. А вот с китайцами сложнее. Кто тут осел капитально и профессию имеет – с теми тоже все ясно. А неквалифицированных и безработных куда – их ведь мало того что не прокормить, так еще и горючий материал? Это ведь не выдумка, что «агенты Мао», есть у него такая поганая контора, «шэхуэйбу», ну это как СБ у бандер – пытались тут беспорядки устроить, давить пришлось жестоко, а что делать? Ты ведь политику партии должен знать: социализм нельзя принести на штыках. И мы тут не империю расширяем, а, как сказал товарищ Сталин, помогаем товарищам, выбравшим социалистический путь развития. Но по этому пути они должны пройти сами – как в гимне поётся: «Добьёмся мы освобожденья своею собственной рукой», они еще это в строю будут петь, маршируя!

Несправедливо, говоришь, так произвольно определять, кому жить, а кому наоборот? Мне это тоже не нравится, а что делать? Сложить лапки и надеяться, что само образуется? Так ведь не образуется – империалистические хищники не дремлют и нашей слабостью обязательно воспользуются. А в интересах дела вытаскивать тех, кто нам полезен. Знаешь, как на подводной лодке, если в отсеке пожар и есть пострадавшие, помогают тем, кто может встать и бороться за живучесть. Потому что не справимся с огнём – все погибнем, а справимся – сможем помочь и лежачим. Так и здесь – тех, кого мы сейчас вытащили, не просто кормить будем, а учить. Чтобы они, став сильными и умелыми, сами вытянули остальных. С отбором – кто годится в коммунары, «иди к нам, ты нам подходишь», тот в новую жизнь с нами и пойдет.

Спрашиваешь, можно ли палкой к счастью гнать? Блин, а как еще по-иному – уговорами, объяснениями? Если ты точно знаешь, как надо. Какая к чертям демократия может быть на войне? Или когда пожар надо тушить? И враги кругом? Или не враги – тут ведь раньше китайцы маньчжур окитаивали, кто не станет, как мы, веру и язык предков забыв, тому жизни не будет – ну а как здесь Гао Ган сел и своих наверх тянет, тут такие разборки начнутся, если мы отсюда уйдем! И неизвестно еще, кто кого и с каким счетом!

Время сейчас такое – мы, СССР, единственная надежда мирового коммунизма. И помогать должны в первую очередь тем, кто уже с нами в строй встать готов, ну а прочим, как получится! И уж тут ничего не поделать – кому жить, кому умирать. Зато правое дело Ленина – Сталина останется. Когда нас с тобой уже не будет.

Есть еще вопросы, старший лейтенант Стругацкий?

Ли Юншен, рядовой Особого батальона

Я, Ли Юншен, из уезда Синьсян провинции Хэнань, третий сын почтенного Ли Вэйдуна. Наша семья была крестьянами, но отец сам пытался сдать уездный экзамен и готовил к этому нас. Чтобы в нашей деревне с почтением говорили, вот идет достойный Ли Вэйдун, у которого трое грамотных сыновей. А если бы кому-то из нас удалось занять место уездного чиновника, наша семья стала бы самой уважаемой в деревне!

Учитель в школе говорил – самое страшное проклятие, чтоб ты жил в эпоху перемен! Которые начались еще до моего рождения, – а вот отец, и даже старший брат Ли Чжиган еще помнят времена, когда в государстве был покой. Но не стало законной власти, и каждый главарь разбойников возомнил себя равным императору! И страшная смута охватила весь Китай!

Моя мать, достойная Ли Яньлинь, умерла от черного мора. Затем пришли проклятые японские дьяволы, сожгли дом, бывший жильем нашей семьи уже много поколений. А также еще половину домов в нашей деревне, ради устрашения. Мою сестру Ли Чанчунь японцы изнасиловали толпой, а затем вспороли ей живот. Отец, как один из самых почтенных жителей деревни, обратился к японскому офицеру с увещеванием – с подобающей вежливостью спросил, за что карать безвинных и безоружных? В ответ проклятый самурай отрубил голову моему несчастному отцу.

Мой старший брат, Ли Чжиган, погиб через год, сражаясь в войске правителя провинции Хэнань. Он хотел воевать с японцами, но ему сказали, что сначала надо разобраться с шакалами из соседней провинции. Было жестокое и славное сражение, хотя я не знаю, кто в нем победил. Но брата после не оказалось среди живых.

Средний брат Ли Хэпин был угнан в обоз носильщиком. С тех пор прошло десять лет, и я не знаю, что с ним стало и жив ли он сейчас.

А я был взят в солдаты. Отчего у нас в Китае быть солдатом это самое последнее дело? Так кто станет украшать бамбуковую палку, которую проще выбросить и вырезать новую взамен? Хозяин заботится о скотине, потому что она должна жиреть и плодиться, а солдата не жалко, напротив, солдатское сословие для того и предназначено, чтобы вбирать в себя человеческие отбросы и сжигать, как мусор в печи. Да, я хотел отомстить японским дьяволам, но не понимал, при чем тут армия, где я работал, как обычный поденщик, и еще прислуживал господам офицерам? Я дезертировал, и за несколько лет успел побывать под знамёнами ещё двух генералов и пяти командиров отрядов, которых иные называли бандами. Пытался осесть на землю, но год выдался засушливым и урожай маленьким – помещик был зол, всё отобрал, а меня прогнал, угрожая убить. Я нанимался на работу, какая бы ни была – и случалось, что мне после не платили обещанного, но хотя бы кормили и давали крышу над головой. А это тоже немало – хотя бы на время не думать, что ты будешь есть сегодня и где укроешься от ненастья. Эпоха перемен, время смуты проносилось над Китаем – и никто не мог знать, что с ним будет не то что через год, но даже через месяц или неделю. Я просто шел туда, где казалось, легче выжить. И мне везло, меня пока не убили. Хотя сколько раз я был бит плетьми и палками, не помню уже и сам!

Мне сказали, что в Маньчжурии порядок и закон. Раз так, там есть и работа. На пограничной станции полицейские спросили паспорт, у меня его не было, тогда меня схватили и бросили в тюрьму. Там у меня спросили, откуда я, где бывал и что умею делать, а потом чиновник сказал, что раз я был солдатом, то мне одна дорога – в Народно-освободительную армию Китая. Тогда я ещё не знал, что это такое, и не хотел туда идти, но чиновник сказал, что выбор у меня или служить, или отправиться назад на юг. И добавил – разве ты не хочешь отомстить за братьев, отца и сестру? Так я, сам того не ожидая, оказался новобранцем у русских.

В войске какого-нибудь генерала меня внесли бы в списки (по которым, как считалось, мне должно идти жалованье, которое я однако почти не видел), кинули бы какие-то тряпки, считающиеся за мундир, спросили, умею ли обращаться с оружием, и если нет, то показали бы, как заряжать и чистить винтовку, сказали бы, это ваш начальник, подчиняться ему, – а дальше все зависело от этого начальника свирепости; лучше всего было, если оное важное лицо вспоминало о нас поменьше. Здесь же нас всех первым делом наголо обрили и заставили вымыться – назвав это «санобработка». Потом нас (совершенно бесплатно!) осмотрели русские врачи, отбирая тех, кто совершенно здоров. Но, к нашему удивлению, больных и увечных не выгнали – их лечили и записали в служители при гарнизоне («нестроевые»). Выдали вполне приличную, чистую форму и такие же сапоги. Казарма тоже была гораздо лучше того, к чему я привык – нигде не текло и не дуло, было сухо и чисто, и у каждого из нас койка была своя!

Нас кормили так, как я не ел никогда в жизни, даже в давние благословенные времена в родительском доме. Но есть все равно хотелось, поскольку многие часы мы проводили в изнурительных упражнениях, укрепляющих тело и дух, прерываясь лишь на еду! В тех «армиях», где мне прежде пришлось побывать, вся служба сводилась к тому, что прикажет любой из господ офицеров, – а если ты не попадался никому из них на глаза, о тебе могли не вспоминать вообще. У русских же несение службы начиналось с команды «подъем», по которой надо было одеться и собраться строем быстро, как при нападении врага, задержавшихся на койке сержанты стряхивали силой. Нас выгоняли на плац, где мы в любую погоду бегали кругами вокруг казарм, причём сержанты, вот удивление, не приказывали, сами стоя под крышей, а бежали вместе с нами! И это было для них как развлечение – они оказывались везде, то в голове строя, то сбоку, то в конце подгоняли пинками отстающих. Удивительно, но они не только наказывали нерадивых, но и поддерживали ослабевших, которых поначалу было много. И они учили: «Один за всех и все за одного» – это было, когда после состязались между собой разные подразделения, результат считали по последнему. А за проступок одного отвечал весь десяток – когда-то учитель рассказывал, так было в войске Чингисхана, покорившего почти весь мир! В нашем отряде были люди из разных провинций, плохо понимающие речь друг друга, – но это не имело значения, так как мы обязаны были очень скоро выучить русские команды – смирно, равняйсь, упали-отжались, куда прешь, урод, хальт, ферботен, гельб эффе! Наверное, Россия очень большая страна, раз там различные диалекты отличаются настолько сильно? Нашим взводным командиром был Товарищ Старшина Ковальчук – когда он был в добром настроении, я его об этом спросил. Он рассмеялся и ответил:

– Ну ты сказал, морда нерусская! То мы, а то фрицы – инструкторами, из вольнонаемных. Тебе еще повезло – а во второй роте есть такой обер-фельдфебель Вольф, так это зверь! Про него говорят, дай ему сотню мартышек, через месяц они у него будут все строем ходить и по приказу дышать!

И добавил, чуть подумав:

– Хотя, если теперь вместе в бой пойдем… А ведь ты прав, что мы, что Фольксармее, один черт! Так что считай, как у вас есть «северные» и «южные», то у нас мы, Россия, и «сильно западные», это которые фрицы.

С нами проводили «политработу» – русские офицеры, даже не сержанты, рассказывали, что в СССР нет помещиков. Государство предоставляет землю деревенской общине (русские называют это «колхоз») и за это требует даже не отдать, а продать заранее установленное количество продуктов по твёрдой цене («план»), остальной же частью урожая крестьяне вправе распорядиться самостоятельно, ну кроме совсем небольшого налога. Если же государство строит дамбы или каналы, то не сгоняет на это крестьян, а нанимает за деньги. А ещё русские крестьяне могут купить или взять в аренду трактор. Это как танк, только он тащит плуги, сразу несколько – как десять быков, и быстро – человеку не угнаться. Когда надо вспахать большое поле, это очень выгодно. Теперь колхозы создают и тут, на территории председателя Гао Гана, а вот на юге, что у Мао Цзе-дуна, что у Чан Кай Ши, земля остаётся у помещиков, которые берут за неё двойную плату – и для себя, и для правителя, и ещё любой воинский отряд может реквизировать то, что хочет для своих нужд. И кто будет с нами, тот после войны заживёт, как русские, сыто и справедливо! Это было настолько хорошо, что даже не верилось. И как я сказал, будущее после войны казалось нам слишком далеким, чтобы строить планы.

Но главное, нас учили искусству войны. Нам доверили оружие, и даже не винтовки, а автоматы ППС – до того, как стрелять из них, нас досконально учили их собирать и разбирать, чистить и смазывать. И сержант давал нам тумаки за нарушение правил – никогда не смей направлять оружие на товарища, не держи палец на спуске, если не собираешься стрелять (и даже не касайся его при сборке-разборке) и всегда относись к оружию как к заряженному. Зато у нас не было и несчастных случаев, какими изобиловала служба в армии любого «генерала» – погиб по своей или чужой глупости, тело закопали и забыли, виновнику (если жив) палки. Затем мы стреляли, сначала в спокойной обстановке, как в тире, затем в перебежке, в переползании, по внезапно появляющимся или движущимся мишеням. Стреляли настоящими патронами – я сбился со счета, сколько раз, но точно знаю, что больше, чем за все свои прошлые службы. Еще мы кидали настоящие гранаты – я подумал, что русские настолько богаты, что для них боеприпасы не имеют никакой цены, но сержант объяснил, к нам щедры потому, что хотят из нас сделать победителей. Нас учили закапываться в землю, как кроты, и ползать, как ящерицы, причём надо было пролезть под колючей проволокой, натянутой низко-низко, а над головой стрелял пулемёт, так что мы слышали жужжание пуль. Нас учили быстро, всем отделением или взводом, преодолевать препятствия – рвы, стены и, конечно, ту же колючку, причем условно «под током». Нас учили противотанковой обороне – как сидеть в окопе, на который наезжал танк, ревущий, как дракон, и сотрясающий землю, пропустить его над собой и бросить ему вслед деревянную гранату. Нас учили танковому десанту – удержаться на танке, когда он нёсся по полю, раскачиваясь, как лодка на бурной реке, а по команде спрыгнуть. Причем сначала мы делали это налегке, а после в полной выкладке, надев поверх рубах «разгрузки» – специальные жилеты с карманами под магазины и гранаты. Командиры клали туда камни и железо, чтобы мы привыкали к тяжести.

– Запомните, салаги, патронов много не бывает, – говорил Товарищ Старшина Ковальчук, – их или просто мало, или «мало, но больше не поднять». Как в бой пойдешь, так сам туда железа наложишь и на себя прицепишь, кроме саперной лопатки и магазинов к АК. Самое лучшее, конечно, это пластины от «нумер пять», штурмового снаряжения, которое по уставу лишь «бронегрызам» положено, – и даже они надевают непосредственно перед атакой, чтоб себя не изнурять. Зато держит не только осколок, но и пулю из пистолета или шмайсера с пяти метров, винтовочную где-то с полусотни. Более легкий, доспех «номер четыре», он же «пехотный», в нем, как привыкнешь, можно и подолгу в обороне сидеть, или от своей траншеи до вражеской, особенно если тебя БТР доставит до рубежа атаки. А вам дадут «номер три», он же «десантный» – жилет из одной бронеткани без пластин, наплечников и набедренников тоже нет – зато в таком виде не тяжко и в дальний рейд, пехом по лесу, по горам. Но люди опытные стараются детали от «четверки» или даже «пятерки» еще навесить – лучше уж вспотеешь, чем санбат или похоронка!

СССР это очень богатая страна, раз не скупится даже на своих солдат? В войске какого-нибудь «генерала» мне бы выдали ржавую винтовку (или даже бамбуковую палку, если сочли бы «нестроевым») и потрепанный мундир, нередко с характерными дырками и следами крови. Если повезет, могли добавить и ботинки. Причем за все это имущество непременно удержали бы из жалованья. А у советских мне, помимо обмундирования и обуви (новых, неношеных!), выдали еще стальную каску, уже упомянутый и очень удобный жилет, вещмешок, саперную лопатку, флягу, аптечку, туалетные принадлежности, железную кружку и «неприкосновенный запас» продуктов: сухари и банка тушенки. Правда, съедать это без дозволения командира запрещалось. Ну и, помимо всего этого, за каждым из нас, кроме автомата ППС, числились противогаз, противоипритный резиновый плащ и бронежилет «номер три», но до времени хранились под замком.

– Кто на своей армии экономит, тот будет тратиться на армию чужую, когда его победят и захватят, – сказал Товарищ Старшина Ковальчук. – И запомни, что ничего лишнего у тебя в мешке нет! Эх, салага китайская, не знаешь ты, что такое в окружении, а я с сорок второго на фронте, и это пережить успел! Ты учись и запоминай – если хочешь домой вернуться. И вообще, наш Суворов говорил – «тяжело в ученье, легко в бою»!

– Это как наш Сунь-Цзы, господин сержант?

– Бери выше! Суворов за всю жизнь сражался с турками, шведами, поляками, французами – и не проиграл ни единого сражения, при том что в большинстве из них враг превосходил его армию числом! Его «Науку побеждать» у нас офицеры изучают. А ваш Сунь-вынь скольких победил?

Достойный человек не может быть солдатом? Русские смеялись над этим и говорили – кто так считает, пусть не жалуется, когда придут враги, сожгут твой дом, убьют твою семью – а ты не сможешь их защитить. А у советских другое правило – не тронь наших, или умрешь! И спрашивали, что нам нравится больше? Через три месяца, когда мы втянулись в службу, – возвращаясь с полигона, после занятий на полосе препятствий, со стрельбой боевыми патронами, мы уже свысока смотрели на бегавших вокруг казарм новичков, которым пока не доверено оружие! Нас уже не под окнами гоняли, а могли внезапно поднять ночью и вывезти далеко, в горы и лес. Мы вели учебные бои, отряд на отряд, иногда даже со стрельбой друг в друга безвредными красящими пулями – или должны были пройти мимо постов и патрулей. И что-то изменилось в нас самих, мы больше не ощущали себя «кули войны», обреченными рано или поздно быть убитыми – нас учили убивать и побеждать, и мы были уверены в своих силах. Наверное, это же испытывали воины-монахи после Посвящения, пройдя «лабиринт смерти» и получив татуировку бойца.

Мой отец говорил мне когда-то – у кого учиться, гораздо более важно, чем чему учиться. Потому, когда мне и еще нескольким, кто считался лучшим в нашей «учебке» – так называли русские отряд, где мы служили, что было для меня еще одним потрясением, выходит это всего лишь школа для новичков, а не отряд воинов? – предложили выбор, под чьим начальством продолжить службу, я выбрал тех, кто, как мне показалось, наиболее заботился о своих людях. Кто учил нас – «не смей погибнуть по дурости или неумению – и товарищей подведёшь, и приказ не выполнишь. Тебя Отечество учит и кормит, для того чтобы ты побеждал».

Значит, такой начальник, заботясь о своей жизни, будет беречь и наши. Может быть, моя жизнь стоит дешево. Но для меня она очень дорога.

Эрвин Роммель, командующий Фольксармее – газете «Берлинер Цайтунг», по поводу французского требования к ГДР наконец подписать Акт капитуляции перед Французской республикой, по итогам Второй мировой войны

Что, и эти когда-то успели нас победить? Да, не подскажете, с кем они воюют после уже шестой год – в Европе меньшего времени хватило, чтобы всю посуду переколотить? С Вьетнамом – не знаю такой великой державы! Но, наверное, это сильная держава, раз Франция, сама заявляющая о статусе таковой, уже получила оттуда гробов больше, чем за всю кампанию сорокового года, а конца не видно! Интересно, если бы Вьетнам граничил с Францией, лягушатники уже сдали бы Париж?

Что, мы якобы обещали это еще тогда? Так французы тоже многое обещали, например, провести референдум в Лотарингии и эльзасском Бельфоре! Как мы честно провели, в Австрии, Силезии, Судетах, в остальной части Эльзаса – кому-то страшно, что и лотарингцы точно так же выберут фатерлянд? Однако же пока что я вижу, что всех, кто заикнется, что «Бельфор это не Франция», французская жандармерия хватает и бросает в тюрьму без всякого суда.

В их Национальном Собрании опять говорят о «естественной границе по Рейну»? И что мы сами даем повод, поскольку формально между Францией и ГДР не подписан мирный договор, а лишь перемирие? Что ж, месье – Фольксармее к вашим услугам! Только пусть на этот раз президент и прочие дождутся нас в Париже, а не спешат удрать в Англию. А то выйдет невежливо, мы-то придем, дорогу еще не забыли – а хозяев дома нет!

Где это видано, чтобы одна из великих европейских держав, в число которых без сомнения входит и ГДР, капитулировала перед государством уровня Вьетнама? Или даже еще более слабым, раз не может его победить?

Где-то в США. 4 июля 1950 г.

День Независимости – самый великий американский праздник! Фейерверки, парады, карнавалы, шествия, концерты, ярмарки. Хотя в том далеком 1776 году, Джон Адамс написал, дословно: «Второй день июля 1776 года станет самым незабываемым в истории Америки». Ответ прост – 2 июля джентльмены приняли решение, на закрытом для посторонних заседании Конгресса, а через два дня объявили о том во всеуслышание. Ведь судьбоносные решения никогда не принимаются на публике! Серьезные люди свои серьезные дела предпочитают творить в тишине.

«Первый толстяк владел всем хлебом в стране, второй – углем, третий скупил все железо». Юрий Олеша в своей детской книжке был в принципе прав – ну в чем различие, что Больших Людей в такой стране, как США не трое, а побольше? И им вовсе не обязательно каждому владеть монополией на один товар – зачем, если есть пакеты акций на фондовой бирже? И, в отличие от карикатурных капиталистов с плакатов «Окон РОСТа», у них не было подвалов, набитых мешками с золотом – капитал должен быть в обороте, приносить прибыль!

Прибыль была Богом, в которого верили они, искренне называющие себя добрыми христианами. Но лишь в Средневековье воевали за распространение христианской веры. Сейчас же высшей целью было – получить наибольшую прибыль. И если для этого надо было разрушить целые страны, убить миллионы людей – вопрос был, насколько выгодно это будет нам?

– Китайский проект не продвигается, – сказал Первый, на вид лощеный джентльмен, представляющий финансистов Новой Англии, – но исправно поглощает деньги наших налогоплательщиков. И что еще хуже, времени нет и у нас. Выводы моих аналитиков однозначны: без новых рынков сбыта, нас ждет как минимум резкий экономический спад, как максимум новая Депрессия! А рынков нет: Латинская Америка себя уже исчерпала, Восточная Европа потеряна, африканские негры ленивы и бедны – расклад по миру в докладе, с которым вы, джентльмены, уже ознакомились. И все это следствие «недопобеды» в войне, итогом которой предполагалось не только прямая добыча, захват чужих активов, но и установка для всего мира наших правил игры, а доллара – единственной резервной валютой. Простите, что повторяю эти азбучные истины, – но вопрос сейчас стоит так: или мы резко сорвем банк, решив наши проблемы, или эти проблемы нас утопят! Маньчжурия и Корея кажутся наиболее легкой добычей: полагаю, там у Советов менее сильная позиция, чем в Европе? А кроме того, существует Договор с Китаем от 1922 года, пока не отмененный – согласно которому, державы (в списке которых СССР нет) имеют равные права с китайским правительством, на всей территории Китая, к коей по международному праву принадлежит и Маньчжурия! Надо всего лишь восстановить законный суверенитет генералиссимуса Чан Кай Ши над всей китайской территорией – и осваивать «China utile», «Китай полезный». Предполагалось, что это случится еще два года назад – если я не ошибаюсь, Чан Кай Ши, начиная войну в 1946 году, обещал, что разобьет коммунистов за год-два, и где это? Мне надоело слушать каждый раз – «осталось совсем немного, победа уже близка». Дьявол меня возьми, мы поставили этой макаке военного снаряжения на сумму, сопоставимую с ленд-лизом в Англию в ту войну! И где результаты наших вложений?

– Коммунисты фанатики, это общеизвестно, – заметил Второй, толстяк с сигарой, похожий на карикатурного буржуя, в изображении советских плакатов, промышленный барон Среднего Запада, военные заводы Детройта и Чикаго, – а у нашей макаки плохо с боевым духом. И кроме наличия оружия, важно еще и умение его применять. Кроме того, особенности местности не позволяют использовать техническое превосходство. Боеспособной авиации у макак фактически нет – как еще назвать аварийность шестьдесят процентов, в небоевых условиях? Нет танковых частей – в лучшем случае есть отдельные, обученные нами, экипажи. Артиллерия не умеет ни взаимодействовать со своей же пехотой, ни стрелять с закрытых позиций. Налицо лишь огромное количество пешего мяса, обученного на уровне, в лучшем случае расходного материала прошлой Великой войны. Мои люди побывали на фронте – согласно их донесениям, там невероятная комбинация из «странной войны» тридцать девятого года и верденских баталий за избушку лесника. Разница лишь в том, что во втором случае сторонам приходится пополнять истраченное пушечное мясо – которого в Китае пока еще много. Так воевать можно до конца века – пока не закончатся китайцы!

– О чем речь, – согласился Первый, – и сколько еще мы намерены это терпеть?

– Конкретные предложения? – вступил в беседу Третий, похожий на ковбоя, и в самом деле сколотивший состояние на техасской нефти и торговле скотом. – Наш Дуг бьет копытом и клянется, что если дать ему полную свободу, он выметет всех комми из Китая железной метлой! Мне кажется, он искренне обижен, что первым полководцем Америки считают «Айка» Эйзенхауэра, а не его. «Айк вымел гуннов из Франции, поскольку ему никто не мешал – как мне, так же вышвырнуть коммунистов и русских из Китая».

– С русскими пока рано, – сказал Второй, – далеко не факт, что мы останемся в прибыли после большой драки. Наше превосходство не столь велико, чтобы победа была не чересчур затратной. И это при условии, что у Советов нет туза в рукаве.

– А при чем тут это? – удивился Первый. – Джентльмены, а вам не кажется, что война между нами и Россией уже идет? Просто и мы и они воюем «по доверенности», если можно так сказать: от нас макака Чан, от них макака Мао. И в случае полной победы, наша макака Чан, усилившись до всего Китая, бьется уже с новой русской макакой, кто там в Маньчжурии сидит? А после и Корею можно так же, и Монголию, отчего нет? Мы ни при чем – мы лишь смотрим, запасшись попкорном.

– Было уже, – сказал Третий, – в тридцать девятом, желтомордые попробовали так с Монголией. И что вышло?

– А мы не япошки, – ответил Первый, – русские не посмеют! В конце концов, можно заключить договор – белые господа не вмешиваются в драку макак? И высокие принципы гуманизма привлечь, в обоснование. О нерасширении пространства конфликта и блокаде поставок оружия воюющим сторонам, как это в Испании было, хе-хе!

– Если я правильно понял, мы сейчас обсуждаем именно наше вмешательство, – произнес до того молчавший Четвертый, с военной выправкой, но не кадровый военный, а представитель деловых кругов Западного побережья. – И пока я не услышал, как вы это представляете? Китай огромен – японцам не хватило миллионной армии, чтобы его покорить. Вы собираетесь в Штатах объявлять мобилизацию? Чтоб воевать с китайскими красными – против которых мы уже пять лет слали помощь нашей макаке. Возникнут неудобные вопросы – куда все это делось и кто виноват?

– Поддерживаю, – заметил Второй, – и простите, вам французских шишек мало? Что ответили немцы на французское требование в ООН – вся Франция в истерике, однако колбасники абсолютно правы, цинично говоря. Увязнув во Вьетнаме, французы расписываются в собственной военной немощи, подрывают свои финансы и экономику, как на полноценной европейской войне – и что существенно, уже не могут из этого болота вылезти, это будет уже собственным признанием своего позора и бессилия. Кстати, я так понимаю, мы туда влезать пока не намерены?

– Не намерены, – подтвердил Третий, – довольно пока с французов нашей материально-технической помощи, за которую они платят, пока. А как не смогут, тогда…

– Но я вспомнил про Вьетнам по другому поводу, – сказал Второй, – вам не кажется, что для нас существует такая же угроза увязнуть в Китае? У макаки Мао, надо признать, очень хорошо выходило организовывать партизан, не хуже, чем у русских. А у макаки Чана отчего-то не получалось с повстанцами бороться – могу предположить, что даже заняв всю «красную» территорию, он столкнется с еще большей проблемой. Тараканов давить легче, когда они открыто собрались в кучу, чем когда расползлись и попрятались по углам. Ну и как вы видите нормальный рынок и работающую экономику – в стране, где за каждым углом повстанцы?

– Значит, надо накрыть всю кучу разом, – заявил Первый, – одним большим тапком, джентльмены. Вы знаете, каким!

Повисло молчание.

– Если я правильно понял, речь идет о «столице» Мао, Сиани? – наконец спросил Второй. – Положим, китайцев не жалко, их в тридцать первом году в наводнение утонуло четыре миллиона, в тридцать восьмом еще миллион. Но там ведь есть и советская миссия, черт побери, сколько – сто, двести человек? Вы Третью мировую войну хотите развязать?

– А сколько американских парней погибло на «Пэней» в тридцать седьмом? – рявкнул Первый. – Мы что, после объявили войну япошкам? Мы ведь тоже можем разозлиться – или Джо так хочется получить Бомбы еще и на Москву, на Ленинград? Дипломаты отпишутся, не впервой. Можно, в конце концов, что-то русским после и уступить за это.

– Если в игру не вступит «фактор Икс», – произнес Второй, – и тогда, если он действительно существует, нам останется лишь молиться. Гитлер ведь тоже, наверное, считал, что у него все козыри на руках?

– Если он существует, – задумчиво повторил Третий – за пять лет не удалось раскопать ничего определенного, ни одной прямой улики. А ведь такие люди работали, столько потратили… И улов – лишь что-то косвенное, только вероятность вроде бы логичной гипотезы – но остающейся лишь таковой. Может, все же мы имеем дело с грандиозным блефом Джо?

– Насчет «Икс» есть интересное предложение, – сказал Первый, – джентльмены, я тут имел беседу с мистером Даллесом-старшим. Он предлагает провести эксперимент, для добычи информации, так сказать, разведку боем. Поскольку предполагается, что «Икс», то есть потомки, пришельцы, кто там еще, вступают в игру лишь при значительной и реальной угрозе для русских. Они же не вмешались 22 июня? Значит, не ударят немедленно и здесь. Но будет какая-то активность по подготовке их вмешательства, особенно со стороны тех, кто их клиент на этой стороне. А мы проследим – может, что-то и заметим, и вытянем!

– Дергать тигра за усы? – спросил Второй. – Как знаете, но я против. Уж очень плохо кончил предыдущий экспериментатор!

– А я «за», – сказал Третий, – приведенные доводы, что «Икс» не вмешается, по крайней мере немедленно, мне кажутся очень весомы. В то же время неопределенность в таком вопросе сильно мешает разработке дальнейших стратегических планов. Думаю, что для Америки жизненно важно установить, что собой представляет этот фактор… экспериментально, если уж не остается другого столь же надежного пути. Придется, правда, смириться с некоторыми потерями в эпицентре вмешательства «Икс», если таковое произойдет. И внутриполитической реакцией на это здесь, в Штатах. В Сенате, Конгрессе, в прессе и на бирже.

– Все будет подано как инициатива генерала Макартура, злоупотребившего властью и доверием, – ответил Первый, – в крайнем случае придется пожертвовать мистером Джоном Ф. Что до президента, то полагаю, возможно его убедить, чтобы он хотя бы не мешал? В конце концов, что мы теряем? Дуг явно заигрался и грезит о триумфальном прибытии в Штаты, подобно Цезарю. И если он вместо этого окажется по уши в дерьме – кто-то против, джентльмены? Не хотелось бы прибегать к крайним мерам – дурака не жалко, но зачем создавать опасный прецедент?

– Русские? – заметил Второй. – Вы уверены, что сохраните ситуацию под контролем?

– Джо не решится, – заявил Первый, – это единогласное мнение моих аналитиков. Не самоубийца же он – при всем уважении к его армии, мы можем достать его с баз в Англии, а он нас нет! В воздухе он слабее нас в разы!

– Но начинать сразу с этого? Если уж задумали эскалацию, шаг за шагом, наращивая давление. Чтоб как вы сказали, определить, на каком уровне «Икс» вылезет на свет.

– Так задумано, – сказал Третий, – причем, кроме весьма вероятного снятия с доски мешающей нам фигуры, Мао, будет и другой, благоприятный для нас результат. Джентльмены, вы уверены, что макака Чан не начнет при случае свою игру? Мои аналитики составили картину – да, он подчиняется нам, но из этого вовсе не следует, что он нас любит. И согласитесь, что быть правителем независимого государства привлекательнее, чем полуколонии. То есть, одержав победу, он будет всячески стараться уменьшить в Китае наше влияние и увеличить свое. И будет весьма полезным продемонстрировать и ему, что мы можем сделать с непокорными. И не только ему – все-таки применение Большой Дубинки на полигоне, даже в присутствии журналистов, и в реальных условиях, это несколько разные вещи? Первое демонстрирует лишь техническую возможность, зато второе и политическую волю нашей страны! Так что я «за», в ограниченном количестве, разумеется. Как говорится, один раз еще не…

– Я тоже «за», – сказал Четвертый, – есть еще и внутриполитический фактор. Нашей молодой и растущей атомной промышленности нужны заказы, которые пока мы можем лишь от государства получить, ну не корпорациям же изделия продать? Но для того, как уверяют наши друзья в больших погонах, нужна успешная демонстрация по реальной цели, а то наверху интересуются, насколько эффективно потрачены деньги налогоплательщиков, вложенные в «Манхеттен». Что мы теряем, черт побери? Как тут правильно замечено сколько этих желтомордых в наводнение утопло – и что, кто-то делал из того трагедию? И помнится мне, было такое джентльменское соглашение между державами, включая сюда и русских, – что против макак дозволено больше, чем против цивилизованного противника? Отчего макаронники могли травить каких-то абиссинцев, а нам красных макак нельзя? Ну а русские, кому не повезло – спишем на превратности войны, в конце концов, и «дружеский огонь» бывает, оказались не в том месте и не в то время?

– Но я понял, в плане и наше наземное участие? – спросил Второй. – И сколько американских парней запланировано в «приемлемые потери»?

– А мы не собираемся оккупировать весь Китай, – ответил Первый, – всего лишь один смертельный удар в сердце, по «шверпункту», после которого у врага рассыпается вся позиция. А дальше пусть разбираются «сипаи» макаки Чана. И нашему ударному танковому кулаку, который после будет тотчас же выведен из Китая, мы обеспечим авиаподдержку, на уровне как в Европе сорок четвертого! Так что наши бравые американские парни всего лишь по-быстрому скатаются в далекую экзотическую страну, там немного постреляют в плохих парней, и вернутся домой с победой. Меня больше беспокоит наш Бешеный Дуг – он ведь после обязательно полезет в большую политику, с лаврами великого полководца! Нам нужен в Белом доме непредсказуемый и неуправляемый псих?

– Управимся, – сказал Четвертый, – прецеденты были. И Дуг о них знает. Но его амбиции это проблема даже не завтра, а послезавтра. Вы уверены, что удержите ситуацию под контролем – и Дуг не прикажет бомбить Харбин или даже Владивосток?

– Бомбами распоряжаться он не будет, – ответил Первый, – и Дуг, конечно, бешеный, но думаю, даже ему не понравится отставка с позором без пенсии и погон?

– Дуг в одном абсолютно прав, – заметил Третий, – русских надо придержать. Припугнуть Бомбой – приставить пистолет к животу. Ну а что он не заряжен, знать никто не будет. Подобно тому, как сами русские в сорок пятом обманули и япошек, и нас с «моржихой» – есть версия, что там был лишь макет?

– Или все-таки еще один Полярный Ужас ходил там в глубине, – произнес Второй, – устроил япошкам бойню, подобно тому как его собрат немцам, и исчез, откуда пришел. И что упадет нам на головы, если Дуг зарвется?

– Этого не будет, – сказал Первый, – мы ведь хорошие парни, и пока не собираемся нападать на Советы? Так за что им начинать драку с нами?

– Осталось лишь найти предлог, – вставил Третий, – как мы объясним все электорату? Что мало того что решили немножко побомбить каких-то макак, так еще и посылаем туда простых американских парней?

– А вам мало китайского опиума? – удивился Четвертый. – Этой отравой у нас, в Штатах, уже вовсю торгуют в чайнатаунах Фриско. И не только там!

– И кто этим занимается? – усмехнулся Второй. – Джентльмены, я не возражаю, но возникнут неудобные вопросы. Что, у нас на Западном побережье уже китайские коммунисты сидят? Или все же люди «нашего сукина сына» Чан Кай Ши?

– Если бы комми не производили опиум, нечего было бы продавать! – отрезал Первый. – Китайцы, кажется, решили поступить с нами, как обошлись с ними самими во времена опиумных войн? Мы покажем им, насколько они ошибаются!

Документ 5. «О положении на Дальнем Востоке». Доклад группы анализа и планирования – в личный секретариат тов. Сталина. Под грифом ОГВ, «Рассвет». Был составлен в мае 1945 г.

Позиции СССР на Дальнем Востоке объективно очень слабы. Это объясняется очень тяжелым климатом практически на всех территориях, принадлежащих СССР на Дальнем Востоке, отсутствием там в необходимых количествах и пригодном для немедленного использования виде почти всех ресурсов, кроме древесины и воды, крайне низкой транспортной связностью как внутри этого региона, так и с промышленно развитыми районами Урала и европейской части СССР (фактически вся связность обеспечивается Транссибом), высокой стоимостью доставки всего необходимого по железной дороге и низкой плотностью населения.

При этом регион богат природными ресурсами и экономически весьма перспективен. Но поскольку на месте нет почти ничего из необходимого для его освоения, а поддержание жизни трудоспособного населения обходится очень дорого из-за тяжелых природных условий и сложности транспортировки, то возможным становится лишь разработка наиболее легкодоступных и высокорентабельных природных ресурсов. Развертывание производства на месте зачастую практически невозможно – так, наличие на большей части территории советского Дальнего Востока вечной мерзлоты затрудняет ведение там сельского хозяйства и предельно удорожает капитальное строительство. Дополнительным отрицательным фактором являются территориальные претензии ряда капиталистических государств, из-за чего значительную часть ограниченных материальных ресурсов и грузооборота транспорта приходится расходовать на обеспечение обороноспособности.

Таким образом, создать промышленный район на Дальнем Востоке СССР, сопоставимый с Западным побережьем США, только за счет внутренних резервов и территории, невозможно. Но задача может быть решена привлечением значительных источников дешевых ресурсов извне – с обязательным условием транспортной доступности и способности СССР обеспечить их надежную защиту от агрессии иностранных государств. Этим условиям отвечают Маньчжурия, Внутренняя Монголия, Корея и северные провинции Китая.

Маньчжурия и Корея являются крупными производителями продовольствия (соевые бобы, рис, пшеница, мясо, рыба, морепродукты), даже при крайне примитивном сельском хозяйстве, с отсутствием средств механизации и химических удобрений. Поставки на советский Дальний Восток даже при сохранении объемов, вывозимых в Японию в 1944 году, позволят обеспечить питанием дополнительно не менее 3 млн человек, помимо уже имеющегося там населения. Переоснащение сельского хозяйства современной техникой, широкое применение удобрений, научное ведение агрокультуры и селекционной работы позволит резко увеличить производство продовольствия и высвободит значительное число рабочих рук. Не менее важно наличие в Маньчжурии и Корее развитой промышленности строительных материалов. Возможны крупные поставки цемента, кирпича, лесоматериалов, черепицы, строительной арматуры – с уже налаженных японцами производств.

Также имеется избыточная рабочая сила в количестве до 5 млн человек – в большинстве неквалифицированная, но привлечение ее для строительства жилья и промышленных объектов, прокладки транспортных путей в течение теплого сезона (с мая по октябрь) резко ускорит освоение Дальнего Востока.

Развито металлургическое производство, созданное при техническом содействии японских и германских компаний. Маньчжурия (7 крупных заводов) производит 3,5–4 млн т чугуна и 2–2,5 млн т стали; Корея (7 заводов) – до 1,5 млн т чугуна и до 0,75 млн т стали. Для сравнения, в Китае, 12 по преимуществу малых заводов имеют проектную мощность в 1,5 млн т чугуна и 0,25 млн т стали.

Предвоенная оценка залежей железной руды в Маньчжурии составляла 1,2 млрд т – как известно сейчас, после дополнительной разведки месторождений Бэньсиху и Аньшаня, открытия новых месторождений, прежде всего Дунбяндао, только доказанные запасы которого составляют 1,2 млрд т, обоснованной представляется оценка около 4 млрд т. Основная масса этих запасов – богатые руды, с содержанием железа в 60–65 %. Точных данных о запасах коксующихся углей в уже разработанных японцами месторождениях Маньчжурии, Внутренней Монголии, Северного Китая и Кореи нет. Но, исходя из размеров ежегодной добычи, составляющих соответственно 20–25 млн т (здесь и далее – коксующихся и энергетических углей вместе) в Маньчжурии; столько же – в Северном Китае и Внутренней Монголии; 6–7 млн т – в Корее – они исчисляются миллиардами тонн.

Также известно о наличии следующих полезных ископаемых – нефти, золота, серебра, нерудных ископаемых. Путем опроса экипажа К-25 удалось выяснить, что в конце 50-х – начале 60-х годов в Маньчжурии нашли гигантское месторождение нефти, с запасами в несколько миллиардов тонн в бассейне реки Сунгари в районе города Дацин[67]. По неуточненным данным, нефть залегает на небольшой глубине, судя по тому, что качалки стоят посреди города[68].

Тем же путем удалось получить информацию о наличии значительных запасов нефти во Внутренней Монголии – точной информации о расположении месторождений и их запасах нет.

В Корее есть крупные запасы железных руд (значительная часть которых – бедные руды, с содержанием железа около 40 %; часть – имеет содержание железа от 60 % и выше), антрацита, значительное количество мелких месторождений хромовых, медных, свинцово-цинковых, никелевых, молибденовых, вольфрамовых руд, золота и серебра[69]. Найдены месторождения графита и нерудных строительных материалов.

Однако следует отметить, что названные территории Китай считает безусловно своими или входящими в свою сферу влияния. И, став сильным, обязательно заявит на них территориальные претензии, не останавливаясь перед войной, в том числе и ядерной.

Как показывает практический опыт мира «Рассвета», в силу менталитета китайского народа Китай принципиально не может быть младшим партнером или равным союзником любой страны, неважно, СССР ли это или США. Сформировавшееся за тысячелетия восприятие своей страны как «Срединной/Поднебесной Империи, властвующей над окружающими ее варварами» не может быть поколеблено никакой другой идеологией – ни коммунистической, ни капиталистической. Именно этим и объясняется успех Мао Цзе-дуна – он смог дать своему народу старое мировоззрение в новом оформлении; поэтому основная масса китайцев и пошла за КПК.

Китай может быть временно чьим-то младшим партнером, исключительно с одной целью – усилиться за счет выгод, получаемых в союзе, после чего приходит время для традиционного приема китайской дипломатии, в просторечии именуемого «задушить в объятиях». Практически это осуществляется путем реализации классической стратегии «цаньши» («Неспешно и незаметно, подобно тому, как шелковичный червь поедает лист тутового дерева») – осуществляется подготовка китайских специалистов в высших учебных заведениях страны-партнера, приглашаются в Китай иностранные специалисты, идет передача/покупка/похищение технологий и покупка оборудования или целых фирм, строительство заводов и фабрик, оснащенных новейшим импортным оборудованием, неуклонно идет завоевание рынков партнера китайскими товарами и инфильтрация китайских эмигрантов, в той или иной форме. При этом используются все возможные в конкретной обстановке формы и методы воздействия на страну-партнера – от легальной дипломатии и торговых договоров до шпионажа и деятельности китайской организованной преступности, т. н. «триад» (по неуточненным данным, в мире «Рассвета» с начала 50-х годов деятельность «триад» за пределами КНР находилась под контролем ПГУ МГБ КНР (политической разведки)).

Исходя из вышесказанного, единый, прошедший модернизацию Китай может быть лишь временным союзником СССР, – но неизбежно станет либо противником, либо откровенным врагом Советского Союза, это лишь вопрос времени. Таким образом, в интересах СССР либо раздробленный на несколько враждующих между собой государств Китай, либо, что лучше всего, поддержание Китая в его нынешнем состоянии совокупности вконец одичавших и непрерывно воюющих друг с другом квазифеодальных, по сути дела, находящихся на уровне раннего Средневековья владений.

При поддержании Китая в его нынешнем состоянии его объединение и модернизация невозможны даже в случае победы Гоминьдана в гражданской войне – у Чан Кай Ши нет ни идеологии, способной сплотить нацию, ни армии, военные возможности которой позволяют военным путем объединить страну, ни специалистов, могущих стать кадрами эффективного по современным меркам государственного аппарата, не говоря уже о коренной модернизации Китая, ни денег на то, чтобы все это оплатить. Теоретически финансовую, техническую и организационную поддержку могут оказать Чан Кай Ши США, – но вложение ими в объединение и модернизацию Китая десятков миллиардов долларов (назвать точную величину суммы не представляется возможным, поэтому называется примерный порядок потребного для этого финансирования) на практически безвозвратной основе, представляется абсолютно невозможным.

Несколько иными возможностями располагает Мао Цзе-дун – в его распоряжении имеется доказавшая свою действенность в мире «Рассвета» идеология, но его военные, экономические и кадровые возможности заметно уступают даже нынешним возможностям Чан Кай Ши. Называя вещи своими именами, в мире «Рассвета» победа КПК в гражданской войне, равно как и превращение Китая в относительно современное государство, были достигнуты исключительно благодаря колоссальной по размерам помощи СССР – руководимые Мао китайские коммунисты не имели никаких шансов не только на самостоятельную победу, но и на элементарное выживание под ударами войск Гоминьдана.

Москва. Кремль. 5 июля 1950 г.

Иосиф Виссарионович Сталин озабоченно ходил по кабинету. Что показывало – Вождь обеспокоен и еще не принял окончательного решения.

За длинным столом, крытым зеленым сукном, сидели:

Полноватый человек в пенсне и штатском костюме – Лаврентий Палыч Берия. Отвечающий здесь не только за госбезопасность, но и весь советский военно-промышленный комплекс.

Маршал Василевский – после Дальневосточной войны сорок пятого года вернувшийся на пост начальника Генштаба.

Невысокий и лысоватый человек в штатском, в профиль имеющий сходство с Ильичом – Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, отвечающий за идеологию и пропаганду. А также, о чем было известно узкому кругу лиц, за структуру партийной безопасности, стоящую даже выше НКГБ в иерархии советских спецслужб (разговорное название «инквизиция» или «опричники», второе чаще применялось не к службе в целом, а к входящим в нее боевикам).

Моложавый и подтянутый вице-адмирал в парадном мундире с тремя Золотыми Звездами. Лазарев Михаил Петрович, гений советского флота, резко поднявшийся в годы Отечественной, а затем Дальневосточной войны. И самая засекреченная фигура, даже биография его была для посторонних под грифом ОГВ – «особой государственной важности», высшей, чем «совершенно секретно». Восемь лет назад, по местному времени – командир атомной подводной лодки «Воронеж», она же «Полярный Ужас», как прозвали ее немецкие моряки, кому повезло остаться в живых. В настоящий момент пребывал в должности первого заместителя наркома ВМФ.

Рядом с адмиралом сидела женщина, молодая и красивая, в светлом шелковом платье – наряд, более подходящий для визита в театр, чем для такого собрания. Однако всему высокому начальству было известно, что Анна Петровна Лазарева не только жена адмирала Лазарева, но и инструктор ЦК КПСС, а также «правая рука» Пономаренко в «инквизиции», имеет привилегию являться в таком виде даже на доклад к Вождю, который относился с одобрением. На стене висела крупномасштабная карта Китая. А на столе был предмет, никак не сочетающийся с обстановкой 1950 года – раскрытый ноутбук. Но атмосфера в кабинете никак не напоминала театральную, была предельно серьезной.

– От какой судьбы история избавила нас, – сказал Вождь, взглянув на лежащую на столе книгу, – как если бы «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» был основан Владимиром Ильичом в 1895 году, под патронажем и на деньги английской разведки. И вместо Наденьки Крупской была бы какая-нибудь «леди Сидни Рейли», в девичестве Сара Розенблюм из Одессы. А все значимые посты в РСДРП занимали бы люди британского шпиона Парвуса. И когда Ленин умер, на его место тут же бы встал Лейба Троцкий. Бедой и ошибкой Сунь Ятсена было, что в Китае почти отсутствовал класс пролетариата, а буржуазия это исключительно компрадоры – мэйбани. Между прочим, это особенность капитализма – подобно тому, как при поражении в войне даже такие зубры, как Роммель и Рудински, могут перейти на сторону сильнейшего, то в бизнесе и войны не надо, достаточно лишь «более благоприятного инвестиционного климата», так это называется? Капитал не может лежать без движения – и в нищем отсталом Китае сделать большие деньги можно было, лишь играя с Западом. Этого все же не было у нас в семнадцатом – и Ленин реально мог опираться «не на заговор, не на партию, а на самый передовой класс» – Сунь Ятсену же оставалось лишь надеяться на общекитайское «болото», где тон задавали мэйбани. Но история не завершена. Товарищ Лазарев, вам не кажется, что такие известные вам фигуры, как Чубайс, Явлинский, Березовский, Ходорковский и им подобные, как раз под определение «мэйбань» подходят? И судьба Китая – это наглядный урок, что бывает со страной, когда мэйбани приходят к власти? Так что эта книга, написанная однофамильцем классика, не только про Китай. Надеюсь, что когда и если придет время, это станет понятно не только здесь присутствующим!

Присутствующие молчали. Поскольку были хорошо знакомы с манерой Сталина начинать разговор, для создания соответствующей обстановки.

– В той истории мы ушли из Маньчжурии и не проявили интереса к Корее, – продолжил Вождь, – понадеялись на братьев по соцлагерю. Здесь – нет. Значит, события пошли совсем по другому пути. Но даже русофоб Маркс признал, что без выхода к Балтике российская экономика задыхалась, так что Петр объективно сделал жизненно важное дело. Так и по маньчжурскому вопросу – характерно, что и здесь есть некоторые товарищи, считающие нужным поступить так, как в той истории, из политических соображений. Но все сходятся дружно в одном – нормальное экономическое развитие нашего Дальнего Востока без самого тесного вовлечения Маньчжурии и Кореи в нашу орбиту невозможно! Однако вступить в ряды советских республик эти народы еще не готовы, тут даже монгольских товарищей уговорили с большим трудом. Что ж, мы готовы оказать братским народам, выбравшим путь социализма… Отчего вы улыбаетесь, товарищ Лазарев?

– Простите, товарищ Сталин! – ответил адмирал. – Просто вспомнилось, что даже в Московском договоре[70] Маньчжурия названа Империей.

– Сидит там Пу И, и что с того? – усмехнулся Сталин. – Это что-то меняет? Так же как в Румынии Михай, а в Болгарии Борис. Кто-то сомневается в социалистическом пути всех названных стран? Пока их народы еще не решили отказаться от монархии. Но проблема однако – даже тут, в Москве не все понимают, отчего мы вкладываемся в строительство промышленных объектов в Маньчжурии и Корее, а не на нашем Дальнем Востоке. Чем индустриализовать дружеский Китай, отплативший нам черной неблагодарностью. Что у нас там уже построено за пятилетку – нефть Дацина и Ляохэ, металлургические мощности выросли в полтора раза, а угледобыча на порядок. Харбин – автосборочный завод, завод азотных удобрений, речная судоверфь. За один прошлый год сельхозкооперативам поставлено две тысячи тракторов и девятьсот комбайнов. А как корейские крестьяне приняли мотоблоки с мотоциклетного завода в Пхеньяне? Железные дороги переложены на нашу колею, с усилением полотна – и протяженность железнодорожной сети почти вдвое увеличилась, за пятилетку! И на всем этом оживает и наш Дальний Восток. Товарищ Лазарева, вы мне докладную записку подавали, об успехах второй волны хетагуровского движения? Все бы хорошо – вот только из-за реки войной веет. Нам до конца века в Маньчжурии фронтовую группировку развернутой держать, чтоб никто не посмел? Мы не хотим войны, мы очень мирный народ. Вот только не терпим, когда нам войной угрожают! Великие дела ждут нашу советскую страну и нас всех. А всякие… мэйбани мешают, отвлекают от дел! Внутри страны сейчас наш главный фронт, а извне лишь чтобы не мешали! Товарищ Лазарева, вы готовы поручиться за каждое слово вашего доклада, каждый факт и каждую цифру, там приведенные? Можете не вставать!

– Так точно, товарищ Сталин, – ответила женщина, – все цифры сверены по документам, оригиналы в папке. По каждому случаю есть свидетельские показания, взаимоподтверждающие. И я лично разговаривала с подследственными – в Ленинграде. По центральному аппарату работали другие.

Сталин взглянул на Пономаренко, тот кивнул.

– «Лениградское дело», – произнес Сталин, – как записано в ваших файлах, когда кровавый тиран, не будем называть имен, решил сгноить молодые перспективные кадры, усмотрев в них угрозу своей власти. А товарищи Вознесенский, Кузнецов, Попков и прочие (список прилагается) это невинные жертвы, герои обороны Ленинграда. А что мы имеем по факту – по указанию товарища Кузнецова была совершенно незаконно организована Всесоюзная оптовая ярмарка, товары для которой, на общую сумму девять миллиардов рублей, в значительной части были взяты из государственных фондов, подлежащих распределению, чем были ущемлены интересы других краев и областей. При организации ярмарки были допущены грубые просчеты, в результате чего товары на четыре миллиарда списаны как испорченные… их действительно сгноили или разворовали и списали задним числом?

– В основном намеренно не были обеспечены должные условия хранения, под предлогом «отсутствия ресурсов», – ответила Лазарева, – что служило предлогом для поспешной распродажи с нарушениями, «все равно сгниют». Хотя имела место и массовая порча, и прямое воровство – «по-дружески» покрытое ответственными товарищами. Точные цифры и имена в документах есть.

– Четыре миллиарда убытков, – сказал Сталин, – и это когда нашему народу не хватает всего самого необходимого! И кроме собственно ярмарки, еще куча сопутствующих дел – «хлебное», «ткацкое», «винное», «музыкальное», «денежное». Когда ответственные товарищи воруют так, что какая-нибудь нью-йоркская мафия обзавидуется. Без всяких грабежей и стрельбы – а всего лишь по предварительному сговору, тресту или главку выделяются излишки, за откат. Вплоть до того, что сам председатель Госплана Вознесенский, как достоверно установлено, кому-то занижал плановые показатели, а кому-то завышал – руководствуясь вовсе не интересами дела! Причем дошло до того, что ответственные товарищи, как, например, в ленинградском «Росглавхлебе», вступили в прямой сговор с преступным миром, используя бандитов для грабежа складов и вагонов, а также расправы с неугодными и заметания следов. А злоупотребления при распределении жилплощади – заслуживающие отдельного разговора? И первый секретарь товарищ Попков вел себя как вотчинный боярин, закрывая глаза на то, что делают его приятели. Однако же его личное участие установлено?

– Никак нет, – ответила Лазарева, – барство, чванство, неподобающий образ жизни, да.

– Это не столь важно, – заметил Сталин, – если его поставили на столь высокий пост, он обязан был прежде всего защищать государственный интерес. Так же и Кузнецов – переведенный в Москву на должность начальника ЦК по кадрам, самочинно присвоил себе «курирование» всех вопросов, связанных с Ленинградом, фактически замкнув на себя всю связь с ленинградской партийной организацией, не информируя ЦК о реальном положении дел, разведя самую худшую групповщину, «ты мне, я тебе». Ну и что со всем этим делать? И в истории здесь, потомки лет через полсотни тоже будут орать о «невинных жертвах сталинского произвола»?

– Наказать, но без политики, – упрямым тоном произнесла Лазарева, – неправильно было, как там, вешать на эту компанию обвинение в «отделении РСФСР со столицей в Ленинграде». Товарищ Сталин, да, фигуранты вели такие разговоры между собой, – но принимать их всерьез… И чем виноваты ленинградцы, которых там из-за всей этой поганой истории лишили Музея обороны, да еще негласно запретили упоминать об их подвиге? Надо народу все объяснить – чтоб поняли. Чтоб не было ни слухов по углам, о «безвинно пострадавших», ни тем более о «новом тридцать седьмом годе».

– Интересно, будет ли в иной истории, еще через полсотни лет, сожаление о китайских коррупционерах, там расстреливаемых пачками? – усмехнулся Сталин. – Но вы, товарищ Лазарева, указали свое особое мнение, касаемо приговора некоторым фигурантам?

– Руководствуясь сугубо государственным интересом, – ответила Лазарева, – все же товарищ Вознесенский это крупный специалист по плановому хозяйству, автор научных трудов. Так же и прочие, по списку – или могут все же быть полезны, или не принимали прямого участия в воровстве, а виновны лишь в бездеятельности. Мое мнение – можно дать им возможность искупить вину. Разжаловать, лишить наград, да хоть «шарашку» создать под таких специалистов – но не пускать в распыл.

– А если они зло затаят? Выйдут, будут мстить – всей советской власти, Советской стране?

– Тогда по закону, – сказала Лазарева, – держать их под надзором, это вопрос технический. Хоть увидим, с кем они станут сговариваться, кому у нас не нравится советская власть.

Сталин посмотрел на Берию и Пономаренко:

– Нет возражений?

Лаврентий Палыч пожал плечами.

– Ну раз так, пусть поживут, до первого случая вредительства и саботажа.

Пономаренко кивнул.

– Хорошо, дадим шанс искупить… – сказал Вождь, – однако же запомним, верить безоговорочно можно лишь информации по вопросам техническим. Ну еще касаемо природных явлений, вроде Ашхабадского землетрясения, где в следующий раз тряхнет, в Ташкенте через шестнадцать лет? А все относящееся к вопросам политическим – несет на себе уклон, зависящий от авторства написавшего и его политических воззрений. И относиться к этому надо с известной долей скептицизма.

Рука потянулась к трубке. Жаль, что бросил курить – так хочется иногда! Но нельзя – и слишком многое предстоит еще сделать. Четвертое марта пятьдесят третьего – хотя теперь была надежда, что история изменится, Сталин будет полностью спокоен, лишь когда эта дата пройдет. План, родившийся еще в сорок четвертом, после Киевского мятежа – реорганизовать партию, дополнить иерархический принцип сетевым, «горизонтальные связи», вместо вышестоящих, впередиидущие – вот отчего столь важным было разобраться с «ленинградским делом», там он сам после него стал закручивать гайки, и Система в общем работала, пока он был жив! Если разобраться, то весь их орден «Рассвета», компания Посвященных, по сути то же, что делали Кузнецов с Вознесенским, междусобойчик, перехватывающий управление у уполномоченных на то органов. Но ключевое – мы это делаем исключительно в интересах всего СССР. Они – лишь в интересах своей «вотчины», проблемы тех, кто был за ее пределами, их не волновали. Но как обеспечить это в будущей партии?

– Вот наш главный фронт! – продолжил Сталин. – Валовая продукция промышленности прошлого, 1949 года, уже составила 125 процентов от уровня 1940 года[71]. Мы успешно повышаем благосостояние советских людей, снижаем цены, увеличили продолжительность отпусков для работников вредных производств, а также женщин, ставших матерями. В этом году советские люди могут ездить в восстановленные здравницы в Крым, на Кавказское побережье, а также в дружественную Болгарию – к сожалению, в Южной Италии, Югославии и Греции еще неспокойно политически. И что немаловажно, нам удалось здесь не сильно увеличивать налоговую нагрузку на деревню – за счет большей помощи от дружественных стран. Мы сумели значительно уменьшить последствия неурожая сорок шестого года – проблемы с продовольствием были, но без смертности от голода обошлось. Ашхабад тоже обошелся малыми жертвами и материальными потерями – если не считать того, что хрущевский новострой весь рухнул как карточные домики, даже сносить не понадобилось! Экономики социалистических стран в значительной мере интегрированы в народное хозяйство СССР, и процесс продолжается. При том, что мы тратим на оборону не более того, что необходимо…

Присутствующие молча слушали – хотя сказанное было им хорошо известно. Как и манера Вождя предварять подобным вступлением, «чтоб прониклись», свою главную мысль.

– Нам не нужна война, – сказал Сталин, – снова залечивать раны, нанесенные уже атомными ударами по нашим городам. Слабым утешением будет, что мы в ответ сожжем то, что останется от Европы, и дотянемся до какого-нибудь Нью-Йорка или Сан-Франциско. Четыре года назад американцы думали точно так же – а вот сейчас… По нашей информации, полученной здесь, в этом времени, им надоела бестолковая возня в Китае. В Шанхае и Гуаньчжоу высаживаются американские войска, уже не группы советников, а армейские дивизии. И крупные силы авиации, включая стратегические бомбардировщики, переброшены на базы Окинавы, Тайваня, Филиппин. «Бешеный Дуг» Макартур, командующий американскими войсками в Китае, очень хочет войти в историю с лаврами великого полководца, победителя. Все эти годы мы помогали «нашим», товарищу Мао, по самому минимуму – чтоб хватало сдержать натиск воинства Чан Кай Ши. Что будет, если завтра на китайском фронте вместо гоминьдановцев окажутся свежие дивизии Армии США? Через сколько времени американцы выйдут в своем наступлении к нашей границе где-нибудь возле Фрунзе или Алма-Аты? А после Чан Кай Ши потребует вернуть незаконно оккупированный Пекинский край вместе с Внутренней Монголией? И нам как минимум снова придется тратить колоссальные средства на укрепление дальневосточных границ – как там, в шестидесятые, семидесятые, когда война СССР с маоистским Китаем казалась даже вероятнее, чем с американским империализмом?

Василевский покачал головой.

– Разрешите, товарищ Сталин? Не похоже, чтобы американцы всерьез готовились к большой войне с нами. Судя по тому, что в Европу ими не перебрасывается никаких дополнительных войск. Равно как и авиации. Не на французов же они надеются, что те нас остановят? Ил-28 даже с немецких баз до Британских островов достают хорошо, с «ягодками». Ну а датчане при таком раскладе – смертники, без вариантов. Да и не похоже, что янки так легко спишут своих союзников. Мнение мое, и товарищей из Разведупра – воевать в Европе американцы не собираются.

– А если им это не надо? – спросил Сталин. – Если пока они хотят лишь измотать нас, переведя соревнование с военного поля на экономику, где они сильнее? Принудить нас тратиться на оборону, пока не разоримся. Или все же напасть, когда мы уже не сможем поддерживать безопасный уровень своих вооруженных сил. Они ведь считают – им спешить некуда. И уверены, что навязывают нам эту игру! Поскольку обороняющийся должен быть силен всюду и всегда – а решившийся напасть выбирает момент и место. Есть мнение, что надо показать кое-кому, что они не правы. По крайней мере, быть к этому готовым. Что у нас на Тихом океане, товарищ Лазарев?

– По авиации: в ближней морской зоне мы способны решать все поставленные задачи, – ответил адмирал, – истребительные полки в массе перешли и успешно освоили Миг-15, задачу ПВО берега и баз, и прикрытие сил флота в прибрежном районе обеспечат. Достаточно хорошо отработано взаимодействие с ВВС и ПВО армии. Развернута сеть РЛС и оперативных командных пунктов, для управления разнородными силами флота – прежде всего авиации, но также и кораблей. Чему уделялось особое внимание на учениях. Ударной авиацией освоено применение «комет» по морским целям. Однако мы пока еще слабы в дальней зоне. Дозаправка в воздухе, в массе, личным составом не освоена – система откровенно еще «сырая», я докладную писал. Остро не хватает ударной реактивной авиации, Ил-28 в основном сухопутчикам идут, нам по остаточному. И новая тактика еще в процессе разработки, реактивные не годятся в качестве пикировщиков, и для топмачтового бомбометания плохи. Раков на Балтике отрабатывает массированное применение реактивных торпед РАТ, но когда это широко до строевых частей дойдет, тем более на ТОФ… Носители «комет», Ту-4 и Не-277, при наличии у противника реактивных палубных, могут работать лишь под прикрытием «мигов», то есть возле нашего берега. Вот карта, тут показано – зоны, где мы обеспечим господство, где паритет и где мы слабее.

– А радиус действия палубной авиации США до пятисот миль, – заметил Сталин, разглядывая карту, – то есть их авианосное соединение вполне может навязывать нам инициативу, нанося удар из «синей» зоны. И если свой берег мы еще можем прикрыть, то возле китайского побережья уже они могут делать, что хотят. Что по кораблям и прочему?

– По подводному флоту, – продолжил Лазарев, – в строю ТОФ, восемнадцать лодок «тип XXI», «XXI-бис», «XXI-бис-2», к двенадцати перешедших в сорок четвертом добавились шесть постройки ГДР, но собранных во Владивостоке, еще две только подняли флаг и сдают курс боевой подготовки, одна в процессе приемки флотом, три предъявят к сдаче в течение месяца. Малых лодок, «тип XXIII», запланировано к отправке на ТОФ двадцать четыре единицы, первые пять уже прибыли в Порт-Артур, должны прибыть еще семь, и двенадцать во Владивосток. Еще в строю четыре лодки К-ПЛО, восемь подводных заградителей «серия Л», и тринадцать «Щ» и «М», эти уже выведены из боевого состава и используются как учебные. По надводному флоту – в строю, крейсера «Молотов», «Калинин», пять новых эсминцев «проект 32», восемь старых эсминцев. Имеется достаточное количество тральщиков, малых противолодочных кораблей и сто шесть торпедных катеров, как нашего «183-го проекта», так и «шнелльботов». Которые хорошо дополняют авиацию – для действий ночью, обученные массированным атакам, с применением самонаводящихся торпед и средств РЭБ.

– Итого боеготовых лодок тридцать, и это на весь наш Дальний Восток, – подсчитал Сталин, – а поправьте меня, товарищ Лазарев, если я ошибусь, вы недавно докладывали об общем числе нашего подплава. Насчитав пятьдесят четыре «613-х», из которых двадцать четыре на СФ, двадцать на Балтфлоте, десять на ЧФ. Также, восемьдесят девять «тип XXI», из которых двадцать одна единица СФ, восемнадцать на ТОФ, тридцать восемь на Балтике и двенадцать на ЧФ. Плюс сорок девять лодок Фольксмарине этого же типа. Малых лодок «тип XXIII» имеется, двенадцать Балтфлот, тридцать пять ЧФ и пятьдесят шесть в Фольксмарине – не учтены те, что в пути на Дальний Восток. Вы со шведами собрались воевать, товарищ Лазарев, или опасаетесь прорыва на Балтику американцев? А Тихий океан явно недооценен, это отчего – в свете последних политических событий?

– Никак нет! Во-первых, увеличить состав флотов мешает нехватка оборудованных гаваней, ремонтных мастерских и заводов, доков. Так исторически сложилось, что Балтика наиболее освоена, и нами, и немецкими товарищами. Во-вторых, налицо хорошая связность с Северным флотом – как через Норвежское море, в мирное время, так и по Беломорканалу, в любое – часть кораблей и лодок в ближайшее время будут переведены на Север, по мере освоения экипажами, практика показала, что этот процесс быстрее и безопаснее проводить в более «тепличной» обстановке. В-третьих, в случае начала войны Балтийский флот предполагается выдвинуть вслед за армией в захваченные французские базы на атлантическом побережье, как это сделали немцы в сороковом. Что до Тихого океана, то там положение с инфраструктурой хуже всего, а завод в Комсомольске лишь в сорок восьмом завершил реорганизацию, сейчас на его стапелях шесть лодок 613-го проекта, первые четыре успеют поднять флаг еще в этом году до ледостава, остальные уже в кампанию следующего года, и на освободившихся местах тут же будет начата постройка следующей шестерки. Увеличению корабельного состава там очень мешает ограничение ремонтных мощностей, просто невозможно поддерживать корабли в исправном техническом состоянии – я еще в прошлом году докладную записку подавал.

– А воз и ныне там, – буркнул Сталин, – а судостроительные мощности Кореи подключить пробовали? Совместно с товарищами из НКИДа.

– Эти «мощности» как при японцах, так и сейчас, направлены в основном на изготовление корпусов судов, по механической же части до недавнего времени все приходилось завозить извне. Потому сегодня корейские верфи загружены гражданским судостроением, как более простым технологически – что также имеет положительный эффект разгрузки наших заводов. К сожалению, опыт перевода на Дальний Восток кораблей с западных флотов показывает, что результат выходит слишком дорогим, особенно с учетом дипломатии и международной обстановки. Тихому океану нужна своя судостроительная база, с научным и конструкторским обеспечением.

– Минутку, товарищ Лазарев, – вставил слово Берия, – насколько мне известно, во Владивостоке еще четыре года назад возобновил работы кораблестроительный институт?

– Который столь уступает и Ленинградскому и Северному кораблестроительным институтам и по числу преподавательских и студенческих кадров, и по учебно-производственной базе, что в 1948 году принято решение объединить кораблестроительный и механический факультеты, из экономических соображений. Попросту – не хватало людей на полный штат, и набрать их в том регионе неоткуда.

– А если усилить кадрами за счет тех же ленинградцев?

– В таком случае, товарищ Сталин, придется пересмотреть весь существующий порядок распределения выпускников высших учебных заведений. Сейчас принято, и законом дозволяется, что значительная часть старшекурсников еще за год-два до выпуска завязывают самые тесные отношения с будущими «покупателями», привлекаются к договорным работам, пишут диплом на конкретную тему – после чего автоматически распределяются именно на данное предприятие. И это очень полезно, так как позволяет заводу или КБ получить не просто молодого специалиста, а уже знакомого со спецификой работы, могущего сразу, без раскачки включиться в процесс. Но оборотной стороной выходит то, что предприятиям, удаленным от вузов, достаются кадры по остаточному принципу.

Анна Лазарева кивнула, подтверждая слова адмирала.

– Разрешите, товарищ Сталин? Я училась в Ленинграде и настроения студенчества хорошо понимаю. Ленинградские студенты в большинстве своём надеются, что будут работать возле дома. И это так и есть, потому что промышленность, наука и образование города примут весь выпуск и потребуют ещё. А применительно к кораблестроению это особенно наглядно – крупнейшие Адмиралтейский, Балтийский, Ждановский заводы, ЦНИИ Крылова и еще несколько десятков научных и конструкторских учреждений отрасли гарантированно забирают всех ленинградцев и еще лучшую часть иногородних студентов. Большой Флот строится в значительной степени на ленинградских верфях, которым нужны кадры! Замечу также, что перспектива остаться в Ленинграде играет роль положительной мотивации для лучшей учебы.

– Еще одно «ленинградское дело», – усмехнулся Сталин, – одеяло на себя перетягивать, сначала в интересах дела, а потом… Товарищ Лазарев, что вы товарищу Пономаренко говорили про текучесть офицерских кадров на ТОФ?

Адмирал посмотрел на Пономаренко. Тот лишь руками слегка развел, – а что хотите, надо же чтобы из разговора был результат?

– Замечено, что отдельные офицеры с Тихоокеанского флота всеми правдами и неправдами стремятся добиться перевода на запад, – начал Лазарев, – причем не шкурники, карьеристы, а вполне заслуженные и толковые товарищи. В неофициальных беседах называют причины – недостаточное развитие соцкультбыта, «скука зеленая, только водку пей», плохие жилищные условия, в сравнении с западными флотами, ну и семейные проблемы! ТОФ сорок пятого года был фронтом, на какое-то время собравшим в себе все лучшее со всех флотов. Но война кончилась – и людям надо было возвращаться. Нельзя ведь было и оголять западные рубежи!

– И останется ТОФ снова сонным углом, где служат одни неудачники и неумехи, – зло усмехнулся Сталин, – наподобие капитан-лейтенанта Прибытко, так, кажется, звали того, кто свою подлодку в мирное время трижды чуть не утопил, по собственной дури? При том, что там возле наших рубежей вот-вот начнется большая война! Товарищ Лазарев, и вы, товарищ Лазарева, продумайте меры по повышению популярности службы и вообще жизни на Дальнем Востоке, изучите опыт хетагуровского движения. Товарищ Лазарев, а в каком состоянии К-25?

– Капитальным ремонтом на Севмаше полностью перебрали второй контур и механизмы, провели доковый осмотр и ремонт. Загрузки реактора хватит еще на пять лет эксплуатации – а там, надеемся, и наш Атоммаш подоспеет! Обновленный экипаж сдал задачи БП. Потому мы имеем полностью боеспособный атомный подводный крейсер. С учетом нового торпедного оружия, по которому мы здесь опережаем американцев – мало им не покажется.

– На крайний, самый последний случай, – сказал Сталин, – пусть будет пока нашим козырным тузом в рукаве. Нам бы год-два продержаться. Что с «акулами»?

– Работы по плану, – ответил Лазарев, – если только не вылезет чего-то непредусмотренного. «Ленин», если все пройдет гладко, войдет в строй в пятьдесят втором, на год раньше. Сумеем какой-то опыт накопить.

«Курчатов не подвел, – подумал адмирал, – проект корабельного реактора был готов уже в сорок восьмом. А в следующем году в Ленинграде заложили ледокол. Не совсем тот «Ленин», и не нашлось у нас детального описания, и конструкция носила следы импровизации, удешевления. Главной задачей было испытать энергетическую установку для будущих атомарин, – а полноценным атомным ледоколом должен будет стать уже следующий корабль, проекта не существовало еще, и название не было официально утверждено, но в кулуарах уже говорили, как о решенном – «Иосиф Сталин». А на Севмаше уже формировались корпуса сразу четырех, первых в этом мире, атомных лодок».

– А пока, возможно, придется вам, товарищ Лазарев, снова отправиться на Тихий океан, – сказал Сталин. – Впрочем, решение еще не принято. В зависимости от политической ситуации там. И думаю, что Анна Петровна в этот раз вполне может ехать вместе с вами – чтобы показать своим примером, как надо решать семейные проблемы? Ведь там найдется и дело для вашей службы, товарищ Пономаренко?

Анна Лазарева

Ленинград, Ленинград. Родной мой город, где я не была с сорок первого года. Оставшийся для меня в таком же бесконечном удаленном времени, как для моего Адмирала, его двадцать первый век.

Всего лишь одна ночь на «Красной стреле». Парадоксально, но именно это было причиной, что я так и не была здесь после Победы. Думала, что успею всегда, лишь собраться. И откладывала на потом. А еще, хотя не признавалась себе сама, боялась встречи с частью себя – прошлой. Как сказал Юрка Смоленцев, мы были романтиками, слепо верящими, что завтра будет лучше, чем вчера, – а сейчас стали прожженными циниками с романтической душой где-то глубоко внутри. Ну а они, пришельцы из будущего, изначально были такими – знающими, что завтра должно быть лучше, чем вчера, иначе не следует и жить.

«Ничто не может помешать победе коммунизма – если только сами коммунисты этому не помешают». Эти слова, которые произносит Ленин в спектакле, сочиненном в ином времени и с огромным успехом идущем здесь[72], стали лозунгом, – а это чистая правда. Там, в мире «Рассвета», мы отчего-то решили, что достаточно построить материально-техническую базу, фундамент социализма, – а остальное возникнет само. Здесь же есть понимание на самых верхах, что эту ошибку повторить нельзя – и что наши советские люди, их вера в светлое будущее и готовность на него работать и за него сражаться, это главная наша ценность и основной капитал!

И если для его сохранности приходится иногда изымать из стада отдельных паршивых овец (вот, набралась уже у Лючии религиозных выражений!), то это исключительно для общего блага. И как самая последняя мера, когда сохранить человека для общества уже никак не получается. Мы люди очень добрые и гуманные – просто добро наше… нет, не с кулаками, а скорее, со скальпелем хирурга.

Так что в Ленинграде, куда меня посылал Пономаренко, я была не следователем, а судьей. Для разработки конкретики есть прикомандированные специалисты, асы бухгалтерии, которым все эти дебеты, кредиты, сальдо и сторно понятны, как охотнику следы на снегу, – где тут не сходится, сколько уворовали, или же по отчетности чисто все, а документы, списывающие все на какую-нибудь заготконтору «Рога и копыта», подложные? Считаю теперь, что люди из Финансовой службы уважения заслуживают не меньшего, чем ухорезы, которых Юрка Смоленцев натаскивает – а ведь герр Рудински это и раньше понимал, когда давал нам совет учредить особую «финансовую полицию», как у него в Германии, так именно после его визита у нас и появилась эта Контора, главк в системе НКВД (не путать с ОБХС – в свете современной политики больше свободы кооперации и всяким там артелям, гораздо меньше этого было раньше, в мои «севмашевские» времена). Ну а с прямой уголовщиной, бывшей на подхвате, приданные сыскари из МУРа вместе с ленинградцами отлично разобрались – так что собственно следственные мероприятия были закончены. Оставалось лишь политическую оценку дать – а там, как товарищ Сталин и им назначенный суд решат.

Самым серьезным здесь, конечно, было – разговоры об «обособлении» РСФСР, имеющие место среди фигурантов (доказано достоверно). Не вышедшие за рамки кухонного трепа, но когда о том говорят член ЦК и первый секретарь обкома, к этому серьезно относиться или нет? А ведь сила России и СССР, по моему глубокому убеждению (и теория Гумилёва это утверждает), как раз в умении вовлекать в свою орбиту соседствующие народы! Начнем заборы ставить, определять, кто тут «истинно русский», а кто инородец – так сначала внешние слои отпадут, затем и дальше, до размеров Московского княжества сократимся?! Так что идея была предельно опасная – причем ясно было, что те, кто о ней говорил, заботились прежде всего о своей иерархии, как сволочь Ельцин через сорок лет! А так как переубеждать подобную публику бесполезно – следовало внушить ей страх, чтоб навек запомнили: даже взгляд в эту сторону – смерть, без вариантов! И приходилось мне (снова фраза религиозная) «отделять овец от козлищ», и протоколы допросов читать, и на самих допросах присутствовать, и вопросы фигурантам задавать – а итогом отметки в списке: те, кто в эту идею всерьез поверил, жить не должны. Даже если прочая их вина не слишком велика. Решала судьбу нелюдей, идейные потомки которых там развалили великую страну – совершенно без колебаний совести. Тем более что мое «особое мнение» не окончательное, – как еще суд решит. Ну и не всем отягощение – кому-то приписала, что целесообразно предоставить искупить. Ну и еще на мне было все касаемо культурной политики, – но о том дальше расскажу.

В Ленинграде я видела следы войны – пустыри на месте разбомбленных домов. Где-то уже шла стройка, где-то зеленел сквер, – а где-то мальчишки играли в футбол, обозначив ворота кирпичами. А город выглядел ухоженным и чистым, за Московским райсоветом и заводом «Электросила» уже был разбит Парк Победы, и ударными темпами строилось метро (линии и станции примерно совпадали с существующими в иной истории, насколько я помню рассказы моего Адмирала, родившегося в Ленинграде в 1970 году). Он уже был здесь в сорок восьмом, когда на Балтийском заводе готовились «Ленин» закладывать – один ездил, без меня, я тогда Илюшу рожала. А Владику, первенцу моему, сейчас уже шестой годик, через год в школу – весь в отца, крепенький, волосы черные, глаза синие и характер упрямый! И еще хорошо, что ясли и детский сад находятся на первом этаже нашего же огромного дома на Ленинградском шоссе, и воспитательницы могут, если попросить, ребенка после смены домой доставить и сдать на руки домработнице тете Паше или моей прежней «компаньонке» Марье Степановне, которая меня выручала, по просьбе Пономаренко, и сейчас еще приходит, и даже у нас остается, когда надо с детьми побыть. Когда мне приходится уезжать – на Севмаш, где «Воронеж» стоит, мы с Михаилом Петровичем дважды летали, и в хозяйство Курчатова. Которое теперь не один Второй Арсенал на Севере, разросся советский Атоммаш, включает в себя теперь множество объектов, и производств, и НИИ, и полигонов – на Урале, в Поволжье, в казахских степях, и в Ленинграде, где будут изготавливать машины для ледоколов и атомарин. Адмирал мой в Москве окончательно лишь с лета сорок сорок седьмого, но в командировки летает и ездит… а я вот с ним лишь на Севмаш, так хотелось моих девчонок повидать, и научников с Северной Корабелки, и ребят с «Воронежа», ну еще в Горьком была, там на заводе «Сормово» тоже заказы для Атоммаша делают – город мне каким-то уютным показался, на Ленинград похож, а вот в Москве, странно, до сих пор чувствую себя «не совсем своей»!

– Ань, вот за себя скажу: когда моего кабальеро рядом нет, тоже такая тоска иногда нападает, – сказала Лючия, – а когда мы вместе, то мне абсолютно все равно, где! Так и ты со своим, вместе летала – а тут, сколько его ждешь? Вот грусть и приходит.

А вот сейчас я в Ленинграде, а Михаил Петрович в наркомате, в Москве! Хотя и звоню я ему каждый вечер, чтоб голос услышать. Зато Лючия со мной, в обычной роли «адъютанта» и секретарши.

– Петечка с Анечкой большие уже, Марь Степановна с тетей Пашей и тетей Дашей обещали за ними присмотреть! А ты мне обещала Ленинград показать, лучший город земли?

Вот только видели пока мало. Из «Астории», машина у подъезда ждет, и в дом на Литейном. Вечером так же – обратно. Ну еще пару раз на предприятия выезжали, и по Невскому могли пройтись. А так – коридоры, кабинеты, бумаги.

Отчего «ленинградское дело» не перехватили, не предотвратили? Так, во-первых, потомки не всеведущи: информация на их «компьютерах» прежде всего касалась истории военной и технической. А про «ленинградское дело» было лишь упоминание, как товарищ Сталин заметил, «тридцать седьмой год местного значения», про ярмарку же не было ничего. Во-вторых, как верно было сказано, Кузнецов и примкнувшие к нему, сидя уже в Москве, в ЦК, на себя информацию замкнули, и многие тревожные сигналы перехватывали. А в-третьих, по всему Союзу подобное творилось, в свете денежной реформы сорок седьмого года, когда очень многие нечестно нажившиеся разом теряли всё – а среди них были не только спекулянты с рынков, но и ответственные товарищи или друзья-приятели таковых. В-четвертых, вот с чего потомки взяли, что в СССР этого времени все было планово-директивно – рынок все равно наличествовал, слышала я, что когда товарищ Сталин прочел про «дело Павленко» (это когда проходимец собственную воинскую часть организовал, военно-строительную, и брал подряды на работы, оплачиваемые наличкой и щедро), то не поверил сначала, проверить велел, все подтвердилось – и полетели головы не только Павленко с компанией, но и товарищей на местах. А здесь, в свете того, что партия официально объявила, что индивидуальный труд эксплуататорским не является (то есть артели и кооперативы вполне процветают, и колхозы стали реально самостоятельны, а не тенью совхозов с таким же планом и директивами – ты лишь сдай осенью указанное количество продуктов по регламентируемой цене, а в прочем тебе полная свобода, никто не приказывает, когда и сколько тебе сеять и пахать), – с одной стороны, обеспеченность населения продовольствием и товарами заметно улучшилась, с другой, создалась почва для злоупотреблений, тогда и пришлось «финансовую полицию» создать, которая занималась не только соцсобственностью, но и претензиями частников друг к другу. Да и административная реформа, когда целый ряд союзных республик своего статуса лишился, перейдя в автономии – не только Карелия, но и Казахстан, и восточная половина Украины. И границы поменялись, как от тех же Украины и Казахстана вернули России области с подавляющей численностью русского населения, из трех Прибалтийских республик сделали одну, и тоже часть территорий передали России и Белоруссии. Все это в отдельных местах вызвало недовольство, в сорок девятом в Средней Азии чуть ли не новое басмачество могло начаться, причем ниточки за рубеж уходили. Аппаратных мер не хватило, Смоленцеву с его ухорезами пришлось поработать, причем сам Юрка едва там не погиб. Но это история отдельная и совершенно другая, и под грифом «совсекретно».

Так что – чистим авгиевы конюшни, по мере того как руки доходят. И ведь даже «ленинградское дело» здесь могло проскочить мимо внимания – если бы не замашки устроителей ярмарки, организовавших для приехавших «своих» гулянки с купеческим размахом (вошедшие в протоколы как «перерасход командировочных средств»). И превысило количество сигналов критическую массу, и завертелось колесо правосудия – попутно под каток попали и ленинградские бандиты с прочей шпаной (народ говорит, по улицам стало спокойно ходить в любое время суток), и культура с идеологией (а вот здесь еще предстояло разобраться и всерьез).

Здесь не было в сорок шестом закрытия журналов «Звезда» и «Ленинград». Хотя повозиться нам с ними пришлось – были сигналы, что убыточно держать два журнала, где достаточно одного – и вообще, отдельные личности вроде Зощенко в них пропагандируют пошлость и мещанство. И ведь правильно товарищ Сталин заметил про этого писателя, что «вся война прошла, все народы обливались кровью, а он ни одной строки не дал. Пишет он чепуху какую-то, прямо издевательство. Война в разгаре, а у него ни одного слова ни за, ни против, а пишет всякие небылицы, чепуху, ничего не дающую ни уму, ни сердцу»[73]. С биографией товарища Зощенко ознакомившись, считаю весьма вероятным, что он банально меланхолией с неврастенией страдал и пытался разобраться – но зачем же на читателей это вываливать, да еще в военное время? Излияния страдающей и мятущейся души[74] выглядят, уж простите, как показ содержимого ночного горшка, врачу для диагноза полезно, а публике зачем? Сидел в Алма-Ате, в эвакуации, избавленный от фронта, – ясно, что не каждому дано, «с лейкой и с блокнотом», по фронтовым дорогам, но ты хоть пиши такое, чтобы боевой дух народа повышало, а не какой-то фрейдистский бред, совершенно не к месту! Хотя иные из товарищей писателей, жирующих в эвакуации, когда Ленинград умирал от голода – не только ни строчки не написали за нашу Победу, но еще и говорили, что «нужно ждать наших уступок в угоду нашим хозяевам (англо-американцам), наша судьба в их руках. Я рад, что начинается новая разумная эпоха. Они нас научат культуре…», или еще хлеще, «всей душой желаю гибели Гитлера и крушения его бредовых идей. С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией. Будем ждать»[75].

Но в истории здесь Сталин не стал рубить сплеча, а поручил Пономаренко разобраться. Чем мы и занимаемся. Ведь не обязательно быть на передовой, чтобы помочь фронту, даже если у тебя в руках не автомат, а всего лишь перо – прочтите «Блокадные дневники» Лукницкого (здесь Сталинская премия – наверное, удивился Павел Николаевич скорости ее присуждения, сразу после публикации – не зная, что товарищ Сталин прочел его книгу прежде, чем она была написана, в этой ветви истории!). И это при том, что раньше Лукницкий входил в тот же «ахматовский» круг, был первым биографом Николая Гумилева. А Фадеев, написавший «Молодую гвардию», уже экранизованную?! Разве это много – требовать, чтобы писатель творил на пользу своей стране, своему народу, конкретному историческому моменту, а не ради «всемирной культуры»?

Хотя я слышала еще в университете, что из русских классиков лишь Гоголь всерьез был озабочен, какие мысли вызовет у читателей его произведение, нравственные или нет? Достоевский, Некрасов, Тургенев, Толстой – этого вопроса себе даже не задавали.

И вот «ленинградское дело». Когда попутно подмели, как оказалось, не только воров, но идеологически неудобных. Какие имена в списке – вот ей-богу, была бы на месте потомков, разрыдалась бы от умиления! Если бы не знала их реальных поступков и утверждений. Например, эта вот тварь, дочь известнейшего советского писателя, который ненавидел советскую власть тайно (это его слова приведены выше!), сама ненавидела её явно (естественно, в те времена, когда за это уже перестали расстреливать). И большую часть жизни посвятившая рассказам о том, какая эта власть ужасная и как страдала от неё творческая интеллигенция. Известнейшая в той истории диссидентка, лауреат международных премий «за гражданское мужество», приятельница Елены Боннэр, защищала Солженицына, Синявского, Даниэля. Вполне могла бы быть на месте Веры Пирожковой[76], подрабатывающей в немецкой комендатуре исполнением смертных приговоров – если бы попала на временно оккупированную территорию, а не пересидела в Ташкенте.

А ее родной брат, сын того же великого писателя, всю войну пройдет дорогами военного корреспондента – Таллиннский переход Балтфлота, вся Блокада. Напишет отличный роман о летчиках-балтийцах (еще не вышел, но в издании «из будущего» Сталину и Пономаренко понравился, наложена резолюция: создать все условия, издать без задержки, экранизовать).

И какого… тут делает лицо из Особого списка?? Товарищи из ленинградского ГБ, вы что, белены объелись? Вам циркуляр известен, что любые следственные действия против указанных лиц, исключительно с санкции нас, «инквизиции»? Ну что вы тут мне суете – протокол, что он что-то где-то, даже не сказал, а промолчал? Ах, на родную мать не донес? Немедленно освободить – и принести извинения, я проверю! И обеспечить, чтобы по месту работы у указанного лица не было никаких проблем, из-за вашей дури!

Так как прямой связи данных лиц с основными фигурантами не вижу, приказываю выделить их дело в отдельное производство и передать в наше ведомство. И не надо держать их под арестом. Не те люди, чтобы сбежать или скрываться. Достаточно подписки о невыезде.

Юмор в том, что сведения о советских диссидентах мы взяли из компьютера одного типуса, прикомандированного к экипажу «Воронежа», это сейчас он один из создателей нашего минно-торпедного оружия, кавалер и лауреат – а тогда был активным «болотным белоленточником» (дурацкий символ!). И к тому, что он встал на путь истинный, я персонально руку приложила, обеспечив ему знакомство с Наташей, одной из своих «стервочек» – та самая, что в деле с фашистской шпионкой Пирожковой отличилась. Дело добровольное (с ее стороны), ну и вышел, совет да любовь, не одним же «Боннэр» наших советских людей с правильного пути сбивать, можно и наоборот?

А вот теперь мне дело предстоит потруднее, чем в Союзе Писателей, когда я Ивана Антоновича Ефремова от нападок творческой своры защищала! Только предстоит небольшой спектакль организовать. Хорошо, что я в платье (вот ненавижу мундир!). И с объектом знакома, еще с севера, – но там он видел и знал меня как жену контр-адмирала Лазарева, командира «моржихи», работающую в штабе «бригады строящихся кораблей».

Что, ушел уже? Тогда – машину мне, немедленно! Подбросьте меня и товарища Смоленцеву до угла Белинского. Люся, за мной – я тебе в машине все объясню!

И если эти сволочи человеку по его умной голове настучали, которой он еще свои открытия сделает, про этногенез и биосферу… Репрессирую виновных – влепят им отметку в личном деле, с далеко идущими последствиями. И карьере кислород будет намертво перекрыт, и при первой оплошности полетят далеко и надолго.

Ну вот он, навстречу идет. Еще не благообразный седой профессор, как на фотографии из книги, а худой мужчина чуть меньше сорока, в морском бушлате без погон. После демобилизации с Северного флота экстерном сдал экзамены за университетский курс, получил место в Институте Востоковедения, откуда был выгнан год назад, за неполное служебное соответствие и неблагонадежность. В настоящее время старший научный сотрудник Музея Этнографии народов СССР. Что ж, изображаем удивление и радость:

– Лев Николаевич, какая встреча!

– Анна Петровна? Очень рад – но простите, со мной сейчас вам говорить небезопасно!

Благородство показывает? Хотя он и по жизни был дворянин – гордый, его слова, сказанные там когда-то, «Интеллигентный человек – это человек, слабо образованный и сострадающий народу. Я образован хорошо и народу не сострадаю». Совершенно не стеснялся выглядеть умным перед дураками и вообще пригибаться под уровень соседа – отчего и был повсюду крайне нелюбимой «белой вороной». При том, что, строго говоря, дворянином не был – личное (не наследственное) дворянство было у его деда, с отцовской стороны. Из первого ареста, в тридцать пятом, был освобожден по личному приказанию Сталина, второй раз, в тридцать девятом, получил срок за слова: «судьбы России должны решать не массы трудящихся, а избранные кучки дворянства… спасение России в восстановлении дворянского строя… и не все дворяне выродились или приспособились – есть ещё те, кто мечтают о бомбах», повезло, что не двумя годами раньше, под высшую меру не попал. Зато, когда уже после появления «Воронежа», товарищ Сталин обратил внимание на книги об этногенезе, сразу персоной автора заинтересовались, внесли в Особый список – и просьбу о добровольной отправке на фронт удовлетворили, вот только позаботились, чтобы не в армию, где летают пули-дуры, а матросом на СФ, эсминец «Куйбышев», что с нашей «моржихой» часто в обеспечение ходил, базировались рядом, там я с ним и познакомилась. Демобилизовался в сорок шестом, в Ленинград вернулся, пошел по науке – не подозревая, чья рука его незримо оберегает и дорогу перед ним расчищает, надо же гению помогать?

– Но уж позвольте, Лев Николаевич, мне вечером вам продукты занести? Всегда мечтала с вашей матерью познакомиться – и с подругой приду, вы не возражаете? В семь, ну вот чудесненько, адрес только напомните? Что, вот этот дом, рядом совсем? О, место знакомое – сколько раз я туда еще до войны бегала, к Перельману, в Дом занимательной науки!

Ушел. И если я что-то понимаю в психологии, фигуранты уже сегодня вечером соберутся вместе. Просто потому, что думают – а вдруг завтра их всех снова арестуют? Теперь реквизит подготовить и атмосферу. А то и говорить не станут – мамаша-то ведь видела меня на Литейном?

В назначенное время мы с Лючией звоним в дверь квартиры на третьем этаже дома на Литейном, 53. Вошедшим в историю как «Фонтанный», хотя был всего лишь флигелем Шереметевского дворца, выходящего фасадом на Фонтанку. Открывает Лев Николаевич – удачно, была бы сама мадам великая поэтесса, и не стала бы нас в квартиру впускать, пришлось бы товарищей звать, что внизу ждали, а я все же человек добрый и лишней грубости не люблю. Здороваемся, входим, вручаем пакет с продуктами. Прихожая большая, с высоким потолком и кафельной печью, не темный и захламленный коридор коммуналки на Плуталова, где я жила до войны. Слева на вешалке пальто висят, два мужских, два женских, оставляем там свои плащи. Сопровождаемые Львом Николаевичем, проходим в комнату – через кухню, коридор и дверь налево.

Квартира огромная. Великая поэтесса въехала сюда к мужу в двадцать четвертом. Сейчас – вся ее целиком. Были соседи, вся семья погибла в Блокаду. Жилплощадь даже больше, чем у нас с Михаилом Петровичем в Москве, и зелень за окном – а вот отчего-то ощущение, как в склепе! Или в сектантской молельне, с атмосферой нетерпимости к любому мнению, кроме принятого здесь – ощущение почти физической духоты, хочется распахнуть настежь окна, чтобы вдохнуть свежего воздуха; потолки высокие, а будто давят, создавая ощущение дискомфорта. Еще сильнее это было заметно в комнате, куда мы вошли – гостиная, красный плюшевый диван, обеденный стол со стульями посреди, белый кафельный камин, с потолка свисает лампа с красным абажуром, и примета новейшего времени, телевизор КВН-49 в углу. Сама сидит в кожаном кресле, как на троне, вполоборота к двери. Выглядит моложе своих шестидесяти лет, из-за короткой мальчишеской стрижки, одета в простое синее платье. На диване двое – великий писатель (импозантный седой мужчина) и его дочь, сорокалетняя дама с английской лошадиной рожей (про эту сволочь, будущую диссидентку, я уже упомянула выше).

Выдержав паузу, хозяйка повернула голову. Узнала меня. На лице ее за какую-то секунду сменились первоначальное равнодушное высокомерие, промелькнувший испуг, и наконец, истинно королевское холодное презрение.

– Лева, ты кого привел? – произнесла она, растягивая слова, как с французским прононсом. – Эта… присутствовала на моих допросах! И вы посмели прийти сюда, в эту квартиру? Вон!

Она царственно вытянула руку, указывая на дверь. Как истинная королева – нет, пожалуй, уже свергнутая королева в изгнании! Но дама волевая, этого у нее не отнимешь. Говорю ей спокойно, глядя как на равную:

– Анна Андреевна, у англичан есть поговорка «Даже кошка может смотреть на короля». Что же касается людей, то, что в европейской традиции, что в русской, даже приговоренному к смерти злодею предоставляется последнее слово. Я предлагаю вам побеседовать, не более того. Вас это ни к чему не обяжет – можете считать ее просто разговором случайно встретившихся в трамвае людей.

Если она будет настаивать, придётся перейти к жесткому варианту. Четверо сотрудников ждут на улице, двое на виду, это особо оговорено. Предложить Анне Андреевне посмотреть в окно и сказать: «Если я выйду, они войдут, и с понятыми. Вам известно, что такое, по вновь открывшимся обстоятельствам?» Лично мне подобные методы никакого удовольствия не доставляют. Только если никак иначе нельзя.

Великая поэтесса лишь плечами брезгливо пожала. У окна стоит, шаль на плечи набросила, от меня отвернулась. Но все же успела я в ее взгляде, брошенном на меня, заметить искорку интереса. Хотя неприязни там было намного больше. Что ж, теперь будем из этой искорки пламя раздувать.

– Позвольте представиться – Лазарева Анна Петровна, инструктор ЦК ВКП(б), работаю в отделе идеологии и пропаганды. В мои служебные обязанности входит и работа с интеллектуальной элитой нашей страны. Именно поэтому я и присутствовала на вашем допросе, Анна Андреевна, – мне надо было понять, что вы за человек, как с вами говорить, и имеет ли смысл это делать вообще. И если с Львом Николаевичем ситуация более или менее понятна, то вы для меня, после прочтения вашего дела, оставались «терра инкогнита».

– Позвольте поинтересоваться, за что мне такая честь? – сухо спрашивает Лев Николаевич.

– Во-первых, потому, что вы, несмотря на все сложности, имевшие место быть в ваших отношениях с советской властью, пошли добровольцем на фронт, честно и храбро отвоевав на «Куйбышеве». Что показывает, судьба страны для вас важнее, чем недовольство властью. Конечно, тогда вы не могли знать историю, случившуюся с генералом Деникиным, – но мотив и у вас, и у него явно был один.

– Я не знаю этой истории, Анна Петровна, – Гумилев был явно заинтригован, – не могли бы вы ее рассказать?

– Охотно, Лев Николаевич, – боковым зрением отслеживаю реакцию остальных: Анна Андреевна смотрит на меня с интересом, постепенно пересиливающим неприязнь; прозаик с дивана смотрит, скорее, с любопытством; его дочка – с откровенной ненавистью! Ну, ее мнение лично меня меньше всего волнует!

– История простая – весной 1943 года к генерал-лейтенанту Деникину пришли гости и увидели на стене его гостиной карту, на которой красными флажками было отмечено продвижение Красной Армии. И спросили: «Антон Иванович, вы же воевали с большевиками не на жизнь, а на смерть?!» На что Деникин ответил: «Это наша, Русская Армия!»[77] И как вы знаете, Деникин, как и многие другие бывшие «белые», сделали выбор в пользу настоящего и будущего, приняв советское гражданство. Позволю себе заметить, что страна тоже сделала такой выбор – прошлое не забыто, но нельзя жить прошлым, поэтому избрано было будущее.

Во-вторых, Лев Николаевич, вспомните, Полярный, октябрь сорок третьего, матросский клуб – и рукопись, что вам тогда вручили (ой, там кажется, на машинке было отпечатано, но как еще назвать?). Так получилось, что человека, написавшего это, и еще многое другое, материалы мы вам можем дать – сейчас нет с нами. Но есть мнение, что именно вы можете продолжить его дело, очень важное для советской науки. Поэтому мы следили за вашей судьбой, одёргивали недоброжелателей, ставивших вам в вину происхождение и непонимание марксизма. Ваши нынешние сложности, Лев Николаевич, вызваны вами же – при всем моем, поверьте, искреннем и глубоком уважении к вашему таланту, я вынуждена согласиться с учёным советом института: нельзя в научных спорах переходить на личности и проявлять такую нетерпимость к чужому мнению! Вы сами сумели поссориться со многими коллегами, в том числе уважаемыми учёными и даже со своим научным руководителем. И остановились в развитии, изучили таджикский язык и успокоились. Для сотрудника Института Востоковедения этого явно недостаточно. Лично я, хоть университет не закончила из-за войны, свободно говорю по-немецки, по-английски, по-итальянски. Но не беспокойтесь – кстати, поздравляю вас с защитой кандидатской. И заверяю, что когда вы докторскую решите защитить, по интересующей нас и вас теме, полная поддержка с нашей стороны вам будет обеспечена – стипендия, доступ к архивам и еще материалы от того же автора (ох, знал бы Лев Николаевич, что это все он сам напишет, через десять, двадцать, тридцать лет!). Будете трудиться, станете и профессором…

– Анна Петровна, что-то я понять не могу, – недоверчиво произнес Гумилев, – вы что, всерьез готовы помочь продвинуться к вершинам научной карьеры откровенному врагу, оспаривающему основу советской власти, ее эгалитарность?

– Лев Николаевич, а вы уверены, что ваши воззрения настолько несовместимы с принципами советской власти?

– Вы говорите загадками, Анна Петровна, – Гумилев уже «включился» на меня – теперь он был готов к серьезному разговору.

– Ваши прошлые сложности были вызваны высказыванием, что решать должны не массы, а узкий круг элиты? – спросила я.

– Не дословно так, но смысл вы передали верно, – согласился Лев Николаевич.

– С вашего разрешения, давайте сначала определимся, что есть «элита», в дословном переводе с греческого «лучшая часть» – вы с этим согласны? Тогда следующий вопрос – должна ли элита быть замкнутой корпорацией, подобно титулованному европейскому дворянству, или принадлежность к элите определяется личными заслугами человека?

Вот научилась у Пономаренко – простой психологический прием «настрой на согласие» – намеренно ставить вопрос так, чтобы собеседник не мог не согласиться!

– Второе! – уверенно сказал Гумилев. – Хотя бы потому, что замкнутая корпорация, не имеющая притока «свежей крови», неизбежно выродится.

– В таком случае, скажите, должна ли элита быть малочисленной кастой, чем-то вроде жрецов Древнего Египта, или чем многочисленнее она, разумеется, без потери качества, тем лучше для страны и народа? – продолжала я разговор, чувствуя себя библейским змеем-искусителем.

– Второе, без сомнения, – уверенно ответил Гумилев.

– Но тогда выходит, что… – тут я начала «подсекать рыбку», – во-первых, в любом обществе должна быть элита, которая является лучшей его частью. Второе – должны быть эффективно действующие «социальные лифты», благодаря которым умные, смелые, патриотичные люди будут продвигаться к вершинам власти. Третье – поскольку единственным способом взрастить максимальное количество талантов при равной численности населения является повышение среднего уровня образования и культуры, во всех смыслах, то ключевым моментом во взращивании элиты является повышение этого среднего уровня.

Надо было видеть, какими глазами смотрел на меня Лев Николаевич – честное слово, на мгновение я почувствовала себя неловко.

– Вы правы, Анна Петровна, – медленно, очень медленно сказал он.

– А теперь сопоставим ключевое условие взращивания элиты с высказыванием Ленина о том, что «советская власть должна создать такие условия образования и воспитания, чтобы каждая кухарка могла, при необходимости, квалифицированно вмешиваться в дела государственного управления», – я нанесла «удар милосердия».

– Вы просто иезуитка! – вскрикнула поэтесса.

– Почему, Анна Андреевна? – спросила я, мысленно поздравив себя с тем, что поэтесса не знала принципа «Непроницаемо только молчание».

– Вы – искушаете людей исполнением их самых желаний!

– Вы сомневаетесь, что мы выполним то, что обещали?

– Это еще подлее! – Анна Андреевна явно была выбита из равновесия. – Взять свое, истинное, по праву, и из рук дьявола?

– Знаете, Анна Андреевна, – доверительно, как не чужому человеку, сказала я, внутренне звеня, как натянутая струна – сейчас был переломный момент, очень важно было выбрать правильный тон и нужные интонации, – в сорок втором я была снайпером в партизанском отряде, в Белоруссии. Было неимоверно тяжело – не только физически, а в первую очередь морально – впрочем, вы же прекрасно помните это страшное время.

Я сделала паузу – не играя, меня пробил озноб, когда я вспомнила те дни, даже сейчас, после нашей Победы. И с облегчением увидела едва заметный кивок Анны Андреевны.

– Я видела, как немецкая военная машина шла на восток, перемалывая наши войска, и иногда в душу закрадывалось сомнение, по силам ли нам остановить ее. Нам помогали держаться сообщения Совинформбюро и сборники стихов, которые присылали с Большой Земли, вместе с взрывчаткой, патронами и свежими батареями для рации, – просто, очень искренне сказала я, тут нужна была настоящая искренность, наверняка Ахматова умела тонко чувствовать фальшь. – Вы, конечно, помните эти сборники военных лет – тоненькие, напечатанные на плохой газетной бумаге, с нечетким текстом. И что-то я помню с тех пор, наизусть – как вот это:

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова, —

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки![78]

Я терпеливо выдержала паузу, дав Ахматовой немного прийти в себя, – она явно не ожидала того, что ее стихи знает и ценит человек, которого она искренне считала врагом. Надо было не передавить – Ахматова, с ее эгоизмом и эгоцентризмом, даже, скорее, нарциссизмом, в принципе не принимала ни малейшего давления на тот, очень во многом выдуманный ей самой мир, в котором она безраздельно царила. И тем более неприемлемо было давление при свидетелях. Играть надо было на ее слабостях, тонко дозируя восхищение и лесть.

– Скажите, пожалуйста, Анна Андреевна, неужели вы написали эти прекрасные стихи потому, что вас кто-то искушал? – тихо спросила я, методично загоняя поэтессу в ловушку, созданную ее же бешеным самолюбием и эгоизмом.

– Нет! – гордо ответила королева поэзии.

– Значит, вы можете переступить через свое прошлое во имя страны? – так же тихо спросила я. – Вовсе не потому, что вас кто-то искушает – а потому, что вы русский человек, великая поэтесса России?

– Да что бы вы понимали в моем прошлом?! – с гневом и горечью бросила Ахматова.

– Я, конечно, не могу в полной мере прочувствовать вашу боль от потери близких людей – и никто не может, кроме вас самой, – тихо согласилась я, – ваш старший брат, Андрей Андреевич, покончивший с собой в эмиграции, будучи не в силах пережить потерю маленького сына; Николай Степанович, расстрелянный ЧК за участие в «организации Таганцева»; младший брат, Виктор Андреевич, которого вы долго считали погибшим, – я сознательно называла самых близких поэтессе людей, потеря которых ударила по ней, пробив броню ее эгоизма и эгоцентризма, в сущности, Ахматова была страшно, трагически одиноким человеком, пусть и по своей вине, поскольку она совершенно не умела строить и поддерживать долгосрочные отношения с близкими людьми; сейчас надо было доказать ей, что я способна ее понять. – Но что такое потеря близких людей, я знаю – мои родители погибли здесь, в Ленинграде, когда в наш дом попала немецкая бомба.

– У вас были все основания написать эти горькие стихи:

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать.

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля[79].

– Вы хорошо изучили мою биографию и мое творчество, – после долгой паузы сказала поэтесса – хорошо хоть в ее голосе теперь не было явной вражды, это был голос до предела уставшего человека, – положим, в смерти Андрея вашей прямой вины нет, но Николая Степановича расстреляли ваши.

– Анна Андреевна, вы лучше, чем кто-либо на этом свете, знаете, что Николай Степанович был воином в той же мере, что и поэтом, – я поддерживала доверительный тон изо всех сил, – и вы не хуже меня знаете, что он действительно сделал свой Выбор, Выбор с большой буквы, иначе и не скажешь.

А ведь я могла бы и жестче. Вот уверена, что Николай Степанович по характеру и убеждениям не мог остаться в стороне от борьбы. И уцелевшие участники «заговора Таганцева», причём эмигранты, репрессий не боявшиеся, подтверждали его активную роль. Некто Шубинский вообще назвал его одним из организаторов. Да и не был он к тому времени мужем Ахматовой – к моменту расстрела они были уже три года в разводе, и Анна Андреевна успела выйти замуж за Владимира Шилейко, от которого в том же году ушла к Пунину… кстати, это ведь была его квартира, – но развод с Шилейко оформили аж через четыре года, мало похоже на убитую горем вдову? Но не стала я этого говорить, зачем? А прочла стихи – жалея, что нет гитары, и не умею играть, вот у Юрки Смоленцева, или Вали «Скунса», куда сильнее бы получилось:

Собрался воевать, так будь готов умереть,

Оружие без страха бери!

Сегодня стороною обойдёт тебя смерть

В который раз за тысячи лет.

Не станет оправдания высокая цель;

Важнее, что у цели внутри.

И если ты противника берёшь на прицел,

Не думай, что останешься цел.

Добро твоё кому-то отзывается злом —

Пора пришла платить по долгам!

А истина-обманщица всегда за углом,

Бессмысленно переть напролом.

Пусть кто-то гонит толпами своих на убой —

Свои же и прибьют дурака.

Но можно дать последний и решительный бой

Тогда, когда рискуешь собой!

Собрался воевать – так будь готов умереть,

Мы смертными приходим на свет.

Судьба дает победу обречённым на смерть

В который раз за тысячи лет.

Но если чья-то боль на этой чаше весов

Окажется сильнее твоей,

Судьба, приняв решенье большинством голосов,

Отдаст победу именно ей[80].

– Стихи довольно простые, – констатировала поэтесса, возвращаясь в привычную роль надменной королевы, – собственно, затем я их и прочитала, чтобы дать возможность Ахматовой вернуться к привычному, психологически комфортному для нее образу, не «потеряв лица», – использованы просторечные слова, но, в сущности, неплохие и весьма искренние. Вы не знаете, кто автор, Анна Петровна?

– К сожалению, я не имею права назвать автора, – ответила я, мысленно извинившись перед еще не родившейся здесь Светланой Никифоровой, – я познакомилась с этим человеком на Северном флоте.

– Странно, у меня такое впечатление, что эти стихи написала женщина, – сказала Анна Андреевна.

– Когда идет война за жизнь страны и народа, женщины тоже становятся в строй. И не только в тылу – у меня, и у Люси, – тут я взглянула на Лючию, – есть на счету лично убитые враги. Простите, но не обо всем пока можно рассказать.

– Так это не ваши стихи, Анна Петровна?

– Сожалею, но поэтического таланта у меня нет, – глядя собеседнице в глаза, искренне ответила я, – я только читатель.

– А еще какие-нибудь стихи этого автора вы можете прочитать, Анна Петровна?

Я задумалась. В отличие от песен Высоцкого, большинство стихотворения Светланы Никифоровой абсолютно не соответствовали этому времени – понятиям, менталитету. Но одна вещь была – очень подходящая именно к моему плану. Первую часть которого я уже выполнила – давний конфликт между матерью и сыном, в мире «Рассвета» приведший к их полному разрыву в 1961 году, «лучше в дворники, в истопники иди, чем этой власти служить», теперь был переведен из идеологического русла в сугубо материально-эмоциональную плоскость. При том, что мать и сын и раньше-то близки не были – до войны, когда Лев Николаевич в эту квартиру обедать приходил, где жили сама поэтесса, ее муж Николай Пунин, его бывшая жена Анна и их дочь Ира – и отчим, когда за стол садились, говорил, «масло только для Иришки», а великая поэтесса поспешно соглашалась, «да-да, Николя, Левушка сейчас уйдет». Когда его арестовали, мать писала ему так, словно он отдыхал в Ялте – «я очень печальна, мне смутно на сердце, пожалей хоть ты меня». Он приходил сюда, жил здесь, просто потому, что больше было негде. Не были он и мать духовно близкими людьми, а вот соперниками – были! «Мама, не королевствуй».

Меня очень многому научил дядя Саша, комиссар госбезопасности второго ранга Александр Михайлович Кириллов, давний друг моего отца. Многому – товарищ Пономаренко. И я как губка впитывала информацию из будущего. И у меня была достаточная практика за пять послевоенных лет. Что есть богема диссидентского толка – террариум, перед которым пауки в банке это добрейшие и приятнейшие создания! Дикая, утробная зависть к собратьям, прикрытая высокопробным лицемерием и переходящая все границы жажда признания, старательно замаскированная заверениями в собственной гениальности, дополнялись настоящим низкопоклонством перед Западом, плавно переходящим в лютую ненависть к своей стране и народу – и это как-то совмещалось с искренней верой в то, что народ должен кормить эту богему просто за то, что она есть. Причем, за редкими исключениями, представители этой клоаки были готовы публично лизать руку власти, если она сочтет нужным подкормить их, – но не упускали случай исподтишка укусить кормящую руку, называя это своим гражданским мужеством. На этом фоне Ахматова, не скрывавшая своей искренней нелюбви к советской власти – и, положа руку на сердце, имевшая для этого основания, – как и не разделявший нашей идеологии Чуковский, избравший своим способом протеста, по определению Ильина, «внутреннюю эмиграцию», вполне могли считаться порядочными людьми; ну а прямолинейный, как штык трехлинейки, патриот белой России, Лев Гумилев, не любивший власти, но никогда, даже в мелочах, не предававший интересов страны, был почти святым. Насколько они были выше, чище, порядочнее многих тех, с кем я имела дело – и вместо того, чтобы загнать в Норильск или Магадан на две или три пятилетки, должна была улыбаться законченной мрази, моральным проституткам, нравственная нечистоплотность которых была просто неописуема литературной речью. Что поделать, если полковник Николаи, сказавший: «Отбросов нет – есть кадры!», был абсолютно прав? Придется потрудиться – чтоб воздалось каждому свое, кто-то подвергнется жесточайшему остракизму, в атмосфере полнейшей нетерпимости к тем, кого потомки назовут либерастами, ну а самые злостные все же на лесоповал!

Теперь я собиралась использовать эгоизм и эгоцентризм Ахматовой для достижения своих целей. Показав не только признание таланта Льва Николаевича властью, – а ведь даже обычный инструктор ЦК ВКП(б) в иерархии стоит никак не ниже первого секретаря обкома, мои же полномочия были куда больше, хотя собеседники о том не знали, – но и несомненную востребованность его таланта, с соответствующим вознаграждением за труды. Реакцию Анны Андреевны было легко просчитать – сейчас поэтесса горела желанием доказать всем, а прежде всего самой себе, что она не просто не уступает сыну, а находится вне любой конкуренции. Так зачем мешать естественному процессу?

– К сожалению, наизусть я помню немногие его вещи, – скромно сообщила я, – но одно из его стихотворений я рискну прочитать вам, Анна Андреевна.

Уж если вы нас свергли,

Так станьте лучше нас.

Нет вечного на свете —

Не то ему коллапс.

Живите выше терний,

Смиряйте русла рек,

Из взлётов и падений

Мостите новый век.

Реальные дороги

Скрепляют круг земной,

Но после, за порогом,

Мотив звучит иной.

Горите, а не тлейте!

Но если брошен дом —

Нет вечного на свете…

Учтите! Мы придём[81].

– Очень недурно, – сдержанно одобрила поэтесса, – сами стихи, конечно, не слишком изысканны, но тема раскрыта весьма оригинально и свежо. Эти люди с Северного флота – не от них ли возникла волна песен и стихов, еще во время войны и сразу после ее окончания?

– Анна Андреевна, вынуждена повториться, я не всё могу рассказать, – ответила я, – но может вам будет интересно съездить на Север, поговорить с теми, кто сейчас там служит на флоте? Я могу помочь с творческой командировкой.

– Я подумаю, Анна Петровна, – царственно кивнула поэтесса.

Получилось! Затем я и читала это стихотворение, чтобы дать возможность Ахматовой снизойти до принятия приглашения на СФ, она ведь после развода с Гумилевым называла его своим духовным братом, а уж в его творчестве тема странствий была одной из основных. Сейчас поэтесса, выдержав диктуемую приличиями паузу, согласится на поездку к североморцам; само собой, прием мы ей организуем по высшему разряду. Зная ее действительно выдающийся талант, дополненный бешеным желанием указать всему литературному миру его место у подножия трона Королевы Поэзии, можно было смело рассчитывать на написание Ахматовой блестящего цикла, посвященного нашим морякам. Ну а дальше, при приложении должных усилий, все пойдет по накатанной колее. Фрондирующая богема немедленно начнет шипеть по углам «Ахматова продалась» – зная характер Анны Андреевны, с нетерпимостью к критике, а тем более злопыхательству, ее реакцией станет отказ от дома диссидентам от литературы. Она убедит сама себя в том, что ей просто воздали должное, а она снизошла до власти – во что искренне поверит. И любые сомнения на сей счет, пусть высказанные в самой деликатной и доброжелательной форме, только укрепят ее в этом убеждении.

А вот с Львом Николаевичем, я чувствую, мне еще работать придется! В Тайну его посвящать не собираемся, ну может очень в нескором будущем, – а пока учиться ему и учиться, не будет у него здесь, как там, второго ареста, отнявшего семь лет жизни и подорвавшего здоровье, никто его тронуть не посмеет, ну если только сам в явную антисоветчину не вляпается, – но тут мы проследим, постараемся, чтобы не было такого! Вытянем его на защиту докторской не в шестьдесят первом, а гораздо раньше. И ехать ему в экспедиции в Великую Степь, публиковать работы о неразрывной связи с ней Руси, добывать доказательства своей «пасссионарной» теории. И прожить, я надеюсь, чуть побольше, оставив Школу и учеников!

– Интересный вы человек, Анна Петровна, – задумчиво сказал сидевший на диване писатель, – насколько я понимаю, вы искренне верите в дело, которому служите.

– Да, Корней Иванович, – спокойно согласилась я, констатируя тот факт, что подставилась третья цель из моего списка. Корней Иванович Чуковский, классик детской литературы – сначала по призванию, а после сознательно ушедший в этот жанр из оппозиции перед советской властью. Потому и оставшийся в истории именно как детский писатель, а не диссидент. Зато убежденной диссиденткой стала его дочка, – а вот с ней все понятно, таланта судьба не дала, а образование, чтобы это понять, есть – и требования завышенные, поскольку в высоких литературных кругах с детства вращалась. Правда, в том мире она уже после пресловутого Двадцатого съезда развернулась, когда ясно было уже, что ничего за это не будет.

– Простите, Анна Петровна, а вы никогда не думали о том, что позиция «слуга царю, отец солдатам», при всех личных достоинствах человека, избравшего ее для себя, может быть двойственна? – спросил Чуковский.

– Простите, Корней Иванович, а не могли бы вы подробнее изложить свою мысль? – «отзеркалила» я писателю его вопрос, провоцируя его на откровенность.

– Такой человек может быть храбр, умен, честен – соответственно, его полезность не подлежит сомнению, при том условии, что общество справедливо устроено, – «раскрылся» Чуковский, – но когда общество несправедливо, то все его достоинства превращаются в свою противоположность, поскольку служат злу.

А он храбр! Задавать такие вопросы инструктору ЦК по идеологии, даже для ведущего детского писателя СССР, значило рисковать нарваться на нешуточные неприятности, пусть и не включавшие в себя продолжительную экскурсию в отдаленные районы страны.

– Пожалуй, я рискну сформулировать его следующим образом, – остается ли добро, пошедшее на службу Злу, добром, или же оно автоматически становится Злом?

– Вы очень точно сформулировали мою мысль, Анна Петровна, – согласился писатель, настороженно глядя на меня – кажется, до него с некоторым опозданием начала доходить мысль, что безупречный интеллектуал, ставший рафинированным инквизитором, в некоторых ситуациях может быть опаснее десятка костоломов.

– Но тогда нам надо определиться с понятиями, что есть Добро и что Зло? – мой тон оставался доброжелательно-заинтересованным. – Не в общем случае, на этот вопрос ответа не дали за тысячелетия лучшие умы человечества. А конкретно здесь и сейчас. Вас не затруднит встать с дивана и подойти к окну?

Писатель слегка удивлен, но послушно встает с дивана и вместе со мной смотрит на закатное небо.

– Там, на западе, за Балтийским и Северным морем, Англия, – говорю я, – где еще с 1943 года сидят тяжелые бомбардировщики Стратегического авиационного командования ВВС США. Ну еще и Англии, разница невелика. Не вы ли говорили, что «союзники ценят жизни своих солдат», – но знаете ли вы, какими методами это достигается? Когда-то война касалась лишь тех, кто носит мундир, но уже в прошлую Великую Войну стали нормой сознательные потопления госпитальных судов, расстрелы мирных жителей, бомбежки жилых кварталов и применение отравляющих газов. Уже тогда западные страны отбросили мораль во имя достижения максимальной эффективности ведения боевых действий. Не вы ли, Корней Иванович, говорили, что пусть союзники «нас вразумят, научат свободе и демократии». А вы знаете, какие у них методы вразумления – или вам рассказать?

Писатель предпочел промолчать. Ну что же, как известно, молчание – знак согласия, так что я продолжила методично разъяснять оппоненту его заблуждения.

– Прошедшая война показала, что столкновение сухопутных армий чрезвычайно кровопролитно. Солдаты окапываются, маскируются и отвечают огнём на огонь. Англичане и американцы решили, что лучше всего наносить удары по городам. Сотни и тысячи бомбардировщиков загружаются фугасными и зажигательными бомбами. Пропорция и последовательность сброса тщательно продуманы – сначала фугаски, разрушающие дома и средства пожаротушения, затем зажигалки и напалм. Пожар охватывает многие кварталы и целые районы города. Возникает так называемый огненный шторм – восходящие потоки воздуха создают тягу, раздувающую огонь, как в мартеновской печи. В Гамбурге, Дрездене, Хиросиме, десятках других городов, выгорало всё, что могло гореть, вплоть до асфальта мостовых, плавились алюминий и медь, размягчались стекло и фарфор, от тел погибших на улицах и в развалинах оставалась лишь зола. Не было трупов для опознания и подсчета потерь, и не было выживших соседей или представителей местной власти, кто могли бы заявить о вашем исчезновении – оттого, точные цифры жертв таких бомбежек неизвестны до сих пор.

Ахматова, Гумилев и Чуковский смотрели на меня с удивлением – мой спокойный тон находился в категорическом противоречии с изложенным. Доченька классика детской литературы смотрела с неприкрытой злобой.

– Вы лжете! – крикнула Лидия Корнеевна.

– Лида! – попытался утихомирить ее отец.

– Прошу вас меня простить – наверно, я плохо объяснила, – вежливо извинилась я, мысленно радуясь реакции будущей диссидентки: сейчас эта дура дала мне повод перейти к более натуралистическому описанию, намного более доступному для гуманитариев, привыкших оперировать не столько цифрами, сколько образами.

– Укрывшиеся в бомбоубежищах, даже если до них не доходил пожар, задыхались от дыма, а если убежища были герметически закрыты, то люди сгорали там, как в духовке, – после вместо тел там находили кучки праха и расплавленные кусочки металла – бывшие монеты, пряжки, ключи. Но за океаном были довольны: ведь потери среди экипажей сбитых самолетов не сравнить с возможными потерями армии в сражении? В налетах участвовали, как я сказала, от нескольких сотен до тысячи бомбардировщиков, каждый нес до пяти тонн бомб и напалма – итого, максимально, пять тысяч тонн на город, который в Лондоне или Вашингтоне приговорили к смерти. Теперь же вы, наверно, слышали об изобретенных, к счастью уже после этой войны, атомных бомбах. Такую бомбу поднимает один самолет – а сила ее взрыва равна десяти, двадцати тысячам тонн тротила. То есть одна бомба, сброшенная на город, обеспечит тот же эффект, о котором я рассказала. «Сверхкрепости» с аэродромов Англии и Дании уже летают над Балтийским морем, пока над нейтральными водами, доходят до наших границ и поворачивают назад. Пока поворачивают – но если дойдет до «вразумления» нас, о котором вы говорили, они не отвернут.

Теперь во взглядах троих из четверых был настоящий страх – Чуковскому, Ахматовой, Гумилеву не составило труда представить описанное мной в Ленинграде. Винить их у меня не повернулся бы язык – я хорошо помнила свою собственную реакцию на немецкие материалы, с истинно германской дотошностью описывающие ход и последствия стратегических бомбардировок союзников. Это был настоящий ужас, ничем не уступавший кошмару гитлеровских лагерей смерти – вся разница была в технических средствах, аморальность же тех, кто применял подобные методы, по моему глубокому убеждению, была одинакова.

– Такого «приобщения» нас к свободе от них вы хотите? – продолжаю я. – А после они будут ждать, что мы сдадимся, примем их условия, и тогда они скажут, окей, мы вас немного побомбили, но это для вашего же блага, а теперь можете взять у нас кредит, на восстановление разрушенного, конечно, под проценты, ведь война должна быть еще и прибыльным делом. И будут искренне недоумевать, за что мы их не любим. А теперь скажите, кто тогда есть те, кто отделяют нас от этого кошмара – пилоты истребителей ПВО, солдаты на зенитных батареях, операторы радиолокационных станций? Да просто те ребята, что служат сейчас в нашей армии и на флоте – ведь это лишь благодаря им, из страха ответного удара, на нас не решаются напасть. Не являются ли они, именно в данном вопросе, абсолютным и безусловным Добром, поскольку защищают нас от смерти? Или вы не согласны, что жизнь нашей страны, нашего народа, это безусловное благо, не подлежащее сомнению?

Молчат. Против такого – возразить не смеют. Женщина с дивана, кажется, что-то хочет – но не решается.

– То есть в данном случае те, кто защищает свой народ от физического уничтожения, являются несомненным Добром, – вернулась я к тону академического доклада, – а, те, кто планирует, желают уничтожить значительную его части, независимо от того, чем это обоснуют, являются столь же несомненным Злом. Впрочем, вы можете и слова Достоевского о недопустимости слезинки ребенка вспомнить, если вам это ближе.

Писатель молча склонил голову, признавая мою победу в дискуссии, – что же, умен был Корней Иванович, умен и порядочен, это я знала давно, работая с оперативной информацией по творческой интеллигенции. Не знал он, что еще осенью сорок пятого товарищ Сталин спросил у меня:

– Товарищ Лазарева, как вы считаете, почему интеллигенция сыграла такую роль в развале Советского Союза? Даже действуя во вред себе – ведь большинство из них лишились очень многого, будучи отброшены в бедность и нищету, не так ли?

Я честно ответила, что не знаю. Товарищ Сталин добродушно хмыкнул в усы и посоветовал мне подумать. Удивительно, но ответ мне подсказал тот, кто никогда не занимался идеологией – и даже, как мне до того казалось, смотрел на это с легким презрением. Утром, когда мы, как обычно, гуляли с Владиком, мой Адмирал спросил:

– Солнышко, что тебя беспокоит, ты везешь коляску, а смотришь напряженно перед собой, и даже не заметила, что у тебя зонтик вывернуло ветром, промокнешь же? – А услышав о причине, улыбнулся и сказал, что подумает – а вечером того же дня, когда он вернулся со службы, у нас был разговор:

– Итак, солнышко. – Ой, как мне приятно, когда наедине он так меня называет! – Начнем с самого начала. До Петра безусловным эталоном для всех, от царя и бояр до последних холопов, была «Святая Русь», как тогда было принято говорить. Были, конечно, и не верящие – но в глазах всех, и собственных тоже, они были смутьянами, отринувшими святое, ради «пить, гулять сегодня, а после хоть в ад к чертям». Реформы Петра – не будем сейчас говорить об их полезности, что России был нужен флот, регулярная армия, государственный аппарат, Петербург и земля, на которой он стоит – привели еще и к расколу нации: для верхушки был введен эталон «Европа». Если прежде и царь и крестьянин принадлежали к одной культуре, носили одежду одного стиля (разница была лишь в качестве), слушали одну и ту же музыку, и вообще имели в принципе одинаковое мировоззрение, то теперь все стало не так. Читал где-то, что сам Петр говорил, «Европа будет нужна нам еще сколько-то лет, а после мы повернемся к ней задом» – но поскольку он умер до того, как успел хоть что-то предпринять, его намерения роли не играют. А в итоге элита Российской империи стала культурным компрадором Запада – почти как африканские царьки, которые после европейских подачек начинали смотреть на своих подданных как на немытых дикарей еще больше, чем сами колонизаторы. Пушкин верно заметил – правительство является единственным европейцем в России! Когда в XIX веке сформировалась русская интеллигенция, она приняла роль европейских просветителей среди русских туземцев, мессианство как сверхзадачу, цель и смысл своего существования. При этом стараясь так, что обгоняли самих европейцев – был тогда в России идеал «европейски образованного человека», обучавшегося в европейских университетах, знавшего всю их философию и литературу, свободно говорящего на нескольких языках – при том, что в самой Европе подобное встречалось чрезвычайно редко, ну не нужны английскому буржуа или французскому рантье Гегель с Кантом, а также языки соседей – про пролетариат и крестьянство, составляющие подавляющее большинство населения, вообще молчу! Кстати, солнышко, ты бы вполне под эту категорию подошла – говоришь по-немецки, по-английски, теперь и по-итальянски, высоко образованна, с той культурой знакома, хотя бы от Лючии.

– Да что вы, сговорились! – воскликнула я. – Лючия меня истинной дворянкой считает, теперь ты. А у меня голубой крови в предках не было никогда!

– «Голубая кровь» это уже вырождение, – заметил Михаил Петрович, – когда начинается «наши предки Рим спасли» и «кухаркины дети», значит, верхушка уже не уверена, что они лучшие, и спасается за щитами запретов. Но продолжим – именно этим, по моему глубокому убеждению, и объясняются все выверты нашей интеллигенции, несовместимые и с логикой, и с ее собственными интересами. А также и разрыв в убеждениях между технической и гуманитарной интеллигенцией – первые, особенно в советское время, сумели многого добиться своими силами, так что Запад для них светочем был в гораздо меньшей степени. Факт, что не царское правительство, а «прогрессивные интеллигенты, совесть нации» жестоко травили Лескова и Достоевского – не за политику, а за то, что те посмели быть не русскими европейцами, а именно русскими писателями! Кстати, этим объясняется и парадоксальная, на первый взгляд, дружба бывшего каторжника и революционера Достоевского с идеологом самодержавного консерватизма Победоносцевым – они оба понимали необходимость восстановления ментального единства нации, того, что Петр расколол, да так и не склеил. Именно Россия как абсолютная ценность была для них точкой отсчета в системе координат!

– Так задача состоит в восстановлении общего восприятия нашей Родины как высшей ценности? – уточнила я.

– Именно так, – кивнул мой муж, – в нашей истории товарищ Сталин после войны начал кампанию по борьбе с низкопоклонством перед Западом, она была свернута после его смерти; да и вроде особых успехов, фактических, а не формальных, достичь не удалось. Подозреваю, что их и невозможно было достичь кавалерийским наскоком – переломить сложившуюся за два с половиной столетия традицию быстро никак нельзя. А только посредством другой традиции, и, никак иначе!

– Так ведь у нас всячески поощряется патриотизм в искусстве! – воскликнула я. – Хорошие, правильные книги, фильмы, музыка! Про Ушакова, Суворова сняли, про подвиг «Варяга», и за книгу «Порт-Артур» Степанов Сталинскую премию получил. А про минувшую войну уже сколько, а будет еще… И про послевоенное – вот только не пойму, чем товарищу Сталину «Высота» не понравилась, что он так и не позволил на экран выпустить, велел переделать? С формулировкой, «у вас ходячие плакаты вышли, говорящие исключительно лозунгами, вместо живых людей». А сценарий переписали, так резолюция, «а теперь сплошная чернуха, чему этот фильм учить будет – матом ругаться, водку пить и с девушками грубо обращаться?» Уж проще тогда было в оригинале показать – так Пономаренко мне сказал, что решено было на этом примере сделать эксперимент, вот сможем сами по той же идее и лучше? А пока – не вышло никак!

– Я несколько иное имел в виду, – ответил Михаил Петрович, – вот ты рассказывала, что на досуге столько нашей фантастики прочла. А скажи, что общего у разных авторов, пишущих в жанре альтернативной истории?

Я задумалась – авторы были весьма разными и по стилю, и по уровню добротности своих произведений, и по своим взглядам. Но мой Адмирал умел задавать интересные вопросы – так что же общего может быть у несомненно «белых» Лысака и Звягинцева (ох, как я и смеялась, и плеваться хотелось, читая про идеализированный белый Крым, или Троцкого-государственника!), и столь же явно «красных» Конюшевского и Буркатовского? А ведь понятно!

– Они все патриоты России! – выдохнула я. – Что монархист Злотников, что сталинист Конюшевский, совершенно солидарны в главном – наша Родина, наш народ лучше всех! У них у всех это ключевой момент во всех книгах!

– Именно так, Аня, ты совершенно права, – согласился Михаил Петрович, – но есть еще одно, что ты упустила. Они все – не профессиональные писатели. Офицер внутренних войск Злотников, капитан дальнего плавания Лысак, врач Звягинцев, инженер-буровик Михеев, учитель химии Коротин, промышленный альпинист Конюшевский – кто угодно, но ни одного члена Союза Писателей. И это началось где-то с середины-конца девяностых – профессиональные писатели «выкорчевывали из себя совок», отказывали России в праве на что-то большее, чем придаток Запада, а любители литературного творчества формулировали в своих книгах национальную идею «Мы – лучшие в мире, лучшие во всем! И мы обязательно возродим нашу страну! Тем, кто встанет у нас на пути, не позавидуют даже грешники в адских котлах!»

А поскольку у нас был капитализм, то читатель покупал то, что ему было интересно, а не то, что всячески поддерживала ненавидимая большинством власть. И частное книгоиздательство издавало авторов, которых будут покупать – а не тех, которых нельзя продать. Поэтому бывшие члены Союза Писателей, ставшие профессиональными антикоммунистами и русофобами, практически перестали издаваться – они не были нужны; а любители-патриоты как раз заполнили своими книгами полки в магазинах и домашних библиотеках.

Причем официальные писатели, за редкими исключениями, стали неинтересны народу отнюдь не в 90-е годы! Я слышал от отца, что и в 70-е, и в 80-е годы книжные магазины были буквально завалены книгами официозных авторов, которые никто не брал и их продавали «в нагрузку» к Пикулю или Дюма, чтобы магазин мог выполнить план по продажам. И это в то время, когда люди буквально охотились за хорошими книгами, переплачивая книжным спекулянтам по две-три цены.

– Ты хочешь сказать, что этот процесс следует запустить уже в наше время, – утвердительно сказала я, прикидывая открывающиеся возможности.

– Да, – согласился Михаил Петрович, – надо прекратить попытки купить лояльность всей этой антисоветской и антирусской богемы, поскольку прав наш народ, «как волка ни корми, он все в лес глядит». Да и не купишь настоящую верность за деньги и привилегии! А вот если вся эта публика станет из уважаемых и обеспеченных – нищими, никому не интересными маргиналами, «варящимися в собственном соку», – и, на контрасте, рядом будут известные и уважаемые, зарабатывающие большие деньги своим литературным трудом Злотниковы и Михеевы нашего времени, наверняка ведь есть такие, просто сейчас у них нет никаких возможностей издаться, вот это будет для богемы куда страшнее, чем любые административные меры по борьбе с тунеядством. Что, при толковом проведении данной операции, станет смертельным ударом по западничеству в нашей стране, поскольку формулировать идеологию для народа будут настоящие патриоты – не станет раскола между официальной идеологией, в верности которой клялись на собраниях и митингах, и реальным неверием в нее, надо сказать, обоснованным – слишком уж расходились слова и дела. А постепенно так и ликвидируем раскол между народом и его получившей высшее образование частью, называемой интеллигенцией.

– А как делать практически? – спросила я.

– До Интернета, в советское время были литературные кружки, клубы любителей фантастики – наверно, изначально надо опираться на них, – задумчиво ответил муж, – ну, а как это сделать технически, не представляю – я все же моряк, а не министр культуры.

– Спасибо, Миша, – я поблагодарила мужа. Затем мы поцеловались, ну а что было дальше, публике неинтересно.

Через месяц, проработав технические и организационные моменты, я докладывала товарищу Сталину.

– Очень хорошо, товарищ Лазарева, – одобрил он меня, – как вы считаете, почему я в свое время потратил столько времени и сил на организацию всех этих Союзов – писателей, кинематографистов, художников? Или вы думаете, что товарищ Сталин не знает им настоящую цену?

Я задумалась – конечно, я знала бессмертное высказывание, «других писателей у нас для вас нет!», но и без того я понимала, что товарищ Сталин и иллюзии по поводу нашей творческой интеллигенции существуют, говоря языком геометрии, в непересекающихся плоскостях.

– Тогда все висело на волоске, – твердо сказала я, глядя Вождю в глаза, – и надо было обеспечить приемлемый уровень контроля за всей этой публикой – в противном случае вал антисоветской пропаганды мог стать той самой «последней соломинкой».

– Верно, товарищ Лазарева, – согласился Сталин. – Сейчас, конечно, все не так тяжело, как тогда – но всплеск антисоветчины нам и сейчас не нужен. Кроме того, не все там шваль, есть и вполне советские люди, и искренне заблуждающиеся, но подхваченные общим потоком. Есть мнение, что от них может быть большая польза Советскому Союзу, – но их надо привлечь на нашу сторону. Так что вы скажете?

– План надо переделывать и дополнять, – доложила я, – надо будет все делать постепенно и незаметно, чтобы не встревожить эту публику раньше времени; одновременно надо будет приложить все усилия, чтобы сделать нашими союзниками действительно талантливых людей.

– Вы когда-нибудь встречались с волками? – спросил Вождь. – Мне, в сибирской ссылке, доводилось. Знаете, товарищ Лазарева, волчья стая никогда не бросается на добычу сломя голову – волки всегда умело обкладывают жертву, так, чтобы она и сбежать не смогла, и возможностей для сопротивления у нее было как можно меньше.

– Спасибо, товарищ Сталин, я все поняла, – искренне поблагодарила я.

– Это хорошо – ну что же, работайте, – отпустил меня Вождь.

Это и стало в последующие годы, пожалуй, самым важным направлением моей работы. Было и другое – чем я занималась эти пять лет после Победы, во время, свободное от воспитания Владика, а затем и Илюшки, – но все же главным направлением была идеология и пропаганда. То, что оказалось самым слабым в иной реальности – когда мы сумели обезопаситься от прямой военной агрессии капитализма, в целом обеспечивали достаточный жизненный уровень населения. Но не сумели сохранить идеалы, иронизируя, «а что, кто-то хочет их у нас отнять?» (тварь по имени Жванецкий, ненавижу!). Вот только расстрелами страну не спасешь, это как в Китае выйдет со всякими там культурными революциями. Гораздо полезнее противника на свою сторону перетащить. Чем я и занималась сейчас – Лев Николаевич, считай, уже готов, Анна Андреевна почти, Корней Иванович всерьез заинтересован. А вот у его дочки «душа поэта» (или что там ее заменяет) не вынесла, сорвалась!

– И пусть! – вдруг кричит женщина с дивана. – Можно ведь уехать куда-нибудь в деревню. Где не будут бомбить. А после вернуться, уже когда установится новая власть, новый порядок! Да умрут многие – но остальные будут жить уже при свободе!

– Лида! – кричит в ответ Корней Иванович. – Замолчи!

– Да как вы не понимаете! – еще громче кричит Лидочка Чуковская. – Вы что, не видите, большевики это не шариковы и швондеры, это такие, как вот эта! Они – сами не упадут, не сгниют, не дождемся! Мы упустили шанс в эту войну – остается лишь ждать следующей! Да, будет страшно – но другого выхода нет! Или нас вразумят, или так и будем жить в этой вонючей совковой яме! Вздрагивая от каждого шороха. А мне уже все равно, что на лесоповале, что здесь – одинаково, тюрьма, несвобода!

Она смотрит на меня с презрением. Затем декламирует:

Подумаешь, опять спасли Россию?

А может, лучше было – не спасать?

Реакция Льва Николаевича на такое предсказуема просто со стопроцентной точностью – его просто перекашивает в брезгливой гримасе. Что же, это не удивительно – он достойный сын своего отца, дворянин в изначальном значении этого понятия, воин и патриот Отечества, для него это вопрос чести, независимо от отношения к власти. Но с большим удовлетворением я подмечаю боковым зрением брезгливую гримасу и на лице Анны Андреевны – как-никак она дочь и сестра офицеров Русского Императорского Флота, супруга офицера Императорской Армии, мать моряка советского ВМФ – ох, зря Лидочка оскорбила страну, которой служили мужчины рода Ахматовой, такого ей поэтесса не простит!

– Простите, Лидия Корнеевна, – следует ли понимать вас так, что вы отказываете нашей Родине в праве на выбор своего пути? – с ледяной вежливостью спрашиваю я.

– Да! – даже не кричит, а орет доченька. – Зато мы будем свободны! Войти в мировую цивилизацию, пусть даже пока на самую низшую ступень – все лучше, чем здесь, в тюрьме, в навозе гнить!

– Я даже не буду тратить время на то, чтобы доказывать очевидный факт, что желаемая вами свобода является свободой полицая при фашистских оккупантах. Полагаю, присутствующим это ясно? Но скажите, как назвать того, кто не может создать ничего своего, а лишь повторяет чужие мысли? – я столь же вежлива, но льдом в моем голосе можно насмерть замораживать птиц на лету. – Анна Андреевна, вот что бы вы сказали про такого писателя или мыслителя?

Во взгляде писателя, обращенном на меня, сейчас только первобытный ужас – его можно понять, доченька уже наговорила себе на срок (или на психушку, как Даниил Хармс). А сама она смотрит на меня, как баран на новые ворота, явно не понимая ни подтекста вопроса, ни смысла, зачем я его задала.

– Полагаю, Анна Петровна, ответ на ваш вопрос очевиден: это бездарность, – пожимает плечами Ахматова, в отличие от Чуковской все прекрасно понявшая, но решившая не упустить случай поставить на место забывшуюся гостью.

– Благодарю вас, Анна Андреевна, вы разрешили мои сомнения, – благодарно улыбаюсь я Ахматовой, – насколько мне известно, идея «Чтобы нация умная завоевала нацию глупую-с» не оригинальна с тех пор, как Достоевский ее в уста лакею Смердякову вложил. Не пойму лишь, отчего эта омерзительная фигура такое желание себе подражать вызывает, причем у людей, кто сами себя называют совестью нации и умом? А что касается права России на свой путь, то его признает Тойнби, автор цивилизационной теории, сформулировавший принцип «Цивилизация есть ответ на вызов», выделивший Россию в отдельную самобытную цивилизацию. Если попросту – то мы и не Запад и не Восток. Мы – Север, равно отличаемся и от тех, и от других.

– Да что ваш Тойнби может понимать в нашей жизни?! – У Лидии Корнеевны уже настоящая, неподдельная истерика.

– Во-первых, он не мой, а ведущий историк Великобритании, во-вторых, его авторитет признают историки всего мира, – холодно информирую доченьку я, – неужели вы не знали, кто это, не читали его трудов? А ведь их можно найти здесь, в Публичной библиотеке! Или вы готовы его опровергнуть?

В ответ Чуковская рыдает взахлеб на диване – ну, этого следовало ожидать, такие кадры редко способны достойно «держать удар».

– Знаете, Корней Иванович, меня всегда удивляла способность иных представителей нашей интеллигенции считать себя принцами крови, живущими во Франции времен мушкетеров, – доверительно говорю Чуковскому. – Нет, я понимаю, трудно найти того, кто бы, в детстве читая Дюма, не представлял себя на месте храброго гасконца или прекрасных принцесс – но взрослые люди должны ведь отличать вымысел от реальности?

Чуковский смотрит на меня с надеждой – ему хочется верить, что он правильно понял мой намек: «Уйми доченьку, заигравшуюся во Фронду!»

– А ведь в реальности власть была неотделима от ответственности, – продолжаю развивать свою мысль я, – что в Европе, что в Японии, да и у нас до времен «вольности дворянских» тоже. Те, кому много было дано – должны были за ошибку столь же дорого платить. Лишь наша российская интеллигенция, как некий Васисуалий Лоханкин, еще один бессмертный персонаж, отчего-то считает, что ей дозволено всё, и расплаты не будет! Вы называете себя «инженерам человеческих душ», – но ведь инженеры несут ответственность за плохую работу, я уж умолчу о сознательном саботаже, не так ли?

Чуковский медленно наклоняет голову – он меня понял, это последнее предупреждение относительно его дуры-дочки.

– Она же вас просто покупает, предлагая «чечевичную похлебку» материальных благ вместо вашей свободы, вашего «права первородства», – раздается голос с дивана, сквозь громкие всхлипывания, – глупцы! Она же вас в ярмо загоняет! Во благо этой проклятой власти! Как в Древнем Риме – «граждане рабы, ударным трудом крепите мощь Империи». Папа, как ты можешь?!

«Господи, хоть и не верю я в тебя, но спасибо тебе за восхитительную, замечательную глупость этой беспросветной дуры, – думаю я, – если бы она была моим агентом, то не смогла бы сделать больше, чтобы сделать этих людей союзниками нашего строя!»

– Свобода от чего или для чего, Лидия Корнеевна? – с той же ледяной вежливостью спрашиваю я. – Если первое, так у нас не Америка, где до войны даже призыва на военную службу не было, а лишь добровольная вербовка, хотите, заключайте контракт с армией или флотом, хотите – живите гражданской жизнью в меру своих денег и разумения; впрочем, сейчас даже США берут со своих граждан долг воинской службы по призыву. Если же второе, тут возможны варианты. Лев Николаевич, вы писали, как формировали свои хирды скандинавские конунги и русские князья. Ты настоящий воин? Ты силен, храбр, владеешь воинским мастерством? Если так, то ты подходишь нам – и можешь встать в строй, став равным среди мужественных и доблестных! Так и у нас сейчас – вы настоящий талант? Вы умны, образованны, любите нашу Родину? Тогда Отечество радо видеть вас среди его лучших сыновей и дочерей, среди элиты нашей страны! Что же материальных благ, упомянутых вами, – так за деньги покупают мразь, а элите Родина воздает должное за верную службу. Разница понятна? Это именно предложение, а не обязанность, – тут я в глаза Корнею Ивановичу внимательно смотрю. – Нет, если человек считает нужным от него отказаться, выбрав самоизоляцию, замыкание в своем мирке, это его право, никаких претензий по этому поводу к нему нет и быть не может. Но попробуйте хотя бы нас понять – наше счастье жить в прекрасном и яростном мире, переделывая его! Вижу, у вас телевизор стоит – и помнится мне, недавно мультфильм «Маугли» показывали вечером, вы не смотрели? Там сцена последняя, поле битвы, трупы собак, и Багира, едва живая, говорит с радостью: «А все же славная была охота!» Передано хорошо – ощущение прекрасного мига победы, когда враг был силен, задача трудна, а мы одолели! Вы видели фотографии, наши солдаты на ступенях Рейхстага, когда немцы сдались?

– Аня, можно и я скажу? – вдруг говорит Лючия, до того хранившая молчание. И, когда я киваю, оборачивается к публике: – Разрешите представиться еще раз: Лючия Смоленцева. Имею полное право быть причисленной к итальянскому дворянству, по праву Дамы, награжденной орденом Святого Сильвестра из рук самого Папы Римского. А мой муж за этот же подвиг, где мы были вместе, получил более высокую, «командорскую» степень – так что мог бы претендовать не только на дворянство, но и на титул, имей он на то желание. И хотя я изначально не благородных кровей, Его Святейшество назвал меня «дворянкой по праву меча», когда самолично венчал меня с моим мужем в соборе Святого Петра. Но я могу поклясться, что синьора Лазарева превосходит меня по всем достоинствам. И я считаю за честь сейчас служить под ее началом.

На пару секунд в комнате повисло молчание. Даже Чуковская перестала выть, голову подняла, смотрит.

– Простите, это про вас писали в газетах шесть лет назад, – наконец произнесла Ахматова, – вы были одной из тех, кто Гитлера поймали и притащили живым? Партизанка гарибальдийских бригад, ставшая женой дважды Героя Юрия Смоленцева. Это правда, что когда вы уже после приезжали в Рим, то вам всерьез предлагали, «вот бы нам такую королеву»? А сейчас, вот простите, не узнала под вуалью – лицо Дома итальянской моды в Москве?

– Куда мне на трон, даже если бы по-настоящему: здесь мой муж, мои дети, мой дом, – отвечает Лючия, – да и интереснее тут, ведь у вас такая большая страна и такие великие дела в ней!

– Да она просто по… захотела! – Чуковская как выплюнула грязное слово. – Что, надоели свои, итальянские мужики?

– Аня, можно я ее вразумлю? – не дожидаясь ответа, Лючия скользнула к дивану, с кошачьей грацией, вот научил же ее Юрка, «двигайся, как шарик ртути, не позволяя ни в себя прицелиться, ни себя ударить», у меня получается хуже. Раздался звук пощечины – ну, хорошо хоть не коготками в рожу! И пожалела итальянка глупую бабу – пощечина самая обычная, а не по-особому, как Юрка показывал, что здорового мужика оглушает, словно боксерским кулаком!

Интересно, попробует сдачи дать? Лючия, похоже, ждет – вполоборота стоит, на одну ногу упор больше, и если противник бросится, развернуться, его мимо себя пропуская, и ударить, или взять на прием. Ой, не советовала бы дуре – видела я, как итальяночка со своим мужем в спарринге работает, и как она на тренировке рослых парней швыряла, подготовка у нее на голову лучше, чем у солдат-срочников, даже из осназа – очень старался сам Юрий Смоленцев свою любимую жену натаскать, на самый крайний случай, если ей придется за свою жизнь драться. И ведь на вид никто не скажет, что хрупкая женщина, рост всего метр шестьдесят три, с каблуками и шляпкой – отменный рукопашник и стрелок. Нет, не решилась Чуковская – инстинктом поняла, что усугублять для нее смертельно опасно. А присутствующие отнеслись с воспитательному процессу с пониманием – во взгляде Ахматовой явно читалось: сама напросилась, дура!

– В деревню уедешь? – кричит Лючия. – Так это для тебя будет хуже, чем под бомбами! Настанет оккупация – и американцы ничем не лучше фашистов! Знаешь, как это – на оккупированной территории? Тебя схватят чужие солдаты – как немцы в Риме или американцы в Париже прямо на улицах среди дня хватали женщин и тащили к себе в машину. Тебя будут насиловать целой ротой, возможно что и насмерть. Будут, гнусно хохоча, тушить сигареты о твое тело – и твои крики им лишь в развлечение! А после тебя, очень может быть, убьют просто так, потому что захотелось! Или, натешившись, вышвырнут вон – до тех пор, пока ты не попадешься на глаза другим оккупантам!

– Это мерзкая красная пропаганда! Они… Они цивилизация! Они такого не допустят!! А если и были такие случаи, то те дикарки вели себя нагло и неподобающе!

– Париж, Гавр, Шербур, Неаполь… Когда туда дикарок завезти успели?! – уперев руки в бока, склонив набок голову, спрашивала Лючия. – Самой младшей не было и семи лет, а самой старшей перевалило за восемьдесят. И еще были случаи мужеложства с красивыми мальчиками. Расскажите, как у этих жертв может быть неподобающее и наглое поведение? Вот так цивилизованно вела себя американская солдатня во Франции и Южной Италии – совершенно так же, как до них нацисты. Избежали этих бесчинств лишь те, кто как я, ушли в лес, в горы, и стреляли во врагов. Святой Престол собрал много показаний и тех, кому повезло выжить, и тех, кто был лишь свидетелем – вы слово Католической Церкви красной пропагандой будете считать? Да, и запомни раз и навсегда, сука, я русская коммунистка, но в то же время и итальянская католичка – у меня не было ни одного мужчины, кроме моего горячо любимого мужа. И если ты привыкла к иному, то не смей считать меня подобной себе! И еще запомни, дура, «гражданин раб» применительно к Риму, это будет как по-русски «сиятельство холоп»!

Убедившись, что ответа не последует, Лючия так же быстро скользнула мне за спину, села на прежнее место. Лида Чуковская имела вид самый жалкий, но мне ее было ничуть не жаль, получила, что заслужила! Так, продолжим процесс – врага, который настолько явно себя обозначил, надо добивать.

– Лидия Корнеевна, а что вы так нервничаете? – по-прежнему ледяным тоном спрашиваю я. – Случайно, не из-за того, что вы прекрасно понимаете, что вам возможность войти в элиту Советского Союза не предложат? И дело вовсе не в ваших политических взглядах?

– А разве нет?! – Лидочка пытается изобразить сарказм, но получается у нее из рук вон плохо.

– Возможно, я огорчу вас, – усмехаюсь я, – но есть немало творцов, не наделенных великими талантами. Истинных гениев очень мало – такова уж жизнь. Ну а тех, кому не дано, можно разделить на две категории. Одни упорно работают над собой, совершенствуя свой талант, пусть и небольшой – что же, эти люди заслуживают уважения, а их способностям находится применение и признание, пусть и не такое, как гениям. А вот вторые начинают уверять и окружающих, и сами себя, что они гении, но им власть, враги, завистники раскрыться не дают. Это легче, на первый взгляд – труда не требует. Но за все надо платить, ибо талант подобен цветку, который надо растить, холить и лелеять, – а когда вся энергия таких особей уходит на злобу, то и талант безвозвратно пропадает. Ну а хозяева его становятся агрессивными бездарностями, ненавидящих все и вся.

Ахматова, Гумилев и Чуковский молчали – им не понравилась моя жесткость, но не признать справедливость моих слов они не могли. Лида бросает злобные взгляды – на меня и Лючию, на Ахматову, на Гумилева, на своего же отца. И со слезами тычется лицом в подушку, сквозь рыдания слышу «ненавижу, проклятые!». Не понимает, не раскаивается? Продолжим!

– Вот что лично вы предложить можете? – спрашиваю я елейным тоном. – Или совсем ничего? Так бездарности тоже иногда нужны, подсобить на подхвате. Вы, Лидия Корнеевна, сейчас работаете где? Ах, член Союза Писателей – и какие бессмертные творения написали? Может, я что-то не смыслю в тонкостях стихосложения, но хорошо знаю: в данный конкретный момент хорошо то, что хорошо для страны и народа. Применительно к литературе – что вдохновляет, воодушевляет и воспитывает. Такой вот общественный заказ. И раз конкретно вас именно советская власть избавила от долга воевать или трудиться, дала квартиру, паек и деньги от Союза Писателей, то вправе требовать чего-то взамен? Как сказал товарищ Сталин, мы ведь платим рабочему, инженеру, колхознику не за его талант сам по себе, а за конкретно произведенный продукт. Так отчего с писателями, художниками и прочей творческой интеллегенцией должно быть иначе?

– Куском попрекаете? Так подавитесь!

– Увы, Лидия Корнеевна, – отвечаю я, – в СССР, по советским законам, неработающих граждан быть не может. Таковым выносится предупреждение, и если они в месячный срок не найдут работу, то подлежат принудительному трудоустройству, в месте по выбору направляющего органа. Как легко понять, это такие места и занятия, куда добровольно желающих нет. А то непорядочно выходит, от советской власти все, что положено, получать, и в ответ грязью поливать! Так что будет вам строго по закону – из Союза Писателей вон, и дальше, как положено с тунеядцами. Уборщицей пойдете, или в госпиталь, за лежачими больными утки выносить. И заметьте, это вы советской власти войну объявили, а не наоборот – ну так не обижайтесь!

Я не шучу. И ничего не обещаю напрасно – именно это с ней будет. Пожалуй, горшки в больнице это куда унизительнее для ее самолюбия, чем Норлаг! Еще одна Вера Пирожкова, те же самые мысли – с той лишь разницей, что та фашистская тварь таких, как я, «саламандрами» называла. Это в сорок четвертом было – приехав на Второй Арсенал несколько лет спустя, я поинтересовалась ради любопытства судьбой подопытной номер такой-то (все было по закону, замена высшей меры на статус лабораторной крысы – исключительно по ее добровольному подписанному согласию). Жива еще была, на удивление, но фотографии мне показали, в медкарте и личном деле, на ночь и нервным лучше не смотреть! И не доживет эта тварь до конца срока – лучше бы выбрала расстрел, вышло бы для нее гуманнее! Только не надо упрекать меня в жестокости – мразь, заявлявшая что «в завоевании России немцами беды бы не было, ну истребили бы расплодившееся быдло, остались бы мы, русские интеллигенты, жили бы здесь среди чистеньких ферм и полей, а не в вашем навозе», иного и не заслуживает! Ну а эта – что ж, пока за ней конкретных поступков нет, будем гуманны, еще не в лагерь, не на лесоповал. Вот только духовным авторитетом ни для кого тебе не стать никогда – и сама ты наплачешься над своей судьбой, и все будут на тебя как на дуру и неудачницу смотреть. Если, конечно, ты взглядов не переменишь – во что верится с трудом, но какую-то вероятность оставляю!

– Простите, Анна Петровна, вы дворянка? – спрашивает Ахматова.

– Мой отец был рабочим на Балтийском заводе, – отвечаю я, – а мать домашней прислугой. Ну а я училась в университете здесь, в Ленинграде, но не закончила, война не дала.

– Удивительно, – говорит Анна Андреевна, – я была уверена… Да, милочка, не подскажете, вы свою шляпку где покупали?

– В Москве, в ДИМе, – отвечаю я, удивляясь неожиданному переходу темы.

– Тогда, милочка, вам не сказали про неписаное правило: после пяти вечера не носят шляпок с полями больше пяти сантиметров! – говорит поэтесса, придирчиво оглядывая меня. – Хотя отмечу ваш вкус, это платье очень вам идет.

Еще бы – раз сам товарищ Сталин признал! Когда я перед ответственными товарищами в ЦК отчитывалась, в его присутствии – и после Иосиф Виссарионович говорит, а обратите внимание на внешний вид и безупречный вкус товарища Лазаревой. Есть мнение, что нашим советским женщинам следует быть такими, как она, – даже при обсуждении столь важных вопросов. А я в этом же платье была, приталенное «солнцеклеш миди». И после тех слов Вождя жены ответственных товарищей на официальных мероприятиях и сотрудницы партийных и госучреждений стали мне подражать, и даже на улице я очень часто вижу женщин, одетых так – может еще, под влиянием кино, где во многих фильмах наши советские положительные героини в похожих платьях? Фасоны Лючия придумывает, когда-то я сама шила, теперь времени нет, мы в ДИМе вместе заказываем, – а после я смотрю, модель и в каталогах появляется, и на ком-то увижу, – неужели мы с Лючией советскую моду задаем, да и итальянскую тоже? Что же до шляпок, то идут к моему лицу поля в ширину плеч – мой Адмирал говорит, я так на какую-то актрису из его будущего похожа, значит, нравится ему. И когда мы вместе куда-то выходим, я только такой головной убор надену, в любое время дня и в любую погоду – не мы для правил, а правила для нас! Но если от чистого сердца совет, зачем обижать отказом?

– Огромное вам спасибо, Анна Андреевна, я этого не знала, – искренне благодарю я, понимая, что Ахматова продемонстрировала мне свое расположение, – если вы согласитесь принять мою визитную карточку… – я делаю паузу и, дождавшись кивков Гумилева и Чуковского, и царственного наклонения головы, иначе и не скажешь, Ахматовой, протягиваю им свои визитные карточки, где аккуратно указаны мои имя, должность, служебные телефоны. – Буду очень рада быть вам полезна, всем, что в моих силах.

– Спасибо, Анна Петровна, – отвечает Ахматова, при явном согласии во взглядах у мужчин и аккомпанемент доносящихся с дивана всхлипываний.

– Было очень приятно с вами познакомиться, – но, время позднее, так что я вынуждена просить у вас разрешения откланяться, – вежливо говорю я.

– Нам тоже было приятно с вами познакомиться, – вежливо, по праву хозяйки, говорит Анна Андреевна, – позвольте пожелать вам доброй ночи.

– Спасибо! И вам всего доброго, – прощаюсь я.

Все, кроме Лидии, выходят за нами в коридор. Лев Николаевич подает нам плащи, перед зеркалом мне поозорничать захотелось, еще обстановку разрядить. «Летучая мышь» без рукавов, фасон из будущего, у нас его «парус» прозвали – полностью застегнутый, смотрится как очень свободное широкое пальто. А если по бокам свободно оставить, чтобы полы разлетались, образ совсем другой. Руки просунуть в дополнительные прорези-проймы спереди – как длинная пелерина на плечах. Спереди расстегнуть, одну полу через противоположное плечо за спину перекинуть – что-то романтическое. А еще можно передние полы на талии поясом стянуть, тогда выглядит спереди как пальто, а со спины как плащ-накидка. Или оставить у горла одну застежку, дозволив развеваться, как мантильи тургеневских барышень. Разве обычное пальто такое многообразие дает?

– Браво, милочка! – говорит Анна Андреевна. – У вас есть талант к актерству.

– На сцену выходить не пробовала, – отвечаю я, – просто хочется быть красивой и нарядной.

Лючия с улыбкой протягивает Ахматовой визитку ДИМа:

– Будете в Москве, заходите!

И мы прощаемся.

Когда мы садились в машину, я посмотрела наверх – в освещенном окне третьего этажа видны были четыре силуэта. Хотела бы я знать, о чем будет разговор, – но не было у меня скрытой камеры и микрофона.

– Люся, а что бы ты сделала, если бы эта на тебя набросилась? – спрашиваю я.

– Да руку бы ей сломала и мордой в пол, – отвечает Лючия, – оружия у нее не было, опасной для нас ситуации тоже, значит, убивать нельзя, так меня Юрий учил. Аня, ну ты была просто чудо! И что теперь в итоге имеем?

Что имеем – три ярких человека, смею надеяться, сыграют в истории нашей страны более полезную роль, чем в иной реальности, стоило это потраченных нескольких часов? Так Пономаренко и доложу. С подробным отчетом – в сумочке у меня был спрятан предмет из будущего, диктофон, как раз на наш разговор хватило.

Через три дня пришел срок нашего возвращения в Москву. Вещи были собраны (да много ли их у нас – по одному чемодану), отобранная документация опечатана и сдана в секретный отдел, для отправки спецпочтой, «Красная стрела» отходила лишь вечером – и сидеть в номере «Астории» просто так было глупо и скучно. День был пасмурный, небо застилали тучи, но с утра дул ветер с залива, не давая пролиться дождю.

– Я твой замечательный город так и не разглядела, – удрученно сказала Лючия, – все из машины. Просто походить бы, – но не разрешат!

С нами из Москвы была группа охраны, шесть человек. Старший у них был майор Прохоров – в нашу Контору пришел из армии, сначала войсковая разведка, затем СМЕРШ, с сорок первого отвоевал, что есть показатель! Была у него, однако, общая черта бывалых фронтовиков – «я знаю, когда надо ползти, когда залечь, когда бежать, когда пригнуться, а когда можно и в полный рост и расслабиться». То есть в безопасной, на его взгляд, ситуации он мог себе позволить пренебречь инструкцией, понадеявшись на опыт. Имея при этом еще один недостаток – не то чтобы выпить любил, но в спокойной обстановке позволял. Выглянув в коридор, я убедилась, что, вместо того, чтобы как положено, кто-то бдит, наблюдая за входом в наши номера, а прочие готовы вмешаться через тридцать секунд – на виду никого не было, зато дверь в номер Прохорова приоткрыта, оттуда доносились голоса. И правда, чего бояться – «Астория» это гостиница для лиц непростых, тут весь персонал это внештатные сотрудники, постояльцы все проверены, и еще снаружи бдят ребята с Литейного, внешним кольцом. Вот только есть у меня такая привычка, после Киева выработалась, когда «генерал» УПА Василь Кук ко мне своих головорезов подсылал – при заселении интересоваться входами-выходами, в том числе запасными, пожарными и служебными. И озорство какое-то сыграло, как в окно взглянула, вот тесно стало в четырех стенах, и все тут!

– Люся! А хочешь, по Ленинграду немного прогуляться?

Поспешим – а вдруг дежурный лишь на минуту к майору зашел? Одеться, собраться – минутное дело, когда не на торжественное мероприятие, а хотим незаметными ускользнуть – мы в обычных своих платьях, «летящие» плащи (в которых у Ахматовой были) поверх набросили, шляпки надеваем на ходу. В коридоре по-прежнему никого, пробегаем до служебной лестницы, там выход во двор, затем через две подворотни – и мы уже на улице Гоголя, а не на Исаакиевской площади, куда парадный подъезд выходит. Среди прохожих затерялись – не высокое московское начальство, а просто две женщины, идущие куда-то по своим делам. Но совсем незаметно не получилось – во дворе крикнули нам с лавочки у подъезда, там ленинградские бабушки сидели, как и до войны:

– Девушки, шляпы снимите! Вы бы еще зонтики на головы надели в такой ветер – сейчас улетят!

Пешеходы или неуклюже бегут, гонимые порывами, или против еле идут, за головные уборы держась, женщины еще и за подолы. Но нравится мне такая погода, когда «пусть сильнее грянет буря», возбуждает и пьянит, как горьковского буревестника, хочется по свежему воздуху пройтись – а от затишья, тоска. С тех пор помню, как на Севмаше с моим Адмиралом у моря гуляла, там дуло всегда, – а я себя впервые счастливой почувствовала, после оккупированного Минска, белорусских лесов, и как узнала, что мои родители Блокаду не пережили. После я его корабль в поход провожала, со всеми нашими девчатами – и трепал морской ветер наши алые накидки-паруса. Бурю над Москвой помню, когда мы все после прогулки по Ленинским горам в Музей палеонтологии забежали укрыться, и там я с Ефремовым, будущим светилом советской фантастики, познакомилась, – а через год, мы с Лючией в Союз Писателей ездили, чтобы его поддержать, и в грозу попали, вымокли до нитки. И сегодня, как мы вышли, то сразу в порыв попали, нас подхватило, понесло – не идем, а бежим, так в спину толкает, плащи как паруса надуло, платья треплет и рвет.

– Мы наводнение увидим? – с восторгом спрашивает Лючия. – Как у Пушкина, я читала.

– Нет, это лишь осенью бывает, – отвечаю я, – а такое, как в «Онегине», раз в сто лет.

Итальянке лишь бы приключение – даже огорчилась, узнав, что нам от бурных волн спасаться не придется. А я в небо взглянула в тревоге – похоже, что дождь все-таки соберется! Но мелькнувшую было мысль вернуться я решительно прогнала, хотя отошли мы недалеко, и наверное, еще никто не заметил нашего исчезновения. Да и что может случиться с нами в Ленинграде днем, в центре, это ж не Киев и не Лиговка ночью, ну вымокнем немножко, что поделать? Свернули за угол, на Дзержинского – и там нет затишья, дует из всех подворотен, крыши и водостоки жестью гремят. В центре такое, что же на окраинах творится? И возле Невы, куда мы сейчас направляемся?

– Аня, а если нас сегодня повалит и покатит? – не отстает от меня Лючия. – Пока не схватимся за дерево или столб.

– Это кто тебе такие страшилки рассказывал? – удивляюсь я. – Валька «Скунс», что ли, так меньше его слушай! Как в Москву вернется, обязательно займусь его личной жизнью, сколько можно Герою и холостым? Люся, ты лучше шляпу держи!

По улице Герцена вышли на Невский. Тут на минуту выглянуло солнце, и шпиль Адмиралтейства засиял золотом, красиво! Лючия смотрела восхищенно, затем сразу стала серьезной, увидев на стене дома сохраненную надпись, «при артобстреле эта сторона опасна».

– И этот город немецкие отродья дьявола шестьсот дней штурмовали, осаждали, да так взять и не смогли?

– В той истории, девятьсот, – отвечаю я, – и представь, Люся, здесь даже в самую страшную первую зиму порядок сохранялся, школы работали, даже театры, не было – что каждый сам за себя. Люди верили, что выстоят. А через семьдесят лет будет кто-то говорить, что надо было сдаться, как Париж себя «открытым городом» объявил.

– Но здесь этого не будет? – тревожно спрашивает Лючия. – Неужели то, что было, можно так легко забыть?

– А это, как расскажешь, – говорю я. – Вот наша работа с «Мосфильмом»! Можно передать достоверно антураж, обстановку, все детали, можно показать цену победы, тяжелый труд, в грязи и крови. А как ты на экране передашь саму Победу – то самое ощущение, что мы сделали это, несмотря ни на что, – то, ради чего все? И будут те, кто не воевали, смотреть и скулить, ах, какая страшная цена, зачем? А вот надо было, или победить, или умереть – мы победили!

Вот и Арка Главного Штаба. Лючия уже фильм «Ленин в Октябре» видела и спросила:

– Это здесь революционные солдаты и рабочие бежали Зимний штурмовать, то красивое здание напротив?

По простору Дворцовой веяли вихри враждебные, черными порывами гоня пыль – на нас набросились с наглостью лиговской шпаны, задрали нам подолы и хотели сорвать плащи, так и сдергивали с плеч, трепали над головами. Возле самой колонны дуло сильнее всего, иногда мне даже казалось, что нас «повалит и покатит», на ногах не устоим, – но итальянка захотела взглянуть поближе, обошла неспешно вокруг столпа, держа шляпу, посмотрела ввысь, на верхушку с ангелом. Спросила:

– Как ставили такую громаду?

– А взяли и поставили! – отвечаю я. – После победы над Наполеоном. Когда лучший в мире полководец пришел к нам с лучшей и сильнейшей армией, в шестьсот пятьдесят тысяч со всей Европы (ну как Еврорейх сейчас) и едва ноги унес, с одной двадцатой частью своего воинства. После такого да какой-то столб поставить перед царским дворцом – ерунда! А если серьезно, то проект составил француз Монферран, который Исаакиевский собор строил. И две тысячи русских солдат с веревками, по команде раз-два, взяли, водрузили колонну на место. Это я рассказываю, как в школе слышала – в жизни, наверное, сложнее было, – но колонна, вот она, стоит!

Ну а вдруг сейчас упадет и на нас покатится – она же ничем не прикреплена к постаменту? Хотя она тут за сто с лишним лет сколько перенесла – и бури с наводнениями, и фашистскую бомбежку. А все равно страшно – даже снизу наверх гляну, и голова кружится, ужас! Только бы римлянка не заметила, а то ведь уважать меня перестанет!

– Брависсимо! – сказала Лючия. – Чем больше я русских узнаю, тем больше убеждаюсь, что для вас ничего невозможного нет! Ой, Аня, ты прости, я все еще так говорю – хотя так хотела бы стать русской итальянкой!

– А отчего нет? – отвечаю. – Вот этот самый Монферран, самый натуральный француз, служил в наполеоновской гвардии, против нас воевал! А как наши в Париж вступили в 1814 году, так преподнес русскому царю Александру рисунки триумфальной арки «во славу храброго русского воинства» и конной статуи царя-освободителя от наполеоновского ига. Которые так понравились Александру, что он пригласил Монферрана в Россию, где тот и прожил сорок два года до самой смерти, полностью состоявшись как архитектор – все, им построенное, лишь здесь, в России. В Горьком была, видела здание нижегородской ярмарки, это тоже он. Завещал себя тут и похоронить, в Исаакиевском соборе, но так как был католиком, то не разрешили, отправили тело во Францию.

Лючия замолкает ненадолго, а потом выдает:

– Нет, Аня, это как-то нехорошо. Если он присягу приносил… А если уж сюда приехал, то веру оставил свою?

– Люся, а ты сама разве не католичка?

Лючия снова замолкает, через минуту говорит:

– Аня, а ты знаешь, не совсем. Я и в коммунизм верю, но это ведь не церковь? А еще я отца Серджио очень уважаю, и, конечно, его святейшество, что нас с Юрием венчал, – но чтобы веру считать превыше всего? Ты ведь говорила, что главное, это поступать правильно в жизни – ну а после бог рассудит. Мы ведь не какие-нибудь протестанты!

Наверное, правильная мысль? Ведь если допустить (предположим!), что бог есть, и он, как попы говорят, всемогущий и всевидящий? Тогда зачем ему наши молитвы – или он помогает лишь тем, кто громче орет? Зачем ему наши дары – это крохоборство какое-то выходит с его стороны? И зачем вообще церковь нужна – как посредники, которые за это еще и деньги берут? Правильно крестьяне еще при царе говорили, «мы в бога верим, ну а попы тут при чем?». Ну а если бога нет, то и спорить не о чем! Жить по совести – а остальное приложится!

И совершенно не мучает меня совесть за то, что вот сейчас, трудясь в доме на Литейном, я своими резолюциями нескольким десяткам человек подписала приговор. Поскольку – заслужили.

На Дворцовом мосту было очень красиво – вид на Университетскую набережную (эх, моя бывшая альма-матер), солнце, снова выглянувшее меж облаков, и Нева внизу, меняющая цвет на глазах, корабли и катера, золотой купол Исаакия вдали. Мы остановились посреди и смотрели вдаль, вдыхая соленый запах моря, внизу волны бежали навстречу, вид как с палубы корабля – все мечтаю, как я когда-нибудь, с моим Адмиралом, на белом пароходе, по Черному морю, или в Италию, к Лючии в гости! Ветер хлестал в лица и продувал насквозь, влезал под платье – не только под подол, но и за ворот, в рукава, рвал все на мне так, что я его всей кожей ощущала, будто без одежды стою, – но, держась за перила, чувствовала какой-то пьянящий восторг, ощущение полета, как в книжке, что прочла на компьютере, про чайку с именем Джонатан Ливингстон.

– Мне Юрий так и не дозволил прыгнуть с парашютом, – с сожалением говорит Лючия, – а ты прыгала, целых два раза, как я тебе завидую! А вот если придумать такое приспособление, чтоб мощный пропеллер снизу, через решетку – чтоб человека могло поднять? И для обучения десантников было бы неплохо, и как аттракцион.

Ну, подруга, сама додумалась – я-то слышала, что у потомков это называлось «аэротрубой»! Может, и впрямь предложить Пономаренко, как одно из упражнений для парашютистов? И таких, как я – вот никогда не признаюсь Лючии, что высоты боюсь, летать хочется, но возле земли! Лючия, она счастливая, не опалила ее война, как меня, лишь краешком задела – оставила «идущей по жизни смеясь», как я была когда-то. Что ж, устрою я тебе прыжок с парашютом, коль сама просишь – как вернемся в Москву! Если Юрка разрешит. И про «трубу» доложу обязательно. Сама первой ее опробую – только не в платье, конечно, а в летном комбезе.

А вот интересно, прочла я, что в той истории второй московский ураган со смерчем – первый был в 1904 году, когда крыши, сараи, деревья и коровы по воздуху летали – был 2 сентября 1945 года, а я тот день хорошо запомнила, тогда Юрка вернулся и нас у дома встретил, и лишь дождик с утра! Зато в июне, когда мы с Лючией в Союз Писателей ездили – так после узнали, что по московским окраинам и смерч прошел! Может, от войны, на год раньше закончившейся, погода так поменялась – если принять, что сражения, взрывы, пожары влияют на состав и сотрясение атмосферы? Даже природные катаклизмы уже не те стали – что же про общество говорить?

И в Ашхабаде землетрясение здесь случилось не в ночь на 6 октября 1948 года, а на полсуток раньше. Возможно, атмосферное давление, циклоническая активность, сыграли роль спускового крючка для движения литосферных плит? И ведь нам, в процессе подготовки, никак нельзя было предвидение явно показать! Геологи с геофизиками, конечно, присутствовали – плановая экспедиция Академии Наук, ну а кто план составлял, то дело десятое. Так же как и войска по другому плану были переброшены «на учения» – стрелковая дивизия, две инженерно-саперные бригады с техникой, и полевой госпиталь. Трудность была в том, что Ашхабад даже через четыре года после войны был все еще переполнен эвакуированными, и гражданами, и учреждениями, и обеспечить всех палатками, полевыми кухнями, запасами продуктов, воды и медикаментов само по себе было сложнейшей задачей! Так именно Пономаренко придумал:

– Чего голову ломать – учения по гражданской обороне! Рассредоточение и эвакуация, на случай возможного ядерного удара. Так во все планы и впишем!

Хрущев, все еще сидевший в Ашхабаде на посту первого, пытался возражать – стотысячный город, столица союзной республики, да как это? Получил ответ – а что, вы предлагаете учебную эвакуацию Москвы? И вообще, решение принято на самом верху, на предмет проверки готовности – так что не обсуждать, а исполнять! Кстати, в план включена и эвакуация материальных ценностей по списку (что под завалами могло пострадать), со складов и предприятий. Так же и людям не возбранялось брать с собой вещи, сколько могли унести. Совсем жертв избежать не удалось – тряхнуло раньше ожидаемого часа. Но если в той истории, пострадавших было сорок тысяч, то есть каждый третий в городе, то здесь погибших и пропавших без вести оказалось меньше тысячи – те, кто не поспешили из домов в палаточный лагерь, или остаться надеялись, «что нам эти учения». А дома из сырцового кирпича, с глиняными крышами, от подземного толчка превращаются в кучи, сплошной завал, под которым выжить нельзя. Хрущев так и не понял, что если бы конкретно по его вине случились лишние жертвы, то поехал бы он из Туркмении в места отдаленные, а так товарищ Сталин лишь сказал благодушно: ну, пусть дальше там сидит, коль особого вреда от него нет.

А нашей Конторе пришлось срочно объяснения придумывать. По тому же принципу, что в свое время приход «Воронежа» на север маскировали – утопить правильную версию в куче ложных, чтобы тайна «Рассвета», секрет послезнания, не стал подтвержден. Говорили, что наша советская наука сумела все предсказать, – но версия исключительно неофициальная, на уровне слухов, а то спросят наших геологов на каком-нибудь международном конгрессе, какой метод использовали, и что ответить? И про мудрость товарища Сталина, еще в сорок четвертом приказавшего установить для Ашхабада повышенный уровень сейсмоопасности, «а вот были там в прошлом разрушительные землетрясения, отчего сейчас не может произойти»? И шепотом – про какие-то секретные маневры, когда военные взорвали под землей необычно мощный заряд, а вышло вот это. И просто – что так повезло и все тут: учения, и день совпал, как в лотерее выиграть. И еще с десяток, «сколько слухов наши уши поражают» – как в песне Высоцкого, которую он может быть и тут напишет когда-нибудь?

В университете смена закончилась – только что на мосту мы с Лючией были одни, лишь машины проезжали, теперь и на набережной полно молодежи, а кому троллейбус ждать не хочется, толпой идут нам навстречу. Парни многие еще в полувоенном, а студентки уже по-модному одеты, как мы – летящие накидки развеваются, словно первомайские флаги, и платья-солнцеклеш на ветру все как «мини», чулки сверкают выше колен – видела я эту моду в фильмах «из будущего», не нравится мне совсем! Но девушки терпят, и даже смеются – красивыми и нарядными хочется быть, парней внимание привлечь, а то выбила мужчин война, «на десять девчонок по статистике девять ребят», или даже меньше? Мимо проходят, подолы ловя, как мы на Дворцовой, ветер беспрепятственно прически рвет – одна из девушек, обернувшись, нам крикнула:

– Шляпки снимите, барышни! Тут даже в платочке боязно – сдувает!

Ой, сколько наши шляпы летали сегодня, у меня, у Лючии, у нас вместе! Один раз мы за ними бежали по всей Дворцовой, от колонны до самых атлантов, которые небо держат – спасибо постовому милиционеру, поймал и нам вернул, честь отдав. Вот не терплю шляпных резинок, кажется мне, что душат, я лучше рукой головной убор придержу. А у римлянки особый шик, схватиться в самый последний момент, тренировка ловкости и быстроты, как с котом в цап-царап, ей это Юрка на прогулке сказал, в шутку, наверное, но для Лючии его слова, что Святое Писание. И еще меня подбивает, когда вместе идем, спорить на мороженое, кто шляпку лучше удержит – причем часто выигрывает. А мороженое в больших количествах для фигуры вредно и для зубов! Ладно, поедим сегодня ленинградский пломбир – надеюсь, что такой же вкусный, как был до войны?

Прошли по мосту студенты – в лица всматриваясь, не встретила никого знакомого. Хотя девять лет прошло, как я в последний раз входила в эти стены. И даже если кто-то из моих однокурсников после Победы решил продолжить учебу – то по годам уже должен был получить диплом. А мне – не доучиться уже никогда! Ну если только на заочном…

– Ань, ты плачешь? – встревожилась Лючия. – Что случилось?

По Стрелке Васильевского идем, где бегала я часто, не забыла еще! На автобус экономя, пешком – от университета, мимо Военно-морского музея, и через мост Строителей[82], на свою Петрограду. Пройти по проспекту Максима Горького, свернуть на Саблинскую, и до Большой Пушкарской, по ней, затем через переулок до Большого, и вот, моя улица Плуталова, где я девятнадцать лет от самого своего рождения прожила. И нет больше моего дома пятиэтажного, фашистская бомба туда попала, умерли мои родители в Блокаду в первую зиму, и соседей многих, кого я там знала, в живых нет – в войну, как вспомню, так злость брала, убивать проклятых фрицев хотелось, ну а сейчас мстить кому… ой, по-бабьи завою, если увижу! И что итальяночка тогда скажет, меня увидев слабой? Так что пойдем мы сейчас не туда, а мимо Петропавловской крепости, до Кировского проспекта, хочу навестить еще одно место знакомое, и можно сказать, святое!

– Нет, ничего, – отвечаю, – просто пыль в глаз попала. Люся, шляпу лови!

Ай, и моя следом! Кто кого будет пломбиром угощать? Девчата на остановке смеются и за беретики держатся. Нас двое парней выручили – поймали, вернули и со смехом посоветовали:

– Девушки, вы ведь не питерские? Шляпки у вас, как в кино, но аэродинамика, поля широкие и изогнуты, как профиль крыла самолета, такую подъемную силу создают, с головы прочь, и еще вуаль, дополнительная парусность. А вы в них в такой ветер…. сейчас в руках несите, а то улетят обязательно, и повезет, если не в Неву!

– Ребята, ну вы мне еще про индуктивное сопротивление расскажите, при эллиптической форме, вы, наверное, с матмеха? – отвечаю я, надевая шляпу. – Этот фасон в Москве «итальянским» называют, но и «аэродинамический» звучит оригинально, подругам скажу. И простите, словом пропущенным хотели сказать, что дуры? Так хочется нам в любую погоду самыми красивыми быть. Даже если это жертв требует – улетает иногда, так бегать даже полезно.

– Так вы тоже университетские? С какого факультета – отчего мы вас раньше не видели, таких красивых?

– Нет, Кораблестроительный институт (не стала уточнять, что Северный, а не ЛКИ), сейчас работаю.

Ребята хотели нас проводить – «тогда ваши шляпы ловить будем, а то жалко, когда такие дорогие, и снова сорвет», но мы с Лючией гордо отказались. Мост перешли, дальше по Мытнинской… ой, нет, на Максима Горького я не пойду, старой дорогой, лучше по набережной мимо Кронверка напрямик. Слезинку снова смахнула, Лючия заметила, взглянула тревожно. И тут ветер налетел, и наши шляпы в воду унес, как ребята и говорили! Там тротуар узкий, даже парапета нет, сразу к воде откос. Плавают близко, а достать нечем! Правы были ребята – а мы обе проиграли. Ладно – мороженое и так поедим!

– Жаль, что студентам отказали, – весело заметила Лючия, – вот лез бы кто-то в воду сейчас! Аня, а интересно, я вижу здесь столько красивых женщин, и одетых по моде, – но платок на голове ну никак не сочетается с «летящей» накидкой! Или, я слышала, у вас шляпки считаются «принадлежностью буржуазии»?

– А если подумать? – спрашиваю. – Люся, ты не только скорость реакции развивай, но и аналитическое мышление. Студенты тебе прямую подсказку дали – «дорогие». У нас рабочий получает где-то 600–700 рублей. Инженер – от трех до семи тысяч. Академик – десять-двенадцать. Юрка твой, как полковник и дважды Герой, и еще за должность – побольше академика. Свое денежное довольствие ты сама знаешь, и еще за мужа часть получаешь, пока он в командировке. А у студентов стипендия сто рублей, у отличников двести, и хорошо хоть плату за обучение в сорок восьмом отменили. Ну а стоит, платье фасона, как наши, если из дешевого ситчика и самой шить, то мне Марь Степановна сказала, обойдется в сто пятьдесят. Шелковое нарядное, заказать в ателье – от шестисот до тысячи. А наши шляпки, цена в ДИМе пятьсот с чем-то, стипендия за пять месяцев – финансовая катастрофа для студентки, если это в Неву сдует?

Ну а моя зарплата – ой, это как у пары академиков, выходит? И у Михаила Петровича – мы ж не немцы, где в семье принято, у каждого свой счет? Так за это и спрос с нас больше, чем с кого-то другого! И если наша, советская власть так посчитала – значит, отрабатываем мы все это по полной? Так что я могу себе позволить в шляпке даже в ураган – улетит, не страшно, новую куплю!

Мы шли мимо Кронверка, где сейчас Артиллерийский музей, за ним памятник казненным декабристам, дальше начинался парк Ленина. Ветер разрушил наши прически, трепал и путал волосы, облеплял ими лица – а когда мы пытались прикрыться ладонями, отпустив платья и полы плащей, то сразу начиналось «макси, мини, мерилин»; мы поспешно хватались за подолы, завидуя встреченным женщинам в косынках; они все тоже держали у ног юбки и плащи и улыбались нам, уже не нарядным столичным дамам в шляпках с вуалью, а растрепанным девчонкам, к которым пристает ветер-хулиган. Наконец мы вступили на площадь Революции[83], я указала Лючии на музей Революции (бывший дворец Кшесинской) и сказала, что вот с того балкона в семнадцатом выступал Ленин, а все место до моста было забито народом, слушавшим его речь. Итальянка заметила:

– Как святой. Кто со мной – к лучшей жизни. Ань, ну чем коммунистическая вера в принципе от религии отличается?

– Тем, что мы лучшей жизни добьемся сами, – ответила я, – а не ждем, пока бог пошлет.

Прошли мимо Дома Политкаторжан – и вот они, каменные китайские львы возле спуска к Неве. Мама меня сюда еще маленькой приводила – и говорила, что есть поверье, что если между ними на ступенях встать и желание загадать, то оно сбудется. Если, конечно, просишь искренне и всем сердцем. С каких пор это появилось, никто не знает, вроде же недавно львов привезли, тут даже надпись на постаменте, год 1907, Ши-цза из города Гирин в Маньчжурии, дар от генерала Гродекова… так это у нас они недавно стоят, а сами китайцы когда их изваяли? Парные скульптуры – у одной под лапой маленького ши-цзенка вижу, это значит, лев-мама?

Я и сама сюда приходила – просила всякое небольшое. И вроде сбывалось! А в самый последний раз – чтобы мне сюда после войны прийти, было это летом сорок первого, я уже документы в военкомат сдала, откуда дядя Саша меня в Школу забрал. И вот вернулась, так что спасибо вам, добрые звери, и простите, что поздно пришла вас отблагодарить. Сказала так – и словно полегчало на душе. А больше мне от вас ничего сейчас и не надо, все у меня хорошо – вот только, чтоб атомной войны не было, но вам такое вряд ли по силе?

– Люся, и ты можешь что-то загадать – не бойся, это ж не чертовщина какая, тут зла нет, а значит, и твой католический бог не обидится.

– Аня, как же так, ты же коммунистка, – удивляется Лючия, – в бога не веришь, а в ши-цзов?

– А это вроде приметы, – отвечаю я, – или может быть, какие-то тонкие связи в мироздании? (Вот, нахваталась терминов от научных светил, когда они обсуждали феномен провала «Воронежа».) Вреда уж точно не будет!

Лючия становится рядом и что-то шепчет, глядя в небо, прижимая руки к груди и к животу.

– Аня, я загадала, чтобы в этот раз у меня легко… не как в прошлый раз! Я у доктора была, еще в Москве, перед самым отъездом.

– Ну, поздравляю, подруга! – говорю я. – А Юрка знает, или не успела еще сказать?

Лючия лишь головой мотает. Тут от Невы как дунет, вверх по ступеням… и стали мы будто купальщицы, готовящиеся в воду зайти – не только плащи, но и платья на головы подняло! Торопливо себя в порядок приводим – смотрю, какой-то военный рядом стоит, на нас глядит.

– Товарищ, вы хоть совесть имейте!

А он и отвечает, совсем не замечая неловкости ситуации:

– Танечка, это вы? Помните, перед войной еще, год кажется, тридцать восьмой, на этом же месте?

– Я не Таня, а Аня. А вас я вспомнила… учитель из Тамбова? Вы тогда приезжали в Ленинград, квалификацию повышать, и с моим отцом были знакомы?

Вот бывает – я же сама ему тогда про этих китайских львов и рассказала! А он не забыл – и, в Ленинграде оказавшись, к ним пришел, так и встретились! Поговорили культурно, сначала там, на набережной, затем в кафе зашли – вот вы, товарищ, нам мороженое и поставьте! Вот ведь судьба – был мирный человек, учитель, даже не в самом Тамбове, а где-то южнее, лермонтовские места. Перед финской его призвали, грамотный-образованный, интегралы с логарифмами знаешь – в артиллерию, и сразу младшим лейтенантом. Теперь вот – генерал-майор, Герой, войну в Маньчжурии закончил, демобилизоваться хотел, не отпускают! Он тоже удивился, что я повоевать успела (понятно, что всего я не рассказывала, лишь про партизанский отряд «Мстители» и убитых фрицев – ну а теперь, не Смелкова, а Лазарева, по партийной линии служу). А Лючия больше слушала и, представляясь, назвала не свою фамилию, а лишь имя, «Люся». Но тоже замужем, и мужу своему верна – так что простите, товарищ генерал, никакого легкомыслия!

А после у нашего знакомого оказался еще и «газик» с шофером. И он любезно подвез нас до «Астории». Ой, как волосы трепало, от ветра и езды, мы даже попросили остановиться и брезентовый верх поднять, а то на косматых баб-яг стали похожи! Возле гостиницы увидели столпотворение, и стоят несколько машин с номерами от Большого дома с Литейного. Тут же Прохоров бегает – нас увидев, навстречу бросился:

– Товарищ Лазарева, товарищ Смоленцева, слава богу, тьфу, партии, живые! Да что случилось-то?

Оказывается, наше исчезновение не просто обнаружили. А как мы ушли, позвонил Пономаренко – и тут оказалось, что нас нет, и началось такое! Бедный Прохоров со своими орлами, подняв ленинградских товарищей, кинулись нас искать. Опросом постовых милиционеров, и уличных ларечников, и просто прохожих – проследили нас до Мытнинской набрежной, а дальше потеряли. И тут наши шляпки в воде – ну отчего сразу панику разводить, «убили, похитили»? Сейчас в Кронверкском канале водолазы ищут наши бездыханные тела, по всему городу подняты на ноги ГБ и милиция в поиске нас живых, а в доме на Литейном глотают валидол – потому что товарищ Берия тоже в курсе, и уже звонил туда, выражая свою обеспокоенность. Ну, слава богу, обошлось!

Самое страшное было в Москве, у Пантелеймона Кондратьевича. Вот умеет же человек, без ора и матюгов, такой разнос устроить! Хоть сквозь пол провались.

– Анна Петровна, что вы вытворяете?! Или вы, вместе с товарищем Смоленцевой, забыли, что являетесь секретоносителями уровня ОГВ?! Я что, должен вам напоминать, что вы находитесь под круглосуточной охраной?! Так каким местом вы думали, красавицы?! Вы понимаете, что я, получив известие о вашей пропаже, обязан был худшее предположить, что там и в органах измена, и вас просто решили убрать втихую? Киев забыли, кто там на врага работал? Решили, что Ленинград не Киев – так у Смоленцева спросите, как он в прошлом году в Самарканде чуть не угробился, вообразил, что ему море по колено, герой хренов! Мне с Лаврентием Палычем пришлось объясняться, а ему откат давать, что он ленинградским наобещал, уже спецгруппа была к срочному вылету в Ленинград готова – ладно, по бумагам проведем как учения по проверке системы охраны важных лиц, и выводы для кого-то будут резко отрицательные! Сколько нервов потратили, у скольких людей – да и Прохорова чуть под трибунал не подвели, кстати, втык ему будет неслабый! И вы что, думаете, у нас есть лишние люди и время, служебным расследованием заниматься, – а ведь пришлось, по всей форме, согласно инструкции, выяснять, не было ли у вас несанкционированных контактов с иностранцами, – слава богу, что кроме милиционера, двух студентов и товарища Цветаева с водителем, никого не установили! По городу прогуляться захотелось – да ради бога, гуляйте где хотите, коль время и возможность есть, но лишь как положено, с охраной! Запомните раз и навсегда – ваша жизнь и здоровье, особенно при исполнении, это государственное достояние, себе вы не принадлежите, не какие-то там поэтессы! Серьезных неприятностей захотели? Хорошо, для начала объявляю вам двоим замечание!

Кто не понял – система наказаний в нашей Конторе: замечание, предупреждение, расстрел. Да успокойся, Люся, про третье я за все годы не слышала, ну если только явно злонамеренно и с тяжкими последствиями. А если со следующим порученным делом справимся хорошо, так замечание и снимут. И нет, Люся, про Узбекистан ты у Юрочки своего сама расспросишь!

Хорошо хоть шляпки нам вернули. Правда, вид они имели, побывав в невской воде… но в ДИМе сказали, что сделают как новые! Мелочь, а приятно – вот нравится мне такой фасон, поля в ширину плеч, чуть вниз опущенные, и обязательно вуаль – как у дам ахматовского «серебряного века».

Расстрельные списки товарищ Сталин утвердил без изменений. Рекомендации для трибунала, с подписью И. Ст. – но вряд ли у судей будет иное мнение?

Окраина Шанхая. 26 июля 1950 г.

Во времена парусного флота было выражение – «зашанхаили». Когда после попойки в портовом кабаке ты просыпался в матросском кубрике совершенно незнакомого тебе судна, уже в открытом море, и зверского вида боцман с плеткой в руке разъяснял тебе твои обязанности. Или это ждало тебя после бокала вина, выпитого в веселом доме, – полагаете, клофелинщицы появились лишь в недавнее время? Или в темном переулке тебя ударят по башке тяжелым предметом, – а затем, в бессознательном состоянии доставят в порт и сдадут «своему» шкиперу. Такое могло быть в любом порту – в Европе этим славились лондонский Ист-Энд, Гамбург и Марсель, но в Шанхае особенно!

Время изменилось? Но когда идет война, то солдатам, да и офицерам тоже, надо снять напряжение и получить удовольствие, по своему вкусу. А в таком городе, как Шанхай – много заведений, самого разного плана, на любой достаток и вкус. Ну а что иные из их клиентов влипают в разные истории – так это риск, входящий в плату.

В затемненной комнате трое, азиатского вида. И еще один, привязанный к стулу. Раздетый до пояса – это тоже психологически ломает. Сдернуть мешок с головы, выдернуть кляп изо рта – и допрос начинается.

– Я американский офицер! Требую немедленно освободить меня – именем Соединенных Штатов!

Старший из китайцев поморщился и сделал знак рукой. Один из его помощников сноровисто заткнул пленнику рот, а второй сделал что-то, отчего американец задергался, пытаясь разорвать веревки.

– Стой, – сказал старший на почти правильном английском. – Будет обидно, если наш белый друг покинет нас, уйдя в небесный мир, прежде чем мы насладимся беседой. Сэр, мы знаем, кто вы – вопрос лишь, знаете ли вы достаточно, чтобы нас заинтересовать? Если нет, то, к нашему сожалению, вам очень не повезло. Я человек очень занятой, и мое время, которое сейчас уходит на вас, стоит дорого. Потому советую вам отвечать на вопросы быстро и точно – иначе Ван снова сделает вам больно. Вы согласны на сотрудничество – или предпочтете исчезнуть?

Американец закивал. Ван выдернул кляп.

– Итак, ваша фамилия, звание, часть?

– У вас мои документы. Послушайте, если вы из «триад», то мое правительство заплатит вам больше, чем кто бы то ни было! А-а-аа!!

– Лишние слова. Отвечайте на вопрос.

– Капитан Джордж Фламмери. Штурман 93-й эскадрильи метеоразведки.

– Куда летали?

– Шэнси. Коммунистическая зона.

– Летали бомбить наших братьев? – спросил один из тех, кто стоял за спиной пленного.

– Так вы комми? Нет, мы никогда не брали бомб! Только смотрели погоду над целью. А дальше штаб решал, и прилетали уже другие. Или не прилетали, если решали не бомбить. Послушайте, я всего лишь исполняю свою работу! Я ничего не имею против вашего председателя Мао! Нам приказывают, и мы летим.

Старший поморщился и снова сделал знак рукой. Американец заорал.

– Много слов. Отвечайте по делу. Ван, тебе замечание – не отвлекай нашего гостя. Продолжим. Ваша эскадрилья базируется здесь?

– Нет, мы сидим на Окинаве. А здесь сели дозаправиться. Последний раз крутились над целью дольше обычного, и командир решил домой не тянуть. Ну и развлечься, тут все-таки цивилизации побольше.

– Что у вас были за цели?

– Сиань. Уже третий раз над ней крутимся, и я знаю, что другие экипажи тоже. Но ни разу еще не бомбили! Просто какому-то чину в большом штабе, наверное, надо поставить отметку на карте! Так что мы не причинили никакого ущерба вашей стране!

– Вы ведете только метеоразведку?

– Только ее! Для разведки целей есть особые эскадрильи, с фотоаппаратурой. И лаборатория на борту, пленку в полете проявляют. А у нас весь бомбоотсек метеозондами забит – ну это такие штуки, их бросаешь и смотришь, куда его ветер понесет.

– Вы летали только над Сианью?

– Последнюю неделю да. Ну еще окрестности ее, миль на сто. Послушайте, я всего лишь исполнял приказ!

Старший задавал еще вопросы. Кто командир вашей эскадрильи, ее эмблемы, имена. Куда еще летали? Кто еще базируется на вашем аэродроме? И тому подобное.

Затем кивнул – и один из подручных набросил удавку американцу на шею. Хрип, тело обмякло. Может быть, ты, Джордж Фламмери, был и неплохим парнем, но тебе сильно не повезло, оказаться не в том месте и не в то время!

– В воду, и нехай ихняя Эм-Пи его вылавливает, если ей охота, – сказал старший по-русски, – а сведения подтверждаются, так что придется тебе, Ваня, выходить в эфир. Ой, чую, эта возня вокруг Сиани неспроста!

– Хотят как Токио и Хиросиму, товарищ Фэнь? – спросил один из молодых.

– Хуже, Ваня, – ответил старший, – и помоги мне Конфуций, если я ошибаюсь!

Тело капитана Фламмери выловят из реки через три дня. Военная полиция начнет следствие, но трупами в Шанхае никого не удивить. Убийц так и не найдут.

А через месяц с небольшим всему Шанхаю будет уже не до того.

Документ 6. Из доклада Института Конфликтологии, составленного Большаковым А. В. Только для И. В. Сталина. Гриф ОГВ-«Рассвет».

Если исходить из принципа, сформулированного Тойнби, «Цивилизация есть ответ на вызов», то корейская ветвь конфуцианской культуры формировалась как ответ на вызов, во-первых, скудости прибавочного продукта, характерного и для Китая, и для Японии, во-вторых, постоянной угрозы вторжения превосходящих сил агрессора.

Фактор первый – гористая страна, пахотных земель всего двадцать процентов от общей территории страны. При потрясающем трудолюбии народа – корейцы строят террасы на подходящих участках гор, затем носят на них плодородную землю из долин. Проблема малости прибавочного продукта в расчете на душу населения там острее, чем в Китае – и почти так же остра, как в Японии.

Фактор второй – история зло подшутила над корейцами, поместив их даже не между молотом и наковальней, а между двумя молотами, японским и китайским. Небольшой, по меркам Восточной Азии, народ (в настоящее время 25 миллионов человек) – всю свою известную историю прожил под угрозой агрессии воинственных японцев (80 миллионов) и донельзя многочисленных китайцев (700 миллионов).

Оттого ключевые черты корейского национального характера: во-первых, исключительное трудолюбие – корейцы искренне считают китайцев и японцев ленивыми разгильдяями; во-вторых, военная культура, близкая к русской – ярко выраженные защитники Отечества, причем война считается делом всего народа, а не узкого слоя дворянства, как в Японии, в-третьих, искусство маневрировать, когда необходимо; в-четвертых, отлично умеют стоять насмерть.

Сочетание последних двух пунктов требует пояснения. Корейцы, при всех своих воинских качествах, давно и хорошо поняли, что сами они отстоять свою независимость не смогут – японцы не уступают им в воинских талантах, но их в разы больше; китайцы намного худшие солдаты, но их в десятки раз больше, могут просто завалить мясом. Если бы корейцы стали драться насмерть – а они хорошо умеют это делать, примером может послужить отражение японской агрессии в конце XVI века, по существу, поставившее крест на японской экспансии на материк и ставшее причиной курса Японии на самоизоляцию, – их бы рано или поздно вырезали начисто. Поэтому корейцы выбрали для себя стратегию «крепкого орешка», драться так, что сильнейший противник предпочитал предложить им приемлемые условия вассалитета, чем воевать до победного конца, поскольку победа обошлась бы очень уж дорого.

(Замечание Сталина на полях: – Не трусы, а здраво оценивают свои силы. Лучше выторговать у сильнейшего врага приемлемый мир, чем героически погибнуть всем народом. Подобно Александру Невскому, договаривавшемуся с монголами.)

Так как для корейцев нехватка сил носит постоянный характер – они всегда будут слабее и Японии, и Китая, – то корейская политика во все времена была направлена на поиск «старшего брата», который будет в достаточной степени учитывать их интересы. Это объясняет тот факт, что во время Корейской войны (мир «Р») и северные, и южные корейцы показали себя отличными солдатами – американские офицеры, воевавшие и с немцами, и с японцами, ставили их вровень с немцами и выше самураев – и в то же время у обеих сторон практически отсутствовал аналог нашего партизанского движения в тылу противостоящей стороны. Обе стороны признали реальное соотношение сил и выбрали «старшего брата», каждый своего, которому они мужественно и честно служили. В этом же причины подвигов спецназовцев Северной и Южной Кореи во время вьетнамской войны (мир «Р» – южнокорейский спецназ, воевавший на стороне Южного Вьетнама, имел лучшее среди всех соотношение чужих/своих потерь; северокорейские спецназовцы провели ряд дерзких операций, среди которых выделяется уничтожение лагеря американских морских пехотинцев в Плейку).

Генерал-майор Цветаев Максим Петрович. Северо-Восточный Китай. Июль-август 1950 г.

С Победы мы так в Маньчжурии и застряли. Солдаты демобилизуются – мы остаемся. В войну нормой было, что командир машины это сержант, а офицер-летеха уже взводный – теперь в тяжелом батальоне даже мехвод ИСа с погонами мамлея не редкость, а про командиров ясно и так. Цвет армии, фронтовики, кто в кадрах добровольно остался – кому-то просто некуда было на гражданку идти, кто-то к военной службе привык. Домой хочется, на север, за Амур – а нельзя! Здесь Харбин и пара других городов на северной КВЖД еще на Россию похожи, и в Порт-Артуре флотские обживаются капитально, – а прочая китайская провинция, это такая дыра! Ладно, военный городок для нас китайцы построили, и полигоны оборудовали для боевой подготовки. А соцкультбыт, это в Харбине, только там и отдохнешь. Ну а если в Союзе побывал, будут на тебя с белой завистью смотреть не меньше полугода!

В сорок восьмом реформа была – теперь мы не бригада, а полк, ну а танковые и мехкорпуса в дивизии переформировали. А по технике все так же – в полку те же три батальона по двадцать машин (и одна у комбата), три полка – дивизия. В нашем 56-м гвардейском тяжелом танко-самоходном полку два батальона самоходок (по 21 СУ-122-54), тяжелотанковый батальон (21 танк ИС), батальон мотострелков на БТР-40 (у соседей в Шестой гвардейской танковой уже более новые и вместительные БТР-152), дивизион «катюш», причем новых, с трубами, а не рельсами, называется «Град-1», зенитный дивизион, разведрота, инженерно-саперная рота. При этом мы получили штаб и тыловые службы по дивизионным штатам – подумали, что для упрощения нашего развертывания в дивизию в случае войны, поскольку на Дальнем Востоке отчетливо пахло порохом.

Но уже на летних маневрах 1948 года мы взаимодействовали с двумя танковыми полками Корейской Народной армии, официально это называлось «дивизионной группой», а по факту полноценная дивизия. Не забыли у нас жестокие уроки 1941–1942 годов, когда наши танковые части, механически собранные в кучу, терпели поражения из-за неслаженности и нехватки внешне незаметных штабов, служб тыла и связи! Штат у корейцев был, как у нас, техника – в каждом полку 65 Т-54. А весь комсостав, начиная с ротных, укомплектован нашими, советскими корейцами, родом с Дальнего Востока и Средней Азии, хотя встречались и такие «корейские» физиономии, что при одном взгляде на них становилось ясно – Рязань-матушка! Командовали же полками боевые офицеры, прошедшие всю войну – комполка-1, полковника Туманова, я даже знал еще по Первому Белорусскому, за Вислой встречались, затем на Зееловском плацдарме, он тогда комбатом был, 9-й танковый корпус в составе Третьей Ударной. И комполка-2, подполковник Богачев, тоже фронтовик – Ленфронт, Прибалтика, Кенигсберг. Стало ясно, что все не так плохо, как я подумал поначалу – особенно после маневров, действия корейских танкистов меня приятно удивили, примерно наш уровень лета 1942 года, что для людей, три года назад впервые в жизни увидевших танки, не говоря уже о хотя бы шапочном знакомстве с многотрудным искусством танковой войны, очень немало.

– Так корейцы, Максим Петрович, и вояки куда лучше китайцев, и по образованию, технической грамоте, им фору дадут, – сказал Туманов, – а до взводного уровня и с нами вполне могут сравниться! В целом же не гвардейцы, но и не совсем желторотики – примерно как мы перед Сталинградом. Справятся, если на подхвате!

По мне, корейцы как солдаты – на немцев похожи. Усердие на тренировках, образцовая дисциплина, идеальное соблюдение уставов, вооружение и имущество берегут, ну а порядок в расположении такой, что не только наши старшины, но даже немецкие «камрады»-инструктора были поражены. Но оборотная сторона – держась устава, не умеют импровизировать. Особенно отличались этим младшие офицеры японской выучки – даже наизусть вызубрив «Тактику в боевых примерах», они неважно действовали самостоятельно. Зато с нашим комсоставом – выше всяких похвал!

На учениях ПВО корейские зенитчики сумели сбить 16 из 20 целей, имитировавших атакующие «Мустанги». Наши бросились перенимать опыт – и увидели, на тренировках корейцы ставили на станок ЗУ-23 спарку МГ-34, сберегая ресурс зениток, подвешивали на дерево уменьшенные в 30 раз бумажные силуэты американских самолетов и сносили их с трехсот метров; потом задача усложнялась подвешиванием вперемешку изображений наших и американских машин, чтобы сбить врага, не задев своих[84]. Таким образом, они доводили свои навыки до стопроцентного автоматизма – и шлифовали после уже с 23-мм автоматами.

Позже эти качества зенитчиков дивизии очень выручат нас в бою у Чаоцу. А тогда – это казалось нам одним из результатов «работы над ошибками» по итогам сорок первого года. В войсках насаждался культ боеготовности, «нас не застанешь врасплох». По условленному сигналу всю дивизию могли поднять и выдернуть с места дислокации, уходя от условного ядерного удара или массированной бомбардировки. А в зоне досягаемости тактической авиации вероятного противника особое внимание уделялось ПВО – в отличие от территории и гражданских объектов, в мирное время не прикрываемых, не менее трети войсковых зенитных средств были постоянно развернуты на позициях и готовы к открытию огня. Также проводились учения по выполнению задач в условиях применения противником химического и бактериологического оружия (очень нелюбимые личным составом – бегать в противогазе и противоипритовом костюме).

Уже на летних маневрах 1949 года корейцы показали уровень, как у нашей бригады второй половины 1943 года, почти что гвардейской. Если мы на учениях стреляли из штатного вооружения, то корейцы додумались до стволиковых стрельб, применяемых на флоте, – когда в ствол пушки вставляется вкладыш для малокалиберного снаряда, японских 20-мм патронов было на складах завались. И некоторые из корейских экипажей на «экзамене» со стрельбой боевыми сумели повторить наш фирменный номер – с километра попасть бронебойной болванкой в катящуюся бочку, спущенную по склону! Хорошо показала себя корейская мотопехота и минометчики – боевого опыта явно не хватало, но твердую «четверку» им можно было ставить с чистым сердцем. В общем, уже на зимних маневрах 1949/50 года я мог сказать, что под моим командованием, если придется идти в бой, будет добротно сколоченная и обученная дивизия, самую малость уступающая частям 6-й гвардейской ТА.

Были здесь и чисто советские части. Та же Шестая гвардейская танковая, развернулась в тылу, оперативным резервом – на случай, если что-то пойдет не так. Очень много было частей ПВО. И отчего-то артиллеристов. А собственно пехоты было мало, и та в основном в составе танковых дивизий. И прибыла еще авиация, из Союза – точных сведений не имею, но слишком часто в небе стали появляться реактивные «миги», звеньями, и даже эскадрильями. Да и другие самолеты летали, и гораздо больше, чем обычно.

Войска занимались интенсивной боевой подготовкой, буквально не вылезая с полигонов. И хотя основная их масса была пока на удалении от границы, от ста до двухсот километров, рекогносцировочные группы обследовали и пути выдвижения, и районы окончательного развертывания. Ощущение войны в воздухе висело – офицеры моего штаба открыто говорили, да скорее бы, раздолбаем кого надо, и наконец домой! И помнили все, как в сорок пятом было: японцы до того постоянно провокации на границе устраивали, а наши терпели – а вот когда заговорили о «провокациях японской военщины», так через пару месяцев и началось! А теперь политработники так же стараются, об угрозе китайской агрессии, и какая сволочь Чан Кай Ши, хотя и Мао тоже на наши земли зарится. Так что «при своих» уже не стесняясь рассуждали, кого бить будем – или обоих сразу?

Юмор был в том, что мы официально, приказом, были включены в состав Добровольческого Корпуса КНА. Который, в свою очередь, был оперативно подчинен 10-й Новой армии НОАК! То есть наша бывшая «святая» бригада (хотя что до святости, так товарищи попы и сейчас над нами шефствуют) формально входит в армию Китая! При том, что Гао Ган еще три года назад объявил Мао «оппортунистом», и «наши» китайцы, которые здесь, в Маньчжурии сидят, «предателей и шпионов», кого разоблачат, сразу ставят к стенке. Ладно, нам политорганы политику ВКП(б) объявили, что «Мао та еще сволочь, но объективно за нас», ну как мы в Испании троцкистов из ПОУМ поддерживали и оружие им поставляли, при том что в те же годы в СССР за троцкизм полагался вышак или десять лет без права переписки. Но китайская Красная Армия, точнее, НОАК, считается единой, и получалось, что 10-я армия это часть воинства Мао? Ага – сам видел, как наш советник китайскому генералу выговор делал, естественно, лишь при наших, советских товарищах. Что твоя задача – перевести на китайский, что тебе скажут, и довести до подчиненных – быстро, точно и без саботажа, боже тебя упаси! А то наш командующий шутить не любит – если его приказ не исполнить, то ему наплевать, кто ты, хоть советский комполка, хоть сам маньчжурский император – под трибунал и в расход.

А окончательно я понял, что войны не избежать, когда в Харбине увидел командующего.

Про которого еще в прошлом году слышал, что он якобы чем-то проштрафился перед товарищем Сталиным. И как писали в газетах, понижен в звании и выслан к черту на кулички, командовать Забайкальским военным округом.

Здесь официально, по документам – генерал-лейтенант Лисицын. Китайцы писали на свой манер, иероглифами и, говорят, подобрали достойные.

А я – разве забуду, кто Первым Белорусским фронтом командовал, и в Берлине на параде Победы на трибуне стоял? Перед кем нашей бригаде тогда честь выпала маршем пройти!

Жуков Г. К.

Воспоминания и размышления (альт-ист)

После Победы очень скоро стало ясно – «вечного мира» не будет! Англо-американские империалисты строили зловещие планы по уничтожению, теперь уже не отдельной страны победившего социализма, но всего социалистического лагеря. Фактически с размещением американских войск в Европе и объединения штабов был создан антисоветский военный блок в составе США, Англии, Франции, Бельгии, Голландии, Дании, Португалии, Норвегии – причем король последней буквально требовал от своих покровителей немедленно объявить войну СССР «за возвращение утраченных земель», к коим по наглости относил и Мурманск. Американские военные самолеты постоянно летали возле наших границ, пробуя на прочность наше ПВО, причем доходило до воздушных боев, с реальными потерями. Оказывалось беспрецедентное давление на Испанию и Турцию, с требованием присоединиться к антисоветскому военному союзу. Англо-американские разведки всячески поддерживали шайки фашистских недобитков и просто вооруженные банды на территории дружественных или сопредельных к СССР стран (Италия, Польша, Югославия, Греция, Сирия, Ирак, Палестина, Иран, Афганистан, Уйгурия), и даже на советской территории (Прибалтика, Галиция). В Китае пылала гражданская война, всячески поддерживаемая мировым империализмом. Народ Индокитая вел героическую борьбу за свое освобождение от колониального гнета. Британия прилагала огромные усилия, чтобы вернуть себе власть над Индией. Продолжался кризис колониальной системы в Африке, где народы не желали видеть над собой власть белых хозяев. Все это требовало от СССР, даже уделяя основное внимание послевоенному восстановлению хозяйства, быть постоянно готовым к отражению империалистической агрессии.

В ответ на Атлантический оборонительный союз (по факту инструмент для агрессии, а не обороны!) в октябре 1947 года была создана Организация Московского Договора в составе СССР, ГДР, Народной республики Италия, Польской Народной республики, Чешской республики, Королевства Румыния, Болгарского царства, Венгерского королевства, Федеративной республики Югославия, Греческой республики, Республики Албания, Маньчжурской Империи, Корейской Народно-демократической республики. «Ассоциированными членами» были Финляндия, Иран, Ирак и Израиль – в отличие от полноправных участников, они не выделяли воинских контингентов, но имели на своей территории базы войск ОМД и вносили финансовый взнос. Хотя реальную военную силу из числа вышеперечисленных стран представляли, помимо СССР, лишь ГДР, Италия, КНДР и Маньчжурия – вклад же прочих был скорее символичен, на уровне единиц дивизий[85].

В марте 1948 года я был переведен в Москву, с поста командующего Группой Советских Войск в Германии на должность первого заместителя наркома обороны. Время было крайне напряженное, во всех отношениях. Появление ядерного оружия, реактивной авиации, новых радиотехнических средств оказало огромное влияние на военную науку, технику и тактику. Атомная бомба в то время рассматривалась не как последнее политическое средство сдерживания, а как реальный инструмент поля боя. Что вызвало военную реформу 1947–1948 годов, после которой Советская Армия приняла качественно иной вид.

На всесокрушающую мощь ядерного оружия армия ответила мобильностью, рассредоточением и окапыванием. Поскольку на получение разведданных, принятие решения на применение оружия и доставку его к цели требуется время – тем более что тогда единственными носителями атомных боеприпасов, громоздких и тяжелых, были исключительно стратегические бомбардировщики, а не артиллерия и не штурмовая авиация, то подвижные части и подразделения успевали ускользнуть из-под вражеского удара. Распределение по большой площади снижало потери войск, застигнутых на марше, а окапывание – в местах временной дислокации. Полигонные испытания показали, что даже простейшие укрытия (окоп, неперекрытая щель) уменьшали площадь поражения при ядерном взрыве в разы.

В ходе реформы стрелковые дивизии Советской Армии (по крайней мере, в передовых военных округах) стали мотострелковыми. Сокращение армии позволило посадить все части, включая тылы, на автомобили. В состав дивизии вводилась механизированная инженерно-сапёрная рота с техникой на шасси танков и гусеничных тягачей – это позволяло ускорить прокладку и расчистку колонных путей на марше, окапывание и возведение укрытий. Особое внимание уделялось развитию танковых войск, как наиболее подходящих для действий в условиях ядерной войны. Танк Т-54, основная «рабочая лошадка» советских танковых частей конца Великой Отечественной, был всё же машиной военного времени, упрощённой и недолговечной. Поэтому с 1947 года на смену ему стали выпускать Т-55[86]. Это было именно развитие «пятьдесятчетверки», с сохранением ее достоинств и ликвидацией обнаруженных недостатков; гарантийный срок эксплуатации был рассчитан уже на мирное время, ресурс двигателя достиг 600 часов, штатно устанавливалась система противоатомной защиты – герметизация боевого отделения, фильтро-вентиляционная установка. Сохранялся выпуск уже на его базе САУ калибра 122 мм, остающейся главным противотанковым средством наших танковых частей до появления ПТУР – напомню, что так называемые «средние» танки вероятного противника после войны фактически приняли за стандарт «пантеру» с ее массой в 45 тонн, как у нашего тяжелого ИС. Получили развитие и тяжелые танки, для качественного усиления средних, – а кроме того, именно на них, выпускаемых относительно малой серией, отрабатывались перспективные технические новшества, как стабилизация пушки, автомат заряжания, прицел-дальномер с баллистическим вычислителем, комбинированная броня – которые по мере совершенствования переходили на массовые средние машины. Выпускались и легкие танки, но исключительно как плавающие, или база для самоходок, ЗСУ, тягачей[87].

Артиллерия осталась наиболее консервативным технически родом войск. Из новинок отмечу 85-мм пушки, дивизионную и противотанковую, а также 122-мм гаубицу Д-30, которые все же не смогли вытеснить из войск своих предшественников, выпущенных в огромном количестве – 76-мм пушку Зис-3, 122-мм гаубицу М-30. И конечно, зенитки – 23-мм ЗУ-23, 57-мм С-60, 100-мм КС-19 – а вот они очень скоро превзошли числом прежние системы, калибров 37 и 85, поскольку сами штаты частей ПВО резко изменились в сторону увеличения. Также получила развитие реактивная артиллерия, «турбореактивные» снаряды улучшенной кучности, пускаемые из трубчатых направляющих, калибр от 140 до 320 мм, устанавливались на шасси грузовиков Газ-63, Зис-151. Не исчезло даже такое архаичное оружие, как бронепоезда – как основа для артиллерии большой и особой мощности (подобно 101-й морской железнодорожной бригаде, отлично себя показавшей при обороне Ленинграда), и мобильное ПВО железнодорожных узлов (а это уже учет текущих реалий).

Был начат переход к организации «3-1-1-1», то есть в стрелковой дивизии три стрелковых полка, один танковый, один артиллерийский, один ПВО, в танковой дивизии соответственно три танковых, один стрелковый, артиллерия и ПВО – в первую очередь на новый штат переводились именно танковые соединения, лучше умеющие эксплуатировать технику. Следует учесть: перевооружение проводилось, когда наша промышленность массово переходила на мирные рельсы! И например, ходовая часть танка Т-55 использовалась и для тягача АТ-Т, которых делалось даже больше, чем танков – и для артиллерии, и как база для инженерных машин, и в народном хозяйстве, где эти машины оказались очень востребованы при освоении северных районов. Потому в войсках можно было встретить и ленд-лизовскую технику, и производства ГДР, – что добавляло забот с эксплуатацией и ремонтом. Имелся и печальный опыт – еще довоенная попытка включить в штат стрелковой дивизии батальон танков Т-26 – из-за отсутствия технически грамотного личного состава, процент неисправных машин был недопустимо высок. Потому и сейчас переходу на новый штат подвергались прежде всего танковые и механизированные части. И все равно проблема подготовки личного состава стояла очень остро – было очевидно, что решить ее в самих строевых частях не удастся, и значит, необходимо сформировать учебные батальоны, обеспечить их техникой и инструкторами, выделить полигоны.

А ведь были еще проблемы унификации техники и уставов (для взаимодействия) с Фольксармее ГДР, с Армией Народной Италии, а также с болгарскими, румынскими, венгерскими, польскими товарищами. И если танки унифицировать удалось поставками наших Т-54, Т-44, даже Т-34-85, то с артиллерией и легкой бронетехникой был полный разнобой, так в Фольксармее основным бронетранспортером все еще оставался «тип 251», производство которого было налажено – выпуск наших БТР-40 и БТР-152 не обеспечивал потребности даже Советской Армии. Аналогично и со стрелковым вооружением – если в СССР в целом был осуществлен переход на «промежуточный» патрон 7.62 обр.1943-го, то в армиях наших европейских союзников оставались «немецкие» калибры 7.92 и 9 мм (под последний, он же «парабеллум», в ГДР даже выпускался вариант нашего автомата ППС, понравившегося немцам больше, чем их собственный МР-40).

Принципиально новым моментом, в сравнении с недавними временами Великой Отечественной войны, было развитие армейской авиации. Можно сказать, что тактически задачи, выполняемые тогда легкобомбардировочными полками на По-2, были схожими, – но лишь с появлением вертолетов армейская авиация вышла на новый уровень. Уже в 1948 году в опытную эксплуатацию был передан «малый» вертолет Ми-1, на подходе были «средний» (будущий Ми-4) и «большой» (будущий Як-24) вертолеты, как в транспортно-десантной, так и в «штурмовой» модификации, с подвеской пакета РС. Также на армейскую авиацию была возложена функция взаимодействия наземных войск с ВВС – для чего в штат полка (в первую очередь в танковых частях) был введен взвод авианаведения (три специально оборудованные машины на базе БТР).

И в такой обстановке отдельными кругами в органах НКГБ и верхушке партии было инициировано «генеральское дело». Были сняты с должностей, а затем арестованы генералы Гордов, Кулик, еще некоторые из ответственных товарищей. А 13 апреля 1949 года и я был вызван в Военную коллегию Верховного суда для дачи показаний. Там я с удивлением узнал, что мне, как и другим обвиняемым, инкриминируется присвоение трофейного имущества в особо крупных размерах!

Верно, что когда наши войска вошли в Германию, то хорошо помнили, как вели себя гитлеровцы на нашей земле. И был широко известный приказ, по которому отправка домой «трофейных посылок» была узаконена. Но категорически заявляю, что, во-первых, трофеями считалось исключительно имущество германской армии, нацистского государства, лиц, признанных виновными в преступлениях, а также бесхозное, чьих законных владельцев невозможно было установить – никаких массовых грабежей, тем более с насилием и убийствами, не было, за отдельные подобные случаи сурово карала военная прокуратура! Во-вторых, с объявлением «сражающейся Германии» кем-то вроде нашего союзника, юридически исчез объект для мести, и наши войска формально находились не на вражеской, а на союзной территории, будущей ГДР. В-третьих, практика, когда трофейное имущество использовалось как своего рода «наградной фонд» для отличившихся офицеров, а также для обустройства советских военных учреждений, была общепринятой – или члены трибунала считают, что тот «эшелон с мебелью, предметами искусства и прочим ценным имуществом» предназначался исключительно для моей личной дачи?! И не надо далеко ходить за примерами – после дальневосточной войны сорок пятого года многие офицеры армии и флота носят наградные японские мечи, хотя эта практика была поначалу чистой самодеятельностью товарищей Василевского и Лазарева, и узаконена лишь после.

Мои ответы трибунал не удовлетворили. Больше того, как я понял из замечаний членов суда и вопросов, задаваемых мне и товарищам Сидневу, Бежанову, Клепову, проходившим свидетелями, меня и других подозревают не в банальном присвоении трофеев, а в ведении провокационных разговоров, ставящих под сомнение роль товарища Сталина в Победе, попытках посредством подкупа «трофеями» создать круг офицеров, преданных лично себе, и в замышлении, ни больше ни меньше, государственного переворота! Тон разговора, вернее допроса, становился таким, что я ожидал, сейчас вызовут конвой. Но вместо этого было:

– Вы можете привести хоть какие-то обстоятельства в смягчение своей вины, товарищ Жуков? (Хорошо хоть пока «товарищ», а не «гражданин».)

– Обстоятельства есть. Товарищ Жюков все же один из лучших полководцэв Советского Союза, в отличие от всяких там Тухачевских.

У Сталина в последние годы появилась привычка незаметно входить, прислушиваться к разговору и вступать с замечанием в самый неожиданный момент. Иосиф Виссарионович занял свое место в президиуме, не говоря больше ничего. Но меня быстро отпустили, задав еще несколько малозначащих вопросов.

А после заседания секретарь мне передал:

– Товарищ Жуков, вам назначена встреча с товарищем Сталиным, через полчаса. Машина ждет.

И задал Иосиф Виссарионович мне первым делом один вопрос:

– Разговоры вел? Честно отвечай.

Врать товарищу Сталину вот так, с глазу на глаз, было нельзя. И оттого, что ложь он чувствовал инстинктивно, и потому, что если все-таки кому-то удавалось соврать, и это после становилось известно, то такой человек навсегда становился в глазах Сталина абсолютно конченным, не имеющим права ни на доверие, ни на уважение. Были разговоры, но на уровне трепа за бутылкой. Ну как в армии, «плох тот солдат, кто не мечтает стать генералом» – и не секрет, что даже летехи могут после боя рассуждать, «а вот если бы я командовал полком, то сделал бы так». Но чтобы всерьез?

– Ну и дурак, – сказал Сталин, – не за то, что разговоры были. В будущем, наверное, целый жанр придумают, «альтернативную фантастику», где такие вот летехи станут изощряться, «а окажись я на месте Кутузова»? А за то дурак, что не подумал, что кто-то твои разговоры может принять всерьез. Это не про абакумовских орлов, а про таких, как Кириченко – не забыл, что в Киеве было в сорок четвертом? Взаправду ведь хотел, «Украина це доминион», ну а дальше… Вот помру я – сколько мне осталось, пять лет, десять, пятнадцать – и начнется, кому «на трон» сесть? Что из этого выйдет для СССР – да ничего хорошего! Тобой, дураком, как пешкой играли, не на «заговор», а на завтрашний день, когда меня не станет, за кого ты будешь тогда? А пока придется тебе в наказание, на фронт, на войну, из Москвы подальше. Когда вернешься с победой, поговорим.

Снова война – с кем, где? Что ж – мой долг, как советского полководца, состоял в защите государственных интересов СССР от любого внешнего врага, посмевшего на них посягнуть. Да и не так страшен враг, как трибунал, – а напугать нас, прошедших фронт Великой Отечественной, очередным локальным конфликтом было невозможно. Мы не хотели войны, но и не боялись ее. И если кто-то решил, что может говорить с нами с позиции силы, претендовать на наши земли, добиваться политических уступок – пусть не обижается, когда после не соберет своих костей!

В то время СССР не вел никакой большой войны. Однако на границах было неспокойно. Очаг войны зрел в Палестине (вспыхнет пожаром через семь лет, в 1955 году). Турция, после Иранского конфликта позапрошлого года, составляла планы реванша – военный психоз в Анкаре, «вернем Проливы», далеко зашкаливал за былое французское «вернем Эльзас и Лотарингию», что как известно, завершилось Первой мировой войной. И главное, уже три года возле наших границ пылала разрушительная гражданская война в Китае. И если партия, правительство и лично товарищ Сталин решили, что налицо угроза для безопасности СССР – значит, я сделаю все, чтобы враг был разбит, и мир возле наших рубежей был восстановлен!

Сталин подошел к стене, отдернул шторку, под которой была карта. Китай. Знакомые места.

– Товарищ Жуков, у нас есть все основания полагать, что в течение ближайшего года-двух произойдет прямое нападение на территорию нас и наших друзей. Или случатся некие события, потребовавшие нашего вмешательства. В любом случае ваша задача – обеспечить соблюдение государственных интересов СССР. И неприкосновенность советской территории. Нас категорически не устроит победа Чан Кай Ши. Но нам не нужна и победа Мао.

Я был удивлен. Современному читателю трудно это понять, но в те годы мы с большим вниманием и сочувствием следили за героической борьбой китайского народа против японских агрессоров и империалистических колонизаторов. Товарищ Мао казался нам китайским «Ильичом». Конечно, мы знали о разногласиях между Мао и Гао Ганом, но считали это сугубо внутрипартийными противоречиями КПК – Мао Цзе-дун выступал за скорейшую мировую революцию, призывая едва ли не к войне со всем капиталистическим миром, а Гао Ган уделял основное внимание закреплению на уже достигнутых позициях, социалистическому строительству в Народной Маньчжурии. Пожалуй, тогда Мао это китайский Троцкий! Ну а Гао Ган, как товарищ Сталин, взял курс на победу социализма в отдельной стране. А если вспомнить, чем подобные разногласия завершились у нас, и сопоставить с известным фактом, кому сейчас идет подавляющая часть советской помощи…

– Разрешите вопрос, товарищ Сталин? Мы собираемся вмешаться в китайскую гражданскую войну?

Иосиф Виссарионович чуть помолчал, затем ответил:

– Мы вынуждены вмешаться в китайскую гражданскую войну. Белокитайская сволочь во главе с Чан Кай Ши прикрывается лозунгами национально-освободительного движения, но объективно является марионеткой американских империалистов. Их победа приведёт к продолжению закабаления Китая, хотя выгодоприобретателем при этом будут исключительно США. В то же время китайские коммунисты скатываются в оппортунизм и национализм. В Особом районе сохраняется помещичье землевладение, с крестьян дерут три шкуры, «как даже японцы не брали». Мао, на словах ратуя за мировую революцию, считает китайской территорией не только Маньчжурию, но и Монголию, Туву, Корею и даже наше Приморье. И если прежде он прислушивался к критике, то сейчас устраивает необоснованные репрессии против тех товарищей из КПК, кто стоят на позиции марксизма-интернационализма, а не буржуазного национализма. Нам известно о его тайных переговорах с представителями США, на предмет перейти в их лагерь взамен Чан Кай Ши. Некоторые сравнивают его с Троцким. Они ошибаются. Мао это новый Пилсудский, ведущий коммунистическую партию Китая по тому пути, который прошла в своё время польская социалистическая партия. Представьте, что завтра он победит – и начнет проводить оголтелую буржуазно-националистическую политику, подобно тому, как панская Польша стала злейшим врагом на нашем западном рубеже. Я спрашиваю вас, товарищ Жуков, нужен ли Советскому Союзу такой сосед?

– Мы собираемся объявить войну Мао?

– Нет, товарищ Жуков. Вмешавшись вооруженной силой в споры китайских коммунистов, мы лишь углубим раскол в их лагере, сыграем на руку буржуазной пропаганде, оттолкнём от себя широкие народные массы и подвергнем китайский народ новым бедствиям. Поэтому в военном плане мы вынуждены выжидать и обороняться. Однако мы продолжаем поддерживать китайских товарищей, сохранивших верность идеалам марксизма и пролетарского интернационализма. И уж конечно, мы не потерпим победы белокитайцев. Вот только есть серьезные основания считать, что в ближайшее время равновесие на китайском фронте будет серьезно поколеблено. А это категорически не в интересах СССР! Мы не будем вмешиваться во внутрикитайскую войну. Скорее уж мы выступим, как милиционер, разнимающий двух дерущихся хулиганов и восстанавливающий законность на территории. Нашу законность – вы меня поняли, товарищ Жуков? При том, что это наверняка не понравится нашим «заклятым друзьям», которые не упустят случая прибрать все, до чего дотянутся!

То есть намечается что-то вроде освободительного похода тридцать девятого года, тогда Польшу делили, сейчас Китай? Уже 1 мая 1949 года я прибыл в Читу. Я хорошо помнил Монголию, где был в тридцать девятом – с севера леса и горы, как наш Алтай, на юге степи, по которым пастухи пасут свои стада, как века назад. Наш самый верный союзник здесь, с сорок первого в ожидании японского вторжения, в армию был отмобилизован больший процент населения, чем даже в СССР! Не были на фронте Отечественной, в отличие от тувинцев, но поставляли нам лошадей, мясной скот, шерсть, множество других ценных и нужных вещей. В сорок четвертом согласились вступить с нами в ассоциацию, общее государство, – где мы отвечаем за оборону и внешние сношения, но в основном не вмешиваемся во внутримонгольские дела. Сейчас Монголия пребывала в статусе примерно как прибалтийские республики в 1940 году, когда еще сохранялись, например, национальные армии, и граница не была открытой. Получившая значительное прибавление территории, что очень понравилось товарищу Чойбалсану. Исторически границу между Монголией и Китаем отметили сами китайцы, своей Великой Стеной. И в сорок пятом конно-механизированные «тумены» товарища Чойбалсана заняли свою историческую территорию не только на востоке (бывшая «Внутренняя Монголия», клин между МНР и Маньчжоу-го), но и на юге, продвинувшись до Стены. На карте граница проходит от города Хук-Хото, и дальше через Хуанхэ, отсекая половину Ордосского плато, до Учдуна, дальше на запад идут пески Гоби. В тех местах кочевали племена баргутов, родственные монголам, враждебные китайцам, но не дружественные и нам – по приказу японских хозяев они не раз совершали басмаческие набеги на территорию МНР. Но теперь японцев здесь не стало, а жизнь кочевника – это не только стада, но и торговля в ближних городах, кто держит в руках степную торговлю, тот диктует правила. О монгольской политике в этих краях стоит написать отдельную книгу – сейчас же в целом кочевые племена были лояльны нам. И стояли в степи наши заставы, ибо в степи уважают прежде всего силу – кто может подкрепить свои притязания оружием, тот и прав. Китайцы протестовали, – но кто их слушал теперь? Тем более что население той территории (упомянутые кочевники) явно выразило свое желание быть гражданами Советской Монголии, а не Китая – и также готовы были защищать это свое право оружием, по крайней мере отряды и Мао и Чан Кай Ши севернее Стены появляться не решались.

Таким образом, географически мы имели с Особым районом Китая непосредственную связь. Практического значения это, однако, не имело – и по причине «фронтовых» отношений монголов с китайцами, равно как и по отсутствию в том районе каких-либо дорог, а также необходимости в значительном грузопотоке между советской зоной и Мао. В то же время с восточной стороны Особого района вклинивалась гоминьдановская территория, с центром в городе Тайюань, занятая крупной группировкой чанкайшистских войск. Обеспечивающей локтевую связь армии на фронте против Мао – с теми, кто прикрывает границу с советской зоной. И если на фронте, по данным разведки, было около восьмидесяти дивизий, то против СССР и Маньчжурской Народной республики гоминьдановцы развернули свыше ста соединений, то есть по числу дивизий чанкайшисты были почти равны вермахту на 22 июня 1941 года. Правда, не было ни одной танковой – лишь весьма малое число отдельных батальонов и даже рот, вооруженных не самой новой американской техникой. Но и 10-я армия НОАК не имела своих танковых дивизий.

Планы, разработанные нашими штабами, предусматривали различные варианты. В случае агрессии Гоминьдана или США против Манчьжурской Народной республики предполагалось сразу задействовать советские войска – 6-я гвардейская танковая армия, в 1946 году переформирована в 6-ю механизированную (но в разговоре еще долго сохранялось прежнее название), дислоцированная севернее Пекина, имела в своем составе три танковые дивизии и части усиления, всего свыше 800 танков и САУ – и крупные силы ВВС, включая бомбардировщики Ил-28, во втором случае (наш «освободительный поход» в Китай) прямое столкновение советских войск с Армией США было крайне нежелательным по политическим причинам. Потому тогда вперед должны были идти войска 10-й армии НОАК, которая размерами уже далеко выходила за пределы обычной общевойсковой армии, включая в себя двадцать девять стрелковых дивизий, – а еще имела в оперативном подчинении Корейский добровольческий корпус (десять стрелковых дивизий и шесть отдельных танковых полков), Маньчжурский добровольческий корпус (четырнадцать стрелковых дивизий, четыре отдельных танковых полка); однако бесспорно, что по своему качеству, прежде всего уровню боевой подготовки, китайцы были слабейшим звеном нашей военной группировки – должным, однако, сыграть главную роль! Оттого главным направлением деятельности штаба ЗабВО было резкое усиление боеспособности китайских частей (а также, в меньшей степени, КНА и МНА).

Официально мой штаб, как командующего Забайкальским военным округом, был в Чите. Но поскольку округу были прямо подчинены советские войска в Маньчжурии и Монголии, а также все вооруженные силы этих республик, и приданный Корейский добровольческий корпус, то я гораздо чаще бывал в Харбине, выезжал и в Пекин. При этом я пользовался документами на имя «генерал-лейтенанта Лисицына» – это имя китайцы переиначили на свой лад. По моему требованию ЗабВО и Группа Советских войск в Китае и Маньчжурии перевооружались на новейшую технику с таким же приоритетом, что западные (прифронтовые) округа, – так, 6-я гвардейская танковая армия получала танки Т-55, бронетранспортеры БТР-152, инженерные машины, в авиации истребительные полки были более чем наполовину перевооружены на реактивные истребители Миг-15, имелась бомбардировочная дивизия на Ил-28. Так как по прибытии я обнаружил в ЗабВО массовые настроения благодушия и самоуспокоенности – а ведь этот округ должен был по плану стать тылом и источником резервов для Китайского фронта, – то пришлось прибегнуть к резким и непопулярным мерам, повышая дисциплину и боеготовность. Еще больших усилий потребовала реорганизация китайских войск, подтягивание уровня их боеспособности к хотя бы сравнимому с Советской Армией.

Боевая учеба по интенсивности не уступала тому, что было в ГСВГ, – и лимитировалась лишь количеством полигонов, объемом выделяемых боеприпасов и ГСМ, и износом техники (тут очень кстати оказался опыт корейских товарищей, сумевших найти оригинальные приемы сбережения ресурсов, при высокой эффективности тренировочного процесса). Большое внимание уделялось развитию сержантских полковых школ, краткосрочных курсов младших лейтенантов (подобно нашей практике в Великую Отечественную войну), в Харбине было даже создано военное училище, готовившее из наиболее отличившихся младших командиров – офицеров ротного звена. Командные вакансии от батальона и выше, а также штабы приходилось заполнять советскими офицерами. Кроме того, применялось включение отдельных советских частей и подразделений в корейские и маньчжурские соединения, для придания боевой стойкости – подобно римским «триариям» (третья линия в строю легиона, наиболее стойкие старые солдаты – если первые две линии терпели поражение, они отходили за триариев и снова собирались в боевой порядок). Именно такой была, например, 1-я танковая дивизия КНА – как правило, у корейцев и маньчжур не было танковых соединений уровня выше полка – 56-й гвардейский танко-самоходный тяжелый полк принял «шефство» над двумя корейскими полками.

Велась активная партийно-политическая работа. Упор делался на враждебную классовую сущность американской марионетки Чан Кай Ши, ведущего по существу антикитайскую политику. Про Мао же говорилось, что он, конечно, коммунист, но с отклонениями, например, не признает интернационализма, неохотно принимал нашу помощь, хочет все построить сам, свой, национальный социализм – у наших военнослужащих эти слова сразу вызывали настороженность, «нацсоциализм, это как у Гитлера?». Не настолько – но вот он считает, что товарищи корейцы и маньчжуры ниже, чем китайцы. И что часть нашей, советской земли – принадлежит Китаю. Так что возможно, придется и его вразумлять, хотя и не хотелось бы!

Гоминьдановская армия не казалась нам сильным противником, несмотря на численность и материально-техническую помощь от США. Боеспособность чанкайшистских войск была очень сильно снижена из-за полуфеодального характера китайского государства, где каждый генерал вел себя как независимый барон. К этому добавлялись тотальная коррупция, воровство, разложение в собственно китайских тылах, дезертирство, низкая мотивация и боевой дух масс – все как у наших «белых» в конце нашей Гражданской. И крайне низкий уровень образования и технической грамотности, общий для Китая – отчего укомплектовать технические рода войск, как танкистов, артиллеристов, связистов, авиацию, требуемым числом личного состава было практически невозможно. Кроме того, если у нас «благородия» все же умели драться, имея за плечами опыт германской войны, – то офицеры и генералы Чан Кай Ши имели квалификацию в лучшем случае на нижнем уровне Японской Императорской Армии времен Халхин-Гола, а в худшем просто купили чин за деньги.

Группировка китайских войск, расположенная в пограничной с нами территории, насчитывала свыше ста дивизий. Однако, как я уже сказал, среди них не было ни одной танковой, хотя так называемая «гвардия» самого Чан Кай Ши, семь дивизий из состава упомянутой группировки, не считая отдельных подразделений, была моторизована, и даже имела в составе каждой из дивизий по танковому батальону. Дислокация китайских войск в пограничной полосе была хорошо нам известна по разведданным, с учетом фактической прозрачности границы, через которую перемещалось местное население. К нашему удивлению, гоминьдановцы фактически не готовились к обороне, не строили укрепленных рубежей – патрули и колючая проволока обеспечивали лишь охрану границы от несанкционированных переходов гражданских лиц. Главной же ошибкой китайских генералов было, что подавляющая часть войск их пограничной группировки располагалась гарнизонами, в деревнях и лагерях, на удалении не более чем от десяти до тридцати километров до границы, связь была исключительно проводная. То есть до значительной части гоминьдановцев вполне могла достать наша артиллерия с исходного рубежа – а остальные места сосредоточения противника попадали под удар штурмовой авиации (десять советских и шесть корейских полков на Ил-10), а затем подвергались атаке наших танковых частей.

Если с севера, как было сказано, Особый район непосредственно граничил с монгольской территорией, то с востока его от нашей зоны отрезал глубоко вдающийся на север «аппендикс», с городом Тайюбань – главной базой гоминьдановцев на этом участке фронта, проходившего дальше к западу по реке Хуанхэ. Для захвата этого важного пункта был выделен целый корпус – одна советская и две корейские горнострелковые дивизии. К югу лежал Кайфын, важный транспортный узел, через который шло снабжение южного участка фронта чанкайшистов против Особого района – он был целью для нашей сильной танковой группировки, включающей в себя упомянутую 1-ю корейскую танковую дивизию и приданные ей в оперативное подчинение две корейские стрелковые дивизии, посаженные на машины. Планом предусматривалось буквально на вторые сутки переместить часть авиации вперед, на захваченные китайские аэродромы (выделялись батальоны аэродромного обслуживания и охраны, части ПВО, необходимое снабжение и транспорт).

Чтобы не тревожить противника, танковые соединения должны быть выдвинуты на исходные рубежи вблизи линии фронта за сутки до начала наступления – будучи до того развернуты в тылу, на удалении до ста километров. Именно так, по опыту Отечественной войны, проходила подготовка к вводу в прорыв наших танковых армий.

25 августа 1950 г.

Восходит солнце над Сианем. Как все три тысячи лет, что стоит этот город в провинции Шэнси. В долине между гор, на реке Вэй, впадающую в Великую Желтую реку – Хуанхэ.

Председателю Мао тут не нравилось. То ли дело Яньань, почти в четырехстах километрах к северу – как пещерная крепость в горах! Здесь же слишком все открыто и не защищено. Но положение обязывает – что было приемлемым для главы Особого района, то не подойдет для правителя всего Китая! Пусть пока лишь в будущем, – но намерение надо обозначить уже сейчас! Чтоб не считали ровней всяким царькам-милитаристам!

Был ли Мао Цзе-дун коммунистом – или всего лишь восточным деспотом с «красной» окраской? А разве великие императоры, правящие Китаем века, – не были в то же время истинными конфуцианцами? И по большому счету Конфуций тоже был революционером – всю жизнь проповедовал, как правители и народ должны себя вести по отношению друг к другу, а когда очередной правитель решал, что пора уже укоротить мудреца на голову, успевал сбежать к соседу, благо та эпоха носила название Семи Царств. Но если конфуцианская вера и определяемая ею политика была разной у всех династий, – то отчего коммунизм китайский и русский должны совпадать? И не воплощением же Конфуция себя объявить – вождь революционного пролетариата и крестьянства больше к эпохе подходит. И если нет в Китае революционного класса – значит, его надо создать. Чего не желали понимать эти городские теоретики, Ван Мин и Гао Ган!

Это Чан и всякая милитаристская мелочь – царьки. Потому что за душой у них нет ничего, кроме собственной мошны. А он, Мао, сумел дать крестьянскому классу Идею! Верно, что и в Особом районе над крестьянами были помещики – для удобства сбора налогов, не к каждому же мелкому хозяину с военным отрядом приходить? И налоги были больше, чем в остальных провинциях. Но зато «красный помещик», будучи по существу управляющим, а не владельцем, не имел права по своей воле согнать крестьянина с земли, не мог отнять у него всё. А крестьянин мог уйти из деревни и стать сначала бойцом НОАК, а затем партийным функционером. И эти функционеры были равны с крестьянами перед революционным законом – пожалуй, у них было даже больше шансов быть расстрелянными «за неправильные взгляды». Вот отчего народ (и не только в Особом районе!) шел за коммунистами. А число перебежчиков из воинства Чан Кай Ши в НОАК намного превышало движение в обратную сторону. Ну а жестокость, даже по отношению к своим соратникам, это неизбежный атрибут китайской власти, проверенный тысячелетиями: недостаточно жестокие правители – долго не жили!

Кто главный враг сейчас? Чан Кай Ши не вызывал уже у Мао интереса – как политический труп. Японцы поднимутся нескоро, американцы далеко, все прочие белые дьяволы из Европы очень сильно ослаблены. А вот русские, волей судьбы ближний сосед, оказались неожиданно сильны – и опасны, не только мощью своих войск!

Так устроена жизнь – пока дети не выросли, они живут в родительском доме, послушные воле главы семьи. Возмужав, они требуют себе долю от семейного надела и строят свой дом. Единство Китая все века держалось на сильной центральной власти – когда же она слабела, провинции разбегались в стороны в мятежах. Именно потому плавания Чхэн Хэ остались эпизодом – в заморской колонизации не было смысла, если даже британцы так потеряли свои американские колонии? А вот у русских все было иначе – Мао не понимал, отчего даже вольные ватаги беглецов в Сибирь от гнета московского царя, осев на новых землях и обложив данью местное население, вместо того чтобы отложиться, слали царю собранный ясак с просьбой включить эти земли в состав государства Московского и прислать воеводу с ратными людьми? И если эти русские сейчас, нагло захватив Маньчжурию, явно не собираются оттуда уходить, и даже Пекин под вопросом, отдадут ли – то, что они сделают с Китаем дальше?

И это – вопрос выживания китайского народа! То, что советские не убивают китайцев, а всего лишь сгибают под себя, еще страшнее! Этого не понимает Гао Ган, в ненависти к Чану ставший русской марионеткой. Но это отчетливо видит он, Вождь Мао! И неважно, что русские пока что сильны, а Китай слаб. Главное, что он, Мао, сделал свой выбор и видит, куда ему вести свой народ!

Так что Сиань, древнейшая столица Китая в течение Тринадцати Династий, где сидел сам Великий Император Цинь Ши Хуанди, была достойным местом для правителя! В войну город бомбили японцы, здесь прокатились и сражения Смуты, но сохранилось еще много строений, помнящих древних императоров: величественные городские стены с башнями и воротами, Большая пагода диких гусей, Малая пагода диких гусей, Большая Мечеть в мусульманском квартале, Колокольная и Барабанная башни – с которых подавались сигналы жителям, утром вставать и приступать к работе, вечером расходиться по домам и запирать двери. Народ любит пышность – как и жестокость. Подобно тому, как на главной площади собирались толпы, посмотреть на зрелища – выступления циркачей и публичные казни.

Размышления Мао прервали сигналы тревоги – удары железной палкой по подвешенному рельсу. Высоко в небе появилась маленькая точка, оставляя за собой след, – летел самолет. Со времен японских бомбежек жители Сиани не забывали о воздушной угрозе, защищаясь самым простым и доступным способом – по сигналу прятались в подвалах и погребах. Хотя многие продолжали заниматься своими делами – ведь гоминьдановцы Сиань не бомбили? Однако в последние дни над городом часто замечали чужие самолеты, и кто-то вспоминал, что американцы сделали с Токио и Хиросимой. Им возражали, а за что янки быть злыми на нас, мы ведь их не трогали, как японцы в Перл-Харборе? Да, мы воюем с Гоминьданом, который вроде как их союзник, – но ведь в войну с Японией американцы прилетали и к нам, и даже привозили свои дары!

От самолета отделилась точка – бомба, нет, контейнер, раскрылся парашют! Как американцы сбрасывали снабжение там, где не могли приземлиться. На улицах началось оживление, люди смотрели в небо, прикидывая, где груз упадет на землю, – а если упаковка порвется, и кто-то успеет первым, и сумеет набить карманы и мешок, пока не прибегут солдаты? Кажется, американцы называют это гуманитарная помощь бедным нуждающимся странам – да ведь было, три года назад, в провинции Юннань, когда там был голод, то американские самолеты точно так же бросали мешки с едой![88]

Мао медлил. Недостаток образования (начальное, и незаконченное среднее) компенсировался у него инстинктивным чутьем на опасность. Которому он привык безоговорочно доверять – и сейчас оно вопило, прячься, уходи! Пусть нет никакой видимой угрозы – даже если это бомба, она упадет не сюда, а сильно в стороне. Ну а если там, например, японские бациллы – как американцы в свое время травили болезнями индейцев? Во дворце крепкий подвал, оборудованный под бомбоубежище (не будь его, Мао бы тут не поселился). И дверь туда совсем рядом – так что вреда не будет!

Он уже вошел в подвал и спускался по лестнице, когда все вокруг залил нестерпимо яркий и жаркий свет, вливавшийся даже в щели. А затем свод, стены, ступени содрогнулись как от землетрясения. И пришел звук, который нельзя передать словом, иначе как «сила звука превращается в звучание силы». Мао полетел вниз головой по лестнице, все вокруг тряслось, сыпалась пыль. Что стало с людьми, бывшими на улице, трудно было и представить!

Когда все кончилось, верный адъютант с охранниками помогли председателю выбраться наверх. Мао отделался лишь ушибами. А снаружи была багровая тьма – сплошная завеса пыли, пепла, дыма, подсвеченная пламенем пожаров. Были слышны крики и стоны. Старший из телохранителей кричал:

– Товарищ, вам надо в безопасное место!

А где оно, безопасное – подвал, из которого они выбрались, тоже доверия не внушал, грозя обрушиться и всех похоронить.

– Ты разыщи кого-нибудь живого! – приказал Мао, кашляя от пыли, набившейся в рот. – Там были казармы, беги туда!

Первым делом – оценить ущерб. Собрать выживших и боеспособных в указанных местах. Послать на разведку, взглянуть, что разрушено, что уцелело. Взять под охрану запасы провизии, медикаментов. Беспорядки – подавлять немедленно! И проследить, чтобы тушили пожары. Приказать копать общие могилы, чтобы не было санитарных проблем.

Через несколько часов пыль рассеялась, и можно было видеть город – то, что от него осталось. Исчезли пагоды и башни, стоявшие полторы тысячи лет. Древние стены, по которым поверху можно было ездить в повозке, такие они были толстые и прочные, частично обрушились. Под тем местом, где взорвалась бомба, не было вообще ничего, лишь огромный круг выжженной земли, несколько кварталов в поперечнике. По мере удаления были заметны какие-то обломки, развалины – и даже вдали не было видно ни одного дома, оставшегося неповрежденным! И чем меньше было разрушений, тем больше пылал огонь, целые улицы и кварталы горели, как костры. На земле во множестве лежали тела, и мертвые, и те, кто еще шевелился и стонал. Стоял жуткий паленый запах. Все было усыпано пеплом. Города Сиань больше не было.

Вот значит, какая она, урановая бомба, о которой предупреждали советские? Хотя Мао так и не понял, как металл может взрываться. И кажется, что-то говорили, что эта бомба убивает не только силой взрыва, но и отравляет после себя все – землю, воду, даже воздух? Погибло больше десяти тысяч партийных функционеров и солдат НОАК. Самой большой потерей была гибель верного Кан Шэна и очень многих его людей из «Шихуэйбу». А в советской миссии многие оказались живы – товарищ Мельников, главный военный советник, как увидел парашют, сразу понял, что это, и стал загонять всех в бомбоубежище, такой же подвал, сам у входа стоял, почти все успели укрыться, а он нет. И это, на взгляд Мао, было глубоко несправедливо – когда гибнут такие, как Кан Шэн, варвары не имеют права жить! Может быть, приказать расстрелять всех советских – ведь еще неизвестно, чей был самолет? А может, русские сговорились с американцами?

К вечеру пришло известие, что американцы и чанкайшисты перешли в наступление и прорвали фронт. Мао был спокоен. Белые дьяволы, а глядя на них и Чан Кай Ши, слишком много внимания уделяют организации и технике. Не понимая, что организационное начало гораздо полезнее использовать по-другому – как сказал один русский политик в их революцию, не вооружать народ, вручая ему оружие, а вооружать народ, внушая ему жгучую необходимость вооружаться! Армия, созданная по такому принципу, подобна туче мошкары, ее невозможно уничтожить, она мгновенно восполняет любые потери – враг силен, но мы бессмертны. И потому – победим! Но, пожалуй, не стоит убивать советских, – если русские сцепятся с американцами и потратят такие бомбы друг на друга, выгоду получит Китай!

Мао не знал о радиации почти ничего. Впрочем, в те времена даже в США был в моде «атомный туризм», когда люди приезжали к атомному полигону и смотрели на вспышку на горизонте и поднимающийся гриб – с расстояния, кажущегося безопасным. Пепел, который в тот день падал на Сиань подобно снегу, был радиоактивен. Бомба в двадцать килотонн из-за технических неполадок взорвалась не в километре, а всего в полутораста метрах над землей, и огненный шар коснулся поверхности, породив уже не «чистый» воздушный, а наземный взрыв.

А радиоактивная пыль относительно мало опасна при попадании на кожу или одежду – достаточно переодеться и вымыться, что, впрочем, в разрушенной Сиани было проблемой. Но при вдыхании опасность возрастает даже не в разы – на порядки. Поскольку тогда пыль в легких – постоянный и стабильный источник облучения, внутри самого организма. Обычная ватно-марлевая повязка могла бы здорово помочь… но кто объяснял это китайцам?

Потому все, оказавшиеся в зоне заражения и надышавшиеся пылью – были мертвецами. Со смертью, лишь отложенной на какой-то срок.

25 августа 1950 г. Желтое море.

Подводная лодка Н-13

Когда-то говорили про море, «нет мира за этой чертой». То есть, даже когда, например, Англия и Испания в Европе друг с другом не воевали, – но когда встречались далеко в океане корабли под флагами этих держав, то равный салютовал равному и расходились миром. А если кто-то был явно сильнее, – то залп всем бортом, а затем на абордаж!

Особый период – это когда ясно совершенно точно, войне быть! И флот переходит на режим военного времени – разворачивается ПВО, ведется противолодочный поиск, прекращается гражданское судоходство, или транспорты идут в конвое, проводится контрольное траление на фарватерах, легкие силы флота рассредотачиваются по маневренным пунктам базирования, обеспечивается противодиверсионная оборона. Могут и мины уже выставляться, оборонительные заграждения возле своих берегов, наступательные – в водах противника. И множество других важных мер – перечень штабом флота давно заготовлен.

И выходят на позиции подлодки. Которым при обнаружении особенно «вкусной» цели дано право атаковать! Во флотский фольклор (к нашему счастью) вошел случай, когда некий командир немецкой субмарины вечером 21 июня 1941 года встретил у Таллина линкор «Октябрьская революция» и не вышел в атаку, решив, что рано еще. Однако мы не немцы, у нас в Боевом Уставе иное прописано.

Нет, американцев пока трогать не велено. А вот гоминьдановцев пожалуйста! Тем более что еще в сорок восьмом мы с торжеством передали «Народному флоту Северного Китая» целых две лодки, бывшие немецкие «тип VIID». Те самые, что тут на Дальнем Востоке шороху наводили в сорок пятом, и с немецкими экипажами из Фольксмарине – слышали мы, что командир одной из них, которая японский линкор потопила, герр Байрфилд, в ГДР теперь в большом чине, ну и правильно, если у немецких товарищей есть свой подплав, то кому командовать, как не заслуженному и проверенному? А лодки остались бесхозными, для нас никакого интереса не представляющими, но чем сдавать на слом, решили подарить китайцам. Рассказывали, что сначала хотели наши «щуки», – так они мало того что старье, так еще и ходить на них с уверенностью лишь наши старослужащие могут, ну а китайцы просто утонут, жалко! А у Народного Китая с гоминьдановцами законная война – так что если кого потопим, доказывайте, что это вообще мы, советские, и что мы вообще тут были!

В Порт-Артуре служить – в сравнении с Камчаткой, просто рай! Хотя когда сам адмирал Михаил Петрович Лазарев-2-й (ну прямо в традициях Российского Императорского флота, однофамильцам номера давать, а тем более полным тезкам, во флотском кругу сказать просто «Лазарев М. П.», так спросят, который – кто Антарктиду открыл, или «адмирал Победы» на Дальнем Востоке в сорок пятом?), сюда еще в сорок седьмом на инспекцию приезжал, то передавали, мнение у него было – слишком опасен Порт-Артур для главных сил флота, тут при большой войне одной Бомбой можно перл-харбор устроить. Ну а что делать, если Петропавловск далеко и с Большой Землей слабо связан, а Владивосток замерзает? Так и не тянет ТОФ на большой флот – главная сила, крейсера «Калинин» и «Молотов» (пришедший в сорок пятом вместо погибшего «Кагановича»), а вот «Диксон», бывший «Шеер», в сорок девятом на Балтику ушел, ну не выдерживает немецкая техника без немецкого же ремонта и обслуживания! Еще «учебные авианосцы», «Владивосток» и «Хабаровск», бывшие эскортники, разговоры ходят, что собираются их под носители вертолетов ПЛО переделать, поскольку ничего более приличного с их палуб взлететь уже не может. Полтора десятка эсминцев, – но новых, тип «Смелый», он же «проект 32», с универсальной башенной артиллерией, только пять штук, еще остались четыре «ленд-лизовца», и шесть вконец устаревших и изношенных «семерок», сюда же включим «Тбилиси» с «Баку», когда-то лидерами считались, сейчас американцам даже уступят. Вот и весь флот – про подплав особый разговор!

Главная сила подплава здесь, как в войну пять лет назад – восемнадцать «Н», они же немецкие «тип XXI». Правда, у многих на рубке белая акула – их командиров когда-то сам Лазарев натаскивал, – хотя иных уж нет на тех должностях, переведены на запад, но марку стараемся держать! Еще четыре больших лодки, серия К-Пло. Десять «ленинцев» и четыре «С» модернизировали. Ждем, когда новые лодки, что в Комсомольске строятся, флаг поднимут. «Щуки» и «малютки» списали почти все, лишь несколько наименее изношенных оставили учебными. Единственное пополнение, привезли буквально этим летом малых «немок», тип XXIII – десять штук сюда, в Порт-Артур, и что-то во Владивосток. В процессе освоения экипажами задачи БП не сдали, считай что небоеспособны! А война в России начинается внезапно – значит, нам отдуваться за всех.

Оповещение по флоту – в море замечена американо-китайская эскадра! То есть «Сунь Ятсен», бывший «Айдахо», ну вот зачем Чан Кай Ши линкор, пусть и постройки пятнадцатого года? Писали, что янки хотели и его систер-шип, «Нью Мехико», туда же пристроить, чем отдавать на слом – но столько обученных моряков у гоминьдановцев не нашлось! И что там в экипаже до сих пор еще американские «добровольцы» на ответственных должностях. Вместе с линкором Чану подарили крейсер «Конкорд» (тип «Омаха», ровесник линкора) и полдюжины эсминцев-четырехтрубников, тех же лет, и еще при разделе японского флота Китай получил сколько-то сторожевиков «тип Д», таких же как сейчас во флоте Народной Кореи (при том же разделе нам достались, мы корейским товарищам уступили). Вот только по сообщению разведчика, в эскорте линкора было не старье, а дивизион «гирингов», новых эсминцев, которые американцы китайцам точно не передавали!

Акустик докладывает, есть контакт! Слабый, но усиливается. Похож на шум большого корабля с эскортом эсминцев. Так похож или есть – жалко, старшина Хачатурян демобилизовался, с которым в сорок пятом «Хиугу» топили, японский линкор! Изменение пеленга докладывай! А по карте интересно получается – мы мористее, а они вдоль берега идут?

Эх, уроки были у Лазарева, еще в Ленинграде перед той войной! В классе, на хитрых приборах с экранами, разыгрывали выход в атаку, уклонение от бомбежки и даже подводные дуэли! Корабли противника были японскими, – но вот характеристики гидролокаторов и глубинок скорее американцам соответствовали, ну не было у самураев в ту войну ничего подобного «сквиду», это такой многоствольный реактивный бомбомет с автоматической наводкой на цель по сигналу акустики! И как трудно было прорываться через эскорт эсминцев – у командира Н-13 это удавалось в четырех случаях из пяти, но сколько нервов стоило! Американцы в ПЛО толк знают, на немцах в Атлантике очень хорошо научились! И будут, скорее всего, держать завесу впереди, завесу со стороны моря – а если от берега зайти? Позицию занять успеем?

Успели. Плохо, что под конец пришлось аккумуляторы немного разрядить, дав полный. Зато большая дичь пройдет у нас перед носом! Погано, что придется перископ поднять, чтобы убедиться, что гоминьдановцы – американца утопишь без дозволения, трибунал будет вместо награды!

Глубина двадцать, полная тишина! Проходят эсминцы головного дозора. За ними в полумиле ползет линкор и еще четверка «гончих» прикрывает с моря. Берег позади, и двух миль нет. Ну, надежда, что чанкайшисты не так бдительны, как американцы, и в сторону берега не смотрят? Шесть торпед готовить к залпу (чего жалеть, и все равно американцев не атакуешь!), самонаведение на кильватер, направление движения цели справа налево. Ввести данные в автомат стрельбы! И поднять перископ, для последнего уточнения. И определения, кто? Точно, гоминьдановцы – во-первых, силуэт из альбома, тип «Нью Мехико», три штуки было, но сам «Мехико» списали, «Миссисипи» еще в строю, но числится по разведданным на атлантическом побережье США, а «Айдахо», или как там по-китайски, вот он! А во-вторых, тряпка на флагштоке, ну точно не американский «матрас»! Залп! И сразу маневр уклонения!

Торпеды электрические – без следа. И с неконтактными взрывателями – рванули под днищем, не понять, со стороны какого борта стреляли. Акустик доложил (да и так было слышно) четыре взрыва. Когда Н-13, обрезая цели корму, уже уходила в океан.

А вот после было страшно. Глубина здесь всего пятьдесят! И шесть эсминцев с хорошими гидролокаторами – горят желанием отомстить! Хотя, по докладу акустика, один подошел к линкору, потерявшему ход, еще один крутится вокруг, а четыре ищут! Вот только нас тоже голыми руками не возьмешь!

Учили на курсах – куда отклоняется звук в воде? Вы что больше пить любите – несоленое и холодное! Вот так и запомните – в сторону холода и меньшей солености! Здесь согласно лоции, соленость изменяется мало (повезло, что не у самого устья Хуанхэ, там была бы заметная разница у поверхности меньше, у дна больше – как раз скомпенсировало бы температуру, сейчас там наверху водичка плюс 24, как на сочинском пляже, а у дна шесть-семь градусов всего). То есть лучи сонаров заметно отклоняются вниз, эсминец видит воду в узком конусе под собой! И скорость – чем быстрее они бегают, тем хуже слышат. У нас шесть узлов малошумным ходом, вполне хватает, если просчитать маневр эсминца при его правильном поиске – хуже, если он будет менять курс бессистемно! И вся надежда на акустика – сумеет ли он правильно запеленговать, чтобы штурман на планшете отложил место, курс и скорость противника?

Кажется, все же засек – поворачивает прямо на лодку. Ну что ж, сыграем в другую игру! Самый полный – шестнадцать узлов подводного хода! Все равно догоняет, и другие «гончие», кто в отдалении, идут на нас, – но на таком ходу он плохо слышит, вы не забыли? Ход сбросить – и резко изменить курс! Шесть узлов – и ползти, прижимаясь ко дну, только бы не оказалось не нанесенной на карту мели, грунт тут ил и песок, но все равно приятного будет мало, а под бомбами полный песец! Потеряли нас, проскочили вперед, глубинки сбросили, в том месте, где мы должны были быть – хорошо, и боезапас у вас не бесконечный, а главное, от взрывов со дна целые тучи поднимутся, локаторам помеха!

Оттягиваемся в море и на север! Там уже наша территория, наша зона – Порт-Артур чуть больше чем в ста милях на северо-востоке! А наши очень не любят, когда рядом кто-то чужой даже учения проводит – так что не должны американцы там наглеть!

Два часа играли в кошки-мышки. Пока эсминцы резко не отвернули. На подлодке не могли видеть, как две эскадрильи Ил-28 отрабатывают на чужаках выход в торпедную атаку. А открыто сцепиться с советскими в их оперативной зоне, когда до русского аэродрома совсем рядом, и может появиться гораздо большее число самолетов, американский командир не решился. Возможно, будь потопленный линкор американским, было бы иначе… но макаки и есть макаки!

Еще через три часа Н-13 всплыла и обменялась опознавательными с подошедшими катерами ОВРа. Командир, капитан 2-го ранга Маринеско, получит орден Боевого Красного Знамени (в дополнение к Герою, с той войны, за «Хиугу»). И будет через полгода переведен сначала на новую лодку «613-й проект», а еще через два года отозван на СФ, готовиться к приемке одной из первых атомарин.

Из полутора тысяч человек экипажа линкора «Сунь Ятсен» спасутся четыреста. По странному стечению обстоятельств среди них будет командир и большинство офицеров.

Следствием этой первой атаки еще не начавшейся войны будет, что американские воинские перевозки в близлежащих морях станут осуществляться исключительно в конвоях. И конвой с войсками 33-й пехотной дивизии выйдет из Манилы уже 29 августа. Портом его разгрузки будет объявлен Шанхай – в Циндао покажется слишком опасно.

Москва, Кремль.

25 августа 1950 г.

Значит, американцы все-таки решились? Там Хиросима, тут Сиань.

Сталин пожалел, что бросил курить. С медициной не поспоришь – в той истории записано, у него два инсульта было, в сорок пятом и сорок девятом, а здесь ни одного пока, тьфу-тьфу! Но как нервы успокаивало!

И как там, они целились по-настоящему не в японцев, а в нас, так и тут. Не настолько мешал им Мао, тем более в свете начавшегося наступления, чтобы по нему ядерной дубинкой! Не было военной необходимости, если не считать за таковую желание новое оружие испытать. Но вот политический аспект налицо!

Если теперь на каждого, кто пойдет против указов Вашингтона, будут бросать атомную бомбу… А тем более на тех, кто захочет стать другом СССР. И на тех, кто уже союзник. Пока бомбили Сиань, а не Харбин, – но завтра вполне могут и решиться. Если не получат ответ!

Вот ты значит какой, Карибский кризис? Вернее, Сианьский, в этой истории. Но схожие черты есть – точно так же мир на грани катаклизма. Но есть и существенные различия – причем скорее в нашу пользу!

Да, мы сейчас слабее, чем были там в 1962 году. Но и Запад не так силен! Особенно в Европе, – где за нами не половина ее, а две трети! И разница не только в Германии и Италии – нет сейчас у западного блока сильной сухопутной группировки на континенте! Три четверти наземных войск Атлантического оборонительного союза (так здесь НАТО называется) это французы! Из коих половина армии мирного времени (триста тысяч человек) увязла в Индокитае и появиться на Европейском ТВД раньше чем через два месяца не может при всем желании, ну кто же их через наше Средиземное море пропустит, при большой войне? А то, что осталось, даже с довеском из бельгийцев, норвежцев, датчан и голландцев, и численно и технически уступает даже Фольксармее, без учета ГСВГ! Может быть, лет через десять, когда главным средством сдерживания станут межконтинентальные стратегические, и придет время сокращать армию на миллион, на два миллиона, – но не сейчас! Нужны, конечно, в народном хозяйстве рабочие руки, – но безопасность страны дороже.

Еще одно важное отличие от Карибского кризиса – здесь народы и наших союзников, и вероятных противников еще не разочаровались в коммунистической идее! Там огромный вред нанес ХХ съезд, невосполнимо подорвав позиции мирового коммунистического движения. Здесь же – по докладам с мест (проверенным!) население ГДР, вполне успешно восстанавливающее свой жизненный уровень (и не имея перед глазами витрины ФРГ, а особенно Западного Берлина), вполне лояльно социализму. И в других странах – хорошо, успели вовремя прижать дураков, вроде венгерского Ракоши, с его сверхиндустриализацией и околхоживанием, сильно похожим на наше раскулачивание. Так есть ведь такой вид саботажа, исполнение приказа с доведением до абсурда, «принцип дзюдо», как Смоленцев однажды сказал. Ну не нужен нам в Венгрии рост тяжелой промышленности на 280 процентов, ценой доведения села до голодного бунта! Это лишь мы были вынуждены, в тридцатые, одни в кольце врагов, или вооружимся, или нас раздавят. И – у нас, верно было замечено, крестьянину за колхозы заплатили раскулачиванием – поскольку мироеды, настоящее реальное кулачье, деревенские эксплуататоры, ростовщики, были столь же люто ненавидимы не одним беднейшим крестьянством. Этого не было в Европе, с ее преимущественно фермерским, единоличным хозяйством. Так что в странах «социалистического блока» сельхозкооперативы дело сугубо добровольное. И в целом, даже там, где преимущества социализма неочевидны, то ожидания есть, что будет дальше. Верно сказал Владимир Ильич, что доверие народа это основной капитал нашей партии, пока оно есть – горы свернем!

И трудности, конечно, тоже, как без них? В Германии, ради решения продовольственной проблемы, приходится пока самых настоящих помещиков-рабовладельцев терпеть! Когда на хозяина-бауэра батрачат не наши, русские, за такое сразу вышак виновным, – но турки и арабы, из числа тех двух миллионов, что еще Исмет-паша Гитлеру прислал? Никому они не нужны, никто их судьбой не интересуется, вот немцы додумались до вполне социалистического принципа «кто не работает, тот не ест», а про зарплату и выходные ничего не сказано, и пашут гастарбайтеры за кормежку и место в сарае – причем и надсмотрщики с плетьми, и собаки в наличии, а Фольксполиция с охотой ловит беглецов и усмиряет недовольных! А завтра у кого-то в Германии, на это глядя, снова мысль возникнет о расовом превосходстве и «недочеловеках». Так что, как станет с продуктами и рабсилой полегче, будем это явление искоренять!

Пока что ГДР – наш верный союзник. Послушно следует в нашем фарватере, – а нападки французов, требовавших подписания капитуляции и территориальных уступок, еще и масла подлили в огонь – доходит до того, что в немецких газетах (пока осторожно) раздаются голоса, что мировую войну в 1939 году начали именно французы, нагло вмешавшись в локальный германо-польский конфликт и еще втянув англичан! А в казармах Фольксармее уже открыто говорят, скоро пойдем бить лягушатников, расколотим к чертям американскую витрину! Там витриной, куда сбегали, был Западный Берлин. Здесь – враждебная Франция. И судя по плебисциту в Эльзасе, бежать склонны скорее к нам, чем от нас!

Воля народа – закон высший? Как с «западными землями Польши» было, где население в подавляющем большинстве этнические немцы, за прошедшие века об исконно польском праве давно успели забыть! В сорок пятом была там временная польская администрация, так немцам запрещали говорить на своем языке, собираться на улицах больше двух человек, подвергали телесным наказаниям и бросали в тюрьму за малейшее недовольство[89]. Думали уже, что это их территория, ан нет, мы сказали – пусть народ решит, ну а наши представители и войска проследят, чтобы плебисциту никто не мешал. Как население голосовало, к Польше или к ГДР, и спрашивать не надо. И в Судетах было точно так же – так что остался от Чехии огрызок. В ООН кто-то заикнулся, а отчего в Калининградской области этого нет? Так, во-первых, было решение, поддержанное и мировой общественностью, о ликвидации Прусского государства. А во-вторых, это наша территория – и правила устанавливаем мы!

Характерно, что поляки, на территориях, отошедших к СССР, вполне довольны. На фоне того, что творится в самой Польше – в южных воеводствах идет настоящая война, как шутят поляки, очищаем лес от враждебной фауны. Здесь не было обмена польским и украинским населением, ну зачем нам из Польши – бандеровцы, с богатым опытом подпольной войны? Мы принимаем только индивидуально, ну еще с семьей – и с местом жительства на Дальнем Востоке или в Сибири! Кому не нравится, тот пусть разбирается с панами сам. Поскольку успех наконец стал склоняться на сторону поляков – еще пяток лет, и украинского населения в Польше не останется, а значит, не будет и украинской проблемы.

Аналогично в Югославии. Наверное, македонцы, которые сейчас «западные болгары», благословенно крестятся, что судьба избавила их от этого пекла. В городах более-менее, а в горах не стихает война, все стреляют во всех, благо партизанские традиции сильны. Ну, еще год назад гораздо жарче было, – а сейчас стихает понемногу. Может, и успокоится, еще лет через пять.

В Италии успешно доказывают, что мафия вовсе не бессмертна. Нам здорово помогает поддержка Святого Престола. Но все равно на юге, а особенно на Сицилии, такое творится, как у нас во времена «Поднятой целины» Шолохова. Сельскохозяйственные кооперативы – при живых помещиках, на их бывшей земле, а если этот помещик еще и «дон», или его родственник, или приятель? Активистов и полицейских убивают, имущество жгут – война идет, причем в связях с мафией замечена и британская разведка: Мальта рядом. Морпогранохрана не справляется, приходится наш флот привлекать – и все равно пролезают, там традиции контрабанды столетние!

А вот в Турции – никаких американских ракет и баз нет! Хотя экстремисты бузят, – но президент Иненю не дурак. И помнит, как уже один раз по дурости за американцев и англичан вписался, а те его внаглую поматросили и бросили. Вряд ли от него будут неприятности – хотя ноту ему стоит предъявить, какого черта янки через его территорию летают? Своей ПВО не хватает – ну так мы будем там нарушителей сбивать! Или вам, уважаемый, неясно, что такое хоть один В-36 с атомной бомбой, прорвавшийся к Баку?

Испания – вот тут тревожно! Генералиссимус, канцлер и военный министр Франко, оставшийся при короле этаким «маннергеймом», склонен договор (подтвержденный Святым Престолом) соблюдать. Но США внаглую навязывает ему свою «защиту» от угрозы советского вторжения: чтоб вас не оккупировали, позвольте мы вас оккупируем сами! Американские корабли прочно обосновались в Гибралтаре, и в Португалии в последнее время американская военная активность, расширяются аэродромы, порты, создается инфраструктура – все готово к тому, чтобы в день Икс принять экспедиционный корпус. А уж если начнется большая война, с нейтралитетом Испании янки точно считаться не станут – просто войдут и территорию займут.

Ну и Франция, должная в будущей войне сыграть для Запада роль европейской пехоты. Влияние левых сильно, – но как-то уживается с ностальгией по колониальной империи, и «не отдадим Индокитай»! Считается, что по мобилизации Франция выставляет четыре миллиона солдат – при армии мирного времени семьсот тысяч, из коих как уже сказано, почти половина сейчас воюет в джунглях Вьетнама. Вооружение – преимущественно американское, с недавней войны. А опасный момент, что согласно «президент-акту», войсками, находящимися в Метрополии, реально распоряжается не своя французская власть, а командные структуры Атлантического союза, то есть американские генералы. Значит, в организационном смысле, можно приплюсовать всю французскую армию к войскам США в Европе!

Американцы демонстрируют миролюбие. Как сказал их посол – мы всего лишь проучили китайцев, ну а ваши люди случайно оказались не в том месте и не в то время, сочувствую! Вот только Макартур угрожает – ждите следующей Бомбы! А мы не раз заявляли, что крови своих людей не прощаем никому! И до сего дня – наши слова с делом не расходились!

Информация собирается, – но по предварительным данным, в Сиани погибло больше пятидесяти человек из состава советской миссии – советники, инженеры, врачи, персонал миссии. Хотя уже известно, что есть спасшиеся! Наша опергруппа, срочно сформированная, уже вылетела – и медики, знакомые с методикой лечения лучевой болезни, да там и просто покалеченных и обожженных уйма, и военные эксперты, провести наблюдения на местности и взять пробы, отчего бы и нам результат не оценить, и журналисты, все запротоколировать, заснять и разнести на весь мир о преступлении американско-белокитайской военщины. Но кто заплатит нам за погибших – не деньгами, а своей кровью? Если не ответим – где будет «Нагасаки» этой реальности?

Значит, ответим! Сталин хищно усмехнулся. По американской территории, это будет уже «казус белли» однозначно, а нам Третья мировая тоже не нужна. Но вот Китай это «зона охоты»? Что ж, будь по-вашему! Пока мы еще ничего конкретного не решили – но надо быть начеку. «Воронежу» полная готовность – если янки к нашим берегам на Севере полезут; Лазарев, да и Золотарев, кто там сейчас командиром, обещают, что на один дальний поход ресурса механизмов точно хватит. А на Тихом океане – будем готовы выпустить «Варяга».

Вот только туман не помешает. Лазарев, это явный последователь Сунь-Цзы, «если можешь, покажи, что не в состоянии, если же ты слаб, покажи, что силен». Тогда, в сорок пятом, удалось такую дымовую завесу с «дверью из будущего» запустить, – если посчитать, сколько американцы на выяснение истины потратили, включая такой ресурс, как время и мозги их аналитиков (смею предположить, не худших), то даже в этом уже наш выигрыш! Очень трудно найти черную кошку в темной комнате, когда ее там нет, – но еще труднее гарантировать, что в темной комнате нет черной кошки!

Так что соединить наш ответ с операцией «Свет маяка» – то, что надо! Вреда точно не будет, даже если американцы раскусят. И юмор, что даже тогда у них не будет уверенности, что черной кошки нет!

Томас У. Ренкин,

бригадный генерал армии США (в отставке).

Из интервью журналу «Лайф»,1954

Макаки, брысь, не путайтесь под ногами! Сейчас крутые американские парни покажут вам, как надо воевать!

Вам кажется оскорбительным так называть союзников Америки? Но я, в отличие от нервных дам, ваших читательниц, смотрел смерти в лицо, по прямой вине этих человекообразных. Вы можете в печати заменить это слово более приличным, по своему усмотрению. Но для меня отныне все китаезы это существа уровня макак – что комми, что те, которые за нашу главную макаку Чан Кай Ши.

Прежде я никогда не был в Китае. Как и большинство моих сослуживцев. Но великий «Дуг» Макартур сказал – врагов не рассматривают, а бьют, а после рапортуют о победе!

Да, я имел честь быть с ним знакомым! Будучи ему представленным в Токио, я увидел честного солдата, озабоченного лишь, как ему быть полезным Америке, великого полководца, отдавшего нашей армии больше пятидесяти лет, истинного старого вояку, получившего шесть Серебряных Звезд на полях сражений еще самой первой Великой Войны! Потомственный военный, сын генерала армии Линкольна, окончивший Вест-Пойнт, представленный к высшей награде Соединенных Штатов, Медали Почета еще в 1914 году, за бой в Веракрусе против бандитов Панчо Вильи, и лично убивший там несколько десятков врагов – что против него какой-то бывший унтер-офицер Георгий Жуков, у которого за плечами лишь какие-то большевистские командные курсы? Что до успеха на полях сражений, то удача может просто отвернуться – и самый совершенный рыцарь будет повержен, если на него, уставшего после битвы, вдруг нападет со спины толпа дикарей! Что и произошло с нами в этом походе!

Да, я считаю, что на вопрос о лучшем американском полководце ответ очевиден. «Айк» Эйзенхауэр или «Дуг» Макартур – и что великого сделал первый из них, кроме как, высадившись у Гавра, прогулялся по Франции, беря в плен немецких резервистов? В то время как Дуг, герой обороны Филиппин в самом начале, уходя, пообещал вернуться – и свое слово сдержал! Но войти в Париж оказалось гораздо фееричнее, чем в Токио. А жизнь так устроена, что гении чаще других становятся жертвами зависти и интриг. Если давно заслуженную им Медаль Почета наш славный Дуг получил не за тот бой у Веракруса, а через тридцать лет, за Филиппины.

Я рассказываю вам это не только из уважения к великому человеку. Но и чтобы вы поняли настроение – мое и моих товарищей, перед началом китайского инцидента. Мы были лучшими солдатами, совсем недавно победившими в самой великой войне, какую знал мир. Мы – 1-я и 3-я танковые дивизии, имели самую лучшую технику, новейшие танки М46, уже успевшие получить имя в честь основателя американских танковых войск, генерала Паттона – нас уверяли, что это лучшие боевые машины в мире, превосходящие даже русские Т-54. И наконец, нами командовал «совершенный полководец» – лучший военачальник Америки! А против нас были – какие-то китайцы! Которых японцы, разбитые нами, гоняли по Китаю, как нищих бродяг!

Мы ведь даже официально не воевали с Китаем. Формально это была даже не военная, а полицейская операция по наведению порядка. Нам по плану предстояло всего лишь нанести решающий удар, взломав фронт, подобно танковым клиньям Гудериана, которым противостояли вовсе не французы и не русские, а какие-то макаки! А после чего уже наши макаки доделали бы грязную работу, вылавливая разбежавшихся – в это время мы уже возвращались бы домой, с наградами и почетом.

Мы – 31-й армейский корпус Армии США. Нас вел генерал-лейтенант Уолтер Робинсон, герой Лиссабонской битвы, командовавший там 2-й пехотной дивизией. Начальником штаба у него был генерал-лейтенант Фред Уокер, в той битве в Португалии он командовал 36-й Техасской. И с ними были лучшие войска Америки!

Первая танковая дивизия, «Старые Железнобокие» – первая в Армии США, которую сформировал сам Паттон! Сюда шло самое лучшее, новое, экспериментальное, служить в ней считалось за особую честь! Дивизия высаживалась в Тунисе в сорок втором, затем была отведена в Марокко, в сорок третьем дралась в Португалии, в феврале сорок четвертого высаживалась в Испании, затем Франция, от Тулузы до Рейна!

Третья танковая дивизия – высаживалась в Гавре. Шла с Паттоном в его броске на Рейн.

Одиннадцатая пехотная. Бывшая десантная, с тем же номером, воевала на Тихом океане с сорок третьего.

Двадцать четвертая пехотная. Тихий океан, сорок четвертый.

Это – те, кто шли с нами на китайский коммунистический район. Еще была 82-я десантная, одновременно с нами высаживалась в Яньани, севернее… и разделила нашу судьбу. И 33-я пехотная, перебрасываемая с Филиппин в Шанхай, чтобы идти к нам на помощь. И 3-я дивизия морской пехоты «Кэмп Кортни», дислоцированная на Окинаве, но ее 9-й полк находился в Шанхае, а 4-й полк в Циндао. Славные американские парни – и кто ответит за их ужасную смерть?

Китайцы вызывали у нас лишь презрение и смех. Поскольку мы успели уже увидеть, что они собой представляют – лишь «президентская гвардия» Чан Кай Ши, его отборные дивизии, были еще на что-то похожи, – а все прочие формирования и их командиры были неотличимы от банд самого гнусного вида, во главе со столь же гнусными главарями! При виде этого сброда вспоминались слова Джека Лондона, что «белый человек должен быть готов один справиться с тысячей туземцев, ну а в воскресный день и с двумя тысячами». И судя не только по словам их «разведки», но и по факту, что за пять лет ни одна из сторон не могла добиться победы – армия китайских комми была такого же уровня.

Некоторые проблемы были уже при выдвижении к линии фронта. Китайские дороги это что-то ужасное – по нашему настоянию губернаторы провинций сгоняли тысячи китайцев с лопатами на ремонт путей и мостов. У наших парней появилось увлечение, фотографироваться рядом с этими аборигенами, работающими как муравьи. Удивительно, но некоторые из них смотрели не только без благодарности, но и с явной неприязнью – на нас, идущих проливать свою кровь за свободу и демократию их собственной страны! Что совершенно не прибавило у меня уважения к отребью, именуемому китайским народом. И я не вижу ничего страшного и бесчеловечного в решении нашего президента провести испытания нового оружия на живом материале.

Что, собственно, произошло? Чем атомное оружие, ну кроме эффекта, конечно, отличается от обычных снарядов и бомб? Несмотря на весь вой в прессе и с трибуны ООН – отчего разрушить Дрезден и Токио было можно, а Сиань нельзя? Там были гражданские – так простите, в нашу эпоху война носит тотальный характер, где уничтожение человеческого ресурса противника столь же важно, как истребление его армии на поле боя! И если появился шанс одним ударом лишить врага руководства и ввергнуть его в ужас, тем самым приблизив его капитуляцию – да это будет буквально актом милосердия с нашей стороны, позволившим избежать лишних жертв!

22 августа вся масса наших войск и груза была наконец доставлена на исходные позиции. Фронт между «нашими» макаками и комми проходил перед городом Чжэнджоу, на правом берегу Хуанхэ. Срединный Китай, в отличие от прибрежных равнин, больше похож на нашу Северную Каролину, такие же невысокие горы и густонаселенные долины меж ними, – второе, в войне имеет важное значение обеспечение продовольствием и мобилизационным ресурсом! Оттого коммуняки так обороняли этот участок фронта, прикрывающий долину их главной реки Хуанхэ, уходящую на запад почти на сто миль. Из Чжэнджоу можно было попасть в Лоян, далее на запад прежде проходила железная дорога, в настоящий момент не действующая (рельсы сняты, мосты и тоннели разрушены). Чтобы попасть в долину реки Вэй, где стоял город Сиань, с недавних времен столица китайских комми, надо было переправиться через Хуанхэ – к северу от Чжэнджоу находился железнодорожный мост, на пути в Синсянь, в левобережной части долины, дальше на северо-запад шли дороги через горы в долину Вэй. Согласно донесениям генералов Чан Кай Ши, они штурмовали Чжэнджоу с таким же упорством и потерями, как гунны Верден в прошлую войну и Сталинград в эту – и не добились никакого результата! Более того, макаки утверждали, что большая часть потерь бронетехники, переданной от нас, также пришлась на этот участок фронта! Что заставило нас отнестись к противнику со всей серьезностью.

Тщательно проведенная аэрофоторазведка, к нашему удивлению, так и не смогла обнаружить хорошо оборудованной долговременной обороны комми. Позже, в 1952–1953 годах, наши войска сталкивались с настоящими шедеврами подземной фортификации китайцев – например, укрытая под землей позиция для 120-мм миномета, пещера, подведенная с противоположной стороны холма, наверх выходит лишь узкая амбразура-колодец, маскируемая убирающимся стальным щитом. Или настоящий укрепрайон под самого обычного вида горой – изрытой подземными ходами в несколько ярусов, со складами, казармами и госпиталем на самом нижнем[90]. Но следует помнить, что именно наши бомбежки и широкое применение напалма приучили красных к такой осторожности. Мы же видели перед собой всего лишь один-два ряда колючей проволоки, линию траншей с блиндажами (не везде), очень редкие артиллерийские позиции пушек малого калибра. Ничего, что проходило бы по категории «непреодолимое», – впрочем, наша артиллерийская и воздушная мощь была так велика, что как сказал командир 11-й пехотной полковник Стэнли, «мы бы прошли как сквозь масло даже через форты Сталинграда».

Не было никаких признаков, что китайцы готовились отразить наш удар. Воздушная разведка не показала никакой концентрации дополнительных войск. Численность противника была оценена нами в десять пехотных дивизий, до трехсот артиллерийских орудий малого калибра, до полусотни танков, на фронте в пятьдесят миль, включая гарнизон Чжэнджоу.

25 августа в 10.00 свыше пятисот самолетов Седьмой Воздушной армии США и двести авиации Гоминьдана нанесли удар по позициям коммунистов, сбрасывая как бомбы, так и напалм. Точно по графику, в 10.50, начался артиллерийский обстрел – впервые после Португалии мне довелось увидеть «серенаду», сосредоточенный и концентрированный во времени огонь по одной цели нескольких батарей. В 12.00 вперед пошли наши наземные войска, почти не встречая сопротивления. В 14.00 точно по графику начался штурм города Чжэнджоу, частями 11-й пехотной, имеющей во втором эшелоне макак. Нас удивило, что хотя большинство солдат комми были в форме старой китайской армии, а иные и вовсе в штатском, – но были целые подразделения в американском обмундировании, точно таком же, какое мы поставляли своим макакам; это вызывало серьезные проблемы в ближнем бою в городе. Допрос пленных показал, что интенданты правительственной армии продавали коммунистам имущество, в обмен на опиум! Этот факт, быстро ставший известный нашим солдатам, еще больше подорвал их доверие и уважение (и без того невысокие) к нашему китайскому союзнику.

Считаю своим долгом опровергнуть позорные слухи о массовых расстрелах пленных и гражданских – армией США. Согласно приказу, всех взятых пленных мы передавали китайцам, которые действительно обращались с ними крайне жестоко. Но это уже внутрикитайские проблемы, к которым Америка не имеет никакого отношения!

Танки «паттон» показали себя в бою очень хорошо, выдерживая прямые попадания 45-мм снарядов даже с близкого расстояния. Зато было подбито тринадцать «шерманов». Китайцы пытались применять против нас свои танки тактически очень неумело, мелкими группами, при крайне плохой подготовке экипажей – я сам наблюдал случай, когда три Т-34 внезапно обстреляли нашу колонну. Расстояние было меньше полумили, ракурсом нам в борта, что очень опасно. Но наводчики у них были очень плохие, не добились ни одного попадания, и мы быстро уничтожили ответным огнем все три китайских танка, не понеся потерь. Вообще, мы не заметили никакой разницы между Т-34 и японскими танками (полученными китайцами от Советов) – и те и другие были нам весьма мало опасны и одинаково легко уничтожались.

Операция развивалась точно по графику. По взятии Чжэнджоу, две пехотные дивизии «гвардии» Чан Кай Ши развивали наступление на Лоян, который был занят без боя утром 26 августа. Железнодорожный мост еще 25-го числа был захвачен парашютным батальоном и планерным десантом 82-й десантной дивизии, переправа войск через Хуанхэ прошла без всяких проблем. Днем 26 августа был взят Синьсянь. И, не теряя времени, мы начали марш через горы на северо-запад.

Комми пытались препятствовать, устраивая завалы и разрушая мосты, даже через мелкие речки и овраги, а также обстреливали наши походные колонны. В сорок третьем в Португалии наши пропагандисты рассказывали про подвиг рядового Джона Доу, который, укрывшись в окопчике под плащ-палаткой, подпустил «тигр» и подбил его из базуки. В пятидесятом в Китае я один раз видел подобное своими глазами и читал в боевых донесениях о других таких случаях: китайцы появлялись внезапно, как из-под земли, и стреляли в борт танка. К счастью, далеко не у всех из них были русские или немецкие базуки, но эти фанатики бросались на танки со связками гранат или даже бутылками с бензином. Сумасшедших убивали, но и мы потеряли около десятка танков, бронетранспортеров, автомашин – в том числе даже один «паттон»!

Что вызвало и наше ожесточение. Поскольку солдаты комми часто не носили форму, то когда мы проходили через деревни, то арестовывали всех мужчин подходящего возраста. Напомню, что по Гаагской конвенции все они по этой причине считались бандитами, в военное время подлежащими расстрелу. Закон может быть суров – но это закон, ну а мы лишь скромные исполнители его!

В маленьких городках и деревнях нас обычно встречали с покорностью, но на требование выдать коммунистов отвечали, что все они убежали в горы. Тогда макаки, пришедшие в нашем обозе, восстанавливали законную власть своего генералиссимуса Чан Кай Ши, оставляли в деревне гарнизон. А мы шли дальше, с чувством хорошо выполненной работы – мы сделали за пару дней то, над чем местные макаки бились годы!

Вечером 27 августа мы узнали, что русские подло нанесли нам удар в спину, перейдя в наступление! Но лишь днем 28-го нам стали ясны масштабы катастрофы. Северной армии Гоминьдана больше просто не существовало, и мы имели полностью открытый правый фланг, шириной в триста миль! Правда, на пути врага была река Хуанхэ, – но любой рубеж без защитников это не рубеж! И чтобы прикрыть эти мили, у нас наличествовал лишь 4-й полк уже названной мной 3-й дивизии морской пехоты, в Циндао, и это против ударной танковой армии русских, поддержанной многочисленными корейскими и китайскими частями!

Момент был очень неудачным! Утром наши передовые батальоны вышли к переправе через Хуанхэ, возле впадения в нее реки Вэй. За ней лежала прямая дорога на Сиань. Мост был подорван комми, укрепившимися на том берегу, – причем у них было не только стрелковое оружие, но и какое-то количество 76-мм пушек и батальонных минометов. Все утро и день 28 августа прошли в артиллерийской перестрелке, форсировании реки штурмовым батальоном и героических усилиях саперов наладить переправу и восстановить разрушенные пролеты моста. К нашему удивлению, китайцы в этот раз дрались отчаянно, фанатизмом не уступая японцам, – но их было слишком мало, чтобы остановить элитную танковую дивизию. К 16 часам удалось на понтонах переправить несколько танков, после чего положение красных стало безнадежным; их артиллерия была подавлена еще раньше – проблемой было, что мы успели потратить очень много боеприпасов. К сожалению, два танка были утоплены при переправе. На мой взгляд, в этом походе танки М46 были явно излишни – для них просто не было целей, зато их вес, 44 тонны, был чрезмерен для китайских мостов и дорог, расход топлива великоват, и ломались они гораздо чаще, чем старые добрые «шерманы». Тот, кто видел китайские дороги после дождя, – поймет как нашу гордость дотащить по ним такую массу техники так далеко и так быстро, так и наше нежелание повернуть назад, когда цель была совсем рядом.

Потому генерал Робертсон колебался, а генерал Уокер вообще был категоричен: без прямого приказа из штаба Макартура нечего и думать об отступлении! Возможно, макаки преувеличивают, и положение не столь безнадежно? Но к вечеру 28 августа стало известно, что русские (или красные китайцы?) прорвали фронт и на нашем участке и стремительно наступают в направлении Чжэнджоу! Но вместо того чтобы разрешить нам немедленный отход, штаб сначала запросил нас о возможности помощи 82-й десантной, застрявшей в Яньани в двухстах милях к северу. Чтобы свернуть туда, нам необходимо было дойти до самой Сиани – при этом мы истратим все горючее и сами окажемся в таком же положении, не в силах помочь товарищам ничем! Робертсон отправил ответ, лишь под утро 29 августа поступило согласие. Десантники получили приказ прорываться самостоятельно. А мы повернули назад, что было нелегкой задачей, с учетом того, что на правый берег Хуанхэ уже успели переправиться не только пехота, но и танковый батальон. При эвакуации плацдарма еще один танк утонул – хорошо экипаж успел спастись. В поспешном марше мы потеряли еще одиннадцать «паттонов», поломавшихся или застрявших – чинить и вытаскивать их не было ни времени, ни возможности. И у нас оставалось недостаточно горючего, и пополнить запас было негде – возможности нашего китайского союзника были очень скромными, хотя помощь продовольствием он нам оказал.

Попытки прояснить обстановку от встреченных китайцев не дали почти ничего. Даже офицеры армии Гоминьдана впадали в панику и начинали кричать о «тысячах русских танков и бесчисленных ордах бешеных русских солдат, которые всех нас убьют» – получить же конкретные сведения, заслуживающие доверия, не удавалось.

Утром 30 августа войска моей 3-й танковой втянулись в долину речки Тан-хо, где мы проходили трое суток назад! Не зная, что Синсянь и даже Чаоцу, к западу от него уже заняты русскими.

Из туристического справочника 2012 года (альт-ист)

Памятник председателю Мао установлен возле шоссе Сиань-Вэйнань, в 1200 метрах от южного съезда с моста через Хуанхэ – там, где в 1950 году войска китайской Красной Армии остановили американских агрессоров, рвущихся к Сиани, столице Освобожденного района.

Представляет собой бронзовую фигуру Мао Цзе-дуна (высота статуи 12 м) на десятиметровом гранитном постаменте. Возле ног председателя – уменьшенная (3 м роста) статуя рядового Ван Гуя, в том бою бросившегося с гранатой под танк. У постамента установлен тот самый танк, в 1959-м поднятый со дна Хуанхэ при строительстве моста. Справа и слева размещены скульптурные группы и барельефы, изображающие всех бойцов НОАК, погибших в том бою (как утверждается, с портретным сходством).

Мемориал очень почитается жителями города Сиань, несмотря на неоднозначное отношение к Мао Цзе-дуну.

Жуков Г. К.

Воспоминания и размышления (альт-ист)

25 августа 1950 года американцы нанесли ядерный удар по Сианю, «столице» Особого района Мао. Было убито, ранено и искалечено свыше двухсот тысяч китайцев, в большинстве не солдаты НОАК, а гражданское население. В этот же день американский танковый корпус, после массированной артиллерийской подготовки и авиаудара, атаковал китайские позиции в районе Чжэнджоу. Началось наступление армии Гоминьдана на Особый район, поддержанное крупными силами американской тактической авиации. Утром 26 августа американский воздушный десант высадился в Яньани – в сердце Особого района. В этот же день Чан Кай Ши выступил с заявлением о «скором конце китайского коммунизма» и наступлении в Китае долгожданной эры спокойствия и процветания.

У нас 25 августа утром по ВЧ прошел сигнал «Гроза» – означавший начало «особого периода». То есть в Москве принято твердое политическое решение о неизбежности войны. Войска Забайкальского фронта (бывший ЗабВО вместе с Группой Советских войск в Китае) приводились в состояние полной боевой готовности. Был развернут штаб управления фронтом, замаскированный и укрытый, обеспеченный связью. Дивизии выходили с мест постоянной дислокации, рассредотачиваясь на случай возможного вражеского удара. Полностью развертывались силы и средства ПВО. Авиация перелетала на полевые аэродромы (если в мирное время обычным было аэродром на полк, то в военное каждая эскадрилья имела свою площадку). Связисты и локаторщики переходили на частоты военного времени. Разворачивалась противодиверсионная оборона. И уходили на ту сторону разведывательно-диверсионные группы – было уже можно!

Китайцы отреагировали на начавшиеся стычки этих групп со своими патрулями и диверсии в своем тылу очень оригинально – максимально увеличив плотность своих войск в полосе, непосредственно примыкающей к границе. В полном соответствии со своим военным опытом – даже японская артиллерия не шла ни в какое сравнение с реалиями советско-германского фронта! Как правило, Императорская Армия вела наступательные действия весьма энергично, но на небольшую глубину, – и оттого был шанс утопить подобное наступление в массе пехотного «мяса». А китайская Красная Армия имела очень слабую артиллерию, небольшое число 45-мм и 76-мм пушек, причем никогда не применяла их массированно. В результате белокитайским воякам очень скоро пришлось испытать на себе подавляющую огневую мощь десяти тысяч наших орудий, минометов, реактивных установок, стреляющих по четко разведанным целям, с корректировкой от авиации, а нередко и от наземных групп. Артиллерийские части выдвигались на позиции непосредственно возле границы, иногда на удаление в несколько сотен метров от нее – за исключением «катюш» и «тюльпанов», которые, обладая высокой подвижностью, могли быть развернуты в самые последние часы. Вся дипломатия была отброшена, командиры и штабы до полкового уровня получали конкретные боевые задачи, политработники вели беседы с личным составом. Курок гигантской военной машины был взведен, и спустить его без выстрела было почти невозможно.

26 августа американо-китайские войска успешно развивали наступление вглубь Особого района и на север, на соединение с воздушным десантом, ведущим бои за Яньань.

В 4.00 27 августа вверенные мне войска начали утвержденный в Москве план «Северный ветер» (второй вариант из вышеизложенных). Поскольку американских частей вблизи границы не было замечено, и жизненно важным было сохранить части 10-й НОАК максимально свежими для действий в оперативной глубине, то для прорыва обороны противника мной были привлечены советские дивизии, а на направлении главного удара – и 6-я гвардейская танковая армия, быстро взломавшая китайскую оборону и вышедшая на оперативный простор. Ее командующий генерал-полковник Краченко с большим неудовольствием воспринял мой приказ выходить из сражения, отданный в 15.00.

– Мы их как паршивых овец гнали! Потратили меньше четверти заправки и едва половину боекомплекта. А потерь считай, что и нет – эти «бело-желтые» драться совсем не умеют, разбегаются! Хотя базук у них, как у немцев фаустов, было, так автоматчики их неиспользованных насобирали, как дров.

Противник оказывал лишь пассивное сопротивление, в отдельных местах успев занять оборону (обычно в казармах, в местах своей дислокации). Что эффективно подавлялось ударами штурмовой авиации и артиллерийским огнем. Ответного огня китайцы почти не вели, организованных контратак не предпринимали. Вражеская авиация появилась над полем боя лишь с полудня, «тандерболты» пытались атаковать наши войска, но были отражены с большими потерями, нашим прикрытием на Миг-15, наводимым по сигналам радаров ПВО. Реактивных самолетов у противника замечено не было.

К вечеру 27 августа стало ясно, что северной группировки войск Гоминьдана больше не существует. Уцелевшие китайские солдаты или целыми толпами сдавались в плен, или пытались укрыться среди населения, или без всякого порядка бежали на юг, к переправам через Хуанхэ. Но шансов у них не было – наши моторизованные передовые отряды, стремящиеся к той же цели, неминуемо должны были опередить беглецов.

Командующий китайской группировкой, генерал Чжан Вэйдун, был взят в плен вместе со своим штабом. И лишь на допросе выяснилось, что, опасаясь высочайшего гнева, он поступил, как французский генерал Жорж в 1940 году, из страха наказания не доложивший Гамелену о прорыве танковой группы Клейста в Арденнах, надеясь, что дивизии, попавшие под удар, как-нибудь справятся своими силами. То есть достоверной оперативной информации о случившемся на северном фронте ни штаб Чан Кай Ши, ни его американские хозяева еще не имели!

На нашем правом фланге корейский горнострелковый корпус успешно вел наступление на Тайюбань. В центре 1-я танковая дивизия, выйдя на оперативный простор, быстро двигалась на юг.

Неизвестным фактором оставалось поведение американцев. Которые (как и вышестоящие китайские штабы) в первый день получали большую часть информации из радиоперехватов и опроса беглецов с поля боя.

Днем 28 августа передовые части Маньчжурского добровольческого корпуса вышли на берег Хуанхэ. К вечеру, после наведения понтонных переправ, был захвачен плацдарм на правом берегу.

29 августа 1-я танковая дивизия КНА ворвалась в Синсянь, перерезав основную коммуникацию снабжения американской ударной группировки.

Был взят Тайюбань, после чего гоминьдановские войска на северном фланге своего фронта против Особого района оказались в безнадежном положении. Особенно те их них, кто успел переправиться через Хуанхэ (в этом месте текущую с севера на юг). Белокитайцы массово сдавались в плен, целыми ротами и батальонами. Некоторые части, перебив контрреволюционно настроенных офицеров, поднимали красные флаги и переходили на нашу сторону.

Американская 82-я десантная дивизия захватила Яньань, но положение ее было незавидным, из-за недостатка боеприпасов. И отсутствия надежды на быстрое соединение с наступающей армией чанкайшистов, как предполагалось по плану.

Днем 29 августа над переправами через Хуанхэ появились крупные силы американской авиации – пока еще поршневые, В-26 в сопровождении «мустангов» и «тандерболтов». Их снова встретили реактивные «Миги», было большое сражение, после которого мне доложили о более чем шестидесяти сбитых американских самолетах, еще два десятка сбили зенитчики. После чего американская тактическая авиация не рисковала появляться в нашей зоне днем.

29 августа Макартур заявил о своей готовности «гнать мировой коммунизм от Тихого океана до Москвы» и «сделать то, что не удалось Гитлеру». Прямо сказав, что США не остановятся перед применением «самого разрушительного оружия, которым располагают».

Радиопереговоры, Шанхай – Вашингтон.

Защищенный канал связи Армии США

– Босс, тут Дуг такое учудил… Выступил с заявлением, где войну русским объявляет фактически! С ним журналисты, три десятка голов, и наши, и европейцы, и местные. Мне после всех изолировать – кроме Дуга, конечно?

– Ничего не предпринимайте. Только решительно пресекайте, если он реально прикажет русских бомбить. Без нашей санкции.

Через несколько минут.

Телефонный разговор, предыдущий собеседник из Вашингтона и госсекретарь Дж. Ф. Даллес

– Докладываю, сэр, что генерал Макартур, выехав в войска, снова взбрыкнул. Сделал перед журналистами очень резкое заявление в адрес СССР, которое может быть даже истолковано как приказ начать боевые действия. Мною указано, если он станет отдавать конкретные распоряжения, решительно пресекать. Но желательно, чтобы и кто-то от нас позвонил и разъяснил этому сумасшедшему пагубность его излишнего старания. Что до общих слов, то согласно вашей инструкции, они вполне подходят под «фактор возмущения»?

– Вы поступили правильно. Следите за ситуацией и держите меня в курсе.

Генерал-майор Цветаев Максим Петрович.

Северо-восточный Китай. 27–30 августа 1950 г.

Никогда больше – начало войны, падающие бомбы не застанут нас спящими в казармах, как 22 июня.

И никогда больше не будет, чтоб танковая часть, совершив марш, оставила половину машин поломавшимися на дороге, как в том же сорок первом.

Эти требования стали ключевыми в Советской Армии на много лет после войны. А там, где командовал Жуков, вдвойне! Часто проводились учебные тревоги, и горе тому, кто замешкается с выступлением из лагеря или военного городка. Командиры объявлялись условно убитыми и получали реальные взыскания. Горе тому, у кого на марше отставали танки – тут доставалось технарям, а если причина была в отсутствии запчастей, то и тыловикам. Ну а кого били в Москве, в ГАБТУ[91], если наши заявки не удовлетворялись, то мне неведомо. С учетом резко возросшей нагрузки на технику во время боевой подготовки – можете представить, чем были заняты экипажи в свободное от маневров время. Причем ворчали наши – корейцы принимали беспрекословно. Однако создавалось ненормальное положение с отдыхом – люди иногда буквально спали на ходу.

– А корейцы терпят и даже гордятся – у них большим человеком считается тот, кто умеет чинить и обслуживать технику!

И с зимы пятидесятого приказом Жукова были созданы технические роты, по аналогии с немецкими авиатехническими подразделениями времён нашей войны с Японией, прозванные корейскими. Костяк этих подразделений составляли наши офицеры и сверхсрочники, а рядовых прикомандировывали из КНА. Корейцы поначалу были «подай-принеси-дерни-натяни», но быстро учились. А главное – экипажи танков, по крайней мере в пунктах постоянной дислокации, были избавлены от рутинной и тяжелой работы по обслуживанию и ремонту. В походе, разумеется, чиниться приходилось самим. Помня, что в армии смысл не в отсутствии ЧП. А в том, чтобы оперативно устранить последствия и искренне доложить – товарищ командующий, за прошедший срок происшествий не случилось!

И когда нам объявили, что вот она, война – кое-кто, замордованный боевой подготовкой, даже с облегчением вздохнул. Война, она многое спишет – главное, чтобы в итоге победа была.

Мы пересекли фронт в маршевых колоннах, даже пострелять нигде не пришлось. У нас была своя задача – как на востоке, Шестая гвардейская шла на Циндао, так мы должны были совершить глубокий прорыв в тылы китайцев. Пройти триста километров за три дня – такого даже во время Висло-Одерской не бывало! Но и противник у нас на этом этапе был, не немцы! В приграничной полосе по нам не было сделано ни единого выстрела – зато мы (уже в первый день войны!) наблюдали многочисленные колонны пленных, тянущиеся в наш тыл. И видели, что осталось от китайского полка прямо в своем расположении, а не на позициях, попавшего под массированный огонь РС. Чем чанкайшисты думали, разместив войска без всяких укрытий так близко от границы – пусть теперь на небесах своему богу Конфуцию рассказывают! А нам их глупость лишь в помощь – скорее вперед!

Дождило. Дороги тут получше, чем в среднерусском Нечерноземье в распутицу, когда танк садится в грязь по башню – земля потверже. Так что даже легче, что тучи – авиация не налетит. Здесь, возле фронта, наши прикроют, а за триста километров в глубине? Танки, самоходки, тягачи с гаубицами на прицепе, шли по дороге уверенно, да и колесные машины не сильно от них отставали. Грузовики были частью еще ленд-лизовские «студеры», «интеры», «джи-эм», частью наши новые Зис-151, на вид похожи, только по задним колесам и отличишь, у американцев сдвоенные на осях, у наших одинарные и большего размера[92]. Причем у наших скорость и проходимость были даже лучше! Труднее было приданной корейской стрелковой дивизии, посаженной на автотранспорт, мобилизованный из народного хозяйства.

Нелетная погода. Помню китайский аэродром, бывший первой нашей целью, к этому времени мы уже оторвались от пехоты, прорывавшей фронт, больше чем на шестьдесят километров. Самое лучшее ПВО это наши танки на вражеском аэродроме – говорю истинно, поскольку взяли мы китайцев со спущенными штанами, там какая-то суета поднялась, лишь когда нас увидели, ну и что могут сделать несколько 20-мм зениток против Т-54? Взлететь никто и не пытался, техсостав сдался организованно, и сами выдали нам своих уже связанных офицеров, «это те, кто за Чан Кай Ши», ну а все прочие тут всегда сочувствовали идее коммунизма, тьфу! Самолеты стояли на краю поля, в полной исправности, больше двадцати «мустангов», но с китайскими опознавательными знаками, двенадцатилучевая белая звезда на синем круге, и хвост в сине-белую полосу. Наверное, теперь на народно-китайские перекрасят, красная звезда, как у нас, но еще в красном кольце, и хвост в красно-белую полосу, у корейцев кольцо вокруг звезды синее, у маньчжур желтое – мы учили, чтобы наших в воздухе отличать. А еще вернее, согласно плану, что сядут на этот аэродром реактивные «Миги», которые должны нас прикрывать! По радио доложили, получили «добро», рота корейцев осталась ждать, когда наш БАО с охраной на смену прибудет. И дальше вперед!

Вокруг дороги рисовые поля. Опытным путем (еще на учении, до начала) установлено, что и ИС и Т-54 по ним пройдут, хотя, конечно, не так резво, как по дороге, – а вот «шерманы», вязнут! Еще зимой привозили к нам американские танки, тоже с ленд-лиза, хотя «шерман» в РККА в войну был машиной редкой, слышал, что брали их в сорок третьем, на подстраховку, если с освоением Т-44 будут проблемы. Но «сорок четвертый» благополучно вырос до «пятьдесят четвертого», заменой сначала башни, а затем и пушки, – а вот «шерманы» так и провоевали до самой Победы в доблестном ТуркВО, хотя вроде в Иране в сорок шестом успели отметиться. А как мир настал, их отчего-то возвращать не стали – оставили наглядным пособием, а еще больше тягачами, со снятой башней. По мне, так себе танк – добротно сделанный, технически надежный. Но в техобслуживании куда сложнее наших, а главное – броня и пушка против немецких бронекошек категорически не тянули! Примерно равен немецкой «четверке» или нашему Т-34-76, и до сих пор остается у американцев наиболее распространенным танком – хотя нам уже про их «паттоны» рассказывали, это аналог «пантеры». Которых мы били – и с этими справимся!

Когда входили в населенные пункты, то если наличествовал гарнизон или хотя бы жандармский участок – разоружить, у населения спросить, кто тут убежденный чанкайшист, таковых к стенке, прочих под замок, оставить свой гарнизон из тех же корейцев, обязательно с рацией – и с нами связь, что позади творится, и с вторым эшелоном, кто их сменит, как подойдет. Сопротивления никто не оказывал, дураков не было.

Помню в одном таком городке, гоминьдановский батальон выстроился на площади, готовый к сдаче. И у многих солдат – красные банты, красные ленточки, ну прямо как партизаны! Что сие значит? Товарищ Чень из команды, нам приданной от гаогановцев (в роли, как у немцев «служба гражданского тыла» была) перевел – желают перейти на службу к коммунистам. Что ж, милость к врагу на войне – это тоже оружие: чтобы враг не дрался насмерть, как загнанная в угол крыса, все равно не пощадят, а при первом случае хенде хох, а то и как здесь, в перебежчики. Вот только веры им нет в настоящем деле – хотя повязать их можно, чтобы назад не спешили переметнуться.

– А переведи: вижу, тут не все с бантами? Есть ли те, кто за Чан Кай Ши? Пусть сами таких накажут, тогда подумаю!

Я ожидал, будет, как в кино про семнадцатый год – ор, матюги, драка с толкотней, кто за грудки, а кто и за оружие хватается, кого-то прибьют, но в большинстве «врагов» повяжут и нам вытолкают на расправу. Но колыхнулся лишь строй, две-три секунды, меньше, чем запал у гранаты горит – и все! Офицеров на штыки, кого-то просто забили. И так же дружно все отшагнули назад, оставляя на наше обозрение валяющиеся в грязи трупы. И не было среди живых, как после выяснилось, никого в чине выше ефрейтора. Ох, чувствую, не только врагов – всех «служак» прикончили, кто от них что-то требовал, и уж конечно, «зверей», кто морды бил. Ладно!

– Переведи – они будут подчиняться тем, кого мы назначим. За неповиновение – смерть. А если убьют нашего командира, и виновных не найдут, то будет расстрелян каждый второй. Кто не согласен, выйти из строя и в плен на общих основаниях.

Не вышел никто. В плен на общих основаниях – так у китайцев, что у японцев: жизнь пленного не стоит ничего. А солдат в Китае раньше считался ниже крестьянина, но война и смута всем показали, что у кого винтовка, у того и власть!

Дальше я досматривать не стал. Как обычно, гарнизон оставили, китайское воинство к нему вспомогательным подразделением – и вперед!

Шли, выжимая из моторов всё. Заглохших тащили на буксире. Если не удавалось починиться – то оставляли в следующем по пути гарнизоне, вроде как на усиление, и безопасней, чтоб ремонтировались и догоняли. Самоходки со «святой» эмблемой на броне переход выдержали все, а вот два ИС и один Т-54 отстали. Причем корейский экипаж буквально плакал – на весь полк позор! Наши относились более философски, все-таки ИС для таких рейдов подходит мало. И тяжел, и тихоходнее, и посреди маршрута дозаправлять пришлось, когда у Т-54 и самоходок еще больше, чем по полбака оставалось.

Мы ворвались в Синсянь 29 августа вечером. И сразу влезли в настоящий бой – в городе оказался не только китайский, но и американский гарнизон! Полугусеничные БТР с крупнокалиберными «браунингами», солдаты в американских мундирах – численностью в усиленную роту, для нас немного, но драться пришлось по-настоящему. Не слишком заботясь о населении – считая город вражеским. А корейцы пленных брать вообще не любили.

Уже в темноте прямо на нашу заставу у южной окраины наскочила автоколонна – несколько джипов, три десятка грузовиков. Везли, как выяснилось, снабжение для американского корпуса. Увидев танки, сдались без сопротивления – положим, не сумели бы быстро развернуться на узкой дороге, но что мешало выскочить и пехом убегать в поля? Приняв нас поначалу за северокитайцев, пытались качать права, именем Соединенных Штатов, и требовать к себе особого отношения, – но пришлось им смириться с заключением в городскую тюрьму (было тут такое заведение, куда же без него?). А из груза, что они везли, ценность для нас представлял лишь бензин, подходящий для наших грузовиков. Ну еще продукты. А что делать с 90-мм снарядами, у нас и калибра такого на вооружении нет? Ладно, патроны 12.7 не к нашим ДШК подошли, но к трофейным пулеметам.

Всю ночь в городе шла стрельба – корейская пехота вылавливала остатки гарнизона. Как оказалось, американцев там был лишь взвод, и то не строевые, тыловики – и еще рота так называемой «гвардии» Чан Кай Ши. Потери у нас были совсем небольшие, жалко лишь, что выспаться не удалось. И еще плохо было, что дождь прекратился, – если прежде тучи висели совсем низко над землей, то сейчас солнце выглянуло, что земля просохнет, это, конечно, хорошо, но ведь теперь и авиация в работе, и здесь скорее чужие прилетят, чем свои!

30 августа днем частью сил (1-й танковый полк, усиленный артиллерией) выдвинулись на запад, к городу Чаоцу. Там не застали ни гарнизона, ни кого-либо из представителей местной власти – как оказалось, они сбежали еще ночью, услышав о нас от беглецов из Синсяня. И это было очень плохо – американцев предупредят!

Мы уже слышали по московскому радио, что вчера генерал Макартур, командующий американскими войсками на Дальнем Востоке, открыто призвал «загнать мировой коммунизм в его естественные границы, то есть в Сибирь». И что он требовал от СССР не только «убраться из Китая, Кореи и Монголии», но и пересмотреть границы в Европе, «освободив культурные нации из-под русского варварского ига». Угрожая при отказе атомной бомбежкой (а как иначе понимать его слова?).

– Это что, Гитлер воскрес? – спрашивали наши бойцы. – Того вразумили, теперь этот хочет?

– Вот он, звериный оскал империализма, – отвечали политработники, – и прав был товарищ Сталин, мировой капитал само существование СССР, а теперь социалистического лагеря, терпеть не может! Тесно нам и им на земле – и значит, мы их похороним!

В 16 часов разведка, выдвинутая от Чаоцу на северо-запад, сообщила о подходе крупных американских сил (это был разведбатальон 1-й танковой дивизии США, усиленный танковой ротой). В этот момент в Чаоцу находились лишь наш второй танковый батальон, мотострелковая рота и до двух рот корейцев. Подходил дивизион РС.

Были ли у нас какие-то колебания, сомнения – да вы что? Мы через такую войну прошли, а это психология совсем другая, чем в мирное время! Когда надо стрелять – стреляй не задумываясь, а рефлексии все после, коль останешься живой. И к смерти относились философски – береглись, конечно, но без давящего «а вдруг меня убьют». И после того, что было, нам уже никакой противник «неодолимой силой» не казался. Тем более янки – может, у них хорошо получалось где-нибудь на островах Лейте воевать, но в войне на суше им с нами не тягаться! И видели мы, что наш снаряд калибра 122 делает даже с «королевским тигром», – а у нас лучшие наводчики умели такую болванку даже не в танк, а в катящуюся бочку всадить, я уже говорил. И тактика была отработана и проверена, взаимодействие друг с другом, с приданной артиллерией и пехотой. Словом – в себе мы были уверены абсолютно. Оттого и в бой не страшно – раз Отечество, партия, и сам товариш Сталин велели. Бить будем – хоть американцев, хоть чертей, хоть уэллсовских марсиан!

Про марсиан – не шутка. Сидели мы как-то в свободное от службы время, и тут майор Головин обмолвился, а вдруг на другой планете какой-нибудь свой Гитлер заведется и к нам прилетит? В гарнизонной библиотеке, которую всю давно уже прочли, «Война миров» Уэллса имелась – ну и прикинули варианты: тяжелые калибры на закрытых позициях, замаскированная пехота в химзащите и с РПГ, и нам работать, как против «тигров»: выстрелил прицельно, меняй позицию и активно отстреливай дымовухи. И вообще, боевые машины без пехоты на современном поле боя не живут (а треножник у них или гусеницы, это уже детали). Так что – справимся!

С американцами тогда – отработали примерно по той же схеме. Гвардейцами-минометчиками командовал майор Сергей Павлов, среди товарищей имеющий прозвище «Мозг». Товарищ был с большим боевым опытом – Украина, сорок первый, Севастополь, сорок второй, затем Кавказ, Днепр, Карпаты, войну в Австрии закончил. Его огромная заслуга, что тот первый бой мы выиграли считай что «всухую», – а ведь как артиллерист скажу, это труднейшая задача, чтобы с ходу, на незнакомой местности, с марша развернуться в боевой порядок и с закрытой позиции единственным залпом точно накрыть противника, когда он еще в походной колонне! Не подвели и разведчики, обеспечив целеуказание. Ну а после преимущество было целиком наше, особенно если не бросаться огульно в атаку, а стрелять из укрытий. Да и американцы после удара РС были ополовинены, а из уцелевших «паттоны» мы выбивали в первую очередь, они размером больше «тигра», заметны хорошо! И лишь мелочь добивали в атаке – может, кто-то из американцев и убежал пешим, но техника вся осталась здесь, грудами горелого железа. А у нас не было потерь, не считая сбитой гусеницы на одном Т-54.

Но гораздо более важным результатом этого боя было внесение неопределенности в американские планы.

Томас У. Ренкин, бригадный генерал армии США (в отставке). Из интервью журналу «Лайф»,1954

В тот день мы всего лишь хотели вернуться домой, в Штаты. Какого черта американские парни, всего через пять лет после ужасной кровопролитной войны, должны погибать из-за каких-то макак – если этим макакам не хочется изнывать под коммунистическим игом, пусть они воюют за свою свободу и демократию сами!

Внезапно пропала связь с передовым отрядом. По радио успели лишь передать, нас обстреливают, и ничего больше! Что там произошло?

Главные силы корпуса были в этот момент в повороте шоссе (по китайским меркам, лучшего качества дорог тут больше не встречалось). В месте, на карте именуемой Чинченг (проклятые китайские имена), дорога делала резкий поворот на север, а к югу уходила долина реки Тан-хо, в пятнадцати милях к юго-востоку был железнодорожный мост, дальше, на таком же расстоянии, город Чаоцу. По восточному берегу реки (и краю долины) вставали горы, но от моста к югу уже начиналась долина Хуанхэ. Хотя ошибаюсь, там была еще одна речка, Чин-Хо, куда впадала Тан-Хо. И еще одна река текла позади Тан-Хо, также на юг, пересекая долину еще до Чаоцу. Эти проклятые реки доставляли нам кучу хлопот с переправой танков, местность была обжитая, с дорогами и мостами, – но китайские мостики никак не были рассчитаны на танки, особенно «паттоны»!

В передовом отряде было двадцать три танка – в том числе десять «паттонов», но и легкие «чаффи» могли драться с японскими или ранними немецкими танками практически на равных! Тридцать шесть бронетранспортеров и бронеавтомобилей, в том числе четыре с зенитками. Больше трехсот американских парней – разведчиков, хорошо обученных солдат! И всех их уничтожили за какие-то минуты – если так, то это были потери большие, чем за весь поход!

Спасшиеся утверждали – это было пекло! Ничего похожего на недавние стычки с китайцами – сначала внезапный и очень точный артиллерийский удар, а затем появились танки, русские Т-54, они попадали в цель с первого выстрела, а сами вертелись как наскипидаренные, отстреливая дымовые гранаты, умело используя складки местности и хорошо взаимодействуя друг с другом. Утешало лишь, что русских танков было замечено немного, так что у нас даже после потерь численное превосходство раза в два или три.

Потому генерал Уокер был за немедленную атаку – ну что, ребята, надерем задницу этим мерзавцам, что посмели встать у нас на пути! Вы же славные «железнобокие», что вам какие-то китаезы, пусть даже и с русскими в советниках, что славяне могут понимать в современной войне? Генерал Робинсон колебался, помня Лиссабон – когда «железнобокие», Первая бронетанковая, брошенная в лобовую атаку против «тигров» ужасного Роммеля, сгорела там целиком, и после, к высадке в Гавре, была фактически воссоздана заново. А сам Робинсон провел почти год в немецком плену – в отличие от Уокера, волею случая (а не стратегии) оказавшегося на северном, а не южном плацдарме. Теперь, хотя тогда к нему не было претензий, наш генерал понимал, что еще одно поражение скажется на его карьере самым пагубным образом.

Поскольку погода наконец стала летная, решено было запросить авиаподдержку, а уже после атаковать. Отправили радиошифровку, получили согласие. Стали готовить войска к прорыву.

Командирская рекогносцировка, в которой я лично принял участие, дала печальный результат. Река Тай-Хо хотя и не слишком широкая (и по заверениям макаки-переводчика в сухой сезон пересыхающая совсем), но сейчас была совершенно непроходима для техники. И был единственный мост, тот самый железнодорожный, который мог с гарантией выдержать танки. Наличествовали еще два моста в десяти милях к югу, на грунтовых дорогах, они подходили для грузовиков, и даже, возможно, для «шерманов», но не для тяжелых «паттонов». И уже на той стороне чернели обгоревшие коробки, еще недавно бывшие танками и бронемашинами – им дозволили переправиться через реку, а затем расстреляли, не дав уйти. Противника (русских или китайцев?) не было видно – впрочем, обзору мешала гряда холмов, уходящая на юг. Интересно, что там на обратных скатах высот?

И тут послышался свист снаряда. Я поспешно нырнул в люк, разрыв (гаубичный, калибр не меньше пяти дюймов) был ярдах в ста. Надо было скорее сматываться, пока не заиграл более серьезный оркестр – пока мой танк поспешно отходил к главным силам, было еще пять разрывов, один довольно близко. Но все же для стрельбы с закрытых позиций танк – очень сложная цель!

Авианалет последовал где-то в три часа пополудни. Даже издали это впечатляло – сотни самолетов, кружащиеся над чем-то невидимым нам за холмами. На земле что-то горело, поднимались клубы черного дыма (напалм!), но и самолеты падали тоже. А затем в небе что-то изменилось, сбиваемых самолетов стало гораздо больше, а после небо вдруг очистилось, и в завершение мы видели, как над рекой, совсем близко от нашего НП, прошла четверка реактивных, странного вида, со скошенными крыльями, наподобие стрелы. Через час к нам в штаб привезли нашего сбитого пилота.

– Капитан Паркс, 53-я истребительная… Парни, это было черт знает что! Надо было китаез послать – нет, решили, что это наше дело чести! Сначала бешеный зенитный огонь, у гуннов никогда такого не видел, моего ведомого, лейтенанта Рэмси свалили в первом заходе на цель. А затем появились эти – они играли с нами в бум-зум, как мы когда-то с япошками, клевали и уходили вверх, у них скорость больше нашей на двести миль минимум, не догнать! Отчего нас не предупредили, что у русских есть такие истребители? Нас просто бросили на убой!

Трое летчиков, найденных после, подтвердили сказанное. И никто не мог сказать, что авиаудар нанес противнику существенный ущерб!

А через два часа бомбили нас. Не меньше тридцати самолетов, похожих на трезубцы, свистя турбинами, пронеслись над долиной, забитой техникой и войсками. Это точно русские – у китайцев не могло быть реактивных бомбардировщиков! Зенитчики открыли огонь с запозданием и никого не зацепили. А на земле все взрывалось и горело. Тогда я впервые увидел вакуумные бомбы, ещё не зная, что это такое. Сперва хлопок и белесое облачко, а потом – мощный взрыв, разбрасывающий бронетранспортеры, как пустые жестянки. В танках потери были невелики, но крепко досталось мотопехоте, и особенно артиллеристам, сгорело больше ста автомашин. Было убито и ранено почти тысяча американцев!

В чем была наша ошибка? Мы были уверены, что нам предстоит идти по союзной нам стране, где все под контролем у наших карманных макак – как они клялись и обещали! Мы всего лишь хотели усмирить коммунистическую макаку, посадить ее в клетку и с триумфом возвращаться домой! Мы не ждали, что нас будут бомбить и обстреливать, мы не думали встретить здесь превосходящие силы врага, да еще с лучшим оружием, чем наше! Проклятая макака Чан Кай Ши, ты обещал нам совсем иное! И наш старый Дуг оказался слишком доверчив!

Ночью выслали пешую разведку, уточнить силы и потери противника. Утром вернулись двое. Доложили, едва не в истерике:

– Обнаружили опорный пункт. Стали подбираться к нему, чтобы взять пленного. И тут нас сначала забросали гранатами, а затем расстреляли из пулемёта. Те, кто шел впереди, погибли, а нам удалось залечь и отползти. Это были кто угодно, но не китаезы, сэр!

31 августа опять прилетали «мясники» (как успели прозвать русские реактивные бомбардировщики). Мы стреляли в небо из всего, что стреляло, и, кажется даже, одного подбили (хотя не уверен – падения сбитого не видел никто), а потерь у нас было меньше, потому что успели рассредоточиться. Но все равно было ужасно – в этот раз русские сбрасывали не только бомбы, но и напалм – на нас, белых цивилизованных людей, как на каких-то туземцев! В этот день я впервые глубоко задумался о важности и полезности Гаагской и прочих конвенций – должных ограничивать средства ведения войны.

Мы пытались атаковать, форсировав реку, – преграда казалась нам куда меньшей, чем Хуанхэ, а ведь там мы успешно переправились и готовы были гнать китайцев дальше, если бы не предательский удар в спину! Два штурмовых батальона, усиленных спешенной мотопехотой, с переправочными средствами и саперным имуществом, под прикрытием огня танков и артиллерии, должны были открыть нам дорогу. Тем более Тан-Хо течет в ложбине, как в природной траншее, и не простреливается настильным огнем. Но оказалось, что даже броня «паттонов» не держит 122-мм бронебойный снаряд. А русские тяжелые орудия легко подавили наши батареи, испытывающие явный недостаток в боеприпасах. Спуск к реке накрыло залпом ракет, как раз в тот момент, когда бронетранспортеры там высаживали пехоту. И в завершение у русских оказалось что-то вроде мортир огромного калибра, превративших «траншею» речки Тан-Хо в могильник. Из батальонов, участвующих в атаке, выжило меньше половины – те, кто успел отступить. Из переправившихся на тот берег не вернулся никто.

Не помню, кто предложил идею переговоров. Русские ведь тоже не хотят умирать – и что они ответят, если мы скажем, или они дают нам уйти, или на них будет сброшена такая же Бомба, как на Сиань? Оставалось, правда, убедить в этом вышестоящий штаб, – но ведь русские не могли знать, что мы блефуем?

Валентин Кунцевич, он же «Скунс».

Возле города Чаоцу.

Вечер 30 августа – 1 сентября 1950 г.

Ну вот и встретились, тащ генерал-майор! Говорил же я – оба мы Советскому Союзу служим, в разных ведомствах, а цель одна. Чтоб великий СССР процветал, а все его враги в земле лежали.

Вижу, не шибко рад – что ж, отлично тебя понимаю. Ждал ты, что сейчас второй эшелон подойдет, а тут мы, причем с грозной бумагой, и виза самого Жукова, «оказывать содействие». Ты не только не можешь нас к себе в строй, но и еще должен нам что-то обеспечить, отвлекаясь от главной задачи, ну и зачем тебе такой головняк? Но против приказа не попрешь – все знают, что за нарушение бывает. У нас, слава богу, не царская армия, как в романе «Порт-Артур» описано, когда командиру батареи приказывают обстрелять японцев, а он в ответ, не хочу – попробовал бы у нас так, живо вылетел бы без погон и в штрафную роту!

Что у нас за задание, тебе знать не надо. После того как мы на оперативный простор выйдем. Ну а пока – рады оказать содействие, зачем иначе спешили? У нас в строю двадцать девять спецов осназ, еще я, ну и со старшим лейтенантом Стругацким вы знакомы. И двести восемьдесят шесть китайцев при двадцати двух пулеметах. Личный состав обучен – ну не совсем как осназ, но на уровне хорошей разведроты.

Что значит, «вы же в разведку для меня не пойдете»? А, вам «язык» желателен? Так есть задумка – можно только для начала с оперативной обстановкой ознакомиться подробно? Где мы, где противник, что вам про него и ему про вас известно?

Будет вам «язык»! Не штабной, конечно, но тут уж ничего не поделать – не ходят штабные во вражеский тыл. Только от вас помощь и содействие потребуются.

Что самое опасное для войскового разведчика? Когда противник умный, и тебя переиграет. Подкинет тебе на блюдечке «вкусный» объект, а рядом группа захвата. Сам в апреле сорок пятого так делал, до того, как с Адмиралом на Камчатку – на дальневосточной границе, вот очень хотелось уточнить, что там у самураев есть, а «добро» на ту сторону идти еще никто не давал. Ну мы и изобразили, будто в окопчике у самой границы часовой, пентюх неопытный, заснул – японские разведчики заинтересовались, сами на нашу сторону приползли, ну а мы уже, замаскировавшись, ждем, двоих повязали, двоих закопать пришлось. Так интересно, что самураи судьбой своих пропавших не интересовались совсем – никаких просьб вернуть «случайно заблудившихся» не последовало, взяли и вычеркнули, будто и не было людей! Ну а здесь – вот я сам бы, на месте американцев, куда бы полез, пленного взять, да и просто высмотреть, что тут у нас есть? Если они тоже только сегодня подошли, по факту, как встречный бой, – то их командирам тоже ясность потребуется, а значит, с большой вероятностью разведку вышлют! Так поможем – а если не найдем удобного места, можем и подыграть!

Окоп передового охранения, на склоне холма, недалеко от долины речушки. Чуть ниже гребня, ну а мы позади ждали, и, лишь как стемнело, вперед выдвинулись и залегли. Эх, где наши ПНВ из двадцать первого века, сдохли давно, что от них осталось, ученые разобрали. Но есть уже и местного производства, прежде всего на танках, но и для спецуры делают. Вот только истинная правда, как давно в какой-то книжке еще в той жизни читал – аккумуляторы шибко тяжелые и садятся быстро. Так нам с ними не бегать, а аккуратненько в засаде сидеть. Вернее, лежать. Что тоже искусство – чтоб мышцы не затекли, а то вот вражина рядом, тебе бросок надо сделать, а песец!

Голливудского «кья» и ногой в морду – не было. Проще и с гарантией – когда супостаты приблизились метров на тридцать, я дунул в охотничий манок. Нет уже у нас радиогарнитур, а если крикнуть, как положено, «глаза!», так ведь и те тоже услышат, залягут! А птичка прокричала, откуда американцам голоса китайской природы знать? А с нашими уже обговорено, один раз «вижу что-то», два раза «приготовиться», а после уже или другим тоном «отбой», или один «бросай». Гранаты, но не лимонки, а световые, тоже местный продукт – даже нам с закрытыми глазами, мордой в землю и в тридцати шагах ощутимо, ну а что со зрением тех, кто в том направлении смотрел? И пока те не опомнились, попрыгали мы зайчиками по склону вниз, да не прямо на вражин, а с боков, с флангов заходя, – а то будет из них кто-то сослепу и сдуру перед собой палить, вдруг да попадет? Ну и Финн сверху контролировал, через ночной прицел, мы ему сектор не закрывали – двоих, кто как ему показалось, не до конца ослеп, он уложил одной очередью. Тут и мы подоспели – да врагов больше, чем нас, ну так и нам столько «языков» не надо, цели заранее распределили, лишних положили из бесшумок (из обычного оружия, так опытный солдат по звуку чужую марку отличит, и даст очередь на слух, – а тихие хлопки еще и «пеленгуются» ушами гораздо хуже). Еще троих, когда брали, в ножи пришлось, сопротивление оказали, а нам некогда. Прочих повязали, кто дергался, тому прикладом по башке. А после подбежали наши, вернее, корейские все морды, но старшим у них Вася из Кемерова был, помогли собрать тела и трофеи. Девять трупов, пятеро живых. После на допросе выяснилось, что было их шестнадцать – значит, двое все же сбежали, черт побери! Что очень погано – про нашу тактику расскажут.

Следующий день мы в бою не участвовали, отсыпались. Бой был, по меркам немецкого фронта, дохленький, артподготовка с их стороны так себе, танки и пехота до нас не дошли, перестрелкой все и закончилось. Хороший командир на батарее «тюльпанов», без пристрелки положил залп прямо в овраг, где речка, как раз когда там американцев переправляющихся набилось, наверное, пара сотен, хотели от нашего огня спрятаться, дурачки! И бежали враги, кто живой остался, – а мы стали уже думать, как нам дальше – путь наш не на запад, а на юг, на ту сторону Хуанхэ. А Желтая река сейчас широко разлилась, и течение быстрое. Зато мосты стоят, хотя и война – ни мы, ни янки их не трогаем, поскольку надеемся, что после будут нужны.

Ночью опять ходили ловить их разведчиков. Не пришли, суки! А нам не спать и мерзнуть, под плащ-палатками на земле лежа, мокрой после дождя, – а она, хоть и лето, тепло хорошо вытягивает! Спасибо, «поджопники» есть, хоть какое-то удобство. Утро, уже уходить собрались – видим, едут! Джип с белым флагом, в нем четверо. Вот любопытно, сами сдаваться собираются, или нам хотят по наглости это предложить?

Томас У. Ренкин, бригадный генерал армии США (в отставке).

Из интервью журналу «Лайф»,1954

Отчего выбрали мою кандидатуру для переговоров? Кто-то вспомнил, что я уже встречался с русскими в Германии в сорок четвертом.

В «виллисе» кроме меня и водителя были переводчик, первый лейтенант Колдуэлл, и сержант с белым флагом и трубой. По старому обычаю, когда парламентеры предупреждают сигналом, что не подкрадываются, а следуют открыто. Но также все мы были вооружены, а в машине стоял пулемет на вертлюге – поскольку был риск наскочить на какую-нибудь банду. Ну и конечно, оружие просто уверенность дает! Мы же не собирались его применять, если все будет успешно?

Мы проехали через мост, совершенно не пострадавший, несмотря на недавний бой. Горелые остовы танков напомнили мне о той битве с «кенигтиграми» у Лиссабона, – но, в отличие от того случая, здесь не было ни одного врага, все сгоревшие и разбитые машины были американскими! Лежали трупы – как жаль, что эти молодые американские парни должны были умирать за то, чтобы какие-то макаки жили при демократии! Дорога перевалила холм, и тут у нашей машины лопнуло колесо. Вокруг было поле, покрытое гаоляном, совершенно мирная картина, место сражения скрыто за возвышенностью, и никого не видно.

– Может, тут и нет уже никаких русских или китайцев? – сказал я, чтобы подбодрить своих людей, водителя и сержанта, меняющих колесо. – Был небольшой рейдовый отряд, который уже отошел? И скоро мы будем в Штатах.

– Тут мы, чего орешь? – сказал кто-то по по-английски у меня за спиной. – Всем руки вверх, стоять, не шевелиться!

До ближайших кустов было ярдов пятьдесят. Трава не выше чем до колена. Как эти четверо сумели подобраться к нам совершенно бесшумно? Обернувшись, я увидел, как Колдуэлла, караулившего у пулемета, здоровенный русский «рейнджер» выдернул из джипа, словно морковку из грядки. Еще двое держали нас на прицеле. А тот, который ко мне обращался, показался мне самым опасным. Его взгляд на меня был абсолютно равнодушный – как у ганфайтера, готового убить. Русские были вооружены АК-42, одеты в камуфляжную униформу с множеством карманов, без знаков различия, лица их были до глаз замотаны такими же пятнистыми тряпками, как у бандитов.

Я сказал, что мы парламентеры. Представился – назвал свое имя и звание. На что русский ответил, что парламентеры с оружием не ездят. И на его взгляд, мы просто шпионы, которых надлежит расстреливать на месте. И в тот момент мне показалось, что так и будет – мы просто исчезнем, и никто не узнает о нашей судьбе. Но нам лишь связали руки и завязали глаза – и если вы никогда не ездили в джипе ввосьмером, то могу заверить, в этом нет никакого комфорта! Особенно когда ты лежишь под чьими-то ногами в позе мешка.

Нас повезли не в русский штаб. Или это так выглядело у Советов – в очень большом окопе стояли машины, по виду штабные. И там был русский генерал – я узнал его, он говорил со мной в Берлине, на победном параде. «По два сожженных «королевских тигра» на каждый из экипажей моего полка, – а дальше у немцев танки закончились». Я первым делом выразил протест против неподобающего обращения с парламентерами – на что присутствующий здесь же «пятнистый» (значит, не рядовой разведчик-диверсант, а офицер в достаточно высоком звании) ответил:

– Мы не знали, что в Армии США парламентеры ходят, вооружившись до зубов, даже с пулеметом. И будьте благодарны белой тряпке – иначе мы бы вас положили, без всяких разговоров.

Я спросил:

– Какого черта вы вообще делаете тут, на территории суверенного Китая, без согласия законных китайских властей. В отличие от нас, имеющих с этими властями законный договор. Или ваш Сталин уже объявил нам войну?

– Вы не следите за новостями, сэр, – ответил русский, – хотя мы считаем законной китайской властью именно китайских коммунистов. Но еще вчера товарищ Сталин выступил с заявлением, решительно осудив вопиющее преступление белокитайской военщины, в результате которого в Сиани погибло более пятидесяти советских граждан. Теперь мы пришли, чтобы наказать виновных. Вы ведь знаете, что крови своих людей СССР не прощает никому!

«Белокитайской»?! Я подумал, какой иезуитский дипломатический ход – и не завидую теперь макаке Чан Кай Ши! И каких коммунистов русские имеют в виду – тех, кто в Маньчжурии, или тех, кто в Сиани: слышал, эти две разновидности красных макак люто ненавидят друг друга! Или советские и тут научились искусству политики, поддерживать обе стороны, кто победит, тот и станет фаворитом? Но ясно было, что словесная пикировка никакой пользы не принесет. Мы все же не политики, не дипломаты. Нас интересовала прежде всего наша собственная судьба!

Я заговорил об условиях нашего прохода. Сказав, что здесь две лучших танковых дивизии Армии США, вооруженные самой лучшей техникой. И что у нас явное превосходство в силах – так зачем белым людям умирать за макак? А русский смотрел на меня, как техасский рейнджер на мексиканского бандита, пришедшего с угрозой, «у меня здесь тысяча головорезов, готовых сравнять ваш городок с землей!» – и услышавшего в ответ спокойно-презрительное, «эй, кабальеро, а кто нам за ваши похороны заплатит?». И нас категорически отказывались пропустить – только интернирование до окончания конфликта, или как дипломаты решат. Хотите прорваться силой – посмотрим, как у вас получится! И учтите, что китайский плен для вас будет куда хуже, чем наш!

И это было правдой. Даже если нам каким-то образом удастся победить, – то после придется, без горючего и снарядов (сражение съест всё), имея на руках огромное число раненых, идти по враждебной стране несколько сотен миль. При том, что русские уже форсировали Хуанхэ, и нам придется двигаться поперек полосы их наступления.

Но я не мог смириться и с тем, что пятьдесят тысяч американских парней будут жрать баланду в Гулаге. И я не мог простить русским совершенно неподобающее отношение к парламентерам, к чести американской армии и к себе лично! Я решил, что если русские разумные люди, то должны уступить – ведь Бомбе плевать, трус ты или герой, опытный ветеран или неумелый новобранец, и чем ты вооружен – атомное пламя одинаково сожжет всех! Да, я блефовал, но думал, что если мой блеф увенчается успехом, то победителя не судят!

– Соединенные Штаты тоже не бросают своих граждан в беде. Наши страны не воюют, но если вы тут в качестве «китайских» помощников… Тогда, если вы нас не пропустите, на ваши позиции будет сброшена бомба, такая же как на Сиань. И мы пройдем по вашему пеплу!

Генерал-майор Цветаев Максим Петрович.

Китай, Чаоцу.1 сентября 1950 г.

– Что скажешь? – спрашиваю человека из Конторы. – Будут бомбить или пугают?

Кунцевич лишь плечами пожал. И ответил:

– Целить будут по городу – если не увидят скопление наших войск в другом месте. Так что срочно выводи отсюда всех, включая тыловых, рассредотачивай и маскируйся. И окопаться – считая, что радиус поражения объекта типа «танк в котловане», при той мощности бомбы, где-то километр, а то и меньше. Не думаю, что будет радиационное заражение, тогда амерам самим тут не пройти – значит, взрыв воздушный. Что уменьшает силу ударной волны, зато увеличивает площадь поражения тепловым импульсом. Значит – опять экран местности, то есть любая тень от рельефа, плюс окопы.

– Что ты мне лекцию по противоатомной защите читаешь? – едва не ору я. – Считаешь, решатся?

– На Сиань решились? – говорит Кунцевич. – Мы же формально «китайцы», вы не забыли, товарищ генерал-майор? Если не бросят – нам же лучше. Гражданским не позавидую, что здесь, что в Синсяни – хотя очень рекомендую вам свой «гражданский тыл» озадачить, пусть растолкуют, чтобы по воздушной тревоге все прятались в подвалы и погреба, хоть как-то потери уменьшит. Да, чтоб срочно готовили ватно-марлевые повязки – радиоактивная пыль при вдыхании гораздо опаснее, чем на коже и одежде! Неплохо, если и для защиты глаз что-то, хоть самые примитивные маски с узкими щелями. Трудоспособных мужиков – мобилизовать немедленно, на рытье укрытий. А первым делом – нашим сообщить, об американском ультиматуме, чтоб наверху политически решали. Все, время пошло – может быть, у нас всего несколько часов есть. Если до темноты не прилетят, то значит, завтра. Ночью бомбить опасно – точность сброса с большой высоты на парашюте, даже при хорошей видимости, пара километров в в любую сторону, ну а в темноте запросто могут по своим влепить.

И завертелось! Для нас выход из-под «атомного удара» это задача штатная, зачетная, – а сколько возни было, гражданских китайцев собрать! Организовать в рабочие роты, назначить старших, обеспечить инструментом, да и кормить людей надо – лишь на вывод этой оравы пешим ходом потратили больше часа. И это в радиусе пяти километров от городов, тут в основном тыловые наши укрывались, – а боевые подразделения, выдвинувшись в указанные штабом места, копали сами, не дожидаясь дополнительной рабсилы. Хорошо земля тут не карельский гранит!

Атомный удар – это ведь всего лишь как очень мощный обстрел или бомбежка! После которого войска должны продолжать выполнение поставленной задачи. С расчетным уровнем потерь пятнадцать процентов, как посчитали по формулам радиуса поражения для бомбы в двадцать килотонн.

Мой рапорт про случившееся, как положено, ушел шифровкой в штаб Забайкальского фронта. Кунцевич тоже связывался с кем-то, через моих связистов, но своим шифром. Показал мне расшифровку – приказ обеспечить его группе выход на тот берег Хуанхэ. Срок – как водится, вчера!

– Нас под американской Бомбой оставляешь? – говорю я полушутя.

А он сразу на дыбы:

– Товарищ генерал-майор, мы все-таки солдаты. А у меня задание, чтобы такие бомбы завтра не упали, например, на Иркутск или Алма-Ату. И помоги нам все святые угодники, если мы опоздаем!

– Да я не против, – отвечаю, – приказ есть приказ. Вот только как вы переправитесь, если моста нет?

Железнодорожный мост через Хуанхэ оборонял батальон американских парашютистов. Когда пришли мы, янки откатились на тот берег, где и держат оборону – пользуясь, что нам не до них, и не дотянуться, уж больно тут широко. Мост цел пока, но по докладам разведки, его заминировать успели. Вот и думай, как реку перейти!

«Гардиан», Лондон. 1 сентября 1950 г.

Никто не может опровергнуть аксиому, что территориальные захваты и сферы влияния есть производное от политической, экономической и военной мощи. Таким образом, все приходит к естественному результату – русские отхватили себе кусок не по своим возможностям, и теперь вынуждены будут вернуть.

Что дальше? Напомним, что существующие сегодня наши противоречия с США в значительной мере обусловлены отсутствием свободного «поля для игры». Весьма вероятное в ближайшем будущем распространение нашего и американского влияния на европейские территории, пока находящиеся под фактической советской оккупацией, снимет эти проблемы – по крайней мере, откроет широкое пространство для маневра.

Следует также ожидать оживления британской экономики и финансов, за счет поступления репарационных платежей с Германии и Италии. И в перспективе расширения британской сферы влияния на Ближнем Востоке.

О причинах Китайского кризиса.

Аналитический отчет на имя И. В. Сталина – под грифом ОГВ. Вечер 1 сентября 1950 г.

Главной причиной отправки экспедиционного корпуса Армии США в Китай с целью непосредственного участия в боевых действиях является тот факт, что американской верхушке надоело тратить деньги, не получая положительного результата, – на фоне стабильного увеличения дефицита бюджета США в последние три года (цифры в Приложении). При этом в верхушке США идет непрерывная свара относительно и увеличения расходов на военные нужды в целом, и раздела их между сухопутными войсками, ВВС и ВМФ. Армейский генералитет и стоящие за ним промышленники требуют увеличения доли «пирога» сухопутных войск, мотивируя это необходимостью противостояния нам в Европе, летчики упирают на роль авиации и атомного оружия, адмиралы кричат о контроле над Мировым океаном. Сейчас это противостояние зашло в тупик – выделяемых средств не хватает для поддержания такого количества вооружения, которое обеспечило бы двадцатипроцентную рентабельность производства оружия американским промышленникам, во всяком случае, самым крупным фирмам.

В то же время экономика США начинает пробуксовывать – значительная часть отложенного платежеспособного спроса, накопленного во время войны, уже израсходована, в прошлом году продажи гражданской продукции впервые после конца войны перестали расти, в начале этого года впервые отмечен небольшой спад по некоторым позициям, пусть и на два-три процента. Поскольку свободного платежеспособного спроса за пределами США в нужных объемах нет, единственным способом обеспечить сохранение загрузки промышленности являются государственные заказы, прежде всего военые.

Исходя из этого, можно предположить, что экспедиционный корпус отправлен в Китай по настоянию крупных капиталистов, стоящих за генералитетом армии и авиации – именно им нужна громкая победа, закономерно увенчивающаяся ростом ассигнований. Это объясняет и назначение командующим американскими войсками в Китае выходца из истеблишмента США генерала Макартура. До этого момента все было в привычных рамках – американцы решили прощупать нашу сферу интересов, параллельно обеспечив свой ВПК изобильными заказами.

Ядерный удар по Сианю показал, что американцы явно склонны перевести противостояние из «игры на нервах» в горячую сферу. Какова конкретная подоплека происходящего, ответить невозможно – это может быть и согласованное между «ястребами» и умеренными наступление на нашу сферу интересов; возможно, это попытка «ястребов» явочным порядком перехватить инициативу у умеренных в политике относительно СССР. Там может быть замешана и борьба спецслужб США – например, это может быть попытка разведок армии и авиации перехватить ассигнования у морских разведчиков и новой политической разведки, ЦРУ; или, наоборот, моряки решили крупно подставить конкурентов, подбросив им дезинформацию, что Советский Союз спасует перед атомным шантажом. Не исключено, что планируется резко увеличить бюджетные расходы ради поддержания «на плаву» промышленности, по образцу того, что делал Рузвельт в 30-е, и сейчас выясняется, кому достанется большая часть.

Очень характерно заявление Макартура – конечно, он «ястреб» из «ястребов», но США не Мексика с Парагваем, чтобы генералы определяли государственную политику. Наоборот, американские военные послушно выполняют волю крупного капитала, и не более того. Это даже не порядки Германии или Франции, где армия имела некоторую степень свободы – в Америке другого варианта, кроме строжайшего следования линии, определенной хозяевами монополий, физически нет. Ультиматум же, оглашенный Рэнкиным, определенно показывает уже не намерения, а конкретно осуществленные меры.

Рэнкин не политик, а командир войскового уровня. Если отбросить крайне маловероятную версию, что это его личное заявление, сделанное на свой страх и риск (хотя очень возможно, что после, при неудаче, так будет официально объявлено американской стороной), то политическое решение о неоднократном применении ядерного оружия в Вашингтоне уже принято. По стандартному алгоритму – представитель ВВС в сухопутных войсках, по заявке армейского командира (в данном случае командира 31-го корпуса Армии США генерала Робертсона) дает целеуказание в вышестоящий штаб, по своему каналу связи, и в установленное время авиация наносит удар. И уже предусмотрено, что этот удар при необходимости может быть атомным – и командиру корпуса, а от него и Рэнкину это известно, как само собой разумеющееся. То есть решение о конкретном применении ядерного оружия по целям в Китае сейчас передано военным, а не политикам!

Следует отметить еще одну особенность американской политики и психологии. Абсолютную привычку к безнаказанности по отношению к не американцам, ставшую частью американского образа жизни. На протяжении сотен лет они истребляли индейцев внутри страны, привыкнув к тому, что те не в состоянии воевать с ними на равных. Вне страны они действовали в Латинской Америке, где равных противников у них тоже не было. Если европейские державы, в окружении равных противников, были вынуждены просчитывать не только каждое действие, но и каждое слово, то янки привыкли выстраивать отношения по правилам драки в салуне: «Этот чужак готов делать то, что мы от него хотим? Хорошо, будем иметь с ним дело. Нет? Значит, сначала дадим ему в зубы и пересчитаем ребра, а после спросим, согласен ли он на наши условия. Все равно не хочет? Тогда пристрелим его – и будем договариваться с его преемником, может, он окажется сговорчивее». И это даже не считается у них войной – подобно тому, как американская морская пехота может высадиться в столице суверенного латиноамериканского государства, промаршировать к Национальному Банку, захватить весь наличный золотой запас страны, в качестве неустойки их «Юнайтед Фрут». Это лишь вразумление непонятливых – подобно тому, как плантатор, наказывая плетью раба, вовсе не считает его своим врагом, воюющей стороной!

Ультиматум Рэнкина – Макартура однозначно показывает: «ястребы» получили от американской верхушки карт-бланш на атомный шантаж СССР, с готовностью применить ядерное оружие, в том случае, если мы попытаемся сопротивляться.

Москва. Заседание Совета Труда и Обороны.

1 сентября 1950 г.

Что такое советская власть? В военное время – Государственный Комитет Обороны, в составе сначала пяти, затем восьми человек. Именно ему, а не правительству, и даже не ЦК партии и не Политбюро, принадлежала высшая власть в СССР во время Великой Отечественной войны.

Собственного аппарата он не имел, пользуясь аппаратом наркоматов и ведомств. А делопроизводство вел Особый сектор ЦК ВКП(б). В войсках были постоянные Комиссии ГКО (фронтовой уровень), на местах – уполномоченные ГКО (в республиках), и городские комитеты обороны (в наиболее важных городах). А также оперативно формируемые для важных вопросов комитеты и комиссии – как, например, по эвакуации, по трофеям, по транспорту. Еще Оперативное бюро – для верховного контроля за работой всех наркоматов. Комиссия по радиолокации – после выросшая в Главное Управление. Специальный Комитет (Атоммаш).

Последние две пережили сам ГКО, упраздненный после окончания войны, осенью сорок пятого. Но Главные Управления – Первое (не только ядерное оружие, но и реакторы, для электростанций и кораблей), Второе (радиолокация, радиоэлектроника, с добавлением фронта по полупроводникам и созданию электронно-вычислительных машин), и добавленное к ним Третье (ракетная, а в перспективе и космическая промышленность) остались. Теперь они замыкались формально на Президиум ЦК КПСС, реально же отчитывались перед так называемым «малым советом», который иные аппаратные острословы прозвали «тайным», – куда, по странному совпадению, входили все члены бывшего ГКО.

В мирное время это положение еще могло быть терпимо. Но когда страна снова оказалась на пороге большой войны, потребовалось придать новому органу управления официальный статус. Завтра в газетах напечатают, не о ГКО (мы же пока не воюем?), а о восстановлении Совета Труда и Обороны, существовавшего в СССР до 1937 года.

Председатель – конечно же товарищ Сталин. Его заместитель – Берия (как в том, военном ГКО сорок пятого года). Члены ГКО – Молотов, Маленков, Каганович, Микоян. От военных – Василевский. Еще Пономаренко. Восемь человек, как в прежнем ГКО[93].

– Восемь, – сказал Сталин, – не совсем удачно. А вдруг голоса разделятся поровну по какому-то вопросу? Есть мнение, что следует ввести еще одного. Я предлагаю кандидатуру товарища Кузнецова. И раз уж мы все здесь, то давайте и голосование проведем. Я голосую за. Кто против? Единогласно!

Тройка посвященных в «Рассвет» дружно кивнули. Все прочие – промолчали. Хотя смысл был им абсолютно ясен: Кузнецов, нарком ВМФ, в делах политических будет следовать за Вождем.

Второй человек в партии, Георгий Максимилианович Маленков, пребывал в раздумьях.

«Чудеса» начались летом 1942 года, когда на Севере появилась гигантская подлодка. Политуправление СФ проявило должное рвение к организации правильного политического климата на новой единице флота, что входило в его прямые обязанности, – но было «послано» в дальние дали доверенным человеком Берии, Кирилловым, предъявившим полномочия от Самого. И это была лишь внешняя сторона дела.

На практике в Главных Политуправлениях, и РККА, и РККФ, даже при том, что первым долгое время рулил вернейший сталинский пес Мехлис, хватало доверенных людей старой партийной гвардии. Это было нормально – военный отдел ЦК никто не упразднял. Еще больше их было в партийных аппаратах промышленности, замыкавшихся на промышленный отдел ЦК. Очень быстро выяснилось, что эта субмарина не была построена ни на одной советской верфи. Мало этого, не велось даже проработки проектов субмарин такого водоизмещения – имевшие место в середине 30-х идеи о строительстве подводных линкоров, крейсеров, авианосцев не вышли за пределы предэскизного проектирования или, попросту, некоторого количества испорченных листов ватмана и миллиметровки, каковой процесс порчи бумаги сопровождался изрядным сотрясением воздуха. Георгий Максимилианович сам был инженером по образованию, правда, не кораблестроителем, а энергетиком, так что ему нетрудно было убедиться в правоте доверенных людей, клявшихся ему в том, что лодку такого водоизмещения невозможно построить иначе, чем на крупнейших верфях мира. Ну а учиненный «моржихой» разгром невозможно было устроить с помощью существующих систем военно-морского вооружения.

Интерес к этой загадке подогревали начавшиеся победы СССР, сначала на море, а потом на суше. Георгий Максимилианович был им искренне рад, но они были необъяснимы рационально, что для убежденного материалиста Маленкова было просто дико. Складывалось впечатление, что наши армию и флот кто-то подменил, настолько непринужденно они молотили сильнейшую армию в мире и один из сильнейших флотов. Как выразился Микоян в начале 1943 года: «Это какой-то 1941 год наоборот!» Это было замечательно, – но Маленкову хотелось знать действительную причину чудесного превращения.

Информация, конечно, была. Однако неполная, обрывочная, никак официально не подтвержденная. Что на связь вышли потомки из двадцать первого или двадцать пятого века, или вообще инопланетяне, давно следящие за нашей планетой и имеющие у себя какое-то количество «эмигрантов»-землян. Была ли эта связь разовой или поддерживается постоянно – оставалось загадкой. Какого рода информация передана, помимо уже замеченных военно-технических новинок – также неизвестно. Кто, помимо самого Сталина, и «гостей» с подлодки К-25, посвящен в тайну, и в какой степени – вот тут вырисовывались самые разные комбинации. «Молодая гвардия», не старые партийные товарищи, а выдвиженцы из государственной и партийной верхушки – наиболее показательно это было на примере Пономаренко, которому иначе был потолок место первого в Белоруссии, а особенно Анна Лазарева, вообще неизвестно кто, девчонка двадцати восьми лет, однако же явно претендующая на роль не только жены адмирала Лазарева, но и самостоятельной фигуры, правой руки упомянутого Пономаренко, но уже с правом доклада Самому!

«“Люди дела”, по своим талантам и заслугам выдвинувшиеся во время войны, прежде всего в армии, флоте, госбезопасности и в какой-то мере среди хозяйственников, не связанные с прежней партийной верхушкой, и оттого фанатично преданные Сталину, – подумал Маленков, – в категориях популярного фильма “Иван Грозный” это служивое дворянство, всем обязанное государю. В отличие от “бояр”, старой партийной “аристократии”, еще помнивших “товарища Кобу” как одного из нас. Ставших царю помехой, от которой надлежит избавиться при первой возможности. Это на Западе министр, сенатор, даже премьер может писать мемуары на покое – у нас же вышедшим в тираж дорога одна… И главное, с этим уже ничего не поделать – проклятая война, поднявшая наверх целый слой “служилых дворян”! Можно бранить проклятый царский режим, но в порядке, когда наверх допускаются лишь “свои”, а всяким там “кухаркиным детям” путь закрыт, явно было что-то хорошее!»

Маленков вспомнил беседу «ответственных товарищей из ЦК», имевшую место с полгода назад, в абсолютно неофициальной обстановке, после изрядной дозы алкоголя. Начали с воспоминаний о «временах ленинских норм», затем кто-то предположил, а хорошо бы к ним вернуться. Например, посредством созыва Чрезвычайного Съезда, каковой отстранит, гм… известную персону от его высокого поста, под предлогом «возраста и болезней». На что последовал ответ, что если до этого дойдет, то у всех участников затеи будет три варианта. Первый, самый благоприятный – успеть застрелиться, и без мучений, и семьи не тронут. Второй – всех поставит к стенке «благодарный» народ, вернее, тот из «молодогвардейцев», кто окажется ближе и с вооруженной силой под рукой, – что будет горячо поддержано всем населением, от Москвы до самых до окраин. И третий, наиболее реальный – что все они окажутся в нежных руках головорезов Абакумова, в камерах Сухановской спецтюрьмы, где их жизнь будет очень недолгой и крайне мучительной. После чего Маленков сообразил хлебнуть целый стакан коньяка, «пьян был, не помню, не слышал», и отключился. И с месяц после еще вздрагивал, ожидая, что за ним придут – если кто-то поспешил побежать, куда надо, с доносом. Хорошо еще, что не дошло до предположения, что Вождь может и умереть, – Маленков обдумывал и этот вариант еще раньше (чисто абстрактно, боже упаси!), в дополнение к показавшейся ему сначала перспективной идее устроить арест и форсированный допрос кого-то из «гостей», сугубо для получения точной информации. Но по размышлении отбросил – в отличие от 1937 года, в органах было слишком много тех же «людей дела», мало связанных с верхами партии, а значит, вероятность прокола, утечки информации к Сталину, Берии, Абакумову, Пономаренко, была недопустимо велика, ставить же на кон при провале приходилось свою жизнь! Так что, хоть и заманчиво было узнать, какие «оппозиции» в ближайшем будущем пойдут на эшафот, но приходилось успокаивать себя, что если бы конкретно он там проявил бы себя как враг народа, то уже бы не сидел в СТО, а скорее и не пребывал бы среди живых.

А ведь Сам явно что-то знал и готовился! Киевские события дали еще одну удручающую информацию. Как Анна Лазарева, инструктор ЦК, но военного чина не имеющая, так быстро сумела перехватить управление, причем у нее откуда-то взялась и «группа поддержки», и не только боевики высокого класса, но и с командирской подготовкой, полномочиями подчинять себе армейские части и умением организовать их действия? «Опричники», как их уже прозвали – могут формально числиться по совсем другому ведомству, но иметь в кармане бумагу с подписью «И. Ст.» и в «час Икс» начать действовать, так же как в Киеве, решительно и беспощадно! Подчиняя себе и армейские части, и органы госуправления – и ведь их послушают, кому охота вешать на себя расстрельную статью об измене? Это для нас, революционеров старой закалки, было нормой иметь свое мнение, каким курсом вести страну, а при несогласии, не останавливаться и перед подпольными методами. А для таких, как Лазарева – Сталин царь и бог, любого порвут, на кого он укажет, не сомневаясь ни на минуту! И плевать им на любые «процедуры», хоть даже Съезда или ЦК – даже если будет стопроцентное основание выказать Вождю вотум недоверия, ему достаточно лишь объявить всех несогласных мятежниками, и эти тут же к стенке приставят всех, на кого Сам укажет! Так это что, новое самодержавие выходит, а никакой не демократический централизм? Даже больше – царь Николашка о таком и мечтать не мог!

И реорганизация вооруженных сил. Реформа сорок восьмого была полезной, но под нее и многое другое прошло, при явном одобрении Вождя! Флот окончательно стал наравне с Армией, даже разговоры о том, чтобы упразднить Наркомат ВМФ заглохли, – то ли как противовес армейцам, по японскому образцу, то ли потому что, на взгляд Сталина, среди моряков «героев Гражданской» куда меньше, чем в армии? Большое внимание к «особым частям», формирование на базе армейского ОСНАЗ – «бригад специального назначения» ГРУ[94], и что характерно, причисление их к Резерву Главного Командования, наряду с ШИСБр, гвардейскими воздушно-десантными дивизиями и морской пехотой, которой стало аж четыре дивизии (на каждом из флотов), четыре отдельные бригады, четыре бригады морского спецназа (а эти головорезы себя ставят весьма высоко, гораздо выше осназа армейского). Зачем Вождю такие силы – никто не сошел с ума настолько, чтобы произносить это вслух, но вопрос крутился в голове у многих – только против американского империализма, или еще и на случай здесь кого-то усмирять? Ведь статус РГК означает, что Верховный Главнокомандующий (или лицо, им уполномоченное) в чрезвычайной ситуации может распоряжаться этими войсками (помимо прочего, обученными захвату важных объектов) напрямую, через голову непосредственного командования, флота или округа, к которому они приписаны; в случае необходимости, они будут быстро подняты по тревоге и переброшены за сотни и тысячи километров, как в Киев в сорок четвертом – и точно, колебаться не станут, брать штурмом собственный город, как тогда было, «бандеровец – к стенке»!

Так что спасибо, в тот раз ума хватило, «пьян был, не помню». Тут и Чрезвычайный Съезд бы не помог. Объявить Вождя отстраненным… ну а он в ответ, сколько раз в истории так было – что Цезарь в Рим с войсками, что Наполеон в их Собрание с солдатами, «все обдумав, я решил править единолично, а вы все пошли вон». Или Сам на Ивана Грозного ориентируется – недаром Эйзенштейну за фильм сразу Сталинскую премию! «Опричники» точно, как у того царя – вот Лазарева, ну девчонка совсем, а ответственные товарищи в провинции за сердце хватаются, услышав, что она к ним едет, «та самая, что первого Украины под расстрел подвела». И еще фигуры наметились, отмеченные особым доверием Вождя – как Мазуров, Машеров, Косыгин, ну и немец этот, Хонекер. А сколько «опричников» меньшего ранга, не на виду? Какой тут к чертям заговор – тут за тобой раньше придут, чем ты сам окончательно решишься!

Как в сорок восьмом в Азербайджане было, а в прошлом году в Узбекистане – разбирались, кто тут «обаился». Конечно, отряды вооруженных «нукеров» у некоторых товарищей областного, а то и районного масштаба это перебор, – но Маленков слышал, что никакой антисоветчины там не было, равно как и дел с иностранными разведками, не Киев, чай, все уже тогда уяснили, что такое смертельно опасно. Так Восток же, – но нет, четко было заявлено, что организованную вооруженную силу у нас дозволено иметь лишь государству, а все споры решать исключительно через наш советский суд. А если кто несогласен – так еще одно нововведение: «милиция особого назначения», подчиняющаяся не местным властям, а исключительно Москве, оснащенная бронетехникой, имеющая егерскую и воздушно-десантную подготовку, действующая по принципу «обнаружить, уничтожить», по преимуществу в глухих местах, как тайга или горы; в Сибири их уже прозвали «охотниками за головами», поскольку именно их задачей было вылавливать беглых зеков, особенно если они в банду сбились; но и в Галиции и Прибалтике сейчас остатки бандформирований добивают больше эти «милиционеры», чем армия. Название было первоначально МСМЧ (моторизованные специальные милицейские части), но не прижилось, и откуда-то выскочила аббревиатура ОМОН, понравившаяся больше, – а при царе-батюшке или в европейских странах это издавна звалось жандармерия! Чтобы, как при капитализме, бунтующий народ профессионально давить!

А ведь в нацреспубликах даже в тридцать седьмом нацверхушку как-то не очень трогали? Решил, значит, Сам и до них добраться после киевского мятежа? И вообще, устранить любую, даже теоретическую опасность неповиновения? Это уже не демократия выходит, не советский строй – а какая-то новая Империя? А если Сам короноваться решит – кто-то будет возражать? Так за что тогда боролись в семнадцатом году?!

Но бунтовать – нельзя! И раздавят, и момент совершенно неподходящий – канун возможной войны. А урок сорок первого усвоили все очень хорошо – любые раздоры это ослабление страны в целом. А если проиграем, то нас всех к стенке или на фонарь – у Гитлера «план Ост» был, а у американцев?

– Пяти лет не прошло после завершения мировой войны, как нам снова брошен вызов, – произнес Сталин, – и хотелось бы знать, что думают по поводу нашего возможного ответа собравшиеся здесь товарищи. А то если у нас единогласия не будет, причем истинного, а не по приказу, как мы можем других убеждать, твердым курсом политику вести? Ведь «будешь колебаться и метаться, так с двух сторон прилетит»? В то же время, насколько мне известно, у нас уже единства нет. Товарищ Маленков, вы ничего не хотите сказать?

Маленков, собравшись с духом, встал. Не было удивительно, что Сталин знает, о чем говорят в кулуарах ЦК! Но момент сейчас уж очень неблагоприятный, отложить бы, да нельзя! И Георгий Максимилианович решился – ведь не ради личных или групповых интересов лучше отступить сейчас, а для блага всего Советского Союза! В конце концов, сколько раз шел на уступки сам Сталин, в те же 30-е – и ведь уступали не только великим державам, но и какой-то Польше! И не из трусости – просто тогда очень некстати нам была война, слишком бы дорого нам обошлась даже победа, не говоря уже о поражении!

– Товарищ Сталин! Товарищи! Я считаю, что сейчас мы не должны воевать с США. Их промышленная мощь колоссальна. На один наш бомбардировщик они могут сделать три-четыре своих, на один наш истребитель – семь-восемь, на атомную бомбу – десять. У них, впервые в истории, флот, соответствующий мультидержавному стандарту, причём вооруженный новейшими кораблями, и артиллерийскими, и самое главное авианосными. И они продемонстрировали в войне на Тихом океане, что могут перебрасывать по морю и снабжать большие массы войск. Они могут позволить себе разменивать один свой самолёт на пять наших и выжигать нашу оборону атомными бомбами. А нам такого экономика не позволит. Шесть, восемь лет – не больше, потом надорвёмся, с голой ж…й, простите, останемся. Поэтому я предлагаю отступить, стиснуть зубы и не поддаваться на провокации, и бросить максимум сил и средств на Атоммаш. Лет через десять-пятнадцать, году к 1965-му, когда у нас будет достаточный военный потенциал, мы сможем что-то требовать на мировой арене. А пока – надо пойти на разумный компромисс, не доводить до войны! Страну погубим!

– Плохи, выходит, наши дела, – спокойно констатировал Сталин. – А что скажет товарищ Микоян?

Микоян, Маленков, Молотов и Каганович переглянулись. Вождь вел себя очень странно – уж они-то это видели, изучив Сталина до мелочей за десятилетия совместной работы! Он мог вести себя так либо в том случае, если у него в кармане имелся набор козырных тузов, гарантированно бьющих все карты оппонентов, если он смирился с поражением. Представить второе было сложно, – но и козырным тузам взяться вроде бы было неоткуда. Или все-таки они были?! Довольное лицо Берии, совершенно не производившего впечатления не уверенного в своих силах человека – интересно, что наработали подчиненные лично ему Спецкомитеты? Отчитывался ведь он только перед Сталиным! А экономические и научно-технические связи с европейскими союзниками курировал Меркулов, черт знает, что успели изобрести немцы за эти шесть лет! Непробиваемое спокойствие Василевского, – с чего бы он выглядит настолько уверенно в своих силах?! Они ведь не могут не понимать, насколько велико неравенство в экономических потенциалах и чем это грозит! И любопытно, на критические участки по флотской части Сталин с 1942 года отправляет именно Лазарева, который неизменно добивается побед там, где победить, по логике вещей, невозможно; и сейчас в состав СТО ввели Кузнецова, в дополнение к Василевскому – не следует ли это понимать так, что Вождь всерьез нацелился именно на морскую войну, преподать американцам те уроки, которые уже получили немцы и японцы? И в комплекте, «инквизитор» Пономаренко, забирающий себе все больше власти в ЦК. Интересная получается подборка людей из тех, кто верен Вождю, как псы – ключевые отрасли промышленности и сильные позиции в госбезопасности за Берией; армию представляет Василевский; флот – Кузнецов; убежденных сторонников сталинских реформ в партийном аппарате – Пономаренко. Коль скоро Вождь ввел свою «молодую гвардию», выдвинувшуюся на первые роли в государстве перед войной и во время нее, в высший орган управления государством, «старой гвардии» стоило остеречься. Это было тем более логично, что «старые» были неразрывно связаны с партийным аппаратом, тем самым аппаратом, к которому Сталин постепенно охладевал, все более явно отдавая предпочтение государственному аппарату управления страной. Пока что о противостоянии этих двух систем речи не было, – но в ЦК с тревогой следили за усилением «молодой команды» Вождя, представляющей именно госаппарат.

– Товарищ Сталин! Товарищи! Применительно к делу продовольственного обеспечения достигнуты большие успехи, – начал свое выступление Микоян, с полным на то основанием пользующийся репутацией человека, в дождь обходящегося без зонта, поскольку он умеет проходить между струйками, – принятые в 1944 году программы механизации и химизации сельского хозяйства успешно выполняются, так же как и программа развития пищевой промышленности. Удалось существенно увеличить количество тракторов, комбайнов и грузовых автомобилей в сельском хозяйстве, запущены первые очереди ряда комбинатов азотных, фосфорных и калийных удобрений, применение продукции которых подняло урожайность. Успешно внедряются средства малой механизации. Ведется строительство новых элеваторов. Начата и продолжается программа строительства плодоовощеконсервных заводов малой мощности в колхозах и совхозах черноземной зоны и южных республик СССР[95], благодаря которой резко увеличен объем консервированных овощей и фруктов. Существенные результаты дает реализация мудрого предложения товарища Сталина об увеличении приусадебных участков колхозников и рабочих совхозов – резко возросло производство картофеля[96], других овощей, выросло поголовье домашней птицы и кроликов. Можно с уверенностью заявить о существенном росте производства сельскохозяйственной продукции, о снижении потерь при перевозке и хранении, неуклонном росте пищевой промышленности СССР. Все эти успехи достигнуты под мудрым руководством нашей партии и лично товарища Сталина!

Речь Микояна лилась, как песнь степного акына, торжественно и бесконечно – непривычные к его выступлениям Василевский и Пономаренко, привыкшие к конкретике цифр и фактов, смотрели на старожила Политбюро с некоторым удивлением. Заметивший это Сталин решил притормозить словоизвержение старого соратника – в противном случае Микоян мог еще долго продолжать превозносить мудрость партии и его лично. Вождь слегка поморщился – и этого оказалось достаточно.

– Но с большевистской прямотой должен сказать, товарищи, что не все у нас еще хорошо, несмотря на достигнутые успехи, – хитрейший из изворотливых, в мире «Рассвета» удостоившийся характеристики «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича», Микоян теперь наглядно демонстрировал свою лояльность старым партийным товарищам, – у американцев на порядок больше, чем у нас, тракторов и комбайнов, многократно больше грузовиков и иной сельхозтехники. Производительность труда у них в разы больше – за счет той самой механизации и моторизации сельского хозяйства. Намного выше в США урожайность – за счет плодородных почв, благоприятного климата, внесения в почву минеральных удобрений, и у них благоприятнее условия для земледелия – южнее 48-й параллели и много воды, а у нас этим могут похвастаться лишь юг Украины и Северный Кавказ. Огромную роль в их сельском хозяйстве играет кукуруза, являющаяся кормовой базой для животноводства, – к сожалению, природные условия почти на всей территории СССР не позволяют выращивать этот высокопродуктивный злак. При тех темпах развития сельского хозяйства, которые сейчас есть у нас, догнать США ранее чем через десять лет будет очень трудно.

– То есть у нас все хорошо, но в случае войны с США сельское хозяйство и пищевая промышленность не смогут обеспечить советский народ продуктами – я вас правильно понял, товарищ Микоян? – спросил Вождь. Вопрос был задан спокойно, ровным голосом, но отчего-то Микоян побледнел.

– Будет сделано все возможное, товарищ Сталин! – умница Микоян звериным инстинктом, наработанным еще в молодые годы, проведенные на подпольной работе, понял, что сейчас они повисли на тончайшем волоске, – Сталин отчего-то полностью уверен в том, что выйдет из «Сианьского кризиса» победителем, ну а победитель, опирающийся на преданную ему «молодую гвардию», скушает «стариков» без соли и перца, пусть и не сразу.

– Вы не поняли, товарищ Микоян, не надо делать все возможное, надо будет сделать все необходимое, – все так же спокойно сказал Хозяин, глядя на заигравшегося сподвижника холодными глазами.

От этого холодного взгляда неуютно стало всем, но если Василевский и Кузнецов для себя решили, что надо приложить все усилия к несению службы, чтобы у Сталина никогда не появилось оснований смотреть на них такими глазами, то более искушенные в интригах Берия и Пономаренко сделали вывод, что «партийные старики» крепенько подставились – и Вождь использует их ошибку для дальнейшего урезания имеющихся у них полномочий; «столпы ЦК» осознали, что сейчас надо срочно не углублять яму, в которую они попали из-за собственной неправильной оценки ситуации.

– Все необходимое будет сделано, товарищ Сталин! – заверил Микоян.

– Хорошо, – кивнув Микояну, Сталин переключился на Молотова. – А что нам скажет товарищ Молотов?

– Ситуация сложная, американцы хотят загнать нас в цугцванг, – старый друг и ближайший сподвижник Сталина, Молотов, не одобрял шушуканья в ЦК, но и возвышение «молодых», с умалением роли партии, ему было сильно не по нраву. – В США ведется газетная кампания об оккупации нами Маньчжурии под предлогом сохранения «осколка средневековой империи», и, соответственно, о необходимости восстановления там законной власти Чан Кай Ши. В последние полгода американцы снова вытащили из нафталина Ли Сын-мана – пять лет о его шарашкиной конторе, находящейся на содержании американских корпораций, заинтересованных в Корее, ничего слышно не было, а сейчас его начали приглашать на радио, печатать интервью с ним в газетах «второго ряда». Это пока что не полноценная газетная кампания, а разминка перед ней – но сам факт наводит на нехорошие мысли. Есть некоторое оживление по части католиков и немцев. Они пока еще верят нам, но выражают обеспокоенность, – а если мы капитулируем, останутся ли они настолько же верными союзниками, или начнут посматривать в другую сторону, просто из самосохранения? Как там было в Индии в сорок третьем – когда некий раджа заявил, что «больше не считает себя вассалом британской короны, ибо она не выполнила главной своей обязанности, защищать меня от врагов». А в Польше уже начинается – разговоры, что «завтра придут американцы и развесят коммунистов на фонарях», и что характерно, отдельные представители польской власти стараются этого не слышать, боясь, а вдруг и впрямь придут и припомнят?

– Благодарю, товарищ Молотов, – сказал Сталин, – и добавлю. Я тут имел сегодня утром беседу с послом Папы Римского, известным вам отцом Серхио. Примечательно, что Святой Престол преступление в Сиани, конечно, осудил, но с общечеловеческих позиций. Тоже выжидают, как повернется, и как мы себя поведем. А святой отец в личной беседе сказал, что самый большой грех в этом мире это все-таки оказаться слабым. Потому что тот, кто сильнее – он может быть не мудрее, не благороднее, не честнее, не добрее, какие там еще добродетели есть? – но он сильнее, и потому победит, и будет жить дальше, в отличие от прочих. А что до «если вас ударят по левой щеке…», то святой отец привел слова товарища Смоленцева, он в известном смысле коллега товарища Молотова, много общался с представителями капиталистического окружения – правда, они после уже ни с кем и никогда общаться не смогут. «А вы в ответ врежьте так, чтобы враг лег, и лишь после подставьте правую щеку. Если ваш противник вразумился, то милостливо его простите, ну а если захочет продолжить, то процедуру повторить». И сказал, что отвечать добром на зло это право, а не обязанность истинно верующего человека – поверим представителю Святого Престола, непогрешимого в вопросе морали?

Так что, товарищ Маленков, вы правы в том смысле, что мы не хотим новой большой войны, нам она не нужна. И конечно, хорошо бы, если у нас всего было побольше. Но нас уже прижимают к стенке, и надо решать, капитулировать или драться тем, что есть. А что у нас есть – товарищ Берия, скажете?

– «Татьяна» в серии[97], – сказал Берия (курировавший все три Главных Управления ГКО), – сделали уже четыре десятка. Итого на утро сегодняшнего дня у нас ровно сто ядерных боеприпасов, в том числе сорок тактических авиабомб, двадцать девять ракетных боеголовок, двадцать семь изделий под Ту-4 и четыре, особой мощности. По носителям – в настоящий момент промышленностью сданы 429 штук Ил-28[98]. Дальнего реактивного бомбардировщика мы в этом году не получим – двигателя нет.

Сталин кивнул. Товарищ Туполев сразу после копирования В-29, ставшего Ту-4 (что дало нашей авиапромышленности бесценный опыт), был озадачен новой работой, причем ему было приказано не отвлекаться на тупиковые проекты вроде Ту-14, а считать высшим приоритетом доработку предложенного эскизного проекта «среднего» (будущего Ту-16) и «тяжелого» бомбардировщика (Ту-85/95). И работа шла со значительным опережением в сравнении с миром «Рассвета» (как и с Ил-28), но довести двигатели АМ-3, самые мощные в мире, пока не удалось, с «Илом» было легче.

– Днепропетровск вышел на устойчивый ритм выпуска ракет Р-2А – пятнадцать единиц ежемесячно. Что позволяет, с учетом затрат изделий на испытания, отработку новых технических решений, и боевую подготовку, сформировать еще одну бригаду РВГК к двум имеющимся.

И это было хорошо. Р-2, доведенная отчасти с помощью немецких товарищей, это потомок Р-1, здесь впервые взлетевшей еще в сорок шестом. Которая, в свою очередь, была советским «клоном» Фау-2, здесь так и не примененной по Лондону, но весь конструкторский и производственный задел по ней стал нашим трофеем. «Вторая» в отличие от «первой» имела отделяемую боеголовку и систему радиокоррекции. Что позволило увеличить дальность и точность – до 500 километров, и 1250 метров КВО (кругового вероятностного отклонения). Вес боеголовки, также увеличенный до полутора тонн, позволял брать ядерный заряд, как «Татьяна». А версия Р-2А уже имеет отдельные черты от более поздней Р-5 (несущие топливные баки, другая система заправки), что резко повысило боеготовность – у оригинальной «второй» уходило шесть часов на заправку спиртом и жидким кислородом, после чего держать ракету на старте можно было лишь пятнадцать минут, а дальше надо было или стрелять, или сливать баки. К настоящему времени были сформированы две бригады четырехдивизионного состава, в каждом дивизионе по две батареи, в них по две пусковые со всем приданным хозяйством. С территории ГДР можно достать до Лондона, а с выходом войск к Ла-Маншу простреливается половина британского острова, до шотландской границы! И никаких средств ПВО против баллистических еще нет. И нет пока ничего у американцев, их программа «Конвейр ММХ-74», начатая в 1946 году, была через два года закрыта по финансовым причинам (а также потому, что не было у США немецкого задела). Там она была реанимирована в 1951-м, с началом Корейской войны (с названием «Атлас», – но та же фирма, и прежний задел), первый запуск в 1957-м, в серию и на вооружение с 1959-го. А тут и исходная программа имела, по докладам разведки, существенно меньший размах, и результат лишь через восемь лет выйдет! В течение которых мы не будем на месте стоять! На полигонах уже Р-5 летает, ракета следующего поколения, с принципиально иными техническими решениями и дальностью 1200 километров. А там и до Р-7 со спутником недалеко! – Развернута ПВО, наиболее плотно прикрыты запад и север ГДР, Ленинград и Баку, где создано сплошное радиолокационное поле. Первая, Четвертая и Шестая армии ПВО полностью укомплектованы и боеготовы. На вооружении стоят не только Миг-15 но и «ночники» Як-25. В то же время итальянские товарищи просят прикрыть и их – ввиду того, что Атлантический альянс может использовать авиабазы на Мальте, Гибралтаре и в Португалии. Основным наземным средством ПВО является артиллерия – наши 100-мм КС-19 и немецкие 128-мм. К сожалению, её возможности против высотных бомбардировщиков ограничены, а работы по зенитным ракетам ещё не завершены. Зато армейский комплекс ПВО С-60 (57-мм автоматы с радиолокационным наведением) хорошо освоен в войсках и показал на учениях высокую эффективность.

– А что у американцев со «страшным воздушным молотом», которым пугал нас товарищ Маленков? – спросил Сталин. – Товарищ Василевский, вам слово.

– В настоящий момент новейшие В-36В состоят на вооружении всего двух бомбардировочных авиагрупп, 7-й в Англии и 11-й в Японии, – начал Маршал Победы, – и насчитывают 36 единиц. Еще есть 28-я разведывательная группа, 20 штук RB-36B. Замечу, что это модификация с поршневыми двигателями, ничем кроме дальности не превосходящая В-29. Кроме того, в состав ВВС США входят двадцать бомбардировочных групп на В-29 и В-50, до шестисот машин в строю. И примерно тысяча В-29 на консервации – так что потери, понесенные над Шаньдуном, могут быть быстро возмещены. Также имеется большое количество, точных данных нет, но по оценкам, от шести до девяти тысяч бомбардировщиков старых типов, В-17 и В-24 – частью в составе Национальной Гвардии или учебных частей, но в большинстве на консервации, предлагаются на продажу союзникам по Атлантическому блоку – так Франция закупила сотню для морской авиации, но у нас есть данные, что «крепости» будут переброшены во Вьетнам для тотальных бомбежек повстанческих территорий. Что до новейших машин, то В-36D с дополнительными реактивными двигателями прошел испытания и запущен в серию, однако его поступления в строевые авиачасти пока нет. Чисто реактивный бомбардировщик В-47 пока находится в стадии доводки, выпущена серия порядка двадцати-тридцати штук, но массово пойдет в войска не раньше чем через полгода. По истребителям же – наиболее совершенной машиной у них сегодня является Ф-84, однако Ф-80 остается самым массовым из числа реактивных. Но на конкурс 1949 года было предъявлено несколько весьма перспективных моделей – хотя реально на вооружение ничего не приняли, из-за ограничений финансирования, в случае начала войны у них есть, что в серию запустить. МакДонелл Ф-88, Локхид Ф-90, Норт-Америкен Ф-93. И перехватчик Конвэйр Ф-92, с треугольным крылом – предполагается, что выйдет на сверхзвук.

– А что у них с наземными войсками? Особенно – с уже находящимися в Европе.

– Армия США имеет на Европейском ТВД четырнадцать дивизий. В том числе три в Англии, по одной в Норвегии, Дании и Португалии и восемь во Франции. Однако есть информация о складировании тяжелой техники, вооружения и запасов из расчета еще не менее чем на пятьдесят дивизий, для которых надо лишь перебросить личный состав. Правда, хранимое вооружение в основном устарелого типа, как, например, танки «шерман». Также на европейском театре американцами сделаны значительные вложения в инфраструктуру – порты, склады, дороги, мосты, аэродромы, военные городки. То есть с началом их особого периода против нас может быть развернут полноценный фронт, численно равный (с учетом союзников США) их войскам на западе в сорок четвертом. По планам, согласованным с союзниками, срок на развертывание отводится две недели. Однако пока ничего этого еще нет, не начинали. Даже странно!

– Странно, – согласился Сталин, – или это излишняя самоуверенность, или они Европу на первом этапе своих планов уже списали. Ну и напоследок, по их флоту – товарищ Кузнецов?

– В настоящий момент ВМС США имеют в строю три «линейных авианосца» класса «Мидуэй» и всего четыре «Эссекса», еще два корабля этого типа находятся на верфи в Норфолке в процессе модернизации в тип «Орискани», – ответил нарком ВМФ, – четырнадцать авианосцев класса «Эссекс» были выведены в резерв в 1946 году, но могут быть возвращены в строй в случае войны. Легкие авианосцы, тип «Индепенденс» – из семи уцелевших, один списан, три переданы ВМС Франции, три в резерве. Авианосцы довоенной постройки – «Энтерпрайз» выведен в резерв, «Саратога» потоплена при испытании ядерного оружия в сорок восьмом, «Рейнджер» списан. Имеется значительное число эскортных авианосцев различных типов, общим числом в девяносто пять единиц – однако они не могут нести реактивные, но предполагалось использовать их для самолетов противолодочного дозора, а после для вертолетов, пока все находятся в резерве. Линкоры – тип «Монтана», достроены три, еще три разобрали на верфи, вся серия даже для их казны была чересчур! Три «Айовы» – из дополнительной пары, «Иллинойс» и «Кентукки», один перезаложили как тип «Монтана», а второй так и остался на стапеле, после разобран. Три линкора типа «Саут Дакота» и два «Вашингтон» выведены в резерв. Из старых линкоров шесть в резерве, один («Айдахо») передан Китаю и уже потоплен, еще один «Нью Мехико» сначала также предлагался Чан Кай Ши, затем готовился к списанию, теперь есть сведения, что его собираются все-таки сплавить гоминьдановцам взамен утопшего систер-шипа. Ну и совсем старье, четыре штуки, списано или потоплено при ядерных испытаниях. Из крейсеров в резерв выведены «Аляска» и «Гуам», а также значительная часть прочих – вот список. Реально в строю четыре тяжелых, тип «Балтимор», и двенадцать легких «Кливлендов». Эсминцы – в строю свыше ста штук, в большинстве новейшие «гиринги», остальное «самнеры», все прочее в резерве, и даже распродается, в том числе Бразилии, Аргентине, Чили, даже Колумбии и Уругваю! Также известно, что норвежцы ведут переговоры о закупке или аренде ни более ни менее как авианосца, линкора, трех крейсеров, десяти эсминцев – по крайней мере, это фигурирует в списке, который нам удалось добыть. И французы взяли в довесок к авианосцам восемь эсминцев типа «флетчер», на большее денег не хватило.

– Какие военно-морские силы США имеют сейчас в дальневосточных водах?

– В Японии находится авианосное соединение – «Мидуэй», «Шангри Ла», линкоры «Монтана» и «Огайо», четыре крейсера, пятнадцать эсминцев. В Гонконге английская эскадра – авианосец «Глори», линкор «Энсон», шесть эсминцев.

– То есть и на море прямо сейчас подавляющего перевеса США нет, – подвел итог Сталин, – это хорошо. Мы войны не хотим, товарищ Маленков. Но и своего не отдадим ни пяди. И на односторонние уступки не пойдем ни при каких обстоятельствах!

Маленков боялся напрасно. Запись той «пьяной» беседы легла на стол Сталину всего через пару часов. Особое Главное Управление НКГБ, созданное еще в 1942 году, формально для охраны первых лиц, а реально для технического наблюдения, прослушки и просмотра, поначалу позаимствованными средствами из XXI века, затем и своих приспособлений успели наизобретать, работало исправно. И от визы Вождя зависело, помчатся ли за фигурантами «воронки», или достаточно пока задвинуть кого-то из центрального аппарата в какой-нибудь Урюпинск, или даже инфаркт организовать (после «киевского дела» уже были прецеденты)… хотя последний вариант Сталину не нравился чисто утилитарно, сейчас по приказу травят, строго тех, кого надо, а как во вкус войдут? Потому санкцию на подобные операции давал Вождь лично и никто другой, под угрозой строжайшей кары за любую самодеятельность. И тем собеседникам очень повезло, что хватило ума остановиться, не прийти к решению. Ну а пока – «пусть живут, дальше еще посмотрим». Мы ведь пока еще не мир «1984», чтобы за мыслепреступления казнить? А строго правовое государство, по крайней мере, стараемся!

Ведь задача у товарища Сталина была – более сложная, чем истребить несогласных. А обеспечить безупречное управление страной в момент острейшего кризиса, продолжить укрепление позиций своей «молодой гвардии», на которую Вождь все более опирался, проводя послевоенные реформы, и при этом не вызвать жесткого сопротивления «старой гвардии», неразрывно связанной с партийным аппаратом.

Конечно, сейчас было не как в середине 30-х: нет «военной оппозиции», наиболее серьезной частью которой была рвавшаяся к власти группа Тухачевского, – а была верная своему Верховному Главнокомандующему Советская Армия, всеми, друзьями и врагами, признанная сильнейшей армией мира; не было довольно мутного руководства РККФ, не замеченного в профессиональных достижениях, но тоже пытавшегося лезть в политику, – а были преданные Вождю Кузнецов и Лазарев, руководившие овеянным славой блестящих побед над сильнейшими врагами Советским ВМФ; не было катастрофического отставания в экономике – сохранялся серьезный разрыв с США, но, во-первых, он был куда меньше, во-вторых, неуклонно сокращался очень хорошими темпами; не было увлеченно участвовавшего в заговорах против него, Сталина, руководства госбезопасности, – а были надежные, взаимно уравновешивавшие друг друга группы Берии и Абакумова, с дополнительным противовесом в виде разведок армии и флота; не было заговоров в партийной верхушке – наличествовало глухое, предельно осторожное недовольство, им, Сталиным, никак не тянувшее не только на заговор, но даже на полноценную оппозицию. Так же не шли ни в какое сравнение с прошлым международные позиции СССР – больше не было страны-изгоя, с полным на то основанием ждавшей удара отовсюду, включая Финляндию, Польшу и Румынию, имелась вторая сверхдержава в мире, чей авторитет признавался всеми.

Последним по счету был «туз в рукаве» – знание, пусть и неполное, варианта иного будущего, позволявшее еще на стадии планирования отсечь многие ошибочные, тупиковые направления в политике, экономике, устройстве общества, науке и технике. Да, зачастую это знание не давало подсказок в выборе победных вариантов, но знание тупиков и ловушек уже давало огромный выигрыш во времени и затраченных материальных ресурсах. Кроме того, сам факт того, что на стороне СССР сражались выходцы из будущего – а противники не могли этого не вычислить, – открывал возможности для весьма эффективных ходов и во внешней, и во внутренней политике. К слову сказать, эти ходы отнюдь не исчерпывались наглым блефом – реальных «козырей», причем очень серьезных, «Воронеж» привез немало. Да и не могли представители иных сил, что внутри страны, что на международной арене, сбрасывать со счетов вероятность того, что у Сталина постоянный контакт с потомками – Вождь не раз и не два пытался поставить себя на их место, и пришел к однозначному выводу, гласившему, что поверить в такую случайность невозможно. В общем, исходные позиции для успешной игры с приобретением изрядных выгод имелись – и очень неплохие.

Оставшись один после совещания, Вождь снова прокручивал в памяти сказанное. И не находил ошибки. Если Сиань – «Хиросима», то что будет «Нагасаки» этой войны?

Бригадный генерал Армии США – это все же не шпана из подворотни, ему пустыми угрозами швыряться не по чину? Он всего лишь озвучил то, что слышал от своего командира корпуса. Это еще не война – в противном случае на западной границе ГДР уже бы шли сражения. Это просто выражение американского неудовольстия, «зачем с нашими требованиями не соглашались, пришлось вас немного побомбить, а теперь поговорим, окей?» Значит, их военные уже могут пользоваться находящимся на Дальневосточном ТВД ядерным оружием, как приданной артиллерийской батареей! При том, что Макартур никак не мог распоряжаться Бомбами без воли своего президента, как Верховного Главнокомандующего! Но представить, что Стеттиниус принял такое решение без согласия настоящих хозяев США, мог только человек, совершенно не знающий тамошних порядков. Ну а этот Ренкин лишь «шестерка», послушно передавшая волю господ!

«Значит, господа миллиардеры решили потуже набить себе карманы, шантажируя нас, – ледяная ярость не туманила голову, наоборот, Сталин мыслил ясно и четко, – что же, придется доходчиво растолковать им, чем СССР отличается от Никарагуа и Гаити».

Вождь нервно ударил пустой трубкой по столу. Из МИД доложили, что срочно вызванный американский посол лишь бекал и мекал что-то маловразумительное – вместо того чтобы, если американцы не хотели дальнейшей эскалации конфликта, заявить, что генерал Макартур выражает свое личное мнение, ни в коей мере не отражающее позицию США; как максимум можно было ждать пресс-конференции государственного секретаря, на которой Даллес-старший сказал бы, что Макартура никто не уполномочил делать такие заявления, так что это чистой воды отсебятина. Но посол ответил Молотову, что «Госдепартамент ведет консультации с министерствами (военным, флота и авиации), но в Вашингтоне сейчас ночь, поэтому и задержка». А это явное вранье – получив такое сообщение, госсекретарь был обязан мчаться к президенту и немедленно решать вопрос с ним, вытаскивая его из постели, да хоть снимая его с жены или любовницы. Все полномочия для этого у Даллеса-старшего есть. Но он тянет время, не говоря ни «да», ни «нет». Каковы скрытые пружины происходящего, ответить невозможно – согласованное между «ястребами» и умеренными наступление на нашу сферу интересов, или попытка «ястребов» явочным порядком перехватить инициативу у умеренных, резко изменив политику относительно СССР. Может быть, Стеттиниус, принадлежащий к умеренным консерваторам, был вынужден дать свободу рук «ястребам», в число которых входят братья Даллесы; возможно, «ястребы» ведут в Китае свою игру. Вероятнее первое – игра такого масштаба практически невозможна без молчаливого согласия умеренной части истеблишмента США, в противном случае Стеттиниус уже пресек бы ее, полномочий у него достаточно. Но практический вывод один: там ждут результат, одного раза не хватило – окей, сейчас получите еще! И возможно, вторую Бомбу уже сейчас подвешивают к самолету! Чтоб после сказать – «мы вас немножко побомбили, а теперь давайте договариваться, окей?»

Сталин не верил в желание американской элиты покончить жизнь экономическим самоубийством, для этого представители крупного капитала США слишком хорошо умели считать деньги. Сейчас всерьез решиться воевать они могли в одном случае – если бы СССР припер их к стенке, и им пришлось бы выбирать между безоговорочной капитуляцией и прощальным «хлопком дверью». Этого сейчас не было – значит, начатый ими тур «Большой Игры» включал в себя другие цели и средства.

А вот попытка апробации «атомного шантажа» выглядела вполне реальной – удар по Сианю, вкупе с ультиматумом Макартура-Рэнкина, в отличие от начала Третьей мировой войны, оставлял пути для отступления в случае неудачи. Конечно, в деталях планы американской элиты просчитать было невозможно, но в первом приближении они могли выглядеть примерно так: во-первых, удар наносится по «столице» никем не признанного юридически «красного правительства Мао», а не по Харбину, где сидит признанное десятком стран правительство Маньчжоу-го, связанного с СССР «Договором о взаимной обороне»; во-вторых, факт гибели советских граждан можно сгладить выражением сожаления (никак не юридически обязывающими извинениями!) и выплатой компенсаций – тут есть возможность «вилки», в зависимости от реакции СССР: если она будет жесткой, то у американцев уже готов козел отпущения в лице генерала Макартура, на которого можно будет все свалить, а при проявлении нашей слабости возможности для развития успеха открываются широчайшие. Ведь Макартур в своем ультиматуме фактически повторил, пусть и не полностью, знаменитый «Меморандум Хэлла» к Японии в конце 1941 года. Тогда самураи были поставлены перед выбором: или лишиться всех плодов своей экспансии в Азии, перечеркнуть все, достигнутое в ходе своей индустриализации 30-х, смирившись с ролью аграрной страны третьего ранга, понемногу торгующей текстилем, и свести свои вооруженные силы к номинальной структуре, поскольку им предлагались поставки нефти только для гражданских нужд – или воевать с многократно превосходящим их экономически противником.

Мы не в пример сильнее японцев, хотя и пока в разы слабее экономически, чем США – поэтому к нам и применяется намного более осторожный поначалу подход. Нас пытаются ослабить постепенно, серией последовательных ходов – и янки сделали первый ход в Восточной Азии, где и мы намного слабее, чем в Европе, и где локальная война, если она начнется, нанесет им намного меньший урон, чем война в Европе, которая неизбежно станет мировой. В то же время их успех станет для нас комплексом огромных проблем – будут потеряны плоды победы, одержанной в 1945 году; будут обесценены стратегического уровня вложения в Дальний Восток, который снова станет дотационным регионом; будет заметно подорван авторитет руководства страны, допустившего такое поражение, – это скажется и на программе модернизации страны, и на возможности выбора оптимального для пользы дела преемника; под удар будут поставлены наши отношения с союзниками.

Сталин помрачнел, вспомнив последний пункт. Последние два года американцы усердно обхаживали союзников СССР в Европе и Азии. Через кардинала Мальоне были сделаны не столь уж малые уступки финансистам Ватикана в США и Канаде. Американцы пошли на серию мелких уступок европейским промышленникам, намекая им, что Советскому Союзу достается уж слишком большая доля от экспортных доходов. Пока и немцы, и католические иерархи придерживались однажды взятых на себя обязательств перед СССР, что объяснялось их пониманием простой истины – мало создать консорциумы мирового уровня, способные успешно конкурировать с консорциумами мировой державы номер один, надо еще заручиться военно-политическим прикрытием их деятельности со стороны державы, способной защитить их от недовольной ими державы номер один. Выражаясь в стиле потомков, бизнесу нужна «крыша» – и чем серьезнее этот бизнес, тем надежнее должна быть «крыша». Вооруженные Силы являются силовым прикрытием национальной экономики и экономики стран-сателлитов. Пока ни у кого нет сомнений в способности ВС СССР, державы номер два, эффективно защитить союзников от ВС США, державы номер один, союзники будут исправно выплачивать Советскому Союзу его долю, просто потому, что они понимают, что солидная «крыша» стоит больших денег.

Но если возникнут сомнения в способности СССР защитить своих союзников, будет очень плохо. После удара по Сианю к Молотову немедленно примчались и посол ГДР, и посол Ватикана. Они попросили аудиенции у него – и старательно выразили свою обеспокоенность развитием событий. После же ультиматума Макартура ему по «горячей линии» позвонили сначала папа, потом канцлер, затем «отметились» президенты Кореи, Чехии, Польши, премьер-министры Маньчжурии, Люксембурга, Испании и Швейцарии. Их беспокойство было понятно – все они сделали ставку на сотрудничество с СССР, поражение Советского Союза в «Сианьском кризисе» означало для них политическую кончину с очень большими личными проблемами. Исключениями, да и то при большой удаче, могли стать папа, да Франко со швейцарцем. Для немца, корейца, маньчжура и люксембуржца[99] отставка вполне могла быть совмещена с безвременной кончиной. Никто из них не был трусом, но и помирать во цвете лет им не хотелось.

Итого, отступать было никак нельзя – платой за призрак безопасности, впрочем, очень недолгий, стал бы международный авторитет Советского Союза, вкупе с изрядной частью его экономического и военного могущества.

Вот только мы – не какой-нибудь там Ирак! Первый материал из Сиани уже доставлен – кстати, надо представить к наградам тех, кто ходил там под радиацией, осматривал, фотографировал, брал пробы, снимал свидетельские показания. И в госпиталь – бесценно здоровье тех, кто верно служит Советскому Союзу! Завтра все газеты выйдут с подробным рассказом и поименным перечислением наших людей, погибших там! А в ООН уже собирается внеочередное заседание, где наш представитель предъявит доказательства применения Соединенными Штатами атомного оружия против гражданского населения, без всякой военной необходимости! И обращение к правительствам европейских держав, прежде всего Англии и Франции – понимают ли они, что атомная война сожжет прежде всего Европу? И не делать на том акцент, но ненавязчиво повторять – с волками жить, по-волчьи выть! – что погибли именно наши, русские люди, раз уж в глазах западного обывателя жизнь белого человека неизмеримо выше китайца, а нас все же считают «белыми»! Мы не хотим новой войны, – но тот, кто хочет получить ее от нас, тот получит!

Прежде всего в Китае – отбросить маскировку. Мы идем получить по счетам с виновных в смерти советских граждан. Пусть это будут «белокитайцы», раз уж с США мы пока не воюем! Так что – Советская Армия будет задействована в полную силу! А то товарищ Жуков жалуется, что у него Шестая гвардейская танковая болтается в тылу!

В войска западных округов (не ГСВГ, там и так все по штатам военного времени) уже два дня идет призыв запасных, пока по-тихому, без объявления мобилизации, персональными повестками из военкоматов. А Фольксармее уже развернута до двадцати дивизий (и еще десять кадрированных), и настроение, как доносят, самое боевое, «будем бить лягушатников, англичан и датчан, – а о прочем советские камрады позаботятся». По ту сторону границы, во Франции, паника, смешанная с беспорядком, тут и призывы встать насмерть за Бель Франс, и «Петен гнал нас умирать за Еврорейх, теперь будем – за американские интересы», не забыли еще ту войну, и как янки-победители, оккупанты себя вели! По «атлантическому» плану французы должны выставить четыре миллиона солдат, свыше двухсот дивизий, в течение недели – да кто ж вам отмобилизоваться даст, когда и если начнется, урок блицкрига мы хорошо помним, да и немецкие товарищи не разучились! Мы люди мирные, – но когда и если (если!) начнется, главной задачей будет предельно быстро и жестко выбить из войны Англию. Поскольку оружия межконтинентальной дальности пока еще нет, не шестьдесят второй год той истории! И без британского плацдарма о десанте на континент и мечтать нельзя!

По Китаю же. Товарищ Жуков не зевает и правильно отдал приказ прикрыть наши войска в Шэнси двумя истребительными дивизиями! Так что налет отразят, – но одной обороной войну не выиграть. Должен быть сильный ход и с нашей стороны! Значит – «Свет маяка» начать! И готовить акцию возмездия.

Москва, Кремль.

Присутствуют И. В. Сталин, Л. П. Берия, а также товарищи Молотов (нарком иностранных дел), Зверев (нарком финансов) и отец Серхио (полномочный представитель Ватикана). 2 сентября 1950 г.

Отец Серхио был удивлен. Такого он никак не мог ждать от русских!

Мир был встревожен угрозой новой большой войны. Никто не мог бы назвать США слабым противником. И казалось бы, в Москве должно быть, как в ту Великую Войну – «всё для фронта, всё для победы», и «убей американца, сколько раз его увидишь, столько и убей». И очень может быть, что и в этой новой войне русские бы победили – как получилось у них в войне той. Но также считалось, из исторического опыта, что «русские умеют выигрывать войны, но не умеют выигрывать мир». Ведь смысл любой войны не в подвигах, почестях и славе, а в достижении конечной цели, получить после лучший мир, чем до? А вот это редко удавалось прежней, дореволюционной России – как-то получалось, что плодами ее побед другие пользовались больше, чем она сама. В отличие от англичан, у которых всегда выходила прибыль даже на чужой войне!

– Есть мнение, что в ближайшие дни господа американские «ястребы» получат урок, который заставит их горько пожалеть о развязанном ими кризисе, – заявил Сталин, по своему обыкновению расхаживая по кабинету и внимательно наблюдая за реакцией собравшихся, – и надо обеспечить, чтобы Советский Союз, разумеется, вместе с верными союзниками, вышел из этого кризиса, не только укрепив свой международный авторитет, но и окупив немалые затраты на противостояние. Также, неплохо будет, если наши ярые ненавистники лишатся некоторых позиций, уступив свои места более благоразумным людям.

Русские не были озабочены надвигающейся войной – они делили добычу! Думая не о собственно войне, а о выгодах, какие можно извлечь из ее победного окончания! Неужели у них действительно есть выход на потомков, инопланетян, да хоть на Господа нашего – или же по каким-то причинам русский медведь совершает метаморфозу, превращаясь в совсем иное существо?

«Мы не Восток и не Запад, мы – Север». А прежде Россия, образно говоря, лезла из Азии в Европу, пытаясь добиться признания у европейцев. Поворот наметился, насколько помнил отец Серхио, еще в сорок втором, именно тогда, когда еще шла битва под Сталинградом, и на археологию, казалось бы, не было ни ресурсов, ни времени, советские ученые опубликовали работы по изучению корней индоевропейских народов – и не что-то скороспелое, подобно нацистской теории высшей арийской расы, – а то, что, на взгляд экспертов, надо было прорабатывать не меньше десятка лет. «Курганная теория», о связи местоположения захоронений с лингвистикой, позволяющая проследить пути миграции в древности и вычислить прародину индоевропейцев, каковой, предположительно, являются причерноморские степи. И, как ни парадоксально, изучение фольклора, в особенности «Старшей Эдды»[100]. Предположения, что Один-Вотан был реальной исторической фигурой, владыкой реального княжества Асгард, как и то, что легендарной прародиной Асов была не Скандинавия, а степная зона Южного Урала, казались мало того что невероятными, так еще и несовместимыми с марксизмом. И еще шла война, но у Сталина нашлись средства для масштабной археологической экспедиции, с аэрофотосъемкой. Уже в первую послевоенную зиму, полгода не прошло после Победы, следуют доклады русских ученых в Стокгольме, Лондоне, даже Берлине и Вене, – когда раскопки еще не начаты, но большевики были абсолютно убеждены в своей правоте! Странным выглядело и приглашение иностранных коллег – не заботясь об абсолютном приоритете, но чтобы подлинность открытия никем и никогда не могла быть поставлена под сомнение. Поскольку речь идет об открытии века, не меньшем, чем сделанное Шлиманом, приглашение принимают многие ученые с мировым именем. Процесс раскопок с самого начала снимается кинооператорами – русскими, германскими, шведскими. Невероятно, но там действительно находится самый настоящий город, возрастом в четыре тысячи лет. Ни о какой подделке речи быть не может – иностранные археологи лично участвовали в раскопках, своими глазами видели ненарушенные слои почвы. Все сомневающиеся могут вволю смотреть документальные фильмы, зафиксировавшие весь процесс раскопок!

То есть русская цивилизация древней западной? Еще и Афин не было, и Рим не стоял на семи холмах, и на месте Иерусалима не было и пастушьей деревни, – а тут был город, где жило, по оценке, несколько тысяч человек, огромное число для тех времен! И память о нем не сгинула в веках – если это и есть тот самый Асгард, где правил Один-Вотан, занимающий в пантеоне скандинавов и германцев место и верховного бога, и бога войны, и «отца магии» – тот, чьи сыновья, согласно сагам, были основателями династий правителей Гардарики – древней Руси, а также всех скандинавских стран, государств, располагавшихся на территории современных Германии, Англии и Франции!

Показательна была реакция немцев – что и требовалось доказать, русские это истинные арийцы (кому не стыдно и проиграть), – а ефрейтор, назвавший их недочеловеками и втравивший нас в авантюру, просто идиот! Но ведь и сами русские прежде не осознавали себя в этом качестве, – отец Серхио знал, что в советской школьной программе, так же как в прежней классической гимназии, при изучении истории после египтянян и вавиловян идут греки и римляне, – то есть прежде всего народы европейской, западной культуры, а собственно славяне, русские негласно рассматриваются как «периферия Европы». Теперь следовало ждать больших изменений – и очень скоро появились книги о Великой Степи, археология вдруг стала в СССР одной из самых уважаемых наук, на которую не жалели средств, – но результат того стоил. Изменение психологии целого народа – подобно тому, как древние римляне из населения скромного городка на берегу Тибра ощутили себя повелителями мира, скандинавские рыбаки – грозными пенителями морей, ярости которых опасались европейские столицы, испанские христиане – завоевателями Нового Света, а британцы – хозяевами Империи, над которой не заходит солнце. Теперь же русский медведь менялся на глазах, сбрасывая шкуру и превращаясь… в дракона? Существо, владеющее всеми тремя стихиями, небом, морем и землей – столь совершенное, что просто не могущее быть в реальности? Так может быть, изменение поведения русских связано именно с этим? Европа выдохлась, закоснела, а они стремительно вырываются вперед и смотрят на отстающих уже свысока – и что им теперь американские угрозы?

Но отец Серхио, как смиренный слуга Святого Престола, был озабочен прежде всего нахождением конкретного механизма этой метаморфозы. В нахождении Асгарда было все-таки много неясного, и еще прослеживалась прямая аналогия с дацинской нефтью! Как и там, русские знали, где копать – откуда? Значит, все же потомки – или некий тайный орден, лишь сейчас вышедший на связь с большевиками? Существование такого ордена теоретически было возможно – если учесть, что русская православная церковь относилась к еретикам гораздо лояльнее Рима, и даже в разгул гонений на «старую веру» у ее адептов были просторы Сибири, куда можно было убежать, и давняя традиция жития в скитах, лесных деревнях. По крайней мере, за прошедшие годы одно удалось установить точно, современная русская Церковь к событиям отношения не имеет и информацией владеет не больше мирян. Зато были многочисленные намеки на самого товарища Сталина и на известных людей из его ближнего окружения. Которым нельзя задать прямой вопрос!

– Предполагается демонстрация качественного превосходства СССР в ядерном оружии, равно как и готовность нашей страны не останавливаться перед принятием жестких мер при защите своих интересов, – сказал русский Вождь, – так что будут большие колебания курсов всех западных валют, в том числе относительно драгоценных металлов, пока кризис не будет урегулирован. Кроме того, предполагаются резкие колебания курсов акций оружейных компаний США.

Ситуации была ясна – паника на валютных биржах, это значит, что многие богатые люди скупают золото, серебро, платину в монетах и слитках, лишь бы не оказаться с резаной бумагой вместо былых состояний. Заработать на этом мог не каждый, а лишь тот, кто кроме финансов имел мировой вес, настолько, чтобы, например, Комиссия по ценным бумагам нью-йоркской биржи не посмела бы опротестовать заключенные сделки. Имелась одна проблема: Ротшильды, которые были в состоянии провести свою игру, выбросив на рынок достаточное количество драгметаллов. Но если заключить с ними соглашение – что реально, при посредничестве Святого Престола, а также с учетом факта, что в последние годы «золотая династия» понесла убыток от агрессивной и недобросовестной конкуренции Морганов и Рокфеллеров, то раскачать валютный рынок можно будет сильнее в разы!

Далее беседа приняла деловой и конкретный характер. СССР может выбросить на рынок до 400 тонн золота и до 1500 тонн серебра. Навар от сделки выходил в 1,3 миллиарда долларов – половина составит доля Ротшильдов, от оставшегося еще треть Ватикану, итого чистая прибыль СССР от 330 до 430 миллионов долларов – при том, что, например, все расходы на начальный период индустриализации Советского Союза это два миллиарда! Вполне хватало окупить не только затраты на «Сианьский кризис», но и поставить у себя с полсотни заводов мирового уровня. Американцы оставались мировыми лидерами в нефтепереработке и нефтехимии, производстве станков-полуавтоматов и целых станочных комплексов, объединявших в единое целое до двух-трех десятков станков. В плюсах также было укрепление связей с Ватиканом и его доверенными банкирами – реальные деньги, это аргумент, перевешивающий любые классовые предрассудки, и еще клин, вбиваемый между английской и франко-швейцарской ветвями династии Ротшильдов с одной стороны и Рокфеллерами с Морганами с другой. Ведь такие потери даже для этой публики большие деньги, – ну а принцип это еще важнее!

Но этим дело не ограничилось!

– Я думаю, товарищ Сталин, товарищи, отец Серхио, что Советскому Союзу не следует играть в «фиговые листочки», – твердо сказал Молотов, – все разговоры о белокитайцах следует прекратить раз и навсегда. Удар по Сианю нанесли Вооруженные Силы США, имевшие на это санкцию высшего руководства Америки. Коль мы твердо проводим линию, что крови наших граждан мы никому и никогда не прощаем – отвечать за пролитую кровь должна именно Америка, и кровью, а не деньгами. И наш ответ должен быть сокрушительным – так, чтобы самым тупоголовым «ястребам» стало ясно, что безопасности у тех, кто посягнет на жизнь любого гражданина СССР, отныне нет и быть не может!

– Согласен с товарищем Молотовым, – высказался Берия, – хватит, поиграли в вежливость! Как есть категория людей, которым тяжело вести себя культурно, не получив предварительно по зубам, так есть страна, которая не будет вести себя нормально, пока мы не вобьем ей ствол взведенного АК-42 в глотку. Для ее власть имущих надо сделать последнее предупреждение – сейчас у них будет шанс заплатить только деньгами, пусть и очень большими, даже для них; в следующий раз они будут платить жизнями, своими и своих близких.

Речь зашла об акциях. Отчего инсайдерская игра не должна касаться их еще больше, чем золота? Разница была в том, что если покупку драгметаллов могли позволить себе лишь богатые люди, то в акциях, например, автомобильных заводов в Детройте держали свои сбережения миллионы простых американцев. И если Детройт окажется в списке приоритетных целей для советского ядерного удара, – а информационное обеспечение можно обеспечить! – то акции будут продавать существенно ниже номинала, пока заводы не превратились в атомный пепел! А ведь в списке не один Детройт – и после кризиса следует ждать судорожных попыток восстановить военный паритет, то есть акции того же Детройтского арсенала (крупнейшего в США производителя бронетехники), а также «Боинга», «Локхида», «Конвейр», «Норт-Америикен», «Пратт-Уитни» (список длинный) резко пойдут вверх!

А есть существенная разница в системе финансирования коммерческих предприятий, – если в Германии ключевым источником кредита являются банки, то в США биржа! Английская система ближе к немецкой, французская к американской. Также в США и во Франции мелким и средним вкладчикам суммарно принадлежат весьма значительные пакеты акций. В итоге в результате операции выйдет крупнейшее перераспределение собственности в США и во Франции со времен Великой Депрессии – многие мелкие и средние вкладчики лишатся буквально всего! Но и у богатых будут проблемы, помимо финансовых потерь. Акции ведь дают право не только на получение дивидендов, но на участие в управлении компанией. Пока значительная часть акций распылена по массе мелких вкладчиков, держатели контрольных пакетов могут не опасаться, потому что мелочь никогда не сорганизуется вместе, – но когда эта часть будет в чьих-то одних руках, ситуация станет иной? И при правильном информационном обеспечении, гнев очень многих людей сосредоточится на правительстве и богачах, которых сочтут ответственными не только за позор военного поражения и гибель своих солдат, но и за их личные финансовые потери. У администраций Стеттиниуса и де Голля возникнут большие внутриполитические трудности.

Сумма возможной прибыли? От восьми до двенадцати миллиардов, то есть в разы больше, чем с золотом. Конечно, американский бизнес встанет на дыбы от такого удара по своим кровным интересам. Пойдет на всё – вплоть до открытого террора и убийств уличенных в «сговоре». Наверняка вмешается ФБР – эта служба занимается не только контрразведкой, но обеспечением экономической безопасности США. Не исключено и вмешательство Секретной Службы министерства финансов – это не совсем их профиль, но они могут попытаться выслужиться. И, наконец, практически стопроцентно гарантировано опротестование сделок Комиссией по ценным бумагам.

Но! Вот тут-то и «выстрелит» союз с Ротшильдами. Которые, конечно, сукины сыны, – но в данный конкретный момент другие сукины сыны не сумеют немедленно определить, насколько этот союз глубок. Оптом опротестовывать все сомнительные сделки выйдет себе дороже – слишком глубоко вплетена «золотая империя» во всемирный финансовый механизм, резать придется по-живому. Что до самих Ротшильдов, то они не сумеют сейчас предать нас, даже если бы хотели. Ведь если в Европе сейчас начнется большая война, то СССР захватит весь континент до Гибралтара, и Британские острова – и что останется британской и французской элите? Кто-то предпочтет сражаться до последнего и пасть на поле боя; кто-то эмигрирует в Канаду, Австралию или те же Соединенные Штаты, – но Ротшильды точно не трагические герои, а эмиграция для них автоматически значит, что их финансовая империя, строившаяся полтора столетия, обслуживавшая налаженные за века торговые связи Британской империи, переходит в распоряжение американцев, а они сами остаются в лучшем случае совладельцами!

«Тут уместна цитата из Библии, об обмене права первородства на чечевичную похлебку, – подумал отец Серхио, – бегство с подконтрольной территории означает признание своей неспособности быть хоть какой-то элитой. Живой пример – бывшая аристократия Российской империи, работающая парижскими таксистами, чтобы с голоду не помереть! Элита обязана нести ответственность за положение дел на подконтрольной ей территории, и готовность отстаивать свою власть силой оружия – иначе она не элита! Вот отчего значительная часть германской элиты пошла на соглашение с СССР, – да, они страшно рисковали и, даже в случае безукоризненного соблюдения Сталиным достигнутых соглашений, автоматически спускались с уровня одной из мировых элит до регионального, пусть и первой среди таковых, – но они не теряли статус элиты! А немецкие промышленники и генералы не хотели становиться беглыми изгоями, подобно российским великим князьям!»

Принципиальное согласие было достигнуто – и стороны перешли к обсуждению технических деталей. Уточнением которых займутся уже исполнители. Деловой мир США и Европы ждали очень веселые времена!

Всего через пять часов после завершения московской встречи в Швейцарии Леон Реконати декодировал послание, зашифрованное шифром, имевшимся в распоряжении очень немногих людей на этой грешной земле. Прочитав текст, достойный наследник и продолжатель дела потомственных банкиров Святого Престола не поверил своим глазам – финансовая операция, которую ему было приказано подготовить, уступала разве что хрестоматийной спекуляции Натана Ротшильда, проведенной в 1815 году. Немного поразмыслив, господин Реконати решил, что осторожность является неотъемлемым качеством хорошего банкира, – и, потрудившись с другими шифрами, запросил подтверждение по резервным каналам связи. Ответы пришли через час с небольшим, полностью подтвердив первое сообщение. Еще через полчаса к потрясенному банкиру примчался аббат скромного монастыря Ордена Иисуса – мало кто знал, что тишайший и незаметнейший отец Ренье является доверенным лицом генерала Ордена, на которого возложена обязанность всецело содействовать синьору Реконати в его трудах на благо Матери-Церкви.

И никто никогда не узнает о том разговоре в Москве. Никто из участников не оставит мемуаров. Отец Серхио, как положено Божьему слуге, напишет доклад, – но архивы Ватикана хранят тайны столетиями. Людям интересна прежде всего политическая история – войны, революции, передел территории, смена власти. Финансовую историю мира знают и изучают очень немногие. Хотя именно там, как правило, скрыты корни того, что после проявится в войнах, революциях, переворотах.

Советский Союз посягнул на святое святых – даже не на карман мировых Игроков, а на сам принцип, этот карман наполняющий. Такого нельзя простить никому. На фоне этого вопрос об Эльзас-Лотарингии, приведший к прошлой Великой Войне, выглядит спором детей в песочнице. Если СССР и прежде был врагом для Хозяев капиталистического мира, то теперь он стал для них врагом номер один, причем непримиримым. Выльется ли это в будущем в пожар уже новой мировой войны, – то пока не известно никому.

Но Сталина и Берию ненависть «мировой Закулисы» не беспокоила. Поскольку они хорошо знали, к чему в иной истории, в мире «Рассвета», привела глухая оборона на всех фронтах. Так может, наш переход в наступление, причем в той области, где Игроки считают себя чемпионами, даст лучший результат?

Шифрограмма посла США в Москве – Госдепартаменту

Русские утверждают, что наши парни в Китае, Рэнкин и Робертсон, угрожали советским атомной бомбой. Мы что, воюем с СССР? Жду инструкций.

Госдепартамент – президенту США.

Из аналитической записки

Война с СССР в настоящее время с высокой вероятностью приведет к утрате нами Европы, потере союзников и капитала. Что весьма отрицательно скажется на американских финансах и экономике.

Президент США Э. Стеттиниус

Рэнкин и Робертсон – идиоты! Госдепартаменту – выступить с разъяснениями перед русскими и в ООН. Наша позиция – сожалеем, что при усмирении китайских бунтовщиков против законной власти русские оказались не в то время и не в том месте. Мы готовы выплатить компенсацию. А Дугу передать, чтобы вправил мозги своим недоумкам!

Командующий Вооруженными силами США на Дальнем Востоке, генерал Макартур – в штаб 31-го армейского корпуса Армии США

Молодцы! Поставили русских на место! Кажется, штафирки наверху немного не поняли, – но помните, парни, победителей не судят! Не отступать и не сдаваться – и Америка вас не бросит! Завтра по русским позициям будет нанесен воздушный удар сокрушающей силы!

Лазарев Михаил Петрович.

Порт-Артур. 2 сентября 1950 г.

Город русской боевой славы. И лучшее место на ТОФе для службы в мирное время!

Прежде всего, вход во внутренний бассейн недопустимо мелководный. В русско-японскую, почти полвека назад, это уже было критично – лишь легкие крейсера и миноносцы проходили свободно, а всему, что крупнее, надо было прилива ждать. А сейчас и «Молотов» с «Калининым» при полной нагрузке – тоже, лишь в максимальную воду; ну а что будет, когда и если на ТОФ появятся авианосцы? И внутренний рейд мал, в сравнении с Петропавловск-Камчатским или Севастополем – и тесно для Большого Флота, и одна атомная бомба всех накроет, как в мышеловке. Так что, случись война – исключительно как передовая база легких сил. Но пока мир – предмет зависти всех служивых ТОФ!

Более мягкий климат – тут зиму и зимой-то назвать нельзя! Связь с Большой Землей не как на Камчатке или Сахалине – регулярно, три раза в неделю, поезда на Москву отходят. Культура уже какая-никакая – дом офицеров построили, есть матросский клуб, театр, три кинотеатра и шесть приличных ресторанов. Даже музей той, еще царской обороны, на бывшей легендарной батарее Электрический утес, – куда новобранцев водят на экскурсию, там даже пушки сохранились, одна 10-дюймовка образца 1892 года, из тех самых, что по японцам стреляли (в Кронштадте такие еще на действующих батареях стоят), а рядом 11-дюймовая мортира, тех же времен. Соцкультбыт налажен – и что немаловажно, девушки сюда охотно едут, так что семейные проблемы стоят куда менее остро, чем на Камчатке. Защитники Отечества весьма уважаемы, но когда жилье сразу дают… да и работу женам при желании можно найти, здесь или в Дальнем, пригородный поезд часто ходит. Так что Порт-Артур по духу сейчас здорово на Севастополь похож, Россия-матушка, никакой не Китай. А кто скажет обратное, тому башку оторвем – даром, что ли, наши деды геройствовали, и мы с японцами воевали?

Я сюда налегке прибыл, самолетом. Ну а тылы мои, Анюта с семейством, на поезде подтянутся. «Опять увидимся через полгода – нет уж, дети переезд вынесут, да и что за тяготы, проехать в мягком вагоне транссибирского экспресса, в войну куда хуже бывало». Пономаренко не возражал – и подозреваю, нагрузил он Анюту по своей линии чем-то. Не дай бог, как в Киеве в сорок четвертом – хотя тут вроде мятежа китайского населения не ожидается, а у меня возможность помочь любимой жене никто отобрать не сможет, я ж тут с правами Представителя Ставки, по-простому военный губернатор этого края по морской части. А здесь, не только в Порт-Артуре, но и на всем Ляодунском полуострове, куда еще город Дальний входит, – территория военно-морской базы, где даже не армия распоряжается, а флот.

Первые дни – в штабе и в самом городе хозяйство обозревал. Сегодня вот решил осмотреть объекты на побережье. Комиссия собралась представительная – я, еще командующий Порт-Артурской базой (напомню, что на флоте база это не только военный порт, а аналог военного округа) вице-адмирал Андреев, командующий Порт-Артурским оборонительным районом генерал-лейтенант Кабанов. Обоих я знал по прежней службе – Андреев в сорок пятом в Петропавловске был, Северо-Тихоокеанской флотилией командовал, ну а Кабанов, несмотря на сухопутное звание, личность во флоте легендарная – он в сорок первом на Ханко был, всю эпопею, затем до сорок четвертого на Севере, оборонительный район на Рыбачьем и Среднем, после Нарвикский оборонительный район под его рукой, и вот теперь здесь, комендант крепости, как бы по-старому назвали. Его епархию и осматриваем – береговую оборону.

Башенная 180-мм батарея в следующем году будет готова – бетонный массив в скале заканчивают, осенью начнут башни монтировать, такие же, как на крейсерах типа «Киров». Причем пушки, в отличие от более поздних «Свердловых» меньшего калибра, в перспективе могут стрелять атомными снарядами. Что при предельной дальности в сорок километров решает проблему с недостаточной меткостью на такой дистанции. А пока в наличии шесть 152-мм и 130-мм батарей, не башенные, пушки поодиночке в бетонных двориках. И такие же, целых восемь штук, тяжелые зенитные – спаренные 128-мм немецкие установки ставились в таких же двориках «временной мерой» до прибытия настоящих морских орудий, воистину, нет в России-матушке более постоянного, чем временное! Хотя против кораблей класса эсминец, и даже легкий крейсер, эти пушки вполне эффективны. А опыт прошедшей войны показал, что воздушный противник гораздо опаснее надводного – слабо мне верится в линкор «Монтана», стреляющий прямой наводкой по Порт-Артуру! У нас ведь тут на полуострове смешанная авиадивизия сидит.

Погода с утра была мерзейшая – уже третий день низкая облачность с дождем. Ну а мы осматриваем одну из таких «береговых-зенитных» батарей – четыре спаренных 128-мм немецких, итого восемь стволов, рядом платформа ПУАЗО и будка локатора с антенной РЛС, и еще приданная легкая батарея, четыре спарки автоматов ЗУ-23 для самообороны. Придраться было не к чему, все содержалось в исправности и чистоте, личный состав выглядел бодро, на вопросы отвечал четко. Майор, командир батареи, также выглядел исправным служакой, четко знающим устав. В общем, можно было ставить оценку «отлично» и ехать дальше!

– Товарищ вице-адмирал, разрешите обратиться к товарищу майору? Из штаба ПВО передают – рейс из Харбина на радиозапрос не отвечает!

– То есть как не отвечает? – майор уставился на прибежавшего старшину-посыльного. – Ну а мы тут при чем?

– Так цель в нашей зоне, тащ майор! Наш локатор ее уже ведет! Но это точно рейсовый – время, курс, все совпадает! Десять утра, суббота, всегда в нее, и еще по средам. Была бы вторая отметка, можно было сомневаться, а так ясно, он, родимый!

– Порядок должен быть! – наставительно сказал майор, взглянув на высокое начальство. – Объявить учебную тревогу! Наводчиков потренируем – боеприпасы не подавать! Пойдемте на КП, товарищи?

Погода тем временем поменялась. Облака разошлись, открыв окно ясного неба. А по краям облачная стена, освещенная солнцем, уходила на необозримую высоту. Красиво!

И из этой стены вдруг вывалился В-29, вместо аэрофлотовского «юнкерса»! Тоже четырехмоторный, и размером схож, но силуэт отличается, уж сколько заучивали по рисунку в альбоме! Самые зоркие на земле и просто глазом отличия увидели, ну а глянув в бинокль, уж не ошибиться никак! С Ту-4 или Не-277 схож, но точно мы знали, что наших, флотских, здесь и сейчас быть не может, а об учениях дальней авиации нас должны были предупредить!

– Мать твою… – произнес майор. – Боевая тревога! Проспали, суки. Кому-то – трибунал!

Завыл ревун. Солдаты бежали к орудиям. Майор медлил – бежать, в присутствии начальства, было не по уставу. А адмиралы тем более не бегают! Тем более что КП – вот он, рядом!

И тут от самолета оторвался какой-то предмет. И над ним раскрылся парашют! А бомбардировщик сменил курс, уходя на юго-восток!

Что это такое – в каждого офицера на ТОФе (да и прочих флотах) было вбито на уровне рефлексов. Еще при мне, в сорок шестом, начались учения, когда над кораблем или эскадрой сбрасывалась на парашюте «атомная бомба». За три, четыре, пять минут – время, необходимое для того, чтобы самолет мог уйти на безопасное расстояние, корабли должны были, дав полный ход еще при виде бомбардировщика, а теперь рассчитав снос бомбы ветром, максимально отойти от «эпицентра взрыва». При тридцати узлах даже три минуты это полторы мили, по-сухопутному почти три километра! И еще пилот мог изначально промазать на милю в сторону, даже по неподвижной цели – так что быстро определить, куда несет парашют, стало для флотских офицеров необходимым умением. Ну и прочие необходимые меры – удалить личный состав с палубы, включить «водяную завесу» (корабельную пожарную систему в режиме петергофских фонтанов – как показали полигонные испытания уже нашей Бомбы, поражающее действие светового излучения от этого снижается в разы). Но стоя на берегу, уклониться было нельзя! А ветер нес бомбу на внутренний бассейн! И весь город, стоящий на склонах, спускающихся к воде, окажется в зоне поражения!

Так что никто (после Сиани) не сомневался, американцы решились начать полномасштабную атомную войну! Сейчас полыхнет – и не станет города Порт-Артура, эскадры и всех нас. Было ли страшно – ну а вы как думали? Какую-то секунду все стояли в ступоре, вместо того чтобы отдать и исполнять уставную команду «атом», по которой надлежало укрыться кто где может, любая яма или канава даст хоть какую-то защиту, в сравнении с тем, чтобы стоять на открытом месте. Тем более на батарее было и подземное хозяйство, в том числе бетонированное – и времени еще хватило бы туда добежать. Но первым пришел в себя майор-комбат – и взревел, словно поднимая в атаку:

– Батарея, к бою! По бомбе огонь!

После он скажет – нам рассказывали, что атомная бомба это не просто заряд взрывчатки с запалом, а мудреное физическое устройство. И если удастся что-то в нем повредить, оно ведь не взорвется?

И ударили зенитки. Солдаты исполняли команду – каждый номер расчета делал свое дело, не думая, что сейчас вспыхнет в небе второе солнце, совсем низко – и от них останутся лишь тени на выжженной земле. Цель выглядела совсем как в упражнении «мишень на парашюте», дальномер исправно давал координаты на ПУАЗО, автоматика командовала электромоторами, наводящими стволы орудий, – люди лишь подавали на лоток досылателя, двадцать шесть кило снаряд, десять кило заряд, орудие готово, залп! Парашют почти скрылся за облачками разрывов – по нему стреляла и соседняя батарея, увидев пример, вот купол лопнул, и предмет под ним полетел вниз, в море, упал – и атомное солнце так и не вспыхнуло.

В это время мы, высокая комиссия, бежали к блиндажу, направляемые все тем же старшиной-посыльным, кто верно истолковал кивок майора и крикнул:

– Товарищи адмиралы, скорее сюда.

Кто сказал, что адмиралам бегать не положено, по мне так ненужное геройство не положено тем более. Вопрос еще, укрыл бы тот блиндаж от ударной волны? Но по крайней мере, не сгорим! И тут закричали:

– Сбили, падает!

И мы снова, вопреки инструкциям, стояли и смотрели. А если бы на бомбе сработал высотомер? Но лишь булькнуло где-то в миле от берега, место засекли с КДП.

А бомбардировщик не ушел! Спешно поднятая пара Миг-15 настигла американца над морем и, после короткого боя, завалила. Ни один парашют экипажа замечен не был, не спасся никто.

Вперед забегая, скажу – при «разборе полетов» выяснилось, что Ю-290 так и не вылетел из Харбина, из-за погоды. Оповещение о том по халатности было потеряно – виновные понесли суровое наказание.

Ну а нам с Андреевым – дым коромыслом. Поскольку в тот момент мы были уверены, что началась Третья мировая война! Хотя база и так уже с 27 августа была в режиме военного времени. Ох, как я жалел, что нет тут «пеналов» в скалах, крытых стоянок для подлодок, – как в Нарвике, Кабанов рассказывал, немцы начали строить, мы завершили! По всему городу военнослужащие, население и мобилизованные китайцы копали, сооружали убежища, возводили земляные насыпи вокруг отдельно стоящих домов, рыли котлованы для техники. Героями были зенитчики – доказавшие, что и атомные бомбы можно сбивать!

В Москву, в Главный Штаб ВМФ и лично Верховному, ушел подробный рапорт о случившемся, за подписями моей и Андреева. Вместе с так же подписанным представлением на Героя командиру батареи, «за расстрел в воздухе атомной бомбы, сброшенной на Порт-Артур».

И черт побери, через четыре дня Анюта приезжает, с детьми! Мне что делать – встретить и сразу назад отправить? Где оно, безопасное место при атомной войне – там, где сильнее ПВО, пока межконтинентальных баллистических еще нет!

Над Желтым морем.

2 сентября 1950 года, утро

Неблагодарное дело – метеоразведка! Тем, кто бомбы возят, и награды, и почет. А мы проходим по статье «обеспечивающее»! И летать приходится иногда в таких условиях, когда от земли рискнет оторваться лишь сумасшедший или склонный к суициду!

WB-29 93-й эскадрильи метеоразведки возвращался на базу. Над Шаньдуном, где еще позавчера было что-то пристойное, сейчас кипел адский котел! Гроза и ливень держали на земле красные истребители, которые устроили там нашим парням настоящую бойню. А мы должны были записать метеоусловия в указанных точках, чтобы потом метеорологи в штабе, помудрив над своими картами, определили путь циклона, – где будут тучи, а где ясное небо. Необходимейшая вещь для планирования будущего авиаудара. У нас, конечно, преимущество – азиатские циклоны идут с юга, с нашей территории, так что мы видим их путь с самого начала, а вот красные обнаруживают, когда ненастье уже приближается к ним. Но циклон – не трамвай, может повернуть внезапно и резко, вот и приходится заглядывать в пасть льву, туда, куда после могут полететь бомбардировщики. Зато красные быстро сообразили глушить наши радиомаяки. А навигация по курсу и скорости, с учетом ветров, тут дает совершенно непредсказуемый результат! Так что сейчас выйдем из облаков уже над морем, сориентируемся, и домой… хотя Окинава это такая дыра по сравнению со Штатами! Скорей бы уж макак добомбили, и конец этой войне!

Впереди мелькнул большой разрыв в облаках. Глаз циклона – видели такое в южных морях, вокруг ураган бушует, а тут солнце светит и штиль. Давай туда, все спокойнее, и сориентируемся – по времени, уже должны быть на меридиане Циндао! Если повезет, увидим береговую черту, точно определим свое место и курс до дома!

Определили. Гавани такой формы в Циндао точно нет! И если не изменяет память, тут есть лишь одно место столь характерного вида, русский Порт-Артур! Черт, отворот на юг, и полный газ моторам! Зато место уточнили:

– Штурман, курс проложи!

– Боб, погоди! – сказал наблюдатель-метеоролог (сидевший на месте бомбардира). – У меня тут еще один неистраченный зонд остался, сбросим его, чтоб русских напугать до мокрых штанов?

И контейнер на парашюте полетел вниз. Никакого радиосообщения на базу об этом не последовало, зачем? У парней из истребительно-бомбардировочных групп считается шиком над красными макаками пустые подвесные баки сбрасывать, здорово на напалмовые похожи, такая же серебристая сигара, только без красной полоски пояском, вот обделается кто-то, увидев, как ему на голову летит?

Они почти успели, облака были рядом. Но пара «мигарей», севших на хвост, оказались очень злы! Пропустили врага с Бомбой к охраняемой базе флота – и трибуналу после будешь доказывать, что возникла накладка, с утра облачность за сопки цеплялась, а по инструкции в такую погоду истребители сидят на земле, все ПВО на зенитчиках, – а когда погода улучшилась, поднять патруль просто не успели, очень не вовремя возник этот американец. Зато если собьем, это бесспорно вину смягчит!

Старлей, ведущий, зашел на цель с яростью, как в лобовую атаку – тучи близко, сейчас уйдет, лучше тараню, но не упущу, хоть позора не будет по приговору трибунала! Туша бомбардировщика стремительно росла в прицеле, очереди 37-мм и 23-мм пушек шли прямо в нее – и пилоту «Мига» очень повезло, что хвостовой стрелок был убит сразу. Истребитель ушел вниз, когда хвост врага был уже рядом, как показалось буквально в полусотне метров! Ведомый тоже успел отстреляться – и горящий WB-29 рухнул в волны Желтого моря. Из десяти человек экипажа не спасся никто.

Ну а отличить по виду метеоразведчик от носителя атомных бомб это невозможная задача. Особенно в пылу воздушного боя. Самолет WВ-29 из 93-й эскадрильи метеоразведки будет числиться как пропавший без вести над Китаем, провинция Шаньдун.

Поисково-водолазные работы в местах падения «бомбы» и предполагаемом сбитого самолета начнутся в этот же день, но упавший предмет так никогда и не будет найден. При падении без парашюта с многокилометровой высоты легкая конструкция метеозонда от удара о воду разлетелась на обломки, зарывшиеся в ил и растащенные волнами – неотличимые от прочего мусора и совсем не похожие на пятитонную болванку, которую искали. И версия о неудачной попытке атомного удара по Порт-Артуру так и останется в этой исторической реальности, не установленная достоверно, но и не опровергнутая.

Посол США в Москве – на запрос МИД СССР.

2 сентября 1950 г.

Американская сторона официально заявляет, что ни один из наших бомбардировщиков не совершал вылетов в направлении и Порт-Артура и не вторгался в советское воздушное пространство.

Москва, Кремль.

2 сентября 1950 г.

Сталин был взбешен. Никто никогда не видел, чтобы Вождь орал, топал ногами, закатывал истерику, как фюрер, повешенный четыре года назад, в сорок шестом, по приговору Штутгартского трибунала. Так ведь нерационально пар выпускать в свисток – гораздо эффективнее, все взвесив и продумав, уже не кричать, а действовать, решительно и беспощадно!

Сначала Мао, теперь Лазарев? И кто-то после еще будет возмущаться «государственным терроризмом»? Кстати, расследование уже ведется, от кого американцы узнали о прибытии Лазарева в Порт-Артур, и ведь нужно было еще какое-то время на утверждение операции и ее подготовку? Но в своей епархии мы разберемся сами, – а вот вас, заокеанская сволочь, будем ставить на место! Максимально жестко – если другого тона вы не понимаете!

И еще хватает наглости лгать, отрицая очевидное? После того, как весь город, весь гарнизон видел, доклады пришли, по всем каналам, всем ведомствам! Но если у них закоренелые гангстеры разгуливают на свободе, потому что «нет доказательств», вот такая подлая мораль, «было лишь то, что доказали», – а пока что, раз промахнулись, то будем считать, что ничего не было? А завтра они попробуют снова?! И если там даже была не бомба, – то из этой же темы!

На рабочем столе Вождя со дня Сианьской катастрофы лежали «атомные» материалы по событиям мира «Рассвета». Среди прочего там было упоминание о том, что перед ядерными бомбежками Японии американцы сбрасывали на японские города массогабаритные макеты атомных бомб, начиненные обычной взрывчаткой, – для получения опыта в реальных условиях. «Тыква», как они это называли, сброшенная на город, – однозначно подготовка к ядерному удару! Хотя в Сиани этого не замечено? А вот здесь решили попробовать!

Вы не понимаете иного языка, кроме силы? Ну что ж… Как Чингисхан ответил хорезмшаху Мухаммеду, «ты хотел войны, ты ее получишь»! Нет, нам пока не нужна Третья мировая, но ведь и вы вроде как с нами не воюете, а «демонстрируете свое неудовольствие» ядерным ударом? Но с чего вы решили, что в такие игры можете играть вы одни?

Папки на столе – планы под кодовыми названиями «Смерч», «Ласточка» (не по птичке, а по японскому удару мечом), «Зоопарк». Какой выберем?

Из Ноты Правительства СССР, врученной послу США в Москве 2 сентября 1950 года в 13.00

Сегодня, 2 сентября 1950 года, в 3 часа по московскому времени (10 часов по местному) самолет В-29 с опознавательными знаками ВВС США подверг бомбардировке советскую военно-морскую базу и город Порт-Артур. Бомба, сбитая зенитным огнем, упала в акваторию базы, не сработав.

Ввиду этого, СССР оставляет за собой право на любые ответные действия против военных объектов и вооруженных сил США в Китае, Японии и прилегающих морях, если сочтет, что это необходимо для обеспечения своей безопасности. Это же относится к военным объектам и вооруженным силам Китайской республики.

Вооруженные силы СССР и его союзников приведены в состояние полной боевой готовности и получили приказ решительно отвечать на любые военные провокации.

Это положение продлится до получения Правительством СССР исчерпывающих разъяснений от Правительства США и наказания виновных в инциденте.

Разговор по защищенному каналу связи.

Вашингтон, военный министр Эйзенхауэр – Шанхай, Макартур

– Дуг, что у тебя за бардак? Какая к чертям бомбежка Порт-Артура – ты решил начать войну с русскими, без санкции Конгресса?

– Айк, заявляю официально – ни один самолет из числа подчиненных мне бомбардировочных групп над Порт-Артуром не появлялся, и тем более не был там сбит. Больше того, В-29 бомбардировочных группы за последние сутки вообще не совершали боевых вылетов в Китае и не несли никаких потерь. Можно было бы заподозрить в самовольстве нашу макаку Чана, – но так как у него нет ни самолетов этого класса, ни тем более Бомб, то мое единственное объяснение, это русская провокация! Известно, что у Советов есть какое-то количество бомбардировщиков Ту-4, которые являются копией В-29, да и состоящий у них же на вооружении Хе-277 на него похож.

– Твои соображения, зачем это русским?

– Наиболее вероятное, блефуют! Хотят, чтобы мы отступили. Или проявляли сдержанность, учитывая теоретическую возможность их ответного удара.

– Насколько реален их действительный ответ?

– Думаю, что они не самоубийцы, с учетом нашего атомного превосходства? В любом случае мы должны действовать предельно решительно, чтобы не возникало сомнений в нашей силе!

Над Балтийским морем.

Ночь на 3 сентября 1950 г.

Тьма сверху, тьма снизу. Десять тысяч метров до земли. Вернее, до воды – остров Борнхольм, откуда взлетели час назад, остался к юго-западу. Не видно ни черта, – но это хорошо. Значит, и дичь нас не заметит!

Собачий холод за бортом. На Хейнкеле-219 гермокабина, можно обойтись без кислорода, только аварийные маски наготове, на случай разгерметизации. Мирно нарезаем в небе квадраты, слушая команды русского радиометриста со станции наведения. В войну такого не было, цель приходилось самостоятельно искать. Но и летали англичане и американцы в большом числе, так что уж кого-то всегда находили! Двадцать два сбитых англичанина, два В-24 и один В-17 – хотя русские нас и победили, но такого счета даже у их Покрышкина не было, двадцать пять четырехмоторных бомбардировщиков! Англичане были более легкой добычей, чем американцы, – и летали в основном ночью, и были слабее вооружены. И эти победы полностью подтверждены – сбитые или упали на германской территории, или их гибель четко наблюдалась!

В сорок третьем в Люфтваффе было всего две группы ночных перехватчиков на «Совах» – и мы были одной из них! Гамбург, затем Брест, когда мы прикрывали эскадру Тиле перед ее походом к Лиссабону, и снова Гамбург, где нас и застала капитуляция. Русские не зверствовали, и даже в концлагерь никого не посадили, – а впрочем, за что им было мстить пилотам ПВО, не воевавших на Восточном фронте и не запятнавших себя военными преступлениями? Особенно после того, как Роммель присягнул Советам. Части зенитной артиллерии, обороняющей немецкие города, переводили в Фольксармее даже не расформировывая, – чем экипажи перехватчиков хуже? В конце концов, мы защищали свой дом, свое Отечество, святое дело при любой власти – и за сумасшедшего фюрера отвечать не должны!

Новая присяга, «клянусь вместе с Советской Армией защищать свободную, демократическую Германию» – и мы уже в Фольксармее, даже прежние чины и выслугу лет сохранили! Делаем то, к чему привыкли и что умеем. Русские, конечно, страшный противник в воздушной войне, – но перехватывать ночью тяжелые бомберы у нас опыта побольше. А Хейнкель-219 семь лет назад был королём ночного неба – да и сейчас, хотя днём ему будет трудно против «Шутинг старов», «Вампиров» или русских «Стрел», после захода солнца идет совсем другая игра! Реактивные в темноте слепы – слышали, что у русских появился Як-25, двухмоторный, с радиолокатором, но они только-только начали поступать в строевые части, ещё не освоены и наверняка не слишком надёжны…. А мы своим инструментом владеем в совершенстве. Скорость 665, это недопустимо мало в бою против реактивных, – но должно хватить против RB-29, который пролетит здесь, возвращаясь на свою базу в Дании.

Эти стратегические разведчики уже попортили много крови и нервов русским – ночью долетая до Финского залива, вторгаясь в советское воздушное пространство над Прибалтикой (про Финляндию вообще молчим!), почти достигая Ленинграда. А так как каждый из них теоретически может нести атомную бомбу – при появлении разведчика восточнее меридиана Аландских островов, русское ПВО фактически начинало войну, наплевав на нейтральные воды, тяжелые зенитные батареи вели огонь на поражение, боевыми снарядами, небо освещали лучи прожекторов, взлетали истребители. Но очень трудно даже по радиолокационному наведению попасть в «сверхкрепость», идущую на десятикилометровой высоте со скоростью почти шестьсот. А истребители уже не успевали догнать удирающий бомбардировщик. И янки всегда уходили, сначала на запад, над Балтийским морем, до самых шведских территориальных вод, а затем на юг, и домой. Поначалу было, что они пролетали через шведское воздушное пространство – до тех пор, пока Стокгольм, после очередной советской ноты, потребовал объяснений уже от американцев: для страны, принимавшей у себя штаб-квартиру ООН, мириться со столь наглым нарушением своего суверенитета было просто неприлично! С тех пор разведчики на конечном участке летят одним и тем же маршрутом, над морем, мимо острова Борнхольм. А русская РЛС, поставленная там, четко фиксирует их курс и высоту.

Над нейтральными водами? Формально американцы были в своем праве. Но постоянные провокации янки на подступах к Ленинграду так разозлили высокие штабы в Москве и Берлине, что был отдан приказ – если разведчик и сегодня уйдет от русской ПВО, мимо нас он пролететь не должен! И если «сова» не успеет при классическом перехвате подняться на высоту цели и разогнаться до нужной скорости – значит, надо заранее занять позицию в небе, тем более что примерный курс и время пролета цели известны!

Проблемой было надежное опознавание «свой-чужой», радиоответчики уже были, но никто еще не проверял их в реальном бою. Наличествовал также риск столкновения ночью в небе – потому каждому из четырех задействованных перехватчиков была выделена своя зона. И кроме радара на Борнхольме, в море были русские корабли с локаторами, тоже включенные в общую радиосеть, взаимодействие отрабатывалось на учениях еще год назад. Теоретически место боя было в пределах досягаемости американских истребителей с датских баз, – но что даже новейшие Ф-84 увидят в небе ночью? И не успеют они вмешаться!

– 206-й, я Земля. Вижу цель. Пеленг 355, дальность 52.

Приятный голос у русской фройляйн. И безупречный хохдойч. После можно будет заглянуть познакомиться, благо локаторщики стоят не слишком далеко от аэродрома. Если, конечно, эскадрилью не перебросят с Борнхольма. И лучше уж прийти победителем – вот и повод, поблагодарить за помощь! А работа привычная – только скорость цели побольше, чем у «Ланкастеров», так что надо все расчеты делать в высоком темпе. И у американца вполне может быть прибор предупреждения об облучении РЛС, он же там и радиоразведку вел? Положим, к наземным русским радарам он привык уже, – а вот нас обнаружив, встревожится, изменит курс. Значит, придется заходить на цель вслепую, по наведению с земли. Если только там на базе не ловят наши переговоры – хотя счет уже на минуты пошел, пока сообразят, пока свяжутся. А вот в дальнейшем надо будет уже и это учесть!

Главное, рассчитать маневр! Пропустить В-29 мимо, и с разворотом, заходить в хвост, чтоб было преимущество по высоте, и дистанция не больше тысячи – тысячи пятисот! Это было дьявольски трудно, но спасибо земле, еще несколько раз давала целеуказания. И даже без локатора – есть еще теплопеленгатор! Вот американец, пятном на индикаторе! И если все рассчитали правильно, то сейчас будем у него не в хвосте, но позади в ракурсе под 45. И наше превышение по высоте, четыреста. Атака! Локатор в активный – уточнить дистанцию! Не успеет уже увернуться!

Янки что-то почуял, начал поворот вправо. Чем привел нас точно себе в хвост. И рвется пламя из-под крыльев – уходят на цель ракеты Hs-298, сначала одна, затем вторая. Прототипы этих управляемых снарядов были готовы еще в сорок четвертом, до ума их доводили уже после, на советских полигонах. Одна проскочила мимо, все ж не всегда нормально срабатывала система радионаведения, или оператор ошибся – зато вторая взорвалась под левым крылом разведчика, огонь вырвался из обоих левых моторов американца! В-29 машина очень живучая, но скорость и высоту он сейчас потеряет, и уже не уйдет! Шведский берег рядом, сейчас в их воздушное пространство войдем, если только не уже – плевать! Добыча ведь в прицеле!

И как над французским Брестом в сорок третьем. Вперед на полном газу моторов. С тысячи метров открыть огонь, снаряды 30-миллиметровых пушек прошивают тушу бомбардировщика, уже и в фюзеляже пламя, левое крыло целиком горит! С хвостовой установки и верхней башни потянулись было трассы крупнокалиберных пулеметов, но у нас в калибре и дальнобойности преимущество, ну вот, хвостовой стрелок заткнулся, убит! RB-29 поворачивает влево – это что, маневр уклонения? Бесполезно, для такой тяжелой машины. Нет – отлетает горящее крыло, изувеченный самолёт, кувыркаясь, летит к земле! Именно к земле – под нами берег, вполне различимый в темноте, мы в Швеции уже! А парашютов не видели ни одного, может быть, не разглядели ночью, но скорее, никто выпрыгнуть не смог, когда обломки самолета крутило. Нам тут делать нечего – ноги уносим, пусть дипломаты после отписываются!

«Сова» на снижении разгоняется почти до семисот. Кодовое сообщение в эфир – победа! Ответ с земли – радиопривод на посадку. Все действие разыгралось на протяжении каких-нибудь ста пятидесяти километров – дома будем через десять минут!

Что русской фройляйн подарить на память? Вообще, это возмутительная дискриминация: если немецкие фройляйн охотно встречаются с русскими офицерами и даже выходят за них замуж – то обратных случаев пока не отмечено.

Валентин Кунцевич «Скунс».

Китай, переправа через Хуанхэ.

2 сентября 1950 г.

Ну вот, я живой. А враги сдохли. Значит, я хорошо послужил СССР.

В той, прошлой жизни, мне было четыре года, когда Союз распался. Так что советскую жизнь я знаю лишь по рассказам отца – тридцать лет отслужившего в советской оборонке, а затем выброшенного на улицу за ненадобностью, доктор наук – и в сторожа на автостоянке. А мать, прежде не работавшая, все время скандалила и пилила отца, что «ты неудачник, не вписался в рынок, кому сейчас твои газовые турбины нужны, отчего я должна голодать?» Потому я никогда не любил мать, – а вот с отцом мы в лес ходили, на рыбалку, дача у нас была в Мещерском краю, который у Паустовского описан. Отец рассказывал мне, какая была прекрасная страна, которую мы по дури про…ли! А на дворе были проклятые девяностые, когда приходилось считать, хватит ли картошки с дачи дотянуть до весны. В девяносто восьмом отца сбила машина, парковались пьяные мажоры, которых «не нашли». И я уже тогда решил, что не прощу американцев, из-за которых погиб СССР.

Сначала мы ползли по мосту через Хуанхэ. Вернее, под мостом, под настилом, ночью, в темноте – в десятке метров под нами бурлила разлившаяся Желтая река, сорваться и упасть туда, со всем снаряжением, ну может, и не верная смерть, а процентов двадцать-тридцать вероятности, мы все же не пехота, а обученный подводный спецназ, – но это значило, миссию провалить! На том берегу закопалась американская десантура, железнодорожный мост не взорвали, ждали, что к ним экспедиционный корпус прорвется, который наши отрезали, – но мины поставили, только ручку повернуть, и все, нет тут на сотню километров вокруг другой переправы! Их позиции на том берегу, и на мосту, как мы разглядели, боевое охранение, один пост ближе к нашему берегу, и что-то еще у берега того. Мешки с песком, пулеметы и где-то по отделению солдат. И наверняка полевой телефон!

Мы проползли у янки буквально под ногами. Материализовались позади них уже на мосту, как в их голливудском ужастике. Десантура из 82-й, не пехота, у них и выучка и боевой дух были куда выше, – но секунд им не хватило, ведь не бдит никто с пальцем на спуске, когда явной опасности нет? Мордобоя не было – лишь хлопки из бесшумок, по заранее распределенным меж собой целям. Ни выстрелить, ни крикнуть никто не успел. Одного, как должно, живым – по пуле в каждое плечо, ну а дальше для экспресс-допроса, где у них и что заложено на мосту, и чтоб на телефон ответил, если позвонят. Упорный был, сволочь, – не новобранец, матерый сержант, судя по нашивкам, в Европе воевал шесть лет назад. И главное, вякал что-то про «союзников». Суки америкосские, с такими «друзьями», как вы, – никаких врагов не надо!

Раскололи мы его, как иначе? Одна из средних ферм с двух сторон заминирована, чтоб ее с быков сбросить. Подрыв по проводам, никаких радиовзрывателей нет. Для того и выставлено охранение на ближнем конце моста, чтоб наших саперов не пропустить. Есть еще пост почти у самого того берега, там крупнокалиберный пулемет. А больше на мосту никого нет.

Но шли мы все равно с осторожностью, перекатами. Впереди две пары – я, Мазур и еще Кот с Шизом (второй не псих, а раньше в ШИСБр служил, пересекался с нашим Смоленцевым, еще под Ленинградом в сорок втором, а с сорок седьмого у нас в кадрах). Не по путям, боже упаси, а прижимаясь к боковым фермам – одна пара выдвигается, вторая страхует. И синим фонариком с узким сектором видимости взад мигнуть – на пройденный нами участок выдвигаются саперы и группа поддержки. Мост длинный – Хуанхэ тут на километр разлилась!

Сигнал от саперов: неужели нашли? Значит, второй заряд в конце этого пролета… если американец не наврал! Когда нам остается совсем немного, слышу, затем различаю впереди движение. Бежит не меньше десятка, открыто, не маскируясь. Как я узнал позже, их караульный начальник позвонил на дальний пост – пленный ответил, но то ли он сумел как-то подать знак, то ли что-то еще показалось подозрительным. И «тревожная группа» выдвинулась, чтобы разобраться. Бежали, не крались – уверенные, что впереди свои? Или считали, что перейдут на скрытный режим, когда подойдут ближе?

Я с Котом чуть впереди, Мазур с Шизом – на другом краю моста и чуть позади. И у нас бесшумки – успели предки за пять лет сделать на АК приспособление для бесшумной и беспламенной стрельбы! Как было заранее сговорено, открываем огонь с десятка метров, два автоматических ствола спереди, два во фланг… блин, под свою бы пулю или рикошет не попасть, хотя по секторам и договорились, но в горячке боя всякое возможно! Американцы падают скошенные, но гремит выстрел, кажется даже в воздух, не в нас, кто-то успел. И взлетают на вражеском берегу осветительные ракеты, и я представляю, как надрывается телефон связи с дальним постом!

Вижу, как срывается с места пара Мазура, обгоняет нас, залегает. Теперь наша очередь. Бежим. И сталкиваемся с двумя отставшими американцами! Выстрел, Кот падает – я успеваю ответить и свалить стрелявшего, рыбкой вперед, перекатываюсь вбок, синяки после считать будем! Второй американец стреляет с запозданием, и не из «гаранда», а из кольта, офицер, что ли? Мазур и Шиз бьют по нему очередями, полного глушения нет, слышны частые хлопки – и визг пуль, лязг рикошетов о рельсы и балки. Блин, так в меня скорее попадут!

И голос впереди – аларм, аларм. Черт, так это у того америкоса воки-токи, рация УКВ, он подкрепление вызывает? Мазур, сука, стрелять прекрати – сейчас ты меня огнем отсекаешь от этого гада! А время на секунды – если решат, что своих на мосту уже списали, и ручку повернут? Как раз этот конец пролета и рванет, возле которого лежу!

Так что достаю РГД и швыряю на голос. И еще одну, для верности! Заткнулся, готов!

Архаровцы подтянулись. Разбираться и морды бить после буду, – а сейчас прикройте! Я под мост – где саперы, черт побери? Если здесь где-то… я не спец-сапер, но готовили нас по минно-взрывному делу очень даже хорошо! Вряд ли у янки было время ставить заряд с забивкой, в тело опорного быка. Значит, должны были положить максимально близко к несущим балкам моста. И не думаю, что ставили на неизвлекаемость, с хитрыми автономными прибамбасами – если хотели по мосту колонну своих танков пропустить, рванет от вибрации! Радиовзрыватели есть уже, но пока очень большая экзотика, у нас они с сорок первого применяются, а вот у немцев в войну их не было совсем, в США первые образцы в сорок девятом появились, обзор по новинкам зарубежной военной техники читал! И весит эта штука тридцать кило, вместе с батареями, и капризная пока – так что здесь скорее всего провода. Знаю, что есть хитрые схемы, когда у взведенной мины от перерезания провода может сработать, – но повторяю, не должно тут быть такого, если по мосту хотели пропустить своих, да не малый отряд, а две танковые дивизии, контакт отойдет, и что тогда? Ну а если все же, то и почувствовать ничего не успею. И жалеть обо мне в этом времени не будет никто – никакая «аня лазарева» меня тут не ждет. Мне лишь жалко будет, что мало америкосских сук на тот свет отправить успел!

Нашел. Перерезаю – только бы в реку не свалиться, ой, блин! Тут прямо над головой вспыхивает стрельба, причем по звуку – бьет наш ПК. Группа поддержки подоспела? А ей отвечает крупняк с американской стороны. Наши где – должны же услышать?

И тут я едва не полетел вниз. Висел в очень неудобном положении, – а когда мимо по небу летят залпы «градов», эта установка даже внешне больше на него похожа, чем на «катюшу», трубчатый пакет на шасси Зис-151, сильно впечатляет! И еще калибры вступили, – а с той стороны нет ничего, у десантуры по штату лишь минометы батальонного калибра и батарея легких гаубиц, против артиллерии танковой дивизии! Влезаю на опору, ну вот, уже устойчиво – и едва сдерживаюсь от того, чтоб не выстрелить в появившуюся в трех метрах фигуру. Саперы прибыли наконец:

– Тащ подполковник, дальше мы сами!

Сообщаю, что я нашел и где перерезал. И лезу на мост. Метрах в ста от нас сверкают вспышки выстрелов, американцы контратаковать пытаются, зачем? А пытались, значит, взорвать – и обнаружили, что облом! Теперь хотят нас оттеснить и мины в действие привести, хоть на бикфордов шнур, или по новой провод протянуть. А нам – хоть пять минут продержаться! Ну что ж, условленный сигнал на наш берег, «три зеленых свистка» – точное описание объекта «ракета зеленая сигнальная строенная, со звуком».

Мазур, что с Котом? Тяжелый – но жить будет? Он ведь меня спас – оказался от меня справа, ну а перед американцем левее, и какую цель первой выберет не левша? А чисто случайно, окажись я на его месте… Теперь надеюсь, выкарабкается – и не надо ему в американский тыл лезть. В отличие от меня – вот не признаюсь никому, даже отцу Адмиралу, или Большакову, или Смоленцеву – за все мои беды в прошлой жизни хочется мне тут лично американское кладбище заполнить! Чтоб побольше их угробить – и за все, суки, ответили!

Идут наши! Слышно, как мост гудит. Передовой отряд – танковый взвод, с пехотой на броне, за ним БТРы. Мимо нас проскакивают – хорошо, на пути никого из наших нет, только дохлые пиндосы! Вот уже бой идет на берегу, но нам туда не надо. У нашего отряда задача другая, ради которой мы себя и поберечь должны, – а что сейчас влезли, так кто бы сумел?

И еще идут – целый десяток Т-54 и столько же БТР. А наша артиллерия работать закончила, чтоб своих не прибить. Судя по звуку, бой от моста отдаляется – хорошо! А мы чего сидим – двигаемся тоже!

Если бы сам только что под мостом не лазал, не услышал бы! Едва слышно, будто кто-то там ползет – вот, металлом о металл ударился, снаряжение плохо подогнал? Саперы вроде закончили уже! Мазур с Шизой лезут вниз… ну а мне просто влом, не командирское это дело, когда подчиненные под рукой! Крик, выстрел, и что-то булькнуло. Мы, уже по-боевому рассредоточась, за укрытиями.

– Эй, что там?

– Американец лез! – голос Мазура. – Хотел вручную подорвать. Храбрый!

А как бы он сам уходил? Значит, и у них такие встречаются, кто может и на амбразуру? Учтем.

И хорошо, что сдох такой – вот даже у Смоленцева еще какое-то уважение к «достойному врагу» встречается. А по мне, так чем меньше у пиндосов в здешнем 2012-м будет героев, и чем больше либероидной швали – тем лучше для СССР! Надо было самому спуститься – был бы в моем кладбище еще один экземпляр. Ладно – наш поход лишь начинается!

А дрались они упорно! Как рассвело, и бой закончился – их пленных у нас оказалось едва сорок голов, причем половина раненые. Один Т-54 и два БТР из базук подбили, у нас убитых и раненых за семь десятков, наши и корейцы. Из нашей команды один лишь Кот, но мы и в бой на берегу фактически не вступали. А Котяра живой был, когда его в медсанбат отправляли – только бы выкарабкался! Ведь двадцати пяти лет парню не было, на фронте он был с сорок четвертого, на Одере повоевать успел, жены у него нет пока, родители в Ленинграде! И чуть не убили человека, суки пиндосские!

Властью своей, «опричника», лично я стараюсь не пользоваться без крайней нужды. Но тут был как раз такой случай – всех пленных американцев я приказал вывести в расход, под мою ответственность, и докладывайте кому хотите. Под предлогом обеспечения секретности, чтоб не было свидетелей, как колонна из нескольких десятков грузовиков и полугусеничных БТР с американскими белыми звездами уходит на юг.

В интересах выполнения задания. А кто и что подумает – плевать!

Жуков – Кравченко (ком. 6-й гвард. танковой армией), разговор по ВЧ. 3 сентября 1950 года, 6 утра по местному времени

Вам боевой приказ непонятен, товарищ генерал-полковник? Разворачивай все свое хозяйство на Циндао и вперед, как на Берлин! Маскировку под «корейцев-добровольцев» к чертям – товарищ Сталин разрешил! Американцы попадутся – бей и дави на общем основании, как врагов! С воздуха тебя прикроют, пехоту для городских боев придали, корейцы и наш ШИСБр, куда лучше маньчжур! Жду от тебя доклада о взятии Циндао!

Из обращения И. В. Сталина к советскому народу.

3 сентября 1950 г.

Шесть лет назад завершилась нашей Победой самая тяжелая, самая кровопролитная война, какую знала история. Война за само выживание человечества, спасение его от фашистского рабства. Мы помним и никогда не забудем, что в одном строю с нами сражались народы Англии и США. Мы помним ленд-лиз, северные конвои. Как и помощь в борьбе с японским милитаризмом, верным союзником гитлеровцев. И эту благодарность мы сохраним навеки.

Но правящая верхушка западных стран, промышленники и финансисты, уже тогда видели целью войны – лишь получение собственных прибылей и расширение рынков сбыта. И Победа для них – вовсе не победа, если народы многих стран Европы и Азии выбрали социалистический путь развития, если народы Африки не хотят больше безропотно подчиняться белым колониалистам. Мы не считаем, что коммунизм может быть принесен куда-либо на штыках Советской Армии, – но следуем долгу старшего товарища, помочь тем, кто сам выбрал этот путь, – подобно народам ГДР, Италии, Польши, Чехии, Болгарии, Венгрии, Румынии, Югославии, Греции, Кореи, Маньчжурии. А кто изъявит желание, то готовы и принять в братскую семью советских народов – как народы Словакии и Монголии. Также мы уважаем право народов Курдистана, Ирака, Сирии, Палестины – жить по своим законам, в той мере, в какой это не задевает интересов соседних стран. Также мы оказываем братскую интернациональную помощь народу Китая, которому режим Чан Кай Ши пытается навязать власть помещиков и иностранного капитала. Мы помогаем народу Вьетнама, под руководством коммунистической партии сражающемуся за освобождение своей страны от колониального ига. И это очень не по нраву мировому, прежде всего американскому капиталу, теряющему прибыль.

Банкиры с Уолл-Стрита не были на полях сражений. Они считали свои барыши. Ради которых готовы и сейчас ввергнуть мир в еще более страшную войну, уже с применением ядерного оружия – ведь не им идти на фронт! Их верный слуга, генерал Макартур, с полного одобрения Правительства США, озвучил нам ультиматум – немедленно прекратить помощь нашим китайским единомышленникам, уйти из Китая, а также из Маньчжурии, отдав их под власть Чан Кай Ши, белокитайской марионетки Соединенных Штатов. И выплатить ему контрибуцию – как еще назвать требование «возместить весь ущерб». Тогда Макартур обещает нам мир, «если будем хорошо себя вести», на его взгляд. Иначе же угрожает нам войной, в которой применит ядерное оружие!

25 августа, всего восемь дней назад, американский самолет сбросил атомную бомбу на Сиань, столицу китайского Освобожденного района. Погибло свыше двухсот тысяч человек, причем в большинстве не бойцов китайской Красной Армии, а мирных жителей. Погибли члены советской миссии. Полностью разрушен город, с памятниками огромной культурной ценности, возрастом в полторы тысячи лет. После чего экспедиционный корпус Армии США вторгся на территорию Освобожденного района, сея смерть и разрушения, совсем как гитлеровцы на советской земле девять лет назад. Чтобы не только привести Китай к покорности, но и показать всему миру, что будет с теми, кто не подчинится американскому империализму.

Нашему народу, нашей стране не нужна новая война. Мы еще не успели восстановить разрушенное, мы строим мирную жизнь. Но мы помним, чем всегда кончается умиротворение агрессора – как Мюнхен, 1938 года. Мы знаем американскую историю – как они, еще сто, двести лет назад заключали «справедливые» договора с индейцами, мир на вечные времена – вот только белым колонистам всегда доставались лучшие земли, а индейцы слабели – и скоро приходил черед нового, еще более «справедливого» договора. Ведь капиталу нужны не завоевания сами по себе, а прибыль в итоге. А потому он не остановится, и сколько продлится обещанный мир – как после Версаля 1919 года, или меньше?

Нам не нужна война. Но мы и не боимся войны – если речь идет о жизни нашей страны, нашего народа. Нам грозят атомным оружием – что ж, у нас оно тоже есть. А еще у нас есть правило – друзей, нам доверившихся, мы не бросаем, не предаем. И никто не смеет диктовать китайскому, корейскому, маньчжурскому народам, какой политический строй у себя выбирать. Но, наверное, в Вашингтоне считают, что им из-за океана виднее?

Я обращаюсь к народам Америки, Англии, Франции, Голландии, Бельгии, Дании, Норвегии. Эта война нужна только господам капиталистам, – а вы не получите ничего, кроме права снова умирать в окопах или под бомбами за чужие интересы. Не мы, а ваши правительства хотят начать эту войну. Так не жалуйтесь после, что вас не предупреждали!

Конечно, пока на земле существуют различные государства, неизбежно возникает столкновение интересов, которое может быть разрешено договором, – но лишь равноправным, с взаимными уступками. А ультиматумов, когда уступать должны только мы, – мы не признаем!

Гао Ган. Из речи в Харбине, 3 сентября 1950 г.

Проклятые американские бандиты показали свое истинное лицо. Им не нужен свободный Китай, им нужна территория, населенная безропотными рабами-кули. За их словами о «благе китайского народа» прячется звериный оскал убийц. Но мы помним, что Китай это великая и древняя страна, у нас была цивилизация, когда по американским прериям индейцы гоняли бизонов. Сейчас американцы считают, что если у них есть атомная бомба, то весь мир должен склониться перед ними в поклоне и принести дань? Думаю, что они жестоко ошибаются. Нация потомков сосланных каторжников, английского отребья, воров, разбойников и убийц хочет войны? Так она ее получит! Как и американская марионетка, собачка и лизоблюд Чан Кай Ши.

Мао Цзе-дун. Руины г. Сиань, 3 сентября 1950 г.

Я остаюсь со своим народом!

Русские предлагают свою помощь. Лечение в их госпитале, на их территории. Где я целиком окажусь в их власти. Проклятый предатель Гао Ган, наверное, уже нашептывает Сталину, как со мной поступить. И ведь советские, скорее всего, его послушают, – чтобы окончательно прибрать к рукам КПК! Не только Кан Шэн, слишком многие погибли, верные мне! И я не нужен советским – значит, после их «лечения» живым не останусь!

И зачем мне лечение? Первые три дня я чувствовал себя плохо, но сейчас мне гораздо лучше, я могу работать, значит, преодолел болезнь! Я еще нужен Китаю и революции! Смерть империалистам и предателям-ревизионистам! И даже к лучшему, что американцы нанесли удар – это даст нам законное право, подобно мудрой обезьяне на горе, смотреть, как насмерть дерутся тигры! А мы не можем участвовать, нам надо залечивать раны, нанесенные подлой агрессией, да хотя бы и Сиань восстановить! Мобилизованные по окрестным деревням рабочие уже прибывают, разбирают завалы, расчищают место. И народу, и армии надо будет видеть своего вождя!

А после, когда такие же бомбы упадут на Харбин, на Сеул, на Хабаровск, Владивосток и на Москву и Ленинград. В ответ, если Сталин не блефует, такая же участь постигнет Вашингтон, Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско… Но до того русские сбросят в море Чан Кай Ши, уж если объявили его виновным, а они такого не прощают!

И тогда Китай станет самой большой силой в мире.

Мао не знал, что при лучевой болезни (1-й степени) наступает временное улучшение. Длящееся неделю или две – до того как, при отсутствии лечения, скрутить насмерть. В то же время при правильном лечении, согласно нормативам, обещано возвращение солдата в строй – это норма для военнослужащих, не учитывает долговременное воздействие на организм. Вторая степень – это когда, опять же при лечении, в строй не возвращаются, и вообще выздоровление возможно. Третья – смерть через определенный срок. Четвертая – смерть сразу или через короткое время.

И потому большинство оставшихся в Сиани, в зоне радиационного заражения, были ходячими мертвецами. Поскольку не имели понятия о противорадиационных мерах. Немногочисленные советские врачи физически не могли помочь всем. И никто не имел права отлеживаться в безделье – все трудоспособные (включая схвативших дозу, подобно Мао) должны были работать, пока стоят на ногах.

Чан Кай Ши. Сказано в Шанхае, 3 сентября 1950 г.

Как все китайцы, я скорблю о погибших в Сиани. Мне больно видеть разрушения древней столицы Китая. Но я считаю, что виноваты в том не наши американские друзья, которые искренне хотели прекратить кровопролитие, а коммунистические смутьяны, из-за которых Китай не знает покоя уже сорок лет! И болезнь зашла уже так далеко, заразив значительную часть нашего народа, что иногда приходится поступать, как при эпидемии чумы: окружить больное место войсками и предать там все огню, не щадя никого, кто мог бы дальше распространить заразу.

Искренне надеюсь, что теперь, когда великая и могучая Америка решила вмешаться в войну на нашей стороне, искоренение коммунистической заразы пойдет быстрее и легче. И очень скоро мы все увидим обновленный, богатый и свободный Китай, по праву занимающий место в ряду мировых держав.

Призываю население оказать всемерную помощь этой высокой борьбе – помня, что чем скорее будут истреблены смутьяны, тем скорее придет процветание!

Доклад в Разведуправление (ГРУ СССР) от резидента в Шанхае (расшифровано)

Достоверно – Макартур и ЧКШ 5 сентября 12 часов в порту инспектируют прибывшую 33 пд Армии США. Покидаю город, согласно приказу.

Северодвинск (Молотовск), завод «Севмаш».

3 сентября 1950 г.

Подводная лодка уходит в поход. В чужие моря и заливы…

– Блин, какой му…к на радиоузле песню поставил? Вернемся, спрошу, коль не забуду.

– Да ну, Петрович, как лучше ведь хотели.

– А получается, как всегда.

– Думаешь, всерьез будет?

– Штатовцы, конечно, козлы, но не настолько же? Там ведь так и не решились? И до швыряния атомных не дошло?

– Так сами же историю изменили. И что теперь будет – одному господу известно.

– Тихо ты! Мои идут!

Огромная для этих лет подводная лодка, непривычно округлых очертаний, стояла у стенки завода. На причале собралась компания, где вперемешку были моряки и штатские. Конечно, завод, пребывание в ремонте – и нормой было, что экипаж тоже участвует, работая в цехах, и знакомы были флотские с заводскими. Но обычно мастер цеха не называет командира лодки, капитана первого ранга, по отчеству.

– Может, с нами в поход, тряхнешь стариной? – полушутя сказал командир.

– Да нет, окопался я уже тут, – ответил мастер, – и говорят, нужен, справляюсь хорошо. Вон и моя идет, с дочурой. В честь нашей «адмиральши» назвали, интересно, как она там?

– По партийной линии, большое начальство, – сказал командир, – заглядывал я к ним в гости, как в Москве был, зимой. И второго сына Михаилу Петровичу нашему родила, тоже, наверное, в адмиралы выйдет. Ну а у меня – один пока что.

– Елене Саввишне наше почтение!

– Ленок, ну зачем ты Петюню притащила? Простынет же!

– Ваня, тепло еще! Зато пусть посмотрит, как это, отец в море уходит. Доброго здравия всем!

Подходили еще – все женщины, кто-то с детьми. Мужчины пришли раньше. Кто-то собирался по трое, четверо, пятеро, кто-то стоял лишь со своей семьей, тихие разговоры были почти не слышны на фоне шума от заводских цехов. Утро, начало смены. А над морем туман.

– Мне пора, – сказал командир, – ну, до встречи, Елена моя Прекрасная. Ты только жди! Эй, мужики, покурили и хватит – проверка перед походом.

– А куда ж я от тебя денусь! – улыбнулась статная женщина с русой косой. – Ты только попробуй не вернуться!

– Да проверили уже все по десять раз, не сумлевайся, Петрович, – сказал мастер. – Эх, а вот услышу знакомое, «корабль к бою и походу изготовить»… Ну, может, еще Анюта вырастет, за моряка замуж выйдет.

– Проверка не помешает, – внушительно ответил командир, – когда ревун, это уже самое крайнее, а до того неофициально. Чего тебе говорить – знаешь же!

Моряки потянулись по сходням на борт. Остались лишь заводские. И женщины – одетые нарядно, и чтобы было что-то алое – косынка, шарф, платок на плечи. А Елена, жена командира, и еще четверо были в алых накидках-пальто, похожих на паруса.

– Да не беспокойтесь, Елена Саввична, – сказал мастер, – я вот на этой самой «моржихе» всю войну отходил. Ох, боязно, там ведь скольких людей уж сменили! Даже группманами, и то наши не все – в смысле из моего экипажа. Хотя нет никого, кто бы меньше года в команде. Эх, ребята!

– Боекомплект ведь загрузили по полной, – заметил кто-то, – ну, суки америкосские! А ведь тогда, если до драки дойдет, и победы на рубке надо вписать по полной? Еще те…

– Цыц! – одернули его. – Скажут, впишем. А пока – подписку ты давал?

– Ой, а куда идут-то? Мой мне так ничего и не сказал?

– Люба, ну ты что, глупая? В Полярный – некуда больше. Поскольку только там, кроме нас, у «моржихи» стоянка оборудована. Войны ведь пока нет!

– А если будет?

– Ну, чему быть, того не миновать. Ту выдюжили, вытянем и эту! Главное, сейчас нас врасплох уже не застанут!

– Может, не будет? И вернутся скоро.

– А куда они денутся – мы на «моржихе» и не из таких походов возвращались! Рассказать, так не поверите.

– А расскажи, Сань!

– После когда-нибудь! Когда разрешат.

На радиоузле сменили пластинку. Теперь из репродуктора слышался бодро-патриотический марш.

А позади провожающих, в цехах, уже шла работа над корпусами будущих «моржих».

Ленинград. 3 сентября 1950 г.

На перроне Московского вокзала стояли двое – пожилой мужчина импозантного вида и скромно одетая женщина лет сорока. У мужчины был большой чемодан, женщина налегке – провожала.

– Сегодня два раза была тревога, – сказала женщина, – пока учебная, но все равно… Сирены воют, все куда-то бегут. А я не стала – зачем? Если начнут бомбить, в убежищах будет лишь прах, с расплавившимися монетами и ключами – помнишь, что говорила эта, Лазарева?

– Еще не поздно купить второй билет, – сказал мужчина. – Лида, ну ты сама виновата. Ну что тебе стоило придержать язык и быть, как все? Ладно, разберемся сейчас!

– Разберемся?! – зло усмехнулась Лидия Чуковская. – А где ты был, папа, когда меня вышвыривали из Союза Писателей, что ж ты молчал, не вступился? И молчал, когда ко мне с милицией пришли, трудоустраивать – в госпиталь, вонючие горшки выносить и мыть, как Лазарева обещала. Меня, потомственную интеллигентку с высшим образованием, как какую-то Глашу из деревни Чувырлино?

– Лидочка, помолчи, люди же вокруг!

– А я устала молчать! И ждать, что когда-нибудь после. Ты знаешь, а я ведь даже не боюсь, если завтра будет война, и сюда упадет атомная бомба – меня не станет, но и эта проклятая власть падет, и мы станем свободны! И будет, как ты мне рассказывал, что было до большевиков.

– Лидочка!

– Что – Лидочка? Твои слова – что русская интеллигенция была судьей и совестью этой страны! Судьей – независимым и неприкосновенным. А не работником умственного труда, «сделал результат, получи плату», как в Европе. Или как у нас теперь – «если советская власть вам что-то дает, то имеет право и требовать». Ага, купили! А вы – продались!

– Лидочка, прекрати. Положа руку на сердце, Лазарева права – тебе было, что продавать?

– А и хорошо, что не было! Анна Андреевна, кого я боготворила – у нее большевики мужа расстреляли, сына гноили в тюрьме, а ее лишь поманили, она в Мурманск летит, «подвиги» красных моряков воспевать! Сынок ее Левушка, отсидев на лесоповале, – получил должность, доступ в архивы, и это правда, что гэбье звонило в его институт и предупредило, на такого-то сигналы о «неблагонадежности» не писать? Даже ученика и помощничка ему нашли, какого-то студента с истфака, Вальку-морячка, с которым Левушка вместе служил. И слился наш герой – творит, талант лелеет, с полного одобрения властей. А что обещали тебе, папа, – тому, что учил меня, «если тебе дали линованную бумагу, пиши поперек»? Большевики – ваш талант взяли в заложники, так же как семьи когда-то брали! И самое подлое, что они честны – работай, развивай, но будь за них!

– Лида, а разве это плохо? Если их власть сейчас совсем не такая, как в восемнадцатом году.

– Папа, ты дурак или слепой? Будь они все швондерами и шариковыми, было бы лучше, такая власть не продержалась бы и года! Но они сейчас – такие как Лазарева: умные, идейные, и воевать умеют, их Гитлеру свалить не удалось, хотя он всю Европу подмял! И даже таланты ценят, перестали в распыл пускать. Но они не интеллигенты, понимаешь? Ты мне рассказывал, что такое свобода, как при царе было, в «России, которую мы утратили», – когда интеллигент мог не зависеть ни от кого, плевать на власть, сам выбирать, где и кому служить, и его не смели тронуть иначе, чем по беспристрастному суду присяжных! А Лазареву спроси про такую свободу, она и не поймет! Или скажет, государству служить – долг раба! Как она перед нами разливалась – иди к нам, ты нам подходишь, хорошо работаешь, раб, будет тебе за это самая большая миска похлебки! А вы слушали, рот открыв, одна я пыталась вас удержать – и получила, больницу с горшками!

– Лидочка, ну это решаемо. Не крепостное же право! Могу похлопотать, трудоустроить поприличнее. Или замуж выйдешь, тогда по закону можешь не работать.

– Папа! Знаешь, отчего вы тогда проиграли? А вы слишком любили жизнь! Как Лазарева говорила – добро, это солдаты советской власти защищают нас от американских бомб. И плевать, что власть сволочная! Ах, вам талант позволяют развивать, и даже условия создают – и вы уже за. А уж «наших бьют», как тут иначе, ясно, на чьей стороне в драку лезть! А надо иногда все снести, не разбирая, чтобы место расчистить! Пусть кровь, грязь, трупы, пожарища вместо городов – и бывшие профессора университетов выкапывают мерзлую картошку на полях. Но это необходимо – чтобы после уже правильно начать. Я в госпитале такого наслушалась – ты знаешь, что при ампутации режут по живой ткани, чтобы гангрену остановить? И гнойные раны вскрывают, кромсают по живому. Больно, страшно, но надо, иначе умрешь! Так я надеюсь, что эту войну мы проиграем.

– Лида! Ты этого не говорила, а я не слышал!

– Проиграем. И я молюсь, чтобы такие, как Лазарева, попали на виселицу, а не пытались после переиграть, учтя опыт – и ведь учтут, и разожгут, и толпа поддержит, вспомнив, как хорошо было при коммунистах, не желая проходить крестный путь на Голгофу до конца! Папа, ну отчего у нее, и все есть, а у меня ничего? Ты спрашивал, отчего я этот ужасный берет надела, а не шляпку с вуалью, что мне идет, – так я скажу, что даже в этом на Лазареву не хочу быть похожей! А буду, как у Чернышевского, дама в трауре – которой лишь после победы красивой и нарядной дозволено быть.

– Ну и что ты докажешь таким протестом против власти?

– Да хоть совесть будет чиста, что не продалась! И после, когда свобода придет, новое общество начнется с таких, как мы! Как ты сам меня учил – и запомни, что твое предательство я никогда тебе не прощу! Ни тебе, ни братцу Николаю.

– Ты все же приезжай в Переделкино.

– Как выйдет, папа. Если жива буду. Надеюсь, что война все же начнется! И свобода придет.

Прогудел паровоз. Скоро отправление.

– Ну, до свидания, дочка, – сказал Корней Чуковский. И, осунувшись и сутулясь, подхватил чемодан, направился к вагону.

– Прощай, папа, – сказала Лидия Чуковская. И пошла к выходу, не оглянувшись ни разу.

Р. Джексон. Красные соколы.

Гл. «Китайский конфликт».

Изд. 1969 (альт-ист.)

В чем была причина того, что США, бесспорно ведущая авиационная держава, в 1950 году оказалась совершенно не готова к воздушной войне? Как ни парадоксально, причина нашей слабости лежала в нашей силе!

По положению на 1945 год день капитуляции Японии и окончания Второй мировой войны ВВС США были, безусловно, сильнейшими в мире. Как и американская авиационная промышленность, и наука. Кровавый опыт войны вызвал переоценку роли авиации (как и флота) в войне будущей – если сухопутные войска подверглись значительному сокращению, то ВВС это коснулось в гораздо меньшей мере, с учетом роста политической напряженности между коммунистическим лагерем и странами «свободного мира»; предполагалось, что пехоту для наземных битв предоставят союзники, а США будут ответственны за обеспечение господства в воздухе, – которое, как показал опыт, всегда определяет победу на суше. В итоге в наличии оказалось огромное количество авиачастей на устаревшей технике, требовавших на свое содержание колоссальных средств из бюджета, заметно урезанного в сравнении с военными годами.

Истребитель Ф-80 был несомненно, лучшим из реактивных боевых самолетов первого поколения, превосходя британские «вампир» и «метеор», немецкие Ме-262. В самом начале он страдал «детскими болезнями», но по мере избавления от них стал надежной и простой в эксплуатации боевой машиной, – что подтверждается долгой карьерой его учебной версии Т-33, летающей даже сейчас, когда Ф-80 давно заняли свое место в музеях. И тот факт, что США сумели создать этого фаворита, вступив на путь развития реактивной авиации позже, чем Англия и Германия, говорит о качестве американской науки и конструкторских кадров. Однако уже в 1946 году взлетел Ф-84, с еще лучшими характеристиками, в следующем году этот истребитель начал поступать в строевые части. Беда была лишь в том, что по финансовым соображениям выпуск новых прекрасных машин был весьма ограничен, – а как уже сказано, огромное число эскадрилий требовало для перевооружения весьма длительного времени и расходов! В итоге в 1950 году поршневые самолеты составляли в американской боевой авиации абсолютное большинство!

Ф-84 был совершенством – пределом, что могла дать аэродинамическая схема с прямым крылом. Проблема была в том, что стреловидное крыло в 1950 году было известно американским конструкторам, но спор о его преимуществах и недостатках так и не был разрешен! Ответ знали немцы, сумевшие к 1944 году накопить наибольший в мире опытный материал по продувкам в околозвуковой и сверхзвуковой аэродинамической трубе[101]. Однако же СССР досталось немецкое наследство почти полностью, на 99 процентов – люди, документация, опытные стенды – «свободный мир» же довольствовался обрывочными сведениями от случайных беглецов. В итоге возникла унизительная и маловероятная ситуация, когда США пришлось догонять Советы по результатам начавшейся войны!

Вызывает удивление, с какой решимостью и последовательностью русские приняли именно «стреловидную» схему. Реактивные истребители с прямым крылом так и остались у них опытными машинами или малосерийными образцами, первым по-настоящему массовым истребителем стал Миг-15. Причем есть данные, что в данном случае «Миг» означало не аббревиатуру КБ Микояна и Гуревича, а синоним русского слова «скорость», так как к разработке отдельных узлов самолета были привлечены коллективы Лавочкина и Яковлева. Очень удачным решением оказались гребни на крыле, улучшающие аэродинамику. До сих пор остается открытым вопрос, насколько ускорило русскую программу приобретение английских двигателей – очень быстрое освоение и совершенствование лицензионных образцов наводит на мысль, что Советы имели как минимум значительный конструкторский и технологический задел. Официально считается, что первый полет Миг-15 совершил в марте 1947[102], причем сразу было принято решение о запуске именно этого самолета в массовую серию и перевооружении на него большинства советских истребительных полков. С весны 1948 года «миги» начали поступать в строевые части все нарастающими темпами – особенно в западные и дальневосточные военные округа. С начала 1950 года к ним присоединился Як-25, очень удачный ночной перехватчик и дальний двухмоторный истребитель. Не была забыта и бомбардировочная авиация – в 1949-м на вооружение был принят Ил-28, ставший первым в мире массовым реактивным бомбардировщиком, на чертежах уже был и Ту-16, появившийся в войсках в самом конце Китайского конфликта. Русская военная авиация в конце 1940-х годов развивалась наиболее динамично, самыми быстрыми в мире темпами. И это оказалось недооценено в США!

Отчасти это объяснялось иезуитскими мерами русских, направленных на маскировку. «Если ты силен, сделай вид, что слаб», эти слова приписываются китайскому древнему мудрецу и воителю Сунь-Цзы. Реактивные истребители с прямым крылом в СССР были в очень малом числе – однако же именно они показывались публике на воздушных парадах, в газетах публиковались фотографии, а Миг-15 был покрыт завесой секретности. О существовании его было известно разведке ВВС США, но там преобладало мнение, что это не слишком удачная машина, выпущенная малой серией и отличающаяся высокой аварийностью, наподобие того, как японцы в самом конце той войны пытались экспериментировать с «зеро-райсен». Перевооружение проходило в обстановке тайны, с причастных брали подписку о неразглашении, угрожающей болтливым, не говоря уже об изменниках, самыми суровыми карами, причем не только им, но и семье. В результате на лето 1950 года мы не представляли истинного состояния русских военно-воздушных сил!

Для поддержки нашего гоминьдановского союзника ВВС США сосредоточили на китайских аэродромах очень крупную воздушную группировку, более чем в три тысячи самолетов. Также имелось более пятисот самолетов в авиации Чан Кай Ши. Однако это были исключительно поршневые машины – «тандерболты», «мустанги», В-25 и В-26. Ф-80 имели лишь 18-я истребительно-бомбардировочная группа (12-я, 44-я, 67-я эскадрильи, база Наха) на Окинаве, 51-я истребительная (16-я, 25-я, 26-я эскадрильи) и 49-я истребительно-бомбардировочная (7-я, 8-я, 9-я эскадрильи, база Мисава) в Японии. 8-я истребительно-бомбардировочная и 35-я истребительная группы[103], тоже в Японии (база Итадзуки), находились в процессе перевооружения. Но даже если их брать в расчет, то мы имели всего пятнадцать эскадрилий реактивных истребителей на весь Дальний Восток – при том, что русские сосредоточили там десять истребительных дивизий, больше тысячи Миг-15, уже освоенных летным составом! При том, что Миг-15 превосходил даже Ф-84 (которые на лето 1950-го находились лишь на территории США и в Англии). Также имелись три полка ночных перехватчиков Як-25 (Сахалин, Владивосток, Харбин). И две бомбардировочные дивизии, оснащенные Ил-28. С началом военных действий воздушная группировка Советов была еще усилена, так прибыло еще как минимум три полка на Ил-28, вошедших в состав ВВС Тихоокеанского флота, и немецкие штурмовые полки на Ме-262В.

И высшее командование американских вооруженных сил, и лично генерал Макартур, пребывали в блаженном неведении, отдавая приказы, совершенно не отвечающие обстановке и приводящие к бессмысленным потерям. А необоснованные угрозы применения нами ядерного оружия уже по советским войскам еще больше взвинтили обстановку, толкнув Советы действовать предельно решительно и жестоко. И расплачиваться за безответственность таких, как Рэнкин и Робертсон, пришлось ни в чем не повинным пилотам!

Прежде СССР очень нервно реагировал на нарушение своего воздушного пространства, причем бывали случаи, когда преследование нарушителей продолжалось и над нейтральной территорией – однако полеты вдоль границы без ее пересечения обычно не вызывали жестких мер. Но уже 2 сентября 1950 года RB-29 из 17-й разведывательной эскадрильи, летящий над Балтийским морем, был атакован и сбит русскими истребителями, причем без всякого предупреждения (экипаж погиб). В этот же день такой же разведчик из 13-й разведэскадрильи, пытавшийся провести обследование района Баку, также был сбит без предупреждения, над территорией иранского Курдистана (экипаж схвачен и выдан советскому командованию). На протесты американской стороны было официально заявлено, что в свете заявления Макартура (не подтвержденного, но и не опровергнутого Вашингтоном), все потенциальные носители ядерного оружия у советских границ будут уничтожаться, как прямая угроза безопасности СССР.

Что вызвало возмущение американских военных. Военный министр Эйзенхауэр открыто заявил президенту Стеттиниусу, что в отсутствие разведки он не гарантирует своевременного обнаружения советских приготовлений нападения на страны «свободного мира». Тем более что политическая ситуация в Европе и так накалилась до предела. Но холодным душем были известия из Китая – выходит, что американская воздушная дубинка вовсе не настолько тяжела, а скорее даже подгнила?

Даже в штабе Макартура не знали о заявлении Рэнкина, что «США применят ядерное оружие для деблокады окруженных войск». 2 сентября планировался налет силами трех бомбардировочных групп Стратегического Авиационного командования (19-я группа взлетала с Окинавы, 24-я и 31-я из Японии, на цель шли общим строем). Однако русские отнеслись к угрозе всерьез – и платить за чужой длинный язык пришлось летным экипажам!

Отчего не был учтен катастрофический опыт боев над переправами Хуанхэ 29 августа? И бой 30 августа над тем же местом, что было назначено целью в этот раз? Уже тогда было ясно, что поршневые самолеты не могут противостоять русским реактивным. Отчего не было принято во внимание, что маршрут полета пролегал на запад параллельно фронту, и локаторы на вражеской территории отлично видели большую группу самолетов, а значит, русские имели время поднять истребители и собрать их на подходе к цели? И ведь командование 19-й группы указывало Макартуру на эти сомнительные аспекты – получив в ответ грубый окрик, исполнять, а не искать оправданий для отказа! И восемьдесят один бомбардировщик был послан на верную смерть! В Европе В-29 уже заменялись на В-50 и В-36, оставаясь большей частью в эскадрильях специального назначения. На Дальнем Востоке ветеран В-29 оставался пока основным типом «стратега», хотя была уже одна группа (11-я) оснащенная В-36.

После это войдет в историю как «Шэньдунская бойня». Советы бросили в сражение четыре полных полка Миг-15, почти полтораста первоклассных истребителей – причем в уверенности, что наши самолеты несут атомные бомбы, отчего русские пилоты атаковали с яростью камикадзе. «Мустанги» с аэродрома Циндао прикрыть своих подопечных не могли, их просто растерзали как пес тряпку, от полного уничтожения истребители 91-й группы спасло лишь то, что советские не считали их приоритетными целями, стараясь бить прежде всего бомбардировщики. Раньше считалось, что строй В-29 за счет своего оборонительного вооружения может легко отбиться от атак истребителей, что в целом было подтверждено в налетах на Японию. Оказалось же, что системы наведения стрелковых турелей В-29 не отрабатывают по высокоскоростным целям, а дальность действительного огня русских авиапушек калибра 37 и 23 гораздо больше, чем пулеметов «браунинг» 12.7. Было сбито шестьдесят два бомбардировщика, еще семь не дотянули до базы или разбились при посадке, и шесть В-29 пришлось списать как не подлежащие ремонту, избитые так, что непонятно, как долетели, – и практически в каждом экипаже были убитые и раненые; ни один из вернувшихся самолетов не мог быть отправлен в повторный вылет, требуя ремонта, также было сбито двадцать три «мустанга», русские потерь не имели! И не подлежало сомнению, что если бы бомбардировщики не отвернули, а пытались прорваться к цели, шли до конца, то не уцелел бы никто! После чего на базах среди летного состава возникло брожение, граничащее с мятежом, «мы не камикадзе», экипажи открыто отказывались исполнять боевой приказ, пока не будет обеспечено прикрытие. Которого быть в тех условиях не могло – как уже сказано, мы всего имели на театре военных действий реактивных истребителей меньше, чем русские бросили в тот единственный бой! И у Ф-80 явно не хватало дальности сопровождать бомбардировщики до цели.

Макартур, однако, требовал повторить вылет. Послав В-36, у которых было больше шансов, на его взгляд. На что командир 11-й группы полковник Скотт заявил, что без прямого приказа из Вашингтона он не пошлет на убой ни один экипаж – по некоторым данным, слова были крайне недипломатичными. В историю же вошло – вы понимаете, сэр, что мы только что расписались в нашем воздушном бессилии? Хотите, чтобы это было еще наглядней показано всему миру?

Скотт был прав. Нельзя было найти более наглядного доказательства, что отныне, как и в прошедшую войну, реальная дальность бомбардировщика равна дальности истребителей его сопровождения. А ни Ф-80, ни Ф-84 категорически не годились на эту роль! В случае большой войны – уничтожение Советов первым ударом не будет, поскольку бомбардировщики до Москвы, Ленинграда, Киева, Горького, Сталинграда не долетят. Реальным был лишь сценарий постепенного продавливания вражеских рубежей: авиация из Англии и Дании превращает в радиоактивную пыль лишь ближние территории – Германию, Австрию, Италию, после занимаемые нашими войсками, туда переносятся авиабазы, и аналогично следующий этап. Однако этот план вызвал ужас у командования сухопутных войск – расчеты показали, что по самому оптимистическому сценарию атомными бомбами нанести русским потери больше тридцати процентов невозможно, а оставшееся придется добивать в наземном сражении! А насколько это легко и вообще реально – спросите у Гитлера в аду! Тем более что наши европейские союзники, которым по плану была отведена роль пехоты, показали резко отрицательное отношение.

(Примечание переводчика: Автор сглаживает углы. По его мнению, массовые уличные беспорядки в Париже, Лионе, Гавре, Марселе, когда полиция стреляла в народ, и число убитых и раненых насчитывалось сотнями – «янки, гоу хоум», «мы не хотим быть американским пушечным мясом», «при Петене шли умирать за Еврорейх, сейчас за прибыль банкиров с Уолл-Стрит, может, хватит?» – это всего лишь отрицательное отношение?)

Макартур, однако, упорно не желал понимать очевидного. Для него, истинного патриота своей страны, было подлинной ломкой устоев, что Америка пусть и временно утратила господство в воздухе. Только этим можно объяснить его приказ, завершившийся «воздушной Цусимой», – хотя Цусимский пролив лежал несколько к северу, эта воздушная битва вошла в анналы истории именно так. Когда с русской стороны участвовали, по уточненным данным, сорок истребителей Миг-15, которым противостояли восемьдесят шесть Ф-80. В результате Советы признали потерю одиннадцати своих истребителей, в обмен на семьдесят девять «Шутинг Старов», если включить сюда еще два разведчика Ф-80А, также попавших на зуб русским «стрелам». Не все потери пришлись на воздушный бой, не меньше десяти Ф-80 упали в море, не дотянув до дома, еще один разбился при посадке. Потери составили тридцать шесть пилотов погибшими и пропавшими без вести, еще тридцать восемь оказались в русском плену, спасти удалось лишь пятерых – столь низкий результат объясняется тем, что русские сбили летающую лодку-спасатель, по их заявлению, «не несшую положенных опознавательных знаков», после чего дальнейшие вылеты в район боя пришлось прекратить, так как прикрыть спасателей было нечем. Но стало ясно, что США не только уступают Советам в оснащении военно-воздушных сил реактивной техникой, но и качество этой техники сильно уступает русской.

А потом был Шанхай. И мир застыл в ожидании кровавой развязки, на пороге новой войны. Но Америка колебалась. Да, формально западный блок превосходил коммунистический, по числу ядерных зарядов, по удобному расположению баз. Однако у Советов оказались неожиданно сильные козыри – и никто не знал, что еще спрятано у них в рукаве! Пределом для одной атомной боеголовки считалось тридцать, сорок тысяч тонн тротилового эквивалента – термоядерная супербомба была лишь гипотезой, и вдруг оказалось, что у СССР это оружие уже имеется в войсках! И Западный мир вовсе не был единым и сплоченным перед красной угрозой – слова Форрестола, «лучше быть мертвым, чем красным», не встретили в Европе никакого понимания. Никто не ждал энтузиазма от французов, но и Британская империя категорически отказалась поддержать США в будущей войне!

Все могло быть иначе – окажись у Америки реальный воздушный меч, вместо бумажной дубинки. После дипломатического разрешения ситуации, когда призрак всепланетного атомного пожара отступил, были сделаны правильные выводы. Поршневые самолеты выводились из боевого состава ВВС США, передаваясь в Национальную Гвардию, или латиноамериканским, азиатским и африканским странам, или даже в частные руки. Уже зимой 1950 взлетел F-84G фирмы Рипаблик, а на Локхиде дан «зеленый свет» уже существующему проекту F-80E, оба со стреловидным крылом. Аутсайдером оказалась Норт-Америкэн, пытавшаяся переделать свой проект истребителя FJ-1 «Сейбр» (делался по заказу Флота) также на стреловидное крыло[104]– новый F-84 имел летные данные не хуже, но был почти доведен. Наконец, в 1951-м на вооружение будет принят американский фаворит в Китайской войне, «гроза Мигов», F-88, «Небесный демон» фирмы «Макдонелл».

Но это будет уже другая история и другая битва. Из грани Третьей мировой войны – в вялотекущий конфликт «войны по доверенности», китайцы убивают китайцев, а военная помощь извне строго дозированна и контролируется ООН.

Капитан 1-го ранга Скворцов Сергей Степанович, «Три Эс» (в 2012-м командир БЧ-2 атомной подводной лодки «Воронеж»).

Ракетный крейсер «Варяг», Восточно-Китайское море к югу от острова Ченджу

Кому война, кому мать родна. Вот не думал, что придется мне, как полковнику Тиббетсу, по мирному городу ядрен батоном стрелять! Впрочем, какой он мирный – там «вероятного противника» (хотя какой он «вероятный», если до такого дошло) тысяч пятьдесят голов. Подкатывает мне судьба случай, в компенсацию, что вместе со всеми, на «Воронеже», отличиться не успел!

Мы ведь в последний раз ракетами стреляли по немецким кораблям в ноябре сорок второго, в Порсангер-фиорде. А за «мирным атомом» в Атлантику ходили уже без меня! «Граниты» все выгрузили, сдали на «Второй минно-торпедный арсенал», это после его Курчатов для своих целей прибрал, а поначалу там действительно был объект флота, под нас построенный. Ну а дальше – ребята воевали, а я и еще десяток моих подчиненных чины и награды зарабатывали на полигонах и КБ. Так как слова о «крылатых ракетах – национальном оружии советского флота» были восприняты на самом верху максимально серьезно!

Дьявол, он ведь в мелочах! Копировать движок «гранита» (который в свою очередь, облегченная и форсированная «одноразовая» версия того, что был на Миг-21), – а где вы возьмете материалы и технологию их обработки? Приборы наведения – даже не бортовой комп, а просто гироскопы, реле, исполнительные привода, тут ведь важно, чтобы все не просто срабатывало, но с заданной точностью и быстротой. А локатор, на порядок выше существующих в этом времени? Аэродинамика – для отработки которой контрольная аппаратура нужна и сверхзвуковая труба? Ну и изюминка «гранита», искусственный интеллект, когда одна ракета в залпе координирует остальные, распределяет между ними цели.

Конечно, воспроизвести все не удалось. И то, что вышло в итоге, походило на образец примерно как Миг-15 на Миг-31. Или как «ньюпор» прошлой войны на Як-9. Но это летало! И даже, представьте, попадало в цель!

Планер и движок отрабатывали в виде «скоростных бомб». Припоминаю, что было в той истории, откуда мы провалились, такое – нечто похожее на сильно урезанный Миг-21 подвешивали к Ту-4 и сбрасывали на большой высоте. С пилотом внутри – и работа эта была смертельно опасной, поскольку даже катапультироваться на такой скорости и с теми креслами это огромный риск. Здесь же кроме «рекордного стенда», ракетного Як-1000, сверхзвук испытывали и на наших изделиях, над Каспием и степями западного Казахстана. Под конец летало уже вполне надежно, и могло быть принято на вооружение в варианте некоего аналога Фау-1, с ядерной боеголовкой точность на двухстах километрах выходила приемлемая. Причем назвали, вот юмор, так же как и у нас – «гранит», лишь с номером 1. И что еще забавнее, это числилось самолетом (сделали еще и пилотируемую версию, используемую как «многоразовый носитель» испытываемой аппаратуры). Проблема была, как воткнуть туда шасси, даже самой простой, «велосипедной» схемы!

«Гранит-2» это была версия с телеуправлением. С вариантами – ракету ведет локатор с самолета, или на ракете телекамера, передает изображение в реальном времени. Тоже гемор был страшный, хотя бы с отработкой автомата высоты, – чтобы оператор ракету в землю не вогнал, задано, что ниже определенного уровня идти нельзя, эту минимальную высоту надо держать автоматически. Поначалу она была сто метров, и условное попадание фиксировалось по проходу над целью. Затем отработали «клевок» на цель (тоже сколько возились, пока добились уверенного попадания в щит десять на десять метров). И первоначально для устойчивого телеуправления самолету наведения надо было идти в прямой видимости ракеты. После это расстояние довели до тридцати километров.

«Гранит-3», версия с самонаведением. В версии как РЛС, так и телевизионной – вот представьте телевизор с очень крупной разверткой, пиксели как квадраты на экране. Но если вам не видами любоваться, а тупо выводить самый темный в центр, то по оптически контрастной цели (корабль в море) работает вполне приемлемо. Главное – не излучает, и сама не поддается помехам!

А теперь представьте все это в одном флаконе! Может идти автономно, по заданному курсу. Принимает команды на коррекцию траектории. И под конец, команда включить режим СН!

Даже складные крылья появились, в сорок девятом. Но это пока экзотика, так что основной версией остается с обычным крылом. Подвешивается под бомбардировщик Ту-4 или Хе-277 (придется поршневым старичкам еще побыть в строю, пока Ту-95 нет). Так что против американских авианосцев – может работать лишь у нашего берега, где истребители прикроют. Но и это уже немало!

Восемь лет адовой работы! В отпуск ездил только три раза, в ведомственный санаторий в Крыму. Вот только (поймут ли это потомки в сытом и безопасном времени) действительно за душу брало дать стране уникальное оружие, опережающее время лет на десять, если не больше! Чтоб мне усталость, но вот их солдатам и морякам смерть! Ну и платят тут мне, по мерке 2012 года, наверное, как гендиректору «Газпрома». Живу на всем казенном. Даже семья – в прежней жизни женат был, разбежались, а в этой… Лиза-Лизавета, вот интересно, тоже, наверное, Анечкин кадр? Комсомолка, спортсменка (ну это сейчас у подавляющего большинства советских девушек встречается), студентка и просто красавица, не знаю как с точки зрения конкурсов красоты конца века, но точно в моем вкусе. Повоевать не успела, в эвакуации была, а отец у нее под Смоленском погиб. В самом деле любит или по Анечкиному приказу? Обидно, понимаешь, в человеке разочароваться будет!

И главный фронт. Обеспечить боеспособность оставшихся «гранитов»! За исключением тех, которые разобрали для изучения. Шесть боеголовок, по пятьсот килотонн – если считать, что у США сейчас где-то сотня с хвостом бомб, равных хиросимской той истории, так это выйдет даже перевес по тротиловому эквиваленту! Даже с учетом, что одну боеголовку благополучно рванули в сорок восьмом, под землей, чтоб американских шпионов не смущать, а еще одну разобрали для изучения. Я все ж больше эксплуатационник и по тактике, проектирование же ракет лишь в основе знаю! А там куча контрольно-измерительной аппаратуры нужна, чтобы проверить боеспособность. И особые условия хранения – «ну это мы обеспечим, товарищ Скворцов, вы только скажите, какие». Интересно, какое место на планете в этом времени более секретное и охраняемое, наше хозяйство или форт Нокс?

Местными «гранитами» стреляли с самолетов, как я сказал, с наземных стационарных установок, даже железнодорожную разработали, для нужд береговой обороны. А вот наши родные так не могут, у них перед пуском контейнер должен заполняться водой. «Воронеж» с севера уводить уже не было технической возможности. И тогда чья-то светлая голова (убью!) придумала:

«А отчего не воткнуть пусковую в любое корыто? Способное отгрести от берега миль на двести, радиус прикрытия авиацией – и дать залп».

Первый наш «ракетный крейсер» родился на том же Каспии. Самоходная баржа, бывший нефтевоз, выглядела… ну примерно как первый авианосец Рабочее-крестьянского Красного Флота «Коммуна» (Волга, 1919 год), такая же нефтяная баржа, на которой базировались гидропланы М-9[105]. Две пусковых (хотя никогда залпом не стреляли, но технический резерв иметь надо), подходящие как для «гранитов» местного изготовления, так и для подлинных, из XXI века. Сперва отстрелялись здешними изделиями (больше десяти пусков), и в завершение, потратили один «гранит» наш. Решили, что нужна уже мореходная платформа, для отработки тактических задач, а то и для реального применения.

На момент капитуляции Японии почти весь ее флот был на морском дне (только, в отличие от иной истории, здесь к этому и наши хорошо руку приложили). И вот, при разделе японского флота – достался нам учебный крейсер «Кашима». Верно говорят, что с шулером играть не садись – единственный уцелевший линкор «Харуна» по жеребьевке достался америкосам, и лишь затем, чтобы утопить его в сорок восьмом при испытании атомной бомбы. Тяжелый крейсер «Такао» (самый удачный класс японских кораблей!) забрали британцы. Легкий крейсер «Сакава» – французы. Еще два крейсера, тяжелый «Аоба» и легкий «Ойода», на момент капитуляции бывшие в ремонте, постановили не делить, а пустить на слом. Наконец, учебный «Кашии», однотипный с нашей «Кашимой», достался голландцам! А нам – этот вот недомерок, хотя и в приличном техническом состоянии, относительно новый (постройки 1940 года). Размером за шесть тысяч тонн, всего четыре ствола главного калибра в двух башнях, броня чисто символическая, ход 18 узлов – правда, помимо экипажа предусмотрены помещения для двух сотен курсантов. И вот из этого корыта – предстояло сделать грозу морей!

И ведь сделали! Плюс – что вражьи шпионы ничего заподозрить не могли. Загнали эту «Кашиму» к стенке Морзавода, в самый дальний затон, еще в сорок шестом, и совершенно не спеша (конструкция пусковых еще была не отработана) стали «переделывать под советские стандарты», как официально значилось. Катапульту с него еще при японцах сняли, поставив на освободившееся место за единственной трубой дополнительные зенитки – теперь их долой, зато появилась на палубе надстройка довольно уродливой формы, скрывающая две пусковые под «граниты», установленные жестко, в направлении вправо и вперед. Заменили радиоаппаратуру, и еще зенитки, японские 25-мм автоматы (в девичестве французские «гочкисы» образца еще двадцатых) на наши новые 30-мм (клон АК-230). Главный калибр остался тот же, как и машины. Запасных ракет не было. Такой вот получился ракетный крейсер «Москва-лайт» – назвали «Варяг», до появления в нашем флоте более современной боевой единицы, достойной этого славного имени.

Однако это плавучее недоразумение, коим волей Верховного Главнокомандующего командует ваш покорный слуга, способно реально запулить «гранитом» на дистанцию в двести морских миль – а с ядерной боеголовкой и подальше. Уже испытали стрельбой, в пустынном районе Охотского моря, возле Шантарских островов (забытый богом медвежий угол – в будущем я про него в книгах Федосеева, писателя и путешественника, читал). Прошло нормально – хотя по инструкции в мирное время запрещено заряжать ракеты в обе пусковые одновременно, а после старта положено тщательно осматривать палубу на предмет повреждений и возгораний. Весь экипаж, двести семьдесят три человека, под подпиской о неразглашении ходит. Так что пока мы, смею надеяться, может, и не туз в рукаве в военно-морском споре с янки, но уж валет точно.

Еще в начале августа мы перешли из Владивостока в Порт-Артур. Шли под охраной двух сторожевиков, и наши самолеты все время над головой крутились. В исторической гавани увидели эскадру, крейсер «Молотов» и четыре новых эсминца. Под охраной которых сейчас идем на юг. С заряженным в пусковую ядерным «гранитом», привет из двадцать первого века! Сколько было головняка, все системы ракеты проверить, и сказать, сработает с гарантией процентов девяносто! А на десять оставшихся, как я понял, какая-то подстраховка есть.

Когда по условленному радиокоду вскрыли запечатанный пакет – мне захотелось выругаться, а затем дерябнуть стакан водки. Мать-перемать, ладно, разгрузка американской дивизии, но сколько же там народу будет, совершенно постороннего мирняка? Но против приказа не попрешь!

– Да сволочи они там все! – сказал товарищ П. П. Корчагин, присланный куратором данной операции (и персонально моим – ведь арестует, а то и пристрелит, гад, если взбрыкну!). – Отставить интеллигентские сопли, мы коммунисты, должны приказ партии не задумываясь выполнять! Тем более нет там «наших» – советское консульство приказ получило эвакуироваться, иные граждане СССР тоже там не замечены, ну а местные сплошь белокитайцы, оплот и опора Чан Кай Ши! И чем меньше этой сволочи будет, тем чище на земле!

Товарищ Корчагин казался мне реликтом из комсомольских двадцатых. Когда «Гренада моя», и все просто, рубай шашкой гадов, которые не как мы! И что ж такой в ведомстве у нашего «жандарма» делает – до того из тех людей мне исключительно умные и циничные попадались, как сам комиссар ГБ Кириллов Александр Михайлович (хотя узнал я позже, что фамилия его это псевдоним прилипший, как у Владимира Ильича). А ты случайно, с Николаем Островским знаком не был, он не с тебя имя и фамилию своего персонажа взял? Отвечает, что нет, случайно совпало. И вообще морока с этими именами – вот знал он человека с именем Ледав – Лев Давидович Троцкий, так у того были большие неприятности в тридцать седьмом!

– Или мы их, или они нас, товарищ Скворцов! Есть большое опасение, что вторая бомба упадет на наших в Китае, американцы прямо пригрозили. А затем и на Харбин или Хабаровск. Так что – выбора нет. Не мы начали – и наше дело правое!

Ну, если так… Но водки после точно напьюсь!

Этот же день.

Восточно-Китайское море

Попав в СССР по ленд-лизу, этот пароход, ничем не выделяющийся в сотенной серии ему подобных, стал называться «Биробиджан». Успел отличиться в дальневосточной войне сорок пятого года, высадив десант в Маоку на Сахалине. Был возвращен в народное хозяйство, – но в сорок девятом мобилизован в состав ВМФ. Как было объявлено, для переделки в минный заградитель (в мирное время?), и действительно, на палубе появились минные рельсы, в корме лацпорты, и еще 76-мм зенитки на баке и на юте, и 37-мм автоматы в средней части, на спардеке. Но вот антенны необычной формы совершенно не были характерны для минного заградителя, не были они похожи и на стандартные для РЛС. И хотя работы велись под большим секретом, удалось узнать, что трюм (целый трюм!) занимала аппаратура непонятного назначения, которую привезли и монтировали не рабочие верфи, а какие-то неразговорчивые люди в военной форме, после чего крышка трюма была намертво задраена, а у тамбура, через который единственно можно было туда попасть, круглосуточно стоял вооруженный часовой. А в соседнем трюме был смонтирован мощный дизель-генератор. И в завершение прежняя команда с транспорта, поднявшего флаг вспомогательных судов ВМФ СССР и получившего имя «Луга», была полностью списана и заменена военным экипажем.

Русские хотят провести свой «эксперимент Радуга»?[106] Было желательно проследить! Так что разведка США получила приказ тщательно наблюдать за всем, связанным с этим судном!

И когда пришло сообщение, что «Луга» вдруг покинула Владивосток, а затем была обнаружена воздушной разведкой у корейского берега, курсом на юг, это первоначально вызвало недоумение. Ведь казалось логичнее проводить секретные эксперименты где-нибудь в дальнем углу Охотского моря, вдали от чужого наблюдения!

Затем кому-то в штабе пришло на ум сопоставить этот факт с тем, что русские ответственные лица, как удалось узнать, несколько раз называли «Лугу» – «маяком». Этот чин имел достаточно высокий допуск к тайнам, чтобы слышать о поисках «двери в будущее», доступ к которой якобы есть у русских, – что разведка пыталась выяснить еще пять лет назад. В свете текущих событий его доклада хватило, чтобы поставить на уши сначала Дальневосточное командование ВМС США, а затем и больших людей в Вашингтоне.

После ядерного удара по Сиани и ультиматума Макартура русские подозрительно молчат, – но вывели в море «маяк». Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кто придет на посланный сигнал!

Генерал Дуглас Макартур, главнокомандующий вооруженными силами США на Дальнем Востоке.

Шанхай, 5 сентября 1950 г.

Какой, к чертям, «фактор Х», есть он или нет? Если он есть, то это русское корыто может его притянуть? Так уничтожить к чертям!

Послушайте, мы стерпели, когда япошки утопили «Пэней»? Когда ваш противник полез за кольтом, надо стрелять первым. И мы, как джентльмены, целим пока не в лоб – я ж не приказываю сбросить Бомбу на Москву! – а дипломатично прострелим руку. Пусть русские видят, что мы начеку!

Флотские откажутся? Плевать, поднимите авиацию из Японии! Заодно пусть потренируются на плавучей мишени! Исполнять! Я за всё отвечу!

А после – пусть будут переговоры! Которые всегда должны быть – с позиции силы. Чтобы оппонент видел, мы с ним шутить не намерены!

Радиопереговоры, Шанхай – Вашингтон.

Защищенный канал связи Армии США

– Босс, Дуг приказал потопить какой-то русский транспорт в море, чтоб «показать твердость позиции США». Пресечь?

– Всего лишь транспорт? Ничего не предпринимайте.

Через два часа. Вашингтон, Белый дом.

Президент Эдвард Стеттиниус, Госсекретарь Джон Ф. Даллес

– Джон, вы идиот! Докладывать мне о таком в самом конце, среди «прочего»? Немедленно отмените!

Через пять минут.

«Прямой провод» Шанхай – Вашингтон

– Господин президент, генерала Макартура нет в штабе! Он выехал, вместе с генералиссимусом Чан Кай Ши.

Через десять минут.

«Прямой провод» Токио – Вашингтон

– Господин президент, поздно! Над морем идет воздушный бой! Я не могу выдернуть своих парней, их изобьют на отходе!

Еще через десять минут

– Господин президент, Шанхай не отвечает!

Над Восточно-Китайским морем.

5 сентября 1950 г.

Победитель получает всё. И горе проигравшему.

– Су-ко бле-ать, – сказал Джимми, – и к чор-то-вой мадер!

Он мог остаться на базе. Поскольку не был официально приписан к 35-й истребительной группе, а являлся всего лишь пилотом от «Локхид», демонстрирующим возможности F-80. Освоение реактивных истребителей в войсках сопровождалось резким ростом аварийности, доходило до того, что даже опытные пилоты, имеющие за плечами войну, просто боялись летать на «этих гробах». И Джимми их отлично понимал, вспоминая, как сам впервые сел в кабину «Шутинг стара» пять лет назад. Небо над Окинавой, бешеных япошек, и парни из эскадрильи, кто не вернулись – Тейт, Чендлер и еще Ральф Уивер «Пират», живой, но ставший калекой, в двадцать шесть лет прикованный к креслу. А Джошуа Джонсон, хороший парень и верный друг, кто грозил «за нашего Джимми любому морду набью, хоть он и ниггер», – погиб, не сумев совершить то, на чем сорвал свой джек-пот Джимми. Жизнь, она такая – как спорт, где победитель получает всё, ну а проигравший всё теряет. Так заведено Господом нашим, как сказал мистер капеллан – и грех на этот порядок обижаться!

Если, конечно, игра по правилам. Как пять лет назад, парни из «Локхид» честно выполнили свою часть договора. Спасли его, Джимми, от гнева самого Макартура – конечно, неделя военной тюрьмы были далеко не медовым месяцем в отеле «Плаза». Но быстро появился и адвокат с журналистами – и Джимми с удивлением узнал, что оказывается, он уже числится в подчинении Флота, который единственно имеет право его наказать, – но считает все мелким дисциплинарным проступком, наказание за который Джимми уже отбыл, при чем тут армеец Макартур, при всем уважении к его чину? Ущерб для репутации Армии США – ну а мы считаем гораздо большим ущербом для репутации ВМС США, что парень, впервые сумевший взлететь на Ф-80 с палубы, получил в награду военную тюрьму!

И деньги выплатили честно. Голова могла закружиться – столько он не зарабатывал раньше и за год! И предложили работу, пилотом на «Локхид» – после фотографий в газетах и репутации героя! Если бы тогда еще удалось «Локхиду» пропихнуть свой товар на только Армии, как раньше, но и Флоту! Но «Грумман» оказалась ловчее – хотя как сказал мистер Ламберт, вроде большой человек с фирмы, «у груммановцев самолеты дерьмо, зато связи с моряками давно налажены». Хотя Джимми и так не жаловался – платили на «Локхиде» в разы больше, чем на армейской службе!

Но и поручения давали рисковые. Иногда казалось – ему тут улыбаются, но держат затем, чтобы «было кого не жалко». Тем более что F-80 поначалу и был машиной очень норовистой, не каждому по силам – да и сам Джимми дважды катапультировался из падающего самолета, а вот другие испытатели разбивались насмерть! Но за пять лет «детские болезни» изжили, и модель F-8 °C казалась Джимми ничуть не более сложной в пилотировании, чем старый добрый Р-40 «уорхок», на котором он дрался с гуннами над Европой. Однако попробуй объясни это зелени, пришедшей в строевые эскадрильи уже после войны! Старые опытные пилоты, отлетав свою норму, ушли из ВВС, – те, кто остались, были сейчас комэсками или звеньевыми. А самолеты в большинстве остались прежние – «мустанги», «тандерболты», «корсары» составляли львиную долю авиапарка. Может, это было и правильно в самом начале – страшно представить, сколько парней побилось бы, пересади сразу после войны на реактивные всех! Это могли себе позволить лишь русские, где «ты один – никто, лишь толпа это всё»; в газетах писали, что при освоении их Миг-15, очень рискованной конструкции, аварийность достигала пятидесяти процентов, то есть из севших в кабину разбивался каждый второй! Но всем было ясно, что поршневые истребители против реактивных шансов не имеют – неторопливость перевооружения объяснялась финансами и тем, что «у других так же». Оказалось – не так!

Что большие парни из Вашингтона не поделили с русскими? Да у тех совершенно не американские правила, – как вчера говорил капеллан 35-й на проповеди, «наша вера это вера сильных, кто сам возьмет свое по праву – их вера, это вера слабаков и неудачников, надеющихся на соседа». Вот только Джимми был убежден, что учить кого-то жить это самое неблагодарное дело – так пусть бы русские жили своими «колхозами», с общими женами, детьми и имуществом, как сектанты из Юты, нам-то до этого что? Они совращают китайцев в свою коммунистическую веру? Так ведь не нас – какой с того Америке убыток? Умники говорят про «рынки сбыта» – так простите, Джимми не слышал, чтобы эти китайцы прежде покупали много американских товаров? Так зачем должны гибнуть в Китае американские парни? И зачем он, Джимми, тоже летит туда, откуда можно не вернуться?

Ведь жизнь, казалось, повернулась светлой стороной к бедному черному парню из трущоб! Хорошая работа, свой дом (правда, пока не выкупленный полностью), обращение «мистер», а не «эй, ниггер», успех у мисс (и не только черных!), есть уже кандидатуры, чтобы семью создать. Может быть, та актрисочка, кто говорит, что русская княгиня, ее отец после революции бежал от большевиков в Париж, а потом от немцев за океан – и до чего русские сентиментальны, сначала от меня нос воротила, а как я с ней несколько слов на ее языке, так готова уже, пришлось еще выучить, чтоб с ней болтать… И работа на музыкальном поле – не забыл господин Миллер своего давнего знакомца, вот только полеты много времени и сил отнимают, но и музыка останется, для души. Даже тот говнюк Уокер, что на него, Джимми, бочку катил, с помощью своего дядюшки из Вашингтона, и то заткнулся – тут как ни странно, русские помогли, прислав судейским официально заверенные показания Хартмана, того гунна, что на самом деле сбил Уокера над французским Брестом, так что обвинение в «умышленном расстреле своего ведущего местью за мордобой» рассыпалось в прах. Все есть – о чем когда-то мечтал!

Но командир 35-й истребительной сказал на общем инструктаже – парни, это очень важно для Америки! Мой старый друг, он сейчас высоко сидит, кто мне приказ передал, после добавил: «Представь, что русские заключили сделку с дьяволом. И на том корабле, который мы должны утопить, – то, что ему откроет двери в наш мир». Он говорил это совершенно серьезно. А потому – Соединенные Штаты надеются, что вы исполните свой долг!

А в 35-й группе – половина летного состава на «Шутинг старах» налет имеет ну совершенно смешной! И даже его учебный аналог в летных школах далеко не все видели – Т-33 массово лишь с прошлого года пошел. И сколько из этих парней не вернется, или будет, как Ральф Уивер, в инвалидном кресле в двадцать с небольшим лет?

И приняли его тут хорошо. Хотя это было чудо, «негр, летающий на реактивном». Или же еще один эффективный ход фирмы «Локхид», направившей в эту миссию именно его – уже если негр может, то крутым белым парням грех не уметь?

Ну и – но Джимми никогда бы не сказал это вслух – в счастливой жизни тоже были свои отрицательные стороны. Она казалась слишком пресной – для него, привыкшего зубами выгрызать себе лучшее место под солнцем! И по мере того как F-80 становился все более послушным и «укрощенным», все более сильным становилось желание – нет, не безумного риска, а подтверждения, что ты не неудачник, не слабак, не размазня! Что ты будешь готов преодолеть вызов, брошенный тебе судьбой!

А открыть дорогу дьяволу? Джимми никогда не был особо религиозен. Но также был и далек от русского атеизма, предписывающего взрывать церкви и убивать священников. Ведь если о какой-то вещи говорят уже тысячелетия, явно не самые глупые люди, то наверное, она того стоит? Хотя мистер Шоу, уже упомянутый капеллан 35-й истребительной, а одновременно и командир 39-й эскадрильи[107], подполковник, награжденный двумя Серебряными Звездами, говорил – если в городе над жителями есть шериф, то в мире над нами, русскими, британцами, гуннами, лягушатниками, макаронниками, макаками и кто там еще – нет никаких полицейских и судей! Что прекрасно, так как позволяет сильному взять свое. И справедливо, поскольку если кто-то владеет тем, что не может удержать, это высшая несправедливость и есть. В этом были, есть и будут причины всех войн, с библейских времен и до конца света. А Господь смотрит на это с высокой трибуны и делает ставки на победителя!

Стив Белью – Степан Белов, когда-то учивший его, Джимми, русскому языку, был русским? Нет, он – гражданин Соединенных Штатов, вон у самого генерала Эйзенхауэра были немецкие корни, и что? И вообще, разве мало примеров, когда даже лучшие приятели бьют друг другу морды, а после снова дружат? Так что даже интересно, так ли русские хороши в бою?

Русские хорошо прикрывали свое корыто – парни из 8-й эскадрильи тактической разведки (летали на тех же «Шутинг старах», в разведывательной модификации RF-80A) докладывали о двух эсминцах эскорта и истребительном патруле в воздухе, не менее шести Миг-15. Причем уже успели сбить одного разведчика, неосторожно приблизившегося к цели. Благо была облачность – и разведчики объект не теряли, наблюдая издали. Скоро придет расплата – что могут сделать шесть русских истребителей против двух полных авиагрупп, шести эскадрилий? Правда, три из них были истребительно-бомбардировочными, 8-й авиагруппы, не обученные вести воздушный бой. Но это были те же F-8 °C, быстрые и верткие, только несшие под крыльями по восемь 127-мм ракет.

Шли рассредоточенным боевым порядком. 40-я эскадрилья, двенадцать машин, умчалась вперед, группой «расчистки воздуха», чтобы снести русское прикрытие. За ней шла 39-я эскадрилья (восемнадцать истребителей), тремя эшелонами по высоте, на десяти, двадцати и тридцати тысячах футов. Под ней, снизу прижимаясь к облакам, на высоте всего пять пятьсот, шли ударные, тремя волнами, все три эскадрильи 8-й истребительно-бомбардировочной группы. И замыкала боевой порядок 41-я истребительная, в которой был и Джимми.

Слой облаков начинался от шести тысяч футов. Довольно плотный – снизу не было видно, что творится наверху. Но при таком своем численном перевесе ждать больших неприятностей не приходилось. Все задумывалось как один короткий мощный удар – топим русскую лоханку, летим домой, не надо мечтать, что вы перебьете всех русских в воздухе, оставьте что-то и другим, ок? Так сказал Большой Чин на предполетном инструктаже.

Вдруг пропала радиосвязь, в наушниках был лишь треск и шипение. На резервной волне было то же самое. Джимми слышал, что русские применяли подобные штучки еще на той войне с гуннами, глуша передачи на чужой волне. Это было неприятно, но не могло сильно помешать – ведь разведчики из 8-й эскадрильи успели дать координаты цели, уже достаточно близкие, чтобы русские успели выйти из этого квадрата моря необнаруженными.

И лишь когда сверху, через облака, посыпались первые огненные кометы сбитых, Джимми понял, что что-то пошло не так.

Подполковник Гриб Михаил Иванович, Герой Советского Союза, командир 6-го гвардейского истребительного полка ТОФ.

Над Восточно-Китайским морем, 5 сентября 1950 г.

Прав оказался тот, из Конторы – на войну ехали, на войну и попали!

Сухопутные воевали еще с 27 августа, сразу как началось. Ну а мы, авиация флота, пока лишь бдили. В отличие от войны сорок пятого года, когда в воздухе драки с самураями начались задолго до объявления войны – здесь американцы вели себя в целом прилично, не буду отрицать. Ну и у нас приказ был – исключительно при нарушении, никаких атак над нейтральными водами!

Сидели мы на самом юге Кореи. На острове Ченгду аэродром подскока был, обычно там от нас тоже звено базировалось, редко эскадрилья. Летали над морем, обеспечивали ПВО флота и баз. За пять лет, как там Мао и Чан били друг друга, ощущение, что «вот сейчас начнется» притупилось как-то. Дерутся там «белые» и «красные», – а после нам политработники разъяснили, что Мао конечно «красный», но как китайский Троцкий, а потому мы к нему настороженно и не слишком помогаем. Вот товарищ Гао Ган – это наш, как и корейские товарищи, их мы никому обижать не дадим! Так ведь и не трогал их никто!

И вдруг завертелось! Сначала в Китае – знали мы, что такое атомная бомба, учебный фильм видели и лекцию слушали, – но когда нам сообщили, что американцы пытались такую же на Порт-Артур сбросить? У нас, есть грех, поначалу кое-кто даже не поверил, знакомым звонил туда, злостно пользуясь служебным положением – так было? А в ответ, с матюгами, мы тут чуть не сгорели все, весь город видел – зенитчикам спасибо! И политработники тут же – это оказывается, такая американская манера, даже без всякой войны, вот спор у вас с ними, так они вам по морде для сговорчивости, и продолжают разговор, искренне себя в войне с вами не считая. Так что не лови ворон и готовься ответить. А ответка будет – иначе они стопроцентно еще раз попробуют!

Наши корабли в море мы прикрывали уже не раз. Но тут задача была особая. Какой-то пароход, курсом на юг, это в такое время и, по сути, во вражеской зоне? В непосредственном сопровождении, два эсминца, а дальнее прикрытие, целых два крейсера и четыре эсминца, идут километрах в пятидесяти к западу – такое обычно конвоям придавалось, а не одиночным транспортам! Мы же должны прикрывать его непрерывно, вот до этой точки. А дальше что? И что там на этом корыте ценное такое? Но приказ – надо выполнять!

Мороки было! Пока у нашего берега, хватало – в воздухе четверку держать, остальные на земле, в готовности к взлету. А вдали, у «мигаря» продолжительность полета час с небольшим, и это если на крейсерском режиме, воздушный бой не вести – часто меняться приходилось! Теоретически есть такой хитрый прием, как дозаправка в воздухе – выдвигается штанга перед кабиной, и надо ею в конус, болтающийся перед тобой на конце шланга, попасть, дальше автоматика сама шланг подключает, тебе лишь крантик открыть, и керосин в баки. Да только от винтов заправщика такая турбулентность, что даже четырехтонный «Миг» мотает, а как конус мечется, представьте сами – старлей Веткин из второй эскадрильи сказал, это как клизму дикой царапающейся кошке ставить![108] Тесновато на Ченгду, аэродром бывший японский, и подходы неудобные, там в центре острова гора, причем высокая, чуть меньше двух километров, вот представьте, как на посадку заходить? Но пришлось туда, всем полком. И целая эскадрилья в воздухе! Правда, посчитали мы, что не так много и требуется – дважды всем перемениться, вот и конечная точка уже. А как наши назад пойдут?

На четвертной смене и случилось. В воздухе была первая эскадрилья, и еще из штабного звена, лично я и капитан Туров моим ведомым. Итого четырнадцать Миг-15. Причем американцы явно что-то заподозрили, крутились возле их разведчики, да не «крепости», а реактивные, одного третья эскадрилья уже завалила.

Ходили сильно разомкнутым строем. Новый боевой порядок, не было такого в ту войну, лишь у реактивных появился – звено из шести самолетов, три пары. Слышал, что из-за этого американцы, из облаков издали смотрящие, не смогли разобрать, сколько нас – одна шестерка или две. И наша пара в довесок.

Облака – с редкими разрывами, но как одеяло. Где-то на тысяче восьмистах – две четыреста, ни сверху вниз не разобрать, ни наоборот. Помогло, что внизу у моряков, что мы прикрывали, был радар и сидел авианаводчик. Он нам и сообщил, что враги идут. Большим числом – с явно недружественными намерениями. А согласно приказу, мы имели право, и должны были, атаковать!

Радио – я «орел-один», веду бой, поднимай всех! Ну, теперь лишь десять-пятнадцать минут продержаться!

И слово «туман, туман, туман», вот так три раза – это тоже было обусловлено. Знакомо, еще по той войне – стоит внизу глушилка и забивает связь на вражьей волне. А мы – связь имеем, у нас длина волны другая!

Наводчик дает целеуказание. М-мать, сколько же их – несколько групп на разных высотах! Но вот с тактикой «расчистки воздуха» мы хорошо знакомы, ее немцы часто применяли. Ну, наводчик, не подведи! На скоростях придется играть!

За нас было, что американцы здесь радиолокационного поля не имели. А значит, и дальнего обнаружения. А мы знали, где они, – и успели позицию занять, выше и в стороне, покинув район обычного патрулирования. Их разведчики если и видели, то сообщить не могли – связи-то нет!

Лезем вверх, на форсаже. Высота и скорость наше всё! Помню характеристики их Ф-84, лучшего, что у американцев тут может быть… а ведь выходит, как Отечественная наоборот, бой Ме-109 против «ишачков», только в роли немцев мы. Это в смысле, что противник в горизонтали не уступит, а то и сильней, но вертикали – наши! Ну и преимущество в связи, даже если есть у них глушилка, то далеко, а наша, под боком! Значит, у них будет каждый сам за себя – а мы командой. Оглядываюсь – истребители идут, как на схеме в классе тактики, одно звено выше и правее, второе ниже и левее моей пары. Высота двенадцать с половиной, с локатора указывают, враг на десяти, мы ему слева заходим, хорошо бы еще в ракурсе на «восемь часов», а уж на семь или шесть, предел мечтаний! Нет, не успеваем чисто в хвост, но атаковать уже можно. И ведь солнце на юге, – то есть у нас за левым плечом будет, когда развернемся в атаку. А вот им придется через солнечный диск взгляд переводить, чтобы оглядывать наш сектор – и видно хуже, и зайчики в глазах. Вот, вижу их – как группа точек далеко внизу! «“Орлы”, я “Орел-один”, атакуем!»

И вниз. Скорость за тысячу! А эти в прицеле растут, вот уже силуэты различаю, пожалуй что Ф-80, нос заострен, и Ф-84 компактнее смотрится на картине, вживую-то я их пока не видел! Мы на них сверху и догоняем, они на крейсерском режиме шли, где-то шестьсот, то есть дистанция на километр сокращается за секунды! Они эшелонами идут, по четверкам, сдвинувшись тоже к солнцу. Так значит нижние и увидят не сразу! Вот один из американцев задергался, заметил – а связи у них нет, нам обещали, что и основной и резервные частоты у них шумом забьют! Стреляет, из шести пулеметов, просто перед собой, чтобы своих предупредить. Поздно!

Чем слетанная эскадрилья от новичков отличается? Тем, что каждая пара свой маневр знает. Цели разобрали – и первая атака наша, самых верхних снесли мгновенно, вот чем калибр 23 от 20 отличается, а снаряд вдвое тяжелее, двести граммов и девяносто, и начинка уже не тротил, а посильней. Ну а 37-мм просто разваливает истребитель на части. Они там успели разомкнуться – но из-под атаки уже не выйти никак, не выскочить из «конуса прицела». Бьем! Оценить результат времени нет, проскакиваем вниз, и сразу на выход из пике, и высоту не терять, и не дать тем времени ситуацию оценить – ох, в глазах темно, но все ж хорошая вещь противоперегрузочный костюм, интересно, у американцев они есть? Вверх, быстро! Теперь и оглянуться можно.

Американцы из боя не вышли, хотя снесли мы у них половину. Даже на верхнем эшелоне двое их дерутся с нашей четверкой – уже пытались схему боя построить, чтобы не дать нам выскакивать наверх, ловить, когда скорость потеряем – хорошо, и это было обусловлено, одно наше звено вниз не пошло, осталось в прикрытии, отрабатывали мы эту тактику на учениях. Янки упорные – хотя в эскадрилью «расчистки воздуха», ведь должны были самых опытных воздушных бойцов подобрать. Но мы на виражи не лезем, а идем на вертикаль, им за нами не угнаться. А теперь повторим!

Еще несколько комет к земле. И закрутился «догфайт». Врагов еще пятеро, нас тринадцать, одного не хватает, во втором звене, «орел-два», кто? «Орел-два-семь», лейтенант Жердев, из молодых, под пулеметы попал, тянет прежним курсом, на север, домой, двое его добить пытаются, нехорошо раненых обижать! «Орел-два» без моей команды отреагировал, успел свиражить, и пять «мигов» против двух «шутингов», это даже не смешно! Ну вот, одного завалили, с дымом и пламенем, второй непонятно, вроде закувыркался, но выровнялся и вниз потянул. Слышу, «орел два-два, добей». Трое оставшихся американцев, наконец сообразив, что сегодня не их день, ныряют в облака.

Авианаводчик орет, главная цель на подлете! То есть самая большая группа. Кто-то наверху, а внизу ударники, черт, их выбить! Снова собираемся в единый строй, только «два-два» с ведомым подбитого все же прикончили, теперь отстают. А счет на секунды!

Высота пять пятьсот. Выйти на десять тысяч уже не успеем. На одном горизонте с их средним эшелоном, вижу уже, на встречных курсах! Завязнем с ними на виражах, верхние свалятся на нас, ну а нижние будут просто статистами. В принципе, шансы неплохие… для немцев было бы! Нам рассказывали, их хваленые асы вот так любили, в бой с истребителями ввязались, себе личный счет, – а что штурмовики в это время прикрываемый объект раскатают, на то хартманам плевать!

На встречных курсах – нас перехватить не успевают. Разлетаемся, взаимно без ущерба. Но нас одиннадцать, их шестеро, а верхние где? Вниз идут, своим на помощь – было бы хуже, если бы ждали нас наверху, не давая высоту набрать! Сейчас снова будет свалка – а вот так получите! «Орел-один-один», бей нижних! Мы прикроем!

И первое звено, все шестеро, пикирует на четверку Ф-80, идущую над самыми облаками! Всех вынести не получилось – но одного достали! И сами ухнули в облака! А наверху драка, «орел-два», на вертикаль уходи!

И голос в эфире:

– Я Орел-один-один, тут их внизу дофига! Бьем!

Голос авианаводчика:

– Подходите к «рубежу один»! То есть дальше которого супостата к цели пускать нельзя!

– Орлы, я «орел-один», вниз! Бьем ударных!

И ныряем в облака – обычно таким маневром выходят из боя. Пробиваем, и – мать-перемать, да сколько же вас тут?

И завертелась карусель, на высоте от пятисот до полутора! «Шутинг стар» для «мига» все же не добыча, как «мустанг». Но и не противник на равных – у нас вес на тонну меньше, а движок выдает тяги на полтонны больше. И нагрузка на крыло у нас меньше, так что крутимся, как черти на сковородке! Ох, бля-я-я… что бы без противоперегрузочных костюмов делали?! И щитки на фюзеляже, «воздушные тормоза», тоже оказались иногда полезным делом – скорость сбросить, противник перед проскочит! И разгоняемся мы резвей! И вооружение у нас – все же «Миг» несколько пуль 12.7 словить может без особой беды, а вот наши снаряды с мгновенным разрывом это надо видеть! Вот одиночный Р-80 идет пересекающимся, ведущего потерял – успеваю поправку внести и насаживаю на очередь – и он взрывается, рассыпаясь на обломки!

Но большая группа американцев уходит вперед, к цели! Вырываюсь из свалки – вижу, что это сумела сделать еще одна пара. И мой ведомый, Санька Туров, идет за мной!

А они даже не маневрируют! Смешно, разве можно уйти от нас в горизонтали? Захожу в хвост, стреляю – вот, горит, падает! Переношу прицел на его соседа, короткая очередь, тоже готов! Зеленые, что ли, не пытаются ни отвернуть, ни даже в облака уйти, совсем же рядом, над головой! Валю третьего, как мишень. Итого пять у меня за сегодня, сколько снарядов осталось? Пропускаю вперед Саню, он валит четвертого. А они все рвутся вперед, ну прямо как наши «Илы» – только стрелков у них нет, хвосты прикрыть нечем! Еще один готов!

Голос по радио – «орел-один, сзади» – и обрывается! Вторая пара, что за нами рванула, дерется с пятью американцами. Вернее, один – второго нашего уже сбили!

И голос авианаводчика: «Прошли рубеж один», подходите к «ноль»», – то есть там, где и нас и их встретят корабельные зенитки. Орлы, что там у вас?

Значит, впереди – ударники. А позади – истребители прикрытия. И лишь мы двое можем им как-то помешать! Так что – работаем дальше. В той эскадрилье, что перед нами, еще девятеро. Захожу в атаку на оставшегося без пары, – а он уже маневрирует, сцуко, скольжением в сторону уходит, ну так мы скорость уравниваем и бьем. Это выходит, у них ведомые были, кто лишь за хвост командира держаться умел?

Мы с Саней успели завалить еще двоих, когда меня достали. «Миг» задрожал под ударами пуль, дергаю машину в облака, не слушается, и мигает лампочка «пожар». Дергаю ручку катапульты на высоте меньше километра. Страха не было – лишь мысли все сделать, как надо, спину выпрямить, руки к подлокотникам прижать. Если не успеет раскрыться, я тоже ничего не успею почувствовать! Но раскрылся, как положено. И надувная лодка из аварийного запаса тоже сработала исправно.

А Санек вроде уйти успел. Не видел я падающий «миг» с синей «четверкой». Что над головой творится, – но бой быстро смещается вперед. Остается лишь надеяться, что наши подберут. Ну и последнее средство, на крайний случай! Как шесть лет назад у итальянского берега было. Такой же талисман в кармане ношу.

А кто там плавает, метрах в трехстах? Наш или американец? Если наш – то вдвоем и выживать легче. А если враг – убью или в плен возьму. И лишний аварийный запас, что у него – мне не помешает.

То же время и место. Джимми

Вот и не верь после в «счастливый» камуфляж! На фирме «Локхид» уже привыкли к причудам одного из своих пилотов, не садиться в самолет, не нарисовав на нем свой собственный знак, приносящий удачу. Не разрисовывать весь истребитель в «русские» цвета, зелено-черный сверху и синий снизу, но хотя бы изобразить на киле пятиконечную красную звездочку и под ней перекрещенные молот и кривой длинный нож. Издали это было похоже на кровавый череп с костями – за что сам Джимми получил прозвище «Красный Пират» – прилепилось настолько, что даже сделалось позывным.

Причем оба раза, когда ему, уже работая на «Локхид», приходилось катапультироваться из падающего самолета, это была машина без «счастливого знака», исходной окраски! И вот, третий раз здесь – когда командир группы расшумелся, мы с русскими вроде как воюем, так что эту гадость сотри. И в самом деле, неудобно, пришлось закрасить. И вот…

Джимми с уважением относился к русским пилотам – помня рассказы своего механика, Стива Белью. Но можно ли считать великой авиационной державой ту, где летают на деревянных самолетах? Японцы тоже были храбры и дрались, себя не жалея – и спасло это их от «охоты на индеек», избиения в воздухе над Тихим океаном? У русских же было очень небольшое число реактивных истребителей, похожих на Ф-80 (так было в справочнике), также указывалось, что они проводят опыты с самолетами со стреловидным крылом – что, по мнению инженеров с «Локхид», также невысоко характеризовало русских конструкторов. Японцы под конец тоже пытались что-то сделать с крылом обратной стреловидности – и эти истребители в конечном счете оказались более опасны для собственных пилотов! А за соломинку «чудо-решения» обычно хватается тот, кто не рассчитывает победить.

И вдруг все перевернулось! Русские «стрелы» – которых оказалось неожиданно много, в этом конфликте у них вообще не были замечены поршневые истребители – устроили бойню «мустангам» над Шэнси. Затем досталось «суперкрепостям». Правда, в обоих случаях русские имели дело не с реактивными. А в Воздушном корпусе Армии США решительно все были уверены, что Ф-80 это лучший истребитель в мире, превосходящий даже британские «вампиры» и «метеоры»! Новейший Ф-84 номинально имел лучшие характеристики, – но про него ходили разговоры, что при скорости свыше пятисот миль в час самолет превращается в неуправляемый снаряд, а трудности с наземным обслуживанием вызывают ужас у механиков, и что его топливная система замерзает в мороз – отчего на последней модификации Ф-84Д двигатель работает не на керосине, а на 100-октановом бензине. Джимми не летал на Ф-84, потому не мог подтвердить или опровергнуть эти слова. Но хорошо помнил, каким норовистым был Ф-80 в самом начале своей карьеры, так что надо думать, и Ф-84 «Тандерджет» имеет все шансы стать грозой неба и страхом для врагов Америки. Главное, пилоты 35-й истребительной группы были уверены, идя в бой – мы их одолеем!

Положа руку на сердце, Джимми не был настолько спокоен. Еще по прилету сюда, пообщавшись с летным составом, он был поражен фактом, что частям Воздушного корпуса, находящимся на удаленных театрах, даже керосин выделяют в количестве, явно недостаточном даже для боевой подготовки! Положение спасало наличие командиров с военным опытом, – а молодые пилоты, пришедшие уже после войны, летали лишь по знакомым маршрутам между японскими авиабазами, в хорошую погоду и при идеальном навигационном обеспечении с земли, полетов же на полный радиус и по незнакомым маршрутам не было вообще. Мало того, были проблемы с материально-техническим обеспечением (и это в американских ВВС!), не хватало подвесных баков, кислородных масок и еще некоторых жизненно важных вещей! А эскадрильи истребителей-бомбардировщиков, в дополнение ко всему, за последний год ни разу не проводили стрельб ракетами по наземным целям – и сейчас, когда пришло время идти в бой, были пилоты, кто никогда не применял свое основное оружие, даже на полигоне! И командование, видя это, пребывало в олимпийском спокойствии, считая что ВВС США и так превосходят всех в мире![109]

Но – как говорил Стив Белью, «есть такое слово, надо». Приказ отдан, надо выполнять. И не завтра, все учтя и исправя, а прямо сейчас. И шли на запад-юго-запад сорок четыре ударных Ф-8 °C и сорок два истребителя – все боеготовные самолеты 8-й и 35-й авиагрупп.

И тут пропала связь – только «трески и писки». Джимми покрутил веньер и пощелкал переключателями. На резервных частотах было то же самое. Джимми оглянулся, как там ведомый? И похолодел! Не потому, что самолёт Карсона опасно приблизился, а сам Карсон отчаянно жестикулировал, пытаясь показать, что у него отказала рация. Боевой строй эскадрильи сжался и скомкался, потому что все ведомые стали «жаться» к самолётам своих ведущих, это означало только одно – рации отказали у всех!

Джимми представил, каково сейчас приходится молодым пилотам, никогда не летавшим над морем, умевшим лишь держаться за хвост ведущего и вдруг потерявшим связь, – случись с ним что, или просто потеряйся, так даже домой дорогу найти не сумеют! И никому не могут сообщить о своих проблемах! Поэтому и «жмутся» сейчас молодые пилоты к своим ведущим, хотя прекрасно понимают, как это опасно. Умом понимают, но ничего не могут с собой поделать. Это защитный рефлекс, который у нормального человека изживается только путём длительных и многочисленных тренировок. Которых у этих парней не было.

Затем далеко впереди из облаков вниз протянулась дымная полоса. И еще одна, и еще. Это падали сбитые, и Джимми встревожился. Значит, две эскадрильи, бывшие наверху, уже вели с кем-то бой! Трудно было понять, кого сбивают, наших или нет. Но что происходит наверху, было решительно не разобрать!

И тут сверху свалились незнакомого вида самолеты, чуть меньшего размера, чем «Шутинг стары», со скошенными назад крыльями. Это были опытные воздушные бойцы, судя по тому, что «вывалившись» из облаков, сориентировались они мгновенно – один из Ф-80 правофлангового звена, оказавшийся на их пути, был тотчас сбит! Хорошо, что атака русских пришлась не на истребителей-бомбардировщиков, идущих плотным строем впереди, – тогда жертв могло быть больше. К чести парней из 35-й, внезапная атака противника их не деморализовала, и они не собирались уступать. И завертелась круговерть воздушного боя!

В «догфайте» русские оказались неожиданно сильны. А их самолеты!.. Это было нечто!.. Уже в первые минуты боя Джимми понял, что русские истребители быстрее и лучше разгоняются, особенно на вертикали. И намного быстрее гасят набранную скорость! Хорошо, что тут бой шел в диапазоне, от уровня моря до низких облаков и у русских не получалось полноценно реализовать своё превосходство в вертикальном маневре! Число сражающихся с обеих сторон возрастало, сверху появлялись все новые участники битвы. В сравнительно небольшом пространстве крутился клубок истребителей, протыкая трассами небо. Падали в море «миги» и «шутинг стары», распускались купола парашютов – тех, кому повезло. И Джимми тоже крутился, стрелял – кажется, он попал в одного русского, но не был уверен. Бой был таким, что приходилось опасаться столкновений и «дружеского огня». Хорошо хоть распознать своих и чужих было легко, по форме крыльев!

А ударники уходили вперед. И тут Джимми увидел, как сначала одна, затем другая пара русских, вырвавшись из свалки, устремились в погоню. Помня о задаче, прикрывать, он тоже рванулся вперед, за ним ведомый, второй лейтенант Карсон. И тут двое русских развернулись и атаковали в лоб. Джимми сумел увернуться, а Карсон – нет. И завертелся еще один клубок, двое русских и пять американцев – только сейчас Джимми заметил, что его примеру последовал еще кто-то.

Тем временем вторая русская пара беспрепятственно атаковала ударных. Там же ведомые совсем зелень, они даже уворачиваться не умеют, лишь идти за ведущим и стрелять, куда стреляет он! Это ведь будет не бой, а убийство!

И русские стреляли по мальчишкам, как по мишеням. Когда Джимми и еще двое наконец подоспели на помощь – за двух сбитых русских, потеряв троих, считая Карсона. Надо запомнить, что на виражах Ф-80, пожалуй что, сильнее «стрелы», при условии своего численного превосходства, и если враг не может уйти наверх! А в злосчастной эскадрилье ударных осталась половина, семеро из четырнадцати! И Джимми сбил того русского, кто в этот момент, увлекшись, добивал очередную жертву – и тут же был сбит сам, ведомым русского убийцы. Рванул за рычаг катапульты, молясь, чтобы все сработало, как надо – это устройство иногда делало пилота калекой, ломая позвоночник. И лишь влезая на плотик, поверил, что остался жив.

Надо сказать, что воды Джимми боялся. Хотя уже приходилось ему плавать в море на спасательном плотике, в сорок третьем, после того боя с Хартманом у французского Бреста. Но все равно вода до горизонта казалась ему чем-то абсолютно нечеловеческим. И он хорошо помнил, что говорил инструктор – даже в теплой воде человек в спасжилете выживает сутки. На плотике – где-то вдвое дольше, но это когда волнения нет. А еще тут водятся акулы, которые охотно вами пообедают, особенно если почуют вашу кровь. Наконец, человеку для выживания нужна еда и вода – далее следовал страшный рассказ, как находили такие же плотики с высохшими трупами, болтающимися в море месяцы, а то и годы. Хотя это значит, акулы могут и за такое время не встретиться, раз не сожрали?

Джимми проинспектировал свой запас. Одна кварта воды[110], пачка галет, шоколад. Нож, компас, рыболовная леска с крючком. Ракетница, фальшфееры. Кольт 45-го калибра, с одним магазином. И собственная фляжка с виски. Еще не забыть парашют – инструктор говорил, из него можно сделать парус, или плавучий якорь, или укрытие от солнца, или приспособление для сбора дождевой воды. Парашют, однако, намок, и Джимми порядком намучился, пока сумел вытянуть его на плотик, при этом не перевернувшись.

Воздушный бой над головой давно стих, переместился к западу. Самолеты кружились далеко над горизонтом – маленькие точки, едва различимые глазом. Джимми напрягал зрение, но не мог уже различить на такой дистанции «крестики» Ф-80 и «стрелы» русских. Зато видел еще одну, нет, две полоски дыма, прочертившие небо, падали сбитые, кто?

– Эй ты, сука, хенде хох, живо!

Джимми обернулся. Ярдах в двадцати на волнах болтался похожий плотик. И сидящий там человек держал в руке пистолет. Джимми выхватил кольт, подумав, что очень неудобно стрелять со столь неустойчивой и тесной опоры. А еще его плот повернут боком, а у русского прямо на него, меньшая размером мишень и более устойчивая. Джимми пригнулся и представил, как пуля дырявит резину. А вода не сказать, что теплая – и если он будет даже легко ранен, то инструктор говорил, акулы чуют запах крови за много миль!

Потому Джимми было страшно. Он не боялся врага в воздухе или даже на земле. Но представить себя среди жидкой субстанции, по которой до тверди под ногами, как в небе до земли, сколько точно, он не помнил, но слышал, что и тридцать тысяч футов может быть… и тонуть будет, как падать, долго и медленно – уж лучше было в воздушном бою! А когда Джимми было страшно, он орал – слова, которые слышал от Стива.

– Эй! – окликнул русский. – Ты что, наш, что ли? Отчего не знаю – у меня в полку черных морд не бывало отродясь!

– Я военнослужащий Армии США, – выкрикнул Джимми в ответ. Строго говоря, сейчас он пребывал в «гражданском» статусе, пилота-испытателя фирмы «Локхид» (спасибо Макартуру, который своим приказом успел Джимми воинского звания лишить, а для флотских принять в офицерские ряды негра было чересчур. Ну а сам Джимми о восстановлении справедливости не озаботился – на фирме и так ему платили независимо от погон). Теперь же он подумал, а вдруг при взятии в плен его сочтут некомбатантом, нарушившим статус, и потому подлежащему расстрелу, как пойманный бандит?

– А откуда по-нашему знаешь? – продолжал допытываться русский. – И сдавайся, не дури! Тут нас лишь наши подобрать могут, с вероятностью четыре из пяти. Так что деться тебе некуда.

– Но один из пяти за меня? – ответил Джимми. – Слушай, а у меня к тебе другое предложение. Если сейчас будем драться, то с большим шансом оба ко дну пойдем. Так что давай не будем – а просто, чей корабль подойдет, тому в победители, ну а другому в плен. Может, мне за тебя еще и медаль дадут. Или тебе за меня.

Русский подумал и кивнул.

– Согласен. Только стволы убрали.

Джимми сунул кольт в карман. Русский тоже спрятал пистолет. Джимми подумал, что если их долго не найдут, то они еще могут сцепиться насмерть – ведь два аварийных пайка на двоих или на одного разница большая. Но пока им двигало любопытство – ведь не часто вот так удается поговорить с тем, кто только что в тебя стрелял в небе?

– Слушай, и какого черта вы на нас напали? – спросил русский, подгребя ближе. – Или ваш Макартур нам уже войну объявил?

– Мы напали? – воскликнул Джимми. – Это вы нас атаковали первыми.

– После того, как вы летели такой бандой в направлении прикрываемой нами цели? – усмехнулся русский. – И не ври, что просто вылетели прогуляться. У вам был приказ, потопить там кого-то, честно?

– Был, – ответил Джимми, – приказано, мы должны были исполнить.

– Ну а у нас был приказ, защищать, – сказал русский. – А что бывает за неисполнение, тебе известно. Или у вас трибунал называется по-другому?

– Нам сказали, что там, на вашем корабле, смертельная угроза для Америки, – сказал Джимми, – вроде даже «вы с дьяволом заключили договор, и там ключ для его прохода в наш мир». Я не знаю, командир так сказал.

– Нету дьявола, – заметил русский, – и бога тоже нет. Ну сам подумай, ты вот в церковь ходишь? А если бог, как попы говорят, всемогущий и всевидящий, то это ему зачем? Так же и черт, если он был и впрямь так силен, зачем ему чья-то помощь? Говорил я с теми, кто концлагеря освобождал – так это было реально, и куда страшнее, чем котлы и сковородки, как попы про ад рассказывают. А Гитлер куда опаснее был какого-то сатаны. Теперь вот вы лезете. Зачем в Сиани людей без вины спалили?

– Меня там не было, – сказал Джимми, – но думаю, что если наш президент решил, что те, кто там, представляют угрозу для Америки, и отдал приказ, то нельзя было не подчиниться? Если честно, то я не знаю, за что в Китае воюют Мао с Чан Кай Ши, и почему вы поддерживаете одного, а мы другого. Но я думал, что великие державы всегда могут договориться, чтобы спор местных вождей не перерастал в большую войну?

– Ну что вы за подлая нация? – спросил русский. – В голову вам не приходит, что у тех же китайцев может быть свое мнение? Нет – только так, как хотите вы!

– Отчего же: наверное, будет по демократическому закону, – предположил Джимми. – Как у нас две партии, так и тут. Устроить выборы, спросить всех, за кого они, за Мао или за Чана? За кого большинство – тот президент. Так же сенаторы, губернаторы, министры – как эти чины зовутся в Китае, мандарины?

– Ой, уморил! – расхохотался русский. – Я тут, на китайской границе, с самой войны. Которая с японцами. И что по ту сторону творится, наслушался, знаю! Как представлю – маовцы и чановцы послушно подчиняются воле кого-то, кто будет организовывать и считать голоса! А после стройными рядами и колоннами расходятся по местам – раз этого выбрали, подчиняемся ему! Знаешь, как на самом деле будет? Всеобщая бойня – у тех большинство, сейчас это исправим! И так, пока не надоест, или всех не перебьют.

– Вижу, вы тоже не слишком уважаете своего Мао? – спросил Джимми.

– Он был нашим, – ответил русский, – а оказался тот еще фрукт! На наши земли рот разевает. А наш сейчас – Гао Ган. У которого сейчас покой, порядок, заводы и шахты работают, КВЖД наша.

– Ясно, – сказал Джимми, – у вас с ним бизнес. А на нашу территорию, чтоб конкурента не было, напустили Мао, чтоб война шла и никакого бизнеса быть не могло. Когда же мы захотели это прекратить, то и вы вмешались, не дали. Так же как в Чикаго, я щенком был, территорию делили – банды с «томми-ганами» друг друга крошили, а в итоге решалось, какой босс с этого района дань берет.

– Ну ты сказал! – возмутился русский. – У вас организованная преступность. А у нас – целый народ к лучшей жизни. И конечно, промышленность, чтобы это обеспечило!

– Я и говорю, выгодный бизнес, – кивнул Джимми, – работает что-то, прибыль дает, это называется бизнес. А у каждого бизнеса должен быть хозяин. Если как у вас, все общее, ну значит это ваши федералы… как это по-русски, власть в целом? И ни один хозяин свой бизнес разорять не даст. Вы свой защищаете, мы свой. Конкуренция.

– Давно учил я политэкономию, – сказал русский. – Слушай, а все-таки, откуда ты по-нашему знаешь? На потомка эмигрантов-белогвардейцев точно не похож!

Делать было все равно нечего, и Джимми рассказал – про Португалию сорок третьего, про своего механика Стива, про «счастливые» цвета, про концерт с Гленом Миллером, это ведь не могло составлять никакой тайны? В ответ русский спросил, уж не тот ли он американец, чьи песни «Ya – istrebitel» и подобные ей исполняли как-то раз по московскому радио, поет на смеси русского с английским?

– Так вы крутили мои песни без моего ведома? – спросил Джимми. – А мои авторские отчисления? Пользуетесь, что в Москве нет моего агента.

– А песни чьи? – ответил русский. – У нас их еще в сорок втором исполняли, сам слышал. Тогда и ты нам плати!

– Паритет, – заметил Джимми. – Хотя, знаешь, когда эта война закончится, и если я с авиацией прекращу, пойду в джазмены, то может быть, приеду к вам с гастролями.

– Не могу обещать того же, – сказал русский, – мне до отставки еще долго. И вряд ли к вам в Америку выпустят, да и не тянет совсем.

Разговор плавно переместился опять на тему прошлой войны. Русский с интересом слушал, как Стив в Португалии подкручивал мотор «уорхока» Джимми. И какие там, и после во Франции, были воздушные бои.

– А в общем, Р-40 самолет не очень. Даже подкрученный, был с «мессом» на равных, ну может, чуть лучше. Як-9У был гораздо сильней!

– Ну ты скажешь! – обиделся Джимми. – У вас же самолеты из фанеры.

– Так и у англичан были, – сказал русский, – видел, наверное, вблизи их «москито»? Вот честно скажу, я на «Яке» делал то, что на «хоке» никогда бы не смог! Да и наши новые, на которых войну заканчивал. Ла-9 от Ла-7 в бою собственно почти не отличается. Разница лишь – что его без ангара хранить можно, а дерево быстро гниет. Но на войне, где истребитель живет два-три месяца, это вполне терпимо. Зато – проще и дешевле.

– Виски? – предложил Джимми, откупоривая флягу. – Подгребай, угощаю. Слушай, вот не пойму, а с чего нам воевать?

– Так вам акулы капитализма приказали, вы и пошли, – ответил русский. – Слушай, а сам-то ты из пролетариев? Или у вас бывает и черная буржуазия?

– Владельцы своего бизнеса? – переспросил Джимми. – Бывают, а как же? Кто-то лавку держит, кто-то мастерскую. А больше, конечно, на заработке. Это у вас своего ничего нет, все федералам принадлежит.

– Ну ты сказал! – возмутился русский. – Кто ж у меня мою личную собственность отнимет? А-а, ты имеешь в виду, если прибыль и в оборот, вот плохо политэкономию помню? Так и такая есть – артели, это когда несколько человек объединяются и строят мастерскую, или даже маленький заводик. А колхозы, по-твоему, это что – налог и обязательные поставки сдал, остальное твое! Есть и одиночки, что-то чинить-клепать, никто их не запрещает. Вот большое что-то иметь это нельзя – завод, банк, пароход, железную дорогу. Это все – государственное! Так у вас что, много хозяев?

Джимми подумал, загибая пальцы.

– Да, пожалуй, что мало, – ответил он, – из тех, кого я знал. Но это наша, американская мечта. Вот я сейчас на заработке у кого-то, а хочу на свой собственный бизнес накопить, и оттого работаю, лучше, старательнее.

– Ага, нам рассказывали: чистильщик обуви может стать миллионером, – расхохотался русский. – И сколько таких было, один на миллион? Сказки это всё!

– А ваши сказки другие, – ответил Джимми, вспоминая, что когда-то рассказывал Стив, – как лежал Иван-дурак на печи и ждал, что ему с неба свалится.

– Сам ты дурак, – ответил русский, – вот я сам не граф, не буржуй, а из деревни под Черкассами, это от Киева недалеко. А теперь вот подполковник авиации, в тридцать один год – и может, еще до генерала дослужусь! У нас говорят, за тобой служба, а за товарищем Сталиным награда не пропадет.

Джимми взглянул с уважением. Подполковник – очень большой чин![111] Выше, чем командир эскадрильи. Командир группы, не ниже!

– Все равно у нас лучше, – упрямо сказал Джимми, – все по-честному. Вот я заработаю десять тысяч долларов и сам могу открыть свое дело. А у вас то ли заметят тебя, то ли нет.

– У вас какой-нибудь Рокфеллер прибыль получит и в свой карман, – ответил русский, – и мое: хочу, пропью, проиграю, прогуляю. Или как помру, сыну оставлю – а если сын дурак? У нас справедливее: все идет в общее, всему народу. Потому скоро мы вас обгоним и перегоним, и по промышленности, как товарищ Сталин обещал.

– А мы по-вашему не хотим, – ответил Джимми, – вот мечтаю свой бизнес начать. И думаю, что в Америке большинство парней меня поддержит.

– Дались вы нам! – ответил русский. – Идея мировой революции уже неактуальна, как Троцкий подох. А товарищ Сталин говорит – будем строить социализм в одной стране. Ну и в тех, кто с нами.

– Понятно, – заметил Джимми, – решили не навязывать свои правила бизнеса всем, а расширять территорию своего. Это как у нас война была сто лет назад – из-за спора, такие, как я, собственность белых или работают на белых? И как тогда спорили, какой-то штат за Север или за Юг, нам учитель рассказывал – так сейчас воюем, чей Китай, ваш или наш.

– Чушь! – заявил русский. – Мы Китай присоединять не собираемся.

– А какая разница, – заметил Джимми, – как у нас, что южнее Рио-Гранде, то наше. Хоть там правят такие же макаки, как Мао или Чан.

– Летят, – вдруг сказал русский, – слышишь, летят!

И стал доставать ракетницу. Джимми тоже вынул свою. Красная ракета – сигнал бедствия, одинаковый во всех странах.

И чуть в стороне прошла пара «мигов». Видели или нет, непонятно! Быстро ушли куда-то на юго-восток.

Через четверть часа с северо-востока показался еще один самолет, двухмоторная летающая лодка «каталина». Заметив плотики – так как изменила курс, шла прямо к терпящим бедствие. Стала заходить на посадку.

Джимми и русский прекратили разговор. Кому из них домой с победой?

Сел, подруливает. Видны красные звезды на хвосте.

– Ну что, погребли? – сказал русский. – Или хочешь остаться? Может, и тебя твои подберут!

Джимми отрицательно качнул головой. Перспектива провести на плоту посреди моря еще бог знает сколько времени и, возможно, стать ненайденным мумифицированным трупом, как рассказывал инструктор, пугала его куда больше, чем русский плен.

На борту русского гидроплана уже были, кроме экипажа, один подобранный русский пилот (бывший спутник Джимми оживился: «Лешка, хорошо, что живой!»), и двое американцев (Джимми никого не узнал в лицо, ну а те, если и узнали, то не подали вида). Кольт у Джимми отобрали, но относились вполне пристойно, без оскорблений. Где-то через час «каталина»-амфибия приземлилась на русском аэродроме, выгрузила пассажиров и, даже не дозаправляясь, снова пошла на взлет, искать сбитых. Спасенные русские здесь были явно хорошо знакомы всем – ну а пленных отвели в сторону. Джимми встревожился, а вдруг сейчас их всех расстреляют, и никто никогда не узнает об их судьбе? Но появился врач с санитарной сумкой, стал спрашивать, нужна ли кому-то помощь.

– Эй! – окликнул Джимми русского подполковника на прощание. – Ладно, сейчас тебе повезло. В следующий раз, возможно, повезет мне!

– Ты даже не представляешь, как тебе повезло, артист, что тебя подобрал наш самолет, а не ваш, – был ответ. – У нас ведь правило: русские не сдаются!

И Михаил Гриб достал из кармана гранату-лимонку с вставленным запалом. Усмехнулся, глянув на вытянувшееся лицо Джимми. Повернулся и зашагал куда-то через летное поле.

Из книги А. Бушкова «Свет над волнами (загадки, тайны, сенсации)».

Записано в 2000 г. (альт-ист)

Да, я отлично помню тот день, 5 сентября 1950 года.

Мне было тогда двадцать восемь, я был в звании каплея. А «Луга» была первым кораблем, которым я командовал. Не судно – боевой корабль, раз числится минным заградителем, несет орудия и военно-морской флаг. Числился минзагом, но в октябре сорок девятого, когда я получил назначение, мне было сказано, по секрету и под подписку о неразглашении, что на самом деле это специализированный корабль «радиовойны», оснащен особой аппаратурой, которая может делать невидимым для вражеских локаторов не только себя, но и целую эскадру.

У нас два трюма были набиты какой-то радиоаппаратурой. Здоровенные ящики, причем некоторые из броневого листа, к которым подходили кабели. Контрольные пульты – приборы, лампочки, тумблеры. Два дизель-генератора, в каждом трюме свой, но с возможностью при необходимости работать и на соседа. Антенное хозяйство, странного вида, решетки, как у локатора, – но не поворотные, а намертво закреплены. И нечто больше всего похожее на прожектор, установленный вертикально, с синим стеклом. Старшим над всей этой электроникой был инженер-каплей, не наш, не с ТОФа, и при нем десяток мичманов и старшин-сверхсрочников, матросов не было ни одного. Как мне сказали, «твои обязанности, привести корабль в указанное место – его обязанности, сделать там, что нужно». Не задавать лишних вопросов и вообще не лезть, куда не надо! Небывалое дело на флоте, где командир на корабле это царь и бог и должен быть в курсе всего? Ну а когда это тебе говорит командир бригады, в присутствии начальника Особого отдела? И вот зуб даю, эти «электрики» не кадровые моряки! Есть множество мелочей, по которым это видно – так вот, они, может, и бывали на кораблях, и не единожды, но не флотские были, однозначно! Люди из Конторы, ГБ или осназ? Может быть, настань «момент истины», предъявил бы каплей-электрик свои полномочия. Но до того не дошло.

Еще одна странность – отчего у нас не было настоящих учений? На флоте ведь положено – лишь когда корабль сдает все элементы курса боевой подготовки, только тогда он считается полностью боеготовым. Если мы должны были «делать невидимыми», то отчего это не было проверено в каком-нибудь глухом углу Охотского моря, вдали от чужих глаз и антенн? А у нас все сдавали зачёты, даже артиллеристы отстрелялись по мишеням на полигоне, но вот «электрики» ничего подобного не делали, только колдовали со своим хозяйством, то один дизель запускали, то другой. Так было все время, до того дня.

Сначала мы получили приказ перейти в Пусан. Нас сопровождали эсминцы, «Тбилиси» и «Отчаянный», первый был уже заслуженным старичком, бывший лидер постройки сорокового года, а второй новейшего проекта, «32-бис», универсальная артиллерия 130-мм в башнях по два ствола, восемь 57-мм автоматов ЗИФ, и на «Тбилиси» стояли такие же на месте зенитных трехдюймовок. А нам вот новья не досталось, спарки В-11 уже тогда считались полным отстоем, из-за совершенно пещерной СУО, особенно в сравнении с ЗИФ, где и радар, и счетно-решающее устройство, и силовые привода на стабилизированных установках – в общем, морская версия отличной армейской системы С-60. А у нас даже спарок было лишь две, а еще две это одинарные 70-К того же калибра, и без водяного охлаждения ствола! Ну и две 76-мм 34-К, того самого типа что сняли с «Тбилиси». По меркам Отечественной, мы были вооружены очень даже неплохо, на уровне эсминца «семерки»… против врага уровня «юнкерсов-87». А отбиваться пришлось от тридцати реактивных штурмовиков! Хотя вот не знаю, будь у нас нормальное ПВО, было бы все по-иному?

Затем приказ – на выход в море. Конкретно нам – выйти в точку, от острова Ченгду на юг, почти на широту Шанхая. Там отработать своим радиохозяйством и возвращаться домой. Причем эсминцам было приказано умереть, но выполнение нами поставленной задачи обеспечить! А еще над нами постоянно крутились наши реактивные, нас прикрывая, – целой эскадрильей, постоянно, невиданное дело в ту войну!

До острова Ченгду с нами шел и другой отряд кораблей – крейсер «Молотов», с ним еще бывшее японское недоразумение, числящееся крейсером, однако же с гордым именем «Варяг», и четыре новых эсминца, такого же типа, как «Отчаянный». Но у них была своя задача – после они отвернули на северо-восток, наверное, пошли к Порт-Артуру. А мы – на юг, как было указано.

Это было ночью на 5 сентября. А в 11.05 по радио передали – «цель воздушная групповая, высота, курс, скорость. Предположительно – американцы». На кораблях сыграли боевую тревогу, и истребители разом ушли на восток. У нас радара не было, при всей нашей мудреной технике я мог следить за ходом боя по сообщениям с «Отчаянного», и еще в сети была станция с Ченгду – на горе поставленная, видела далеко. А вот связь американцам рубили мы – выдавали «белый шум» на указанных частотах. Откуда список частот взялся – так у них на штурмовиках стояла хорошо знакомая нам станция SCR-274-N, нам по ленд-лизу шла. Так что было понятно, сначала наших «мигов» хорошо на американцев навели, и они там крепко пощипали, но больно супостатов оказалось много. С Ченгду взлетели еще две наши эскадрильи, но по всему выходило, что отбиваться нам придется поначалу самим!

Ордер наш был – кильватерная колонна, курсом почти точно на юг. Головным «Тбилиси», замыкающим «Отчаянный», ну а мы посреди. Погода – облачная, но не шторм, волна слабая, балла два-три.

Я всю ту войну на ТОФе был, так что пикирующих «юнкерсов» не видел, мне рассказывали, страшно, даже у бывалых людей по первому разу душа в пятки уходит. Ну а тут не зрелищно совсем – точки мелькают у самого горизонта, у американцев тогда главным оружием были не бомбы с пикирования, а 127-мм эрэсы с горизонтального полета, пуск с двух-трех миль. Вот только попасть под такой залп все равно, что на суше под «катюшу». Или под залп их эсминца, даже больше – «гиринги» шесть стволов такого калибра несли, а один штурмовик сразу восемь реактивных снарядов! А мы гражданское судно по нормам прочности и живучести, нам много и не надо!

Первую атаку отбили. В основном благодаря главному калибру «Отчаянного», четыре стотридцатки и снаряды с радиовзрывателями куда эффективнее наших двух трехдюймовок, ну а для ЗИФов дистанция была почти что предельная. Причем, как доложил дальномерщик, два штурмовика нырнули в волны. Тогда американцы разошлись двумя волнами в разные стороны, одна группа свернула на север и прошла у нас далеко за кормой, а вторая на юг. Ну а мы с курса не сворачивали, только ход раскочегарили до максимального. А много ли его – эсминцы по нам равнялись, а мы хоть и не «либерти», а более быстроходная версия, «виктори», больше восемнадцати дать не можем, как ни старайся! Хорошо, что у американцев связи не было, они скоординировать атаку, чтобы обе группы одновременно, не могли. Ну а мы вертелись – больше, конечно, эсминцы, но и нам приходилось, руль на борт и резкий поворот – насколько это возможно для грузового судна в четырнадцать тысяч тонн. Но ведь при любых условиях в маневрирующую цель попасть труднее?

Американцы были упорны и храбры, этого у них не отнимешь. После, читая воспоминания выживших участников этого боя (изданы были в нашем переводе, в начале семидесятых), я нашел там, что у них ведомые были зелень, могли только за командиром идти и стрелять, куда он – и потому более опытные пилоты-ведущие старались подойти ближе, чтоб не промазали, а ведь могли залп с предельной дистанции, попали или нет, неважно, и полетели домой? Но они очень старались нас достать, даже если до того придется покрутиться под огнем! И пускали ракеты, когда были уверены.

Первым попадание получил «Тбилиси», окутавшись дымом и огнем. И тогда каплей-инженер телефонировал мне: «Командир, мы уже можем работать. Успеем – тогда и погибать не жаль!» А что от меня требуется – всего лишь держать корабль на постоянном курсе и ничему не удивляться?

Что было в эфире, сказать не могу. Рассказывали мне после, что был мощный импульс в широком диапазоне, слышный чуть ли не в Москве, – может, и врут, так как ни в каких документах и мемуарах я о том не нашел. А из обоих наших трюмов вверх ударили столбы синего света, хорошо видимого даже днем! Наверное, картина была феерическая, если смотреть со стороны, а особенно сверху?

Американцы как остервенели. Но мы огибали «Тбилиси», потерявший ход, и вышло так, что эсминец принял в себя залп ракет, идущий в нас. А «Отчаянный» крутился, как черт на сковородке, среди разрывов, огрызаясь бешеным огнем, и как-то ему везло, что ни одного попадания. Когда «Тбилиси» уже валился на борт, синий свет погас, а на мостике появился инженер-каплей и заорал радостно: «Получилось! Все отработало, прошло!» А затем взглянул на самолеты и погрозил им кулаком: «Опоздали, гады!» И радист передавал это на берег, открытым текстом – не было времени шифровать.

А затем досталось и нам. Что бывает, когда в транспорт попадает сразу полдюжины пятидюймовых снарядов, а затем, с коротким интервалом, еще и еще? Я успел еще подать команду «оставить корабль», – а дальше был какой-то провал. Помню себя уже на плотике. Из девяноста восьми человек экипажа «Луги» спаслись лишь двадцать шесть, причем из «электриков» лишь двое. Но инженер-каплей был жив, я после видел его на борту «Отчаянного». Из экипажа «Тбилиси», двухсот девяноста человек, спасли сто тридцать пять. И на «Отчаянном» были убитые и раненые, от близких разрывов и осколков.

Мне казалось, прошло много часов. А весь бой занял шестнадцать минут, о том есть запись в вахтенном журнале «Отчаянного». Когда прилетели наконец две свежие эскадрильи «мигов», и дали же они американцам! Если даже американцы признали, что у них от двух авиагрупп, по-нашему полков, уцелело девять самолетов. Нескольких сбитых пилотов «Отчаянный» успел выловить, после нас там еще «каталины»-спасатели работали, и торпедные катера подошли.

А меня, как на берег, то сразу в Особый отдел. Вместе со всеми выжившими из экипажа. И взяли подписку о неразглашении. Чтобы под угрозой наказания не говорить ничего иного, что в официальную версию вошло. Как отряд кораблей советского ВМФ в Восточно-Китайском море подвергся неспровоцированному нападению американской авиации, что послужило поводом для ноты Правительства СССР американцам. Не было ни синего света, ни радиоаппаратуры, ни «электриков». В самом буквальном смысле – когда я после не удержался, и знакомого, на кадрах сидящего, спросил про инженер-капитана, так ответ был – нет и не числилось никогда в экипаже «Луги» никого с такой фамилией! И вообще, было вас не девяносто восемь, а восемьдесят пять, по всем документам. Да как же это – они ведь у нас полгода довольствие получали? А вот так, по всем бумагам, и ничего не знаю. И ты молчи, пока не дали по ушам!

Я и молчал, уже пятьдесят лет, пока срок подписки не вышел. Но вот любопытство одолевает напоследок – что же это было такое? Что за секретный эксперимент и зачем он был нужен? У знакомых технарей спрашивал, сути не объясняя, а лишь описывая эффекты, что это могло быть? И нет внятного ответа!

И уже на берегу мы тогда узнали, что случилось в Шанхае. По времени, как раз в ту минуту, когда мы включали синий свет. Совпадение? Не верю! Но как такое возможно – прожектор зажег, и чтобы луч вверх, и где-то за сотни километров полгорода разнесло? И что там могло рвануть, с силой в пятьсот килотонн – если опять по официально признанной истории первая термоядерная боеголовка, изготовленная в СССР, была испытана лишь в пятьдесят первом, год спустя? И не было еще тогда дальнобойных баллистических, и сами американцы пишут, что не видели нашего самолета, и не было бомбы на парашюте, тогда основной способ применения ядерного оружия? Загадка!

Может, и вправду наши ученые тогда открыли – читал после то ли «Науке и жизни», то ли в «Технике – молодежи», про изобретение профессора Петра Филиппова, сделанное еще в 1903 году, «передать энергию взрыва на расстояние тысячи километров, так что, сделав взрыв в Петербурге, можно будет передать его в Константинополь. Способ изумительно прост и дешев»? И что этот человек, сам погибший в результате своего эксперимента, никак не похож на шарлатана. Но отчего тогда это не получило развития, и мир так и не узнал ничего об оружии, более сильном и неотвратимом, чем ракетно-ядерное – даже баллистическую ракету можно сбить, но как отразить передачу взрыва? Или СССР и США договорились не выпускать этого джинна из бутылки – или же процесс мог пойти неуправляемо, уничтожив всю планету?

Может быть, так и было. Отчего после Шанхая, гибели тридцати тысяч американцев, военной истерии в США – реакция американской верхушки, как и нашего правительства, была на удивление спокойной? Войны, даже мировые, начинались из-за меньшего! Но обе стороны явно были заинтересованы договориться – что и было достигнуто.

Какую роль в этом сыграли мы, экипаж «Луги»? Я не знаю. И скорее всего, не узнаю никогда. Но может быть, вам повезет пролить свет на эту таинственную историю?

Из сообщения ТАСС

Сегодня 5 сентября 1950 года в 4.00 по московскому времени, самолёты ВВС США атаковали отряд кораблей Тихоокеанского флота СССР, в составе эсминцев «Отчаянный», «Тбилиси» и военного транспорта «Луга», находящийся в нейтральных водах, в точке с координатами 32 градуса с. ш, 128 в. д. В результате атаки эсминец «Тбилиси» и транспорт «Луга» были потоплены. В настоящее время у нас нет ответа на запрос Наркомата иностранных дел СССР к Государственному Департаменту США, следует ли расценивать данное действие как объявление войны правительством США Советскому Союзу. Учитывая заявление генерала Макартура, являющегося Главнокомандующим Вооруженными силами США на Дальнем Востоке, которое так и не было опровергнуто Правительством США, а следовательно, признано за официальную точку зрения, – а также провокации и угрозы со стороны вооруженных сил США и союзной им Китайской республики, самым вопиющим из которых была попытка бомбардировки советского города Порт-Артур, советское правительство приняло решение нанести предупредительный ядерный удар мощностью 500 килотонн в тротиловом эквиваленте по базе американской армии, находящейся в Китае, в городе Шанхай. Советское правительство заявляет, что в случае если США немедленно не прекратят боевые действия на Дальнем Востоке, то СССР снимает с себя всякую ответственность за последствия и оставляет за собой право нанесения подобных ударов по континентальной территории США и их военным базам, находящимся в любой точке мира.

Шанхай. 5 сентября 1950 г.

Порт это лишь место, где разгружаются и загружаются суда? Как посмотреть!

Так было с давних веков, как стоит город Шанхай на реке Хуанпу, в двадцати километрах от слияния ее с Великой рекой – Янцзы. Приходила джонка с товаром для уважаемого купца Вана или Чжана, и оный купец уже ждал с лодками или повозками и толпой нанятых грузчиков-кули, товар тут же перекидывали для отправки по воде или посуху. После были клипера «белых дьяволов», извергающие из своих трюмов опиум и европейские товары, а поглощающие чай и фарфор – грузились, стоя посреди реки, с барж-плашкоутов. И океанские пароходы видело это место – глубины реки хватало, и грузчики были столь же расторопны, товар уходил из трюмов непосредственно потребителю или от отправителя шел прямо в трюм.

Но сменялись эпохи, и порт индустриального времени уже походил на фабрику. Никакие грузчики не успевали немедленно отправить товар, да и хранить груз и брать за это деньги тоже было выгодным. Уже не набережная, где гуляет публика, а рядом с борта судна сбегают грузчики с мешками, – а целые кварталы складов с подъездными путями, в том числе и железнодорожными. Такой вид к концу века девятнадцатого обрели порты Европы и США. А вот в Шанхае с этим было плохо – слишком плотно сжал город в свои объятия территорию у реки! И река Хуаньпу была достаточно глубокой для пароходов в три, пять, семь тысяч тонн (распространенный тоннаж в 20-е – 30-е годы ХХ века), но после второй Великой Войны стандартом грузового судна стали «Либерти», в огромном количестве проданные частным судовладельцам. Которым в Хуаньпу было уже тесно и мелко!

Но порт – это еще люди! Целый микрокосм, сформировавшийся давним и естественным путем. Имеющий самые сложные, родственные и имущественные связи как внутри себя, так и с окружающим миром. Знающий тут все ходы-выходы, всех и вся. Осознающий свою значимость и ценность для самых Больших Людей – поскольку Шанхай был для Китая выходом в большой заморский мир, примерно как для СССР Ленинград и Одесса в одном флаконе. Если вдуматься, то сам Шанхай был в цинские времена и после – самым «некитайским» из китайских городов, космополитом-иностранцем. А источником этой особости и богатства был Порт.

В котором сформировалась своя мафия, – нет, не презренные «триады», бывшие не более чем на подхвате у больших уважаемых людей, для решения проблем с наемной рабсилой и всяких деликатных вопросов. А просто сообщество этих Больших Людей, оседлавших товарно-денежные потоки, – ну и конечно, челядь, служащая своим господам, и «вольные» любители ловить рыбу в мутной воде. Китайский чиновник той эпохи – это существо, органически не могущее видеть, как хоть что-то имеющее ценность проплывает мимо его кармана! А если поток ценностей велик – представляете, каких размеров акулы плавали в той мутной водичке?

Особенно в тяжелые времена, когда «разность потенциалов» между объемами ценного имущества, проходимого через Порт, и жуткой нищетой в провинции (а значит, спросом) буквально зашкаливала. Процесс выглядел пристойно – ну можно ли называть банальным воровством тотальную смычку «материально ответственных лиц» с Большими Чинами в интендантстве? Хотя хватало и акул меньшего калибра, представляющих «генералов» и коммерсантов из провинции, эти предпочитали не беспокоить понапрасну Больших Людей, договариваясь с кем-то уровня смотрителей складов. Ну а совсем мелкие «вольные стрелки», за десятком ящиков патронов, которые можно после продать хоть провинциальным «генералам», хоть криминалитету, хоть даже красным, или черту с рогами, лишь бы платил – не брезговали и ночью лезть к дверям с ломиком, если представлялся случай. Вы сомневаетесь в словах генерала Стилуэлла, каким-то образом подсчитавшего, что 98 процентов американской помощи не доходит по назначению (на фронт, раньше против японцев, а теперь против красных), а исчезает по пути неведомо куда?

Крали всё. Тушенку и сухпайки – в голодающей стране архиликвидный товар! Армейские ботинки и обмундирование – кстати, Армия США в ту войну выгодно отличалась от прочих разнообразием формы, применительно к каждому театру и времени года. Телефонные аппараты и полевой кабель – за такое удавится от жадности любой «генерал». Колючую проволоку. Цемент. Саперное имущество – даже лопаты и ломы тоже находили сбыт! И уж конечно, оружие и патроны – в этой истории Мао еще не сказал свою крылатую фразу про винтовку и власть, но на сороковом году смуты эта идея понятна была даже самым тупым. И даже автотранспорт – поскольку никакой автоинспекции в тогдашнем Китае не было, и никто не стал бы спрашивать какого-нибудь уважаемого господина Ли, откуда у него вдруг взялся американский «виллис» или даже «студебеккер»? Большие Чины вывозили свой груз законно, эшелонами и баржами – и конечно, все документы формально были в порядке, или вы думаете, что конторы вроде «Рогов и копыт», это лишь изобретение Ильфа и Петрова? Чины пониже везли вагонами и грузовиками – тоже предъявив бумажку с какой-то подписью и печатью, и не надо спрашивать, сколько они за нее заплатили и кому! Фигуры меньшего ранга договаривались непосредственно с кладовщиками и охраной. Ну а мелочь лезла в склады сама – и чаще всего попадала под пули охранников, но на место павших героев тут же вставали новые, поскольку кушать хочется всем.

Изжить это не удалось ни цинскому правительству, ни республике, ни японцам. Китайская портовая мафия оказывалась бессмертнее любой сицилийской. Самый беспощадный террор (если у кого-то хватало решимости) уничтожал отдельные элементы, но не разрушал Систему в целом. Которая была уже настолько неотъемлемо вплетена в функционирование самого Порта, необходимого всем, – что разрушить ее можно было, лишь уничтожив до основания сам Порт. А решимости обычно не хватало – с учетом факта, что самые большие люди в Китае имели с Порта собственный доход. И в свете этого любые грозные обещания «навести порядок»… вы в борьбу пчел против меда верите?

Американцы поначалу во внутренние дела своего китайского союзника не вмешивались, в надежде, что раз ему нужна победа, то в порядке у себя он заинтересован. Так что напрасно Стилуэлл слал свои депеши в Вашингтон, даже всерьез предлагая отказаться от поддержки Чан Кай Ши в пользу Мао, у которого воруют не в пример меньше. Затем настало время тревожиться и за океаном. В иной истории, где Гражданская война в континентальном Китае завершилась в 1949 году, объем американской помощи был относительно небольшим. А если войне не видно конца, фронт стабилизировался, и кажется, «еще немного, еще чуть-чуть», и в то же время страха поражения нет? Сколько США поставили в воюющий гоминьдановский Китай… это вопрос интересный, если учесть нюансы, о которых будет сказано ниже. Но цифры, фигурирующие в некоторых источниках, превосходят ленд-лиз в Англию в прошедшую войну!

И львиная доза оплаченного американским налогоплательщиком пропадала неизвестно куда! Сначала были попытки идти прежним, хорошо знакомым путем. Правительству Чан Кай Ши было выставлено требование арестовать и казнить нескольких установленных казнокрадов. Исполнили, лучше не стало. Морская пехота учинила самый настоящий налет на портовые склады и конторы, расстреливая на месте всех, кто пытался сопротивляться или бежать, или просто показался «подозрительным». Что привело лишь к дезорганизации работы порта на целый месяц, и соответствующим убыткам. К начальнику порта и его заместителям были приставлены «комиссары» от Армии США, с правом полного контроля и решающей подписи. Но откуда американским офицерам досконально разбираться в китайской документации – «бумага есть, подпись-печать на месте, разрешаю вывозить»? Как ни парадоксально, но репрессии привели даже к увеличению воровства – ведь никто теперь не был уверен, что завтра удастся украсть столько же, сколько сейчас!

В общем, китайская портовая мафия сделала для поражения Чан Кай Ши столько же, как самая успешная подпольно-диверсионная организация, работающая на коммунистов. Понимали ли это американцы? Наверное, да!

В 1948 году даже у генерала Макартура, прежде с философским спокойствием смотрящего на дела китайских союзников, лопнуло терпение. В иной истории новый порт в устье Янцзы и на островах был построен даже не при Мао, а еще позже, при Дэн Сяо-Пине, с американской помощью. В этой реальности к его сооружению приступили гораздо раньше. В более позднее время Шанхай поглотил всю территорию до Большой реки, – а тогда, там где Хуанпу впадает в Янцзы, где с давних времен была крепость, прикрывающая Шанхай с моря, и стоял маяк, был город Усун. Новый порт строили чуть выше по течению Янцзы, где еще с начала века на холмах стояли береговые форты (сейчас снесенные за ненадобностью), и называли сначала Нью-Усун, но несолидно – и стало Нью-Шанхай. Средства взяли из статьи расходов на строительство военных баз США и развитие военной инфраструктуры. А мобилизованная китайская рабсила была почти бесплатной. Тем более что железная дорога уже была подведена. За два года на берегу встали сборные склады-ангары, из металлических листов, и домики для собственного персонала – китайцы допускались лишь как безмолвные «подай-принеси». Больше всего возни было с причалами у насыпной стенки, – но американцы имели уже достаточный опыт по организации военной логистики в самых диких местах. Ну и конечно, колючая проволока и вышки по периметру – «китайцам и собакам вход воспрещен», как в былые колониальные времена в европейском сеттльменте, – если только эти китайцы тут не работают. И казармы для подразделения морской пехоты, несущего караульную службу, – а также все сопутствующее для американского городка, чьи черты обрел Нью-Шанхай: бары, офицерский клуб, гауптвахта, хозяйственные постройки, даже плац для торжественных построений перед зданием главной конторы, она же штаб, с обязательным звездно-полосатым флагом на флагштоке.

И было наконец покончено с китайским воровством – по крайней мере, на этом этапе! Правда, тут же стали ходить возмутительные слухи, порочащие доблестную Армию США, что кое-какое ценное имущество, числящееся завезенным в Новый Порт, на самом деле там и не видели, а куда оно делось, это вопрос! И что опиум в чайнатауны городов Западного побережья попадал не только на каких-то плавучих корытах под сомнительным флагом, но и на борту американских военных транспортов, и даже боевых кораблей. Но это ведь просто слухи, не так ли?

Конвой с войсками 33-й пехотной дивизии вошел в порт 4 сентября. К обеду следующего дня личный состав был уже на берегу, оставалось лишь закончить с техникой и тыловым имуществом. Самые нетерпеливые успели сбежать в Шанхай, в поисках развлечений, но большая часть людей ждали завершения разгрузки, укрываясь от дождя в портовых складах, спешно оборудованных под подобие казарм. Дождь был – не ливень, как при тайфуне, но приятного мало. Еще в порту наличествовал усиленный батальон 9-го полка 3-й дивизии морской пехоты, несший караульную службу, 467 человек гражданского персонала и около полутора тысяч китайских грузчиков-кули. Командир дивизии объявил, что «нас собирается инспектировать сам Дуг Макартур», что не вызвало восторга, стоять под дождем в парадном строю – впрочем, и начальство в такую погоду не будет слишком внимательно к нашему виду! Однако же без четверти двенадцать дождь прекратился, стало проглядывать солнце.

На Янцзы, кроме транспортов, ожидающих разгрузки, поскольку места у новопостроенной стенки нашлось не всем, выстроились парадом корабли охранения – тяжелый крейсер «Бремертон», три эсминца, восемь эскортных миноносцев (у нас бы их причислили к классу СКР). ПВО Шанхая имелась в наличии, но появление здесь воздушных сил красных китайцев считалось невероятным, а потому все ограничилось развертыванием РЛС на правом высоком берегу, авиагруппой на военном аэродроме («корсары» морской пехоты), и несколькими 20-мм зенитками, играющими роль и «противопартизанской» обороны. Также на одном из кораблей эскадры по уставу неслась радиолокационная вахта – в указанный час это был эсминец «Сарсфилд».

Именно с него в 11.51 (время местное) на расстоянии 52 мили была обнаружена необычно скоростная цель (если верить локатору, ее скорость превышала 1500 миль в час – милю проскакивает за 2–3 секунды). Очень скоро она, как показалась оператору РЛС, спикировала и пропала из видимости. Дежурного офицера не было в рубке, и оператор решил пока сделать запись в журнале. На это у него ушли все секунды из числа тех, что еще оставались.

А «Гранит-И», перешедший на маловысотный режим со скоростью в полтора М, глотал каждые две секунды по километру. Китайский рыбак Ван Хэпин после будет рассказывать, как ревущий дракон пронесся над его лодкой так быстро, что его даже нельзя было увидеть, но даже его рева хватило, чтобы лодку чуть не утопить, – а после на юго-западе зажглось второе солнце. Бедный китаец ничего не слышал о поражающих факторах ядерного взрыва, ему просто повезло, что полоса дождя, оказавшаяся на пути, сильно ослабила световое излучение, а для ударной волны было далековато, и радиоактивный след, волею ветра, прошел стороной. Всем, кто оказался в этот момент в Ново-Шанхае, повезло гораздо меньше.

Генерал Дуглас Макартур, освободитель Китая от коммунизма, ехал в Новый Порт принимать парад. Сначала от резиденции через бывший европейский сеттльмент – широкие прямые улицы, многоэтажные дома, совсем как в Сан-Франциско, стеклянные витрины, нарядная публика, вышедшая приветствовать генерала-освободителя, обещавшего спасти Китай от коммунистической заразы. Европейцы уехали отсюда еще перед японской оккупацией (а нейтралы во время ее) – кто-то после вернулся, но большинство нет, так что в прежних отелях и квартирах селились богатые и принадлежащие к власти китайцы. Затем кварталы стали беднее, народ пооборванней, вот уже и предместья пошли, грязные и тесные халупы, вонь – хорошо, что быстро за город выехали, дышать стало свободнее. Дорога, по которой ездили американцы, содержалась в порядке, за это спрашивали строго. Вот и городок Усун – скромнее Шанхая, но все ж тут приличная публика из Шанхая селилась загородными дачами, за заборами аккуратные каменные особняки, и люди на тротуарах так же руками машут и американскими флажками. Меня любят и приветствуют, – интересно, как это нравится Чан Кай Ши, чья машина идет следом? А ведь мог бы сесть рядом – это что, фронда с его стороны, или он просто не умеет себя показать?

Впереди были видны ворота, монументальное сооружение с пагодообразной крышей – вот что за привычка у китайцев ставить на дорогах такие «триумфальные арки» без стен рядом? Машина с генералом проезжала мимо большого трехэтажного особняка за железной решеткой, и тут вспыхнул ярчайший свет! Макартур сразу понял, что это такое, и ощутил ледяной ужас, – но ум его не был парализован, его хватило, чтобы заорать «стой», если здесь тень от дома, то нас от огня защитит, а вот перекресток впереди это смерть! Тут пришел звук, и ворота впереди вдруг разлетелись в щепки, а массивная крыша, рассыпаясь на глазах, унеслась куда-то вдаль, и головной броневик охраны, успевший выскочить на открытое место, закувыркался, как спичечный коробок! Тяжелый «паккард», в котором был Макартур, поехал боком, затем опрокинулся, встал на крышу. Было видно, как снаружи летят какие-то обломки и кирпичи. Земля дрожала, как при землетрясении. Сколько это длилось – минуту, две, больше?

А когда все стихло, стал слышен многоголосый ор, стоны и плач. Подбежали солдаты, помогли высокопоставленным лицам выбраться наружу. Макартур больно ушиб голову и плечо, Чан Кай Ши скулил, как собака, кажется, он сломал ребра или ключицу, среди свиты и охраны убитых было на удивление немного, но пострадавших в той или иной степени почти все. На ходу остался лишь бронетранспортер, замыкавший кортеж. Дома вокруг выглядели, как обгрызенные – частично обрушившиеся, все без крыш, труб, и конечно, ни в одном окне не было ни одного стекла. Металось пламя пожаров. Среди обломков, усеявших прежде чистую мостовую, во множестве лежали тела, целые и обгорелые, в одежде и без нее, кто-то шевелился и стонал, кто-то возился рядом, пытаясь помочь, и кричал по-китайски – наверное, требовал врача? А со стороны Нового Порта вставало сплошное зарево и поднимался густой черный дым.

«Они хотели убить меня! – подумал Макартур. – Проклятые комми! Как они посмели? И что это было – на вид гораздо мощнее, чем наша Бомба в лагуне Тарава в сорок восьмом! И боже мой, как наши парни в порту?»

К чести генерала, о своих людях он действительно заботился. Приказав ехать назад, первым делом даже не в консульство в Шанхае, а в американскую комендатуру, он немедленно отправил в порт спасательную экспедицию, включая саперов, врачей и местных пожарных. Рации отчего-то не работали, посыльный прибыл только через шесть часов с докладом – порта нет. Складов с имуществом нет. Транспортов нет. Выживших нет.

Эсминец «Сарсфилд», оказавшийся всего в полутора километрах от эпицентра, погиб. Как и все транспорта – включая и те, которые затонули, выгорев до основания. Уцелели «Бремертон», эсминец «Лири» и четыре эскортника, – но и на них были снесены мачты, трубы, антенны, часть надстроек и орудий, имелись убитые и раненые в экипажах, то есть все корабли полностью утратили боеспособность и нуждались в заводском ремонте.

И чему поначалу не было придано значения, все уцелевшие корабли и территория бывшего Нового Порта (место проведения спасательных работ) оказались в зоне радиоактивного заражения. Так что к числу пострадавших после придется приплюсовать и тех, кто пытались тушить пожары и разбирать завалы, в надежде найти живых. И всех выживших моряков с эскадры. Общее число американских потерь составит тридцать одну тысячу человек, считая получивших тяжелую форму лучевой болезни.

А вот сам город Шанхай отделался на удивление легко. Были разрушения и жертвы в северном предместье, – но это следует отнести лишь к ветхости и пожароопасности старых деревянных построек. Число погибших китайцев было даже меньше, чем американцев. Хотя никто не вел по ним статистику последующих потерь от лучевки.

Макартур же вечером 5 сентября… исчез! Где он скрывался, данные разнятся – сам же генерал, появившись перед публикой лишь после урегулирования кризиса, заявил, что опасался навлечь новый ядерный удар на ни в чем не повинных американских парней. Что не прибавило ему авторитета.

Журнал «Пари матч».

Опубликовано 7 сентября 1950 г.

У китайских берегов на мирный русский транспорт напала американская авиация.

Сбив ответным огнем семьдесят самолетов, русский пароход бортовым залпом разнес порт Шанхай, утопив эскадру Флота США и уничтожив высаженную дивизию Армии США.

Командующий советским торговым флотом адмирал Лазарев сказал, что если провокации американской военщины не прекратятся, то такие же мирные пароходы появятся возле Нью-Йорка и Сан-Франциско. И он не отвечает за то, что случится с теми, кто попробует этому помешать.

У. Черчилль (представитель Британии в ООН).

Интервью в «Гардиан», 7 сентября 1950 г.

Никто и никогда не может упрекнуть меня в любви к коммунизму. Но я абсолютно убежден: новая война это конец Британской империи!

Американские военные обещали всем, что эпоха долгих кровавых войн и грязных окопов прошла. Что новая война будет быстрой и чистой, и обыватели в тылу даже не будут ее ощущать, – а просто наши самолеты сбросят атомные бомбы на врага, точно так же, как раньше делали это на полигонах, после чего остается лишь принять капитуляцию. Да, так было бы – если бы у той стороны не было своих Бомб. Если бы в мире были одни лишь США, а прочие на уровне папуасов.

Последние события в Китае показали, что «воздушного блицкрига» не будет. Что у русских есть отличные истребители, которые превосходят наши машины так же, как во времена Перл-Харбора японские «зеро» превосходили наши довоенные самолеты. Я не случайно привел пример Японии, – когда слышу утверждения об американском экономическом превосходстве, которое должно обеспечить конечную победу. То хочу спросить – вы же не подвергаете сомнению, что превосходство США над Японией было еще больше, и тем не менее японцы держались четыре года! Так отчего кто-то считает, что новая война, при самом лучшем для Америки исходе, продлится меньше шести, семи, восьми лет? Когда противники – Россия, Германия, Италия (которая в 1941 году одна превосходила Японию по промышленному потенциалу)?

Китай показал – США отстают от СССР по нескольким ключевым видам вооружения. Конечно, американская наука и промышленность может наверстать упущенное, – но на это требуется время. Значит, начало войны будет, как и сороковой – сорок первый годы: наступление агрессора по всем фронтам и сдача ему территории. Даже наши военные аналитики уверены, что русским войскам потребуется максимум неделя, чтобы выйти к Каналу. После чего Советы уничтожат Британию, даже без вторжения – представьте, что то же самое, как в Шанхае, случится с каждым из наших портов? Когда мы еще не оправились от минувшей войны. Боюсь, что вторжение советско-германского десанта будет тогда просто как «удар милосердия». Таким образом, в первый период войны СССР захватит Европу, а также продвинется на Ближнем Востоке, в Китае. И вы после такого считаете, что война будет быстрой и легкой?

Участь Европы будет даже хуже, чем туземцев, которых в прошлом веке вразумлял Королевский Флот. Поскольку после обстрела шестидюймовыми снарядами большинство негров и азиатов оставались живы. Нас же просто уничтожат, если мы окажем сопротивление. А те, кто сдадутся без боя, может, и сохранят в целости свои дома и заводы, – но лишь до тех пор, пока американцы не придут их «освобождать», все помнят, как они прокатывались по Франции в сорок четвертом, сметая огнем все на своем пути, «жизни наших парней дороже собственности французов», ну а теперь представьте, как это будет выглядеть с атомным оружием! Может быть, еще лет через двадцать Европа поднимется, как «доминион» США. Но Британской империи не будет – кто-нибудь верит, что Канада и Австралия сохранят верность несуществующей Метрополии? А что станет с Индией и африканскими колониями, какие новые черные фюреры, подобные вождю Авеколо, там появятся, мне страшно и вообразить!

Отчего Европа должна погибать за американские интересы? Рискну высказать мысль, что и Атлантический Оборонительный Союз с участием США не только не нужен европейцам, но и прямо опасен – никого не защищая, он лишь навлекает на Европу угрозу войны. В конце концов, наша честь и наши интересы в Китае совершенно не были задеты. В 1904 году Франция ответила России, что заключенный между ними военный союз не применим к азиатским делам, так что воюйте с Японией сами. Отчего бы нам не поступить по этому прецеденту?

Вы хотите знать мнение не только мое личное, но всех европейцев? Взгляните на Данию, «передовой бастион войны с коммунизмом». Лично у меня впечатление, что все датчане в последние два дня вдруг вспомнили про шведских родственников, друзей или свои дела здесь, и поспешили в гости. Поинтересуйтесь статистикой в полицейском управлении – и могу держать пари, что вся эта публика уедет назад не раньше, чем завершится кризис. И прочтите новости с биржи, цены на недвижимость в Дании, Бельгии, Голландии, да и Франции. И расценки страховых компаний, которые или отказываются работать с недвижимостью, или взвинчивают ставки, да еще и требуют предоплату. Вам нужно более наглядное доказательство, насколько европейцы желают погибать за амбиции дяди Сэма?

Может, русские и варвары, жестокие и беспощадные даже к своим. Но их слова не расходятся с делом – своей крови, пролитой чужими, они не прощают никому. И не имеет значения, даже если это США – держава, считающая себя первой в мире. Русские не вмешивались, пока китайцы убивали китайцев, но как только пострадали их граждане, тут же последовал ответ.

И я хочу обратить ваше внимание еще на один факт. Русские всегда приходят за долгом по своим счетам. Если Шанхай был платой за Сиань, то за совершенно необъяснимую атаку авиации США на их корабли, когда погибло не пятьдесят граждан СССР, а больше – их счет еще не предъявлен!

Так отчего европейцы, в том числе и Великобритания, должны расплачиваться по чужим счетам?

Ответ представителя СССР в ООН на гневную речь Хокона Седьмого, короля Норвегии (сама речь не приводится, поскольку о ее содержании ясно будет из ответа).

7 сентября 1950 г.

Ваше величество, вы говорите с этой трибуны, что «ради войны с Россией вступили бы в сотрудничество даже с самим сатаной», – это вы США имеете в виду? Или вы сейчас вели переговоры еще с кем-то?

Вы требуете, чтобы именно США, «в искупление греха сотрудничества с коммунизмом», отвоевали у нас Шпицберген, Нарвик, провинцию Финнмарк, да еще Мурманский край? Почти дословно повторяя претензии к нашей стране некоего господина Квислинга, сейчас пребывающего в тюрьме за коллаборционизм и сотрудничество с нацистами, а также за свою прямую вину в оккупации Норвегии Рейхом в 1940 году, – то есть деяние, однозначно толкуемое как государственная измена. Странно, что столь опасному преступнику даже в тюрьме созданы такие привилегированные условия, что он выступает с речами, которые тиражируют газеты и озвучивает правитель страны, да еще с трибуны ООН! Замечу, что означенная персона, приняв участие в вербовке добровольцев в дивизию СС «Викинг», совершившую кровавые преступления на оккупированной советской территории, по законам СССР считается военным преступником, подлежащим наказанию не только по норвежским, но и по советским законам! Требования о его выдаче наш МИД уже передал норвежским властям.

Вы сказали, что «Норвегия не в состоянии мобилизовать армию, способную воевать с Россией, но готова предоставить свою территорию под базы для Армии, ВМС и ВВС США». Следовательно, эти места законно попадают в список целей, по которым СССР вправе нанести ядерный удар, согласно заявлению Советского Правительства от 5 сентября сего года.

Уильям Херст – редактору «Нью Йорк Морнинг Джорнал».

7 сентября 1950 г.

Это что за бред? Число погибших китайцев меньше, чем наших американских парней? Вы понимаете, как это будет смотреться?

Кто там вообще дохлых китайцев считал? Пишите – не меньше миллиона жертв! Что значит, в порту столько не было? Нью-Шанхай, сам Шанхай, какая разница? Тем более что, кажется, и там были пожары и разрушения?

Пишите – Шанхай стерт с лица земли варварским оружием русских коммунистов! Погибло больше миллиона человек, желающих спастись от натиска безжалостных красных орд! Те, кто выбрали свободу и демократию, – но никогда уже ее не увидят! И даже нацисты не были так жестоки, сжигая в печах уже мертвых, после газенвагена, а не живых, целыми семьями! Фотографий добавьте, пострашнее – можно из архива взять подходящие. Хоть японские, после нашей бомбежки Токио в сорок пятом. Кто там будет азиатов по лицам различать, тем более жареных? Там еще дети были, попавшие под напалм, – вот их и вставьте крупным планом, чтобы слезу выбить.

И конечно, отдельно крупные фото и статьи про наших парней. Свяжитесь с военным министерством – пусть дадут несколько имен и биографий. Кто, откуда, родители, жена, дети – и как эти парни, оставив дом и семью, отправились в далекую чужую страну, чтобы и там была демократия. И погибли за американские ценности и идеалы.

Ранчо в Кентукки.

Все те же почтенные джентльмены без имен.

8 сентября 1950 г.

Так кто все-таки правит Соединенными Штатами Америки?

Президент, согласно Конституции, имеет все полномочия, в том числе и Верховного Главнокомандующего. Подобно капитану корабля в море – который на борту, единоличный царь и бог! Имеющий абсолютную власть, в том числе и судебную, и полицейскую, над любым членом экипажа или пассажиром. Даже если этот пассажир владелец судна – капитан имеет право его арестовать и поместить в судовой карцер, «с наложением кандалов», как было записано еще в начале ХХ века в морских кодексах многих стран.

Вот только решившегося на такое капитана по прибытии в порт тут же вышвырнут вон. Со стопроцентной гарантией, что больше его не возьмет на работу никто – не только капитаном, но и просто на офицерскую должность. А потому спорить с судовладельцем не посмеет ни один капитан, находясь в здравом уме. Даже если это идет вразрез с его морским опытом – Эдвард Смит, капитан «Титаника» в том роковом рейсе, вам бы ответил, встретится ли айсберг на курсе, еще неизвестно, а вот господин Исмей, владелец компании «Уайт Стар Лайн», спешащий в Нью-Йорк, недоволен будет обязательно. И хотя капитану после этого рейса обещана пенсия, – но все же лучше выйти «беспорочно», чем со скандалом.

А политика – занятие куда более сложное и опасное, чем морское дело. Правда, и судовладелец, коль он не дурак, не станет навязывать капитану свое мнение прилюдно, роняя его авторитет. Точно так же никто из подлинных Хозяев (а дураки среди них также не встречаются) никогда не будет афишировать свое влияние и власть. Во-первых, зачем принимать на себя ответственность за непопулярные меры и вину за ошибки, во-вторых, работа публичного лица отнимает много времени, в-третьих, какая польза от публичности, кроме как потешить честолюбие? Те, кому надо, и так знают, кто есть кто, ну а прочим это необязательно!

Четверо почтенных джентльменов были очень занятыми людьми. И очень важной должна быть причина, заставившая их собраться здесь, проделав неблизкий путь. Из Калифорнии, из Техаса, из Чикаго, – ну а хозяин ранчо летел сюда из Нью-Йорка, благо тут рядом был и аэродром для гостей, личная бизнес-авиация для Больших Людей существовала еще до войны. То, о чем будут беседовать эти персоны, имело для мировой политики не меньшую значимость, чем встреча иных глав государств, – но здесь не было журналистов, а прислуга и охрана давно усвоили, что излишнее любопытство крайне пагубно для жалованья, а то и здоровья.

– Джентльмены, рад вас видеть моими гостями. – Первый джентльмен, финансист, изо всех сил пытался сохранить самообладание, подобающее потомку старой американской аристократии, но получалось это у него не слишком хорошо – не составляло труда заметить, что он находится на грани нервного срыва. Другое дело, что гости пребывали не в лучшем состоянии. – Прошу вас, располагайтесь. Позвольте предложить вам кофе, сигары, виски, коньяк.

– Виски, если вас не затруднит, – попросил джентльмен из Сан-Франциско, – двойную порцию, без льда и содовой.

– Мне тоже, – подал голос техасец, от которого шел явственный аромат «успокоительного от “Джека Дэниэльса”».

– А я предпочту коньяк, – мрачно высказался толстяк, прилетевший из Чикаго, – за эти двое суток я выпил больше виски, чем обычно выпиваю за месяц, – надо разнообразить напитки. И это было обязательно, выбрать место в такой глуши?

– Разумная осторожность не есть трусость, – заявил хозяин, – и вам, джентльмены, я бы не советовал в ближайшие дни появляться в Нью-Йорке. А также в Бостоне, Филадельфии, Майами, Нью-Орлеане, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, Сан-Диего, да и Вашингтон на подходящем от моря расстоянии, чтобы русские могли его «зашанхаить». Я даже здесь не уверен – вы видели стройку у меня на заднем дворе, так это бомбоубежище, черт побери! И такой же противоатомный бункер сейчас копают для нашего президента – лучше перестраховаться, чем быть поджаренным.

– Представляю, что начнется по всем Штатам, когда публика узнает подробности, – произнес калифорниец, – или все же нет? Свобода прессы это, конечно, хорошо, но иногда лучше ее придержать, ради национальной безопасности. В конце концов, никто не может утверждать, что это не был русский бомбардировщик?

– Зато это знаем мы, – сказал финансист, – информация точная. Абсолютно достоверно, что бомба не была сброшена с самолета на парашюте. Зато есть свидетели, из местных, на другом берегу Янцзы, слышавшие «полет ревущего дракона», от одного звука слетали крыши с лачуг, – но в небе было пусто. И есть двое, которые заметили «что-то», летевшее с невероятной быстротой и совершенно беззвучно – за какие-то секунды до того, как услышали рев.

– Так беззвучно или с шумом? – спросил техасец. – А то я не понял.

– Эксперты объяснили, что так бывает, когда объект летит быстрее звука, – сказал хозяин, – сначала он пролетает над вами в полной тишине, а звук приходит, когда уже никого нет. Причем «быстрее» значит не на четыре процента, как в рекордном полете нашего Х-1, а раза в полтора-два, судя по разнице времени, если свидетель не ошибается! Я не полуграмотных китайцев имею в виду – один из видевших это американец, причем офицер-зенитчик, волю случая оказавшийся на побережье. Известные нам летательные аппараты, зарегистрировавшие рекорды в ФАИ – русский «Гранит-1» и наш Х-1, – способны на довольно большой высоте и в течение очень малого времени из-за огромного расхода топлива разогнаться всего лишь до 1,04 скорости звука, – хотя не известно, какой реальный максимум у русской машины. Но всё равно не похоже на пролет «ревущего дракона» по всему маршруту и возле земли! Как мне авторитетно заявили, существующее ПВО в принципе неспособно пока перехватить такое! Есть еще вопросы, отчего я желаю держаться подальше от Нью-Йорка, до тех пор, пока кризис будет не урегулирован? Впрочем, вы знаете, что и президента в Вашингтоне сейчас нет – осторожность не трусость!

– Так! – сказал калифорниец. – Срочно организовать в газетах про русский бомбардировщик. Никаких «непонятно что». Джентльмены, вы что, не понимаете, что начнется на бирже, если сказанное вами станет известно? Что и территория Штатов отныне уязвима, а особенно побережье. Что будет с ценами на собственность – про панику я молчу!

– Русские в таком состоянии, когда наши В-29 из Англии вполне дотягиваются до Москвы, живут уже сколько лет, – заметил толстяк, – и что-то не вижу у них паники.

– Может, все-таки и был самолет? – спросил техасец. – Помнится мне, когда русские именно так уничтожили флот желтомордых макак пять лет назад, бросая с бомбардировщиков что-то отдаленно похожее?

– Не было самолета! – ответил финансист. – Как раз в это время к востоку от Шанхая находилась наша авианосная эскадра. Радиолокационное наблюдение велось, как положено – уж самолет класса Ту-4 или Не-277, а других носителей чего-то похожего у русских нет, обязательно бы заметили! Джентльмены, я понимаю ваше беспокойство биржевыми делами. Но сейчас речь идет не о прибылях, а о выживании, и Америки, и нас персонально, о физическом выживании, черт побери! Вы понимаете, что мы сейчас в одном шаге от войны с Россией?! При том, что вся наша атомная мощь, на которую мы надеялись, это семь десятков бомб, силой от двадцати до пятидесяти тысяч тонн тротила, общей же мощностью где-то в полтора миллиона. И это, повторяю, весь наш арсенал! А Советы взорвали пятьсот тысяч, как следует из их заявления, треть этой величины, в одном ударе! И это подтверждено нашими экспертами, по величине и площади разрушений – «от четырехсот до семисот тысяч». При том, что у нас не было никакой информации о наличии у русских такого оружия. Но я сомневаюсь, что дядюшка Джо вот так, в самом начале партии, бросил бы на стол единственный козырь? Так что примем за наиболее достоверный вариант, что такие бомбы у Советов есть еще! И носители, не сбиваемые и даже не обнаруживаемые нашей ПВО.

Присутствующие поскучнели, очевидно, представив. Джентльмен из Калифорнии налил себе еще виски и выпил залпом. Техасец последовал его примеру.

– Дальше, два варианта, какой из них вам больше нравится, джентльмены? – продолжил хозяин. – Что в СССР уже серийно производятся и стоят на вооружении не атомные, а водородные бомбы, которые у нас пока существуют лишь в теории. Или что наш эксперимент по поиску черной кошки в темной комнате дал результат – мы нашли! Не кошку, а целую пантеру, разозленную и готовую нами пообедать. Если русские действительно имеют военный союз с потомками, инопланетянами, чертями, неважно с кем – с теми, у кого есть оружие, намного превосходящее наше. И они не медля пускают его в ход. Кто-то беспокоился насчет «бешеного Дуга», удастся ли удержать его под контролем? А если второе предположение правильно, а оно косвенно подтверждается боем над русским корытом и радиоперехватом, что «мы успели!», то сейчас в море плавает еще один Полярный Ужас, который не колеблясь отстреляется хоть по Перл-Харбору, хоть по Сан-Франциско, хоть по Вашингтону – ведь пришельцам по большому счету плевать на этот мир, это не их дом, и им нечего бояться нашего ответа? Так что не стоит осуждать Флот – тех, кто знали, и поспешили отдать нашей эскадре приказ уходить в Манилу на полной скорости, будто за ними гонится сам сатана. Чтоб не вводить в искушение гостей, ищущих, кого бы сейчас утопить.

– Может, стоило бы попробовать? – спросил техасец. – Если это всего лишь корабль. Пусть намного более совершенный, но корабль.

– Как? – ответил вопросом финансист. – Парни из ВМС тоже думали и решили. Этот враг не появляется на поверхности – значит, авиация, наш самый сильный компонент ПЛО, вне игры. И даже если как-то удастся его накрыть… эксперты не могут дать гарантию, что апокалипсическая картина волны в полмилю высотой, при взрыве атомного, или уже водородного «котла» сверхсубмарины, не может стать реальностью. Вы предлагаете всю эскадру, два авианосца, два линкора, тридцать кораблей прочих классов и десять тысяч американских парней – в камикадзе записать? И нет никакой гарантии, что те, из-за Двери, еще кого-то не пришлют! И еще больше разозлятся, если у них, как у русских, «своей крови не прощаем».

– А мы собираемся простить? – спросил калифорниец. – Электорат не поймет. Погибло вдесятеро больше американских парней, чем в Перл-Харборе! У призывных участков уже толпы народа, с самыми патриотичными настроениями! Не завидую советским, оказавшимся в Штатах – кого поймает толпа линчевателей! О, черт! Если русские действительно такого не прощают, как монголы… Когда Джо объявлял войну нашей макаке Чану, после Сианя, то сделал это словами Чингисхана, «ты хотел войны – ты ее получишь». А как монголы поступали с убийцами их послов?

– Тогда пункт первый, нашего решения, – заявил хозяин, – русское посольство в Вашингтоне взять под усиленную охрану. Хоть армию привлечь, если полиции мало! Пока русский ответ на Нью-Йорк не упал. И вообще всех советских на нашей территории – интернировать. Ради их же безопасности – вежливо и в приличных условиях.

– А гибель наших парней простить? – спросил техасец.

– Не простим, – ответил хозяин, – но не сейчас, черт побери! Черчилль прав, читали ведь его интервью – если мы прямо сейчас объявим войну Советам, нам придется отступать, получая удары. Первым делом мы потеряем еще шестьдесят тысяч наших парней в Китае – весь экспедиционный корпус, включая парашютистов и морскую пехоту. Гарнизон Циндао просит помощи, которой не будет – при господстве в воздухе русской авиации, да еще скорее всего и вторая «моржиха» там, посылать корабли для эвакуации будет просто самоубийством.

– Тогда и Окинава, и Япония под вопросом, – заметил военный. – Если конвой или эскадра лишь добыча для Полярного Ужаса. А транспорты поодиночке это легкая добыча для авиации и обычных субмарин. С большой вероятностью мы лишимся и всего Китая, и островных владений.

– То же самое будет в Европе, – продолжил хозяин, – или кто-то надеется на галльскую ярость французов? При том, что мы даже свои военные грузы туда доставить не можем без проблем! «У нас в порту сегодня нет рабочих для разгрузки». По опыту войны – что было в Австралии! – приходится присылать наших солдат, в сопровождении военной полиции. Что совершенно не является нормальным.

– Так завербуйте рабочих хоть в Бостоне или Нью-Йорке, – сказал толстяк, – или отчего бы и в Армии не сформировать особые рабочие части, подобные «морским пчелам» Корпуса Морской пехоты? Если даже у русских есть подобные войска, называемые «stroybat». А брать в них можно хоть всякую шваль, хоть даже китайцев!

– Время! – ответил военный. – Пока пройдет по бюрократии, пока дадут деньги, пока сформируем и доставим.

– Во Франции действительно так плохо? – спросил толстяк. – Или газеты, как всегда, приукрашивают? Лионский инцидент – это настолько серьезно, ведь вроде бы порядок наведен?

– «Это было даже не преступление, это ошибка», – процитировал хозяин, – бросить полк, сформированный из жителей этого города, на усмирение в нем же беспорядков, причем с приказом стрелять по бунтовщикам? Да еще на юге Франции в бывшей русской зоне, где до сих пор сильно влияние левых? Верно, все тихо, приказ отменен, солдаты вернулись в казармы, забастовка продолжается. А Де Голлю вопрос, что делать – не наказывать, это создать опасный прецедент, а наказать, угроза бунта в других полках. И я боюсь предположить, что будет, когда согласно «президент-акту», не Де Голль и его правительство, а наши генералы отдадут приказ французским войскам идти на фронт!

– А отчего бы нет? – удивился техасец. – Там же не только русские, но и немцы, можно ведь и на этом сыграть? Защитим нашу Марианну, или как ее там, от грубого немецкого насилия!

– Это им в сороковом году помогло? – спросил финансист. – И погодите, вы еще увидите, что будет через два-три дня здесь, в Нью-Йорке. А уж через неделю… Трансатлантический лайнер через Атлантику идет пять-шесть дней. Грузопассажирский пароход – вдвое дольше. Как сообщают из Европы, вся «приличная публика» так спешит убежать от «ужасов войны» сюда в Штаты, что судоходные компании обогатились, продавая билеты едва ли не с аукциона! Владельцы грузовых трампов ставят нары в твиндеки, как в войну возили солдат – и даже такие места пользуются бешеным спросом! Находятся и столь предприимчивые, что покупают плавучие корыта чуть ли не с корабельных кладбищ и срочно переделывают под перевозку людей. Все это до нас пока еще не доплыло, но скоро прибудет. Тогда мы увидим в нью-йоркском порту вавилонское столпотворение – и пожалуй, мы при желании прямо там можем экспедиционный корпус сформировать?[112]

– Если наша военная полиция сумет догнать рекрутов, – пошутил калифорниец, – и не вижу проблемы, был же прецедент с евреями! Самых приличных, взявших билеты на «Куин Мери», можно и пустить, ну а корыта с шатрапой заворачивать в Мексику, на Кубу, да хоть назад в Европу! Но мы отвлеклись – так я верно понял, на европейцев в будущей войне мы рассчитывать никак не можем?

– Не больше, чем Гитлер на свой «еврорейх», – пожал плечами хозяин. – Если помните, как он на последней речи поносил даже не русских, а «проклятых предателей, не желающих сражаться за свою свободу от большевизма». А у европейцев память свежа – уж если французские газеты публикуют такое: взгляните, передали по фототелеграфу!

Изображение газетного листа, и карикатуры – узнаваемая пародия на широко известные персоны, еще с той войны (и кажется, те были русского происхождения!). Лишь вместо немца нарисован американский солдат, а то и сам президент Стеттинуис в мундире. Который, опасливо пригибаясь, выпихивает из окопа француза, «вперед, камрад, в атаку», в оригинале «за Еврорейх» было, а тут «за Атлантический союз». Или, обгоняя бегущего француза, оборачивается и кричит, «куда бежишь, паршивый лягушатник, остановись и прикрой мое организованное отступление». Или бросает ощипанного галльского петуха в пасть злому русскому медведю, «съешь сначала его, а я пока смоюсь». Ну и оригинальное – «опять на Остфронт?», сильно потрепанный француз на костыле, но в мундире и с винтовкой получает пинок под зад от американского генерала, указующего рукой на восток.

– Наш посол уже заявил протест, – сказал финансист, – и получил издевательский ответ про свободу печати и предпочтения рынка. Джентльмены, запретить эти пасквили мы можем, но не в них дело. Ясно, что французы воевать не пойдут. К тому же на их боевой дух сильно подействовала война в Индокитае, выбив и тех активных, кто еще уцелел. Да, и еще обстоятельство: в техническом отношении французская армия не прогрессировала совсем. Имеется небольшое количество реактивных «вампиров», закупленных у англичан, ведутся переговоры с нами о поставке Ф-80, есть собственные опытные разработки, причем последняя, «Марсель-Дассо 450», весьма удачен, на уровне Ф-84, – но подавляющая часть авиации это поршневые самолеты, которых по китайскому опыту и боевыми считать больше нельзя! Танки, наши «шерманы», есть какое-то количество огнеметных «Индиана Джонсов»[113]. Артиллерия – встречаются образцы еще Первой великой войны. То есть нам придется брать их на довольствие. Ну и тот факт, что самые боеспособные французские части с лучшим офицерским составом застряли в Индокитае и вряд ли оттуда выберутся до разрешения кризиса. Общий итог – если французы хотя бы не будут нам мешать, это максимум, чего мы от них получим в войне. С бельгийцам, голландцами получше, а вот боеспособность датчан и норвежцев не выше французской. Англичане это единственный наш серьезный союзник в Европе, – но вот будут ли они воевать за нас, это вопрос. Черчилль своей позицией очень сильно испортил нам дело. Да и не он один. Так что примем как должное – самый оптимистичный для нас сценарий войны сейчас это отступление с большими потерями, на первом этапе. Советы захватят всю Европу, вряд ли Англия долго продержится, она в сороковом против одной Германии висела на волоске. Затем последует от шести до восьми лет войны на истощение, где наша промышленная мощь даст нам шансы на возвращение на Евразийский континент году на пятом и последующую победу. Это, повторяю, самый лучший вариант – есть еще версия, что наша промышленность и население тоже пострадают, и у нас не хватит потенциала для победы – и после тех же долгих лет войны будет заключен мир, в общем соответствующий «доктрине Монро», западное полушарие нам, восточное Советам. Наконец худший – если у Джо в рукаве есть еще козыри, нам неизвестные, или активно вмешаются те, из-за Двери. Тут варианты – от вдалбливания нас в каменный век, с полным уничтожением крупных городов и девяноста процентов промышленного потенциала, до оккупации нашей территории армиями континентальных держав. Для более точного анализа недостает данных.

На этот раз мрачное молчание затянулось.

– Черт, черт! – наконец сказал калифорниец. – Ну а если все-таки Джо блефует? И мы ошибаемся – и никакой Двери нет?

– А если есть? – спросил хозяин. – Даже с шансом один к шести. Вы бы сыграли в русскую рулетку – когда на кону само существование Соединенных Штатов?

– Дверь есть, – произнес техасец. – Маньчжурия, Дацин? Если это не доказательство, то что вам еще надо?

История была примечательная. В сорок шестом году русские развернули масштабные работы в ни чем неприметном маньчжурском городке Дацин, – где, как достоверно было установлено, никем и никогда прежде не проводилось геологоразведка и не добывали никаких полезных ископаемых. Ради маскировки возможно было таковые работы провести, и сделать «открытие», – но видно, советских сильно поджимало время! Еще до геологов, в Дацине появились саперные части и немерено согнанных китайцев, которые тут же начали строить инфраструктуру – склады и емкости для хранения нефти (когда еще и не начинали бурить!), дороги, пристани на Сунгари. Затем прибыло больше двадцати геологических партий, тут же начавших разведочное бурение, причем оборудование было заказано в Германии еще за год до того. Первый фонтан нефти забил в декабре 1946 года, судя по срокам бурения, нефть залегала на большой глубине, – а значит, русские точно знали, где искать! И еще до этого события была начата дорогостоящая реконструкция нефтеперерабатывающего завода в Хабаровске и заказаны баржи-танкеры на верфях Комсомольска. Летом 1947 года уже работало больше пятидесяти промышленных скважин. Причем все усилия добыть достоверную информацию завершились ничем – на месте знали лишь про планы и распоряжения, спущенные из Москвы. А в Москве в наркоматах (потеряв кого-то из агентов) удалось лишь выйти на слухи о «японском следе». Который, однако, был проверен со всем тщанием – к обиде и озлоблению японцев, узнавших, что в конце войны задыхались от нехватки бензина, сидя буквально на нефтяной бочке!

– И это не всё, – продолжил техасец, – когда мои люди собирали информацию по Дацину, наткнулись и на факт, что геологи, «открывшие» якутские алмазы в сорок третьем, шли туда, уже имея примерные указания, что и где искать. При том, что официальной наукой существование кимберлитовых трубок там считалось невозможным. Есть и еще факты, не объяснимые ничем, кроме того, что русские знали. То есть вероятность помощи именно из будущего, а не от каких-то инопланетян, ну бога и чертей можно пока оставить – довольно высока. И что делать, если в темной комнате пантера есть? И она оттуда выскочит, когда мы сами ее раздразним?

– Если есть, то и так выскочит, – заметил военный, – может, лучше сейчас… Что изменится за пять, десять лет? Мы учтем ошибки, – но ведь и Советы станут сильнее?

– Мне кажется, вы не правы, – протянул толстяк, – пока они ответили, как сами считают, соразмерно: на один наш удар, один их. И «моржиха», та самая, на Севере, вышла в море. Но нет ни мобилизации русских войск, ни выдвижения их к границе! Джентльмены, вам не кажется, что Советы и те, кто за ними стоят, отвечают нам нашей же манерой, «нанесем вам удар, для вашей сговорчивости, и продолжим беседу»?

– Или считают, что еще успеют, – бросил военный.

– Предположим, фактор Х есть, – задумчиво произнес толстяк, – или даже не имеет значения… Обратите внимание на то, как они повели себя в Европе! Это ведь не просто военный захват, а военное обеспечение недружественного поглощения конкурирующих компаний, очень похожее на то, что мы сами делали в Германии после прошлой Великой войны. Конечно, детали отличаются, – но принцип тот же самый.

Собеседники онемели – так взглянуть на проблему не пришло в голову никому.

– Черт побери! – выругался всегда холодно-корректный аристократ. – Но тогда это наши конкуренты в глобальном масштабе!

– Дерьмо шелудивого койота! – вторил ему «ковбой»-нефтяник. – Эти парни, кто бы они ни были, хотят провернуть то, что мы делали последние три дюжины лет! Или даже раньше, если с испанской войны считать.

– Они не завоеватели, как Гитлер и японцы, – продолжил толстяк, – и не фанатики мировой революции, жаждущие облагодетельствовать человечество «самым передовым строем», какими были совсем недавно. Теперь они методично выстраивают свой бизнес, сначала в Европе, теперь и в Азии, забирая собственность нашу, «кузенов», европейцев и японцев. И очень нервно относятся, когда кто-то посягает на их дело. Но тогда с ними есть шанс договориться. Ведь и мы тоже можем, при их отказе, доставить кучу проблем их бизнесу! Война не нужна и им тоже – судя по тому, что они не наносят следующий удар, а ждут нашей реакции. Иначе их танки уже рвались бы к Ла-Маншу. А они вывели в море «моржиху», и возможно, возле Китая еще одну, и ждут. Готовые ударить, если мы нападем. Надо немедленно остановить идиота Макартура, – если Шанхай был ответом на Сиань, то счет за своих моряков они еще не предъявили! Джентльмены, как хотите, – но я за то, чтобы попробовать договориться о разделе рынков и сфер влияния. Простите, но так карта легла – здесь и сейчас они сильнее! Я и в прошлый раз говорил, что это чистой воды авантюра, искать в темной комнате черную кошку, которая там то ли есть, то ли нет – уже тогда предполагая, что там может быть не кошка, и даже не пантера, а саблезубый тигр! И какого черта теперь удивляться, что зверюга откусила вам руку, когда вы наступили ей на хвост?

– А что делать с электоратом? – спросил военный. – С толпой, которая уже готова идти воевать?

– Пропаганда, – ответил толстяк. – Не вы ли мне когда-то доказывали, что это такой же процесс, как реклама, ну а так называемое общественное мнение тогда не более чем товар? И что, вложив очень большие деньги, можно даже добиться, чтобы ниггера избрали президентом? Ну так думаю, сейчас перед нами куда более простая задача, чем протащить черного в Белый дом? Если, например, завтра в газете появится статья от лица неких мистера и миссис Смит из Де-Мойна, штат Айова[114]. Сначала, скажут они, правительство тратило наши доллары, деньги налогоплательщиков, на помощь желтозадой макаке, чтобы она воевала с ручной обезьяной мистера Сталина. Можно подумать, что в Америке не на что потратить деньги, – но, ОК, пусть так. Потом джентльмены в Вашингтоне не придумали ничего лучшего, чем отправить наших парней в этот Китай. Какого дьявола это было надо, решительно непонятно – разве китайцы покупают нашу кукурузу и свинину?! Но парни из Вашингтона зачем-то решили влезть на «задний двор» мистера Сталина и отобрать его бизнес в Китае. Для этого они начали с того, что ударили атомной бомбой по русским, убив их людей, – да, федеральное правительство рассказывает нам, что целились в китайцев, русские попали под удар случайно, – но мы-то не идиоты и хорошо все понимаем! Пока желтые убивали желтых, все было ОК; пока наши парни убивали желтых, не пытаясь влезть на «задний двор» русских, все оставалось ОК; как только правительство сбросило атомную бомбу на русских в этой китайской дыре, а бешеный Дуг пообещал русским сбросить бомбы на их города, мистер Сталин ответил. Но если кто-то лезет к вам на ферму, да еще стреляет в вас из своего кольта, угрожая вас убить, разве вы не вправе защищаться?! Вот мистер Сталин и защищался, только и всего, – он ведь так и заявил, сказав чистую правду. И это, джентльмены, лишь мой скромный набросок – не сомневаюсь, что профессионалы напишут куда лучше.

– Пропаганда уже раскручена, – сказал военный, – в газетах уже обсуждают теорию какого-то европейца, Свена Гедина, что славянская раса это вовсе не белая европейская, при некоторой внешней схожести. А такое же звено эволюции на пути от обезьяны, как ниггеры.

– Глупо, – решительно заявил толстяк, – во-первых, это создаст мнение, что «уделать их легче легкого – разве ниггер может драться на равных со стопроцентным американцем?!». А ведь недооценивать сильного противника смертельно опасно – нам мало проблем, возникших из-за идиотизма Дуга и этого Рэнкина? Во-вторых, вы япошек забыли, как они сначала выставили нас слабаками, а когда война пошла не так, остановить машину пропаганды уже было невозможно? А в-третьих, запросто может получиться, что какой-нибудь идиот вроде Рэнкина захочет указать русским ниггерам их место – так я думаю, нам нужна война, лишь когда мы будем готовы победить в ней и извлечь из нее выгоду, а не по воле какого-нибудь второго лейтенанта, который, перебрав кукурузного горлодера, решит доказать, что он самый крутой парень в эскадрилье? Если они действительно бизнесмены, то я не думаю, что делать бизнес с русскими хуже, чем с «кузенами», лягушатниками или гуннами – все мы имели дело с европейцами, руководствуясь принципом, сформулированным мистером Веспасианом. И вообще, хороший партнер тот, совместно с которым вы зарабатываете хорошие деньги. Джентльмены, речь никоим образом не идет о капитуляции! Нам нужно будет показать свою силу, чтобы не вводить наших визави в соблазн решить проблему по методу, сформулированному мистером Макиавелли, но ни в коем случае не провоцировать их, как это сделал Дуг, – в конце концов, мертвецам ничто земное не нужно.

– Ладно, – нехотя сказал финансист, – тогда предлагаются следующие шаги.

Первое – касаемо русских на нашей территории, их посольства, и прочих представительств. Уже решили.

Второе. Мы немедленно запрашиваем Сталина на предмет его согласия принять нашего эмиссара. Нам нужна деэскалация китайского конфликта – кроме того, мы предлагаем русским начать переговоры по определению «правил игры» в колониальных конфликтах, а также установлению «правил безопасного поведения» в точках соприкосновения наших вооруженных сил на море, на суше и в воздухе. Можем в компенсацию предложить возможность закупки у нас запрещенного к продаже красным оборудования для промышленности, – если этого окажется мало, как максимум добавим установление для СССР режима наибольшего благоприятствования в торговле.

Третье. Мы немедленно начинаем проект «Манхеттен-2», по созданию термоядерного оружия – он получает первостепенный приоритет по финансированию.

Четвертое. Мы начинаем модернизацию наших ВВС – нам нужны истребители и бомбардировщики, не уступающие русским. И срочное перевооружение строевых частей новейшей техникой. Этот проект также приоритетен.

Пятое. Мы настраиваем пропаганду на сдержанное отношение к русским – не стоит обострять отношения без нужды. За основу стоит взять сдержанное неодобрение с порицанием и критикой отмены частной собственности, но без какой-либо их демонизации и громогласных истерик.

Общий курс – становиться сильнее. И постоянно искать, когда противник сделает ошибку, покажет слабость. Тогда – взыскать с него все уступленное. У вас есть возражения или дополнения?

– Надо активизировать экономическую и научно-техническую разведку в невоенной сфере России, – заметил толстяк. – Если все так и обстоит, как мы предполагаем, то мы быстро увидим активизацию работ в этой сфере, ведь красным понадобятся товары для завоевания рынков.

– Поддерживаю, – кивнул военный. – Заодно мы сможем вычислить людей, играющих в русской экономике ту же роль, которую мистер Лазарев играет на флоте – или хотя бы понять, что такие люди, несомненно, есть. Возможно, мы сможем выйти на большевиков из будущего без посредничества мистера Сталина.

– А вы уверены, что там, в будущем, большевики? – прищурился толстяк. – Не имел дело с ними лично, но приходилось общаться с твердолобыми пуританами; могу заверить, что эта публика скорее умрет, чем откажется от малой толики своих принципов. И если русские сейчас ведут себя совершенно не по-большевистски, – то может, и там тоже не коммунисты сидят? Что тут про партийность адмирала Лазарева говорили?

Китай. Полуостров Шантунг.

Начало сентября 1950 года

Советская танковая армия шла на Циндао.

Стальной каток, воплощенный ужас врагов России. Три танковые дивизии (корпуса, по организации Великой Отечественной). Восемьсот танков и САУ, включая тяжелые ИС из входящего в штат тяжелотанкового полка, ИСУ-152, СУ-122-55, и это без учета зенитных самоходок, 240-мм минометов «Тюльпан» на танковом шасси, бронированных саперных и ремонтно-эвакуационых машин. В каждую дивизию входил мотострелковый полк на БТР, гаубичный полк на мехтяге, зенитный полк и дивизион РС. Были придана 10-я штурмовая инженерно-саперная бригада, полк РС, тяжелый корпусной артполк и вторым эшелоном, две корейские стрелковые дивизии, посаженные на машины. Двигался слаженный боевой механизм в четко отработанном взаимодействии всех своих частей – включая тыловиков, связистов, саперов. Наступала Советская Армия, за пять лет до того с боем прошедшая две трети Европы – конкретно же Шестая Гвардейская танковая День Победы встретила в Австрии, и командовал ею тогда генерал Кравченко, который и сейчас вел войска в бой. И очень многие офицеры и сержанты-сверхсрочники были фронтовиками – отлично усвоившими науку побеждать.

Теоретически этот каток можно было остановить. Целыми тремя способами. Массированным авиаударом (теперь и с применением ядерного оружия). Встречной атакой подобной танковой армады. Выставить на пути долговременную оборону, качественно построенный укрепрайон. Ну и конечно, комбинацией всего перечисленного. Вот только на этом конкретном театре противник ничем из этого не располагал! «Шутинг стары» куда-то пропали, поршневые «мустанги» и «тандерболты» откровенно боялись появляться в зоне действия советской войсковой ПВО и истребителей Миг-15. Все «валентные» танковые дивизии Армии США в Китае сейчас сидели в окружении в Шэнси, почти в тысяче километров к западу. Ну а линия обороны без защитников – это как Великая Китайская стена без гарнизона.

Гарнизон Циндао (второго по значимости китайского порта, после Шанхая) включал 4-й полк (из состава 3-й дивизии морской пехоты, дислоцированной на Окинаве), тыловые подразделения 82-й воздушно-десантной дивизии, другие тыловые части Армии США – в общей совокупности эквивалент одной дивизии. Также насчитывались значительные силы китайцев, свыше сорока тысяч солдат, однако же с очень низким боевым духом и дисциплиной. В порту находилась эскадра гоминьдановского флота, в составе легкого крейсера «Чхэн Хэ» (бывший американский, тип «Омаха») и четырех эсминцев. На складах имелось большое количество боеприпасов, продовольствия, другого военного имущества. Чисто номинально положение Циндао имело сходство с Севастополем октября сорок первого, когда попытка немцев ворваться в город с ходу была отбита, после чего оборона длилась еще восемь месяцев. Но Циндао – колониальный китайский город, обороняемый заокеанскими войсками, – не был Севастополем.

Старшим военным чином Армии США в Циндао был генерал Оливер Спаркс – «толковый военный, но без боевого опыта». Его действия, опирающиеся на здравый смысл, были в общем разумны, при имеющихся силах и средствах. Еще 28 августа, когда стало известно о советском наступлении и развале северного фронта, Спаркс отдал приказ о мобилизации китайцев на строительство оборонительных рубежей – вернее, о восстановлении старого, еще немецкого, 1914 года, но также, с истинно американским размахом, начала строиться линия обороны поперек всего полуострова Шаньдун, протяженностью почти сто километров! К работам были привлечены, по официальным источникам, 90 тысяч китайцев! А занять рубеж, по замыслу Спаркса, должны были китайские части, включая спешно формируемое ополчение.

План имел серьезный недостаток: даже полностью построенная по нему оборона могла отразить набег воинства Мао, но никак не натиск советской танковой армии! Другой ошибкой Спаркса была явная переоценка боевого духа китайцев, «ведь это их страна, их война, ради защиты от коммунистической угрозы?». А ведь уже вечером 28 августа до Циндао добежали те, кто успел при первых признаках катастрофы на фронте погрузиться в машины и даже поезда и поспешить в безопасный тыл! И этих «обстрелянных солдат», панически боявшихся еще раз столкнуться с наступающей Советской Армией, приказом Спаркса включали в свежеформируемые части «для придания им устойчивости»! Где эти «герои» рассказывали новобранцам, что такое попасть под советский стальной каток – очень скоро все в Циндао знали, что русские это ужасные демоны, раздавившие в пыль доселе непобедимых японцев, – но, безжалостные в бою, они щадят сдавшихся и не трогают мирное население. И офицеры, поставленные командовать над формируемыми частями, тоже не желали ни умирать за идеи Гоминьдана, ни препятствовать массовому дезертирству!

Спаркс же пребывал в эйфории, видя бумажную отчетность по формированию китайских частей – согласно которой, на оборонительный рубеж было отправлено 75 тысяч солдат в составе более чем ста отдельных батальонов, созданию полков и дивизий мешал недостаток офицеров, в особенности штабных. Уверенность американского генерала была столь велика, что еще 4 сентября он отправил в штаб Макартура радиограмму, «лично клянусь стоять до конца», повторив текст Гольвитцера, оборонявшего Циндао в 1914 году три месяца от десятикратно превосходящих числом японцев! На карте обстановка смотрелась весьма внушительно. Отрезвление последовало очень скоро.

На современных картах река Хуанхэ впадает в океан севернее полуострова Шаньдун, на котором стоит Циндао. Но в период с 1938 по 1956 год, когда дамбы, ограничивающие ее течение, были взорваны и еще не восстановлены, Хуанхэ изменяла русло, вливаясь в Восточно-Китайское море южнее Шаньдуна. Таким образом, на пути советских войск не было естественной водной преграды. И разведывательные группы Шестой Танковой вышли к «рубежу Спаркса» уже 4 сентября, обнаружив кое-как отрытые окопы, иногда с колючей проволокой впереди, и толпы деморализованных китайцев, спешащих поднять руки! Это было настолько странно, что в штабе армии сочли, что противник просто не успел занять позиции. Совершив ночной марш, советские танки прошли через линию обороны к утру 5 сентября.

Следует отметить еще один факт. Китайские сообщения о наступающей русской танковой армии генерал Спаркс счел паникерством. Лишь этим можно объяснить его приказ атаковать «прорвавшего рубеж противника» силами мобильной группы, разведывательный батальон морской пехоты (30 легких танков) и две роты, посаженные на машины. Было воистину чудо, что остаткам отряда удалось пробиться назад – два танка, две машины, тринадцать человек! Которые доложили, что вели бой не с китайцами, а с русскими!

Спаркс не придумал ничего лучше, чем выслать парламентеров. Потребовав у советского командования объяснений, какого черта они тут делают, разве между СССР и США объявлена война, мы же были союзниками совсем недавно? В ответ Кравченко, полностью разобравшийся в обстановке, ответил в духе Суворова под Измаилом. Здесь танковая армия, готовая начать решительный штурм. Вам и вашим людям от лица советского командования предлагается интернирование до конца кризиса. Через четыре часа моя артиллерия откроет огонь, и никакого разговора уже не будет, – а во время штурма пленных обычно не берут. Но это будет все ж гуманнее, чем ваша атомная бомба.

Что было делать Спарксу? Китайцы не оказывали ему никакой помощи. Дезертирство стало всеобщим, больше того, банды мародеров грабили склады и нападали на одиночных американцев и мелкие группы. Самым наглядным примером было поведение экипажей китайских кораблей, с которых дезертировало больше половины, включая офицеров – опасаясь выходить в море, так как прошел слух о «русском подводном драконе, истребляющем целые флоты». А американские военнослужащие открыто говорили, что не желают подыхать за проклятых макак, которые сами не хотят воевать за свой же интерес!

Тем не менее первоначально Спаркс отверг предложение о капитуляции, как противное воинской чести. 6 сентября начался штурм Циндао, в котором решающую роль сыграла 10-я ШИСБр. К вечеру в руках американцев остался лишь порт и несколько прилегающих к нему кварталов, простреливаемых насквозь. Морские пехотинцы США были храбрыми солдатами, но привыкшими до того к совсем другой войне. Десант на небольшие островки, с массированной поддержкой авиации и корабельной артиллерии, требует несколько иных навыков, чем сухопутное сражение против превосходящего противника, в уличном же бою морская пехота, даже оснащенная базуками, уступала «бронегрызам», обученным работать в городских условиях штурмовыми группами при поддержке брони (в том числе и огнеметных танков).

Ночью на 7 сентября Спаркс запросил капитуляции, «чтобы спасти жизни парней». От американского гарнизона Циндао уцелело меньше половины. В плен были взяты четыре тысячи военнослужащих США и тридцать тысяч китайцев (включая гарнизоны Вэйхайвея, Чифу). Советскими трофеями стали двадцать шесть боевых кораблей, вспомогательных судов и плавсредств ВМС Китайской республики, склады с большими запасами военного имущества, сооружения военно-морской базы.

А в это время в США

Америка знала президентов – глупцов, пьяниц, воров, мерзавцев. Но еще не знала президента-труса!

Президент Соединенных Штатов Эдвард Стеттиниус отбросил газету. Те, кто это пишут, отлично понимают его мотивы, и сами на его месте поступили бы, скорее всего, точно так же, но таковы правила, ничего личного, политическая борьба! Подставившегося – тут же обливают грязью. Но лучше быть живым трусом, чем радиоактивным пеплом?

В Перл-Харборе погибло две тысячи американцев, и это стало смертным приговором для Японской империи. Какую цену должны заплатить русские за тридцать тысяч американских трупов? Вся Америка ревела – толпы добровольцев осаждали армейские вербовочные участки. Американцы были уверены, что очень скоро Россия капитулирует, и в Москву войдет победоносная американская армия! Ведь США – это первая, самая сильная держава мира! Не добывшая военных лавров в недавней великой войне лишь потому, что Советы влезли первыми! Но у Америки больше атомных бомб, а также самолетов, кораблей, танков, пушек, да просто солдат! Чего президент медлит – надо скорее войну объявлять!

И вдруг услышать от первого лица – такое!

«Американцы! Соотечественники! Я отлично понимаю ваш гнев и вашу боль. Но с горечью я должен признать, что в настоящее время Соединенные Штаты уступают России в средствах ведения современной войны. Никогда прежде Америка не воевала с тем, кто превосходит ее по разрушительной мощи оружия. А я не большевистский комиссар, чтобы посылать недостаточно вооруженных американских парней под ядерные бомбы русских! У нас, слава Господу, демократия – и если американскому народу угодно совершать массовое самоубийство, то он вправе выбрать себе другого президента. Я же вижу своим долгом предупредить народ Америки от совершения им ужасной ошибки по незнанию. СССР не предъявляет США никаких территориальных, экономических требований, не требует сменить общественный строй на коммунистический. Пока на территорию собственно Соединенных Штатов не упала ни одна бомба, я умоляю американский народ внять голосу разума и не объявлять в настоящее время войны Советскому Союзу…»

А как хотелось бы – войти в историю президентом, создавшим Pax America! Вытерпеть первые год-два, когда действительно придется отступать, как в Северной Африке или на Тихом океане в сорок первом. Ну а затем мы выставим пятнадцатимиллионную армию, великий Флот, колоссальную воздушную мощь! Наши ученые и инженеры обеспечат нас самым лучшим оружием, и Бомбами, и реактивными самолетами, и суперкораблями, и танками! И один лишь СССР у нас на пути к власти над миром – прочих можно не принимать в расчет! И после победы – британцы когда-то гордились, что владеют всего лишь половиной мира, они нашего прекрасного мира не могли вообразить! Нет, мы не звери, как Гитлер, и даже в сдавшейся России не станем истреблять поголовно всех – лишь тех, кто не примет наших ценностей и откажется подчиниться! Это разумно – что в мире должен быть один хозяин! И больше никто не допустит появления любой силы – военной, экономической – не подконтрольной Америке, а оттого, потенциально опасной. Какой это был бы прекрасный мир, богатства, процветания, демократии, свободы торговли, – как в благословенные двадцатые, до Депрессии! Вот только надо всего лишь – сделать то, что Гитлеру не удалось. А до него – Наполеону. Причем неудачник – заплатит головой!

Дьявол, какой привлекательной и лживой оказалась концепция «чистой воздушной войны», когда врага разносят в пыль, а свой электорат узнает о войне лишь из победных сводок! А выяснилось, что без сухопутной армии обойтись нельзя! Когда на весь дальневосточный театр Америка имеет «валентными» две пехотные дивизии в Японии и одну на Филиппинах – и еще неполная дивизия морской пехоты на Окинаве, все остальное надо из Штатов везти! И где выгружать, если Циндао взят русскими, а порт Шанхая разрушен? И нет никакой гарантии, что при выгрузке не случится того же самого. На наших макак, судя по тому, как они бежали от русских танков, надежды нет никакой. А у русских и красных китайцев там больше ста дивизий, то есть при начале большой войны Китай в принципе удержать невозможно! И к тридцати тысячам мертвецов в Шанхае и восьми тысячам в Циндао придется приплюсовать еще семьдесят, наш корпус, окруженный возле Сиани, и 82-ю десантную – русские точно их не выпустят живыми, а попавшие в китайский плен будут завидовать погибшим в бою! И под огромным вопросом, удастся ли удержать Японию – если Советы решат высадить там десант, как на Сахалин и Курилы пять лет назад. С учетом того, что там оборонялись тоже две дивизии, япошек – и русские стерли их в порошок, не слишком утомясь! Аналогичный расклад и по Европе – судя по тому, что творится во Франции, помощи от европейских союзников будет не больше, чем от вояк нашей макаки Чан Кай Ши! И нет никакой надежды на всесокрушающую воздушную дубину, – во-первых, она оказалась гнилой, «мы не камикадзе», в летных частях чуть до бунта не дошло, а во-вторых, ответ прилетит, и как бы не куда тяжелее! Очень хочется войти в историю президентом-победителем! Ну а если выйдет – президентом, при котором Америка проиграла?

Мифический «фактор Икс»? Лучше о том не думать – потому что если за спиной Сталина Россия из века так двадцать пятого, то легче сразу капитулировать! Как японцы, когда к ним явилась эскадра Перри. Но если массового вторжения еще нет, значит, и там какие-то проблемы? Или русские блефуют? Но вот же – Бомба, одна как треть всего нашего арсенала! Причем как удалось выяснить, носитель, которым был нанесен удар по Шанхаю, имеет несомненное сходство со снарядами, что запускались с русской «моржихи» еще на Севере в сорок третьем. А нам достоверно известно, что та самая сверхлодка находится все там же, а не на Тихом океане. И Советы не могли построить еще одну на своих дальневосточных верфях. Значит, русские и в самом деле открыли дверь, и сейчас возле китайских берегов плавает еще одна «моржиха», ища кого сожрать? И если вспомнить, что эксперты накопали по разгрому немецкого флота – например, как и чем был «Тирпиц» потоплен! – то становится страшно! Ведь самый мощный флот против такого врага, это смертники, пуск снаряда из-под воды миль со ста, и прямое попадание в «Мидуэй» или «Монтану», пятьсот килотонн, и всю авианосную эскадру можно списывать в потери! Может, это все блеф, – но есть желающие проверить?

Русский посол заявил – если на любой город СССР или союзной ему державы будет сброшена атомная бомба, ответ будет сокрушающим. «Шанхаю повезло – одна бомба и в стороне. А представьте, к примеру, на Нью-Йорк несколько и одна на Манхеттен?» И ведь реально – подойдет суперподлодка и даст залп? Причем от этой угрозы Флот спасти не сможет – адмиралы уже заявили, что им требуется не меньше пятисот эсминцев, чтобы держать в океане постоянную завесу, на протяжении четырехсот миль от всего побережья США, и то гарантии нет!

Слава Господу, толпа на улице этого не знает. Иначе бы Нью-Йорк, Филадельфия, Майами, Нью-Орлеан, Сан-Франциско, Лос-Анжелес, да все приморские города Штатов бы мгновенно обезлюдели! Что творится в нью-йоркском порту, куда начали прибывать пароходы из Европы, набитые беглецами, – уверенными, что чудом спаслись из будущего атомного ада! А что будет, когда до этой публики дойдет, что Нью-Йорк при таком раскладе куда более опасное место, чем какой-нибудь Дижон? Может, и впрямь, как в шутку посоветовал «Эйк» Эйзенхауэр, приказать военной полиции отловить всех боеспособных мужчин и сформировать из них «европейский освободительный корпус»? Особенно из тех, кто громче всех орет, как этот поляк, Миколайчик – едва ли не сразу, как сойдя на причал, устроил пресс-конференцию, призвав Америку как можно скорее освободить Польшу от русского варварского ига, – а там, по докладу ФБР, еще какие-то румыны, чехи, греки, венгры и даже совсем экзотические народы вроде латышей, и все орут, требуют, чтобы доблестная американская армия вернула им их страны, томящиеся под сталинской тиранией! А после и в американских газетах пишут, что «у нас президент – трус»!

Или этой сволочи лишь с безоружными воевать, а реальной помощи от них не дождаться? Хотя бы потому, что многие их них убеждены, что раз они сюда приехали, бросив свои дома и бизнес «ради борьбы с мировым коммунизмом», то правительство США обязано их здесь кормить?

А ведь было бы легче – если бы в союзе со Сталиным оказались уэллсовские марсиане на своих треножниках! По крайней мере, это сплотило бы все страны и народы планеты – под началом, угадайте кого? – против предателей всего человечества! Вот только, если верящие в «фактор Икс» правы, то придут те, кто внешне люди, а внутри – коммунистические фанатики. Вернее, не только фанатики, в отличие от японцев. Если у Советов получилось здесь, за короткое время, подготовить первоклассные кадры – военные, научные, технические – из полуграмотных крестьян? То, что будет, если подобной «селекцией» собственного народа заниматься век, два века?

Они нас догонят. И перегонят. И похоронят. Если их не остановить! Понимают ли те, кто обвиняют меня в «русолюбии», что я ненавижу этот проклятый славянский народ еще больше, чем Гитлер, – но никогда не скажу это журналистам, репутации повредит! Но ненависть не должна отменять ум, – как вчера в Нью-Йорке возле советского консульства некий полицейский сержант крикнул разъяренной толпе:

– Дурачье! Я сам с удовольствием бы вздернул всех этих комми на фонарях. Вот только сразу после я бы удирал отсюда куда подальше. Пока в ответ сюда не свалится русский подарок, как на Шанхай. Если все началось из-за какой-то полусотни дохлых русских коммуняк, – а в этой конторе, что позади меня, их столько же! И для меня они гарантия, что Нью-Йорк завтра не сгорит – ведь не станут же Советы бомбить своих? А вы – кретины!

К сожалению, такие умные полицейские нашлись не везде. Советское посольство в Вашингтоне удалось отстоять, но несколько консульств и торгпредств были разгромлены и разграблены. А еще толпа ловила и била русских, даже тех, кто не имел никакого отношения к СССР, а эмигрировал давно или родился уже в Америке; также доставалось полякам, чехам, сербам – за схожие фамилии. Причем полиция, особенно поначалу, старалась бесчинств «не замечать». И вопрос, что Советы потребуют (а ведь потребуют!) в компенсацию? И не только от нас – погромы были и в Европе, особенно во Франции, «ультрапатриоты» искали и били русских и немцев, и в Норвегии, там король орет, словно советские Осло бомбили, а не Шанхай!

Вытерпеть год-два войны, а потом? Если утратим Англию и Японию (передовые плацдармы для развертывания десантных сил), то возвращение на Евразийский континент станет чрезвычайно трудным и кровавым – если вообще возможным. А про то, сколько обойдутся два года проигрываемой войны, не стоит и говорить. Даллес-старший, конечно, беспринципный мерзавец, но не дурак, сказал здравую вещь, – если речь идет о подготовке нашего ответного удара, что зачем этим заниматься в ходе войны, в мирное время ведь будет эффективнее? Так что, хотя сейчас в Москву летит чрезвычайный посланник, чтобы обсудить условия мира, – мы ничего не забыли и не простили, и предъявим счет! Когда будем готовы!

Вот только здесь и сейчас это будет выглядеть как наше поражение. И конец политической карьере некоего Эдварда Стеттиниуса – избиратели такого не прощают! Но пусть простит Америка!

«А если русские тоже будут готовиться? – пришла в голову мысль. – И за эти годы отсрочки станут еще сильнее? А нам придется затянуть пояса – ясно, что с сокращением армии перестарались, и авиацию надо всю перевооружать, и моряки уверяют, что им для организации надежной обороны против удара с моря потребуется не только вернуть в строй все, что после 1945 года вывели на консервацию, но и строить еще, в мирное время содержать флот, как был в войну! А США, конечно, страна богатая, но все ж казна у нее не бездонная, а военный бюджет не резиновый!» Как Англия была вынуждена отказаться от «двухдержавного стандарта», иметь флот равный флотам двух следующих после нее по силе держав – отказаться в мирное время, в 1922 году, после победы в Великой войне – из-за опустошенной этой победой казны!

Так хотелось быть первым президентом «Пакс Америка», идущей к миру и процветанию, и чтоб все прочие склонялись перед единственной державой, следовали ее правилам и отдавали свою прибыль! А ощущаешь себя – немецким рейхсканцлером тридцать третьего года, который тоже хотел вывести свою страну в повелители мира.

Но этим будет заниматься уже мой преемник. Ну а мне придется снов вернуться в бизнес – жизнь не кончена еще!

Жизнь не кончена? Сердце вдруг сдавила щемящая боль. Президент хотел протянуть руку к кнопке звонка, вызвать секретаря, – но рука онемела. Затем поверхность стола, за которым он сидел, ударила в лицо, и свет погас.

Не вынес мук совести, – писали одни газеты. Искупил малодушие своей смертью, – писали другие[115].

Нью-Йорк, таможня.

8 сентября 1950 г.

К вашим услугам – Поль Фаньер, литератор. С восторгом вступаю на благословенную американскую землю. Давно мечтал приобщиться к высокой культуре вашей великой страны.

Мсье офицер, скажите, отчего с нами тут обращаются, как гестапо со славянскими рабами? Эти вонючие бараки, вооруженные солдаты! Карантин – так мы ведь не враги Соединенных Штатов, мы поспешили сюда всего лишь затем, чтобы спастись от ужасов войны!

Мсье офицер, вы шутите? У меня плоскостопие, астма, врожденный порок сердца (все справки от врачей имеются!). И я уже не в том возрасте, чтобы геройствовать! Мсье, не надо так шутить – «свободному миру все равно, сдохнешь ты за него здоровым или больным». Как вы смеете так разговаривать с приличными людьми – я вам не какой-нибудь голодранец-пролетарий!

Мсье офицер, так эти слухи правда?! Что Советы бомбили Шанхай с моря, и Нью-Йорк это следующая цель? Тогда я требую, чтобы нас всех немедленно отправили в безопасное место! Мы все поспешили сюда, бросив дома, собственность, бизнес, а кто-то даже и семью! Ради борьбы с мировым коммунизмом – и это нам благодарность?

Мсье офицер, так речь идет лишь о Вспомогательном Корпусе Армии США? А не в грязные окопы и под русские танки? Работать на ниве пропаганды – иначе «сидите здесь, пока русские бомбы не упадут»?! Конечно, я согласен – где подписать?

Мсье офицер – тогда как вам моя идея, которая возможно, заинтересует и Голливуд? Нет, не про «миллион диких зверей-казаков, поедающих на завтрак немецких детей», этот образ еще во времена Гитлера успел устареть. А что если коммунизм это болезнь, превращающая людей в подобие «зомби», из романов Говарда и Лафкрафта? Агрессивных кровожадных монстров, внешне похожих на нас, но жаждущих захватить весь мир! Механизм заражения еще надо придумать – укус, рукопожатие, через кровь, через секс? Нашествие зомбокоммунистов, уже поглотившее несчастную Европу, – и только Америка и Британия пока еще острова свободы! И потому не может быть никакой пощады – даже если кто-то был вчера вам другом или родным, но вот подхватил красную заразу, и уже не человек, а зомби-коммунист! И святая война за спасение всего человечества! Как думаете, сколько мне отвалят за сценарий?

Валентин Кунцевич, он же «Скунс».

8 сентября 1950 г.

Ну вот, дошли наконец! Начинаем работать.

Объект «Колодец» (названный так в Плане) – авиабаза Синьчжун в Центральном Китае. В тридцатых с нее летали «ишачки» с нашими летчиками-добровольцами, спасали китайцев от налетов японской авиации. Теперь же собака Чан Кай Ши пустил сюда американцев, против нас.

Ну не против Мао же? Зачем иначе здесь, по данным разведки – эскадрилья новейших реактивных В-47? Которых пока что во всех ВВС США кот наплакал? Пока в боях не замечены – логично, берегут для решающего удара. Например, по нашим городам в Сибири – Иркутску, Красноярску, Новосибирску, вполне дотянутся отсюда! И есть информация, что сюда могли доставить атомные бомбы. Что тоже логично – если лететь через Китай, над пустыней Гоби, и пересечь нашу границу над горами Алтая, то ПВО там гораздо слабее, чем в Европе или на Дальнем Востоке.

Еще не война – балансирование на грани. Формально ведь СССР и США пока еще в мире? Уж лучше бы определенность – до последнего момента было неясно, нас авиация поддержит, или так и будем играть «китайских партизан», за которых никто не в ответе? Врезать бы по этой чертовой базе, как по Шанхаю, но то ли с «гранитами» возникли технические проблемы, то ли Сталин решил оставшиеся козыри (числом три, по пятьсот килотонн) придержать, то ли решил, что тогда уж точно скатимся в Третью мировую? Не знаю, я при немалом чине и осведомленности, к высшим политическим тайнам СССР не допущен, в отличие от нашего Адмирала. Я знаю лишь приказ – ни один В-47 отсюда взлететь не должен! Это – приоритет, ну а выживем ли мы все, это уже на втором месте!

Как дошли? На американской технике, колонной, два БТРа с зенитками, тридцать грузовиков, восемь «тачанок», так тут прозвали то, что в нашем времени назовут «джихад-мобилем», джип-«виллис» или «додж три четверти» с крупнокалиберным пулеметом. В китайских тылах сейчас нечто – на севере полный разгром, больше ста дивизий Чан Кай Ши под советский каток попали, – положим, для китайцев это не проблема, наловят еще пару миллионов рекрутов, поставят в строй, вот еще двести дивизий. Но вся система китайского государства держалась на том, что Чан Кай Ши один получал от американцев помощь и распределял ее среди прочих «баронов-генералов», требуя взамен подчинения. Теперь же стало ясно, что и Чану, и его хозяевам сейчас сильно не до того. То есть выживай кто как может, – а применительно к гоминьдановскому Китаю, скорее хватай все, до чего можешь дотянуться!

И стал Китай южнее Хуанхэ – одним Диким Полем, где все воюют со всеми (вернее, все грабят всех), и жизнь человеческая, и прежде дешевая, стала стоить многократно дешевле патрона. Людей в деревнях еще хватает, – а когда боеприпасы довезут, это вопрос!

Прежде подобием «военной полиции» здесь были личные войска Чан Кай Ши, поддерживающие какой-то порядок. Теперь по пути нас дважды пытались ограбить – и если в первый раз какие-то придурки, поставив на дороге «блокпост», похоже, просто не разглядели сначала, сколько нас, ну а как поняли, что сами в подавляющем меньшинстве, то сразу сдулись, ну мы у них просто оружие отобрали, и пошли все вон, – то второй раз пришлось драться всерьез! Хорошо, что и у китайских разбойничков нет опыта, если добыча попадается сильно зубастая, дорогу перегородили грамотно, но зачем главные силы держать не развернутыми к бою, думали, что поступим, как читал когда-то, «когда девять британцев встречают десятерых немцев, то они, предварительно убедившись, что немцев десять, благоразумно выбрасывают белый флаг»[116]. Ну а мы поступили, «попав во вражье окружение, лупи врага на поражение», каждый в своем секторе, на соседей не отвлекаясь, ну и автоматических стволов у нас было больше, и стреляли гораздо лучше, а китайские бандиты лупили в белый свет как в копейку, целясь «куда-то в направлении». Главаря поймали живым – изображая американца, спрашиваю его, как ты посмел напасть? А когда Стругацкий ответ перевел, то я выпал в осадок.

– Завтра вы, янки, из Китая уйдете. Вы и русские сожжете себя новыми бомбами. У нас тоже многие умрут, если война будет на нашей земле, – но нас много, и даже если погибнет половина китайцев, останется другая половина. А вас уже не будет совсем!

Философ доморощенный – я думал, это лишь Мао скажет, про выжившую половину. Приказал я его и еще нескольких, кого мы взяли, в расход, – что еще делать? Как после боя за мост я приказал пленных американцев-десантников даже не расстрелять, а штыками (игольчатыми, от мосинских карабинов, и прилепленных к ППС, чисто китайский сюр!) – желтомордым это что курицу зарезать, «будет исполнено, товалища комадира»! До того я им короткую речь толкнул, что вот эти америкосы конкретно виноваты во всех бедах китайского народа, а значит, и каждого из вас, так что будет справедливо – и без этой накачки приказ бы исполнили, но надо было вбить в головы этим солдатикам, что «американец это враг, сколько раз его увидишь, столько и убей»! Поскольку мне с ними завтра в бой – и если кто-то подведет, это конкретно мой шанс уменьшает, чтоб я вернулся, а враги сдохли!

Хотя для меня второе даже важнее. А своя жизнь ценность имеет, лишь чтоб успеть еще больше пиндосников поубивать. За все, что они с моей страной в иной уже истории сделали… сделают еще! Поскольку в их «дружбу» не верю ни на грош – или же с такими друзьями никаких врагов не надо!

Себя накачиваю перед боем? А хотя бы! Даже Смоленцев, когда мы виделись последний раз, месяц назад, сказал: «Ты звереешь – ненависть к врагу нужна, но нельзя, чтобы кроме нее ничего!» Ему легко, он корни пустил в этом времени, итальянку свою нашел и по-настоящему счастлив. А я по большому счету так перекати-полем и остался – вот если провалюсь завтра в еще один «параллельный» мир, катастрофой для меня это не будет!

И наверно, лишь об одном жалеть буду, что с фашистами разобрался, а пиндосам долг вернуть не сумел по-настоящему, мало их убивал!

По пути подобрали американца. Едем – и видим, бежит кто-то, руками машет и орет, белые звезды на машинах увидел, ну и решил, свои! Совсем не похож на военного, без оружия и документов, одет в какое-то жуткого вида тряпье, но назвался – Генри Бэнкс, первый лейтенант (по-нашему старлей), из 85-й эскадрильи, еще неделю назад был подбит, «штурмуя русские позиции – это был сущий ад», до своих не дотянул, упал на территории гоминьдановцев, вроде союзники, но…

– Парни, эти желтомордые, ну совсем как наши ниггеры! Когда за тобой сила, голову склоняют, а когда ты один, так и норовят нож в спину, ограбить, убить!

Оказалось – местный «батька-атаман», как это по-китайски, приказал американца схватить, и… кто за тебя больше заплатит? Твои, чтоб мы тебя живым вернули, или русские, когда придут, за ценного пленника? Естественно, отобрали все ценное, включая форму и ботинки, избили, – но этот Бэнкс умудрился сбежать! Кормился по случаю, что-то украдет, что-то подберет, благо что не зима и не Сибирь. История, как в приключенческом романе, – но нас конкретика интересовала, поскольку оказался наш герой с той самой базы, куда нам надо. Так что, как только великомученика накормили, то отправил я его в кузов моей командирской машины, к Стругацкому, пусть разговорить попробует и свой английский проверит. Ну и конечно, там еще четверо наших были, не китайцев.

Едем дальше, пары часов не прошло – слышу из кузова возню, затем в кабину стучат. Вижу, американец в помятом виде лежит мордой вниз, руки за спину скручены, Репей (Саня Репьин, знаю его с сорок второго, с Ленфронта) на него сапог поставил, чтоб не рыпался, Дед, Нукер и Рыбак тоже на взводе и злые.

– Расколол он нас, – докладывает Стругацкий, – «вы не американцы», и хотел автомат у Деда схватить. Ну и пришлось его…

Вот суко! Хотя следовало ожидать – язык это важное, но не единственное! Есть еще множество мелочей, которые не местный (но выдающий себя за такового не знать просто не может). Ну как москвич или питерец двадцать первого века не знал бы, что такое «Зенит» и «Спартак» – даже если сам он не футбольный фанат. Оттого, кстати, реальным, а не киношным шпионам (если они не уроженцы этой страны) всегда легче брать «легенду» заезжих иностранцев, чем местных (как наша компания здесь изображала «испанцев» в Риме в сорок четвертом). Ну что ж, Генри Бэнкс, кончилось твое везение, и зря ты зубы скалишь, думая, что к тебе отнесутся, как к военнопленному. Мы ведь сейчас не солдаты, а диверсы, в чужих мундирах! А походно-полевой допрос это дело очень неприятное, – хотя бы тем, что в самом начале объекту просто делают больно, не спрашивая ничего, чтобы психологически сломать. Вот и приступайте – Репей старший (вопросы задает), вы трое ассистируете с объектом, Брат (это Стругацкого «позывной») переводит и записывает. И отставить интеллигентские сопли – это тоже наша работа!

Останавливаться ради процесса – а зачем? В кузове «студера» места хватает, чтоб работать. Раскололи американца до донышка, ну куда он денется? Вообще-то про Синьчжун мы знали достаточно, особенно после «бойни Мустангов над Шаньдуном», когда пленных летунов ловили десятками, но информация лишней никогда не бывает. Ну а после – жертвы полевых допросов никогда живыми не остаются, будут обвинения в нарушении конвенций, оно нам надо? При том, что пропавшими без вести в этом Китае – совершенно никого не удивить. Не было тут никакого американца, привиделся он нам, забыли уже, как галлюцинацию!

Что мы знаем про место нашей работы? Сидят там кроме уже упомянутой эскадрильи бомбардировщиков (четырнадцать машин) еще полноценная истребительная группа, три эскадрильи, но не реактивные, «мустанги». Охрана в усиленный батальон, есть бронетехника – взвод легких танков, шесть штук «халф-траков», столько же бронеавтомобилей. Зенитная батарея, шесть 40-мм «бофорсов». Периметр обнесен проволокой, есть вышки с пулеметами, прожектора, – а вот дотов Бэнкс не видел, и мины перед ограждением, лишь на отдельных немногих участках. Постройки – частью еще прежние, частью быстровозводимые бараки, но вот казармы охраны как раз там, где мы и предполагали. Дальнее патрулирование ведется нерегулярно, обычно лишь мотопатрулем по дороге, перед приходом очередного конвоя. Хотя бывало, что конвой появлялся и без уведомления. Всего на базе до тысячи американцев. Но охранную службу несут не слишком усердно, с Афганом и Чечней той истории не сравнить, – ну не бывало прежде, чтоб даже самые отмороженные китайские бандиты нападали на американские базы, хотя малый конвой на глухой дороге, не говоря уже об одиночках, пощипать вполне могли. И незнакомы американцы в этой ветви истории с «Бранденбургом», не было тут Арденн, в Китае же тем более «оборотней» пока никто не видел. Так что на территорию базы пропустят, – ну не у ворот же устраивать допрос, кто прибыл и зачем, и так всем ясно, что свои!

Прав был Сунь-Цзы, или кто там изрек, что когда политика мешается в искусство войны, то выходит жо..! Тут бы гораздо лучше справилась полноценная бригада спецназа, какие уже есть в Советской Армии – ночью, группами по десять-двенадцать человек, проникла бы за периметр и устроила непуганым тыловым янки пришествие Песца! Тактика уже отработана – бесшумно снять часовых, заложить заряды под то, что беречь не надо, тихо снять вахту там, где что-то надо взять в целости, ну а если не удастся тихо – радиокоманда на подрыв, и в суматохе зачищать уцелевших! Мы делали это малым числом на острове Санто-Стефания… да еще раньше, на авиабазе Хебуктен, еще в сорок втором! Ну а теперь целые бригады спецназа ГРУ проходят «спецподготовку», среди стандартных задач которой – захват укрепленного лагеря, максимально приближенный к реальности, лишь вместо боевых патронов красящие пули-маркеры, вместо мин у периметра, сигналки, и проволока считается под током «условно», причем обороняющиеся, обычно младшекурсники учебного центра спецназа (хотя бывало, и обычная в/ч, в рамках «противодиверсионной подготовки») знали, что на них этой ночью «нападут», – но опыт учений показывал, что для захвата любого объекта, обороняемого вот этими силами, усиленными батальоном в тысячу рыл, гарантированно хватит десяти вышеназванных групп, сотни бойцов. Но кто-то наверху не дал добро на столь масштабное задействование тех, кого официально в Китае нет. Может, сам Сталин, который был по жизни очень осторожен и всегда предпочитал «синицу в руках»? В любом случае теперь спорить бесполезно – играй тем, что есть! Батальоном «китайских партизан», которых по большому счету не жалко. Ну а мы должны по замыслу суметь выскользнуть из любой жо… если таковая последует!

Хорошо хоть с огневой мощью все в порядке. Шесть машин в колонне, на вид самые обычные американские грузовики GMC (не путать со «студебеккерами», хотя внешне похожи – отличаются, прежде всего, формой крыльев, как в более позднее время Зил-131 от «Урала», у одного крылья гнутые, у другого прямые). Вот только под тентом, сдергиваемым за несколько секунд, – компактный пакет труб, такой же, как на установке залпового огня БМ-14-17, шестнадцать 140-мм реактивных снарядов, эффект посильнее, чем от прославленной «катюши»! И еще в шести машинах запасной боекомплект, комбат и наводчики наши, расчеты китайские, надрессированы быстро перезарядить. Эта часть колонны, отряд огневой поддержки, останется за периметром, и вступят, когда мы войдем. Если войдем.

А еще на нашей стороне общая ситуация. Китай – все же не оккупированная США территория, нет здесь у янки столько войск! Потому слишком много завязано на «друга Чана», который сейчас, в понимании феодальных «баронов-генералов», фигура конченая. То есть немецким орднунгом и не пахнет – и американцы после Шанхая тоже вынуждены импровизировать на коленке. Значит, на базе приход «конвоя снабжения» без предварительного оповещения не сочтут чем-то из ряда вон – по крайней мере, сразу как врага не встретят. А нам другого и не надо!

Так, первое испытание – головной дозор радирует, что встретил патруль с базы. И кодовое слово, – что пока все нормально. Следуют к нам, чтобы убедится и сопроводить. Поверят, или их как того летуна придется?

Так, два джипа, на одном крупняк, всего семь человек. Старший, всего лишь сержант, – ну а у меня погоны капитана Армии США. Так что никаких неуставных разговоров, морду кирпичом, – хотя нет, тут скорее усталость соответствует, что долго-долго шли, и наконец цель близко, так что давай скорее до конца маршрута дойдем, там и поговорим, ок?

А вот рации у вас не вижу. Так что нет нужды дать отмашку своим – и уйдет в эфир кодовое сообщение, и далеко на севере заработает глушилка, так что радиозапрос до Шанхая, где был штаб американских воинских перевозок, не дойдет, – на который был бы ответ, что никакого конвоя к вам не отправляли. И разбираться будут уже по прибытии, когда нас впустят. Должны впустить – белые люди, в «туземной» стране, на американских машинах, однозначно должны определяться как «свои». А после – не будет уже у янки никакого «потом»!

Ну вот она, авиабаза! А в четырех километрах характерный поворот дороги, отмеченный на карте – есть четкая привязка к местности. Там отрывается хвост нашей колонны – «катюши», машины с боекомплектом, еще два грузовика и два «доджа». Артиллеристы становятся на позиции. И группа прикрытия – пулеметчики, снайперы. Восемь русских, восемьдесят девять китайцев. Комбатом там капитан Кузьминых, позывной «Кузьмич», воевал с сорок второго как раз в реактивной артиллерии, в сорок пятом при сокращении армии демобилизовался, но на гражданке не усидел, с сорок восьмого с нами. Как было обговорено, первый залп он положит по казармам охраны, на карте это вот здесь. Ну а дальше – зависит от ситуации: накрыть самолетные стоянки, склады с боеприпасами и ГСМ, жилой городок, наш экстренный отход прикрыть?

Слева от дороги китайский «шанхай». Для местного населения база ВВС США, это и источник благосостояния, и защита от банд, – ну а американцам тоже нужны и торговля, и женщины, где и на что доллары потратить? Что мне не нравится, среди толпы, вылезшей посмотреть на событие, приход конвоя (и новости, и свежий товар), вижу людей в форме – и янки в увольнении, и китайцы (значит, есть тут у них вооруженная сила, солдаты или полиция). Прикидываю, если в эти лачуги залп РС положить, этого хватит, или добавить придется?

И не понравился мне взгляд сержанта с базы. Что-то заметил или заподозрил? Положим, до разбирательства ты не доживешь – опасно быть слишком бдительным. Если тормознут на воротах, придется прорываться – бронетранспортером на таран! С полевой фортификацией у американцев всегда было туго. Наш «блокпост» на Кавказе, видел я их, будучи в командировке в двухтысячные – это мини-крепость из бетонных блоков, какую и танковый калибр не всегда возьмет! И дорога, огражденная такими же блоками, имела изгиб, чтоб нельзя было машине прорваться на скорости, тараня ворота. Здесь же – ограждение, как в концлагере, колючка с надписью «собственность Армии США», у железных ворот двое гавриков ходят с винтовками, и под навесом от дождя пулемет на штабеле мешков с песком, в стороне метров двадцать вышка, где тоже пулемет, и судя по стволу, крупняк. Видел я как-то их караульную службу (не будем уточнять, где) – часовой ходит, подкатывает джип, за рулем сменщик, становится на пост, а прежний часовой в джип и в казарму, сами меняются, без разводящего, у нас бы такого в самом задрипанном гарнизоне быть не могло! И курит на посту – ой, как бы прилетело у нас за такое!

Ну открывай же ворота, чувырла, – не видишь, что ли, что свои? Если тебе и показалось что-то не так – в штабе разберутся, те, кто надо! Ну не было тут еще нападений на гарнизоны, не Чечня девяностых и не Белоруссия сорок третьего! И что ты можешь заметить – например, что машины на рессорах сидят высоко, недогружены? Там в кузовах под брезентом по десятку-полтора бойцов, в каждой, итого вес тонны полторы вместо трех номинальных, ну а ящики, что сзади составлены, для вида груженных, пустые – трос отцепить, и всю маскировку наружу сбросить можно одним пинком, и брезент по бокам уже прорезан карманами, дерни за веревку и выскакивай наружу, на тренировках уже отработано. И расписано все, кому куда – когда сейчас начнется!

Пропустили. Едем. Метров пятьсот за ворота, развилка. К складам прямо, продовольственным и вещевым, будь мы настоящим конвоем, – но нам туда не надо. А вот направо и еще чуть-чуть – там штаб. И радиоузел рядом. Домики сборные щитовые, по капитальности как дачные, от пули и осколка совсем не защитят! У нас в Маньчжурии важные объекты на военных базах в свете «атомной угрозы» стараются земляными насыпями обкладывать, благо китайской рабсилы немерено – по нормативам, снижает радиус поражения даже при ядерном взрыве. А пиндосы непуганные совсем, как по анекдоту, «нас-то за что?».

Двести метров до развилки – даю отмашку Репею, сидящему в кузове с рацией УКВ. Ну, Кузьмич, давай!

Что там немцы писали про работу «катюш» – «сталинских органов»? От нас до группы казарм батальона охраны, прямо по дороге, напротив складов, метров восемьсот, и то впечатление сильное. Вы торнадо в голливудских фильмах видели, – а теперь представьте это же и с пламенем, обломки и осколки в стороны летят! На мой взгляд, эллипс рассеивания чуть в сторону сместило, – но и того, что прилетело по цели, было достаточно! Такие же домики, лишь большего размера – и ни одного целого не осталось, и все там горит! Может, кто и выжил, – но уж точно не организованная боеспособная сила!

А нам повод свернуть, от пекла подальше. К штабу! Тем более на базе начинается бардак – все выскакивают, бегают, кричат, через какое-то время сориентируются, – но несколько минут неразберихи точно есть! И подруливают, как обговорено – две машины, к штабу. Две чуть дальше, к домику у вышки с антеннами, там узел связи. И еще к жилому городку – к общежитиям офицерского состава, к гарнизонному бару (где обычно собираются офицеры), к казармам технарей. Пиндосов бегает много, но оружие вижу у немногих, и то в большинстве пистолеты, у офицеров, – а технику или связисту на своей базе при стволе ходить зачем? И горохом сыпятся из кузовов хорошо надрессированные китайцы, автоматы наперевес, приказ – убивать всех американцев, если только товарищ командир кого-то не прикажет, живым!

И трещат наши АК-42 и ППС китайцев, очередями по американской толпе. И летят гранаты в окна штабного домика. Жалко, если погибнут ценные «языки», но кто-то ведь уцелеет? И бьют зенитки с бронетранспортеров – наши зенитки, двадцатимиллиметровыми, по караульным вышкам.

Вы приход Песца заказывали, пиндосня? Так получите с доставкой – это вам не ядрен батоны скидывать на наши города!

Ковбои хреновы, это вам не вестерн, – ну кто же в бою из пистолета палит, стоя на месте во весь рост? Редко кто успевал выстрелить больше одного раза. Безоружным не позавидуешь – хотя и находились отдельные герои, кто пытался броситься на моих китаез, схватив что попало, а то и с голыми руками, на кулачках против автоматов, вы не «коки райбеки», а это вам не Голливуд! Были и благоразумные, кто вскидывал лапки вверх и орал «ноу!» – но под пулями ложились все.

Кто-то пытался забаррикадироваться в домиках. И стрелял из окна – пока в ответ не прилетала граната. Или очередь из АК, пробивающая тонкие доски насквозь. Некогда нам сейчас было возиться с пленными, пока исход боя неясен, и нельзя было за спиной оставлять живых. Так что кажущийся хаос боя на самом деле был железным порядком, многократно отработанным на тренировках – в темпе расширять свободную от врага территорию, особенно ключевые пункты, стрелять и забрасывать гранатами все чужое, что шевелится в секторе перед тобой. Сектор и направление наш командир определяет, – а на процесс очистки хватает и китайской дрессировки!

Мы тоже несли потери. Кого-то достали шальные пули. Самое хреновое было, когда на поле боя появился танк, легкий «чаффи», успел расстрелять две наши машины и положить больше десятка человек, до того как сам словил гранату из РПГ. И еще когда американцы все же собрались и контратаковали нас организованно – вот только очень похоже, больше чем наполовину это были наспех собранные и вооруженные тыловые, а вся их толпа уж точно не была слаженным подразделением с опытными командирами, так что мы отбились, ну а когда артиллеристы положили еще один залп «катюш» в район за спины наступающих, откуда набегали все новые группки, – похоже, там кто-то пытался организовать сопротивление! – отступление пиндосов превратилось в бегство. Тогда мы пошли дальше – и уже, почувствовав, что бой нами выигран, стали брать в плен тех, кто поднимал руки.

А когда все завершилось, и мы посчитали потери – у нас выбыло двое, Леха Кучеров из Горького, и Витя Лазаренко из Одессы. И еще четверо «трехсотые», двое серьезно. Китайцев выбыло (убито или тяжело ранено) сорок пять, в строю остался двести сорок один боец, считая с подошедшими артиллеристами. Живых американцев оказалось больше трех сотен – удача, что у охранного батальона был обед, и их хорошо накрыло в казармах. Комендант базы был убит в штабе, зато майор, командир бомбардировочной эскадрильи, оказался среди пленных. Из бомбардировщиков пять были абсолютно исправны, остальных, когда зачищали территорию, побило пулями – мелкие пробоины в разных местах, ну а вдруг что-то важное задето? Еще трофеями были больше сорока «мустангов», один транспортный «дуглас», и еще один громадный четырехмоторник, на сильно подросший ДС-3 похож. Также – склад топлива, и бензин, и керосин для реактивных. И боеприпасы. А вот атомных бомб не было! И, по показаниям пленных, не завозили!

Что делать дальше – правильно, радировать в штаб и ждать указаний. Ясно, что мы не виноваты, что самых ценных трофеев (за которыми даже было предусмотрено самолеты прислать) не оказалось. Но все равно осадочек останется – так ведь хоть что-то полезное добыть?

– Репей, зашифруй и радируй. Рыбалка успешно, акул нет и не было. Пруд с водой, пять жирных карпов плавают, остальных готовы жарить. Ждем указаний.

То есть – базу захватили, бомб нет. Полоса цела, пять В-47 в исправности, с остальных готовы снимать секретное оборудование. Для чего нам были приданы двое авиаспецов, чтоб смотрели и указывали – бой просидели с Кузьмичом, теперь подтянулись, уже осматривают трофеи. Полчаса не прошло, приходит ответ – варите уху по-китайски.

Слава те господи! Варите уху – это значит, сидите и ждите, сейчас прилетим. Как минимум «трехсотых» с трофеями отправим… хотя сколько надо бортов, чтобы поднять почти три сотни человек, да и технику бросать не айс, так что ползти нам назад через Китай, как тут закончим. А было бы, «жарьте», это значит, оприходуйте трофеи, все жгите и взрывайте, и валите назад. Было бы «жарьте пять минут», это значит, через пять, или сколько будет сказано, часов, духу вашего не должно быть в том месте. «Жарьте быстрее» – срочно все подрывайте и уносите ноги. А вот «по-китайски» это еще один головняк! Черт, часть пленных уже наши допросить успели! А впрочем, делов-то – подобрать из наших китайцев кого посмышленее, на главную роль, и еще пару со свирепыми мордами, для массовки. Проинструктировать, как себя вести – ну а мне изображать скромного русского советника при грозном китайском командире.

Совершенно нежданно появился самолет. Не бомбер и не разведчик – больше на транспортник похож, вроде того, который на аэродроме стоит среди трофеев. Будто примеривался зайти на посадку, но видно был озадачен как отсутствием связи (радиоузел сгорел, со всем что там было), так и ясно различимыми с воздуха следами боя (там, где поработали РС, до сих пор еще горелая земля дымилась вместо строений). Когда он прошел над полосой совсем низко, но не приземлился, а начал набирать высоту, – то Кузьмич, принявший на себя обязанность начальника нашей артиллерии и ПВО и успевший оприходовать трофейные зенитки, приказал стрелять. Четыре «бофорса» по большой маловысотной цели, это убойно, – но то ли сборные расчеты с техникой не до конца освоились, то ли транспорт оказался слишком живучим, но он ушел, хотя и дымил двумя моторами, да и по фюзеляжу ему должно было попасть, наводчик одной из зениток (не китаец, а наш) клялся, что промазать не мог. Как бы то ни было, падения американца мы не видели. А значит, тревога поднимется, когда он долетит или радирует – тогда жди гостей!

Хотя обстановку пиндосы не знают – зато помнят, что на базе было с тысячу их же народа! Неужели будут и своих бомбить? А ведь могут – решив, что секретная техника к нам попасть не должна? Вопрос лишь, сколько времени у них на анализ ситуации, принятие решения и собственно организацию авиаудара уйдет? Пожалуй, несколько часов у нас еще есть?

Борт 047 – в небе над Китаем

– Парни, что это было? Там на земле с ума сошли?

– Командир, они явно подверглись нападению. Я отчетливо видел следы бомбежки. Может быть, и сюда русские дотянулись?

– От фронта слишком далеко. Вряд ли у русских «стрел» дальность сильно больше, чем у Ф-80, так что их хватило бы лишь на путь в один конец. А против бомбардировщиков там было полное авиакрыло и локатор.

– А если зевнули? Судя по разрушениям, налет был не массированный. Подкралось звено на малой высоте, удачно отбомбилось и удирать?

– Может быть. Ну а те, на земле, взбесились. Как в Перл-Харборе – после стреляли по своим, кто пытался сесть.

– Надо было все же садиться. На земле бы разобрались, что мы свои.

– Инструкция. Наш груз. Что там сказано?

– Гарри, плевать на инструкцию – сейчас мы упадем! Оба правых мотора сдохли, гидравлика отказывает, где-то утечка, и что-то с электропитанием, напряжение в сети пропадает. Если управление вырубится, нам конец!

– Не бойся, малышка в нашем брюхе – без детонаторов. Так что даже если мы упадем, она не взорвется.

– А мне плевать! Тем более под нами территория макак, а не Техас или Огайо.

– Парни, без паники! Помните присягу, казенное жалованье и долг перед Америкой. Когда мы приземлимся, то еще получим медали. И повышенную оплату.

– Гарри, мы не дотянем! Налегке могли бы и на двух моторах, но в полном грузу и с дохлой гидравликой… Давление в системе падает – скоро мы останемся без рулей, элеронов, закрылков и шасси! Ты берешься сесть без всего этого, и не на полосу, а куда придется?

– А ты чего хочешь? Бери парашют и прыгай! Под нами территория макак – как индейские земли, сто лет назад. И макаки Чана это такие же бандиты, как комми. В Европе наших парней, кому не повезло быть сбитыми и попасть в руки не властей, а толпы, сажали на «чертов трон», срубается подходящее деревце, пенек остро затачивается… А макакам даже этого не нужно – тебя привяжут, живого, над молодым бамбуком, и он будет через тебя прорастать. Давай прыгай!

– Надо радировать. И ждать помощи – нас ведь не бросят, вытащат?

– Проснулся, Том? Рация сдохла, работаем на аварийной. Пока никто не отвечает. И чтоб дождаться помощи, надо где-то сесть и не разбиться. И молиться, чтоб наши прибыли прежде, чем ближайшая банда местных макак.

– Они не посмеют. Мы же союзники. Я слышал, что когда мы воевали с япошками, китайцы помогали нашим сбитым.

– А кто узнает о тех, кому не помогли? Парни из разведки рассказывали такое… Пока мы летим – чем дальше на восток, тем больше шанс, что нас подберут. А там – все в руках божьих!

– Парни, инструкция! Наш груз ни при каких условиях не должен попасть в чужие руки. Вы представляете, что с ним сделает какой-нибудь китайский бандит-генерал?

– Так она же без детонатора!

– А если его можно откуда-то достать? Или изготовить? Имея столько денег за их опиум?

– Будь проклят день, когда я подписал контракт!

– Не ной, надоел. Тем более не поможет.

– Гарри, давление! Упало резко, что-то случилось! Почти ноль – сейчас потеряем управление!

– Парни, спокойно! Озеро по курсу, будем садиться на воду! Держитесь крепче!

Штаб Объединенного Командования Вооруженных сил США на Дальнем Востоке. Шанхай. Утро 9 сентября 1950 г.

– То есть вы, генерал, хотите сказать, что почти целые сутки никто не заметил исчезновения из эфира базы ВВС США? И если бы не пропажа посылки, то и сейчас бы не спохватились?

– Простите, сэр, но не вы ли настояли на режиме секретности? И требовали «исполнять не рассуждая», так что в итоге даже я и мои люди перестали понимать смысл? У вас есть претензии касаемо выполнения ваших требований? Тогда какие ко мне вопросы?

– Напомню, что военная безопасность операции это ваша ответственность. И она должна была быть обеспечена по умолчанию, не нуждаясь в особых указаниях.

– С точки зрения военной безопасности, ваш груз вообще не должен был туда попасть! Как и полтора десятка самолетов, пока что более опасных для своих экипажей, чем для врага. Вы же еще, «согласно плану», намеренно ослабили режим секретности. Про то, что вы туда отправляете, здесь знали все – не удивлюсь, если и местный персонал тоже. Ну а мы тут при чем?

– Вы предпочитаете, чтобы Сенатская Комиссия задала вам вопросы, которые пока что приватно, без суда и прессы, задаю я? Что случилось с базой ВВС Синьчжун? Пропасть без вести может рядовой Джон Доу, – но никак не военный объект США! Тысяча сто человек гарнизона, особо секретная техника, а теперь еще и… Думаю, в Вашингтоне очень захотят получить ответ! Какая у нас есть информация – достоверно?

– Достоверной – немного. В 13 часов был последний сеанс связи. Мы сообщили, что рейс 047 вылетел с Окинавы, они – что ждут и готовы принять. Согласно инструкции, после приема груза должно быть передано подтверждение, но небольшая задержка все же была допустима. Был послан запрос, Синьчжун не ответил, решили, что проблемы со связью. Начиная с 20 часов, когда все мыслимые сроки для ответа прошли, мы вызывали их в эфире постоянно. Был послан офицер связи, на самолете – тоже пропал. Сегодня в 6 утра отправили воздушную разведку. Они успели передать – видим объект, на земле оживление и следы бомбежки. А затем крик, нас атакуют «стрелы», и все. Так как у русских реактивных истребителей никак не хватило бы боевого радиуса со своей территории, то весьма вероятно, что база Синьчжун после бомбежки захвачена советским воздушным десантом, и «стрелы» взлетали уже оттуда.

– А мой груз? И самолеты?

– Сэр, выводы делайте сами.

– Вы понимаете, что в Вашингтоне сделают с нами обоими, когда узнают, черт побери?

– Простите, сэр, но это был план – дернуть тигра за усы. Я понимаю, политика – ну а ВВС тут при чем? Трудно было предвидеть реакцию Большого Джо – ну как бы мы отнеслись, если бы русские бомбардировщики с атомными бомбами завтра появились, например, на Кубе? Вот Советы и реагируют, предельно нервно и резко – мы на их месте вели бы себя так же. А уж после Сиани и инцидента в Цусимском проливе… вы не находите, что это было очень неосторожно, продолжать провоцировать русского медведя? При том, что отдуваться за все приходится моим парням!

– Генерал, эта операция была утверждена на самом высоком уровне. Ну кто мы, чтобы сомневаться в ее целесообразности? Тем более что речь шла не о реальном нанесении удара – правило «fleet in being» относится не только к флоту![117] Это я и вы знаете, что В-47 из Синьчжуна вряд ли могли бы долететь даже до Иркутска, не то что до Новосибирска и Свердловска, – а знают ли про это Советы? С учетом того, что нами заявлены сведения о дальности этих новых бомбардирощиков, заметно отличающиеся от истинных. Реальна угроза или нет, – но Сталин обязан был ее учесть по максимуму! Что было бы для нас очень благоприятно, при проведении переговоров – куда легче договариваться, когда противник знает, что под столом ты держишь кольт, нацеленный ему в живот!

– Вот русские и учли. Скажите, сэр, вот вы там, наверху, принимаете важные политические решения. В том числе – как нам вести себя с русскими. А позвольте спросить, вы с ними встречались, общались накоротке? И лучше – в неофициальной обстановке.

– Нет. Но будьте уверены, лично я прочел о них если не все, что было написано, но половину или треть уж точно!

– А мне вот приходилось. В сорок четвертом, в Европе, в Контрольной Комиссии. И я заметил одну особенность – есть ли она в вашем прочитанном? То, что европейцев пугает и делает сговорчивыми – русских злит и мобилизует! В то же время, «по дружбе», они могут поступить себе в убыток, есть в них что-то от индейцев, у которых наши предки землю покупали за бесценок. Потому, на мой взгляд, гораздо эффективней была бы политика не угроз, а дружелюбия, наши показные жесты ради реальных уступок с их стороны. Ну а «вешать будем после», когда ослабнут. Это было бы куда безопаснее и выгоднее, чем такие авантюры, как эта! Ну зачем воевать с индейцами, если с тем же результатом можно поить их «огненной водой»?

– Я доложу о ваших предложениях. Но до того нам надо вылезти из задницы, в которую мы попали.

– Я послал запрос в нашу военную миссию при штабе генерала Мо – это главный от наших макак в том районе. Просил узнать что-то через местных. Ну и – макаки, может, и плохие солдаты, но у Мо их, по его утверждению, триста тысяч голов в строю! И не помешает, если они, может, и не отобьют Синьчжун обратно, то доставят русским кучу проблем?

– Разумно. Но вы чем-то озабочены?

– Мо не станет стараться даром. Вот если ему пообещать, ну скажем, миллион американских долларов за сделанную работу? Которую он вряд ли нам предъявит – так что выплачивать награду не придется. Но подбросить ему оружия, боеприпасов, амуниции, чего-то еще – придется, и вперед. Это в моей компетенции, – а вот касаемо денег, тут желательна какая-то гарантия от Госдепартамента. Макака Мо мне на слово не поверит.

– Бумажку напишем. Но вы же не верите всерьез, что макака справится с работой?

– Простите, но для такого решения мне нужен письменный приказ. С подписью президента.

– А вы представляете, сколько на это уйдет времени?

– А вы хотите выставить меня как единственного, кто приказал сбросить атомную бомбу на тысячу американских парней?

– Вы верите, что там остались живые американцы?

– Пока нет доказательств обратного. Или полагаете, у политиков и газет будет иное мнение?

– Тогда мне потребутся прямая связь с Вашингтоном. Вас удовлетворит копия, по фототелеграфу?

– Удовлетворит. Не завидую мистеру Баркли – начинать свое президенство с такого приказа?

– Ради высшей цели и блага Америки, генерал! Ради мести за тысячу американцев, не просто погибших, но и убитых коммуняками с особым зверством – информация о том будет. И ради того, чтобы главное оружие Америки не попало в чужие грязные руки.

– Можно вопрос, из любопытства? На 047 борту действительно была Бомба, или?

– А какой ответ вас лучше устроит, генерал? Для Сенатской Комиссии – что это был грандиозный блеф, для запугивания Советов, а в действительности и мысли не было отправлять на передовую базу настоящие бомбы? Или для широкой американской публики – что китайские коммуняки подло завладели нашим сверхоружием, и пришлось пойти на крайние меры, во избежание последствий?

Из кн. П. Стефановского «Триста неизвестных».

Глава «Укрощение “Стратоджета”». (альт-ист)

Летом 1949 года мне предложили возглавить инспекторскую группу ВВС на Дальнем Востоке.

Обстановка пришлась мне по душе. Народ хороший, работа очень интересная. Строевые части успешно осваивали истребитель МиГ-15, но полеты проводились только в хорошую погоду, в сложных метеорологических условиях сидели на земле. Поначалу высока была аварийность, и большой проблемой был штопор – на «Миге» его поначалу просто боялись. Проверка состояния боеготовности авиационных частей и соединений округа, постоянный контроль за техникой пилотирования, разбор разного рода неприятностей, случившихся на земле или в воздухе, и вместе с тем настойчивое внедрение полетов в сложных метеорологических условиях – всем этим были до отказа заполнены мои рабочие дни, а нередко и ночи.

За год были достигнуты большие успехи. К осени 1950 года все истребительные полки Забайкальского и Дальневосточного военных округов имели в своем составе достаточное количество летчиков 1-го класса (подготовлен к выполнению боевых задач в сложных метеоусловиях, в любое время суток). Был «побежден» штопор – характерен был доклад командира одного из полков:

– Штопором овладели все. Сейчас приходится уже не заставлять, а сдерживать. Многие, получив задание на три витка, самовольно штопорят до десяти.

Но без работы я не остался – число полков на реактивной технике увеличивалось. Поршневые Як-9, Ла-11, Та-152, «герои» японской войны 1945 года, отходили на вторые роли, к лету пятидесятого они оставались лишь в частях, развернутых у советско-маньчжурской границы, в глубоком тылу. А полки, дислоцированные в Маньчжурии, Корее, Монголии и советском Приморье, на передовых рубежах, были все перевооружены на Миг-15. Кроме того, зимой 1950-го появились первые ночные истребительные части, сначала отдельные эскадрильи, затем развернуты три полнокровных полка, на дальних и ночных перехватчиках Як-25. Приведение их в боеготовое состояние тоже было одной из забот инспекторской группы. Наконец, были и бомбардировочные части на реактивных – дивизия (4-полкового состава) на Ил-28, перед самым началом боевых действий в Китае прибыли еще три бомбардировочных полка, вооруженных этими машинами. Думал ли я тогда, что именно с бомбардировщиком, а не с истребителями, будет связан самый напряженный лично для меня эпизод моего «дальневосточного» периода?

Мы внимательно следили за пожаром войны у наших границ, давно уже пылающим в Китае. И хорошо понимали, что лишь мощь наших вооруженных сил, армии и флота, их постоянная готовность дать отпор любому агрессору, позволяет нашим советским людям, как и народам Маньчжурии и Кореи, заниматься мирным трудом. И вот, в августе 1950 года, американские империалисты решили испытать СССР на прочность. Обстановка стремительно накалялась. Марионеточное правительство Чан Кай Ши объявило крестовый поход против коммунизма. Была сброшена атомная бомба на беззащитный Сиань. Американские самолёты без объявления войны атаковали Порт-Артур и наши корабли у берегов Кореи. Генерал Макартур потребовал от советского правительства отдать Маньчжурию гоминьдановцам. Впоследствии это объявили личной инициативой генерала, но мы понимали, что Макартур озвучивал требования истинных властителей США.

Но СССР – не та страна, с которой можно разговаривать языком силы и угроз! С первых же дней конфликта войска американцев и их марионетки Чан Кай Ши оказались в очень тяжелом положении. Но легкость наших побед не вызвала шапкозакидательских настроений – мы понимали, что всего лишь противник имел на этом театре, в данный конкретный момент, явно недостаточные силы. Мы выигрывали первый бой – но пока что не войну. И тогда никто в мире не знал, останется ли Сианьский конфликт локальным, наподобие Испании 1936–1939-х, или разразится Третья мировая.

Мы знали твердо лишь одно: отступать до боя, приняв ультиматум Макартура – нельзя. Это будет наподобие Мюнхена 1938 года – когда мир с агрессором обернулся годами тяжелейшей войны, в гораздо худших условиях.

8 сентября 1950 года я находился в Харбине, по служебным делам, при штабе ВВС Забайкальского фронта. Внезапно меня вызвал маршал Жуков и в присутствии высокопоставленных товарищей из Москвы поставил боевую задачу.

– Китайский партизанский отряд, действующий в тылу врага, захватил американскую авиабазу Синьчжун. Среди трофеев – пять совершенно исправных новейших американских бомбардировщиков В-47. Необходимо перегнать их для изучения на нашу территорию. В какой срок вы можете сформировать перегоночные экипажи, чтобы немедленно вылететь в Синьчжун?

Читателю для понимания вопроса следует узнать, что такое самолет В-47 и чем он был для нас так интересен. Это был первый в мире серийный реактивный бомбардировщик со стреловидным крылом – при том, что преимущества такового для американских конструкторов в то время не были очевидны, и самые массовые истребители ВВС США, Ф-80 и Ф-84 были прямокрылыми. Но Джон Ширер, конструктор фирмы «Боинг», сумел оценить выигрыш и настоять на своем решении[118]. В итоге появился этот самолет с воистину революционными характеристиками: по имеющейся на тот момент информации, его скорость составляла 1000 км/ч, дальность 8000 км, бомбовая нагрузка 11,5 тонны![119] И было ясно, что этот бомбардировщик составит основу ударных сил ВВС США в ближайшее десятилетие. В свете крайне напряженных отношений между нашими странами, и даже прямой угрозы войны, было крайне важно детально изучить оружие вероятного противника, для выработки наиболее эффективных мер противодействия.

Что новейшие бомбардировщики, выпущенные пока в самом малом числе, оказались на театре военных действий, никого не удивило. Обкатка, проверка фронтом, для выявления недостатков и учета пожеланий строевых экипажей, это давно известный прием. Но также не подлежало сомнению, что американцы сделают все возможное, чтобы их военно-технические секреты нам не достались. Так что действовать надо было быстро!

Проблема была в том, что сесть надо было за штурвал абсолютно незнакомого самолета! Когда строевой пилот, при освоении новой машины, всегда проходит курс обучения с инструктором, знающим особенности поведения именно ее! И даже летчик-испытатель имеет какую-то информацию от конструктора, чего можно ждать в первом полете, хотя бы предположительно. И дальнему перелету всегда предшествует первый вылет типа «взлетел и сел», чтобы опять же узнать и почувствовать, как машина себя ведет. Так записано в инструкциях, которые пишутся кровью. Но нам предстояло их нарушить, иного выхода не было.

Оттого моя кандидатура как старшего группы была безальтернативной: я был единственным на Дальнем Востоке летчиком-испытателем, с опытом освоения нескольких десятков самолетов, включая бомбардировщики. Подобрать остальной состав помогло то, что я лично знал многих в строевых частях, и не только армейских, но и ВВС ТОФ. Так как флотские пилоты в среднем имели более высокий уровень и были лучше знакомы с иностранной техникой (что немаловажно – хотя бы потому, что у американцев приборы были градуированы не в метрической шкале, а в милях, ярдах, футах). Еще четырнадцать человек, кроме меня – трое были из группы инспекторов ВВС: подполковник Заречный, майоры Жук и Котов. Пятеро, во главе с полковником Шишкиным, были из ВВС ТОФ (а их командир, участник «Антицусимы-45», уничтожения японского флота). И шестеро из строевых частей ВВС, в звании не ниже майора.

Летели на двух грузовых Ту-70, забитых под завязку. Кроме нас, была авиатехническая группа, десяток инженеров, в том числе и из туполевского КБ, хорошо владеющих английским техническим языком. Наземный техсостав, не только под трофеи, но и эскадрильи Миг-15, нас сопровождавшей. Еще взвод десантников, для охраны. Шесть человек – спецгруппа ГБ, для работы с пленными. На втором самолете, кроме авиатехнического имущества, корреспонденты, в том числе от «Правды». Гоминьдановская авиация нам не мешала (хотя и не летали китайцы ночью вообще!). На место прибыли уже к полуночи, садились после всех мер предосторожности, убедившись, что на земле свои.

Нас встретили, только мы сошли на землю. Китаец средних лет, в нашей форме, по-уставному отдал честь и представился – капитан Ли Юншен, командир партизанского отряда «Зеленый дракон». Он достаточно хорошо говорил по-русски, как и большинство его подчиненных. Были здесь и наши советники, старшим у них был подполковник Куницын, из разведотдела фронта.

– Товарищи, что требуется от нас? А то мы по вашей авиационной части ну ни черта. Знаем лишь, что все это должно оказаться у наших, и чем раньше, тем лучше!

И была очень беспокойная ночь. Осмотреть самолеты, убедившись в их исправности (отсутствии видимых повреждений). Обеспечить предполетную подготовку и техобслуживание – для чего потребовалось вживую переводить трофейные инструкции. Даже пленных американцев расспрашивали (хотя особого доверия к ним не было – зато вполне могли и навредить). После я узнал, что их, отобранных для помощи в добровольно-принудительном порядке, Куницын предупредил:

– Если не долетит один самолет из пяти, из вас будет расстрелян каждый пятый. Если два – двое из каждых пяти, и так далее. Ну а если самолеты вообще не смогут взлететь – вы все нам живыми не нужны! Всем ясно, или до кого-то не дошло?

В это время товарищи от ГБ работали с пленными летчиками, – чтобы получить от них важную для нас информацию о пилотировании В-47, а также «выявить объекты, имеющие ценность для дальнейшей разработки». Оказалось, что это не строевые летчики ВВС США, – а по крайней мере, командиры экипажей, это испытатели с фирмы «Боинг». Мне сказали, что один из них просил встречи со мной, «самым главным из русских пилотов». Это был человек уже в годах, и, к моему удивлению, заговорил по-русски.

Я уже не помню его имени. Он сказал, что бывал в СССР в начале тридцатых, а в тридцать седьмом встречал Чкалова, когда он прилетел в Америку. И что мы были союзниками в недавней войне, и что его дед рассказывал, когда был еще мальцом, что видел русские корабли, пришедшие в Нью-Йорк, «когда мы воевали за свободу негров». Теперь мы воюем – почему?

Я ответил, что не мы начали эту войну. И что не хочу, чтобы атомные бомбы с таких же В-47 падали на наши города. И сделаю все, чтобы этого не было. И вообще, мы люди военные и должны следовать присяге и приказу. Он же в ответ стал рассуждать, что раз эта война нужна одним лишь политикам, а не простым людям, что следует всего лишь переизбрать политиков, сидящих в креслах власти, и жить в вечном мире. Я прервал его, сказав, что не имею времени выслушивать – сейчас же меня интересует, как благополучно долететь, можете ли вы сообщить что-то ценное?

– Все мы спешим, – ответил американец, – мой отец умер в доме престарелых, а я не приехал, потому что был занят бизнесом. А когда мы останавливаемся, – то часто бывает уже поздно. Можно последний вопрос? У этого вашего, из разведки, – я понял, что он имел в виду Куницына, – глаза зверя, убийцы, когда он смотрит на нас. Могу я узнать, за что он так ненавидит американцев?

– Я прилетел час назад, и с товарищем Куницыным раньше не встречался, – ответил я, – но возможно, кто-то из его родных погиб от американских пуль во время вашей интервенции в нашу Гражданскую. Или вы не знали, что тридцать лет назад ваши солдаты приходили на наш Север и Дальний Восток, совсем не как друзья?

Американец встал и направился к двери. Уже на пороге он обернулся и сказал:

– На посадке не сбрасывайте газ, держите средний. Используйте тормозной парашют. Иначе нос задерет – и всё. Вывести движки на взлетный режим уже не успеете.

В то время мы очень мало знали про такое явление, как «подхват», характерное именно для стреловидного крыла. Причем эффективным средством против него были гребни на крыле, как на Миг-15, – но у американцев их не было. Но мне была хорошо известна особенность еще первых реактивных самолетов: очень пологая глиссада, вкупе с малой тяговооруженностью и приемистостью ТРД ранних моделей. Самолеты, которые мы сейчас пытались освоить, принадлежали к самой первой модификации, В-47А – с двигателями «Дженерал-Электрик», тягой по 1800 кг (после эту величину удалось поднять до 2200, даже до 2600 кг), причем резкое движение сектором газа могло вызвать помпаж, и даже пожар. А полетная масса больше 50 тонн (взлетная, с полной нагрузкой – 71 тонна), это огромная инерция в выполнении маневров – для сравнения, наш Ту-4 имел взлетную массу 66 тонн! То есть, чтобы успешно летать на В-47, требовались одновременно навыки пилота и реактивного истребителя, и «летающей крепости»!

Но выбора не было. Надо было лететь. Ожидая, что американцы готовы нанести по базе удар – так что отдохнуть удалось всего несколько часов, – и это не было роскошью, нельзя садиться за штурвал в таком полете, если до того не спал сутки! Хорошо, что приборы и оборудование в кабине были размещены схоже с В-29 (и Ту-4). Заняв места, мы опробовали управление, даже запустили и гоняли двигатели на малом газу. Инженеры настраивали рации на нашу волну – удачно, что у нас с ленд-лизовских времен эта аппаратура была знакома, и на наших самолетах применялась! Связь в полете становилась жизненно важной – разумнее было бы сначала выпустить один самолет с самым опытным экипажем, и лишь после его приземления в месте назначения (и получения опыта) стартовать остальным, и тоже поодиночке. Но времени не было категорически – Куницын сказал, что возможно, у нас всего несколько часов до того, как сюда упадет «то же самое, что на Сиань».

Мы знали, что американцы в штатном режиме взлетали на В-47 с пороховыми ускорителями. Но это было сочтено слишком опасным – решили, что хватит полосы для большего разбега, тем более что топлива брали не полный запас. Ошибка на взлете (и посадке) была смертельной – катапультируемых кресел на В-47А не было, они появились на позднейших модификациях. А велосипедное шасси создавало дополнительные проблемы (на взлете не дает поднимать нос, требует более аккуратного приземления, и просто опасно на мокрой и скользкой полосе, особенно при боковом ветре).

Настало утро. Самолет оттащили к самому началу полосы. С которой только что ушла в небо пара Миг-15, прикрывавшая наш взлет. Запуск двигателям, сначала прогрев, затем прибавить обороты, и вот бомбардировщик трогается с места. Скорость отрыва… испытатель должен чувствовать машину, когда она готова взлететь! Больше двух километров разбег по бетонке, и наконец оторвались! Теперь полегче – лишь привыкнуть, что на все действия самолет реагирует куда плавней, чем «Миг»!

Штурман, майор Петровский, прокладывает курс. Нас ждут на аэродроме в Советской Монголии, две тысячи километров на север. Вражеских истребителей на маршруте не опасались – реактивных Ф-80 и Ф-84 на китайских аэродромах замечено не было, а «мустанги» перехватить В-47 никак не могли. Техника сюрпризов не поднесла, моторы работали нормально. Прошли над Великой Стеной, различимой даже с высоты в девять километров. В рассчитанное время нас встретила пара Як-25, чтобы сопроводить на аэродром. Еще немного… и дальше началось самое ювелирное!

Вывели нас хорошо, полоса точно по курсу. Идем недопустимо низко и быстро, на прежний взгляд, привычный к другим совсем самолетам. Двигатели на среднюю тягу, еще уменьшить. И тут чувствую, что машина готова задрать нос! Прибавляю газ, снова становится послушной. А полоса уже под крылом! Радио на землю – уходим на второй круг!

Реактивный бомбардировщик виражит плохо, так что круг выходит огромный. Но вот снова заходим на полосу, уже с поправкой на первую попытку, высота, скорость! Это больше похоже на посадку с заглохшим движком, успеть «притереть» самолет к земле, не дав ему клюнуть носом! Выдержит ли шасси – вспоминаю про парашют и выпускаю в самый последний момент перед касанием. Тряхнуло, все ж получилось грубовато, – но шасси выдержало! И вот американец катится по бетону! Только бы хватило полосы!

А после была забота – срочно на КП и давать по радио ценные указания тем, кто летит следом. Вторым заходил Котов, он сел удачно, с первой попытки. Третьим садился Шишкин… так он же четвертым должен был вылететь, а Жук где? А черт, что ты делаешь – слишком резко, или с креном сел, легкая стойка шасси под правым крылом подломилась, и в конце пробега самолет лег на крыло, движки сильно побило о бетон, хорошо хоть пожара не было! И еще, бомбардировщик слегка помяли, когда тягачами в темпе стаскивали с полосы, чтобы освободить место для следующего. В крайнем случае на запчасти пойдет!

Последним садился Заречный. Я видел, как все случилось. То же самое, что было у меня – он учел переданные по радио инструкции, но недостаточно, и весь его летный опыт говорил об обратном, он слишком сильно сбросил газ. И самолет буквально в последний миг перед посадкой задрал нос, зацепив за полосу хвостом, а затем с размаху плюхнул на брюхо, и вспыхнул огненный шар, оставшиеся тонны керосина! И некого было спасать.

А Жук пропал. Много позже в пустыне нашли обломки. Что могло случиться, не при взлете или посадке, а в полете на высоте? И почему ничего не было в эфире?

Задание было выполнено. Из пятнадцати лучших пилотов, какие нашлись на Дальнем Востоке, погибли шестеро. За два американских самолета, доставленных в Жуковский, в ЛИИ ВВС. И третий, восстановленный, но практически не летавший, а служивший наземным «эталоном».

Один из тех «Стратоджетов» вы и сегодня можете видеть в музее в Монино.

Валентин Кунцевич. Авиабаза Синьчжун

Ты назначен быть героем? Значит, будешь им!

Ну что тебе непонятно, капитан Ли Юншен? Раз сказано, «уха по-китайски» – это значит, ты базу взял, гарнизон перебил, трофеи захватил. Ну а мы лишь на подхвате – или вовсе не было нас тут, привиделись мы тебе! Так во всех бумагах будет и в историю войдет.

Твою рожу московский корреспондент снимал? Ты интервью давал (вообще я твой рассказ сочинил, но публике о том знать не надо)? Так расписал – в Вашингтоне прочтут, объявят врагом американского народа и персонально их президента, хе-хе! А как «Правда» про тебя напишет – любой, кто усомнится, тот против партии, советского правительства и самого товарища Сталина. Так что поздравляю, капитан Ли Юншен – документ и погоны сейчас вручить не могу, но надеюсь, что все здесь присутствующие в моих словах и полномочиях не сомневаются?

Хочешь соответствовать? Русский учи! Чтоб свободно на нем говорил, а не как сейчас! Как вернемся, в Харбин поедешь, в училище. А после, может быть, и в Москву, в Академию Генштаба, отчего нет? Генералом станешь – настоящим, а не таким, как у Чана, кто чин за деньги купил. Ты главное, служи – а за наградами и чинами не залежится! Я сам старлеем был, это меньше капитана, всего восемь лет назад. Иди!

Да, повезло человеку – из «и.о. взводного» сразу в капитаны (меньше несолидно, больше уже перебор) в один миг. Просто потому, что показался мне самым толковым. Жив останется, в национальные герои выйдет, в экспонаты истории! Вот вернусь я в Союз из китайской командировки, и девушки (даже не простые, а служащие в Конторах!) меня станут спрашивать, «вы знали самого Ли Юншена?». Было уже такое у меня после Ирана, в сорок шестом, с другим персонажем – когда портреты того курдского вождя, пламенно-твердокаменного борца с мировым империализмом и колониализмом, тоже появились в наших газетах, а ведь если бы не я, не быть бы ему живым, уж очень разные вещи, скачки по пустыне со стрельбой, и «пришел и ушел, а враг помер». А ведь по годам я вполне еще могу успеть с Че Геварой и Фиделем пересечься?

Но не будет мне третьей Золотой Звезды – в мирное время, вопросы возникнут неудобные, за что? Орденок в общем списке – одних Красных Звезд (вместе с военными) у меня уже пять штук! Правда, платят очень неплохо, на одну месячную зарплату могу не то что «Победу», ЗиМ купить (выпускают под тем же названием, и на тот из нашей истории здорово похож). Так вопрос, кто же я – офицер, кто за патриотизм служит, но за него и вступятся как за своего, и вытаскивать будут, и мстить, – или наемник, деньги получил сдельно, и свои проблемы решай сам? И списывают таких без всякого сожаления, как я сам в Иране одного шустрика в расход вывел, который думал плату и с нас получать, и с англичан? Не бессребреник я, боже упаси – это очень даже хорошо, что могу как полярник, кто с зимовки вернулся, и полугодовой отпуск совсем не бедной жизни! В теории могу – пока удавалось максимум четыре недели в Крыму, в санатории «для своих». И снова труба зовет, где-то еще исполнить кого-то требуется, ради государственных интересов СССР! Вспоминаю персонажа из фильма про «итальянцев в России» – да те мафиозо передо мной и моими «песцами» что щенки, и это не хвастовство, в Италии проверено, в сорок седьмом, краткая командировка в помощь красным «комиссарам Каттани», кто там сказал, что сицилийская мафия бессмертна, три раза гы от меня лично! Если все, что со мной было за эти годы, в мемуарах записать – Бушков с его «пираньей» от зависти помрут! Но не будет такого – поскольку подписку давал. Если только в сильно урезанном виде, как худлит для военно-патриотического воспитания.

Как у Князя, в миру Святослава Князева, муза пробудилась, и высочайшее дозволение – выпустил книжку, «На борту К-25», наши военно-морские приключения в сильно сокращенном и приукрашенном виде. Циник наш светило медицины – мне советовал, на жизнь проще смотри! А у меня тоска иногда, хоть вой! И наверное, не у меня одного – вот отчего все «воронежцы» из экипажа К-25 так на Севере и кучкуются? Кто в кадрах остался, с теми ясно, пока атомарина еще в строю, – но ведь и те, кто на дембель ушел, тоже, кто на Севмаше, кто у Курчатова в «Арсенале-два», кто в Северном Кораблестроительном. Хотя нет никакого приказа, не разрешать, если кто-то захочет поселиться хоть в Саратове, хоть в Одессе. Но вместе предпочитают – и семьи у многих, из Аниных «стервочек», к Тайне нашей не допущены, но около нее.

Завидую белой завистью Адмиралу, ну и Смоленцеву, конечно – таких женщин себе нашли! А я вот до сих пор холостой хожу. И отлично понимаю Ивана Варавву, персонаж из фильма «Офицеры». Не монах я, боже упаси – со сколькими девушками встречался, красивые и не дуры, и конечно, «комсомолки и спортсменки»… а я вот такую же, как одна известная всем нам, ищу. И пока не встретил. Может, к концу века здесь научатся людей клонировать, как овечку Долли – так не доживу! Или получится, как уже было однажды, мне снова в параллельную реальность провалиться, там, где Она погибнет в сорок четвертом, разведчица-партизанка наша – до того, чтоб успеть ее спасти?

Вот только не надо о «страданиях молодого Вертера»! Любовь-морковь, но не только это! Под подпиской ОГВ ходить нельзя постоянно, даже среди своих, быть «на все пуговицы по уставу», себя контролировать, чтоб не проговориться, ну очень сильно напрягает! Потому легко Адмиралу, легко Смоленцеву – у них дражайшие половины в Тайну посвящены! И даже «воронежцам» легче, у них жены не посвящены, но приближены, все поголовно из бывшей Анечкиной команды, как Елена Прекрасная у кэпа, Ивана Петровича Золотарева, который Адмирала в ЦП атомарины сменил. А я чужой в этом мире остался, несмотря ни на что – близкий, но трещина есть. И будет она тогда между мной и еще кем-то проходить, и ничего хорошего не выйдет!

Кому-то от такого водку глушить хочется. Ну а мне, помня, что мой здоровый организм, это рабочий инструмент, хочется убивать! Не кого попало, я ж не маньяк Чикатило, а конкретно врагов СССР. Которых я, как сабатиниевский капитан Блад, и назначил – за все мои муки ответственными! Пиндосы виноваты, и в том и в этом мире – значит, чем больше их сдохнет, тем лучше!

Уже и «Брюс» Смоленцев мне говорит – не зарывайся! Не увлекайся убиением противника во вред заданию. Пока получалось у тебя по грани проходить, но именно на волоске висело! Это у молодых простительно, доказать всем и себе, что ты – лучший: жив остался, а враги умерли. А тебе это зачем? Ну а если мне действительно легче – от осознания, что еще нескольких врагов советского народа и мирового социализма на тот свет отправил, и назад их сам господь бог не вернет, даже если убьют меня?

Я ведь, как узнал, что двое не долетели, хотел обещание исполнить – кто из пленных конкретно с этими самолетами дело имел, фамилии записаны, к стенке становись! Официально, «для морально-психологической подготовки личного состава», как пиндосскую десантуру у моста – ну сапоги мои не смешите, это для наших ребят с гражданки еще имело бы смысл, а для таких, как этот Ли Юншен, у которого на глазах японский офицер отца зарубил? Так майор Бородай, старший от ГБ, насмерть встал – летный и техсостав из пленных особую ценность имеют. И организовал их отправку в Союз – на борту обеих «тушек» и трофейного американца (который оказался марки ДС-6, нашим пилотам знаком).

Еще приземлили двух супостатов. Одного свалили зенитчики, в первую же ночь, приняли за штурмовик, после различили, что это самолет связи, к нам летел, могли бы и захватить! Второго сбили «мигари», разведчик крутился, высматривал, упал в пределах видимости. А у большинства из нас был «праздник хомяка и жабы», с оставшихся на земле бомбардировщиков снимали все интересное, под квалифицированным руководством прилетевших московских инженеров – так что все три транспортных борта ушли, набитые под завязку, еще погрузили ценный трофей, американскую РЛС ПВО и запасные движки к бомберам (нашлись на складе и они), ну и как я сказал, самых важных пленных. И все равно – их живых на базе оставалось больше, чем нас! И на свободе еще кто-то бегал!

Конечно, мало вероятности, что среди них окажется кто-то подобный «бойцовому коку Райбеку», для того специфическая профессиональная подготовка нужна, и опыт, каких у технарей, и даже солдат караульной части, не встретишь. Но все равно пришлось озаботиться патрулированием территории и внутренней охраной объектов. Не считая периметра – ну, тут была главная надежда на артиллерию, еще остался боекомплект РС на три полных залпа. Однако китайцы в деревне никакой враждебности не показывали. Напротив, приперся вечером первого же дня к воротам какой-то важный тип в мундире, китайский комендант, или полицейский начальник – узнать, что произошло.

Классиков учите – как у Пушкина было в «Капитанской дочке», действуйте подкупательно? Вещевой склад рядом с казармами каким-то чудом не сгорел, хотя с него крышу снесло и стена рухнула. А ведь все сжечь придется, когда будем уходить. Слушай, как тебя там – за каждого пойманного американца, кто прячется в деревне, платим натурой, обмундирование и ботинки. За доставленного живым – вдвое!

Ночью в деревне был слышен шум. И даже несколько раз выстрелы. Наутро к воротам базы доставили одиннадцать живых янки – связанных, избитых, раздетых и босых. И два трупа. Напрасно американцы имели при себе штатно бумажку с надписью на местном языке, «окажите мне помощь», и доллары – как раз для урегулирования отношений с местным населением. Населению было проще и доллары забрать, и бывших владельцев нам выдать. А нам еще одиннадцать рыл кормить?

На следующий день прилетали еще транспорта. Кажется, московские товарищи решили раскурочить бомбардировщики до голых остовов – снимали движки, приборы. Прибыло даже двадцать маньчжурских пилотов, перегнать захваченные «мустанги», зачем им это старье? И головная боль – привезли «Березу», станцию РЛС и постановки помех – для обеспечения ПВО, не держать же истребители в воздухе постоянно? А мне подписка и приказ, – что секретная техника ни в коем случае не должна достаться противнику!

В Москве уже переговоры идут. На фронте прекращение огня – наши закрепились на южном берегу Хуанхэ и встали. Что погано – значит, пиндосы на нас могут навалиться всеми силами. Ведь тут официально нет советских – есть партизанский командир Ли Юншен?

Ты, будущий Герой Китая, главное, три правила запомни, как учение вашего Конфуция. Первое – думай всегда, что впереди! Как я тебя на местности учил – залег, а впереди высматривай минимум три следующих укрытия. Так и в жизни тоже. Второе – о товарищах не забывай, кто всегда тебе спину прикроет и поддержит не только в бою! И третье, упаси тебя Конфуций когда-нибудь решить, что обучился всему и все умеешь – всегда может найтись кто-то более крутой или более трудная задача! Учись всему хорошему, все полезное запоминай – тогда выживешь, может быть! А стопроцентной гарантии тебе никакой ангел-хранитель не даст – поскольку по дури можно слить любой абсолютно выигрышный расклад. И от шальных пуль-дур никто не застрахован – как мой командир, сам Смоленцев, на японской «водокачке 731» ну совсем по-дурному напоследок словил – хорошо, не насмерть.

Сколько нам еще тут сидеть? Спросил бы что полегче. Думаю, что там наверху сами не ожидали такого успеха, – что и база, и целых пять «жирных карпов», и куча прочих трофеев. Нет, наша «радиола», что привезли, ничем не хуже американской, которую отправили. Просто, если изделие испытать и внутреннее устройство изучить, то можно сделать нашу технику лучше, а с их научиться бороться. Поэтому мы своё бережем от чужого глаза, а чужое стараемся утащить.

Высокомерию ты еще не научился – хорошо. Хотя в данном конкретном случае плохо – когда приперлись парламентеры от китайского генерала Мо, «хозяина» этой провинции. Сначала держались предельно нагло, требуя капитуляции, тогда не будут убивать с чрезмерной жестокостью, а может даже кого-то и в живых оставят. Пришлось мне выходить – увидев, что иметь дело придется не с «отрядом Мао», как они считали, а с советскими, гоминьдановцы сразу погрустнели. Ну я и объяснил популярно (Стругацкий перевел), что русские сдаваться не могут в принципе, так что свои трупы убирать будете сами, чтоб не смердело, – а теперь пошли вон! Восток это дело тонкое, – что у японцев было бы сочтено за оскорбление, у китайцев наоборот, знак, что ты право имеешь с ними так. В ответ главный из китайцев стал витиевато объясняться в почтении к «грозному северному соседу», солдаты которого столь искусны, что их не затруднит перебить толпу бездельников, о которых их повелитель генерал Мо не будет жалеть. А толпа будет большой – у Мо армия в пятьсот тысяч храбрых воинов, с американским оружием, есть даже пушки и танки. Вот и пойми, он так грозит или оправдывается, чтоб после от наших счет не получить?

Ладно – рефлексировать по-интеллигентски буду, как в Союз вернусь, целым и невредимым! Писать отчет – и гулять с красивыми девушками, пройтись по московской улице (квартиру мне выделили в том самом доме на Ленинградке, где живут и Лазаревы, и Смоленцевы, так что все их семейства на прогулке буду видеть. И как Она смотрит на своего Адмирала… ну что ей стоило, «главстерве», воспитать в своем коллективе такую же, как сама?

Вполне понимаю рыцарей какого-то там стола, вздыхающих о своей Прекрасной Даме. Даже если те рыцари – не реальные личности, а литературные персонажи.

Ну а пока – как в песне, слышанной мной в иной совсем жизни, давным-давно.

В этой проклятущей и чужой стране

Нас зовут солдатами удачи.

И летим вперед мы на стальной броне,

Выпив по стакану крепкой чачи.

Генерал Мо, один из китайских «удельных князей

Как бедной обезьяне выжить в драке двух тигров? И не только выжить, но и остаться победителем?

Американцы заплатят мне за свою ложь! Сказали, что просят о незначительной услуге, перебить банду коммунистических партизан, напавшую на американскую базу! А там оказался русский десант – отличие от бандитов Мао, как матерого тигра-людоеда от стаи шелудивых псов! Если десять моих солдат стоили в бою одного японца, а русские растерзали японскую армию за один месяц, то сколько солдат мне надо, чтобы победить пять сотен русских, засевших на базе, – как утверждают эти презренные черви из деревни, там полтысячи отборных «осназ», они перебили и пленили тысячу американцев, сами не понеся потерь!

Но как говорил Сунь-Цзы, истинная мудрость в том, чтобы во благо себе использовать и свою слабость, и силу врага!

Американцы заплатят – когда я потребую, в исполнение нашего договора, с учетом новых обстоятельств, еще оружия и патронов. А также еды, обмундирования и многих ценных вещей! Как без этого мы можем идти воевать против страшных русских? К тому же американцы так глупы, что пообещали заплатить за все мои потери, – то есть по числу моих убитых солдат, причем не только за их никчемные жизни, но и за все, что было у них. Что ж, они дадут мне – за каждого из сдохших голодранцев, винтовку, ботинки, мундир, каску и паек на три… нет, на пять дней, какой положено иметь в ранце!

Ну а русские, когда придут сюда (а ведь придут, раз они с такой легкостью уничтожили нашу Северную армию), не будут на меня в обиде – ведь я не создам им проблем? Ну что стоит для пятисот отборных русских воинов перебить ораву швали?

Но чем больше трупов, тем больше моя выгода. И никто не посмеет сказать, что мы воевали не всерьез!

Ну а наловить новых солдат взамен сдохших – легко можно в любой деревне. Слава небесам, в смутное время даже презираемый солдатский труд становится дешевым и желанным!

Ли Хэпин, солдат армии генерала Мо

Китай восстанет к былому величию! Ну а варвары всех сортов займут свое место у наших ног!

Когда мы выгоним всех иностранцев. Пока вот этих, затем дойдет очередь и до других. Разберемся с предателями. И вернем исконно китайские земли, которые варвары отторгли, воспользовавшись слабостью Китая! А сейчас убьем вот этих, кто там, впереди – и помните, канальи, кто побежит, того встретят свои же пули!

Так сказал командир полка. Когда вылез из носилок, которые поставили перед строем верные «гвардейцы». У японцев и, по слухам, у русских принято, чтоб командир вел своих солдат в атаку с саблей в руке – чего ждать от варваров, не знающих порядка? Ведь если старший сам занимается тем, что должно поручить подчиненным, какой у него будет авторитет? И кто станет такого командира слушать?

Когда-то Ли Хэпин не был солдатом. А средним сыном уважаемого крестьянина Ли Вэйдуна, который не просто был грамотен, но даже дважды пытался сдать уездный экзамен. И самого Ли Хэпина когда-то забрали из родной деревни не в солдаты, а как носильщика и для работ, – но затем генерал (еще не Мо, другой), после очередного сражения велел вписать рабочих в войско. Отказавшихся – казнили. А Ли Хэпин очень хотел жить.

Солдат в Китае это самое дно. Даже преступники, сидящие в тюрьме, считаются как минимум не ниже – поскольку солдат часто вербуют именно из них. И сказать «я был солдатом» при достойных людях, значит то же самое, что признаться «я вор, разбойник, убийца». Хотя, как скоро заметил Ли Хэпин, в этом есть и хорошее – ведь падшему до самого низа уже нечего стыдиться! И можно, подобно чиновнику, самому брать у других все, что понравится – еду, одежду, ценности, женщин. И ничего тебе за это не будет! Если, конечно, не обидишь своего начальника. Какой высший смысл наказывать того, кому и так суждено умереть завтра – и смерть эта будет вовсе не как подобает достойному человеку, в преклонных годах, в собственном богатом доме, в кругу своей безутешной семьи?

И вот пришло время расплаты. Ли Хэпин подумал, не сбежать ли, как дезертировал он когда-то из войска того генерала, кто сделал его солдатом? Но позади уже выстроились «гвардейцы» Мо, сытые, в американских мундирах, и даже с пулеметами. Все верно – лучшие не должны умирать на войне!

Их даже не кормили – сказав, после боя, тем, кто заслужит. Приказали оставить вещмешки, для лучшей сохранности. У Ли Хэпина осталась лишь старая «арисака» и четыре обоймы к ней. К его удивлению, в строй пригнали и поставили даже обозных – с бамбуковыми палками. И командир, сидя в носилках, махнул веером – вперед!

Впереди было ровное поле. И где-то в тысяче шагов проволочная ограда чужой базы.

– Как мы перелезем через проволоку? – спросил сосед Ли Хэпина у проходившего мимо взводного.

В ответ удар кулаком в зубы.

– Ты сначала дойди до нее, кусок дерьма! И не задавай мне глупых вопросов!

Не добежал никто. Когда они вышли на поле, с той стороны ударили пулеметы. Причем в их числе были и такие, пуля из которых разрывала человека на куски. А пытавшихся отступить расстреливали пулеметы «гвардейцев». Ли Хэпин не был убит сразу, лежал с перебитыми ногами и разорванным животом – и знал, что никто не будет подбирать раненых, чтобы их лечить, ведь набрать новых солдат куда проще!

Последние мысли были о брате, Ли Юншене, оставшемся дома. И надежда, что хоть его в это смутное время избегнет проклятая участь быть солдатом.

Эпизод из знаменитого фильма «Алый восход», где Ли Хэпин умирает на руках Ли Юншена, после трагического разговора, не соответствует действительности. Лишь через много лет приедет генерал Китайской Народной Армии Ли Юншен, узнавший наконец о судьбе своего брата, на то самое место, сначала подойдет к обелиску со звездой, на котором высечены русские и китайские имена, а затем пойдет на поле, где безвестную общую могилу давно сровняли с землей, постоит там, о чем-то вспоминая, и выпьет русской водки.

Однако в Китае эта сцена из фильма, ставшая символом той братоубийственной войны, будет считаться столь же исторической, как у нас – Чапаев, плывуший через реку Урал.

Штаб Объединенного Командования Вооруженных сил США на Дальнем Востоке. Шанхай. 12 сентября 1950 г.

– Итак, у макаки Мо ничего не выходит, что и следовало ожидать. Сколько там сдохло желтомордых?

– Мо прислал счет на пятнадцать тысяч убитых. Наш представитель подтвердил – лично видел поле, заваленное трупами. И он пишет, китайцы совсем не умеют воевать! Не было ни артиллерийской подготовки, ни разведки, ни какого-то отвлекающего маневра – лишь собрать толпу и вперед. Исключительно в надежде, что у русских патроны кончатся раньше, чем свои макакские солдаты. Однако он честно старается – не его вина, что он не умеет воевать!

– А сколько он уложит завтра – пятьдесят, сто тысяч? И нам за всех платить? Видит Господь, я не хотел, но придется… Завтра Синьчжун исчезнет с лица земли. Надеюсь, добить уцелевших, даже у воинства макаки Мо хватит умения?

– Мы начинаем большую войну с русскими? Они ведь ответят!

– Генерал, рассуждать о политике совершенно не ваше дело! Неофициально же скажу – в Вашингтоне решили, что переговоры в Москве пойдут успешнее, если будут подкреплены доказательством нашей решительности! Дипломатия, поддержанная силой, и дипломатия без нее – это совсем разные вещи!

– Я всего лишь предупредил. Но тогда мой вам совет – в ближайшие дни, пока не прояснится, лучше не выходите отсюда, если вам дорога жизнь. Лично я здесь и ночую.

– Вы полагаете, этот подвал выдержит взрыв в пятьсот килотонн?

– Ну хоть какой-то шанс. Которого у вас на улице точно не будет!

– Мы все солдаты Америки, генерал! И должны думать о ее благе больше, чем о сохранении собственных жизней!

– А о жизнях тех шестидесяти тысяч парней, застрявших в Шэнси? На которых обозленные Советы отыграются в полной мере.

– Генерал, они солдаты и исполняют свой долг. Повторяю, это решение принято на самом верху – чтобы разговор нашего представителя с Джо не был похож на капитуляцию. Чтобы показать, что у нас еще есть зубы и мы можем больно кусаться!

Вашингтон. Белый дом.

Ночь на 13 сентября 1950 г.

– Джон, вы идиот! Вместе с вашим сумасшедшим братцем! Вы что, не понимаете – с позиции силы можно разговаривать лишь со слабейшим! А не с тем, кто способен ответить! Воистину, Господь и судьба наградили меня истинным твердолобым ослом на посту госсекретаря!

– Господин президент, осмелюсь напомнить, что весьма вероятно, Дверь это не более чем блеф Дяди Джо! Наши аналитики дают семьдесят процентов вероятности, что это так!

– Аллан, а вам лучше вообще молчать! Или же – сейчас я велю принести шестизарядный кольт. И оставлю патрон лишь в одном гнезде барабана. А вы прямо здесь, при всех присутствующих джентльменах, сыграете в «русскую рулетку». С вероятностью пять из шести – целых восемьдесят четыре процента! – что вам повезет. Беретесь?

– Но, господин президент, вы же не будете отрицать, что необходимая твердость в политике…

– Джон, если вы не видите разницы между твердостью и ослиным упрямством в совершенно неуместном положении, то вам не место на посту госсекретаря! И вообще, я намерен инициировать сенатское расследование ваших делишек с парнями из ВВС, в обход установленного порядка и штабных структур. Пока же, если вы не хотите оказаться под судом – немедленно прикажите отыграть назад! По своим, «неофициальным» каналам, – а я позабочусь, чтобы официальный приказ был отдан тоже без промедления.

– Господин президент, поздно! Так как днем бомбардировщикам появляться с зоне действия русских «стрел» смертельно опасно, то удар должен быть нанесен этой ночью. И самолет должен быть уже в воздухе!

– Так немедленно радируйте в штаб, кто там у вас в заговоре, в 11-й авиагруппе? Прикажите немедленно повернуть назад! Опасно с бомбой садиться – пусть хоть в океан бросают! Что стоите, болван, – бегом!!

Там же. Через час

– Господин президент, установить связь с самолетом не удалось. Были сильные радиопомехи, возможно искусственные. Сейчас в эфире молчание. По времени удар должен быть нанесен полчаса назад. Связи с нашими представителями при штабе генерала Мо также нет.

– Дьявол! Тогда немедленно вызовите советского посла. Может быть, еще можно договориться. И, сэр бывший госсекретарь, если русские ответят, и мы еще останемся живы – я позабочусь, чтобы вы болтались на одной виселице с этим бешеным кретином Макартуром! По обвинению в государственной измене, узурпации власти, военном заговоре и, в завершение, подделке подписи президента!

– Господин президент, свежие новости из Китая. В районе базы Синьчжун произошел ядерный взрыв, была видна вспышка. Более точных сведений нет. Ставка генерала Мо по-прежнему не отвечает.

– Боже, храни Америку! И видит Господь, мы этого не хотели. Как Главнокомандующий приказываю – привести Армию, Флот и ВВС США в полную боевую готовность!

Война или мир

От себя не сбежать: миллионы невидимых уз

Не позволят нам детство забыть, даже тем, кому п***й.

Мне сегодня, ребята, приснился Советский Союз,

И мне кажется, мы слишком быстро простились с эпохой.

Из ненаписанных мемуаров

Мир, где Великая Отечественная война кончилась на год раньше. Где наши дошли не до Эльбы, а за Рейн, включив в соцлагерь Германию целиком, а также Италию, Австрию, Грецию. А СССР потерял на шесть миллионов человек меньше.

История не знает сослагательного наклонения? А нам плевать! Параллельный это мир, перпендикулярное время – пусть о том спорят ученые! Нам же достаточно, что Советский Союз получил второй шанс. Чтоб не было никакой «перестройки». И не было – «капитализм есть высшая стадия общественного развития»!

Но, избегнув тех ошибок, не наделаем ли мы новых? И будет ли вообще жить этот измененный мир?

Здесь не было Хиросимы и Нагасаки – а были Сиань и Шанхай, обоюдные атомные удары в битвах Китайской войны (взамен отсутствующей Корейской). Столица Освобожденного района КНР – и порт, где разгружалась дивизия Армии США. Двести тысяч погибших китайцев – и тридцать тысяч американцев. И мир, только что переживший самую разрушительную в истории Вторую мировую войну, сейчас стоит на грани Третьей.

То, что получится в итоге – будет ли лучше «толерантного» мира начала XXI века? Кстати, слово «толерантность» в этом времени – медицинский термин, состояние ослабленного организма, когда он уже не может бороться с возбудителями болезней.

Мы – это экипаж атомной подводной лодки Северного флота, попавшей в провал времени, из 2012 года в 1942 год. И мы пойдем до конца с этим миром измененной истории – иной дороги нет.

Из сообщения ТАСС.

14 сентября 1950 года (альт-ист)

Продолжается героическая борьба китайского народа, под руководством Коммунистической партии Китая и при интернациональной поддержке СССР, против американских интервентов и их белокитайских пособников-прихлебателей. В провинции Шэньси идут бои между экспедиционным корпусом США и Китайской народной армией, поддержанной частями маньчжурских, корейских и советских добровольцев. В Среднем Китае коммунистический партизанский отряд под командованием товарища Ли Юншена захватил и продолжает удерживать авиабазу Синьчжун, до недавнего времени использовавшуюся ВВС США.

Над Китаем.

Ночь с 14 на 15 сентября

Мерно гудела шестерка двадцативосьмицилиндровых «Пратт и Уитни», методично рубя воздух огромными винтами диаметром в добрых три человеческих роста. Металлические лопасти отбрасывали взбудораженный и взбаламученный воздух, толкая вперед исполинский бомбардировщик. В спаренных мотогондолах дремали – пока что! – турбореактивные двигатели J47. Их час придет позже, когда настанет время уносить ноги…

Полковник Джеффри Ройс нервно облизнул губы. Он бы тоже был рад вздремнуть во время долгого полета, но напряженные как струна нервы не дали бы ему заснуть не то что в пилотском кресле или на жесткой подвесной койке в хвостовой гермокабине, но даже на мягчайших перинах в номере люкс… Впрочем, это было неудивительно, учитывая характер подвешенного в бомбоотсеке гостинца… Нет, умом-то Ройс понимал, что двадцать тысяч тонн тротилового эквивалента, таившиеся в тыквообразном, с уродливым стабилизатором, корпусе, просто так не взорвутся – сколько времени на инструктажах летчикам говорили о многоуровневой предохранительной системе бомбы? Но одно дело – понимать это умом. А вот душа упорно забивалась в пятки при мысли о чудище весом в десять тысяч фунтов, которое могло в мгновение ока испепелить немаленький город, вознеся в небеса его жителей в чудовищной гекатомбе.

Но покоившийся в бомбодержателе «Толстяк», как ни странно, тревожил полковника куда меньше, чем порученное его экипажу задание. Отбомбиться по макакам это ладно, китайцев много, никто не заметит и не огорчится, если сто или двести тысяч желтомордых одномоментно вознесутся на небеса – сколько миллионов своих перебили сами китайцы в бесконечной собственной смуте? Но все и в Японии, и на Окинаве уже знали, что стало с портом Нью-Шанхай – несмотря на старания контрразведки, пытающейся «пресечь распространение слухов». Русские – это не макаки, и если они так нервно отреагировали на потерю пары десятков своих штатских, что погибли в Сиани, то что же будет теперь? Не говоря уже о…

– Командир, десять минут до цели! – прозвучал в наушниках на удивление спокойный голос штурмана.

– Я понял, – ровным тоном ответил Ройс.

Он повернул голову и встретился взглядом со своим вторым пилотом.

– Ну что будем делать, Чак?

Глаза Чака лихорадочно блестели, на лбу поблескивали бисеринки пота. Он судорожно сглотнул и ответил, глядя в сторону:

– А что мы можем сделать?

– Чак, не юли. Передо мной не юли! – с металлом в голосе сказал Ройс. – Черт, ты же не эти… – он пренебрежительно ткнул пальцем за спину в сторону хвостовой гермокабины. – Мы же с тобой прошли через всё! Сколько ты со мной летаешь? С конца сорок второго? Господи, Чак, мы же горели вместе! Я думал, что мы – друзья! Мне нужна твоя поддержка, а ты…

Второй пилот снова сглотнул, поднял побледневшее лицо и тихо произнес:

– Я с тобой, Ройс… делай, что должен.

– Хорошо, – медленно проговорил Ройс. – Хорошо. Если только там русские, тогда делаем, как договорились…

Слово было произнесено, и хотя пока ничего непоправимого не случилось, и даже задание еще могло быть выполнено, но полковник буквально задницей чуял, что путь назад отрезан. И от этого, как ни странно, с души наконец-то свалился тот груз, что лежал с самого предполетного брифинга…

– Итак, – указка в руке генерала скользнула по карте, – ваша цель – база Синьчжун. Которая пять дней была захвачена отрядом макак. Красных, естественно, макак, – зачем-то уточнил он, хотя это было понятно и так. Свои макаки на такой фокус бы не решились. – Проблема в том, что там находилась эскадрилья новейших Б-47, ни один из которых взлететь не успел. Ясно, что Советы не упустят случая завладеть совершенно секретной техникой. Мы не можем этого допустить – потому самолеты надо уничтожить. Вместе с базой – по-другому не получится. Это и будет вашей задачей. Вопросы?

– Какое ожидается противодействие, сэр? – спросил Ройс.

Вопросов-то у него было много. Но не все из них он решился бы задать. А сейчас важнее всего детали, мелочи, в которых-то и кроется дьявол.

– ПВО базы была всего одна батарея «бофорсов», так что противодействия можете не опасаться, – скупо улыбнулся генерал. – Даже если комми ее захватили в целости, она вас просто не достанет.

– Спасибо, сэр. Еще вопрос… вы ничего не сказали о том, какие силы выделены для выполнения миссии. Ведь на истребительное прикрытие мы, разумеется, рассчитывать не можем?

Лицо генерала приняло неописуемое выражение: казалось, он хочет за что-то извиниться… и не может позволить себе этого.

– Участвовать будет только ваш экипаж, полковник.

– Но, сэр, для надежного достижения результата одной машины недостаточно!

– Сынок, – устало произнес генерал, – ты ведь помнишь, что было над Шэньдуном, совсем недавно? Мне тяжело это говорить, но боюсь, что в будущей войне В-29 – это всего лишь мишени. И стандартные В-36 недалеко от них ушли, а вот ваша «полуреактивная» птичка имеет шанс, особенно ночью. Но из трех полученных 11-й авиагруппой сейчас боеспособна только одна ваша машина – не мне тебе рассказывать, сколько проблем с новой, пока еще совсем «сырой» техникой, ты ведь помнишь, как мы укрощали первые В-29 в сорок третьем? Придется обходиться тем, что есть под рукой: В-47 на базе Синьчжун должны быть уничтожены во что бы то ни стало! Для этого решено использовать изделие[120]. Собственно, сейчас его и подвешивают на самолет. Mk-3 мощностью в двадцать тысяч тонн тротила. Ну, полагаю, вам о ней немного рассказывали…

Ройс переглянулся со своими вторым пилотом и штурманом и почувствовал, как у него под пилоткой волосы встают дыбом.

– Сэр… бомба? – хрипло произнес он, не узнавая своего голоса. – Но… там же могут быть наши, пленные. Бомба ведь не разбирает, кто свой, кто нет…

Генерал как-то неловко переступил с ноги на ногу, закашлялся и посмотрел на хмурого типа в штатском, все это время безмолвной тенью сидевшего у окна.

– По нашим сведениям, наших там нет, – равнодушно сказал хмурый тип. – Уже нет. Макаки не любят брать пленных…

Когда экипаж прогревал моторы – длительная процедура, занимавшая до часа времени – в пилотскую кабину поднялся штурман.

– Командир, на пару слов…

– Валяй, – согласился Ройс.

– Командир, все это – большая куча дерьма. Ты всерьез думаешь, что макаки могли захватить нашу базу? Да ладно. Их талантов хватает на то, чтобы толпой бежать на пулеметы. Конечно, большой толпой можно и пулеметы, и зенитчиков затоптать… когда боеприпасы кончатся. Но наши бы уж всяко успели радировать. А тут раз – и тишина.

– Да-а? – Ройс с интересом посмотрел на штурмана, затем переглянулся с Чаком. – Полагаешь, там русские?

– А то нет… – невесело сказал штурман, – тоже пришли за новыми птичками. А еще там наверняка полно наших. Я бывал в России в ту войну, В-25 перегонял, с русскими говорить приходилось. Так вот они никогда не убивают пленных, кому повезло выжить после боя. Если только ты не эсэсовец, убивавший их гражданских, но это ведь не тот случай? Так что наших, скорее всего, посадили под замок. И… – он глубоко вздохнул, словно перед прыжком в холодную воду, – там и мой отец. Он – испытатель у «Боинга». Если русским нужны В-47, то без экипажей они никак не обойдутся. Сам же понимаешь – не так просто угнать совершенно незнакомый самолет. По крайней мере, я не верю, что русским удалось бы всего за пять дней поднять в воздух «сорок седьмые» – я слышал от приятеля, у них репутация сейчас еще хуже, чем у «шутинг старов» была в самом начале карьеры.

– Вот дерьмо!.. – пробормотал Ройс.

Неудивительно, что генерал выглядел словно нашкодивший кошак. Конечно, он не был рад, впаривая своим ребятам такую кучу дерьма. Не говоря уже о сомнительной славе того, кто отдал приказ сжечь своих… Ну да, официально наши все уже убиты, но сам генерал будет знать… да и не только он. А еще, когда и если всплывет, кто окажется крайним? Отчего-то всегда бывает – что тот, кто исполнял приказ, а не тот, кто его отдал!

– О боже! – выдавил бледный как мел Чак. – Сбросить это на наших… Джеф, что же нам делать?

– А что мы можем сделать? – механически спросил полковник. – Есть приказ…

– А еще есть Шанхай… точнее, что от него осталось! – с жаром возразил штурман. – Если русские так отомстили за Сиань, то что же будет, когда погибнет батальон-другой – сколько там нужно для быстрого захвата авиабазы – их осназа? Ты хочешь начать новую мировую войну, теперь уже атомную?

– Хорошо, – Ройс в упор посмотрел на штурмана. – Что ты предлагаешь, Майк? Что?

– Предлагаю чуть ошибиться и сбросить бомбу в районе цели, но в стороне – так, чтобы не попасть. Могли же мы промазать? Даже если это как-то выйдет наружу, ну выкинут нас в отставку в крайнем случае – и что, такие бравые парни и опытные летуны не смогут найти работу хоть в «Пан Ам»? Я и с Эндрю говорил, ему это тоже все не по нутру…

Ройс поморщился – вот уже и бортинженер вовлечен в заговор. Да-да, в заговор. Они же не дети, надо называть вещи своими именами. С другой стороны, штурман был прав: начинать Третью мировую войну ему не хотелось. И ходят упорные слухи, что Советы пригрозили ударить по прибрежным городам в Штатах – как в том нашумевшем фантастическом романе, изданном пять лет назад, о войне между Континентальным альянсом и Атлантической лигой; может, атомные суперторпеды в сто мегатонн и вымысел, но ведь на Шанхай с моря что-то прилетело! А у Ройса в Нью-Йорке семья – и страшно представить – атомный гриб над Большим Яблоком и обуглившиеся трупики дочерей на лужайке перед домом! Макаки в Сиани – это другое: общеизвестно, что у черной и желтой рас более примитивная душевная организация и простое отношение к смерти. Потому их гибель – это совсем не трагедия. Но смерть ста тысяч цивилизованных белых людей – это совсем другое!

– До цели пять минут, – сообщил штурман.

Ройс до боли в глазах всматривался в темноту, но впереди – там, где лежала база, не было ни проблеска света. Неужели Майк оказался прав? И это паскудное задание станет концом его карьеры?

– Сэр, нас облучают локатором, – встревоженно сообщил оператор РЛС.

– Может, это наши с базы? – для порядка спросил Ройс.

– Нет, сэр, наши радары используют другие частоты. Это определенно русский локатор!

Дьявол! Если есть локатор – значит, он дает целеуказание чему-то. Полбеды, если зенитки, даже тяжелые, попасть в одиночный бомбардировщик, летящий на десяти километрах, не так просто. А если истребители? Тем более что Ройс успел узнать, что над Синьчжуном уже пропал разведывательный RB-29.

– Диполи за борт! Огневые установки в готовность!

И летят вниз пачки фольги, рассеиваясь облаками, от которых на экране локатора сигнал, как от настоящего самолета. Правда, быстро отстают и вниз опускаются, так что опытный оператор радара помеху различит. По громадному фюзеляжу бомбардировщика прошла короткая вибрация, когда дистанционно управляемые турели двадцатимиллиметровых пушек выдвигались из походного положения в боевое. Наводчики всматривались в визиры – но в ночи ничего нельзя было разглядеть. Хорошо – значит, и нас не видят!

– И, я думаю, пора пришпорить нашу малышку.

С мягким свистом ожили до сих пор молчавшие J47. И словно могучая рука великана ухватила многотонную машину и повлекла ее вперед. Скорость увеличивалась, с крейсерских меньше четырехсот километров в час до максимальных шестисот пятидесяти[121]. Что давало хороший шанс на неуязвимость – Ройс знал, что на учениях в Штатах даже новейшие Ф-84 не могли перехватить В-36Е, идущий на полном газу на большой высоте. Скоро уже можно бросать – и домой, доложить, что задание выполнено. Ну а кто после предъявит претензию по точности бомбометания, тот пусть попробует бомбить ночью вслепую сам!

Двигатели выли и свистели, пищали сервомоторы, гудела вентиляция, даже несущие фермы фюзеляжа вибрировали и скрипели от нагрузки на максимальном режиме полета, как мост под тяжелым составом. Внезапно к шуму добавился отрывистый лай огневых точек. И крик оператора:

– Нас облучают! Это уже истребители!

Американские бомбардировщики заслуженно считались «летающими крепостями». Если В-17 в этом плане не отличался от других, выделяясь лишь числом стволов, то уже на В-29, затем на В-50 и В-36 сначала пулеметы кольт-браунинг, затем 20-мм пушки М24А1 наводились по данным радара заднего обзора, с помощью весьма совершенной для своего времени системы управления огнем, причем каждый стрелок-оператор мог вести огонь из нескольких турелей. Но сейчас созданная еще в 1943 году автоматика прицелов, рассчитанная на поражение японских «Зеро», уже не соответствовала эпохе, реактивные истребители были гораздо быстрее, и потому большая часть снарядов уходила в ночную тьму. Зато дульные вспышки и трассеры обозначили цель для русских – В-36 сейчас сверкал в ночи, как рождественская елка, стреляя из всех стволов. Ройс включил СПУ.

– Майк, бросай бомбу.

– Но…

– Нас атакуют. Нужно уходить. Приказываю: изделие сбросить. Немедленно!

Медленно, с натугой, раскрываются бомболюки. Бледный как смерть штурман нажал кнопку сброса. Плевать, куда упадет бомба – главное, выжить! И тут русские истребители открыли огонь, их пушки были дальнобойнее и точнее, снаряды кромсали фюзеляж и правое крыло, два самых крайних двигателя выбросили снопы пламени. Ройс рефлекторно рванул штурвал в сторону. Тяжелая, не израсходовавшая и половины топлива машина реагировала неохотно. В-36 был прочным и живучим самолетом, и вполне мог лететь даже на половине моторов, если налегке, без груза в бомбоотсеке. По крайней мере, можно было дотянуть до побережья, где велик шанс найти американские комендатуры и войска.

– Радист – передать домой: атакованы истребителями!

Ройс успел заметить тень, скользнувшую мимо, правее и выше. Русский ночной истребитель, реактивный, и крылья стрелой, но не «МиГ», две мотогондолы, как у британских «метеоров». Его не успели обстрелять, слишком велико было угловое перемещение, турели не могли разворачиваться так быстро, а прицелы отрабатывать данные стрельбы. Но русских истребителей было два, и второму повезло меньше. Сразу две турели бомбардировщика скрестили на нем трассы. Казалось, все будет хорошо – и даже карьера не загублена: атака ночных истребителей – это законный повод сбросить бомбу! А повреждения не смертельны – зато достаточное основание, чтобы на повторную миссию (если генерал не отступится) послали бы кого-то другого! Сейчас они скроются в ночи, уходя из зоны видимости русского локатора. А если внизу окажется китайская деревня – макакам точно не позавидуешь, но это их, макак, проблемы!

Это были последние мысли Джеффа Ройса за мгновение до того, как ведомый Як-25 врезался в бомбардировщик. Был ли таран осознанным, или пилот уже подбитого истребителя просто не сумел разойтись с начавшей маневр целью и не оценил ее размеры, этого никто не узнает. Но когда восьмитонный истребитель со скоростью восемьсот километров в час врезается в стотонный бомбардировщик, все еще идущий более чем на шестистах, это страшно!

Тел после так никогда и не нашли – десяти американцев и двух русских, капитана Александра Долинина и старшего лейтенанта Дмитрия Васютина. Успел ли кто-то выпрыгнуть с парашютом – не имело значения. Потому что бомба взорвалась прежде, чем кто-то из парашютистов мог бы приземлиться.

Ни штурман, ни Ройс с Чаком не знали, что уродская тыквообразная форма корпуса бомб типа Mk-3 и их стабилизатор, предназначенный не столько для стабилизации падения, сколько для его замедления, приводили к рысканью «Толстяка» по курсу и тангажу аж до двадцати пяти градусов. Даже на полигоне эта бомба практически никогда не попадала в цель, отклоняясь иной раз на расстояние до полутора миль от точки прицеливания. И волею случая взрыв на высоте триста пятьдесят метров был в трех километрах от периметра базы Синьчжун – почти точно над лагерем одной из «дивизий» генерала Мо, ведущих осаду.

Из сборника «В небе Китая».

Москва: Изд-во Военно-ист. литературы, 1970

Наш 37-й гвардейский истребительный полк был одним из первых на Дальнем Востоке, освоивших реактивные истребители. Уже летом 1949 года мы летали на МиГ-15, уверенно сдав весь положенный курс задач боевой подготовки. Причем почти треть пилотов – все комэски и большинство звеньевых – имели 1-й класс, что означает способность выполнять боевые задачи в сложных метеоусловиях, и ночью и днем.

Наверное, последнее и оказалось решающим, когда в апреле 1950 года пришел приказ срочно осваивать Як-25. Первоначально принятый нами без особого энтузиазма – «Як» в сравнении с «МиГом» был крупнее и тяжелее, да и в скорости уступал, был скорее на штурмовик похож, зато имел намного большую дальность и продолжительность полета, бортовой радиолокатор. Считалось, что маневренный воздушный бой не его задача, хотя, конечно, он хорошо бы мог работать на вертикалях против поршневых. Но главным его назначением у нас была служба перехватчиком ПВО – против тяжелых бомбардировщиков, прежде всего носителей ядерного оружия. Напомню, что США уже тогда держали эскадры своих «атомоносцев» в Японии, на Окинаве, имелись сведения, что и китайские авиабазы задействованы в качестве передовых. С учетом агрессивного курса американской политики это была реальная угроза, которую мы должны были быть готовы отразить.

С «МиГа» на «Як», двухмоторный и двухместный. Но конкретно летом 1950 года этому не было альтернативы. Миг-17П появился в строевых частях лишь в пятьдесят первом. Тогда же, через год, наши истребители получили и самые первые отечественные ракеты К-2, «воздух-воздух» – у немецких товарищей уже в сорок седьмом были приняты «Хеншель-298», так они были слишком громоздки и тяжелы даже для «Яка», их лишь «Сова», Не-215 поднимал, так это самолет размером со средний бомбер, крупнее, чем Ю-88. А война рядом шла, надо было границу прикрыть – и тут наш опыт полетов ночью и в плохую погоду, и высокий уровень подготовленности личного состава вообще сыграли большую роль.

Локаторы были еще не очень надежны. По факту это был радиоприцел-дальномер, работавший узким конусом вперед. А перехват скоростной и высотной цели, даже днем и при хорошей видимости, дело непростое. Вот представьте, скорость у вас под тысячу, у него пятьсот-шестьсот, и если на встречно-пересекающихся, то суммарно выходит как сверхзвук, или около того. А на какой дистанции можно визуально обнаружить цель – если идеальные метеоусловия «миллион на миллион» далеко не всегда? Несколько километров проскочишь быстрее чем за полминуты – и если с целью разминешься в неудачном ракурсе, не так просто снова в атаку зайти, радиус виража у реактивного куда больше, чем у «ястребков» времен Отечественной. Оттого и старались нас локаторщики выводить в хвост цели, тут работать гораздо проще. Методом «по кривой погони», это когда, грубо говоря, ваш нос на сближении направлен на цель – или «параллельного смещения», траектория более короткая, но рассчитать сложнее. И лишь при выходе на финишную прямую мы включали свой локатор, еще и затем, чтобы внезапности достичь, у американцев уже были приборы, наш сигнал обнаруживающие.

Вооружение – только пушки. Кстати, с К-2 тактика была той же, вышел на цель с ее хвостового ракурса и пустил, подсвечивая радаром, наведение было даже не полуактивное СН, а радиокомандное. Ну а полное, «пустил и забыл», это уже где-то середина 50-х. Но пушки были хорошие! Тридцатимиллиметровки, с лучшей баллистикой, чем стандартные для первых «мигов» калибры 37 и 23. В пятидесятом году уже были и Миг-15 с новым вооружением, но не на Дальнем Востоке, по крайней мере я про это не слышал. Европа тогда считалась приоритетным ТВД, если начнется, туда самое новьё и шло. Но на «яках» с самого начала стояли 30-миллиметровые, две штуки, по сто двадцать патронов на ствол. Пушка была – зверь: совсем немного уступала НС-37 по мощи снаряда, но по дальнобойности, скорострельности и точности намного превосходила.

Мы поначалу под Харбином стояли, его прикрывали. Неся всю тяжесть ответственности за зону целой дивизии «мигов» – летавших днем и в хорошую погоду. А ночью – все на нас. Рассредоточены были поэскадрильно, а иногда даже по звеньям, если командование что-то решало, у нас площадок было три основных, у каждой эскадрильи своя, столько же запасных и, наверное, с десяток маневренных, для подскока – на которых, однако, была какая-то инфраструктура: и запас керосина и БК, и хотя бы ремлетучка, и выспаться-отдохнуть. Хотя какой культурный отдых в маньчжурской глубинке – хорошо еще, если КВЖД рядом, а могли месяц на точке сидеть километрах в двухстах от железки. Зарплата, правда, с надбавкой шла, и срок выслуги с коэффициентом.

Мороки было! Як-25 с грунтовки летает плохо. Движки низко под крылом – механики не нахвалятся, после «мигов» обслуживать удовольствие одно. Но зато с полосы мусор сосут, даже камни, когда взлетаешь, – а лопатки в компрессоре алюминиевые, ломаются легко. До того доходило, солдат или китайцев с метлами посылали, километровую полосу мести! И все равно – в полку почти у каждого был хотя бы один случай, когда движок в воздухе ёк, и садиться приходилось на одном. И две катастрофы, без войны, в мирное время!

А вот воевать до того дня нам не приходилось. Мы же «ночники» и всепогодники – а гоминьдановцы ночью не летали совсем, так что против нарушителей границы, было в сорок девятом – пятидесятом несколько случаев, «мигов» поднимали, не нас. Знаю, что на морском фронте инциденты были и с американцами – так где мы, а где Тихий океан? А вот опыт работы со всяких там площадок, при походно-полевом базировании, накопили большой, как и дальних перелетов. Что тоже командование вспомнило.

Так что Синьчжун был для нас поначалу всего лишь одной из задач. Мы туда прибыли, когда «наши» В-47 уже перегнали, там оставались только нелетные. Ну, мы их тоже осмотрели внимательно – вероятного противника надо знать! А так было даже скучно. За день до того, взлетали на перехват разведчика, по наведению с радара – это был двухмоторный В-26 с китайскими опознавательными знаками, может, и не разведчик, а заблудился? Его капитан Матюшкин сбил.

Отчего мы в воздухе не барражировали, для чего, собственно, Як-25 и был предназначен, мог часа три, даже четыре болтаться? Так это, к примеру, в Ленинградской армии ПВО легко, когда у тебя целый полк сидит компактно, на хорошо оборудованной базе, сорок машин, тут можно и постоянно пару в воздухе держать! И то делали так не всегда, а при «повышенной боеготовности», когда войной пахнет. Ну а когда, как в Харбине, звеном надо прикрыть район, лишь немного меньший, чем под Ленинградом был зоной ответственности целого полка? И техника новая, не вполне еще надежная. Ну и в пятьдесят третьем, когда я в ЛенВО служил, на острове Сааремаа, во многих полках уже не МиГ-15 были, а МиГ-17П, которые и ночью работать могли, не все на нас одних. Хотя и хуже, чем «яки» – все-таки большая продолжительность полета, и штурман-оператор в экипаже, это для «ночника» огромный плюс!

Сейчас, на тот день оглядываясь, вижу – ошибки были. Надо было как минимум одну пару заранее поднять, ну а вторую – сразу же. Но когда нас четверо всего, причем на круглосуточной ответственности, а не ночь одна, как на западе… А люди не железные, и техника иногда подводит – у Матюшкина, как назло, движок меняли: то самое, камней наглотался с полосы, а у старлея Семенова локатор сбоил, налаживали. Станции «Корунд-1» наши возможности сильно расширили, но капризные были, как женщины – буквально каждый экземпляр индивидуальной настройки требовал, и дальность обнаружения могла отличаться раза в полтора у вроде бы однотипных изделий!

Как локаторщики сообщили, через полторы минуты пара на взлет, я и капитан Долинин. Цель одиночная, высотная, по всем параметрам В-29, у нас на его летные данные глаз был пристрелян, поскольку на учениях стандартную задачу на нашем Ту-4 отрабатывали. Успели набрать шесть тысяч, когда с «Березы» кричат, что цель резко ускоряется. А нам надо не только подняться еще на четыре-пять тысяч, но еще и зайти этому гаду с хвоста! Вверх лезем на форсаже – и тут с земли сообщают, цель ставит помехи, мы ее теряем.

Но я уже успел эту тварь в луч поймать. Тут уже и помехи, ленты фольги, не помогут, они быстро вниз опускаются. На Як-25 радар с прицелом был совмещен, когда метка в центре индикатора, то можно стрелять. А еще на моей машине был тепловизор, ИК-техника, чтоб вы знали, еще до войны в СССР разрабатывалась, теперь еще и с немецкими трофеями соединили, так что на самолетах комэсков и командиров звеньев такой прибор был. И что за черт – вот не похожа картинка на привычную, с учений! Рядом со слабыми выхлопами моторов по краям два факела светятся, явно реактивные!

Альбом вспоминаю, с техникой вероятного противника – вот была там и такая экзотика, бомбер, а к торцам крыла пристыкованы два Ф-84, так американцы пытались задачу истребительного прикрытия дальних бомбардировщиков решить. Положим, эти ночью ничего не увидят – так что мешает точно так же Ф-94 прицепить, «шутинг стар» в ночной версии? А этот урод, тем более значит, не с простым грузом – валить его надо, пока не отцепились, может, закувыркается и крылья поломает, и им, и себе! Я и всадил, патронов не жалея! Высота была одиннадцать тысяч, дистанция открытия огня где-то две, может чуть меньше. Слышу, штурман мой, старлей Рысаков, восклицает: Ух ты, огромный!» Тогда лишь я от прицела взгляд отвел – ну ешкин кот, это уже после вспомнилось, когда из атаки выходил, силуэт В-36 тоже в альбоме был, но вот так вживую его видеть! Громадина, намного больше В-29, не четыре мотора, а шесть, а по краям еще реактивных четыре, значит, самая последняя модификация, вот отчего так резво шел! Но и мы промахнуться никак не могли, и после меня еще должен был Долинин атаковать. А наши 30-миллиметровые, я повторяю, были ну очень действенным оружием – двухмоторный бомбер в воздухе просто разваливало, да и для В-29 половины боекомплекта с избытком бы хватило, ну а тут мы вдвоем отстрелялись хорошо!

Мимо проскакиваю, принимаю целеуказание «Березы», на вторую атаку. Судя по ним, цель падает – резко теряет высоту, оставаясь почти над одним местом! Долинин не отвечает, оторвался, что ли? Запрашиваю – земля, где «Коршун-2»? И тут вспыхнул яркий свет, и истребитель хорошо тряхнуло! Радио обрубилось и локатор. И даже сквозь гул движков слышу, как Рысаков что-то кричит из задней кабины. Оказалось, он наружу смотрел, как рвануло – и ослеп. Да, было – что по уставу пилоты «мигов» в ПВО с затемненными очками летали. Но не мы – ночью в кабине приборы не увидишь, освещение все же не дневное!

Отчего взорвалось, я не знаю. У американцев первое поколение атомных боеприпасов было урановое, «пушечной» схемы, самой простой, когда два куска соединяются, образуя критическую массу, от взрыва самого обычного заряда. Так что могла, как обычная авиабомба, детонировать от огня или удара. Может быть, экипаж успел ее сбросить, чтоб гибнущий самолет облегчить. Может, даже было, как в том голливудском фильме, когда бомбардир остается на своем месте до конца и сам подрывает бомбу, чтобы побольше наших с собой унести. Не знаю – и не знает никто. И никогда уже не узнает. Да и какое это имеет значение, отчего взорвалось?

Я бы хотел узнать, что стало с Долининым и его штурманом Васютиным, они так и числятся пропавшими без вести. Мой ведомый ведь был рядом со мной, а значит, не мог так пострадать от самого взрыва? Возможно, они были ослеплены, как Рысаков, и, лишенные связи, пытались как-то посадить «Як»? Отчего не катапультировались? Никто больше не видел их «Яка», не нашли ни тел, ни обломков. Хотя прошло много времени, прежде чем наши туда вернулись, – но ведь и американцы не сообщали ничего?

А мне пришлось сажать истребитель, без связи с землей, с беспомощным штурманом в задней кабине. База горела, и полоса была видна, оставалось надеяться, что на ней не навалило обломков. В конце пробега «Як» все-таки налетел на что-то и покатился на брюхе – повезло, что не было пожара! И что рядом оказались китайские товарищи, вытащившие меня и Рысакова из кабины. А Матюшкин и Семенов взлететь не успели, из их экипажей в живых остался лишь лейтенант Головня, сильно обгоревший.

И погиб расчет «Березы» – те, которые обеспечили нам победу. И, наверное, спасли тех, кто выжил – что было бы, если бы американцы не промахнулись?

Утешало лишь, что из экипажа В-36, десять человек, никто выжить не мог даже теоретически. И стоимость огромного «стратега» для американской казны – побольше, чем наши четыре истребителя.

А дальше – был прорыв, рейд по американо-гоминьдановским тылам. Но про него уже рассказано и написано много помимо меня.

Ночь с 14 на 15 сентября.

Возле авиабазы Синьчжун

Генерал Мо, полновластный правитель не самой маленькой из китайских провинций, был доволен. Как в притче Конфуция – умная обезьяна сумеет извлечь выгоду даже из смертельной драки двух тигров!

В двух атаках сдохло не меньше двадцати тысяч этих ничтожных червей! И за каждого американцы обещали заплатить по пятьдесят долларов, и еще по полному солдатскому комплекту – винтовка, патроны, обмундирование, каска, сапоги, ранец и паек на три дня. И русские тоже приняли эту игру, раз сами предложили забрать с дохлых все, что на них было – так что даже не придется тратиться на снаряжение для тех, кого завтра наловят в деревнях! Ведь истинно, что низшие должны не жалеть своих никчёмных жизней ради блага вышестоящих – почитание власти, начальства и родителей, это высшая добродетель, как учил Конфуций! Хотя и тут новые веяния – что ж, ничего не стоит перед убоем сказать эти овцам что-нибудь знаменательное, про освобождение Китая от иностранного ига! Ну а что все умерли, так военное счастье так переменчиво.

Тут фанза (лучший в деревне дом старосты, где расположился сам командующий) подпрыгнула, как при землетрясении. За окошком все залило ярким, почти дневным светом. А затем на голову Мо рухнули стены и потолок.

Генералу, однако, повезло не только не быть раздавленным, но и обойтись без особенных увечий. Верные гвардейцы вытащили своего господина из-под обломков. На севере, где также стояла часть его армии, что-то сильно горело. А вокруг все бежали с криками – те, кто мог бежать, а не полз и стонал или лежал недвижно.

– Русские сбросили на нас бомбу, как на Шанхай! – доложил Чен, старший из офицеров охраны. – Надо скорее спасаться, мой господин!

Тут Мо ощутил, что живот готов его предать. Один из глупых, но могучих тигров обратил внимание на бедную обезьяну! Эти северные варвары совсем не понимают тонкой игры – все у них грубо и просто: враг? Убить! А если сейчас упадет вторая бомба, и третья? Нет позора в бегстве от разъяренного тигра!

– Мой автомобиль, скорее!

– Не заводится, повелитель!

Ничтожества! После всех казню! Великий Цинь Ши-хуанди как-то сказал, что мудрый правитель должен регулярно избавляться от всех приближенных – дабы те, кто станут вместо них, служили усерднее! Вместо джипа нашелся паланкин, помятый, но пригодный. Генерал был тучен, как положено высокородному – и шестеро гвардейцев несли его с трудом, пока десяток остальных расчищал дорогу прикладами и палками. А где прочая охрана – сбежали, трусы, бросив своего господина? Всех казню!

На мосту был абсолютный, возмутительный беспорядок. Наверное, тысяч десять этих проклятых голодранцев, кто завтра должны были умереть в атаке, сейчас ломились на тот берег, спасая свои ничтожные жизни. Расступитесь перед своим повелителем, черви! А вы что стоите – стреляйте в тех, кто не проявляет почтения!

Орущий толстый генерал в шелковом халате, сидящий в носилках, на плечах солдат. Посреди обезумевшей толпы, ночью, на нешироком и непрочном мосту. И все это – в отсветах атомного пожара вдали.

Первыми не выдержали те, кто расчищал путь – смешались с толпой, думая лишь о своем спасении. Чен пропал куда-то еще раньше. Паланкин держали лишь четверо, где еще двое? Мерзавцы, всех казню!

И полетели носилки в воду. Это не было даже умыслом или местью – толпа не думала сейчас даже о том. Упали в реку – прямо на головы тех, кого в давке спихнули с моста прежде. Кто умел плавать, тому повезло, ну а прочим совсем наоборот!

Генерал Мо плавать не умел. Для высокородного любое физическое занятие это умаление достоинства: имеющий власть должен повелевать другими! Поскольку, как сказал Конфуций, кто делает что-то сам, тот владеет лишь собой одним, кто указывает многим, тот владеет силой многих!

Вот только перед смертью – равны были и правитель, и самый последний раб. Хотя река была не глубока, не быстра и не слишком широка. И даже посредственный пловец преодолел бы ее без особого труда – особенно когда на кону стоит его жизнь.

Таков был конец жизненного пути генерала Мо, не самого лучшего, но и не самого худшего из правителей китайских провинций.

Куда делась казна Мо, навсегда осталось загадкой. Доллары, которые он успел получить – и ценности, бывшие там до того.

Точное число жертв этой бомбежки также не было установлено. От тридцати до ста тысяч. Хотя последняя цифра явно завышена – поскольку включает не только убитых, но и разбежавшихся из армии Мо.

Валентин Кунцевич, он же «Скунс», он же «Куницын» (в 2012 году старший лейтенант подводного спецназа СФ)

И пришел Свет. Ночь превратилась в день – но не было времени смотреть, удивляться и даже задумываться, если хочешь жить.

Спасли лишь рефлексы, а еще тень от башни КДП (контрольно-диспетчерского пункта). И то, что рядом была траншея, отрытая как раз на такой случай – благо привлеченной китайской рабсилы хватало. Валентин свалился туда, увлекая за собой Писателя – и некогда было жалеть тех, кто остался в КДП, им уже никак не поможешь, а сам погибнешь.

Затем пришел Звук – даже не сила звука, а звучание силы. Земля ходила волнами, и было страшно, что траншея сейчас схлопнется и превратится в могилу. Бесстрашных людей не бывает (если только психи или на наркоте – но такие и гибнут первыми, причем без пользы и славы), страх нужен как указатель – «где надо, пригнуться, где надо, ползти». Но для ударной волны атомного взрыва нет разницы, кто ты, подполковник спецназа с позывным «Скунс», дважды Герой с личным кладбищем в пару сотен, или свежепризванный китайский доброволец.

И ведь мы достали эту сволочь – локаторщики с «Березы» засечь его еще на подлете успели и истребителей подняли, и доклад пришел – перехвачен, атакован, горит и падает! Еще в первые сутки сюда эскадрилья «мигов» прибыла, но они мало того что ночью не видели ничего, так еще с нашей территории дотягивали на пределе, даже с подвесными баками, а если еще и бой на маршруте вести? Потому через два дня их заменили Як-25, всего четверка, мало пока этих дальних и ночных истребителей, но и у американцев в глубинном Китае реактивные пока не замечены вообще, ну а гоминьдановцы исключительно на «мустангах» и «тандерболтах» воюют. Суки заокеанские, то ли, даже погибая, успели бомбу сбросить, то ли она, уже поставленная на боевой взвод, рванула в падающем самолете, когда высотомер выставленный уровень показал. Сами сдохли – и нас решили утянуть за собой?

Нет, пронесло – мы живы. Взрыв килотонн в двадцать (было бы больше – мы бы сейчас с апостолом Петром беседовали). И кажется, все-таки воздушный – как тени падали. Значит, радиоактивной дряни прилетит меньше – хотя если высота малая и огненный шар коснулся все же земли? Проникающая радиация осталась – но по нормативу открытая траншея уменьшает дозу в полтора раза. А вот радиоактивная пыль, если не на одежде и коже, откуда ее можно смыть, а при вдыхании – это смерть. Так что быстро «намордники» нацепить, ватно-марлевые, что с первого дня здесь вместе с противогазом таскаем. И можно выглянуть, ситуацию оценить.

База горела. Вышка КДП просто исчезла – даже могилы не было у четверых русских парней, дежурной смены связистов (и мы с Писателем там бы остались, если б не вышли меньше чем за минуту до того). Падлы америкосские, все у вас не как у людей, на нашей базе штаб и центр связи был бы в бетоне и под землей, а у вас – домики дачной капитальности, даже не обвалованные, пуля из АК насквозь прошибает. Нам штурмовать это, неделю назад, было одно удовольствие, но сейчас – полный песец! Хорошо хоть местных китайцев с лопатами нагнали, успели траншей и котлованов для техники отрыть, а то ведь и этого не было, лишь колючка по периметру, вышки с пулеметами и пара жиденьких дзотов. И раз отбой тревоги дать не успели, а был условленный сигнал «воздушная тревога, атом, всем укрыться», красными ракетами в зенит, то не мы одни уцелели? Только бы не радиация, блин – не должно, дистанция была, по грубой оценке, километра три-четыре-пять, и вспоминается, что даже в Хиросиме на таком удалении были живые и здоровые. Или нет?

25 августа была Сиань. И наступление экспедиционного корпуса американцев. После чего советские танки двинулись за Хуанхэ, вдавливая в пыль гоминьдановскую сволочь (в этой истории мы в сорок пятом из Маньчжурии не ушли, не отдали ее Мао). И был уже наш удар по шанхайскому порту – теперь, значит, от пиндосов ответный ход? Что ж, это все же лучше – чем если бы по мирному городу. А мы живы вам назло – ну кто из служивших в армии РФ двадцать первого века мог бы сказать, что побывал под атомным ударом?! Это в веке двадцать первом ядерное оружие есть средство политическое, последний довод держав, – ну а тут, после недавней большой войны, оно воспринимается как просто Очень Большая Бомба, без особого пиетета. Может быть, оттого, что про «ядерную зиму» тут еще не слышали и «На последнем берегу» не смотрели?

А все же мы вас сделали – а нефиг было перебрасывать эскадрилью новейших В-47 на этот аэродром, еще советской постройки тридцатых. И угрожать нам атомными бомбежками по Сибири, Транссибу, Средней Азии – с направления, где у нас ПВО была куда слабее, чем в Европе. Победа в этой истории была в сорок четвертом, так что не случилось тут Арденн, не были вы знакомы с «Бранденбургом», да и Китай конца сороковых больше на нашу Гражданскую похож, чем на территорию под немецкой оккупацией, пространство большое, войск мало, ну что такое десяток американских дивизий на весь Китай, и то из них четыре в «котле» в Шэньси застряли, одна через Особый район пробивается с боем, одна в Шанхае погибла целиком, одна в Циндао капитулировала; у гоминьдановцев армия огромная, но вояки – полный отстой. Немецкого «орднунга» и близко нет – в каждой провинции свой батька-атаман, или по-китайски «генерал-правитель», своего же Чан Кайши слушают, лишь когда хотят. И воевать не умеют совсем – их тут японцы, будучи в соотношении один к двадцати, ссаными тряпками гоняли, как крыс. Нас пытались атаковать, ну смех один, бежит по чистому, насквозь простреливаемому полю толпа живых мишеней, как на убой. А нам после, когда ветер с той стороны, хоть в противогазе ходи. Мы даже кричали туда по-ихнему через матюгальник: уберите трупы, мы по похоронщикам стрелять не будем. Услышали, выползли – и забрали все, что можно унести: винтовки, подсумки, даже лохмотья с тел поснимали, голыми гнить оставили. Поскольку оружие и сапоги это вещи дорогие, ну а людишек в строй в любой деревне можно наловить.

Что есть очень гут – эпицентр от нас к востоку, а значит, осаждающему нас воинству «генерала» Мо должно достаться куда больше нашего. Уверен, они там ни укрытий не копали, не прятались по тревоге – вряд ли американцы своих шавок предупредили. Я бы на их месте атаковал немедленно, пока те, кто дозу схватил, еще боеспособны – наши бы просто озверели, когда терять уже абсолютно нечего, да и японцы бы вперед пошли, себя не жалея. Но у гоминьдановцев после ядерного удара спрашивать, как скоро их офицеры восстановят управление войсками – вы смеетесь? Те, кто жив остался и не был затоптан удирающей толпой – еще своих подчиненных обгонят (а что еще ждать от тех, кто чин за деньги купил?). Так что несколько часов у нас есть.

Севернее поднималось яркое пламя – топливохранилище горит. Возле полосы горящие обломки аэрофлотовского транспортного «юнкерса», прилетевшего накануне вечером (привез какие-то расходники для летунов, обратно должен был загрузиться трофеями). Юншен где? Если он, собака, умудрился погибнуть, я его на том свете достану! Когда ты больше всего нужен – нас тут было, после того как раненых при штурме домой самолетами отправили, двести семьдесят девять человек, в том числе пятьдесят два русских (и половина это тыловые, в обеспечение), а прочие китайцы. На кой черт я тебя из отделенных в комбаты произвел, из ефрейтора в капитаны – если уж в Москве решили, что американскую авиабазу громил «китайский партизанский отряд», ну а нас, советских, тут и близко не было, призраки мы, невидимки. Когда трофеи на Большую землю отгоняли, тут даже корреспондент «Правды» прилетал, фото делал, интервью у товарища Ли Юншена брал (которое сочинять мне пришлось), наверное, после этому кадру еще и идейную биографию придумают, пламенного идейного борца за коммунистическое дело. Хотя по жизни он успел и в нескольких бандах побывать, под знаменами разных «генералов», а нам попался прямо как рекрут в армию Фридриха Прусского – мне показался толковым, вот и вытянул счастливый билет. Будет теперь исторической личностью, если не убьют, или не переметнется.

Вообще, китайских товарищей коммунизму учить – как шимпанзе на мотоцикле ездить. Солдат, даже спецуру, из этих «сипаев» натаскать можно, хоть по принципу «делай как командир» – но как политработники ни старались просветить насчет учения Карла Маркса, которое всегда истинно, потому что верно, китайцы понимают как привычно им: сидит в Москве Красный Император Сталин, у него верная армия, чиновники и народ – и все, что от императора исходит, это высшая истина по определению, ну а кто посмеет усомниться, тому голову долой. Маркс писал об «азиатском способе производства» – а ведь могу теоретически представить Китай какой-нибудь ханьской династии, где правит император, назначает чиновников, земля вся государственная, аристократов и частной собственности нет: ну прямо социализм, а вот в Европе такое не смотрится совершенно. Вроде там чех Ян Жижка пытался ввести, что все общее, труд есть бесплатная и всеобщая обязанность – так его за такое свои в итоге и прибили?[122] И даже наша военная традиция, в противоречие с китайской «достойный человек не станет солдатом», у наших «сипаев» находит самое простое объяснение – мы ведь северные варвары, как Чингисхан и прочие хунны-монголы, у которых как раз было, что война превыше всего и за каждого воина отвечает весь его десяток или сотня.

Писатель, ты как, цел? Тогда слушай боевой приказ. Вон, из соседней щели двое гавриков вылезли – скажи по-ихнему, чтоб живо сюда! Даже маски нацепили, молодцы – как рядовые исполнители, китайцы очень зер гут. Теперь – чтоб они пробежались вокруг и передали: от всех командиров подразделений сюда прислать делегатов, а кто подразделение потерял, тем самим здесь быть! Товарищу капитану Ли Юншену особенно – товарищ Куницын его тут ждет. Время пошло!

Порядок понемногу восстанавливался. Наши откуда-то появились, спецура – Мазур, Репей. Еще нескольких китайцев с тем же поручением отправили. Юншен наконец прибежал – рявкнуть на него, для порядка: ты где болтался так долго? Первым делом – о потерях в людях и технике доложить!

Русский характер, блин! С одной стороны, паники не было никакой – после такой войны, что всего шесть лет назад завершилась, даже на атомную бомбу смотришь философски, как на очень большой обстрел. И китайцы, глядя на Больших Советских Людей, вели себя так же. С другой же – ведь прошла команда «тревога, атом»! Но если китайцы реагировали абсолютно правильно, «как учили» – в ближайший окоп залечь, на небо не смотреть, респираторы натянуть, то наши «ну еще немного, еще успеем», около самолета на полосе до последнего с грузом возились. В итоге – китайцев в строю осталось двести пять, раненых в различной степени четырнадцать, убитых всего восемь (кто укрыться не успел). А наших – в строю двадцать девять, считая с легкоранеными, тяжелых «трехсотых» восемь, погибло двадцать семь (считая экипаж прилетевшего транспортного «Юнкерса-290»). Расчет «Березы» погиб в полном составе – локаторщики до последнего оставались на боевом посту. Из истребителей, два «яка» сгорели на земле, из взлетевших приземлился лишь один, и тот разбился при посадке (экипаж жив). А вот техника в котлованах в большинстве исправна или с минимальными повреждениями – уже установили, на ходу все шесть установок РС, оба БТР с зенитками, трофейный танк и еще два полугусеничных БТР. По грузовикам и джипам надо смотреть, но автопарк на базе изначально был такой, словно американцы вообще пешком не ходили, за сотню единиц – включая тягачи, цистерны, санитарки, ремлетучки. Основное топливохранилище горит – но мы часть горючки в бочках и канистрах в ямах успели рассредоточить, так что заправлять есть чем. Так же и продукты – и еще из-под развалин раскопаем, что тушенке в банках сделается? Основная аппаратура связи погибла вся, но резерв остался (целых два «северка»). Уцелели и приборы у «химиков» (отделение химзащиты, они же по уставу за контроль радиации отвечают).

А взрыв маловысотный. И ветер с той стороны тянет. Срочно измерили – не то чтобы смерть, но для здоровья категорически не полезно, особенно если этой гадостью дышать! Вы пробовали в противогазе быть круглосуточно? И нет у нас больше ни локатора, ни истребителей – если завтра решат бросить еще. Или же, самое худшее – я бы на месте американского командующего непременно озаботился «группой зачистки». Поскольку даже ядерный удар, как и артподготовка, не дает гарантии уничтожения всех. И сидит уже где-то рядом отряд их коммандос, чтоб выживших добить. Как мы в сорок пятом, готовясь брать «водопроводчиков» Исии, специально сформировали целых два «десантных батальона химзащиты», а по существу, подразделения первого броска в очаг ядерного или химического поражения, специально на эту задачу оснащенных и обученных. Эти батальоны (уже не два, побольше) и сейчас у нас в строю – и нам известно, что и в Армии США что-то подобное есть (рейнджеры сухопутных войск). А значит, очень скоро, весьма вероятно, жди гостей по-настоящему опасных, а не вояк «генерала» Мо!

Первый этап операции прошел великолепно – при том, что весь План был импровизацией в чистом виде. Впрочем, самый блестящий успех приходит либо после скрупулезнейшей подготовки и абсолютного обеспечения силами и ресурсами, готовыми парировать любую угрозу, либо в результате наглейшего и стремительного кавалерийского наскока, когда враг просто не успевает опомниться и адекватно отреагировать. Известие о появлении В-47 на этой авиабазе, приближенной к границам СССР, вкупе с осознанием факта, что янки сошли с катушек и реально собираются применить ядерное оружие, возможно даже и по нам, при нежелательности нашего превентивного удара (тогда уж точно сорвемся в Третью мировую) – все навалилось за считанные недели, в отличие от штурма «водокачки 731», который готовили более чем за полгода. Но ведь именно на такой случай держали наготове нашу русско-китайскую команду – и план родился и был утвержден в рекордно короткие сроки. Первый этап, с захватом базы, был тщательно просчитан – с учетом того, что у амеров сейчас просто нет возможности надежно контролировать свой тыл, а также опыта рейдов наших партизанских соединений в сорок втором – сорок третьем, и действий передовых отрядов танковых армий в сорок четвертом. Сочли, что выполнение задачи-минимума, нанесение «неприемлемого ущерба» сооружениям базы и авиатехнике на ней, обеспечивается с вероятностью девяносто процентов. Полный захват базы со всем ее содержимым и при минимальных собственных потерях считался крайне маловероятным. Имея три сотни бойцов, причем в подавляющем большинстве китайских «сипаев», а не бригаду спецназа, натасканную как раз на такие задачи – на текущий момент в Советской армии таких бригад восемь, из которых три в ГСВГ, по одной в Италии, на Балканах, в Иранском Курдистане и две в Союзе, в европейской части, отчего не выделили ни одной на ДВ? Была бригада спецназа ТОФ, но вопрос о привлечении ее даже не поднимался – «у моряков свои задачи», Японию, что ли, брать? А вышло – когда на базу вошла «американская» колонна (по всем законам войны нам светит расстрел, если в плен попадем), то дальше вышла резня: внезапная атака спецуры, работающей в высоком темпе и жестко настроенной убивать, это страшней атомного удара – от взрыва легче укрыться, чем от грамотной зачистки территории. Их втрое больше – так учтите преимущества работы слаженной командой, а у противника личный состав россыпью, не собран в подразделения, и тыловые это даже не пехота, ну и конечно, в небоевой обстановке по территории базы мало кто ходит при оружии, кроме пистолетов у офицеров. Добавьте еще внезапный удар реактивных минометов по казарме охранного подразделения (если не накрыло всех реально боеспособных, то оружейку у них разнесло и штаб) – после чего две сотни бойцов, обученных работать в команде и по секторам, крошат всех направо и налево. Выжили лишь те, кто сообразил не геройствовать, и кого мы сочли целесообразным взять в плен. Получив известие, на Большой земле не щелкали клювом – в рекордный срок, меньше чем за сутки, организовали перегон трофейных В-47 на нашу территорию. Уже ночью прилетели наши транспорты, привезли команду авиаинженеров, технарей и, главное, перегоночные экипажи из лучших пилотов, каких нашли на Дальнем Востоке – старшим был сам Петр Стефановский, летчик-испытатель, сейчас служил в генеральной инспекции ВВС, но и флотские летчики тоже были. Причем экипажам хоть выспаться дали, иначе за штурвал не сесть, ну а нам пришлось в темпе вальса московским товарищам фронт работ обеспечивать и пленных трясти. Отправили «жирных карпов», а вот после надо было отсюда валить, и как можно скорее. Но вмешались политика и хомячиный инстинкт, черт бы его побрал!

Умным мужиком был Сунь Цзы, сказав, что когда политика лезет в военные дела – ничего хорошего не выходит. Вроде бы в Москве начались переговоры, амеры тоже не были готовы к Третьей мировой, особенно после Шанхая, пятьсот килотонн одним ударом, причем на носителе, принципиально не сбиваемом существующей ПВО – флотский «гранит», привет из двадцать первого века. И вот выйдем отсюда уже после, с развернутыми знаменами – а надо было различать войну и понты. Ну и – как выяснилось после, янки и на момент бомбежки считали, что все их «секретные» бомберы пока еще здесь, прозевали они улет трофеев, и спешно готовили свой удар, пока мы, в блаженном неведении, выгребали с базы все, что можно открутить, даже нелетные экземпляры бомбардировщиков разбирали по узлам и агрегатам, грузили оборудование из мастерских (умеют же американцы производственный процесс улучшить и облегчить). И вот, дождались! Теперь надо ноги уносить, пока целы.

Местных жалко. Тут рядом даже не деревня их была, поскольку хлебопашеством не занимались, а целый городок при базе, купи-продай-окажи услугу. Война им не война, уже их соотечественники, числом тысяч в сто, ну может, поменьше, «правительственные войска» генерала Мо нас обложили и обещают, если сами сдадимся, то совсем не больно убьют – а эти из городка шастают к нам как к себе домой. Запомнился дед колоритный, с тремя сыновьями – еще с американцами подрядился на чистку всех отхожих мест базы (ценное и дорогое удобрение для полей), причем, как рассказывали, после жестокой конкуренции и драки с другой семейкой, претендующей на то же самое; наши бы за такую работу взялись лишь за хорошую плату, или распоследние штрафники, и не иначе чем в противохимических резиновых костюмах – а эти просто раздеваются и лезут в яму голышом, с лопатами и корзинами. А когда потребовались землекопы, траншеи и котлованы рыть, за одну лишь кормежку (что не съедят, с собой дозволялось брать – с американского склада, не жалко), то вместо требуемой сотни набежало больше тысячи желающих. А нам головная боль, вдруг это переодетые солдаты генерала Мо, навалятся, нас массой задавят – мы пулеметы выставили, на всякий случай, и бдительно смотрели. А они лишь спрашивали, нет ли еще работы? Теперь нет ни городка, ни тех китайцев. Ничего, падлы пиндосские, мы вам и за это счет предъявим!

Так это уже что – Третья мировая или пока еще локальный конфликт? Судя по сводкам, до обмена ядерными ударами по территориям собственно СССР и США еще не дошло. Так и год пока пятидесятый, даже не шестьдесят второй, у самих америкосов с атомной дубинкой пока негусто. И СССР с соцлагерем здесь гораздо сильнее. Вот только если посчитать изменения в мировом масштабе – рассказывал как-то наш отец-Адмирал, в шутку или всерьез, как бы там наверху некая сущность, с крылышками или с рогами, баланс подводит, сколько душ прежде времени земную юдоль покинуло по нашей вине – с тех пор, как атомная подлодка СФ «Воронеж», выйдя в поход в 2012 году, неведомым способом оказалась в июле 1942-го! Имея на борту, помимо прочего положенного, шесть «гранитов» с боеголовками по пятьсот килотонн (одна как раз по Шанхайскому порту и прилетела) и нашу группу подводного спецназа СФ, девять нас было, осталось семь, Андрюха Каменцев на Одере погиб в сорок четвертом, а второй Андрей через год, в Маньчжурии, когда «водопроводчиков» брали. И я, Валентин Кунцевич, здесь не родился еще – а впрочем, пусть фантасты сочиняют про растоптанных бабочек и парадоксы! Параллельный это мир или перпендикулярный – теперь это наш мир, в котором жить и за который мы будем драться. Чтоб не мы, а те, по ту сторону мушки, за свое Отечество сдохли. Мы же еще на торжестве Победы попляшем. Нечего нам тут больше делать – идем на прорыв. Благо план есть, мероприятия проведены, кое-какие запасы уже упакованы, а прочие – в темпе в машины перекидать!

– Леший (это Мазур), возьми взвод китайцев и выдвигайся вдоль дороги. Пока там все разбежались, но опомнятся и могут путь оседлать, придется тогда прорываться с боем и потерями. Ну а мы за тобой. Возьми рацию и держи связь с Кузьмичом, чтоб он тебя огнем поддержал – если обнаружишь американцев.

– Кузьмич – грузись и выдвигай свою артиллерию. И ты понял – с «Лешим» на связи, будь готов помочь.

– Остальным – быстро провести инвентаризацию техники и запасов. И грузить в темпе – время пошло!

Еще, вместе с особистом, составить акт об уничтожении «Березы». Что от секретной техники осталось – подорвать (благо есть чем – авиабомбы на складе остались). Чтоб не было вопросов, что что-то досталось врагу – не простят!

А что с пленными делать? Которых, даже после отправки самых ценных на Большую землю, осталось еще голов двести? Ангар, где их держали, разворотило, и кого-то прибило, но многие живые, есть даже не пострадавшие совсем… и медпомощи требуют, суки! Помощи, вам?!

– Товарищ Ли Юншен, приказываю выделить расстрельную команду – думаю, взвода хватит. И чтоб выживших не было – после проверить штыками!

Особист, майор Бородай, рожу скривил. И пробурчал что-то про устав. Это бандитов, взятых с поличным, законом положено к высшей мере после первичного допроса – в Киеве в сорок четвертом было так! А тут военнослужащие США, находящиеся при исполнении своих обязанностей, в соответствующей форме со знаками различия и личными документами. И вообще, для СССР могут быть политические последствия не те!

– Отчего вы смеетесь, товарищ подполковник?

– Да так, мысль хорошая в голову пришла. Это вы правильно заметили, товарищ майор госбезопасности, с политической точки зрения лучше будет, если янки сгорели от своей же бомбы. А тут следы от пуль, штыков – нехорошо! Тут огнеметы бы – но нету. Так что, Репей, тебе задача – все подорвать, чтоб в фарш. И еще бензинчиком, для правдоподобия. И чтоб поменьше народа о том знало. Чего вылупились – исполнять! Время пошло!

Особист и прочие присутствующие (не китайцы – для них такое зверство и не зверство вообще) решили, наверное, что их командир это больной на голову, одержимый жаждой убийства. Встречались среди наших и такие в прошедшую войну – у кого немцы родных поубивали. А что «Скунс», он же «подполковник Куницын», американцев ненавидит больше, чем даже фрицев, это все знали уже давно.

И ведь не объяснишь же, что показалось смешным? Как уроженец этого времени, офицер НКВД, сталинский палач – и упрекает человека демократического двадцать первого века в негуманности и несоблюдении закона?

Ну простите, пиндосы, так уж вам карта легла! За наш девяносто первый – который, я надеюсь, тут не случится. И за наших ребят – тех, кто при штурме погиб, в родную землю отправили лечь, когда трофеи вывозили, а кто сегодня, тут похоронить пришлось! И могилу с землей сравнять, чтоб не осквернили (поверху еще гусеницами проехать и соляркой полить, так ни одна собака не найдет). Ничего – вернемся еще мы сюда и памятник вам поставим!

Колонна выступила с базы через четыре с половиной часа – один легкий танк, четыре БТРа, шесть реактивных установок, три автоцистерны-заправщика, ремонтная летучка-мехмастерская в фургоне, санитарка и двадцать девять грузовиков и джипов, две зенитки на прицепе. Не прошло и получаса, как в штабную машину запрыгнул Репей, он же старлей Репьин.

– Командир, беда! У нас один из китаез пропал.

– Отстал, заблудился? Один из тех, кто американцев исполнял?! А ты куда смотрел – я ж сказал, чтоб лишних глаз поменьше!

– Командир, ну сколько нас было? А работы выше крыши, надо было по всей базе все ненужное подорвать и ловушки поставить, и так, чтобы наши не подорвались уходя! И янки в ангаре бузили, наружу рвались, разбежаться могли! Юншен дал в помощь взвод, два десятка, ну не справились бы мы иначе! Сначала гранатами зашвыряли, затем штыками проверили, ну и напоследок бочку бензина внутрь и тысячефунтовую авиабомбу, почти пятьсот кило, измучились, пока затолкали! Уже когда отъехали, мне сержант-взводный докладывает, что у него одного бойца не хватает. Я на него ору, ты чего сразу не заметил, а остальные куда смотрели – а он оправдывается: думали, что в другую машину сел.

Мать-перемать! Гладко было на бумаге – мы уходим, позади что-то взрывается, Репей нас догоняет, и все путем! Это я, кретин, должен был прикинуть – что ему с восемью человеками всего, кто у нас минно-взрывному делу обучен, ну никак не управиться со всем, что навалилось! Ну а для него ясно, приказ надо выполнять, значит, запрячь китайцев, и для погрузки, и для грязной работы. Сержанту из желтых вообще не завидую, как крайнему – если отделается всего лишь разжалованием в рядовые, то ему крупно повезет! А нам что теперь делать – назад уже не повернешь, время уходит!

– Что хоть про пропавшего известно, в плане морали и убеждений, прочих допросили?

– Командир, так ничем он не выделялся, обычный китаеза! Воинскому делу учился старательно, всяких разговоров не вел. Вспомнили, что он вроде родом из этих мест или откуда-то рядом, так что мог и без измены, а просто до хаты. А может даже, по дури замешкался и внутри остался, когда мы рванули. Ночь же, темно, беготня, а я по-ихнему ни хрена не понимаю. Могло и такое быть.

Мать-перемать, хорошо бы, если такое! И ведь Репея жалко – он «местный», в смысле из этого времени, но в нашей команде с сорок второго, еще когда через Неву плыли, на ГРЭС. И до самого конца войну прошел, и на острове Санто-Стефания был, когда папу римского из немецкой тюрьмы вытаскивали, и в команде охотников на фюрера тоже, и «водопроводчиков» отряда 731 с ним брали в Харбине, год сорок пятый! Я уж хотел ходатайствовать, чтоб ему звание повысили, с таким боевым путем и заслугами в старлеях несолидно, хотя в сорок втором он вообще ефрейтором был… а теперь не знаю, когда ты капитанские погоны наденешь!

И ничего уже не сделать. Только – скорее вперед. К своим, на север, домой.

Китайцы отходу не препятствовали, как и следовало ожидать. Присоединив дозор Лешего, колонна быстро двигалась на восток. К югу от базы осталась излучина реки, на западе виднелся Тибет (по которым Мао когда-то свое войско Великим походом водил), к северу должны быть горы Циньлин, пониже, но с техникой не пройти. А здесь, в долине, были рисовые поля – самая урожайная культура, только этим и еще природным китайским трудолюбием можно объяснить, что население здесь еще не вымерло с голода, после сорока лет «эти придут, грабят, те придут, грабят, и куда крестьянину податься?». На поле были заметны согнутые фигуры – война войной, а кушать надо, даже на колонну нашу не смотрят, как в перпендикулярных мирах живем!

Мимо деревень проскакивали на скорости. По виду как американцы, кто еще тут на машинах может ездить? У местных «генералов» есть что-то вроде своей «гвардии», вполне приличного вида, обмундирована, и даже на технике – как правило, сама не воюет, слишком ценный материал, а как охрана правителя и «заградотряд», чтоб мобилизованное воинство не разбежалось. Но численность ее невелика – пленные говорили, что у генерала Мо, который нас осаждал, было под тысячу таких бойцов, все в штатовской форме, с автоматами «томпсон», даже два танка «шерман» и полдюжины БТР и броневиков имелись, и три десятка автомашин – то есть вся эта сила нам вполне по зубам. И сколько той «гвардии» под атомным ударом сгорело?

Но вот городок на пути. Или большая деревня – нет, будем считать, что город, если хоть один-два нормальных дома есть. Понятно, отчего в древнекитайской традиции крестьянин стоит выше горожанина (в отличие от нас и Европы). Потому что окопались тут в большинстве не честные земледельцы, а всякие паразиты: перекупщики, бюрократы, стража – которые сами закрома не наполняют, а к труженикам присасываются, учиняя беззаконие и разбой, отчего мудрый правитель должен эти сорняки время от времени пропалывать (изречения не Карла Маркса, а какого-то древнекитайского мудреца).

Ну, сейчас мы гоминьдановской сволочи еще ежа в штаны подпустим, чтобы, когда мы уйдем, ей долго еще икалось. Совместив приятное с полезным – нам ведь не помешает короткий отдых, осмотр и обслуживание техники, ну и сеанс связи с Центром. Бензин тут вряд ли удастся достать – а вот провизия лишней не будет. Зачем у населения отбирать – тут должны быть запасы, принадлежащие власти, то есть «генералу», тому самому Мо, который нас осаждал. А как провести реквизицию максимально эффективным путем? Ты не понял, товарищ капитан Ли Юншен? А зря – тебе же придется перед народом речь толкать.

Сейчас будем советскую власть устанавливать в отдельно взятом городе и уезде. Видел же, как это на севере делалось, когда наши наступали? А после дальше пойдем – зачем нам тут оставаться, ты что? Лишь к стенке поставим кого надо, реквизируем то, что нам надо, ну и не помешает совет-комбед учредить и оружие из местной полиции раздать, чтоб дольше не затухало.

Да не бойсь – я тебе речь напишу, политически правильную. А Писатель переведет на китайский, если будет что-то непонятно. Товарищ Стругацкий, вы свою задачу поняли – текст я вам через десять минут набросаю.

Аркадий Стругацкий (переводчик и историограф батальона СпН «Зеленый Дракон»)

Я видел ад. В котором живут люди – а не приговоренные к вечным мукам грешники. Ад, именуемый Средним Китаем.

В Маньчжурии сейчас, как у нас в конце двадцатых, самое начало пятилеток – строятся промышленные гиганты, крестьяне объединяются в кооперативы, и машинно-тракторные станции уже не редкость, и школы, и больницы – под мудрым руководством ВКП(б) и товарища Сталина. Знаю, что в южном, Приморском Китае, жизнь похожа на нашу белогвардейщину, или что было при царе Николашке. Про Особый район Мао рассказывают всякие вещи. Ну а глубинный, Средний Китай, глухая и бедная провинция, даже по китайским меркам – это ад.

Ужасная нищета – наш дореволюционный бедняк тут сошел бы за зажиточного хозяина! Ветхие домишки, похожие на конуры, или землянки, как норы. Крохотные земельные наделы, на которых трудятся от зари до зари – и то постоянно живут впроголодь. Спят нагишом под вшивым тряпьем на земляном полу. Дети повально страдают рахитом. Говорят, что есть целые деревни больных сифилисом, проказой, трахомой – при полном отсутствии санитарии и медицины. Один лишь раз я видел китайского врача – это был важный господин, и видом своим не допускающий, что снизойдет до тех, кто не может ему щедро заплатить. Для бедняков – лишь знахари, торгующие амулетами для излечения и изгнания бесов.

У нас на освобожденных от немцев территориях тоже было несладко. Но наши советские люди знали, что советская власть, партия и сам товарищ Сталин их не бросят. И работали дружно, все вместе, восстанавливая разрушенное и не сомневаясь, что скоро заживут еще лучше, чем до войны. Здесь же, в Китае – имеющие власть и богатство лишь сокрушаются, что из нищих нельзя выжать себе что-то еще. А кто помрет, не жалко – жизнь человека здесь стоит меньше, чем один патрон.

Чтобы забыться, все курят опиум – включая женщин и детей. За порцию отравы отдают последнее – то, что осталось после уплаты всех налогов и поборов: помещику, местному чиновнику, центральному правительству, настоятелю соседнего храма, командиру проходящей воинской части. Тех, кто не может заплатить, выгоняют из лачуг, сгоняют с земли – помирай или иди прочь, куда тебе угодно.

Легче тем, у кого есть тягловая сила – буйвол: на нем пашут, ездят верхом, возят груз. Или мироедствуют – я вспашу тебе поле за половину твоего урожая. Но, как правило, буйволы есть у помещика – иногда даже целое стадо, сдаваемое внаем! – еще у старосты, у немногих наиболее зажиточных, а прочим же лишь руки да мотыга. Ради рабочих рук заключаются неравные браки – видел однажды восьмилетнего жениха и двадцатилетнюю невесту. И у тех, кто родится, до самой смерти – здесь очень ранней, в сорок лет уже старик – лишь безрадостный изнурительный труд.

И когда я вслух произнес: «А каков же после должен быть китайский рай?» – товарищ Куницын усмехнулся и ответил, абсолютно серьезно:

– Рай в понимании местных? Наверное, когда вооруженный человек не может тебя убить просто потому, что ему захотелось.

Кто ты, подполковник Куницын – герой, или на всю голову контуженный, или просто циничная сволочь?

Для меня когда-то идеалом был красноармеец Гусев из «Аэлиты», который готов был жизнь отдать, лишь бы угнетенным свободу принести, даже на другой планете. С тех пор мы сорок первый помним, как на нас немецкие «камрады» шли, но выходит, что если мы в результате о своих идеалах забыли, значит, фашизм в чем-то малом нас победил? Если вместо «гусевых» у нас теперь «куницыны» считаются героями?

Это ведь чисто фашистское – свои это товарищи, для них все, а прочие – унтерменши, и жизнь их дешевле пыли под ногами? Однако же Гитлер «своих» по высшей расе определял, принадлежность к которой не изменишь. Ну а ты – сначала я думал, для тебя есть свои, кто с нами в одном строю, и есть враги, кого надлежит истреблять. Причем в последних ты оптом всю американскую нацию вписал, как бесноватый евреев, вот интересно, за что ты так американцев ненавидишь – приходилось мне в войну такую ненависть видеть к фрицам у наших людей, у кого «сожгли родную хату, убили всю его семью», – ну а что тебе американцы сделали, раз ты однажды не стесняясь сказал, что «хороший янки – мертвый янки»? Личное что-то, как в рассказе Леонида Соболева парнишка-краснофлотец англичан готов был зубами грызть за расстрелянных родителей? А еще спекулянты – что ты на рынке устроил в том городке, ну прямо как продотрядовец восемнадцатого года, «кровососам – расстрел на месте»! Однако помню, как ты в какой-то деревне свой паек китайской семье отдал, девять детей там было – а сам после смеялся: «И чем я сегодня обедать буду, ладно, поститься полезно иногда». Значит, осталось в тебе еще что-то здоровое, советское, наше?

А когда мы в осаде сидели, и толпа китайцев бежала на наши пулеметы по ровному полю, и ясно было, что не добегут, лягут все – Куницын ухмыльнулся и сказал:

– Безумству храбрых – венок со скидкой! Куда торопитесь, дураки?

Так веришь ли ты в коммунизм? Классиков цитируешь, «от зубов отскакивает». Как говорил ты, оглядывая китайский городок, первый на нашем пути:

– Ну что, в темпе берем вокзалы, мосты, почту, телеграф, что там еще по Ильичу? За отсутствием такового в этом городишке – старосту или бургомистра, как тут администрация называется, связь, если тут телефон есть, и вооруженную силу, то есть казармы гарнизона и полицию. Отделение на броне и с пулеметом на въезде, никого не выпускать, отделение на выезде, с той же задачей, через город на скорости проскочить и позицию занять. Товарищ капитан (Ли Юншену), это я вам говорю – мне, что ли, за вас батальоном командовать? Поставьте задачу подразделениям! И держи – я тут твою речь перед народом набросал, ты ведь по-русски уже читать умеешь? Если нет, то Писатель тебе в помощь, переведет!

Писатель – это я. Раньше у меня был позывной «Брат», так же как у самого подполковника «Скунс» – но отчего-то не прижилось. Я еще тогда спросил, не поняв, я же к литературе никакого отношения не имею – Куницын ответил:

– А чтоб никто не догадался! И ты же китаевед? А у них «литература» это вообще все, что написано! И вообще, это мне до пенсии или увечья служить, а ты скоро снимешь погоны – и кем хочешь быть на гражданке?

А я не задумывался! Но предлагали мне уже – специалистом по Японии и Китаю, на восточный факультет МГУ. Скунс лишь хмыкнул и ответил:

– Ну, смотри, но если когда-нибудь книжку напишешь, то не забудь, кто тебя первым «писателем» назвал. Вот кажется мне – у тебя бы получилось. Так что гляди в оба, запоминай и копи материал, как тебе еще Адмирал наш советовал в сорок пятом.

И добавил, чуть помолчав:

– А главное, постарайся, чтоб тебя не убили. Не геройствуй особенно – на то такие, как я, есть. Кого Отечеству не жалко.

Рисуется, как Печорин? Хотя у меня ощущение, что он со мной не по субординации – потому что с чего-то видит во мне будущего летописца, только каких событий? И Адмирал тоже ведь намеренно меня «свидетелем истории» делал! Здесь я – и старший переводчик, и батальонный летописец, и что-то вроде адъютанта, Куницын меня постоянно с собой таскает, «ходи и смотри». Я и смотрю, и не только по сторонам, уж больно личность товарища Скунса мне интересна. Однажды, когда у нас в очередной раз беседа о литературе зашла, я спросил: «Товарищ подполковник, а кто из литературных героев вам близок?» Так он ответил, лишь мгновение подумав:

– Из современных? Пожалуй, Волк Ларсен, у Джека Лондона.

Тот самый? Сволочь, сверхчеловек, фашист мелкого масштаба! «Белокурая бестия», которая право имеет – а ведь если бы родился Куницын не в СССР, а в Германии, такой бы вышел вражина! Интересно, когда добро привлекает на свою защиту всяких там… остается ли оно добром? Если бы я спросил о том Куницына – ответ уже известен: «Отбросов нет, есть кадры». А сам ты, за нас, на нашей стороне – но коммунист ли ты сам? Вот сейчас я сижу и перевожу для Ли Юншена, что ты написал – слова высокие и правильные. Помня, как ты усмехался – «идея, брошенная в массы, это девка, брошенная в полк». Ты умеешь сражаться за советскую власть и товарища Сталина – не дают ведь просто так две Звезды Героя, слышал я, что ты среди тех был, кто самого Гитлера живым приволок, хотя их фюрера, наверное, целая дивизия СС охраняла. И в то же время любишь повторять, что «умирать за свое Отечество и идеалы должны те, по ту сторону мушки» – похвально, но не скрываешь ли ты за этим, что свою собственную жизнь ты ценишь больше?

Каким бы мог стать Мечик из фадеевского «Разгрома» – заматеревший, натренированный, ставший мастером войны, но по морали оставшийся прежним? В твоем любимом «Морском волке» – что интеллигент Хэмп говорил капитану Ларсену про храбрость?

Выходит, что у подвига есть два измерения? Не только результат – но и какой ценой за него было заплачено, с твоей стороны. Совершил ли ты это, себя превозмогая и понимая, что могут убить – или сделал походя, «одной левой», показывая свое мастерство, но не отвагу? Но тогда получается, что «дух важнее техники», как у самураев, укладывающих людей в «банзай-атаках» без всякого результата – и в итоге проигравших войну?

Я не находил ответа. Но знал, что не забуду и не успокоюсь, пока не сумею понять. А пока лишь наблюдал за происходящим. Если хотят, чтобы я был свидетелем – что ж…

Внешне было, как в фильме про революцию – красный флаг (где-то уже ткань нашли), толпа и вождь Ли Юншен на танке. Вот только солдаты его выбивались из картины «народного энтузиазма» – площадь оцепили, зорко смотрели, чтоб никто ничего не выкинул, а тем более не убежал. Юншен на танк влез, Куницын и я тут же стояли, внизу. Очередь вверх – чтоб все замолкли и прониклись. И речь – слова были про китайскую народную революцию и самый справедливый строй коммунизм, где будет высшая гармония (витиеватые китайские обороты), кто был ничем, то есть самые бедные и угнетенные, тот станет всем и заживет, как мандарин. И что виноваты в этом богатые, которых надо экспроприировать, а попросту – ограбить. И никто не имеет права у вас ваше отнять… просто потому, что оно – ваше, и вы можете убить любого, кто посягнет. Как этих вот мерзавцев, воров, во всем виноватых – жест в сторону группы людей в углу площади, уже под конвоем – местный помещик, чиновники, богатейшие жители, «и те, кто за Чан Кайши».

– Паразиты – вне закона! Их имущество будет разделено между теми, кто их убьет.

И расступился конвой. Колыхнулась толпа. Раздался какой-то звериный вой. А тех – через минуту уже не стало.

– Ну, завертелось колесо, – сказал Куницын. – И нам пора, зачем пришли? Склады заняли уже – мы первыми грузимся, а что не влезет, то пусть народ разбирает.

Были и еще городки и деревни. И везде одно и то же – захват учреждений власти (дома помещика, старосты, а также полицейского участка и казармы солдат, если таковые есть), короткая речь перед согнанным народом, учреждение из беднейших (как самых угнетенных) «комитета защиты революции» и «отряда защиты революции» (которому раздавали трофейное оружие) и – обязательно – расправа с «врагами трудового китайского народа» (каковые находились всегда: даже в самой бедной деревне был хотя бы лавочник – ростовщик и спекулянт. И староста-кровопийца, а уж про полицейского начальника и так ясно все). Причем казнь всегда была – руками местных, не наших.

– Писатель, ну ты что, не знаешь, что такое «кровью повязать»? Вот мы всякие хорошие слова сказали и ушли, эти покричали с нами: «Рюси, Китай, дружба, пхай-пхай», тьфу ты, «за вождя Гао Гана и коммунизм», и разошлись по домам, и всё? А вот если на них уже кровь будет – тогда просто так разойтись не выйдет, жди продолжения банкета! Ну а мы в это время будем уже далеко.

Так это же… Я слышал, что и на каторге при царе, и в лагерях сейчас так бывало – главари, задумав побег, подбивали толпу на бунт, а сами в суете, незаметно в сторону, далеко и быстро. И мы, выходит, так же? Какой, к чертям, коммунизм? Который мы мечтали нести угнетенным нациям – как герои Алексея Толстого марсианам?

– Ну и кому ты хочешь свет коммунизма нести – сапоги мои не смеши! Этим до коммунизма – как раком до Луны. Видел, что они со своими же творили, которых во «враги»? И не только с ними самими – с их бабами, детьми? И это еще цветочки – ягодки начнутся, когда мы уйдем! Будут ведь между собой разбираться, кому при дележе экспроприированного досталось на одни штаны больше, кого в следующие «враги»?

– Так ты все предвидел, знал, командир?! Что будет такое?

– А ты думал, бунт угнетенного крестьянства против помещиков-эксплуататоров выглядит иначе? Разин с Пугачевым, они «прогрессивные» или нет? Или же, как и в Европе бывало, когда «сто тысяч живых скелетов осадили замок какого-нибудь барона де Пупса и взяли его», и как думаешь, что они после сделали не только с самим угнетателем-бароном, но и с его домочадцами, семьей? Да и с прислугой из своих же – не зная никаких общих классовых интересов, а просто завидуя, что эти в барских покоях, а мы в навозе? Мне вот довелось книжонку одну прочесть, эмигрантское издание двадцать восьмого года, Первухин, «Пугачев-победитель», что было бы, если – на ночь читать не советую! У нас в семнадцатом уже были Ленин, партия и сознательный пролетариат. А Китай отстал лет на двести – нет тут ничего такого, и за год не родишь!

– И мы ничего не будем делать? Лишь смотреть?

– А отчего бы и нет, товарищ писатель? Подумай лучше, какая у тебя уникальная возможность – видеть все со стороны, будучи неприкосновенной фигурой в центре событий? И на холодную голову собирать опыт – что, как, почему и что сделать, чтоб у нас такого не было? На чужих бедах ведь лучше учиться, чем на своих?

Так кто же ты, подполковник Куницын – Волк Ларсен на службе СССР? И ведь один я это вижу – для прочих же рейд в тылу врага, где командир царь и бог, а неповиновение ему это вплоть до расстрела на месте, причем ни одна инстанция после не возразит! Из наших осназ на «дважды Героя, который Гитлера брал» с восторгом смотрит, ну а авиатехнари вообще прикомандированные, им без разницы, лишь бы кто вывел к своим. Особист Бородай, к которому я однажды подошел со своими сомнениями, ответил:

– Товарищ старший лейтенант, вы считаете товарища Куницына врагом или предателем? Нет – тогда простите, это не ко мне, а к попу, который нам по штату не положен! Сейчас не тридцать седьмой год, и по нашему ведомству установка четкая: если товарищ делом свою преданность советской власти доказал, очень серьезные и предельно конкретные доказательства нужны, чтобы что-то против него возбудить. Если у вас таких нет – то считайте, что вы мне ничего не говорили, а я не слышал.

Ну а «наших» китайцев и спрашивать бесполезно. Поскольку у них, в общем-то народа неглупого, иметь собственное мнение в присутствии вышестоящих – традицией запрещено. Как Ли Юншен, даже речь свою толкая, все время на Куницына оглядывался, а несколько раз даже его кивка ждал – все ли правильно говорю? И это тот из местных, кого мы сочли наиболее смышленым! Но и для него все просто и ясно: командир – это голос и рука самого Красного Императора Сталина, и за неподчинение – смерть, – а так как назад в босяки (это в лучшем случае, если живым) Юншену очень не хочется, то абсолютно любой приказ Куницына он выполнит не задумываясь – расстрелять или хоть живьем закопать все население этой деревни, будет исполнено, тащ командир! И чем же тогда мы от немецких карателей отличаемся? А солдаты тем более колебаться не станут – оказывается, южане для них никакие не «свои», тут даже язык отличается, даже мне иногда приходится не словами, а иероглифами изъясняться, чтобы понять диалект.

Еще запомнилось, как в одном городишке председателя «революционного комитета» выбирали. Когда «беднейшие и угнетенные» стали друг другу морды бить, разбираясь, кому в главы. А городок этот был уже не просто кучей хижин, тут и какие-то мастерские, даже заводики наличествовали – гончарный, ткацкий. Куницын и сказал, когда буянов успокоили умеренной силой (выбитые зубы не в счет):

– Так, может, хватит голодрань выбирать, поступим, как в Маньчжурии в сорок пятом. Где, при отсутствии коммунистов, мэром назначали владельца самого успешного предприятия. А кто тут у нас самый успешный?

Оказалось – хозяин местного публичного дома! Поскольку городских путиловых и рябушинских успели прибить, вместе с семьями, даже дома их уже разграбили. Городок небольшой, так что доставили этого типа быстро, он сразу ниц упал и стал умолять подарить ему легкую смерть, «а не так, как почтенному Чжэну», это здешний хлеботорговец. Услышав же, что его хотят сделать главой, сразу воспрял и произнес витиеватую речь во славу великих Трех Императоров – Сталина, Гао Гана и Пу И. Говорил он не на местном, а на «мандаринском» наречии, чем меня заинтересовал – оказалось, он какую-то школу успел окончить, то есть по местной мерке, человек образованный.

– Ты, главное, порядок блюди! – сказал Куницын. – Чтоб промышленность здесь работала, на благо революции. И никаких чанкайшистских мятежей!

А этот склонился и изрек:

– Великий Конфуций учил почитать порядок. Для чего нужны три вещи: слепая вера в непогрешимость законов, беспрекословное оным повиновение, а также неусыпное наблюдение каждого за всеми. А пуще всего надо грамоту извести, от нее все беды. Грамотным надлежит быть лишь тем, кому дозволено и нужно – для прочих же чтение есть опасность погрязть в сомнении и смуте. Мне будет дозволено представить достойным господам список тех, кого следует убить – или я буду вправе сделать это по собственному разумению?

И тут я, Аркадий Стругацкий, повидавший за время войны всякое (одна Блокада чего стоит), но не убивший пока ни одного человека, страстно захотел, чтобы эта тварь перестала быть. Он со всеми начнет – грамотный? На плаху! Во имя серости и бескультурья. Когда даже в Ленинграде, той самой страшной блокадной зимой, все же оставались работающие театры, школы, библиотеки. Что еще отличает человека от скота?

Я сказал о том Куницыну, тот отшутился. Но я успел поймать его взгляд на китайца – как на пустое место. Когда собравшиеся народные представители новое начальство единогласно утвердили и после приступили к обеду с пьянкой – мы ели мало и не пили вина совсем («Ни капли, пока к своим не выйдем – или хотите, чтоб вас сонными повязали?») – и выполз новоявленный «начальник» по нужде во двор, шумя, ругаясь, рыгая и оттаптывая ноги. Тут я заметил, что Куницына рядом нет. Он появился буквально через минуту и спокойно стал допивать чай, лишь произнес, усмехнувшись:

– Потренировался немного. Форму еще не потерял.

А после нашли «председателя» в нужнике, крови не было, упал и шею сломал, да еще мордой в яму. И во дворе ведь люди были, и не только солдаты Юншена, местные тоже, но никто ничего не видел и не слышал.

– Много пить вредно, – сказал Куницын, – вот, поскользнулся, упал… и гипса не надо.

Контуженый, не иначе. Для которого убить, что чихнуть. И стойкое ощущение, что «не совсем наш», не отсюда. Как будто в другом измерении существует, в сравнении со всеми нами.

Но как вернемся, я обязательно напишу! Рапорт куда следует – по долгу советского человека. Или роман – если и впрямь когда-нибудь литературой займусь?

Так и вижу сцену, как он идет по чужому городу – а позади мертвые тела.

Москва.

Вечер 14 сентября 1950 года

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Великий, могучий Советский Союз!

Голос московского радио, с января сорок четвертого. Первый вариант: со словами «нас вырастил Сталин, на верность народу». В иной истории их уберут в пятьдесят шестом, придумав замену лишь в семидесятом, так что «песня без слов» на официальных торжествах – это отнюдь не изобретение Ельцина[123]. Без десяти двенадцать, перед гимном, была сводка новостей. С внутреннего фронта – принята вторая очередь Минского автомобильного завода. Вручение наград отличившимся на строительстве Волго-Донского канала, 12 человек – Герои Соцтруда, 125 – орден Ленина, 681 – Трудовое Красное Знамя, 1064 —«Знак Почета». И 26 тысяч – к досрочному освобождению[124]. И еще сообщения – восстановление городов, пуск новых заводов, совхозы и колхозы успешно сдают зерно в закрома Родины. И лишь после говорилось о международных событиях. Что это – абсолютная уверенность в своих силах или страх перед очевидным?

Когда мир стоит на пороге Третьей мировой войны. Кроме сотни тысяч китайцев (число жертв еще уточняется), в Сиани погибла советская миссия – и никто не ожидал, что Сталин настолько всерьез отнесется к своим словам, сказанным еще в сорок третьем: «Крови своих граждан СССР не прощает никому». Советские танки двинулись из Маньчжурии на китайские равнины, и Северная армия Чан Кайши просто рассыпалась, разбежалась, исчезла неведомо куда. Долина реки Хуанхэ стала могилой для сотен американских самолетов, сбитых реактивными «мигами» (наличие которых у Советов также было полной неожиданностью). А на угрозы генерала Макартура последовал ядерный удар по порту Нью-Шанхай, где разгружалась свежеприбывшая дивизия Армии США, и число жертв превысило тридцать тысяч, в ответ за всего лишь полсотни русских в Сиани!

В Перл-Харборе погибло две тысячи триста американцев – и это стало поводом для войны и смертным приговором для Японии. Америка была единой в гневе и решимости – когда против была Япония, по военно-промышленной мощи уступающая даже Италии и стоящая на уровне Голландии или Бельгии. Сейчас врагом был СССР, вместе с захваченными им коммунистической Германией и народной Италией (и всякой мелочью, вроде Польши и Венгрии, в качестве довеска). Первые же битвы Китайского инцидента показали, что американского воздушного блицкрига не будет (а о наземном сами генералы Армии США и не мечтали!). И если война с япошками длилась четыре года и потребовала на завершающем этапе помощи Советов, то сколько лет уйдет на войну с СССР при существующем раскладе? Когда аксиомой англосаксонского военного планирования было, что война должна быть прежде всего выгодной! Компенсировать издержки полученной в итоге добычей, а опыт, что этой Великой войны, что предшествующей, показал, насколько легко здесь ошибиться в планах, судьба Британской империи, безусловно Первой державы на 1914 год, тому пример!

Так что Америка тоже не собиралась прощать ничего и никому. Но ведь месть – это блюдо, подаваемое холодным? Чтоб подготовиться лучше и тщательнее – и в режиме мирного времени, а не под русскими бомбами. Которые оказались пренеприятнейшим сюрпризом: пятьсот килотонн в одном ударе – это пока что-то запредельное, свои умники клянутся, что сделать урановый заряд такой мощности в принципе невозможно, ну а «водородная» бомба – это пока лишь перспективный проект! И это очень опрометчиво, выходить с кольтом на бой с тем, у кого пулемет, разве не так? Разумнее взять тайм-аут, чтобы перевооружиться. Особенно когда враг не подозревает, что это всего лишь передышка, затишье перед расплатой, а не его победа! Потому – сейчас улыбаемся и жмем руки, выторговывая мир. А убивать будем потом!

Таковы были подробные инструкции, с которыми прилетел в Москву специальный посланник США, помощник президента по вопросам национальной безопасности Джек Райан[125]. Не просто рекомендации – а высочайшее мнение тех, кто подлинно правит Америкой. И Райан, как член президентской команды, не сомневался в их правоте. Теперь он так не думал.

Отчего для такой ответственной миссии выбрали именно его, совсем молодого по меркам американского истеблишмента? Положим, возраст не всегда показатель компетентности – какой идиот додумался поставить на должность посла США в СССР адмирала Алана Кирка? Решив, что этот дуболом, энергично и умело командовавший эскадрой в Средиземноморье, «эталонный антикоммунист» и приятель Даллеса, способен на что-то большее, чем давить, требовать и угрожать – это было бы уместно в какой-нибудь Бразилии или Гондурасе, или даже в Англии сорок первого, стоящей на грани пропасти и опутанной нашим кредитом. В итоге старый болван, после заявления Макартура, не придумал ничего лучшего, как сказать мистеру Молотову, что в Вашингтоне ночь, а потому консультации Государственного департамента с военными задерживаются! Решил «помариновать» русских с ответом, чтобы они были сговорчивее – вот они и ответили, ударом по Шанхаю! Кстати, вполне по-американски поступили – если ты думаешь, что у противника в кармане взведенный кольт, стреляй первым!

Главное, совершенно неясным оказывался фактор Двери. Что Сталин имеет какую-то связь с русскими из будущего. И если это правда, то начинать войну с СССР будет даже не глупостью, а ошибкой. С абсолютно непредсказуемыми последствиями; а это очень плохой бизнес – начинать дело, не просчитав результатов! И именно Райан, еще в сорок пятом приезжавший в Москву, считался «экспертом» по данному вопросу.

То есть решение воевать или не воевать с русскими прямо сейчас в значительной степени зависело от ответа, есть ли у Советов помощь потомков? Или все это блеф, хитроумная операция советской разведки?

Неделю назад, 7 сентября, русские взяли Циндао. Из восьми тысяч американцев гарнизона и тыловых служб четыре тысячи погибли, остальные в плену. От экспедиционного корпуса в Шэньси по радио слышны вопли о помощи, прорваться из окружения решительно невозможно, у русских господство в воздухе, у наших парней на исходе снаряды и горючее, хорошо еще, что провизию можно на месте реквизировать, и не зима – так что участь Паулюса генералу Робертсону не грозит. А еще севернее влипла в дерьмо 82-я десантная, сброшенная на Яньань: предполагалось, что на третий день туда подойдут войска Чан Кайши, теперь приходится выпутываться своими силами, совершая рейд через весь Особый Коммунистический район, практически пешком, без транспорта и тяжелого вооружения. Их счастье, что русские не препятствуют – наверное, считают, что если наши парни помнут макаку Мао, это будет даже к лучшему для их макаки Гао Гана в Харбине?

И, наконец, авиабаза Синьчжун. При ознакомлении с тайными пружинами этого дела хотелось взвыть и выругаться – если подозрения окажутся правдой, в высоких штабах головы полетят! Как в ноябре сорок первого – ведь не секрет, что война с Японией тогда была нужна Штатам, вот только по внутриполитическим причинам требовалось, чтобы именно желтомордые напали первыми, подобно тому, как за четыре года до того они потопили «Пэней». Средство казалось безошибочным – сначала по отношению к Японии проводилась откровенно хамская политика, когда макак буквально загоняли в угол и душили санкциями, ну а затем должны были быть трупы, как «Мэн» в Гаване, за полвека до того. И в узких кругах ходили разговоры, что некое старое корыто, невооруженное, но с американским командиром, экипажем в два десятка человек и военным флагом – с юридической точки зрения полноправный корабль ВМС США, потопление которого это «казус белли» – аж с середины ноября и до самого начала войны болталось в море вблизи Японии – простите, парни, но так надо для Америки! И не беспокойтесь, за вас достойно отомстят. Кто ж знал, что самураи проигнорируют приманку и ударят по самому Перл-Харбору?!

Так и тут – Райан успел ознакомиться лишь с самой предварительной информацией, но у него возникло стойкое убеждение, что Синьчжун подставляли русским, объектом их мести, как пробку в электрической цепи. Чем еще объяснить срочный переброс в Китай практически небоеспособной эскадрильи, предсерийных машин – как выяснилось, у них даже размер бомбоотсеков не соответствовал принятым на вооружение бомбам! Однако Советам давались намеки, и «утечкой», и явные, что В-47 готовы нанести удар по целям в Сибири, и что они неуязвимы для русской ПВО! А гарнизон базы, ее оборона и материальное обеспечение были ниже предусмотренных по штату – подобно тому, как для Гаваны выбрали уже старый «Мэн» с экипажем из матросов-ниггеров, а все офицеры корабля благоразумно оказались на берегу. Никто не ждал от русских такой наглости… и подлости! Статья в «Правде», с охотой перепечатанная множеством европейских газет – кто такой этот Ли Юншен, командир китайского партизанского отряда, нет на него никаких данных. Но в Париже злорадствуют, американскую армию уже и китайцы бьют, не одним же нам от вьетнамцев терпеть! А британский «Милитари Обсервер» осмелился даже подвергнуть сомнению американскую военную мощь! Нравится это кому-то в Вашингтоне или нет, но факт очевидный: европейцы в большинстве воевать с СССР категорически не желают (за исключением очень немногих, как норвежский король, одержимый манией вернуть Нарвик и Шпицберген, как в свое время французы Эльзас и Лотарингию). И если завтра начнется война – Советскую армию (и Красный вермахт ГДР) в Европе остановить будет нечем, так что итогом первого раунда боевых действий станет отступление, с потерей союзников и капитала. Одновременно Советы выдвинутся и в Китае, и на Ближнем Востоке, так что когда Америка будет готова вернуться, года через два-три, воевать придется со всей Евразией, прошедшей коммунизацию (кто сомневается, пусть взглянет на Рейх 1944 года и ГДР 1950-го) – и это еще без учета фактора Двери!

Но были и соображения «против» мира. Эти сообщения русского радио, и весь СССР как большая стройка – в то время как в США закрываются заводы, построенные во время войны, из-за недозагрузки мощностей, товар некуда сбыть! Сейчас русские уступают Америке в промышленной мощи в разы, но они идут вперед гораздо быстрее, у них не было Депрессии – и при их строе никогда не будет! Не говоря уже о рынках в Северном Китае и Восточной Европе, помимо своего собственного – куда они категорически отказываются пускать иностранных игроков, наплевав на святая святых, «свободу торговли»! Да, мы используем время для лучшей подготовки к войне – но ведь и они тоже уйдут вперед, и в 1955 году чего достигнут? Не окажемся ли мы в положении Англии 1914 года?

Паровозы надо давить, пока они еще чайники. Эти слова Райан слышал от кого-то в Москве, еще в прошлый свой приезд. Так не окажется ли, что еще через пять лет русский «паровоз» наберет скорость, и встать на его пути будет смертельно опасно? Не выйдет ли, что прав окажется Макартур, кричавший, что если коммунизм не остановить сейчас, то после будет уже поздно? Очень многих в Штатах успокаивает, что Сталин будто бы отказался от «мировой коммунистической революции». А если он решил, что превратить весь мир в свой «задний двор», как Штаты сделали это с теми, кто южнее Рио-Гранде – столь же результативно, зато дешевле и безопаснее?

И снова был фактор неопределенности – Дверь. Безвозмездной помощи не бывает. Если потомки (да хоть марсиане или черти с рогами) в игре на стороне Сталина – то чего они хотят для себя? И в какой мере СССР здесь свободен в своих решениях?

Русский министр иностранных дел Молотов был полным аналогом Кирка – упрямый «господин Нет». Удалось лишь через него передать Сталину предварительные условия договора. Прекращение огня в Китае (хотя бы между войсками СССР и США), отвод сил, обмен пленными (звучало как издевательство – у русских было четыре тысячи американцев, взятых в одном лишь Циндао, у нас единицы, в основном из числа их летчиков). Придется пойти на уступки – очевидно, что русские, заняв территорию до Хуанхэ, а местами и за ней, оттуда уже не уйдут, и Гоминьдану не отдадут – так что в ближайшей перспективе возникнет какой-нибудь «Народный Северный Китай», как еще недавно две Италии было. Также подвисает в воздухе вопрос с Синьцзян-Уйгурией – где все идет к тому, что там еще одна просоветская «маньчжурия» образуется. И вопрос в ООН, который Советы поднимали уже не раз: а по какому, собственно, праву Китайская Республика является Постоянным Членом Совета Безопасности ООН, наравне с СССР, США, Великобританией? По праву причисления к державам-победительницам во Второй мировой войне? Тогда на каком основании вы применяете к ней Атлантическую хартию, которая, как известно, открывает свободный доступ державам на рынки одних лишь колоний? А ведь еще вопросы по Европе возникнут и по мировой торговле. Например, по срокам выплаты ГДР репараций США и Англии (о французах дипломатично промолчим).

Наконец, удалось добиться встречи с самим Сталиным. Хотя это было неуважением с его стороны, назначать срок на столь поздний час – подобно тому, как в НКВД здесь практикуют ночные допросы, чтоб сломить волю подследственных. Райан знал, что русский Вождь любит сидеть допоздна и даже собирать совещания своих министров, но иностранные посланники от такого прежде были избавлены! Но выбирать не приходилось – тем более это позволяло получить в посольстве последние инструкции по спецсвязи. Когда в Москве полночь, в Вашингтоне еще четыре часа пополудни – ну а в Пекине, наоборот, уже восемь утра!

Райан был один. От русских, кроме Вождя, еще переводчик и секретарь. Говорят, что на совещаниях Сталин любит ходить по кабинету вокруг сидящих остальных. Здесь же он сидел во главе стола, покрытого зеленым сукном, его помощники стояли от него слева и справа – а Райану указали место за противоположным концом стола. И переговоры начались.

Народам нужен мир. После совсем недавно закончившейся разрушительной войны, в которой погибло едва ли не больше людей, чем во всех предшествующих войнах, вместе взятых. Какой будет Третья мировая – и нужна ли она, не проще ли договориться мирно? Слова, составленные лучшими сочинителями речей – а впрочем, Райан и сам имел хорошо подвешенный язык, без этого в политике нечего делать, даже если ты не публичная фигура, а аналитик, ведь изложить предмет своему боссу, коротко и ясно, бывает еще важнее, чем толпе! Это было вступление, дальше должна была последовать конкретика. Конечно, не спрашивать Сталина про Дверь – не ответит. Но, может, укажет намеком, даст какую-то информацию для размышления?

– Мир – это хорошо, – ответил русский Вождь, – мир нужен всем. И нашему народу, в минувшей войне потерявшему шестнадцать миллионов, это очень хорошо известно. Но разве мы начали эту войну? Разве мы сбросили атомную бомбу на беззащитный Сиань, убив двести тысяч даже не солдат, а гражданских лиц? А кто пытался сделать то же с нашим Порт-Артуром? Благодарите наше ПВО за отличную работу, иначе бы вы одним Шанхаем не отделались! Кто, без объявления войны, атаковал наши корабли в международных водах, в Корейском проливе? А погромы советских представительств и консульств на территории США – у нас здесь вы видели что-то подобное по отношению к американцам? Так кто разжигает войну – или вы хотите сказать, что ваш Макартур и вверенные ему войска, имея атомное оружие, уже и вашему президенту не подчиняются, и ваша верховная власть за его слова и поступки не отвечает?

Райан искренне удивился – поскольку достоверно было установлено, ни один самолет Бомбардировочного Командования приказа на атомный удар по Порт-Артуру не получал, боевых вылетов не совершал и не был там потерян. Вождь усмехнулся очень нехорошо, протянул руку – куда секретарь тотчас вложил конверт. Кинул через стол Райану – смотрите, читайте. Этого – не было?

Отрывок из доклада командующего русской военно-морской базой Порт-Артур: «2 сентября сего года самолет В-29 с опознавательными знаками ВВС США сбросил над городом предмет на парашюте, схожий с атомной бомбой. Зенитным огнем предмет был сбит и упал в море, поиски ведутся. Бомбардировщик был атакован парой истребителей МиГ-15, сбит, упал в море, парашютов экипажа не замечено».

Еще документ: «Обломки упавшего самолета обнаружены в точке с координатами… на глубине 35 метров. Аварийно-спасательной службой ТОФ проведена операция по их подъему и доставке на берег. Обследование показало, что данный экземпляр В-29, бортовой номер… безусловно, является носителем ядерного оружия. По признакам: люк в переборке из кабины экипажа в бомбоотсек – отсутствует на серийных машинах, но наличествует на «атомоносцах», где бомбардир окончательно снаряжает бомбу уже в полете. Облегченное вооружение – кроме хвостовой установки, имеются лишь две оборонительные турели вместо четырех, также характерно для носителей атомных бомб».

И четкие фотографии – плавучий кран извлекает из воды фюзеляж В-29. Те же обломки, уже на берегу, в окружении русских офицеров и матросов, хорошо различимы опознавательные знаки и бортовой номер. Отдельно и крупно – вышеупомянутые отличия «атомного» бомбардировщика. Останки экипажа в кабинах – вид ужасный, но форму пилотов США опознать можно. Они же – уже извлеченные, разложенные на земле. Фотографии документов, обнаруженных в карманах, – пострадали от морской воды, но фамилии и звания вписаны очень прочной тушью, сохранились вполне читаемо.

– У вас принято возводить ложь в принцип: что не доказано, того не было, – сказал Сталин, – так вот доказательства вашей неспровоцированной агрессии против нашей страны, которые будут предъявлены в ООН и опубликованы в газетах. Как мы можем верить тем, кто постоянно лжет? Ваши индейцы помнят, чем это всегда кончалось. Да, мы хотим мира. Но считаем, что одни лишь слова тех, кого схватили за руку на самой наглой лжи, стоят очень дешево. Мы поверим лишь конкретным делам. А пока же – вправе ждать от вас самого худшего и быть к этому готовыми.

Чертов Макартур! Райан захотел взвыть. Неужели он сумел сговориться за спиной Комитета начальников штабов, напрямую с плохими парнями из ВВС? А Бомба тогда у него откуда? Хотя до сих пор не удалось достоверно установить, была ли Бомба в том пропавшем рейсе, отправленном на базу Синьчжун! Или на бумаге и Бомбы учитываются не там, где они фактически есть? И мы сейчас в положении какого-то Парагвая, где иной полковник мнит себя самостоятельной фигурой? Но черт возьми, тогда война может начаться совершенно против нашей воли, сама по себе… хорошо это для Америки или плохо? Может, предоставить еще раз решать все судьбе, вступить Штатам в бой ради торжества «свободного мира», или проявить благоразумие? Как минимум карьера будет кончена, если против инструкций пойду – плевать, судьба моей страны на кону!

На столе зазвонил телефон. Сталин поднял трубку и, как показалось, удивился. Затем сказал коротко: «Да». Вошел офицер, положил на стол бумаги. Сталин прочел – и посмотрел на Райана так, что тому стало страшно.

– Несколько часов назад вы сбросили атомную бомбу на Синьчжун[126], – сказал Сталин абсолютно спокойным, даже равнодушным тоном, – и насколько я понимаю, такие операции санкционируются и планируются заранее, следовательно, вы знали о том, когда шли сюда говорить красивые фразы? Если вы действительно представляете высшую государственную власть США. Еще не навоевались? А ваши сухопутные войска в Европе, во Франции приведены в полную боеготовность и получили приказ выдвигаться к границе. Это что – война?

Райан не понимал решительно ничего. Может быть, там, в Штатах, победил заговор, президент Баркли объявил братьев Даллесов преступниками, ну а они его… случалось ведь, что убивали и президентов! Но при победе «партии войны» бомбили бы не Синьчжун, а как минимум Харбин или Владивосток! А десятка американских дивизий в Европе явно недостаточно для блицкрига по-паттоновски, это было понятно любому недоумку, заговорщики не идиоты же? Или тут ведется какая-то игра… надо срочно спешить в посольство и запрашивать Вашингтон, что там происходит!

– Заговорщики? – переспросил Сталин. – Но отчего вы говорите это нам, не мы же обязаны ловить и вешать ваших преступников? Или, как у вас принято, сажать на электрический стул. Со своими мерзавцами разбирайтесь сами. Мы же хотим в течение двадцати четырех часов не только получить от вас самые исчерпывающие разъяснения по поводу происходящего, но и увидеть ваши действительные шаги по стремлению к миру. К коим относятся, в первую очередь, отмена боевой готовности войск Атлантического союза, прекращение полетов вашей авиации вблизи наших границ и интернирование вашего экспедиционного корпуса в Китае. В противном случае мы оставляем за собой право нанести еще один удар по одному из военных объектов США, таким же боеприпасом, как в Шанхае. А через сутки, если не получим ответа – еще один. Нам не нужна война – но мы ее и не боимся. Будет ли она – теперь вам решать. Так и передайте своему президенту.

Союз нерушимый республик свободных…

Это была обыкновенная московская коммунальная квартира, населенная самым разным народом.

Шесть комнат и бесконечно длинный коридор, хоть на велосипеде катайся. В конце кухня, рядом ванная и туалет. В кухне была еще одна дверь, на черную лестницу, но ею почти не пользовались – черный ход вел в колодец внутреннего двора, откуда попасть на улицу можно было лишь через лабиринт подворотен. Для того чтобы прислуга не беспокоила «чистую публику» – при царе здесь жили чины уровня статского советника (что-то возле полковника, если перевести на армейский). После революции квартира стала коммунальной – до двадцать третьего года, когда сюда вселился один ответственный товарищ с семьей; в тридцать седьмом жилье снова сделали «коммуной».

Жили здесь самые разные, обычные советские люди. В целом дружно, хотя иногда бранились, особенно по утрам, собираясь на работу и сталкиваясь возле кухни, в конце коридора. Но все понимали, что им вместе жить и дальше, а эта квартира была далеко не самым худшим вариантом, в сравнении с бараками на окраинах, где комнатки маленькие, как вагонные купе, лишь нары и столик умещаются, потолки рукой можно достать, а «удобства» одни на двадцать комнат, и еще хорошо, если в конце коридора, а не будкой во дворе, и за водой надо на угол к колонке бежать с ведром. А самый худой мир все же лучше ссоры – так что давайте все жить дружно, мы ж не какие-нибудь фашисты-капиталисты, чтобы друг с другом конкурировать, мы и слова-то такого не знали.

Тем более жить действительно стало лучше. И веселее. Война кончилась, все живы-здоровы, одеты, обуты, не голодают. И цены снижают, уже каждый год после Победы, 1 апреля. А зарплаты растут, хоть и немного – вон, Петр Иванович новые ботинки купил, от чешского «Бати», а Марья Степановна в «Риме» разоделась, как картинка журнальная, Катя с Людочкой тот каталог смотрели и ахали завистливо. А после скооперировались: удачно, что в журнале выкройки были – Петр Иванович со студентом Сеней рассчитывали, чтоб по меркам поправки внести, и на миллиметровке чертили, затем перенесли на ватман, а юбки солнце-клеш-миди просто куском мела на нитке, как циркулем, круги обвели прямо на ткани, сначала сметали наживую, примерили – а затем с Марьей Степановной, как хозяйкой единственной в квартире швейной машинки, договорились по-добрососедски, она по-быстрому прострочила – и платья вышли ну просто чудо, как у киногероинь! Материал – самый дешевый ситчик, зато фасон совершенно как в журнале, издали так и не отличить!

– Я в нем, как Лючия Смоленцева! – восклицала Катя, вертясь перед зеркалом. – Но теперь к нему шляпка нужна, широкополая и с вуалеткой! Петенька, ну после всего мы можем себе позволить приодеться, хорошо наконец пожить?

Скромный советский инженер Петр Иванович молчал. Возможно, он вспоминал «Двенадцать стульев», как там одна особа так же вздумала состязаться с мисс Вандербильт. У Петра Ивановича же мечта была другая. И момент для разговора с женой удобный – только что из кино пришли, с последнего сеанса, новый фильм не про войну и подвиги смотрели (навидались, наслушались, даже те, кто сам не участвовал), а лирическую комедию, «К Черному морю», про то, как молодая пара едет на собственной машине в Крым, через всю страну, попадая по пути в разные забавные ситуации. С этого лета впервые бензин стали отпускать не по «фондам» через учреждения, а в свободной продаже – и частные автомобили как-то сразу перестали быть редкостью. Конечно, «Победу», как у героев фильма, купить почти за двадцать тысяч мог далеко не каждый – но «Москвич» (в девичестве «Опель-кадет») и «Пионер» (в иной истории «Фольксваген-жук», сходящий с конвейера до 1980-х) вполне мог себе позволить инженер, ученый или даже передовик производства.

– Кать, а давай машину купим? – решился наконец Петр Иванович. – Девять тысяч, если с моей зарплаты половину откладывать, как раз к следующему лету накопим! И на природу в выходной сможем выбраться – а в отпуск на юг, в Ялту?

– Лучше на поезде, – ответила жена, – я пальто хочу, как в журнале, «летящее», без рукавов. И шляпку обязательно! У нас в отделе все девочки в шляпках ходят, одна я в беретике, немодно так совсем. Осень уже – а мне надеть нечего!

– В «разлетайке», ветер дунет, улететь можно! – сказала Люда. – Полы все на голове, и хорошо, если не вместе с подолом. И при этом еще и в шляпке – вот будет зрелище!

– Все носят, и ничего! – ответила Катя. – А что развевается, так это даже красиво, как в кино, та сцена объяснения на морском берегу. Петенька, – тут Катя сложила губки, – мне пальто сейчас нужно! А на машину откладывать… вдруг снова бензин сделают только «прикрепленным», и выйдет как у товарища майора, – Катя посмотрела на мужа Марьи Степановны, – «Опель-капитан» из Германии привез, а ездить не получалось.

– С бензином были временные трудности, потому что все силы страны были брошены на восстановление народного хозяйства. Но добыча нефти с каждым годом растет, читали, надеюсь, в «Правде» про «Поволжское Баку», – авторитетно сказал майор Колосков, – так что не беспокойтесь, теперь бензина всем хватит! И в следующем году снова цены снизят весной – так что вам, Петр Иванович, денег и на «Москвич» хватит, и супруге на пальто. Только простите, вы на югах купаться-загорать желаете? Так ближе место есть – на Рижском взморье, там вода теплая и такие пляжи! Хотя там с осторожностью надо – с шоссе не съезжать, особенно в лесах. Не пугайтесь, банд там нет уже – но особый режим сохраняется. А значит – посты, патрули, документы проверяют часто, туда нельзя, сюда нельзя. Где территория к Ленобласти или к Белоруссии отошла, население успело в большинстве смениться, там порядок и законность, как под Москвой. А вот там, где бывшие три республики, сейчас в одну объединенные, иногда такой бардак встречается, хоть в «Крокодил» пиши! Можете, например, в село въехать…

– И не выехать? – охнула Катя. – Бандиты убьют, ограбят, и не узнает никто?

– Года четыре назад так и было бы, – серьезно ответил майор, – но мы там кулачье и бывших помещиков, которые больше всех мутили, кого в расход, кому «четвертной» по лагерям. Так что год уже как бандитизм в Латгалии не чаще, чем, прости господи, в Москве. Если что и случается, то это ЧП на весь район, тут и прокуратура слетается, и ОМОН, и мы. И всегда виновных находили, и наказывали сурово! Но вот по мелочи запросто могут, что вы к ним по-русски, а они «не понимают», и так во всей деревне! Дорогу укажут неправильно, тайно шины проколют, еще чем навредят – а когда вы покупать что-то будете, так вас обсчитают, что Рокфеллер от зависти удавится. Особенно те, кого с отделяемых территорий депортировали – они злобу на нас затаили большую. Но я бы все же вам на Рижское взморье советовал: западное побережье, где Лиепая и острова, это погранзона, там до сих пор иногда засланных шпионов и диверсантов ловят. А Рига сейчас это уже как русский город, столько народа туда со всего СССР приехало, заводы восстанавливать и строить. И рядом Юрмала, место очень хорошее в плане отдохнуть – может, и мы с Машей сами следующим летом в отпуск поедем, и Саньку возьмем! Хотите, скооперируемся? Я там все и всех знаю, и товарищей из местных комендатур, и меня там помнят хорошо!

– Тогда уж «Победа» нужна, – заметил Петр Иванович, – в «Москвиче» неудобно впятером.

– Санек наш маленький, – сказала Марья Степановна, – он с нами на заднем сиденье поместится. Что сейчас спорить – ближе к тому лету решим!

Санька, шести лет от роду, сын Марьи Степановны и майора, вертелся тут же на кухне. Ему давно полагалось спать, но ведь здесь так интересно! К тому же, когда еще недавно папа с какими-то «лесными» воевал, а мама у тети Ани и тети Люси работала, за их детьми присматривая, и за Саньком тоже, куда ж его оставить – там ложились очень поздно. Особенно когда дядя Юра приходил и занимался «тренировкой подрастающего поколения», как говорил сам. Или же иногда по вечерам смотрели живое радио, на телевизоре КВН-49[127]. Точно такой телевизор стоит в кабинете у самого Сталина, на известной фотографии в газете! И Сеня с Людой мечтали КВН купить, а Санька к телевизору относился без восторга – уж больно плохо было видно на черно-белом экране размером с книгу, то ли дело кино, цветное, а иногда даже широкоформатное!

Отзвучал по радио гимн – и все жильцы, собравшиеся на кухне у «тарелки» репродуктора, чтобы прослушать новости, стали расходиться. И тут снова зазвучала музыка. Да какая!

«Вставай, страна огромная». Которой – и все это помнили – в недавнее военное время предваряли самые важные новости или речи самого Вождя!

Но голос был не товарища Сталина, а Левитана. Последние сведения из Китая – американские империалисты совершили новое преступление, сбросив еще одну, после Сианя, атомную бомбу. На этот раз – на Синьчжун.

Это название было во всех советских газетах не далее как вчера. Рассказ о подвиге китайских партизан (конечно же, в такой войне и у них должны быть такие, как наш Ковпак!), захвативших американскую авиабазу, с которой Макартур хотел бомбить Особый Коммунистический район, а возможно, и советскую территорию! Большое фото командира Ли Юншена, с биографией – все как у нас, из бедняков, подвергался угнетению, с юности участвовал в борьбе, имел твердые коммунистические убеждения, организовал партизанский отряд. Отчего китайские товарищи, захватив аэродром, не ушли, как следовало бы партизанам, а сидели в осаде? Так чтобы американцы оттуда взлететь не могли, с атомными бомбами уже на Владивосток или Иркутск! Теперь этого товарища Ли Юншена, наверное, уже нет в живых – выходит, он и те, кто были с ним, погибли за нас, за то, чтобы бомбы на наши города не упали? Значит, это истинно «свои» товарищи – и прощать их смерть было никак нельзя!

С минуту в кухне было молчание.

– Завтра с самого утра соли и спичек куплю, – произнесла наконец Вера Матвеевна, старейшая из жильцов, помнившая еще революцию пятого года, – и еще крупы. Кому сколько, говорите – возьму и на вас, если сумею дотащить.

– Только зажили хорошо! – бросила Людочка. – Да что за время такое?

– Вот вам и снижение цен, – сказал Сеня (который, уйдя с завода в институт на дневной, постоянно «стрелял» рубли до стипендии, стыдясь, что Люда получает больше него).

– Да, теперь бензина для населения долго не будет, – сказал Петр Иванович, – хотя, может, там, наверху еще договорятся?

– Не договорятся, – решительно заявил майор Колосков, – помните же, что от нас Макартур требовал, грозил: чтоб мы из Китая, а они туда? И будут американские танки на нашей границе стоять. Погано, конечно, но уступать нельзя. Тут как в драке: если началось, то или ты, или тебя! Эх, Маруся, опять не удастся нам вместе в отпуск!

И майор тяжело вздохнул.

– Я тоже в военкомат, – сказала Марья Степановна, – медработники ведь на фронте тоже нужны?

– А Саньку куда? В детдом не позволю!

– Как можно? Я еще давно с Анной Петровной и с Люсей договорилась. Чтобы, если что, наших детей вместе растить, чтоб не пропали. И Санек с ними рос, привык уже. Так что в люди его выведут, если мы не вернемся.

Сашка помнил – большую светлую квартиру у метро «Сокол», где жила «тетя Аня Лазарева, которая в самом ЦК работает и со Сталиным встречается»! Квартира была почти такого же размера, как эта – на одну всего семью! – но казалась тесной. Там были, кроме самой тети Ани, красивой и доброй, совсем не строгой – еще дядя Миша, военный в очень большом чине, и тетя Люся с дядей Юрой, они вообще-то жили этажом выше, но часто тетя Люся даже ночевать оставалась здесь, «коммуной хозяйство вести». И приходили какие-то военные, и были еще тетя Паша и тетя Даша, домработницы, они убирали, готовили, стирали. И были Владик, Петя и Анечка – «А ты, Санек, над ними старший, за них отвечаешь, когда вы вместе и взрослых нет», – но обычно по утрам приходила воспитательница из детского сада, который был в этом же доме, и забирала всех четверых; был еще маленький Илюша, который в садик не ходил. Мама, когда оставалась, то спала в одной комнате с тетей Дашей, ну а Санек с другими детьми. А еще там была целая комната без мебели, лишь с мягким ковром и даже чем-то вроде матраца на полу, на который совсем не больно было падать, когда дядя Юра учил: «Будь как ванька-встанька, падаешь вперед, вбок, назад – уходи в кувырок и вставай на ноги». Или надо было уворачиваться от бросаемых шариков для настольного тенниса – «учитесь перемещениям и дистанции», или кидать те же шарики в стену, и ловить или отбивать – «развивайте скорость реакции». А когда не было дяди Юры, его заменяла тетя Люся, или, реже, сама тетя Аня. Однажды Санька видел, как тетя Аня и тетя Люся, обе в штанах, в той комнате дрались друг с другом, не по-настоящему, конечно, но как в кино, махали руками и ногами, и деревяшками как ножами – увидев, что Санька и Владик смотрят, тут же прекратили и сказали, это наша игра, взрослая, вам пока рано. Или же играли на скорость, в «цап-царап, отдерни руку», или на внимательность, на короткое время показать картинку или разложенные предметы – после описать рисунок или заметить изменения на столе, были и другие подобные игры – или просто читали вслух. А еще тетя Аня и тетя Люся иногда разговаривали между собой на чужом языке – «итальянском», через полгода Санька запомнил довольно много слов. Жить там было интересно, но год назад папу наконец перевели в Москву, и мама теперь бывала в доме на Ленинградке лишь изредка. Тетя Аня и тетя Люся тоже бывали здесь, на Чистых Прудах, у мамы в гостях. После чего соседка Катя и стала подражать «самой Смоленцевой» – такое же платье, прическу, теперь пальто и шляпку хочу!

– Так не объявили же пока, – сказала Катя, – нет еще войны.

– И не объявят, – ответил майор, – американцы это такие сволочи, если нападут, то как Гитлер, без всякого объявления. Сначала атомную бомбу бросят, а после – сдавайся, кто живой! Но не дождутся – фрицев одолели, и этих тоже. А ведь в союзниках ходили – ну до чего подлый народ!

Санька еще не мог найти Америку на карте. Но в детском саду уже разучивал, вместе со всеми – «Покоя нет земле Китая под иностранным сапогом». Если взрослые говорят, что в Америке живут плохие люди – значит, так и есть?

– А Степка из двадцать третьей квартиры сегодня во дворе говорил, что его папа его маме сказал вчера: «Американцы наконец хуйлу усатому мозги вправят».

И в кухне все замолчали. Слышно был лишь, как хрипит не выключенный репродуктор и муха бьется о стекло.

– И кто у нас такой в двадцать третьей? – сурово спросил майор. – Хотя в жилконторе узнаем.

– Саня! – сказала Мария Степановна. – Никогда больше не говори такие слова. Те, кому надо, разберутся – а ты молчи!

И все разошлись по своим комнатам. Готовиться к уже наступившему трудовому, пока еще мирному, дню. 15 сентября 1950 года, пятница.

На следующий вечер(монолог следователя ГБ)

Мой приятель из МУРа как-то сказал – как на пенсию выйдет, будет детективы писать. И мне присоветовал тем же заняться. А я ответил, а зачем нашим советским людям знать, что рядом с ними такие экземпляры обитали когда-то?

Муровцу еще можно, с чисто историческими целями, ведь, наверное, уже дети наши не будут знать, что такое уголовная преступность? Как новый УК ввели, резко ужесточающий наказание как раз самым злостным, закоренелым рецидивистам. Чтоб никаких «воров в законе», «авторитетов», в принципе на воле существовать не могло – да и в лагере они были не авторитетами, а самыми последними париями. А вот по нашему ведомству куда сложнее – пока всемирный коммунизм не победит, так и будут капиталисты и своих шпионов к нам засылать и всяких там морально разложившихся соблазнять. Как этого вот… Спать уже охота, рабочий день-то у нас ненормированный. Ничего – я зато после домой пойду, а этот в камеру, хе-хе!

И отчего эти так любят дневники писать? Ладно бы еще переписка – но в личный дневник заносить такое, что готовая доказательная база для 58-й статьи? Приятель мой из угро высшее образование имеет, так он объяснял про какой-то синдром, медицинские термины – я, человек простой, понял лишь, что психика наша так устроена, что в себе удержать никак нельзя, ни с кем не поделившись. Ну, нам же легче!

Нет, ну что пишет, сволочь! И себя мнит единственным и неповторимым – хе-хе, сколько лишь передо мной таких прошло, вот позавчера похожего допрашивал. Я, конечно, философии не изучал, но здравым умом завсегда скажу, ну не может быть абсолютной свободы, коль ты среди людей живешь, а не каким-то робинзоном, как в детской книжке. Ну а если считаешь, что никому ты ничем не обязан, а сам, значит, от общества потребляешь и пользуешься – так и мы, то есть общество, с тобой по-доброму совершенно не должны!

…в мире есть лишь свободные, демократические страны, где власть лишь обеспечивает мне условия проживания, к коим относится и охрана меня от внешних врагов и преступности – и не лезет в мои дела. В идеале, пока я не нарушаю закон, я вообще не должен такую власть видеть. И есть диктатуры, где власть указывает всем, имеющим несчастье оказаться под ее рукой, как им надо жить. К сожалению, меня угораздило родиться не в той стране.

Ну-ну, это что ж выходит – как война, снова какой-нибудь Гитлер напал, а ты хочешь, чтоб другие за тебя на фронт? Как какой-то Хармс: «Я в военкомат не пойду и повестку разорву» – в Ленинграде, в сорок первом! Так ему и Победа наша не в радость – что пишет, скотина.

…победа, торжество! Одно усатое х***ло победило другое х***ло! А ведь как хорошо все начиналось – две тирании сцепились друг с другом и, взаимно ослабев, должны были пасть перед светом демократии! Эта война должна была кончиться грандиозным «верденом», позиционным фронтом где-нибудь на Волге – поскольку Германия все же является более высокой культурной цивилизацией. Затем пришли бы США и Англия, сказали бы «брек» и продиктовали проигравшим свои правила. Но все пошло не так – и в итоге пол-Европы попали под власть диктатуры! И нет уже надежды, что нас освободят.

Кто-то думает, за такое сажать не надо? Ведь пока ничего он совершить не успел! Так то-то и оно – на нас еще не напали, а он уже готов, в полицаи или старосты, или бургомистры, дай ему волю! Ну вот мы и не дадим!

…ура! Наше х***ло бросило вызов самим Соединенным Штатам! При очевидном соотношении сил – достаточно взглянуть на выработку электричества, выплавку стали, добычу угля и нефти. Слушая радиопередачи – то, о чем умалчивает наша пропаганда – о соотношении нашей и их промышленной и военной мощи, я не сомневаюсь, что мы проиграем быстро, без долгой агонии – хотя ради освобождения я готов смириться и с атомной бомбой, сброшенной на мой дом.

Приемник также изъят и к делу приобщен. Вообще, это непорядок, когда кто угодно слушает что угодно! Я понимаю, повышение благосостояния, «сименсы» и «телефункены» в любом магазине стоят, приходи, покупай, у тебя даже паспорт не спросят! Но я спрашиваю, зачем тебе, если ты не радиолюбитель (должным образом проверенный и зарегистрированный), слушать заграничное радио? Новости, музыку и все прочее – и через репродуктор можно! Положим, это дело не мое, законы издавать – но хорошо бы все же, если бы не продавали приемники кому попало! Вообще, смотрю опись при обыске изъятого – мать моя, это на какие шиши так жил скромный бухгалтер кооператива «Эврика плюс»? Ясно, на какие!

…как можно скорее уехать куда-нибудь в глушь, в провинцию, пока Москву еще не разбомбили! Да хоть сесть по пустяковой «растратной» статье. Конечно, советскими деньгами завтра будут оклеивать нужники, но пока еще можно купить на них ценности: золото, бриллианты. Да и просто продукты – завтра ведь из магазинов все исчезнет, и можно будет сделать хороший гешефт, в обмен на ту же ювелирку.

Представляю, как честят сейчас эту сволочь его же сослуживцы – так как даже при поверхностной проверке в этой «Эврике» вскрылись как минимум нарушения финансовой отчетности, ну а максимум – ОБХСС разберется. Но дело этого гражданина выделено в отдельное, по 58-й. За такие вот мысли:

…по моим расчетам, эта война продлится полгода, максимум год. При американской атомной и воздушной мощи – сколько городов должно быть сожжено, чтобы усатое х***ло капитулировало? И я увижу американские войска в Москве!

Ты, самка собаки, у меня в простую отсидку не уйдешь! Думаешь, в лагере на «придурочную» должность устроиться, учетчиком, или при кухне, или на склад? Когда наши советские люди должны на фронте сражаться? Как раз для таких, как ты, свежий Указ от 11 сентября, он же «одиннадцать-девять». В военное время гнать эту мразь даже не в штрафную роту, это тоже высокая честь, и при первом же ранении долой судимость, ну а пуля-дура не разбирает, а вдруг не насмерть? – а в штрафные команды дезактивации, в очаге поражения радиоактивную грязь убирать! Как нам еще летом на военных курсах про радиацию рассказывали и стадии лучевой болезни – так начальством после Указа 11-9 велено фотографии «Клиническая картина в процессе» подследственным показывать. Тот, который у меня позавчера, увидев – передо мной на коленях ползал и выл, и каялся, и во всем сознавался, чтоб только по чистой 58-й уйти в лагерь! Мы ж не какие-нибудь фашисты, обрабатывать тебя сапогами и кулаками, тебе куда страшнее будет вообразить, как ты от радиации заживо сгниешь!

– Так кого вы, гражданин Ибрагимов, назвали «усатым х***м»?

Эрвин Роммель, главком Фольксармее ГДР

Фельдмаршал смотрел на стол в своем кабинете – казалось, что бумаги плодятся, как амебы, чем больше их удается проработать, тем больше прибывает новых, требующих немедленного прочтения и принятия решения. Последние две недели были форменным кошмаром для прирожденного строевика, не любившего штабной работы и при любой возможности уезжавшего в войска. К сожалению, сейчас такой возможности не было – единственно, можно было сделать короткую передышку, дать отдохнуть слезящимся от бесконечного чтения глазам и обдумать происходящее.

Да, ГДР и ее Вооруженные силы подошли к кризису, находясь в много лучшем состоянии, чем многовековой противник Германии – Франция. Благодарить за это, по искреннему убеждению Эрвина Роммеля, следовало Советский Союз и лично генералиссимуса Сталина. Фельдмаршал навсегда запомнил приезд в Москву в мае 1944 года, когда члены германской делегации не знали, останется ли Фатерлянд независимым государством (и если честно, русские имели на то полное право!). Однако же советский Вождь подтвердил все данные от его имени обещания. А затем сказал: «Господа, есть мнение, что не может быть сильной Германии и сильной германской армии без соответствующей экономики».

Слова Красного Кайзера (как неофициально прозвали Сталина в коридорах берлинской власти) не расходились с делом. Уже осенью 1944 года начался планомерный, продуманный до мелочей, перевод немецкой экономики на режим мирного времени. В марте 1945 года была проведена подготовленная русским министром финансов, господином Зверевым, реформа денежного обращения. Многие немцы жаловались на ее конфискационный характер, это было так – но, по мнению Роммеля, одноразовый денежный шок, разом покончивший с «черным рынком», «сигаретной валютой», позволивший запустить нормальное производство гражданских товаров[128] и всего через два с половиной года отменить рационирование основных товаров, был не в пример лучше бесконечного финансово-экономического ужаса, ставшего нормой жизни у французов.

В реформе германской экономики, проведенной быстро и профессионально, крылась очередная загадка, преподнесенная Советским Союзом. Роммель встретился с Красной Армией на поле боя в самом конце, так что лично наблюдать ее прогресс от неплохой, но не более того, к лучшей армии в мире ему не довелось, но коллеги рассказывали многое о том, как главный противник вермахта совершил какой-то фантастический скачок, за полгода сравнявшись силой с германской армией, а в следующие полгода ее превзойдя. Возглавив Фольксармее, фельдмаршал получил прекрасную возможность пообщаться с русскими военными, от командующего ГСВГ генерала армии Черняховского до их унтеров и солдат. Это были первоклассные воины, но не меньшее уважение танкиста Эрвина Роммеля вызвали их организация, тактика и техника. Естественно, возник вопрос: «Как?! Как, тысяча чертей, можно было совершить такой скачок за полтора года, от Сталинграда до Берлина?!»

Командуя в свое время личной охраной Гитлера, Роммель насмотрелся на придворные интриги, так что предпочитал собирать информацию, много слушать и ничего не говорить. На одном из торжественных обедов сосед, министр экономики герр Эрхард, восхищался не только качеством денежной реформы, но и темпами ее подготовки – по его уверениям, даже у американцев, случись им оказаться на месте русских, при активном содействии самих немцев на это ушло бы не меньше трех лет[129]. Но тогда выходило, что господин Зверев начал готовить реформу германских финансов в марте 1942 года, когда вермахт только что был отброшен от Москвы, и продолжал ее тогда, когда немецкие танки рвались к Сталинграду и Кавказу, когда судьба самого СССР висела на тончайшем волоске – уже тогда, если не зная точно, то как минимум имея основания считать, что Советский Союз не просто выстоит в войне на уничтожение, но захватит всю Германию? Готовил программу, рассчитанную вовсе не на финансовое обескровливание Германии, а на ее благополучие и мощь в качестве младшего партнера СССР!

Герр Эрхард не был кадровым офицером, но, без сомнения, был умен и сведущ. И Роммель рассказал ему о стремительном прогрессе русских в военном деле, упирая на невероятный скачок, внезапно совершенный ими. Министр экономики намек понял – и пригласил командующего на воскресный обед, якобы для неофициального обсуждения некоторых проблем военной промышленности. Фельдмаршал не особенно удивился, увидев, что среди гостей присутствует министр государственной безопасности, генерал-оберст полиции герр Рудински. После обеда в курительной состоялся короткий, но содержательный разговор. Герр Эрхард изложил свое мнение о неких странностях, сопровождающих достижения русских союзников, присовокупив к нему забавную историю, имеющую некоторое хождение среди элиты западноевропейских деловых людей, согласно которой герр Сталин заключил союз с русскими из будущего. Это стало новостью для Роммеля, но фельдмаршал не мог не признать того, что эта безумная версия логично объясняла всё.

Герр Рудински отреагировал иначе – для начала он счел нужным процитировать известное высказывание господина Черчилля, гласящее, что «русских всегда недооценивали, а между тем они умеют хранить секреты не только от врагов, но и от друзей»[130]. Затем попросил герра Эрхарда представить реакцию господина Сталина на попытку хотя бы подобраться к самому охраняемому секрету Советского Союза, если эта версия верна – и на последствия для той страны, которая осмелилась на это.

Ответ был очевиден – терять несомненные выгоды нынешнего отношения СССР к Германии никому из собравшихся не хотелось. Кроме того, германская практичность, присущая всем участникам беседы, подсказывала, что если твой союзник сильнее, чем предполагалось, и нет оснований считать, что он использует свою силу тебе во вред, то это не самый плохой жизненный расклад.

Ну и конечно, то, о чем деликатно промолчал Рудински и не знал Эрхард – у Германии не было разведки, даже теоретически способной провести подобную операцию. В бывшем абвере русские провели реорганизацию, поставив на все ключевые посты своих офицеров немецкого происхождения, не из ГРУ, а из войсковой разведки, и немецких коммунистов, из числа прошедших соответствующую подготовку и получивших опыт – скрепя сердце фельдмаршал молча признавал, что в столь деликатной сфере руководить могут только люди, пользующиеся полным доверием «старшего брата». Сходная ситуация была и в 1С, второй армейской спецслужбе Германии, ответственной за разведку и контрразведку в прифронтовой зоне (аналог русского СМЕРШ) – руководитель отдела ОКХ «Иностранные армии – Восток» генерал-майор Гелен ушел к американцам, его примеру последовали те из его подчиненных, кто имел основания опасаться обвинений в военных преступлениях на Остфронте. Большинство войсковых разведчиков и контрразведчиков перешло в Фольсармее, они как-никак были германскими офицерами – но, во-первых, 1С также находилась под неусыпным контролем русских, всюду расставивших своих людей, во-вторых, операции такого уровня точно не были ее специальностью. Разведывательный отдел кригсмарине, прежде считавшийся самым «пробританским» из всех спецслужб Рейха, был капитально вычищен еще при фюрере, после бойни в Арктике и обоснованных подозрений в измене[131], оставшиеся меньше всего желали попасть под топор новых репрессий. Разведотдел люфтваффе, перешедший в Фольксармее почти в полном составе, специализировался в основном на аэрофотографировании и истолковании снимков, также находился под русским контролем и не имел в СССР никакой агентуры, за исключением военно-воздушного атташе при посольстве ГДР в Москве. Еще был «силовой компонент», два полка и семь отдельных батальонов спецназначения, по примеру русского осназа обученные работе во вражеском тылу и контрпартизанским действиям – десантники, диверсанты, егеря, в мирное время подчиненные даже не армии, а Штази, но помышлять о каких-то силовых акциях против СССР мог бы лишь сумасшедший, вроде того, кто был повешен в Штутгарте после процесса три года назад.

В результате беседы герру Эрхарду, несомненно выражавшему не свой личный интерес к этой проблеме, но живую любознательность влиятельных германских промышленников, вежливо дали понять, что нарушать существующий порядок не стоит. Выйдет себе дороже – тем более что русские добросовестно выполняли свои обязательства, и в части информирования союзников в том числе. Или, как сказал Рудински, достаточно общавшийся с советскими, «не буди зло, пока оно тихо».

Еще фельдмаршал вспомнил беседу, состоявшуюся 3 сентября, через неделю после американского атомного удара по Сианю. Командующий ГСВГ Черняховский представил ему прибывшего из СССР с инспекторской проверкой «генерал-лейтенанта Константинова» – не узнать первого заместителя министра обороны СССР маршала Рокоссовского, в обязанности которого входило командование союзными войсками в Западной Европе в случае начала войны, было трудно, но Красная Армия продолжала играть в любимые игры, маскируя таким образом своих военачальников. Ну да это их дело – каждый вправе обеспечивать секретность своими методами, лишь бы они были действенны. Главное было не в этом – маршал сообщил союзнику, что СССР планирует нанести ответный удар по одному из американских объектов на Дальнем Востоке ядерным боеприпасом мощностью в 500 килотонн, находящимся на принципиально не перехватываемом современной ПВО США носителе. Фельдмаршал был информирован о наличии в СССР ядерных боеприпасов мощностью от 20 до 50 килотонн; более того, однажды он даже присутствовал на испытаниях в Казахстане, но о наличии термоядерного оружия дорогие союзники «позабыли» сообщить, или же, если учесть «качественно новый носитель», слухи, сообщенные герром Эрхардом, были верны. И оставалось только пожалеть американцев – если бы фельдмаршал умел жалеть врагов.

Вернувшись в своих раздумьях к скучной, но жизненно необходимой экономике, Роммель констатировал наличие резкого контраста между положением дел в германских финансах и ситуацией, сложившейся в финансах Франции. «Займ освобождения»[132], затем бесконечные американские кредиты помогли удержать экономику на плаву, но и только. Все деньги тратились на закупку американских же товаров вместо развития собственного производства, бросание разовых подачек бастовавшим рабочим, лишавшихся работы частично или полностью из-за американского импорта, и колониальные войны. В итоге постоянный экономико-социальный кризис стал обыденной жизнью лягушатников. Фельдмаршал Роммель не был экономистом – но, как истинный немец, считал, что жить надо своим трудом, а не существовать от подачки до подачки.

Разница в реалиях послевоенных Германии и Франции объяснялась принципиально разными подходами русских к немцам, с одной стороны, и англосаксов к французам – с другой. Русские взяли значительную часть репараций пакетами акций немецких предприятий – при том, что еще с двадцатых годов владельцами свыше 70 % акций германской промышленности были американские корпорации[133], и именно эту собственность янки СССР отобрал, целиком и полностью, в счет уплаты репараций[134]. Технически это было проделано с присущим русским изяществом медведя, грабящего пчелиные ульи, – предприятия ликвидировались, под предлогом «работы на войну против СССР» (а в Германии трудно было найти промышленное предприятие, не работавшее на войну); затем, на той же материально-технической базе, буквально через неделю-две, необходимые для решения юридических формальностей, оно воссоздавалось с тем же составом работников, но кардинально новым составом собственников – немецкие промышленники теряли в среднем треть акций, американцы – все и навсегда[135]. Вой американцев, назвавших случившееся «Великим русским ограблением», описанию не поддавался принципиально, что и понятно, поскольку стоимость конфискованного, по самым скромным оценкам, приближалась к 30 миллиардам долларов. В Германии же реакция была иной – злорадство по отношению к янки, привыкшим строить свое благоденствие на чужих бедах, дополнялось пониманием того, что свое никто уничтожать не станет, так что можно было рассчитывать на то, что победители не дадут пропасть ни промышленности Германии, ни ее работникам. Это отношение разделяли даже немецкие промышленники, резонно решившие, что если бы русские захотели их ограбить, то никто бы не помешал им отобрать все – треть же была, по общему мнению, суровым наказанием, но не грабежом. И ожидания вполне оправдались – промышленность была загружена заказами. Сверхвысокие налоговые ставки, введенные русскими в ходе налоговой реформы – суммарно налоги достигали 90–94 % – объяснялись необходимостью концентрации средств для решения задач восстановления и развития Германии[136]. Эти деньги тратились на обновление основных фондов, сиречь на разработку и производство более современного оборудования, финансирование перспективных исследований, решение социальных задач, прежде всего на восстановление разрушенного жилья и выплату репараций СССР в натуральной форме[137]. Сельскохозяйственные предприятия начали получать товарные кредиты – семенным зерном, минеральными удобрениями, горюче-смазочными материалами, запчастями и новой техникой. Отдавали они их своей продукцией – так и удалось сначала повысить нормы по карточкам, а потом и вовсе отменить их.

Русская экономическая политика сводилась к заполнению германского рынка германскими товарами, при обслуживании данного процесса финансами, находящимися под русским контролем. Важным отличием от похожей политики гитлеровского периода было то, что русские не только не делали ставки на «контролируемый дефицит», но методично вели дело к насыщению рынка товарами и услугами, поощряя частную инициативу в мелком и среднем бизнесе[138]. Французский же рынок в значительной степени заполнялся американскими товарами – и при этом французские финансы, находящиеся под американо-английским контролем, систематически утекали из национальной экономики. Все это обуславливало неуклонно увеличивавшийся разрыв в уровне жизни между Германией и Францией – понятно, не в пользу любителей лягушек. Такого французы простить не могли, но и сделать что-то реальное было не в их хилых силенках – вот и оставалось им исходить пеной из всех природных отверстий, беснуясь в бессильной злобе.

Доходило до того, что во французском Национальном Собрании раздавались воинственные призывы прийти и силой забрать все наше по праву – и контрибуцию, перед которой меркли аппетиты Бисмарка в 1871 году, и границы по Рейну. Примечательно, что сам де Голль отмалчивался, значит, не совсем дурак – с военной точки зрения гипотетический конфликт Франции и ГДР даже без участия великих союзников каждой из сторон не оставлял никаких надежд лягушатникам, увязшим в индокитайской войне, еще и принужденным тратить силы на поддержание порядка в африканских колониях, где черные возмутительным образом не желали работать на благо белого человека. Фольксармее состояло из пятнадцати кадровых дивизий, укомплектованных по штатам военного времени, и пятнадцати «дивизионных учебных центров» – кадрированных дивизий, с полными штатами офицерского и унтер-офицерского состава, а также комплектов вооружения и техники. В угрожаемый период они в течение недели превращались в полнокровные дивизии – пока что так были развернуты только пять, не хотелось призывать в строй высококвалифицированных рабочих из промышленности, тем более что острой нужды в этом не было. С учетом прошедшей реорганизации армии по русскому образцу, вместо прежней структуры 1 + 2 + 1 (один танковый, два панцергренадерских и один артиллерийский полки) для танковых дивизий, и 3 + 1 (три пехотных и один артиллерийский полки) для пехотных, к русскому правилу 3 + 1 + 1 + 1 (три танковых, мотострелковый, артиллерийский и зенитный полки – для танковых дивизий; три мотострелковых, танковый, артиллерийский и зенитный полки – для пехотных), ныне дивизия Фольксармее по своим боевым возможностям, даже не считая перевооружения на новую технику и освоения новой тактики, более чем вдвое превосходила соответствующую дивизию вермахта. Еще следовало учесть фольксмилицию, аналог прежнего ландвера и ландштурма, силы вооруженной охраны правопорядка, укомплектованные контингентом старших возрастов и с ограничениями по здоровью, но имеющими полноценную военную организацию и вооружение, вплоть до артиллерии и бронетехники – в военное время территориальные округа превращались в резервные дивизии, пригодные не только для гарнизонной службы и борьбы с партизанами, но и для решения фронтовых задач в не слишком сложной обстановке, что давало еще семнадцать дивизий. Итого сорок семь – и с учетом вышеназванного качественного превосходства, полностью развернутая Фольксармее была гораздо сильнее, чем вермахт 1 сентября 1939 года (59 дивизий, начало Польской кампании) – при том, что теперь русские были союзником, не надо было ни ждать от них удара в спину, как тогда от англо-французов, ни готовиться к последующей войне с ними, как уже тогда замышлял сумасшедший ефрейтор. И надо было обладать интеллектом французского парламентария, или такого их писаки, как некий мсье Фаньер, чтобы вообразить, будто СССР окажется в стороне от германо-французской войны, если такая начнется! Ведь Советы вложили в ГДР немалый капитал, и никак не рискнут его потерей?

И русские уже показали свои намерения! К тридцати дивизиям ГСВГ (чье присутствие было давно установлено разведкой Атлантического Союза), буквально в последнюю неделю прибыло еще четыре. Заметно была усилена авиация – добавилась еще одна дивизия на МиГ-15, три полка ночных перехватчиков Як-25, два полка бомбардировщиков Ил-28. И не следовало сбрасывать со счетов даже таких союзников, как итальянцы – те, кто видел учения новой армии Народной Италии, не скрывали своего удивления, впрочем, Роммель припоминал, что в сорок четвертом и красные бригады гарибальдийцев, обученные и вооруженные Советами, показывали боеспособность, не уступающую вермахту. Сейчас итальянцы могли выставить двадцать одну дивизию, также «стандартизованного» шестиполкового состава – при том, что Муссолини в лучшие времена имел семьдесят три, но трехполкового (два пехотных, один артиллерийский) состава и несравненно худшего качества; еще наличествовало не менее пяти дивизий «народных карабинеров», сейчас занятых в основном на Сицилии, но также способных к поддержанию порядка в тылу; наконец, СССР имел в Италии, помимо авиации и Средиземноморской эскадры, еще две стрелковые дивизии и одну – морской пехоты. И восемь дивизий Венгерской народной армии также следовало учесть как реальную силу; были еще румыны и поляки – этих слать на фронт фельдмаршал бы не рискнул, но обеспечить оккупацию занятой территории, подавляя сопротивление недовольных, они были вполне способны. Не исключена была даже такая экзотика, как китайцы – под эту марку русские еще два года назад вербовали в ГДР кадры офицеров и унтер-офицеров, кто бы согласился за хорошие деньги помочь с дрессировкой этих желтых обезьян до подобия армии – и судя по тому, что было в Синьчжуне (если там действительно работали китайцы), процесс дал хорошие результаты. В крайнем случае тоже для оккупации территории пригодятся, хотя бы английской, вот будет унижение спесивым лордам!

Так что план будущей войны был для Роммеля очевиден. Как можно быстрее занять территории Франции, Голландии, Бельгии, Португалии, Дании, Норвегии, высадиться в Англии, подавив сопротивление самым жестоким образом. Выйти к естественным границам европейского континента, не оставляя США ни малейшего плацдарма для высадки. После чего начнется второй этап – воздушно-морской. Который, возможно, через несколько лет завершится признанием янки существующего положения – их выбрасывают совершенно из Старого Света; если вам охота, сидите в своей «доктрине Монро».

Шарль де Голль

Президент Франции в эту ночь тоже не спал. Также сидел в своем кабинете, за столом, заваленным бумагами.

Отдельно лежали газеты – включая английские и американские, доставленные авиапочтой. Увидев заголовок на передовице «Вашингтон пост», де Голль поморщился, как от зубной боли.

Проведя в России почти год, при формировании корпуса «Свободной Франции», генерал достаточно пообщался с русскими, чтобы выучить не только язык, но и множество идиом. И слово «шельма», на его взгляд, наилучшим образом подходило к автору этой статьи, по недосмотру включенной секретариатом в список представляемого к прочтению первому лицу!

Этот месье Фаньер действительно был дальним родственником тому авиатору, погибшему еще в начале века при попытке пролететь между опор Эйфелевой башни (будучи в России, де Голль с удивлением узнал, что даже это событие оставило в русском языке след выражением «пролетая как фанера над Парижем»). Пойди месье Фаньер по пути своего родственника, это можно было бы лишь приветствовать – но угораздило же его заняться журналистикой! Сначала, в тридцатые, он был ярым сторонником «Огненных крестов», едва ли не большим антикоммунистом, чем сам глава, полковник де ла Рок[139]. После позора Компьена месье Фаньер, только что кричавший о «смертной битве с бошами до последнего француза», немедленно предложил свои услуги режиму маршала Петэна и начал воспевать «древнее германо-франкское родство», «Европу, объединенную величайшим из немцев, рейхсканцлером Адольфом Гитлером», «долг французов доблестно сражаться за Еврорейх против монголо-еврейских большевистских орд, не жалея своей крови и самой жизни». Когда же пришло время освобождения, месье Фаньер сумел не попасться «партизанам последнего дня», любящим казнить нацистских пособников, не утруждая себя юридическими процедурами, и заявился в американскую комендатуру – не к небогатым англичанам и не к склонным вешать подобную публику русским, – где и предложил свои услуги янки. И абсолютно не брезгливые американцы охотно взяли «убежденного защитника демократии, борца с безбожным коммунизмом» к себе на службу.

Французский аристократ с фламандскими корнями, Шарль де Голль терпеть не мог бошей по целому ряду причин, в число которых входило и то, что его утонченность была принципиально несовместима с грубостью немцев и с их казарменным юмором, но иногда и его посещала мысль, что эту пишущую публику следовало бы отдать в распоряжение полусотни самых свирепых германских фельдфебелей для обучения страху Божию, приказав не считаться с потерями среди обучаемых. Примерно так же, как наемные инструкторы из ГДР в Маньчжурии дрессируют китайцев.

Словоблудие месье Фаньера после Сиани крутилось вокруг трех тем. Во-первых, красные никогда не посмеют нанести ответный ядерный удар по территориям, находящимся под управлением США, поскольку это будет означать начало Третьей мировой войны; во-вторых, Сталин не посмеет нанести удар по китайским городам, неизбежно приводящий к массовой гибели желтых, поскольку при заявленной у коммунистов интернациональной идеологии это неизбежно приведет к бунту в большевистской партии и отстранению Сталина от руководства СССР; в-третьих, если Советы осмелятся начать войну в Западной Европе, то их ждет неизбежный разгром – да, вначале красные будут продвигаться, большими потерями оплачивая каждый метр захваченной европейской земли, но затем, по мере того как лучшая в мире американская авиация, действующая с баз, расположенных в Великобритании, будет громить промышленные центры и транспортные узлы советского блока, монголо-германские орды сначала медленнее, а потом все быстрее и быстрее начнут отступать под натиском победоносных армий Атлантического альянса. И отдельным вопросом – есть ли у СССР атомное оружие, или же Сталин блефует, пытаясь выдать свое бессилие и страх за истинную мощь. После Шанхая месье Фаньер исчез из Франции, словно призрак, и вот теперь обнаружился за океаном, где выдает себя за «знатока и эксперта» европейских дел. Бегло просмотрев его очередной опус, де Голль не мог понять – неужели у американцев не нашлось умных людей, если они печатают вот это?

Если коммунистическая революция в России совпала по времени с мировой эпидемией испанского гриппа, то, как вопрошает месье Фаньер, не значит ли это, что коммунизм также сродни вирусному заболеванию, поражающему в мозгу и психике святые для каждого цивилизованного человека принципы «собственность, семья, религия, порядок»? Становится ясным быстрое распространение этой болезни. И Гитлер, оказывается, радел о благе всего человечества, желая всего лишь выжечь очаг заразы, но не учел, что даже германские солдаты, надышавшись в России инфекцией, также заразились и принесли болезнь в Европу, вместе с русскими ордами! Теперь в опасности весь мир – любой, кто общался с советскими или не признает их безусловное зло для цивилизации, тот потенциальный вирусоноситель и должен быть как минимум изолирован от общества. А самым лучшим выходом будет очищение зараженных территорий атомным огнем – ибо заболевшие уже не люди, а коммунисты.

Идиот! Но одно настораживало: в статейке прямо делался намек, что и сам президент нашей «Бель Франс» в войну слишком близко с русскими дело имел, а сейчас явно не спешит присоединиться к долгожданному «крестовому походу» против коммунизма, так не является ли и он?.. Ну, мы тоже по-всякому умеем, как в Лондоне в сорок втором[140]. Когда и если этот Фаньер появится во Франции, с ним всякое случиться может – много чести для такой фигуры официальный суд за оскорбление президента!

Проклятая Россия – если бы она была Мадагаскаром! Она, и только она виновата во всех бедах Франции, начиная со времен Наполеона! Сначала она предательски вышла из антигерманского союза прошлой Великой войны – и накал боев на Западном фронте породил массовый коммунизм уже не узкого круга левых интеллектуалов, а рабочих кварталов, это мировоззрение родилось из ненависти солдат, брошенных в мясорубку Вердена, Соммы и «бойни Нивеля», выжившие уже ничего не боялись на этом свете – и не могли терпеть контраст между полуголодным существованием их семей и вызывающей роскошью буржуазии. Затем маршал Фош сказал верно про Версаль: «Это не мир, это перемирие на двадцать лет», – но проклятые русские больше не захотели быть противовесом Германии, а вступили с ней в союз в тридцать девятом. В итоге в сороковом мы должны были позорно капитулировать – а как быть, если в армии вынуждены были гораздо больше внимания уделять не боевой подготовке, а «искоренению коммунистической заразы», а в мае сорокового альтернативой сдачи Парижа немцам было возникновение в нем еще одной Коммуны. Затем между Гитлером и Россией все-таки вспыхнула война, но тут русские показали свою византийскую натуру: сначала своей кажущейся слабостью соблазнили добрых французов принять участие в Еврорейхе, а затем растерзали этот Еврорейх в клочья, да так, что участь Великой армии Наполеона показалась бы благом. Именно они не допустили Францию в число победителей на Конференции в Штутгарте 9 мая 1944 года – после, по воле США, нас туда все-таки включили, но как бы украдкой, неполноценно, капитуляция Германии перед прочими державами подписана, а с нами нет, и на все требования наконец подписать и договориться о выплате репараций – из Берлина слышатся в ответ лишь смех и угрозы! А Индокитайский кризис, куда именно русские так плеснули масла в огонь, что до сих пор не можем потушить?

Миром правит сила? Армия Четвертой Республики насчитывала сорок дивизий, плюс восемь американских и две британских, развернутых во Франции. Итого пятьдесят – против тридцати дивизий советской ГСВГ и пятнадцати Красного вермахта. Но имелись сведения, что боши могут в короткий срок развернуть еще пятнадцать дивизий резерва, так же как и СССР был в состоянии перебросить из своих внутренних округов от пятидесяти до сотни (оценки различались) дивизий, а еще были итальянцы, которые еще помнили, чьими когда-то были Савойя и Ницца, и вполне могли открыть фронт на юге. Итого на восточной границе советский блок мог выставить более сотни дивизий (а возможно, и полторы сотни) – больше, чем вермахт в сороковом. Когда в 1940 году остановить натиск бошей не смогла полностью отмобилизованная французская армия – 92 дивизии (только в метрополии), плюс десять английских, свыше тридцати бельгийских и голландских.

Сейчас же налицо были, как уже сказано, сорок дивизий. Вот только пятнадцать из них относились к колониальным войскам, где основой рядового состава в Индокитае были воинственные горцы-мео, исторически враждовавшие с вьетнамцами, а в Африке представители местных племен. Еще три «антипартизанские», сформированные на базе Иностранного Легиона, были достойными наследниками «карательного корпуса СС», бывшие вояки Достлера, по которым плачет петля за то, что они не только в России – в цивилизованной Европе творили; однако решено было, что пусть они сдохнут, принеся Франции хоть какую-то пользу. И лишь двадцать две дивизии были собственно французскими, из них двенадцать полного штата, а десять кадрированные. Причем тринадцать колониальных дивизий, три легкие антипартизанские дивизии и одна кадровая французская находились в Индокитае – и вытащить их оттуда в обозримые сроки не представлялось возможным. Еще две колониальных и одна кадровая дивизия, как и части Иностранного Легиона и морские пехотинцы, были заняты в Алжире и удерживали ключевые пункты на побережье африканских колоний, чтобы не потерять саму возможность восстановления полноценного контроля Франции над ними. Так что в метрополии находились всего десять кадровых и десять кадрированных дивизий. Что уступало по боевой мощи даже полностью отмобилизованному Красному вермахту.

Проклятые вьетнамцы – такова их благодарность за принесенную нами европейскую цивилизацию? Впрочем, и французский генералитет на волне победной эйфории 1945 года мыслил категориями прошлых колониальных войн. Мы знали, что в Хайфоне успели разгрузиться шесть советских транспортов, доставивших вовсе не леденцы для детей туземцев, но способность мятежников квалифицированно воспользоваться «подарками» была катастрофически недооценена. И никто не принял всерьез информацию, что на берег сошли и какие-то люди, тепло встреченные коммунистами – инструктора русского осназа.

Мы надеялись, что будет все, как на Мадагаскаре, когда генерал Галлиени, будущий герой Парижа 1914 года, привел остров к повиновению, из пяти миллионов местного населения, истребив больше двух миллионов[141]. Или как на том же Мадагаскаре в сорок седьмом, где вспыхнувшие было беспорядки были подавлены, быстро и жестоко. Тактика казалась безотказной и проверенной – французы контролируют важнейшие города и порты; колониальные войска занимают населенные пункты в охваченных мятежом провинциях; легкие части, усиленные значительным числом авиационной техники, ведут собственно антипартизанские операции. Охрана конвоев возлагалась на мелкие группы устаревших танков (включая такие раритеты, как «рено» еще прошлой Великой войны), поддержанные мотопехотой – считалось, что против необученных мятежников с легким оружием этого более чем достаточно.

Беда была в том, что такими вьетнамские повстанцы были в 1940 году – малочисленными, плохо организованными, без всякой военной подготовки, вооруженными старыми винтовками и пистолетами разных систем – украденными, купленными на «черном рынке», полученными через китайских контрабандистов. К 1945 году Вьетминь стал другим – политика японцев в Индокитае привела к взрывному количественному росту коммунистических отрядов, туда ушли иные солдаты и унтер-офицеры французских колониальных войск и попало какое-то количество французского и японского оружия. В Париже пребывали в благодушии, не веря, что этот сброд может всерьез противостоять регулярной армии, однако очень скоро после советских кораблей в Хайфоне пришла информация о тренировочных лагерях в джунглях, а уже в декабре 1945 года были замечены коммунистические отряды (именно коммунистические, при общей разнородности Вьетминя – подобно тому, как шесть лет назад в Италии русские охотно сотрудничали со всеми, кто против немцев, но накачивали оружием и инструкторами исключительно свои, красные бригады, которые даже присягу приносили «за дело Ленина – Сталина» и имели в штате комиссаров и политработников), вполне прилично обученные и единообразно вооруженные русским и немецким автоматическим стрелковым оружием, пистолетами-пулеметами ППС-43 и пулеметами МГ-42. При том, что прежде у Вьетминя «гочкисы» и «шоши» прошлой войны были великой редкостью – теперь же повстанцы имели и крупнокалиберные пулеметы ДШК, и 20-мм зенитки-«эрликоны», и гранатометы, русские РПГ и немецкие «панцерфаусты», и даже минометы, калибров 82 и 120 мм! И что еще хуже, умели все это применять!

Другой стали организация и тактика партизан. Теперь они подразделялись на местные отряды и ударные части. Первые занимались не столько войной, как поддержанием коммунистической власти в уже находящейся под их контролем местности, и принимали на себя первый удар при карательных операциях. А про вторые сказано выше – уже не ополчение, а вполне приличная легкая пехота, нечто среднее между европейскими и японскими частями такого типа (тактика, за счет обучения русскими, была вполне европейской, бедность материально-технического обеспечения приближала ее к японцам), натасканная на войну в джунглях, имевшая продуманную организацию и вооружение для этой войны. Поначалу таких отрядов у Вьетминя было мало – основной массой было классическое азиатское «пушечное мясо», чья тактика не поднималась выше атак «людскими волнами», а главной ударной силой были «добровольцы смерти», то есть саперы-смертники, расчищавшие закрепленными на телах зарядами взрывчатки проходы в обороне французских частей[142]. Но с течением времени количество ударных частей росло, повышался уровень подготовки основной массы партизан. И была распространена практика, когда раненых ветеранов-«ударников» ставили командирами «территориальных» частей, и они вели с населением интенсивную боевую подготовку – по сути, превращая деревню в тренировочный лагерь, а всех ее жителей – в ополченцев Вьетминя.

С начала 1946 года война пошла по совсем иному сценарию – ударные части мятежников блокировали гарнизоны колониальных войск, после чего посылали к ним парламентеров, предлагая свободный выход в обмен на сдачу им вооружения и военного имущества. Поначалу французские офицеры либо презрительно отказывались от этого предложения, либо вовсе приказывали расстрелять парламентеров. Тогда на гарнизон обрушивался массированный минометный огонь, затем мятежники шли в атаку, применяя правильную тактику русских штурмовых подразделений. Когда от предложения сдаться просто отказывались, коммунисты брали пленных; в случае расстрела парламентеров – нет.

Командиры блокированных гарнизонов по радио просили подмогу. Им высылали механизированные группы быстрого реагирования, состоявшие из танковых, мотопехотных и артиллерийских подразделений. Ввиду специфики рельефа Индокитая выдвигаться они могли только по дорогам. Считалось, что не следует особо бояться засад – так как повстанцы бессильны против бронетехники, пусть и не самой современной по европейским меркам. Так было прежде – теперь же колонны попадали в хорошо подготовленные засады, где танки, бронеавтомобили, грузовики и артиллерийские тягачи подрывались на минах, уничтожались огнем «панцерфаустов», в кузова летели реактивные гранаты русских «рысей», выпрыгивавшие из машин пехотинцы попадали под перекрестный огонь из автоматического оружия. Огромны были потери офицерского состава – у хошиминовцев нашлись подготовленные снайперы, открывшие настоящую охоту на французских офицеров. Сделать с этим ничего не получалось – в заросшем джунглями Индокитае удобных мест для организации засад было столько, что проверять каждое значило гарантированно опоздать.

Усиление тревожных групп привело к совершенствованию тактики мятежников – теперь они ставили управляемые минные поля из старых артиллерийских снарядов, метод саперов еще Первой Великой войны, модифицированный для условий засад во влажных тропиках. На обочине закладывалось сразу несколько десятков фугасных снарядов калибра 105 или 150 мм, вместе с вышибными зарядами, соединенными детонирующим шнуром – с расчетом на одновременные взрывы в воздухе на высоте 3–4 метров, как у немецких выпрыгивающих «шпринг-мин», во время проезда колонны, на всем ее протяжении. Разумеется, саперам коммунистов приходилось приложить большие усилия, чтобы все это соорудить, но у вьетнамцев хватало рабочих рук и усердия, а результат себя полностью оправдывал, практически все пехотинцы и артиллеристы оказывались убиты, ранены или контужены, а оказавшаяся без пехотного прикрытия бронетехника, зажатая на узкой дороге под перекрестным огнем гранатометчиков, была обречена.

После чего перестали быть редкостью случаи сдачи блокированных гарнизонов. Коммунисты повели себя вполне разумно, честно отпуская сдавшихся, – и оказавшиеся перед дилеммой: героически умереть в безнадежном бою или остаться в живых бросив оружие, солдаты и сержанты колониальных войск все чаще выбирали второе. Причем было известно, что ранее проявивших усердие в усмирении мятежников в плен не возьмут – а особо «отличившихся» ждет даже не расстрел, а что-то более жестокое. В результате дисциплина в колониальных войсках падала, а «закручивание гаек» приводило к тому, что участились случаи дезертирства и перехода на сторону коммунистов. Причем были отмечены случаи, когда дезертировали даже немецкие «легионеры»!

Карательные операции по умиротворению мятежных деревень, проводимые в стиле ваффен СС (как уже сказано, в составе «антипартизанских» частей было множество бывших эсэсманов), давали обратный результат – что у месье Хо Ши Мина не было проблем с новобранцами. Мало того, коммунисты ответили террором против французов в Индокитае, методично вырезая семьи французских плантаторов, чиновников, торговцев, технических специалистов. Фактически созданная система колониального управления на Севере оказалась парализованной, поскольку приставить надежную охрану ко всем, кому угрожала опасность, было физически невозможно.

Не оправдался и расчет, что пусть и значительные запасы вооружения и боеприпасов, переданные месье Хо Ши Мину русскими, при столь интенсивных боевых действиях быстро истощатся. Уже в начале 1946 года французская разведка выявила так называемый «контрабандный экспресс». Переброской оружия и боеприпасов по каналам профессиональных контрабандистов – а этот бизнес в Юго-Восточной Азии имеет более чем тысячелетнюю историю – занялась корейская мафия кындаль. Оставалось тайной, на каких условиях русские договорились с корейскими криминальными кланами, но факт оставался фактом, поток оружия и боеприпасов из советской сферы влияния буквально хлынул к мятежникам. Спецслужбы здесь были бессильны – криминальные кланы Азии строятся строго на принципах родственных связей и землячества, у чужака нет ни малейшей возможности туда проникнуть. Срочно организованная береговая охрана была малоэффективна – во-первых, проверить тысячи джонок, ежедневно ходящих по морю в этом районе, физически невозможно, во-вторых, после первых успехов французских пограничников джонки с грузами пошли под охраной вооруженных моторных джонок и быстроходных катеров, имеющих не только крупнокалиберные пулеметы, но и 20-мм «эрликоны». Проблему усложняло всеобъемлющее проникновение криминальных элементов в туземную часть колониальных структур – о каждом выходе в море катеров и патрульных кораблей противник узнавал заранее. Конечно, что-то удавалось перехватить, но, судя по тому, насколько уверенно действовали мятежники Вьетминя, вряд ли это была хотя бы десятая часть грузов.

И была еще одна наглая акция русских, в сорок восьмом. Когда пароход «Сясьстрой», следовавший из Одессы во Владивосток под флагом вспомогательных судов ВМФ и в сопровождении новейших эсминцев «Опасный» и «Отчаянный», в условиях плохой погоды и видимости «сел на мель» у вьетнамского побережья. Причем на месте тут же оказалось большое количество джонок, для помощи «выгрузить часть груза на берег для облегчения судна». Так как погода и впрямь была плохой, в штабе береговой охраны узнали о происшествии с опозданием – и русские эсминцы не дали приблизиться патрульным катерам, угрожая открыть огонь, а когда наземные части все-таки добрались по места высадки, то обнаружили лишь многочисленные обломки деревянной тары и обрывки бумаги в оружейной смазке. На ноту протеста СССР ответил издевательским встречным требованием возместить стоимость груза, злодейски растащенного местным населением. После чего Франции пришлось постоянно держать во вьетнамских водах сильную эскадру, во избежание повторения подобного. Что отнюдь не облегчало тяготы военных расходов для французской казны.

Провалилась и попытка перебрасывать осажденным гарнизонам подкрепления по воздуху, используя в качестве транспорта геликоптеры, а в качестве «летающих батарей» – пикировщики «Доунтлесс». Американские вертолеты «Белл-47» были совершенно не защищены броней, безоружны и могли перевозить всего лишь двоих пассажиров. Они сбивались даже огнем ручных пулеметов, не говоря уже об имевшихся у повстанцев крупнокалиберных ДШК и 20-мм зенитках; «слепая» бомбежка джунглей, за редкими исключениями, была пустой тратой авиабомб. Поскольку конечные пункты их прибытия, в случае блокирования партизанами гарнизонов, были очевидны, потери в геликоптерах были просто кошмарными. Французские инженеры работали над созданием более тяжелых машин, на которых можно было перебрасывать 6–8 десантников в полном снаряжении и установить пару пулеметов в дверях, на турелях, чтобы они не были вовсе уж беззащитными мишенями, но их работы были далеки от завершения, не говоря уже о серийном производстве[143].

Вместо вертолетов пытались использовать «Дугласы Си-47». При наличии рядом ровного места коменданту гарнизона не трудно мобилизовать население, чтобы расчистить полосу. Так же как и партизанам – заранее выставить там мины или поставить в лесу батарею минометов. Приходилось каждый вылет прикрывать звеном штурмовиков, и то не было гарантии. Немногим лучший результат дало применение парашютистов: рассеянные при приземлении, оказавшиеся в джунглях, кишащих партизанами, одиночки были обречены. Массированные бомбежки с поставленных американцами В-17 по деревням, отмеченным на карте как «партизанские» (если там не значилось французского гарнизона) привели к совершенно неожиданному результату: голоду в городах. Ведь если нет работающего сельского хозяйства, то в стране нечего и есть? Принудительное переселение крестьян в места, удобные для подавления бунтов, проблему не решало: можно переместить людей, но не поля. Пришлось прибегнуть к импорту продовольствия, чтобы кормить лояльное городское население, что легло добавочным бременем на французскую казну.

А еще износ авиационной и прочей техники в жарком и влажном климате превысил все допустимые нормы. Ржавел металл, гнила электропроводка, отслаивалась краска (что резко ускоряло коррозию и гниение), машинам требовалось вдвое более частое регламентное обслуживание, аварийность и небоевые потери зашкаливали – это не было заметно прежде, в мирные колониальные времена, но при размахе боевых действий стоимость одного дня войны против «проклятых туземцев» была как при полноценном наземном конфликте в Европе. Становилось понятно, отчего нищая Япония, у которой армия была «заточена» на боевые действия как раз в таких регионах, столь пренебрежительно относилась к технической мощи. Потому что в мокрых джунглях вне дорог (а особенно в сезон дождей) хорошо подготовленный легкий пехотинец с минометом или базукой по критерию «стоимость-эффективность» превосходил танк!

Война стала проклятой бездонной бочкой, поглощающей ресурсы. И очень непопулярной в обществе – первоначальный имперский угар быстро сошел на нет. В частях, посылаемых во Вьетнам пополнением, дезертирство было на уровне войск Еврорейха, отправляемых на Восточный фронт после Сталинграда. Доходило до того, что осужденным преступникам предлагали контракт в Индокитай как замену каторги. Пока спасением была лишь вербовка солдат из малых народностей, вроде уже упомянутых горцев-мео, но по французской традиции туземцы категорически не допускались на посты выше сержанта или максимум командира взвода, а среди французского офицерства назначение в Индокитайскую армию воспринималось как самое тяжкое из наказаний. Война стала гирей, тянущей Францию ко дну, деморализующей общество, подрывающей экономику, расстраивающей финансы. Но она не могла быть прекращена – это стало бы окончательным отказом Франции от статуса одной из Великих держав. Де Голлю так и слышался оскорбительный хохот из-за Рейна:

– Вы даже вьетнамцев победить не можете, а требуете подписания капитуляции от нас? Наверное, в этом веке бог решил, что французская армия нужна лишь затем, чтоб даже туземцам было кого бить!

Де Голль знал о «высоких» боевых качествах танка АМХ-13. Но финансовые соображения играли решающую роль: нужна была исключительно дешевая машина. Также у Франции не было денег на закупку современных реактивных истребителей – фирма Марсель-Дассо предлагала «модель 450», он же «Ураган», примерно равноценный американским Ф-84, но средств на заключение контракта не нашлось. Казну опустошила Индокитайская война. Финансовая катастрофа была бы неминуемой еще год назад, если бы не американские кредиты. И страшно было представить, сколько придется расплачиваться с добрым дядей Сэмом – детям, внукам и правнукам живущих сейчас французов.

И при таком состоянии экономики, финансов, армии и общества еще и начинать большую войну в Европе? С сильнейшим противником, имеющим мощную армию, уже стоящую на твоей границе? При неискорененной «пятой колонне» (коммунистах и прочих левых) в собственном тылу (а ведь начни сейчас их искоренять, это точно вызовет сначала открытый мятеж, затем вторжение). Понятно, что американцы будут настаивать – как на той листовке, в сорок третьем, немец, опасливо пригибаясь, выпихивает из окопа француза под русские пули – «вперед, камрад, в атаку, за Еврорейх». Так ведь янки плевать на Прекрасную Францию, она для них лишь расходный материал! А вот ему, генералу де Голлю – нет! Что бы про него ни писали левые, но он считал себя искренним патриотом, любящим свою страну.

«Президент-акт», говорите? И ваши люди во всех ключевых министерствах? Как зверя меня обложили. Вот только сейчас – ни сместить, ни убить меня не можете. А если я сам скажу, что подаю в отставку – мистер Кэффери, ваш посол, меня еще на коленях упрашивать будет этого не делать! Поскольку ни ваша цепная собачка, Поль Рамадье, вашими стараниями севший на пост премьер-министра, ни другой ваш песик, Анри Рибьер, шеф контрразведки SDECE (который в посольство США на доклад ездит чаще, чем ко мне, в Елисейский дворец), ситуацию под контролем не удержат!

Достаточно вспомнить, что было два года назад, в сорок восьмом. Когда из правительства вышвыривали министров-коммунистов[144]. В ответ получили всеобщую забастовку, организованную красным профсоюзом CGT[145] – в результате и так едва живая экономика была парализована, правительству пришлось идти на существенные уступки бастующим в части рабочего законодательства, непосильные для почти пустой французской казны, чем расплатились – ну конечно, спешно взятым американским кредитом!

Срочно проведенная американцами операция по расколу CGT с изоляцией прокоммунистических профсоюзных деятелей, с треском провалилась – в течение какой-то недели по умеренным профсоюзным лидерам, склонным прислушаться к голосу разума, прошла настоящая коса смерти: их просто отстреливали, как куропаток на охоте, ликвидировав наиболее влиятельных сторонников компромисса с союзниками и правительством[146]. Оставшиеся были поставлены перед выбором: либо они дисциплинированно следуют линии ФКП, либо выходят из профсоюза и эмигрируют, либо ничто земное им больше не понадобится – вопрос лишь в сроках. Как заметил самый известный из сторонников компромисса, из числа оставшихся в живых, в беседе с месье Фуркадом, заместителем директора SDECE: «Месье, предоставить защиту от пули снайпера не в состоянии даже ваше ведомство, а я не могу руководить профсоюзом, сидя в бетонном бункере. Так как мертвецу не нужны даже самые большие деньги, то я выбираю эмиграцию в Квебек».

Рассматривавшийся тогда же план организации ответного террора против коммунистических функционеров был отвергнут англосаксами. Первое же убийство крупного коммунистического деятеля немедленно вызвало бы всеобщую забастовку; задействовать для ее подавления армию было нельзя, из-за реальной угрозы бунта уже в войсках; использование рот республиканской безопасности, укомплектованных людьми ультраправых взглядов, привело бы к началу уличных боев в крупных городах, с непредсказуемыми последствиями. Поскольку военизированная структура у левых уже была: под эгидой все того же CGT массово создавались спортивные, автомобильные, стрелковые клубы, в которых бывшие партизаны преподавали молодежи искусство малой войны. И хоть юго-восток Франции был наконец освобожден от русской оккупации – никто не сомневался, что Советы провели там свою подрывную работу, оставив и агентуру, и оружие, и каналы связи и финансирования. По самой скромной оценке, красные уже тогда, два года назад, могли выставить 20–25 тысяч неплохо обученных, имевших опыт партизанской войны, мотивированных до фанатизма боевиков, которые в случае войны с СССР должны были стать костяком настоящей подпольной армии, насчитывающей никак не менее 100 тысяч человек.

А поскольку с тех пор положение в экономике стало лишь хуже, а молох Индокитайской войны успел пожрать множество новых жертв, то ситуация еще взрывоопаснее, чем в сорок восьмом! Число недовольных увеличилось – и что начнется, объяви завтра всеобщую мобилизацию, «опять на Остфронт», легко предвидеть. Будет еще хуже, чем семнадцатый год в России – и «Ленин», месье Торез наготове, причем у него есть армия, готовая поддержать.

После чего наступит кровавый кошмар. Американцы без колебаний нанесли атомный удар по своей же авиабазе, захваченной красными. А в прошедшую войну большинство разрушений и жертв на французской территории было не от разгрома сорокового года и не от оккупации, а именно от «дружеского огня» англичан и американцев, прокатившихся по Франции как ураган. И что упадет на Париж, когда его захватят коммунисты? И на другие французские города – это ведь не Москву пытаться бомбить?

Но надо что-то решать! Поскольку по тому же «президент-акту» реально французской армией распоряжаюсь не я, а командование Атлантического Союза, то есть американские генералы! И не только в Европе. Упомянутые уже попытки во Вьетнаме воевать «аэромобильно» имели результатом наличие в Ханое парашютно-десантного полка Иностранного Легиона, который американцы настоятельно хотят одолжить, и не просто для участия в китайской авантюре, а для штурма той самой злополучной авиабазы, которую сами же блистательно про***ли! А ведь к гадалке не ходи, там не одни китайцы, но и русские есть. Висельников из бывших СС не жалко – так ведь Сталин французское участие совершенно однозначно воспримет. А сталинское чеканное «своей крови мы не прощаем НИКОМУ» было продемонстрировано только что и именно там. Да как! Нью-Шанхай испепелен вместе с американской дивизией и кораблями, Чан Кайши был назначен Сталиным ЛИЧНО ответственным, когда наши американские «друзья» вместе с Мао своей сверхбомбой «случайно» прихлопнули в Сиани полсотни красных… А после Синьчжуна и совершенно непонятной в своем упорстве американской атаки на советские корабли… дальше – что?! Мало нам Индокитайской войны, так еще не только в Китайскую, но и в Третью мировую влезать? Причем далеко не факт, что на стороне победителя – опять Еврорейх?

И генерал де Голль стал набрасывать на листке бумаги свое завтрашнее обращение к французской нации.

Надеюсь, в Вашингтоне не решат бомбить Париж немедленно, как только услышат? Это даже для нации потомков каторжников, воров и пиратов чересчур!

Из речи президента Франции Шарля де Голля, произнесенной по радио утром 15 сентября 1950 года

Французы! Соотечественники! К вам обращаюсь я в этот нелегкий для нашего Отечества час!

Наша Прекрасная Франция многие века была одной из великих европейских держав. Светочем и средоточием цивилизации и культуры. Когда Германия и Россия пребывали в варварстве, а американский континент был населен краснокожими дикарями. За эти столетия мы знали и взлеты, и падения, но никто не смел усомниться в нашем статусе одной из первых держав мира! Мы только что вынесли самую ужасную войну – и вышли из нее с победой! Но сейчас, всего через шесть лет мира, речь идет не об «имперских амбициях», а о самом выживании нашей страны, нашего народа!

В мировой политике нет друзей – есть интересы. Вчерашние союзники – становятся врагами. В 1943 году в Ленинграде Сталин заверял меня в дружбе, «ради того, чтобы нашим детям не пришлось через двадцать лет снова рыть окопы, отражая германскую угрозу». Прошло всего семь лет – и вот на нашей границе стоит объединенная русско-немецкая армия, готовая на нас напасть ради расширения советского влияния дальше на запад. Америка сделала много для того, чтобы мы могли подняться после разорительной войны, но сейчас она, из своих эгоистических интересов, требует от нас невозможного. Участия в войне – Франции абсолютно не нужной. Точно так же, как Гитлер втянул несчастного Петэна в Еврорейх. Так я спрашиваю вас, французы – хотите ли вы опять на Остфронт, где вас ждет новый Верден или Днепр? Или мы вспомним наконец, что Франция – не Гватемала, и у нее есть свои, а не американские интересы?

США утверждают, что они это первая военная держава мира? Но как верно пишет британский «Милитари Обсервер», оказалось, что доблестная американская армия даже с китайцами не может воевать без атомной бомбы! А «всесокрушающая воздушная дубинка» оказалась картонной, если пытаться применить ее против сильной ПВО. Нам обещали короткий воздушный блицкриг, когда мирное население даже не замечает, что их страна ведет войну – насколько это реально, посмотрите на Китай, что же будет в войне против СССР?! Нет – новая война будет еще более долгой и ужасной, с такими же кровавыми битвами на суше, в воздухе и на море – только еще и с применением атомных бомб всеми воюющими сторонами! И мы, по чисто географическим причинам, оказываемся на переднем крае этой войны – повторяю, совершенно нам не нужной! Нас, против нашей воли, просят занять место в первых рядах сходящихся фаланг, где шансов выжить нет даже теоретически. Все помнят, каким смертоносным ураганом прокатилась по Франции Великая война, сколько жертв и разрушений она принесла. Эта будет еще страшнее!

Оттого я сделал выбор. Сохраняя верность Франции западным цивилизационным ценностям и заверяя США и Англию в нашей искренней дружбе, я заявляю о выходе Франции из Атлантического Оборонительного Союза и аннулировании наших соответствующих обязательств. И требую от Соединенных Штатов вывода с нашей территории своих войск и военных баз. Также, как Верховный главнокомандующий Вооруженными силами Франции, я заявляю, что приказы любых командных структур Атлантического Оборонительного Союза для французских военнослужащих не имеют никакой силы. Франция намерена самостоятельно строить свою внешнюю и внутреннюю политику и сама заботиться о своей безопасности. Мы хотим жить в мире со всеми соседями, как на западе, так и на востоке – и заверяем, что с нашей земли им не стоит опасаться угрозы войны. Но на вторжение, с чьей бы стороны оно ни последовало, наш ответ будет единым – каждый француз будет отважно защищать свою землю! Я надеюсь, что перед угрозой нашей национальной безопасности все внутренние политические разногласия отойдут на второй план. И призываю к сотрудничеству все здоровые политические силы.

Также я подтверждаю, что Франция сохраняет верность всем невоенным – торговым, финансовым, экономическим договорам. Свято почитает незыблемый принцип частной собственности и чтит нашу святую веру. Собственность, семья, религия, порядок – вот то, ради чего стоит жить!

Через час.

Де Голль и Джо Кэффери, посол США

– Господин президент, вы понимаете, что только что подписали смертный приговор своей стране?

– Это надо понимать как военную угрозу, господин посол?

– Нет, господин президент, как вопрос. Прекрасная Франция решила расторгнуть наш союз и пуститься в вольную жизнь? Но тогда простите, дядя Сэм вовсе не заинтересован и дальше оплачивать ее счета. И, больше того, намерен предъявить к оплате все накопившиеся. А ведь кроме кредитов, есть так и не востребованный долг по репарациям Еврорейха. В вопросе об уплате которого, я напомню, нас самым активным образом поддержат британцы. И что выйдет в сухом остатке – Франция, полный и абсолютный банкрот, еще больше, чем Османская империя в последние ее годы. По миру пойдете, лягушатники. С протянутой рукой. И вы, и дети ваши, и внуки ваши – работать будут исключительно на ваш долг. Вы нам всю сумму уплатите, и проценты, и проценты на проценты – до конца века вам расплачиваться, следующего, даже не этого! Как вам такая перспектива?

– Господин посол, вы – мужлан. Не только грубый, но и глупый, если не видите очевидного. Если вы лишь попробуете все это осуществить – Франция просто взорвется, как Россия семнадцатого года. После чего коммунистический блок выходит к берегам Атлантики. Как вам такая перспектива?

– Думаю, господин президент, этого прежде всего весьма не одобрит так называемое «французское общество». К которому вы обращались с вашим «собственность, семья, религия, порядок».

– А меня здесь уже не будет, господин посол. Я подаю в отставку – пишу мемуары и из своего родового имения смотрю, как вы сами пытаетесь разобраться с коммунистами. Вам даже свергать меня не потребуется – думаете, я не знаю, что вы позавчера с месье Рибьером обсуждали? А если, ко всему прочему, будет лишь намек, что я оставил пост не по своей, а по вашей воле, а то и, не дай бог, если я буду убит – начнется такое!

– Ну, и чего вы хотите?

– Чтобы и персонально вы, и те, кто в Вашингтоне, поняли: или я, или коммунисты! Если вас категорически не устраивает второе – то вы будете должны обеспечить мне стабильность, в том числе и финансовую. То есть продолжать исправно оплачивать все счета Бель Франс. И уж простите, но чем скорее вы уберете отсюда свои войска, тем лучше будет и для вас! Или вы всерьез верите, что ваши жалкие восемь дивизий, вместе с парой британских, сдержат стальную лавину Советской армии и Красного вермахта, если в Москве и Берлине решат прогуляться до Ла-Манша?

– Есть еще наша собственность, оставленная вам на хранение по плану «Чертополох». Обеспечивающая развертывание пятидесяти дивизий, в том числе десяти танковых.

– Господин посол, вы арифметикой владеете? Оставим за скобками, что там полно устаревшего хлама вроде не модернизированных «шерманов». Допустим, завтра будет объявлена война – и в соответствии с вашим мудрым планом вы у себя в Штатах соберете личный состав этих пятидесяти дивизий, где-то около миллиона человек. На это у вас уйдет минимум месяц – и еще столько же на переброску через океан. Затем три-четыре месяца обучения (ведь многие рекруты уже свои военные специальности забыли) и боевого слаживания – и это я называю еще предельно оптимистические цифры! Итого ваши пятьдесят дивизий появятся на фронте не раньше чем через полгода, а русские и немцы все это время будут на границе терпеливо ждать? Единственная реальная ценность этих запасов – стать источником пополнения, когда наши промышленные центры будут уничтожены ядерными ударами, а молох новых «верденов» потребует непрерывного питания оружием. Что при этом будет с Францией, мне страшно представить – если в Первую Великую войну наши людские потери были ужасны, а ведь тогда германцы почти не бомбили наши города в тылу! Простите, господин посол, но при войне между вами и русскими Франции выпадает одно – быть вашим авангардом, обреченным на смерть. А это нас не устраивает категорически!

– А если русские нападут, соблазнившись ослаблением вашей обороны после ухода американских войск?

– Я имею сведения, что Сталин сказал месье Торезу, что Советская армия поддержит всенародное восстание против империализма, но не коммунистический путч. И надеюсь разумной внутренней политикой сохранить во Франции классовый мир. Пока мне это удается: коммунизм остается верой французского пролетариата, но не всей Франции! Конечно, если при этом мне не будут мешать! И вы наконец поймете, что Франция это ключевой форпост «свободного мира» против коммунистической экспансии. Не только существование, но и процветание которого жизненно важно и для вас, если вы не хотите эффекта домино. Если не удержимся мы, то очень скоро красные придут к власти и в Испании, у сеньора каудильо с коммунистами какое-то сердечное согласие возникло. И в Голландию с Бельгией уже активно проникает красная зараза, судя по сотрудничеству деловых кругов тех стран с ГДР. Боюсь, что и Англия тогда удержится недолго. И это будет без всякой войны – неужели вы не поняли, что Сталин оказался гораздо умнее, чем мы от него ожидали? Не «мировая революция» на штыках Красной Армии, а экспансия и взятие под контроль – как мы сами поступали с Камбоджей и Лаосом!

– Ну и как вы намерены этому препятствовать?

– Я же сказал – «собственность, семья, религия, порядок». Каждый француз в душе индивидуалист, ему категорически не подойдет сама идея русских колхозов. В сытое мирное время – при «обострении страданий», как верно заметил Маркс, возможно всё. Потому, я повторю – чтобы Франция осталась процветающей витриной свободного мира, это не только мой, но и ваш интерес.

– Я передам ваши предложения в Вашингтон, господин президент. Не знаю, как там к ним отнесутся.

– Надеюсь, что с умом. И самое неотложное – это вывод ваших войск! В напряженной обстановке возможен любой инцидент – и ситуация выйдет из-под контроля.

– Вы имеете в виду, если на границе кто-то выстрелит первым?

– Не только это, господин посол. Может, вы и забыли, как ваши солдаты, войдя во Францию, вели себя здесь как в завоеванной вражеской стране. Считая хорошим тоном устроить погром в ресторане или магазине в ответ на просьбу заплатить. И ни одна приличная мадемуазель не могла выйти на улицу без риска подвергнуться насилию. А что такое «хаулиганизм», вы тоже забыли? А вот мы помним хорошо!

Восток Франции, южнее Нанси.

Вечер 15 сентября 1950 года

– Эй, Боб, ну хватит уже! От твоей губной гармошки у меня зубы болят. Пиликаешь, как гунн.

– Джо, ну а что мне делать? Как начнется, буду подавать снаряды. Ну а пока мне скучно сидеть – потерпи.

Наводчик лишь ругнулся. Мода на губные гармошки перешла в Армию США от побежденных немцев. Почти каждый пленный гунн имел в кармане этот инструмент, который, если не был отобран при обыске, то очень скоро подлежал обмену на еду или сигареты. Ну а что было делать новым хозяевам с обретенной собственностью? Наиболее ушлые у тех же немцев уроки брали – вот так и получилось, что песни, которые исполняли янки, тоже нередко были немецкими. Как та, которую вымучивал сейчас Боб, пытаясь превзойти рев танкового мотора за броневой перегородкой.

– Да здравствует война. Она одна – способна сделать интересной нашу жизнь…

В ту войну было проще – заряжающим обычно негра ставили. Поскольку работа самая физически тяжелая и нервная – когда «тигр» уже разворачивает на тебя башню, а в твоем стволе нет снаряда, что орут заряжающему наводчик и командир? Но теперь прислали в экипаж не новобранца, а матерого сержанта, в возрасте за тридцать, сам здоровенный, едва на свое место влез, кулаки как кувалды, на груди «серебряная звезда», «пурпурное сердце» и еще две медали – и на поганейшую должность заряжающего, не иначе проштрафился парень по-крупному? Тихим старается быть – если его не задевать. Как неделю назад в баре, с ребятами из 13-й пехотной поспорили – и ведь Боб ни слова до того не сказал, смирно сидел, а после вдруг вскочил – и двое лежать остались, а еще кто-то скулил, отползая, и еще собственности заведения ущерб нанесен, и каким-то лягушатникам попутно влетело; причем Боб один натворил больше, чем все прочие парни, вместе взятые! Лучше с ним не спорить – уши, что ли, заткнуть, а то даже в танкошлеме и сквозь рев движка как будто мозг сверлит на одной противной ноте!

Майор, командир батальона, слушая эту перепалку, лишь усмехнулся. Его зудеж гармошки совершенно не задевал, наверное, по причине полного отсутствия слуха. Зато показывало высокий боевой дух подчиненных – как и он, ждут, ну когда же начнется?

Отсюда до Москвы полторы тысячи миль. Грубо считая, пятнадцать заправок танка «Паттон» и столько же ходовых дней. Считая возможное сопротивление русских – ну, умножим на два, даже на три. Все равно выходило – успеем начать и закончить до пресловутых морозов. Поскольку танковая дивизия армии США по боевой мощи превосходит танковую группу вермахта сорок первого года (при немного меньшей численности, но качественном превосходстве техники). А таких дивизий у Америки было не четыре (как немецких танковых групп, дошедших до Москвы и Волги), а двадцать! Правда, гунны на старт вышли в июне и от польской границы, а сейчас сентябрь, и мы еще на Рейне – так разве германские неудачники пример для нас, самых крутых парней и лучших солдат?

Майор тоже был ветераном. В кампанию сорок четвертого он состоял лейтенантом-порученцем при штабе самого великого Паттона – и хорошо помнил славные победные дни, когда доблестная американская армия шла на восток, едва успевая догонять удирающих немцев – и это те самые страшные гунны, что на всю Европу ужас навели и на русских тоже? А лишь появилась «кавалерия из-за холмов», непобедимая Армия США – и враг бежит, не успевая штаны стирать! И сколько до того шуму было, «угроза всей цивилизации», страшная нацистская угроза, но пришли бравые американские парни – и мир спасен! Причем не сказать, что с чрезмерным превозмоганием и большими потерями!

Паттон считал, что от Рейна до Москвы – вполне нам по силам! Правда, за полгода. Но если просто взять расстояние на карте и примерить темпы, с какими мы тогда шли по Франции, ну внести поправку на сопротивление материала? Майор (тогда еще лейтенант) имел честь присутствовать при допросе самого Манштейна, лучшего из германских полководцев, автора плана разгрома Франции в сороковом, всего за три недели! И этот величавый седой герой сказал:

– Мне совсем немного не хватило разбить проклятых русских. Я был побежден не гением их полководцев, и даже не бесчисленностью их орд, а безжалостным «генералом Морозом». Зима в России это что-то ужасное для цивилизованного человека. Потому запомните и запишите – воевать с Советами можно лишь в теплый сезон! Надеюсь, что вы окажетесь успешнее меня.

Майор вспоминал русских солдат, увиденных им тогда же в сорок четвертом. В поношенной форме, нередко немолодые, имеют вид совсем не молодцеватый – похожи не на бравых героев-победителей, а на работяг, только с завода, после тяжелой смены! А вот американские парни рядом с ними хоть на обложку комикса рисуй – все молодые, сытые, во всем новеньком и блестящем – ясно, кто на роли победителей должен быть по праву! И что именно эти потертые мужики, а не бравые ребята из Штатов завладели двумя третями Европы, в том была вопиющая несправедливость – ничего, мы это сейчас исправим! Ведь если уже тогда Советы должны были ставить в строй стариков «за тридцать», а герр Манштейн рассказывал, что гунны творили в России – ужасно, но мы должны были лишить славян человеческого материала! – то сейчас у дядюшки Джо должны быть большие проблемы с набором в армию! Так что и «бесчисленных орд» не должно встретиться на пути!

Прочих же можно было и не брать в расчет. Ясно, что немцы, покоренные и униженные русскими, при первых же наших победах восстанут и перейдут на нашу сторону! Ну а всякие там поляки, румыны, итальяшки – да пусть хоть под ногами не путаются, а то им же будет хуже!

– Эй, Боб! – снова подал голос наводчик. – А отчего тебя к нам и в заряжающие? Тебе ж по чину вполне даже в командиры танка! Или вообще, не в боевое подразделение.

– Полковник приказал, – ответил Боб, – у командира, у тебя, у Фредди (тут он кивнул в сторону мехвода), у каждого свой люк, быстро выскочить, когда нас подожгут. А у меня нет, я должен буду кого-то из вас ждать. Так что предупреждаю – застрянешь в люке, я тебя за ноги и наружу, и мне плевать, что ты при этом переломаешь, или хоть шею свернешь, я в жаркое превращаться не хочу. Тебе в танке гореть не приходилось – ну а мне три раза.

– У них нормальных танков нет, – с сомнением сказал наводчик, – их Т-54 был чемпионом, но в каком году его приняли, в сорок третьем? А наш «сорок шестой»? Тем более там наша авиация все разбомбит – нам после лишь проехать и территорию занять! Так тебя наказали – за что?

– Пришиб одного придурка, который всякие вопросы задавал, – ухмыльнулся Боб, – еще вопросы есть, или заткнешься?

И снова стал мучить губную гармошку.

– И пусть король глядит с холма – мы в бой идем, противник наш, держись!

Майор вспомнил странные слухи из Китая, неизменно опровергаемые как паникерские. Что у красных появились какие-то самолеты, превосходящие наши. Примечательно, что это печаталось исключительно в местных газетах – американская пресса и радио хранили молчание. А подполковник Форест сказал прямо:

– Парни, ну подумайте сами! Может, Советы и придумали что-то лучшее – но сколько у них таких, в сравнении с нашей воздушной мощью? Сколько они могут сделать действительно хороших истребителей – если всю войну просидели на наших поставках по ленд-лизу? За которые, кстати, так и не расплатились, по бедности! Вот сколько у них сейчас этих реактивных «мигов», о которых лимонники с лягушатниками пишут всякие бредни?

– Ну, штук двести, наверное, – предположил капитан Адамс.

– Не двести, а тридцать два! – ответил Форест. – Мой приятель из разведотдела сказал, установлено точно. А в наших ВВС сорок тысяч боевых самолетов, вот и считайте!

Так что майор был уверен – будет приказ, и вперед, за победами, чинами и орденами! А когда мы войдем в Москву, и Россия капитулирует… вот тут среди офицеров тогда возник спор. Одни считали, что мы будем милосердными победителями, в отличие от Гитлера, ну что за дурной тон – убивать всех не разбирая, надо лишь тех, кто не приемлет наших идеалов! Другие же утверждали, что наша американская демократия это, бесспорно, самый лучший политический строй, и кто утверждает обратное, тот просто сумасшедший – однако же кто-то должен и работать на ее благо, и ведь вы не считаете, что все русские, негры, китайцы должны иметь равные права с белыми людьми? Тогда, сугубо в теории, можно было предположить, что чернокожий способен стать президентом Соединенных Штатов, что есть абсурд! Хотя, конечно, истинный джентльмен должен быть милостливым с животными и неграми, если, конечно, они смирны: быть подобием Саймона Легри – это дурной тон! Сошлись на том, что после победы – как наш президент решит, так и будет. А вообще, русские после будут нам благодарны за то, что мы их освободили от сталинской тирании и приобщили к демократии!

Шестьдесят шестой танковый батальон Армии США во исполнение приказа выдвигался к границе, чтобы поступить в оперативное подчинение командования 39-й пехотной дивизии. Пятьдесят пять танков – в роте три взвода по пять машин, плюс два в управлении и еще четыре в штабном взводе батальона. Но «паттоны» лишь в первой роте и в штабном взводе, получены этим летом, вместо «першингов», экипажами еще толком не освоены. Вторая рота на старых добрых «шерманах» с длинноствольной 76-миллиметровкой, третья на новейших легких «бульдогах», которые, однако, «шерману» почти не уступали: вес за двадцать тонн и тот же калибр пушки, в ту войну их бы к средним причислили, немецкий «панцер три» с ними наравне. Ну и в хвосте колонны тянулись с десяток грузовиков с батальонным имуществом и снабжением.

Должны были быть на месте еще засветло. Но эти проклятые лягушатники – их президент сегодня выступил с совершенно возмутительной речью! Надежда, что из Вашингтона быстро вправят ему мозги – ну а пока нас тут сразу стали за оккупантов считать? Когда мы готовы в бой идти, сражаться, а возможно, и умирать, за свободу, равенство, братство, что там еще – этих лягушатников, которых русские в свои колхозы погонят и в ГУЛАГ сошлют, если придут завтра?

Был четкий план передвижения, полученный в штабе. Сколько труда стоит перебросить даже дивизию – если выделить ей «бутылочное горлышко» единственной дороги, колонна растянется на десятки миль! Потому для каждого подразделения существует свой график и маршрут, это и есть важнейшая работа штаба. И вот все полетело к чертям!

Сначала был сломанный мост. Колонна дисциплинированно свернула туда, куда направлял указатель объезда. Затем был какой-то городок, решительно все жители которого не понимали по-английски. Затем выяснилось, что у одного из грузовиков почти пустой бак, а на попавшейся бензозаправке отказались принимать не только американские военные чеки, но даже и доллары! И уж совсем вопиющей в какой-то придорожной забегаловке была надпись на двери – «американских солдат не обслуживаем». Тогда майор удержал парней, порывающихся остановиться и поучить хозяина вежливости – погромили после уже другую лавочку, на которой было написано: «Американцам и с животными вход воспрещен», набили морды подъехавшим французским жандармам, отобрав у них оружие и бляхи, и продолжили путь.

Эти проклятые лягушатники – у них ведь было еще до той войны: «Лучше нас поработят, чем опять Верден», – так открыто писали газеты и кричали политики с трибун! Вот и сейчас – война еще не началась, а на дорогах уже полно гражданских, желающих убраться из опасного места – на машинах, повозках, велосипедах и просто пешком – как было в сороковом году! И вся эта орава, ползущая навстречу, ужасно мешает, лезет прямо под гусеницы – добро, хоть бы дорогу указали, так ни слова в ответ, «не понимают»! А кто-то и «янки, гоу хоум» проорал! Мерзавцы и трусы! А что со мной генерал сделает за опоздание – из графика выбились уже!

– Передать по батальону – увеличить скорость! Делай, как я!

И командирский «паттон», едва ползущий, резво рванул вперед. Не на пределе, мы все-таки не наци в России, людей давить, но кто не отпрыгнет, мы не виноваты! И хрустело, трещало под гусеницами – вот из старомодного автомобиля скакнули в разные стороны пожилой месье и его мадам, за секунду до того, как траки лязгнули по капоту его колымаги. Страшно орала покалеченная лошадь, почти как человек – а что осталось от телеги, по которой проехал танк, можно представить! А ручные тележки лишь хрумкали, превращаясь в размазанные по дороге кляксы. Снизу из толпы слышались крики, проклятия, стоны – то ли свое имущество жалели, то ли кого-то задавили случайно?

– Расступись, лягушатники! – орал высунувшийся из люка Джо. – Мы вас от коммунизма едем защищать! Дорогу солдатам мировой демократии!

Сколько они так ехали, разгоняя толпу беженцев и сокрушая их пожитки – милю, две, пять? Затем и народ с дороги куда-то пропал. И как назло, ни одного целого указателя – пару раз попались, так один был замазан краской, а второй и вовсе поломан! Время было позднее, уже начинало темнеть. Но местность вокруг вроде была похожа на один из участков карты выпуска еще сорок пятого года. Кажется, сориентировались – если прибавим газу, то опоздаем несильно, и есть шанс отделаться лишь словесным взысканием. Поспешим!

Какую-то будку со шлагбаумом снесли походя. В сторону бежали какие-то в форме – плевать! Нам надо тут пройти – и интересы американской армии превыше всего. Дорога снова вильнула в сторону, не так, как должна быть на карте. Подумав, майор решил ехать до первого населенного пункта – а там, хоть пистолетом угрожая, узнать название и сориентироваться. И валить все на штабных умников, не озаботившихся сравнить местность с тем, что было изображено пять лет назад.

Дорога шла через поле, далеко впереди виднелись огни какой-то деревни, а справа, меньше чем в полумиле, тянулась лесополоса. И впереди, развернувшись поперек, стояла машина – полицейская, с мигалкой. И всего один человек рядом – в руке не оружие, а жезл. Вот только даже в сумерках можно было различить, что окраска машины отличается от принятой во Франции черно-белой. Что за черт – неужели… Майор выругался и приказал водителю – стой!

Йозефу Линдену было страшно – встать на пути несущейся танковой колонны, а вдруг раздавит и не заметит? Но статус германского полицейского обязывал – и привычка, что в Германии на неподчинение полиции решались лишь самые отъявленные мерзавцы. Известие с таможенного поста на старой дороге (по ней почти не ездили сейчас, как в десяти километрах к северу проложили шоссе) пришло полчаса назад. И за это время унтер-офицер Линден успел сделать многое… и отправить своего напарника, Клауса, с поручением, мальчишка справится, да и черт знает этих чужаков, а вдруг и вправду будут стрелять? Но полицейский прежде всего обязан выполнить свой долг! Он на своем посту оставался, даже когда русские сюда вошли – и ничего ведь, не только не расстреляли, но даже и на службе оставили?

– Стоять, именем закона! Кто вы и что делаете на территории Германии?

Майор разобрал лишь лающую немецкую речь – уж ее с французской не спутать никак! Кажется, мы в полном дерьме, парни. Если войны пока нет. А впрочем, кто докажет, что мы тут были? Сейчас развернемся и назад, уж все повороты и развилки я запомнил! И в том французском городке молчунов, повторим задуманное – если они нам не помогут, я там всех самых главных арестую и буду трясти, чтоб еще и проводников дал! А вот с этим – прости, дойче полицай, но тебе не повезло оказаться не в то время и не в том месте! Когда честь Армии США никак не позволяет уходить, подобно схваченному за руку воришке!

«Паттон», дав полный газ, наехал на полицейскую машину. И развернулся, гусеницами мешая там все с землей. Полицейский отскочить не успел. Ничего личного – не следовало тебе нас тормозить. А сейчас мы развернемся и уйдем, окей?

И тут 100-миллиметровый бронебойный снаряд врезался в борт позади башни. Лесополоса справа озарилась вспышками выстрелов, не меньше десятка! С шестисот-семисот ярдов по бортам остановившейся колонны! И больше половины из первого же залпа попали в цель!

Попадание в моторный отсек – и «паттон» вспыхнул как свечка. Майор сполз в башню – контуженый или раненый. А Джо вылетел из люка, как пробка из бутылки шампанского, выброшенный неведомой силой. Затем наружу выпрыгнул сержант Боб с ловкостью циркового акробата, скатился в кювет (бывший, по счастью, слева от дороги) и, пригибаясь, побежал назад, к хвосту колонны. Рвались снаряды, горели танки – а сержант с «пурпурным сердцем» бежал, спасая свою жизнь – помня, как он получил эту награду (в армии США положенную за ранение в бою), ну хоть в танке не сгорю! «Паттон», при всей рекламе, оказался дерьмом – горит так же хорошо, как «шерманы» от снарядов «пантер»!

Один из грузовиков горел, остальные были целые – стояли, не зная, что им делать. Сержант заскочил на подножку, крикнул: «Разворачивайся, гони!» Сидевший рядом с шофером капрал из тыловых стал возражать, не было приказа, и как тут ребята? Сержант не стал спорить, а просто ударил его кулаком в голову, вышвырнул из кабины, сам сел на его место и прорычал водителю: «Гони назад! Если хочешь жить».

Сержант Боб Купер и водитель, рядовой Харт, были единственными из 66-го батальона, кому повезло вернуться.

Полицейский Линден действовал точно по инструкции. Получив известие о нарушении границы, он первым делом позвонил в ближайшую воинскую часть. Таковой оказался резервный полк Фольксармее, вернее одна из его пехотных рот и одна из танковых рот, размещенных рядом, – и по счастливой случайности также отмобилизованная и выведенная к границе в «угрожаемый период». Информация пошла и выше, и военному, и полицейскому начальству, и трещали телефоны, и приходили в движение войска – но вот остановить агрессора немедленно могли лишь рота танков, десять старых Т-54, полученные от русских, и неполная рота пехоты, имеющая по штату пулеметы и гранатометы РПГ-44. Зато резервисты отлично знали местность возле своего дома. Старшие возраста, согласно закону – и за прицелами сидели те, кто отвоевал в танке, в том числе и на Остфронте, а не безусые новобранцы.

Позиция, которую успели выбрать и занять, была не из лучших. Но нельзя было позволить американцам ворваться в городок Ферстнер, лежащий прямо на их пути. И надо было продержаться совсем недолго – война это или провокация, но части русских и Фольксармее уже шли на помощь. Десять стволов против пятидесяти – если бы американцы решительно атаковали в первую же минуту, еще неизвестно, чем бы кончился бой! Хотя – оказалось, что у янки нет пехоты! А без нее преодолевать лесополосу, в которой засели стрелки с РПГ, танкам ну очень опасно. И все же – умирать никому не хотелось. Если бы американцы послушались полицейского, развернулись и ушли – по ним бы никто не стрелял. Ну может быть, успели бы перехватить у самой границы. Но американский майор сам подписал приговор и себе, и своим людям.

Первые два залпа были как в полигонных условиях. Повезло, что выбитыми оказались именно «паттоны», одиннадцать из двадцати одного, даже не успев вступить в бой. Все же у американцев еще оставался последний шанс – немедленно отступить, – да, по обстреливаемой дороге, и были бы потери, но больше половины батальона бы спаслись! Но не было в эфире голоса командира, никто не управлял боем в первую минуту. Действия янки были в общем верны, если принять наступательную тактику – вторая рота вместе с остатками первой затеяла перестрелку, пытаясь сковать противника, в то время как легковооруженные и слабобронированные, но резвые «бульдоги» третьей роты рванули по полю в обход. Их встретил огнем левофланговый взвод и еще гранатометчики, успевшие перебежать под огнем на левый фланг обороны.

И тут со стороны Ферстнера показались советские Т-55, батальон с мотопехотой, совершившие спешный марш в помощь немецким товарищам. Развернулись по полю и зашли американцам в тыл, ударили в корму и по бортам – гвардейские экипажи стреляли убийственно метко, даже в темноте, из стабилизированных 105-мм пушек с ночными прицелами. Американцы, охваченные уже с трех сторон, оказались в безнадежном положении, не отступить, и даже в плен не сдаться, как это сделать в танковом бою? Последними сгорели остатки третьей роты, четыре «бульдога» были подбиты гранатометчиками уже возле лесополосы.

Немцы потеряли четыре танка и двадцать шесть человек убитыми, считая и пехоту, раненых было свыше сорока. Советские отделались перебитой гусеницей на одном Т-55. Американцы потеряли все танки и машины, кроме одной, удравшей в самом начале боя. Было и пятнадцать пленных, из экипажей подбитых танков, и тыловики из грузовиков.

– Ну вот, повоевали! – сказал советский комбат немецкому гауптману-резервисту. – Ну что, теперь «дружба-фройдшафт»? Дай пять, немчура!

И протянул руку. Немец пожал – зная, что у русских это не только приветствие, но и признание дружбы.

– Однако не похоже, что они шли воевать, – заметил гауптман, – без пехоты, без разведки, без дозора, походной колонной. Даже для самоуверенных янки это слишком. А пленные говорят, что имели приказ лишь на перебазирование. И что просто заблудились.

– А это уже те, кому надо, разберутся, – ответил комбат, – пока что первый бой мы выиграли. Хорошо б и завтра так же.

– Думаете, товарищ, будет война?

– А куда деться? – сказал комбат. – Если уж пошла такая пьянка, танки десятками горят, ну прямо как на Одере! Тьфу – ты уж прости, камрад.

– Я тоже был на Одере, – произнес гауптман, – был ранен у Цедена. Седьмой танковый корпус, 24-я танковая дивизия. Не СС.

– Ну а я как был тогда в Первой, у Катукова, так и сейчас там, – ответил комбат, – а что до прошлого, то у нас говорят, «за честную драку не судят». Так что давай вместе думать, как действовать, если завтра пиндосы продолжат с утра.

Гауптман слова не понял. Комбат пояснил:

– Было дело, пересекался я с одним из осназа, так он американцев именно так называл, «пиндосы». С презрением – видать, это оскорбление у них такое. Наверное, сильно его достали – он тогда уже намекал, что мы с ними сцепимся, долгого мира не будет. Прав ведь оказался – интересно, где он сейчас?

Однако же в ушедшем наверх подробном рапорте, написанном совместно и советской и немецкой стороной, факт, что американцы шли, совсем не готовые к бою, был отражен. Что в дальнейшем внесло лепту в мирное урегулирование инцидента. Хотя в ту ночь в войсках Первой танковой армии и немецких дивизий на ближайшем участке границы (дальше информация на «низовом» уровне не успела дойти) были убеждены, что завтра начнется война.

И встанет в следующем году на обочине дороги, неподалеку от городка Фестнер, скромный памятник немецкому полицейскому Линдену, до конца выполнившему свой долг. Бронзовая статуя с портретным сходством, в руке поднятый жезл, а ограда, по утверждению жителей городка, из брони сгоревших «паттонов».

А его напарник, полицейский Клаус Фукс, будет награжден советской медалью «За боевые заслуги». За то, что по приказу Линдена, реквизировав велосипед, встретил подходившие русские танки и дальше ехал на броне командирского Т-55, указывая дорогу. В то же время из жалованья Фукса вычтут стоимость велосипеда, попавшего под гусеницу танка – что владельцу возместят из муниципальных средств. И начальник участка герр Краузе по-отечески разъяснит молодому полицейскому, что война войной, но чужое имущество надлежало не бросать на дороге, а прислонить к забору, где оно было бы в сохранности.

На той стороне ночь и следующий день также были беспокойными. Сначала в штаб Седьмого армейского корпуса США доложили о слышной с той стороны границы стрельбе, похожей на шум боя. Затем в американскую комендатуру прибежал наконец сержант Купер и стал кричать, что его батальон уничтожен русскими. Войска подняли по боевой тревоге и стали звонить на место дислокации батальона, как прежнее, так и новое по плану. Получили ответ о полной тишине и спокойствии. Французы же сохраняли полнейшее молчание и на сотрудничество не шли. Наконец, еще раз допросив Купера и проанализировав карту, поняли, что произошло. После чего уже командование корпуса охватила паника – в отличие от каких-то майоров, высшие чины хорошо представляли, что будет с тремя вверенными им дивизиями, оказавшимися перед десятью русскими и немецкими, если разведка не врет. Штаб армии связался с Вашингтоном, там настоятельно указали решить дело миром.

И проклятые немцы еще и успели первыми выставить дипломатический протест! На каком основании войска США вторглись на территорию ГДР и совершили акт неспровоцированной агрессии, убивая граждан ГДР, включая гражданское население (строго говоря, мобилизованных резервистов можно назвать и гражданскими людьми) и нанося ущерб собственности?

Еще в утренних газетах появились показания пленного янки, сержанта Джо Портера. Который утверждал, что, находясь в танке вместе с командиром батальона, майором Бойдом, видел, что тот был пьян, как свинья, и сам не знал, куда ведет вверенную ему часть. А когда понял, что заехал в Германию, то приказал – ребята, надерем им всем задницы, чтоб помнили навек! И не видел, что немцы держат нас на прицеле.

Так что на следующий день границу возле города Фестнер пересекли не американские войска, жаждущие мщения, а джип с белым флагом. Представитель американского командования, прибывший, чтобы узнать о судьбе военнослужащих армии США (войны пока нет – значит, пленными их считать нельзя?), увидел лишь дорогу, заставленную горелым железом, и на ее фоне с полсотни усталых, но гордых победой немцев с шестью исправными танками. И советские Т-55 без единой царапины: «Подошли после, все было кончено без нас». После чего гостю был показан холодильник местной колбасной фабрики – «а что вы хотите, сэр, тел было слишком много для морга нашей больницы», – забитый трупами, нередко в виде фрагментов или обожженных до полной неузнаваемости. И предъявлен счет, заполненный с немецкой пунктуальностью, на оплату услуг – транспортировка тел, работа судмедэкспертов, электричество для холодильных камер, даже компенсация убытков фабрики из-за невозможности нормального складирования обычной продукции – все оплатите, и можете забирать останки своих «героев», транспорт и погрузка ваши. Потраченные боеприпасы, так и быть, в счет не включены – и не надо злиться, сэр, это ведь ваши люди вторглись на нашу территорию и убили служителя закона? Что до оставшихся в живых, то они могут быть освобождены лишь после полного урегулирования конфликта.

Сержант Портер после репатриирования заявит, что его слова о пьянстве майора Бойда были продиктованы страшным русским следователем СМЕРШ. А теперь же он желает восстановить честь американской армии! Но этим словам, сказанным после беседы в военной полиции, будет мало веры, ведь Портер сам признал, что однажды уже солгал в угоду заинтересованной стороне. Оттого вопрос, был ли майор Бойд пьян или нет, и была ли это случайность, или намеренная провокация, и если да, то чья – так и останется предметом спора историков, а также вдохновением для писателей и сценаристов. В СССР и ГДР доминирует версия, что инцидент у Фестнера был именно провокацией американской военщины, желающей найти благопристойный предлог для начала боевых действий, и чтобы агрессором выглядела именно советская сторона. В то же время некоторые американские историки, как, например, профессор Салливан, считают, что инициатором были французские патриоты из спецслужб, ради освобождения от «американской оккупации», как нередко называли нахождение Армии США на французской территории левые политические силы, прежде всего ФКП.

От «инквизиции» – в штаб ГСВГ.

С визой министра обороны маршала Василевского

Не оглашать участие в бою советских войск. Отличившихся наградить, но без огласки. Политорганам разъяснить личному составу: для американцев будет позорнее потерпеть поражение от немцев, а не от нас.

«Правда», 16 сентября 1950 года. Новая провокация американской военщины

Вчера, 15 сентября, танковая колонна Армии США пересекла границу ГДР в районе городка Фестнер, округ Лотарингия. В бою с частями Фольксармее агрессор был частично уничтожен, частично отступил. Есть жертвы среди военнослужащих Фольксармее и гражданского населения, нанесен ущерб городскому хозяйству. Послу США вручена нота и заявлен решительный протест.

(Действительно – все только правда. Так как один грузовик с двумя американцами успел удрать, то можно считать это за «частичное отступление». Полицейский Линден не находился на военной службе, и раздавленный танком полицейский автомобиль числился в муниципальной собственности. Ну а что было изустно сказано американскому послу, то не могло быть напечатано, исходя из приличия – немецкая брань по выразительности не уступает русской. Если же отфильтровать выражения – то Фольксармее уже давно охота расплатиться с вами за удар в спину в сорок четвертом. И на этот раз мы назад оглядываться не будем – с нами русские и Бог!)

«Берлинер цайтунг».

Интервью с гауптманом Эрихом Штраубом, командиром танковой роты 71-го резервного полка 4-й территориальной дивизии Фольксармее

Американцы? Их даже не интересно было бить! Иные из полигонных упражнений были труднее. Полсотни мишеней, выставленных нам, как на расстрел. Уверен, что мой фельдфебель командовал бы лучше, чем этот майор Бойд. Который точно был мертвецки пьян – только этим можно объяснить его запредельную глупость и агрессивность. Или у янки принято поручать командование идиотам, абсолютно не сведущим в военном деле? Тактический уровень, который они показали, по меркам Остфронта был недопустим даже для зеленого фенриха, кандидата в офицеры, а не для майора, командующего полноценным батальоном! Имея почти шестьдесят танков, в том числе больше двадцати новейших «паттонов», по вооружению и броне равных «тиграм», против моей неукомплектованной роты, всего десять уже не новых Т-54 – и потерять все свои танки, при двух сгоревших и двух подбитых, но годных к ремонту у меня! Какие еще подтверждения американской военной бездарности вам нужны?

Насколько мне известно, муниципалитет города Фестнера намерен требовать от Правительства США возмещения стоимости работ по расчистке дороги от металлолома, мешающего проезду.

«Юманите».

Париж. Фоторепортаж

Фотография – группа американских солдат самого бандитского вида. Подпись – они пришли защищать нас от коммунизма.

Фотография – сгоревшие «паттоны» на дороге. Подпись – …и вот так у них получается нас защищать…

Фотография – улыбающиеся русские военные вместе с нарядными француженками, Марсель, 1944 год. Подпись – …от этих вежливых и культурных людей. Французы, вспомните – разве «русские варвары» позволяли себе то, что «цивилизованные» янки?

Фотография – американские танки давят имущество беженцев на дороге.

Фотография – американские танкисты бьют французских жандармов возле разгромленного магазинчика.

Фотография – разбитая витрина с растоптанными товарами. Видна надпись: «Американским солдатам и с животными вход воспрещен».

«Гардиан», Лондон.

Чем США отличаются от Парагвая?

Пьяный американский офицер устраивает самовольную войнушку, вдруг решив «дойти до Москвы». Доходит лишь до первого приграничного городка, совершенно бездарно погубив вверенных ему людей и технику – при этом он сам и его воинство показывают мастерство, как армия какой-нибудь «банановой республики». Вопрос – чем тогда США отличаются от какого-нибудь Уругвая – лишь тем, что имеют атомные бомбы?

Генерал Эйзенхауэр, Председатель Объединенного Комитета начальников штабов Вооруженных сил США

Жаль, что майор Бойд погиб. Избежал военного суда, разжалования и тюрьмы. Где гнил бы лет двадцать, сволочь! Мерзавец, сделал из Армии США посмешище на всем европейском континенте!

Вашингтон.

Из доклада Комитета начальников штабов – президенту Баркли

По инциденту у Фестнера – сведения подтверждаются. Средний уровень боеспособности танкового батальона Армии США уступает даже роте резервных войск ГДР (аналог нашей Нацгвардии), не говоря уже о гвардейских частях Советской армии. «Паттон» М46 в лучшем случае равноценен последним версиям Т-54. Что касается «шерманов», то их надлежит изъять из войск, по крайней мере в первой линии, для перепродажи союзникам.

Настоятельно рекомендуем увеличить финансирование сухопутных войск – для скорейшего перевооружения на новую технику и повышения уровня боевой подготовки.

В настоящее время широкомасштабный конфликт в Европе между Армией США и советским блоком крайне нежелателен, так как приведет к катастрофе с высокой вероятностью.

Германия, близ Саарбрюккена. 16 сентября 1950 года

Колонны тяжелых танков двигались к французской границе. Как десять лет назад.

Генерал помнил, тогда большинство танков у нас были легкими, «двойки», и даже «единички». Но и этого хватило, чтоб раздавить лягушатников, номинально имеющих большее число сильнее бронированных и лучше вооруженных машин. Но у нас был орднунг, то есть четкое управление и связь, действия по единому плану, одним мощным броневым кулаком. А у них – хаотичное метание едва ли не отдельными взводами, без цели, без «общекомандной игры». И нам хватило трех недель для разгрома французов, дальше было лишь добивание.

Теперь же расклад иной! Русские за нас – и даже не на Т-54, этот танк был революционной машиной, но все же конструкцией военного времени. Слияние же русского гения и немецкой тщательности дало Т-55, без всякого сомнения, лучший средний танк мира! Хотя внешне очень похож на своего предка – но дьявол в мелочах, отличие в деталях! Три года ушло на то, чтобы совместно с конструкторами из Ленинграда и Челябинска доработать дизель В-2, доведя его ресурс до 700 часов, а мощность до 600 «лошадок». А вот пушка была чисто немецкой, у русских отлично выходила баллистика внешняя, но по баллистике внутренней (в канале ствола) Германия была вне конкуренции. Образец Kwk47 удалось втиснуть в чуть увеличенную башню – калибр вырос чуть, до 105 мм, а мощность намного![147] Герр Грабин сумел довести двухплоскостной стабилизатор, благодаря чему вероятность попадания при стрельбе на ходу повысилась с трех процентов до шестидесяти! А еще танк получил новую коробку передач, радиостанцию Р-123, улучшенные приборы наблюдения с цейсовской оптикой, инфракрасный прицел – хотя эти элементы внедрялись и на модернизированных Т-54М.

Любопытно, что в Фолькспанцерваффе даже не Т-55 стал самой массовой машиной. Сначала германские генералы были восхищены танком ИС-2[148], особенно с той же 105-мм пушкой вместо излишне тяжелой и нескорострельной 122-мм Д-25 – при равной огневой мощи этот танк вдвое превосходил Т-55 по защите и совсем немного уступал в подвижности и запасе хода. Русские с охотой уступили лицензию (как раз в обмен на пушку Kwk47), и германские танковые заводы, простаивающие до сорок седьмого года, уже начали было выпуск этих замечательных машин… когда выяснилось, что СССР вывел на полигон нового чемпиона! Причем, вот ведь славянская безалаберность, они сами не оценили поначалу, что имеют! ИС-7, с массой 68 тонн, равной «королевскому тигру», намного превосходил его по вооружению (130-мм пушка С-65), бронированию – и был сопоставим с Т-54 в подвижности и проходимости, имея, в отличие от «кенигтигра», вполне нормальную техническую надежность. Впрочем, советские танковые генералы желали иметь массовый танк весом не свыше 40 тонн и тяжелый танк не более 50 тонн – так как для СССР вероятным полем боя была вся Евразия, включая и Ближний Восток, и Китай, где транспортная инфраструктура была на пещерном уровне, а оттого и техника должна быть легкой. Но для Фольксармее наиболее вероятным был западный ТВД, относительно компактный, с густой дорожной сетью, хорошими мостами – и обороной противника, до предела насыщенной противотанковыми средствами! А потому вполне терпимым был средний танк в 50 тонн и тяжелый в 60 тонн.

У русских был еще один интересный подход – именно на тяжелых машинах, выпускаемых в меньшем количестве, чем средние, велась отладка качественно новых элементов. Для ИС-7 таковым стала комбинированная броня, из стали и стеклопластика с ультрафарфоровыми стержнями, рассеивающая кумулятивную струю. Инженерам с фирмы МАН и из русского «Танкограда» пришлось повозиться, чтобы обеспечить качество, но результат того стоил – принятый в 1949 году на вооружение ИС-7Н (немецкий – русские выразили свое уважение к партнерам) при прежнем уровне защиты весил всего 55 тонн, как «тигр» обычный. Имея еще одну принципиальную новинку – карусельный автомат заряжания, что позволило сократить экипаж до трех человек. Обеспечив скорострельность шесть выстрелов в минуту! И еще шесть пулеметов, в том числе два крупнокалиберных – как компенсация за ограниченный артиллерийский боезапас.

Германские танковые заводы работали в две смены, чтобы покрыть потребность в этой великолепной машине; надо думать, русские от них не отставали. Подход к организации танковых войск был несколько различен: если в Советской армии тяжелые танки входили в состав сначала гвардейских тяжелых бригад, а затем отдельных тяжелых дивизий прорыва, куда, кроме танков, включались артиллерия и мотопехота – то в Фольксармее традиционно остались тяжелые танковые батальоны, при выполнении боевой задачи придаваемые пехотным дивизиям. В то же время шесть кадровых дивизий Панцерваффе были полностью перевооружены на ИС-2 (как новоизготовленные, так и полученные от русских и прошедшие модернизацию); наконец, резервисты отдельных танковых полков (а это уже учет русского опыта) осваивали Т-54М (со 100-мм пушкой). И это было еще не все!

Удачным дополнением к танкам были самоходки, на которых сохранился 122-мм калибр. А также плавающие ПТ-76, а особенно тягачи и бронетранспортеры МТ-ЛБ, ставшие основой для многих специализированных машин – зенитных, саперных, штабных. Еще машины реактивной артиллерии, и самоходные минометы, и разведывательные бронеавтомобили «Пума», и тяжелые бронетранспортеры «тип 54», и буксируемая артиллерия, обеспеченная русскими тягачами АТ-Т, имела достаточную подвижность, чтобы сопровождать танки огнем и колесами. И весь этот боевой механизм был хорошо отлажен, отработано взаимодействие с авиацией – ПВО приходилось обеспечивать простым наращиванием числа стволов, пока что создать по-настоящему хорошую ЗСУ не удавалось, спарка 57-мм пушек на шасси Т-54 хотя и была принята на вооружение, по эффективности сильно уступала батарее обычных С-60, развернутых на позиции со штатной РЛС наведения и СУО, чего не было в «танковом» варианте. Но большое число этих пушек, а также 23-мм ЗУ-23-2 позволяло надеяться, что штурмовикам противника безнаказанно утюжить наши колонны никак не удастся!

При этом сохранялся выпуск заведомо устаревших моделей, таких как «штуги», «хетцеры» и даже «чехи 38». Причина была проста: СССР выдвинул ультиматум Турции: «Или вы покупаете оружие у нас, или ни у кого больше», – а основным поставщиком вооружения для турецкой армии прежде была Германия. И очевидно, что поставлять туркам Т-55 и ИС Сталину не хотелось, но «с плохой овцы хоть шерсти клок» – так, кажется, у русских говорят? Были еще Испания, Афганистан, Иран – страны, вроде бы испытывающие сильное советское влияние, но все же не настолько друзья СССР, чтобы получать новейшую технику – а какое-то количество старья в сорок девятом спихнули даже гоминьдановскому Китаю, и Сталин не возражал! И швейцарцы, закупив еще во время войны партию «чехов», до сих пор требуют поставки к ним запчастей. Велись переговоры даже с французами, до сорок седьмого года имеющими на вооружении некоторое число «пантер», но тут вмешались американцы, и немецкие танки были срочно заменены «шерманами». Хотя в будущей войне, в бою против Т-55 или ИС-7, «шерман» – это железный гроб для экипажа!

Французы удивляли. Сначала они, разоружив свои «пантеры», попробовали запихнуть длинноствольные 75-мм пушки в башни «шерманов», совершенно для того не приспособленных[149]. И что эти гибриды даже обычный Т-54 (не Т-54М) пробивали не далее чем с трехсот метров, а сами были уязвимы с двух тысяч, лягушатников не смущало. Затем они сохранили на вооружении огнеметные «драконы» (они же «индианы джонсы», глубокая модернизация еще довоенного В-1), три огнемета в разные стороны, выглядят ну очень устрашающе, туземцев пугать, – но слабая броня, маломощная пушка, неповоротливость, большие размеры, и в итоге идеальная мишень и самоходный крематорий для экипажа в танковом бою. Но венцом французской глупости бесспорно был АМХ-13! Конечно, авиадесанту нужна поддержка хотя бы легкого танка с противоосколочным бронированием – но всерьез надеяться, что даже орда этих недомерков сумеет выстоять в открытом столкновении с Т-55, уворачиваясь, маневрируя и заходя с борта, может лишь тот, кто никогда не видел танкового сражения. Хотя неизвестно еще, у кого будет больше шансов сгореть первым, у этого легкого недоразумения или старых не модернизированных «шерманов», несколько тысяч которых стоят у французов на хранении. И уж точно им далеко до нас в тактике и организации!

В победе над англичанами и американцами герр генерал также был уверен. Опираясь на опыт совсем недавней войны, где англосаксы никогда не побеждали вермахт даже при равном соотношении сил, а исключительно при не менее чем двухкратном перевесе и полном господстве в воздухе. Второе из названного влекло за собой третье – снабжение обороняющихся германских войск оказывалось полностью нарушенным. Однако сейчас расклад совсем другой – события в Китае показали, что русская авиация с американцами как минимум на равных (если внести поправку на фактор пропаганды), или даже имеет явное превосходство (если все сообщения с китайского фронта истинная правда). И войсковое ПВО Фольксармее было гораздо сильнее, чем у нас во Франции в сорок четвертом. И тактическое мастерство было как минимум не меньше – а вот американцы, насколько сообщала разведка, никак не могли превзойти уровень минувшей войны. Что подтвердил бой под Фестнером, сутки назад – когда командир янки, вряд ли худший в Армии США, показал свою полнейшую бездарность против впятеро слабейшего противника, резервной танковой роты неполного состава. Если только это не было особо изощренной провокацией, «покажи, что ты слаб» – после победной японской кампании у русских стало хорошим тоном цитировать Сунь Цзы, к которому герр генерал относился без пиетета, китайцев за минувшие века били все, кто туда приходил, и стоит ли считать за высшую мудрость обычные правила тактики, маскировки, тайной войны?

Причем и в разведке – преимущество за нами. История повторялась – подобно тому, как в сороковом пронацистские круги во Франции, Бельгии, Голландии, Дании, Норвегии были если не непосредственно пятой колонной, стреляющей в спины своим солдатам, то, несомненно, ценным источником информации, сейчас в этой роли выступали «левые», бывшие у галлов традиционно многочисленными и организованными. Оттого в русских и германских штабах были точно известны численность, вооружение, расположение, уровень подготовки противника, фамилии и даже психологические характеристики их генералов, вплоть до дивизионного уровня – равно как и состояние дорог, мостов, тоннелей, аэродромов. А вот известно ли на той стороне про нас и русских с такой же полнотой и свежестью, это большой вопрос!

С большой вероятностью неизвестно – или французы (которые по замыслу Атлантического командования должны составить основную массу сухопутных сил на западном фронте) так вопиюще глупы, что наступают на те же грабли, как говорят русские? Как и в сороковом, французское командование озабочено лояльностью войск больше, чем повышением их боевого мастерства. Но тогда нам противостояли девяносто полностью развернутых французских дивизий, причем более чем наполовину прикрытых укреплениями «линии Мажино», а также свыше полусотни английских, голландских, бельгийских. Теперь же в приграничных департаментах Франции находятся лишь восемь дивизий, из которых четыре не развернуты и являются лишь складами вооружения с немногочисленным офицерским и унтер-офицерским составом, а также пять дивизий Армии США. Итого девять боеготовых – против двадцати в Фольскармее и тридцати четырех в ГСВГ. Это даже не сороковой год – больше будет похоже на гипотетическую битву вермахта сорок первого с Польшей тридцать девятого! Через месяц выйдем к Ла-Маншу – видно, судьба такая у Прекрасной Франции периодически подвергаться германскому насилию, не иначе как в искупление вины, что Бонапарт когда-то с несчастной Германией совершил.

И не будет последующего поражения – поскольку СССР сейчас это союзник, будет драться за германские интересы, как за свои. Ну а вероятность, что Германия переметнется, генерал даже не рассматривал всерьез. Хотя со стороны русских иногда было заметно пренебрежительное снисхождение и тянуло холодом – как сказал генералу сам командующий ГСВГ Черняховский, «слишком много вы у нас натворили, чтобы это забылось, нескоро еще мы будем дружба-фройдшафт». Но, несмотря на все это, пока русские играли честно, безупречно выполняя все обязательства. А какие-то действия с немецкой стороны – нет уже в Берлине идиотов, каким был ефрейтор! Да и если русские это все же истинные арийцы, как показал их Аркаим, то быть их младшим партнером (а ведь они имели полное право нас в своих рабов превратить!) совсем не позорно, что бы там норвежский королек ни орал! И вообще, о политике пусть герр Сталин за нас думает – а наше дело, когда поступит приказ, быстро и качественно раздавить лягушатников.

И командующий Второй танковой армией Фолькспанцерваффе генерал-оберст Гейнц Гудериан не сомневался, что это ему удастся. Ведь исходный расклад куда лучше, чем в сороковом!

Отчего германскую армию всегда и неудержимо тянет в Париж?

Впрочем, русскую тоже. Как сказал герр Рокоссовский, главком Западного направления, «не удалось нам войти в Париж в сорок четвертом – войдем теперь. И кто не успеет капитулировать – мы не виноваты!»

Есть приказ – не трогать коммунистов. Но любой гражданский, кто будет стрелять по нашим войскам, при поимке подлежит немедленному расстрелу как бандит. А всех недовольных после ждет Сибирь, где Сталин тянет магистраль от Байкала до Амура и строит тоннель на Сахалин. Впрочем, говорят, что и в Германии иные закрытые было шесть лет назад учреждения с колючей проволокой и трубами крематориев тоже готовы принять постояльцев.

Боевой дух войск – высокий. Солдаты и офицеры отлично понимают, что «самое лучшее ПВО – это наши танки на вражеском аэродроме», то есть чем решительнее мы будем рваться вперед, тем меньше вероятность, что атомная бомба будет сброшена на Берлин, Гамбург, Дрезден. Войска уже почти завершили выдвижение на исходные позиции. Придет приказ, мы двинемся на запад, и нас будет не остановить!

Сосед слева – Первая танковая (она же механизированная) армия Катукова. Сосед справа – русская же Третья танковая армия, нацеленная на Голландию и Бельгию. Ну а Первая панцерармее под командой генерал-оберста Гота сейчас готовится разнести датчан! Это не считая пехотных (или по-русски стрелковых) дивизий второго эшелона.

Лягушатники требуют от нас подписать акт капитуляции? Так мы в Париже и подпишем – ждите, скоро придем!

Лидия Чуковская – запись в дневнике от 16 сентября 1950 года

Бедные американские мальчики! Они могли счастливо жить в своей свободной стране, но хотели помочь нам освободиться от тирании. И погибли – а красная Орда торжествует!

Даже отец считает меня предательницей. А я просто не могу считать «своей» Орду, торжество серого быдла, подавляющего любую свободную личность. Я ненавижу это наглое самодовольство, «нам нет преград ни в море, ни на суше», ненавижу эти бравурные марши, радость, что мы победили – глупцы, неужели вы не видите, что всякая победа Орды лишь укрепляет ее? Я ненавижу тех из нас, кто продался, заключив договор – твори, восхваляй Орду, и твой талант будет признан и вознагражден! Анна Андреевна, которой я восторгалась. Ее Левушка, который сейчас пишет про Аркаим, вместе со своим прислужником, Валькой-морячком. Брат Николай, сочиняющий книгу о героях-летчиках. И даже отец, когда-то учивший меня быть свободной. Он сказал, что у меня просто нет таланта, и я оттого стремлюсь вот так, «себе доказать, что ты не пустое место». А по мне, лучше быть бездарностью, но честной, не продавшейся!

Я не боюсь, что завтра атомная бомба упадет на этот проклятый город, пусть даже я перестану быть. Но мне страшно при мысли, что завтра ужасные бомбы Орды сожгут Париж и Лондон, как до того Шанхай – и что высокая европейская культура будет растоптана кирзовыми сапогами. Я поняла теперь, что никогда не считала «своими» серое необразованное быдло, которое составляет, наверное, восемьдесят-девяносто процентов моих так называемых соотечественников. Потому у нас не может быть истинной демократии, это доступно лишь высокоразвитым странам, таким как Америка. В будущей же свободной России – увижу ли я ее когда-нибудь? – власть должна принадлежать лишь интеллигентным людям, а не массе серого быдла! И высшее образование должно быть доступно лишь детям достойных, а не каких-то кухарок и дворников!

И чтобы больше никогда не было никаких «революций». Помня, что главарями большевиков были отнюдь не пролетарии. Во имя свободы – закон может быть милостивым даже к убийцам и ворам, но любой из образованного общества, кто предаст своих, захочет иного – тот должен быть не только лишен всех прав и привилегий, но и уничтожен физически. Превыше всего должен быть закон и порядок, который всем надлежит соблюдать не задумываясь, исполнять беспрекословно – и каждый должен бдить за всеми, чтоб не смели нарушать! Бедный царь был слишком милостив, ну что для оголтелого злодея ссылка в Шушенское – теперь же Орда в тридцать седьмом показала нам, как следует обращаться с врагами!

И тяжелее будет спрос с предавших. Никакое родство не должно мешать справедливости, это жестоко, но необходимо для победы свободы! Прости, отец, – но ты сам сделал свой выбор.

Я ненавижу глупых куриц, наряжающихся по вечерам, чтобы познакомиться с героем военным, мечтая выйти за него замуж и рожать новых рабов. Но сегодня я, одевшись по-праздничному, пройду по улице мимо консульства США[150], мысленно пожелаю американцам победы и уроню на асфальт пару роз. Пусть это будет как кукиш в кармане, – но это все, что в моих силах!

Ленинград, ул. Петра Лаврова. Вечер 16 сентября

– Старшина Остапчук! Так, гражданочка, нарушаем? Документики прошу предъявить!

– Простите, а что я нарушила, товарищ милиционер?

– Ай-яй-яй, гражданочка, мусор на тротуар бросили, и даже не заметили, дальше идете. Это вот что?

Лидия Корнеевна готова была задохнуться от ярости! Милицейский сержант, советская держиморда с тупой самодовольной рожей, вчера из деревни Гундосино приехал, делает замечание ей, потомственной петербургской интеллигентке! Такое лишь в нашей Орде возможно – разве посмел бы британский полисмен так обращаться с приличными людьми? Вцепиться бы ногтями в эту мерзкую харю, но не хотелось после сидеть с камере с вонючими пьяницами и всякой шпаной! Оставалось лишь, опустив глаза, слушать наставления этого полуживотного.

– Тут вам, гражданочка, не деревня, где прямо на улице принято сорить и плевать. А Ленинград, культурная столица, если вам неизвестно. А в этом доме так вообще американское консульство – они увидят, что о нас подумают? А вы – мусор, прямо перед их дверьми, нехорошо!

И милиционер наступил на изысканные розы своим грязным кирзовым сапогом. Лидочке захотелось взвыть. Но нельзя – признают «злостной», вышлют из Питера на 101-й километр, в деревне жить! Ничего, после все припомним – загоним быдло в бараки, где ему и положено!

Из Ленинградского Управления МГБ —

в Службу партийной безопасности

(она же «инквизиция»)

Гражданка Чуковская Л. К., числящаяся в Особом списке под номером В-131 (далее следует подробное описание инцидента на Лаврова). После проверки документов и установления личности была отпущена. В дальнейшем, при следовании по адресу проживания, в контакт с посторонними людьми не вступала.

Предположение об условном знаке при уже налаженном обмене информацией кажется маловероятным – слишком неподходящее место и явный непрофессионализм. В то же время нежелание открыто посетить консульство показывает попытку скрыть свои намерения.

Вывод: указанное лицо желает предложить свое сотрудничество разведке США и демонстрирует свою лояльность.

Прошу разрешения установить за указанным лицом постоянное наблюдение.

Резолюция тов. Пономаренко: «По отношению к указанному лицу начать операцию «Помело», ответственный – тов. Смоленцева!»

Ну что, королева итальянская, пора тебе на самостоятельную роль выходить, сколько можно у Лазаревой в «адъютантах»? Опыта ты уже набралась, материалом владеешь, ну а пробивной энергии тебе не занимать, как ты еще в сорок четвертом в Италии своей сумела на уши все наше командование поставить и до самого папы римского дойти, чтобы за своего героя-рыцаря замуж? И работала «вторым номером» у Анны Петровны нашей очень даже неплохо – посмотрим, каким ты будешь «первым»? Официальный повод – да хоть открытие филиала «Дома итальянской моды» в Ленинграде, еще год назад о том разговор шел!

Пока – лишь зацепиться. Войти в доверие, открыть канал к бывшим союзникам. А уж когда и если зацепим, то можно и целый отдел запрячь, какую информацию будем сливать и какими дозами.

Смешно – Лидия Корнеевна молиться должна бы за твой успех! Потому что если у тебя не выйдет – тебе всего лишь оргвывод, рано еще на самостоятельную работу, но ей минимум сто первый, а максимум по полной согласно закону!

Норвежское море.

Утро 15 сентября 1950 года

Что есть счастье для рыбака – вернуться домой с хорошим уловом. И больше ничего не надо!

Кнуд Эриксен был доволен. Заработок за этот рейс обещал быть особенно удачным – и улов в трюме, и груз на корме, и задаток в кармане! И мотор работал как часы, после того как его в Лервике перебрали, подтянули, отладили – тоже во исполнение своей части договора. Британцы – это истинные джентльмены, с ними приятно иметь дело! И выгодно – ну какой же дурак откажется?

От Шетландских островов до берегов Норвегии и двухсот миль не будет! Для крепкого суденышка с опытным экипажем не расстояние – вот почему занятие контрабандой тут было делом давним, наследственным и почетным. Процветающим даже в войну – особенно в войну, и в эту, и в прошлую. Чего только старому Эриксену не пришлось возить на своей «Марте» – и самые разные грузы, и людей, что в ту сторону, что в эту. И держать язык за зубами, что тоже было оценено – вы спросите, откуда Эриксен знает кое-кого из больших людей в Англии, в том числе и тех, кто носит погоны? Да и медаль за участие в Сопротивлении – это тоже приятно, сыновьям показать и внукам. Вон они все – Юхан, Рагнар, Маркус, Стефен. И Эрик, сын Юхана, старшего сынка – уже работает, вместе со всеми. Шесть человек вполне достаточно для такого суденышка, как «Марта», хотя в сезон не помешало бы нанять еще двоих-троих. Но когда ты получаешь деньги не только с рыбы, лучше, чтобы на борту были лишь свои, на кого можешь положиться.

Мала «Марта», низко сидит на воде. В шторм волны через палубу перекатываются. Зато с сетью удобно работать. И силуэт незаметный, особенно ночью или в туман. Да и ясным днем здесь штиль бывает редко, прячется судно между волнами. Немцам ни разу перехватить не удалось. Сложно военным катерам долго в море болтаться, для другого они созданы – из базы выскочить и сразу назад. Потому германская морская охрана была из мобилизованных и вооруженных траулеров и китобойцев, а от них «Марта» и убежать могла. Самолеты это серьезнее, но тут главное было ночью нейтральную зону быстро проскочить, а у своих берегов немцы рыбаков не трогали, рыба ведь и им нужна! Да и не летают самолеты в плохую погоду, когда штормит и облака низко совсем, как сейчас. Так что – проскочим.

Четыре бочки на корме, укрытые брезентом. Самый ценный груз. За который Эриксен получит, когда выйдет окончательный расчет, больше, чем за пару самых удачных уловов! И погода самая подходящая – туман! Когда большому кораблю очень опасно вблизи берега и скал, но «Марта» такая маленькая, и поворотливая, и сидит неглубоко, а главное, Эриксен уже сорок лет ходит в этих водах и знает их как свои пять пальцев. Через пару часов они выйдут на широту Буде, а там уже рукой подать до Лофотен, цели их путешествия – правда, между островами придется попетлять, но Эриксен проходы знает, куда чужак не полезет ни за что! Немцы там не ходили никогда. Надежда, что и советские столь же благоразумны.

Не то чтобы Эриксен по-особому не любил русских. Просто норвежцы – упрямый народ, и не любезны к чужакам. Тут своим-то прокормиться едва хватает! А как Советы, «освободив» от немцев север, с чего-то решили оттуда не уходить, это было подлинное свинство! Зато оттуда на юг побежали не сумевшие ужиться с колхозными порядками, отчего и в свободной Норвегии стало тесновато. Что не прибавило у Эриксена (и не у него одного) любви к СССР.

Нет, русские вели себя в целом прилично, не грабили, не бесчинствовали. И не загоняли всех в «колхозы», как пугали газеты, привозимые с юга, – что всех на работу строем, и комиссар с плеткой указывает, кому и чем заниматься, а кто будет плохо работать, тому еды не дадут. Но гнули все так, что работать на себя становилось невыгодно. Коммунам и скидки с налога, и горючее дешевле – а единоличников обложили так, что едва сводишь концы с концами, от хорошей жизни, что ли, Эриксен занялся тем, что везет сейчас? Это ведь не контрабанда, если поймают – в этом Советы были неумолимы: капитану судна расстрел, всему экипажу тюрьма, если повезет, а могут и их тоже… И на всю общину штраф, значит, и жене Марте с дочкой Хельгой житья не станет. Конечно, Эриксен был в коммуне очень уважаемым человеком, и не было принято по вековым неписаным законам выдавать своих чужакам; пожалуй, и знал кто-то, чем Эриксен занимается, уж сосед, старый Йен Клаусен, точно догадывался, но с доносом в русскую комендатуру не шел, но по тем же правилам – подставлять под удар всех было очень нехорошо, так что все молчат, лишь пока Эриксена не поймали. Так и в войну было то же самое – общее молчание, круговая порука и угроза попасть в гестапо, если не повезет, но Один и Локи оказались милостивы! Так и теперь.

Что еще остается? Советские не могут понять, чем норвежская община отличается от русского колхоза. А истина в том, что на суровом побережье, где до мая снег лежит и берегом не прокормишься, а на море частые шторма, выжить самостоятельно могут лишь очень большие и крепкие семьи, где много сильных работников. А прочим приходится объединяться в коммуны, поддерживающие друг друга, вместе заботящиеся о детях и стариках, но все же это больше похоже на стаю вольных волков, чем на стадо овец, послушное пастуху. При понимании того, что полностью свободным не выжить, возможность свободы ценилась весьма высоко. Иметь свое судно, пусть не такие как «Фенрир», двухсоттонный китобоец, на котором Свен Матиссен перед войной ходил в воды близ Антарктиды, но и восьмидесятитонная «Марта» тоже вполне соответствует тому, что подобает крепкому хозяину! Стоять на палубе и знать, что ты – капитан, а не наемный работник. Разве это не стоит риска? И кто ходит в море уже почти полвека, с малых лет, давно уже привык к опасностям. В конце концов, немцы так и не поймали. А сегодня туман.

Где сейчас Матиссен, жив ли он? В сороковом, когда немцы напали и сухопутные бежали или сдавались, флот Норвегии, особенно тут, на севере, оставался организованной военной силой до самого конца, целых три месяца. «Фенрир» был мобилизован, получив 47-мм пушку времен еще той Великой войны, исправно выходил в море искать немецкие субмарины, а затем Матиссен увел свой корабль в Англию, и больше про него ничего не известно. А такая мелочь, как «Марта», даже вооружения не удостоилась, хотя могла бы, но и у англичан, и у немцев была граница: что свыше ста тонн, брали во вспомогательный флот, тральщики или сторожевики, а что меньше – дозволяли по-прежнему ловить рыбу.

Да, мало нынче осталось на севере самостоятельных хозяев – кто не хотел подчиниться, убежали, кто на юг, кто в Англию, а кто и за океан. Но и северные, и южные пока еще помнили, что они – норвежцы; и ведь бывало, что и родственники оказывались по разные стороны границы, и никто особо не запрещал им плавать друг другу в гости. А кто-то и возвращался, как сынок Клауссена, Карл, дружок и одногодок моего Юхана, и говорят, что не с добром он вернулся, Юхан у него припрятанный «стэн» видел, зачем рыбаку автомат? Стал у молодых заводилой, правда, пока лишь собираются и песни поют во славу нашего доброго короля Хокона… однако уже грозят кулаками бока намять любому, кто покажется им «трэлем» при русских[151] и недостаточно почтителен к Его Величеству! А когда приезжали в деревню советские из комендатуры, офицер с полудюжиной солдат, так храбрый Карл спрятался и сидел тише воды ниже травы, – а после, напившись пьяным, орал на всю улицу, что скоро наш король вышвырнет вон славянских недочеловеков, да еще и землю Мурман у них заберет. По-честному, Эриксен не возражал бы, если бы все стало, как до войны. Но страх был – в войну все его дети живы остались, а теперь что будет?

А жизнь менялась. Все чаще в этих водах появлялись целые флотилии траулеров, и русских из Мурманска, и немецких из Гамбурга. А в прошлом году в сезон с траулерами приходил большой пароход, на который прямо в море сдавали улов, причем говорили, что там, на борту, из рыбы сразу делают консервы! Если так пойдет дальше, то такие, как Эриксен, станут не нужны – и рыбы в море не останется, и при такой ловле она выходит дешевле. Может, и вправду еще один или два таких рейса, только фунты не тратить, а припрятать – и податься в Англию, где нет никакого коммунизма?

Тут Маркус выкрикнул: там шум мотора в тумане, справа и впереди! И это не рыбаки – что-то мощное и быстрое! Видимость была кабельтова два, не больше, оставалась надежда, что не заметят. Нет – похоже, прямо на нас идет!

Бочки в воду! Проклятый брезент, принайтовлен на совесть! Режьте концы, быстрее! Это вам не какая-то контрабанда! Мальчики суетились на корме, еще минута бы! Но не было ее – из тумана выскочил русский сторожевик, размером лишь немногим больше «Марты», спаренные автоматические пушки на носу и на корме, уже на нас повернуты. И над рубкой антенна куполом – локатор, у немцев на патрульных кораблях его не было почти никогда! Набросились на нас, как пираты на абордаж – с ходу кранцы вывалили, закинули нам на борт «кошки» на тросах, подтянули, и уже русские матросы с автоматами прыгают на палубу – всем стоять, не шевелиться! Юхан пытался что-то возразить, так его сразу уложили мордой вниз. Брезент тотчас же содрали окончательно, и кто-то уже кричит своим на сторожевик:

– Мины! Четыре штуки, готовы к постановке! Как в прошлый раз.

Подходит к Эриксену русский офицер, или унтер, звания не различить, но явно старший у абордажников. И бьет в лицо, при сыновьях и внуке.

– Попал ты, дед, конкретно! Тебе вышак, им лагерь – это если повезет.

Неужели конец? Ладно, сам Эриксен уже пожил – ну а сыновей за что, они ведь лишь то делали, что я скажу? А Эрику шестнадцать еще, ему жить и жить – теперь в страшном русском ГУЛАГе сгниет?

Если б знать. Скинул бы эти бочки за борт в море, наказал бы сыновьям не болтать – и никто бы ничего не узнал! Да и какая разница тому англичанину, мистеру Уолтону, ведь не свое и не за свое платит – ему лишь начальству доложить, что мины у русской военно-морской базы выставлены, – Эриксен хоть и простой рыбак, но долго на свете пожил, чтоб понимать, какой расклад.

Теперь в далеком Лервике мистер Уолтон, узнав, лишь покачает головой, «ай эм сорри», и вычеркнет неудачников из списка живых, найдутся другие, желающие заработать. А мальчикам придется умирать за его карьеру!

Норвежское море, севернее Тронхейма.

16 сентября 1950 года

Боже, пошли нам английский конвой… Тьфу, привязалось – как принимали новенькие «двадцать первые бис» в Бремене, так сами на фрицев стали похожи! И песенка эта, «наш командор – морем просоленный Дениц», уже четыре года как эту сволочь повесили в Штутгарте вместе с прочими «Г». А вот брать в поход свежий хлеб вместо сухарей, хотя бы на первые дни, как у немцев, переняли очень быстро. Разговоры ходят, что у североморцев уже какой-то особый хлеб выдают, который не черствеет и не плесневеет совсем, но мы пока не видели. Узнаем, правда ли, как на север попадем.

Так повелось – что в Ленинграде строят, то на Север ведут летом по Беломорканалу. А зимой и с немецких верфей – через Северное и Норвежское моря, заодно район изучаем, где воевать придется, если что. Время тревожное, так что идем с полным боекомплектом, и как на войне, то есть скрытно, обнаружив чужое судно или самолет, сразу уходили под воду, ну а днем при хорошей видимости вообще старались не всплывать. Никто не сомневался, что скоро начнется – уж если до атомных ударов дошло! Но пока атаковать обнаруженные цели запрещалось, и эта неопределенность даже изматывала – скорее бы уж!

Командир лодки был молодой. Флот рос как на дрожжах, и многие из тех, кто стоял на мостике в войну, сейчас командовали дивизионами и бригадами, или были на высоких штабных должностях. И капитан-лейтенант в сорок четвертом был лейтенантом на одной из балтийских «щук», всего один боевой поход, безрезультатный. Подавал рапорт в сорок пятом, на Тихий океан, но не попал, нашлись лучшие. В сорок шестом был назначен на «двадцать первую бис», командиром БЧ-3 (торпедной), затем старпомом. И вот – командир! Утвержден всего три месяца назад.

Подвигов хотелось – нормальное желание для военного человека. Стать таким, как их комдив, капитан 1-го ранга Бочаров, носящий на груди рядом со Звездой Героя значок белой акулы, у подводников почитаемый не ниже ордена. Свидетельство об обучении у самого Лазарева, «самого результативного из всех подводников всех времен», сотня потопленных, и в подавляющем большинстве не транспорты, а боевые корабли, включая линкоры – помним, что немец Ле Перьер в ту войну потопил триста, так то были всякие шхуны и тому подобная мелочь, идущая без конвоя, и сравнивать смешно! А на севере мы будем служить под командой Видяева, который не только с «акулой», но и, как рассказывают, сам на легендарной «моржихе» в боевые походы ходил! И ведь Лазарев до войны никому на флоте не был известен – значит, талантом поднялся, а Родина отметила. И грех завидовать – хотя за Балтфлот обидно, прежде единственный Краснознаменный из всех четырех флотов, а в войну оказался на последнем месте по успехам. Причем оттого, что, как говорят в кают-компаниях, «это единственный флот, куда Лазарев не успел». Адмирал Победы – так не одним армейским у себя маршалов Победы иметь? И, судя по фото в газетах, не старый он еще – значит, если постараться, и самому таким стать пусть трудно, но возможно?

О том, что он сам, может, больше не увидеть берег, капитан-лейтенант не думал. Не приходилось ему воевать на Балтике в сорок втором, идти через Гогландский рубеж. Война казалась ему подобием японской кампании сорок пятого, «третьего лазаревского удара» – опыт тех боев на западных флотах изучали подробно.

– Товарищ командир, радиограмма! – доклад из радиорубки. – С кодом, для вас!

Уже в расшифрованном тексте код, известный лишь командиру. Вернее, записанный в кодовой книге, запертой в командирском сейфе. Капитан-лейтенант прочел и напрягся – цифры означали вскрыть пакет номер один, из числа хранящихся в том же сейфе. «Красный» пакет – цвета обычного, но все на лодке знали, что в нем приказ на случай объявленной войны. Согласно инструкции, командир известил старпома и замполита (последний исполнял еще обязанности корабельного особиста), и все вместе сначала по радиожурналу убедились, что радиограмма принята без искажений, затем по кодовой книге, что приказ расшифрован правильно, наконец командир извлек и вскрыл пакет, у всех на виду. То самое, что и ожидалось – занесли в корабельный журнал, расписались.

Подтверждения на берег не посылали – поскольку радиограмма была передана дважды. Согласно уставному порядку, на флоте есть три варианта организации радиообмена. Первый – текст не повторяется, в конце особый код, «запрос квитанции», это значит, что мы должны были ответить коротко, «понял, принял». Второй – и основной, для связи именно с лодками – когда квитанции не требуется, в этом случае текст передается два раза, для надежности. Есть еще третий, для исключительно важных сообщений, тоже код в конце – требование передать назад всю депешу, расшифрованную и по новой зашифрованную уже нами – бывает очень редко. Ну а здесь, если передали два раза, значит, нашего подтверждения не ждут. И правильно – зачем нам в эфире шуметь, свое место выдавать и добычу пугать?

Короткое обращение к экипажу. Замполит прошелся по отсекам, поговорил с людьми, вернулся – доложил, настроение боевое. Штурман, наше место? Согласно приказу – при нахождении севернее 65-й широты, продолжать следовать в Нарвик, южнее – нам нарезан квадрат с координатами… в общем ясно, топить всех, кто входит и выходит из Тронхейма! Поскольку наши наверняка пойдут с севера освобождать Норвегию от ига англо-американского империализма, и для врага приморский фланг, а особенно коммуникации по морю, первостепенную роль играют – так что устроим американцам то, что Лазарев фрицам на севере в сорок втором! Пока враг еще по-военному не перестроился, систему конвоев и охрану водного района не наладил. Не одним же немцам «жирными годами» хвастаться!

Боже, пошли нам английский конвой… Надо эту «трофейную» песенку под советские реалии переделать, а то там дальше и про Деница, и про фюрера, и про крест с дубовыми листьями. Хотя лодка у нас немецкая, но нет больше кригсмарине – есть Фольксмарине ГДР, где даже в присяге «клянусь выступить на защиту германского социалистического Отечества, в одном строю с Советской армией и Флотом». А ведь немцы к началу той войны не были готовы, больших и средних лодок у них насчитывалось едва три десятка и мелочи еще десятка два. А у нас сейчас две сотни не хотите – и еще в строй вступают, в Бремене достроечный бассейн фирмы «Дешимаг» субмаринами забит, а это лишь одна из немецких верфей, и Ленинград, и Молотовск, и Сормово тоже стараются! Старые лодки из боевого состава выведены все, ну может, что-то в учебных отрядах осталось – уж если дошло до такого расточительства, как субмарины на вечные стоянки, памятниками и музеями: в Ленинграде в прошлом году Л-3 поставили, в Гавани на Васильевском, прямо напротив учебки подплава, в Кронштадте – «Пантеру», которая еще в 1919 году отличилась, в Таллине – «Лембит». Хотя пропаганда морской службы, особенно среди молодежи, тоже дело важнейшее!

И наверное, не мы одни в море на позиции развернулись? Если в Китае, с нашим участием, уже третью неделю как началось. Знаем, что у англо-американцев ПЛО очень хорошо налажена, по опыту той войны – так и мы его учли! Немцы очень сильно тогда лопухнулись, что их лодки были предоставлены сами себе, лишь их Тиле в сорок третьем попытался организовать взаимодействие с авиацией и эскадрой, и ведь американцы тогда кровью умылись! И если нам это на курсах усовершенствования рассказывали – то в Главном штабе тоже должны были учесть?

Повезло – часа не прошло, акустик доложил, слышит шум винтов. Взяли пеленг, рассчитали курс перехвата, вот и в перископ видно, огромный транспорт, тысяч на двадцать, грузопассажир, судя по развитой надстройке, и на палубе что-то под брезентом – так боевую технику возят, особенно на коротком плече! Чужой – советских судов тут нет и быть не может!

На учениях все было безупречно, а здесь… Началось с того, что штурман в расчетах грубо ошибся, задал вводные для скорости цели десять узлов, вместо реальных шестнадцати, вот-вот выйдет из зоны поражения, а у торпедистов вторую торпеду к залпу не успели подготовить! Пришлось стрелять одной, фактически вдогон, хотя это совершенно не по уставу, но выбирать уже не приходилось. Будь у нас не «двадцать первая», а «катюша», с двумя сотками на палубе, капитан-лейтенант приказал бы всплыть и по-гаджиевски топить врага артиллерией, благо эскорта нет. Транспорт уже показал корму, когда его подбросило, и донесся звук взрыва. На пределе, но мы его достали!

Подойти поближе, всплыть, подобрать пленных? Тут радист доложил, что принимает SOS на перископную антенну. Командир понял, что еще раз нарушил устав, не опустил перископ после залпа, а все время смотрел на цель – первая в жизни атака, что делать, однако будь противник в конвое, это стало бы очень опасным. Радист уточняет – передача открытым текстом, английский теплоход «Хотспур», подорвались на мине, тонем. Торпеда одна, электрическая, бесследная, с неконтактным взрывателем, взрыв ее и в самом деле больше на мину похож.

Пожалуй, показываться не надо? А то еще окажемся как тот фриц, что в тридцать девятом «Атению» потопил в первый день войны. И лучше вообще незаметно выйти из района атаки.

Через час лодка всплыла – перископная антенна не обеспечивала дальность связи или требовала ретранслятор. На берег было послано донесение – зашифрованное и сжатое спецаппаратурой в секундный импульс. Через две минуты пришел запрос с берега, просьба повторить – не верят нам, что ли? Передали, молчание. Погрузились, ищем новую цель.

И еще через час приняли новую передачу. Не на коротких волнах, с радиоузла Северного флота, а с центральной станции на сверхдлинных, которые можно даже на глубине ловить.

«ВОЙНЫ НЕТ. ОШИБКА. ВОЗДЕРЖИВАТЬСЯ ОТ АТАК».

Может, англо-американская провокация? Нашим шифром, на нашей волне? С наступлением темноты послали запрос в штаб флота – коротковолновый. Ответ пришел сразу.

«Немедленно прекратить выполнение боевой задачи и идти в Нарвик тчк принять меры к недопущению обнаружения противником и нейтралами».

– Песец! – сказал замполит. – Ж***й чую, ничего хорошего!

Капитан-лейтенант был удивлен – мы ведь все делали по инструкции? Какая-то политика, на самом верху – а мы оказались крайними?

Одна надежда, что пока ползем до Нарвика, и в самом деле начнется…

Полковник Василий Гаврилов.

В 2012 году старший лейтенант подводного спецназа СФ, в 1950 году командир бригады спецназначения СФ. Также – состоит в Службе партийной безопасности, она же «инквизиция»

Хочешь мира, готовься к войне – как говорили еще в древнем Риме.

Можете обвинять меня в милитаризме, но я уверен, больше всего армию разлагает уверенность, что «войны все равно не будет». Тогда все мероприятия идут «для галочки», а уж надрываться, повышать свой уровень, да вы что? Чем это кончается – спросите у французов в сороковом. А вот убеждение, что завтра может начаться, и конкретно твоя жизнь зависит от твоего мастерства и старания – держит в таком тонусе, что просто приятно смотреть!

Здесь же, на СФ, поначалу было очень неспокойно! Как в Прибалтике из той ветки истории – там наш флот, запертый даже не просто в Финском заливе, а в Маркизовой луже, переместился на запад, на оперативный простор, так и здесь, Полярный и Печенга стали глубоким тылом, а Северный флот обживал новые, океанские незамерзающие базы – Варде, Тромсе и, конечно, Нарвик! И точно так же наличествовало чужеродное и недружелюбное население, активно подстрекаемое из-за рубежа. Майор Стрельцов из погранкомендатуры, с кем мне приходилось в Нарвике много общаться, рассказывал, что в сорок первом в западных областях перед 22 июня точно так же было, шпионы и диверсанты целыми бандами валили через кордон! Здесь поутихло – и вдруг нездоровое шевеление пошло по нарастающей: только в зоне ответственности Нарвикского погранотряда и лишь за последние три месяца выловили восемь вооруженных групп и больше полусотни одиночек. А скольких не поймали?

«Асгард» – это здесь не место обитания скандинавских богов, а название норвежской шпионско-террористической организации под патронажем британского УСО. Которое, в этой ветви истории, не было распущено после войны, а лишь вывеску сменило, при тех же кадрах и задачах – организовывать и координировать разведывательно-диверсионную деятельность, прежде на территориях, оккупированных немцами, сейчас в странах, освобожденных нами. Схема простейшая – поскольку для норвежцев двести-триста миль по морю не расстояние, от своих фиордов до Оркнейских или Шетландских островов, а то и до самой Шотландии. Сначала становится известно, что на английской территории некие фирмы дают за рыбу заметно большие цены, чем здесь, в Норвегии – больше даже рыночной, а уж о той, что предписана местным «колхозникам» для обязательных поставок, вообще молчу! Затем отбирают доверенных среди рыбаков, с которыми ведут и более серьезные дела. Как, например, перевезти в нашу зону людей или груз. Ну а затем – стать полноценным членом «морских братьев» (ну не «лесными» же их тут называть!).

Настоящей партизанской войны, как в Прибалтике и на Западенщине, тут пока нет. Но вот местные, бывало, пропадали, и поодиночке, и целыми семьями – те, кого сочли «коммунистом», «просоветским», «нелояльным к королю» – ну совсем как в Галичине: «Ты зраднык, боивка тебя приговорила», как это будет по-норвежски? Разница лишь, что не режут на куски прилюдно, а по-тихому, были люди – и нет, ищи тела на дне фиорда! Первые годы после войны мы были добрые, и нелояльную публику весьма активно депортировали на юг – в итоге обеспечив противника человеческим ресурсом. Ибо те, кого мы сейчас ловили, в подавляющем большинстве были не британцы, а именно такие, соскучившиеся по ридным хатам – приехали повидать родню, нередко еще и спрятав под полой оружие, и ждущие, когда придет приказ убивать «этих проклятых русских».

И король Хокон из Осло орет как резаный – никогда не признаем русскую оккупацию исконно наших земель! Открыто призывает своих подданных к неповиновению. Что в чем-то нам даже на руку играет – поскольку террор «Асгарда» бывал обращен и против русского населения Финнмарка, северной провинции, то тамошняя русская община (даже те, кто в свое время убежал в Норвегию от большевиков) сейчас склонна поддерживать нас; конечно, роль играет и резко выросший авторитет СССР в мире, и что у нас теперь и церковь гонениям не подвергается, и частная собственность (артели) дозволена. Но Финнмарк и был сравнительно малозаселенным, лишних оттуда выгнать легко – так что там теперь более-менее спокойно. В провинции Нурланн тоже тихо, там Нарвик, Буде и все в погранзоне нашими войсками набито до предела. А вот в провинции Тромсе такой тихий омут, что рога и хвосты чертей уже наружу торчат!

Мне рассказывали, так в Афгане было – «убьешь шурави, бай даст тебе лепешку и новый халат». Так и тут – сбрось мины на фарватере, где наши ходят, тебе заплатят фунтами. Этот заработок у «Асгарда» сразу после войны начался, но в последний год опять же резко вырос. Два случая было, когда наши подрывались, а сколько солярки, моторесурса и нервов отнимало, что траление приходилось проводить перед каждым проходом кораблей из базы и в нее, по нормам военного времени? А как вам понравится намеренная поставка в нашу столовую рыбы, зараженной ботулотоксином (или еще какой-то гадостью, слабо я в медицине разбираюсь)? Что уже не на акцию по прямому забугорному наущению, а на местное народное творчество похоже – вещает из Осло радиостанция «Свободная Норвегия», и слушают ее приемники, как в немецкую оккупацию припрятанные. А еще ходит по рукам «Молот Тора», поганая газетенка с юга, поливающая грязью нашу советскую страну, советский народ и лично товарища Сталина. А также официальные норвежские газеты (доставленные контрабандой), где нередко содержание столь же оскорбительное – даже английская и американская пресса, кроме совсем уж бульварной, пока воздерживается утверждать, что «славянская раса это не белая европейская, а лишь внешне сходная, но более низшая», а для норвежских писак это абсолютно доказанный факт!

В результате советским военнослужащим настоятельно рекомендовано вне расположения части поодиночке и без оружия не ходить, во избежание… Норвежская полиция славна тем, что там одни и те же кадры служили до немцев, при немцах, после немцев – блюли закон и порядок; вот только в войну нам прямо говорили, что вся местная полиция это агентура УСО, а сейчас? Кого-то заменить сумели – в основном на «нансеновцев», русских эмигрантов и их детей, самые ценные для нас кадры. Но полностью никак нельзя – хотя бы потому, что даже знающих язык у нас совсем немного. Это немецкий в СССР в школах преподавался, а для меня лично все норвежцы говорят на жуткой тарабарщине, и как понять, кто свой, кто враг, лишь Один знает. Кстати, норвежских языков существует несколько: есть консервативный букмол и близкий к нему (и датскому) «книжный» риксмол, и есть «новонорвежский» нюнюш – отличаются друг от друга как русский от белорусского, и есть еще местные диалекты, а вот общих норм произношения не существует, и один и тот же язык у жителей разных провинций может звучать по-разному. И это было серьезной проблемой – наш штатный переводчик, обучавшийся культурной речи профессуры из Осло, просто не понимал нарвикских рыбаков! Был тут хороший человек в местной полиции, русский, из эмигрантов – он нас выручал не единожды. В апреле утонул при сомнительных обстоятельствах – суки, из-под земли достану за такого «глеба жеглова»!

Спросили мы одного из пойманных «асгардовцев», в «нелояльной» семье, которую его банда утопила, трое детей было, возрастом от пяти до двенадцати лет, их-то за что? Так он, внешность типичная – рожа флегматика, борода лопатой – ответил:

– Жалко было. Как им прожить без родителей? И родни у них не было никого.

И добавил после так же спокойно:

– И не выросло бы из них хороших норвежцев. У вас, рюские, что-то про яблоки и яблони говорят?

Такой вот контингент. Мы из-за этого с юга ушли: в войну ведь стояли аж под Тронхеймом! Но север, Финнмарк, там мы можем на русскую общину опереться, как я сказал; Нарвик важное стратегическое значение имеет, его отдавать нельзя; Буде-фиорд – это естественная граница. А южнее пытаться удержать – выйдет себе дороже! Слышал я такое мнение в высоких штабах, от весьма сведущего и уважаемого человека (назовем его Н. Ш. – кто в курсе, тот поймет, о ком я).

А война – возможно, на носу! И Нарвику отводится очень большая роль. План «Авалон», разработанный нашим Адмиралом, Михаилом Петровичем свет Лазаревым, конечно, не в одиночку – согласно которому именно Нарвик это район исходного развертывания наших сил. Рожденный еще в сорок пятом, сразу после японской эпопеи, этот план играл даже внутриполитическую роль – когда в наших Вооруженных силах шел спор за финансирование (в иной истории решительно победили сухопутчики, а моряки утратили даже отдельный наркомат). Логика Лазарева была проста и понятна: армия хочет от флота в случае начала войны срыва американских военных перевозок в Европу? Задача осуществима – но для того нашими должны быть не только Нарвик, но и Исландия, взгляните на карту! Для этого флот нуждается не только в подводных лодках и легких силах, но и в полноценной корабельной эскадре, включая линкоры и авианосцы.

Знаю, строятся сейчас в Германии, на тех же верфях, что прежде «Тирпиц» и «Цеппелин», первые наши полноценные авианосцы, «Чкалов» и «Леваневский» со сроком готовности к пятьдесят второму. А пока в роли эскадры прикрытия десантного отряда все тот же недолинкор «Диксон», бывший «Адмирал Шеер» и все три крейсера проекта 68-бис, что есть на СФ. И почти четыре десятка эсминцев, большинство – новейшие, похожие на «30-бис» нашей истории, но с универсальной артиллерией и новыми 57-мм автоматами. Больше ста подлодок – правда, полностью боеготовы к действиям в океане лишь шестьдесят две, типов 613 и XXI-бис; еще семнадцать только что прибыли по Беломорканалу, проходят курс боевой подготовки, лодки старых проектов можно в расчет не принимать, так как сильно новейшим уступают, это уже поколение другое. Зато вблизи наших баз и мореходные торпедные катера с радарами и самонаводящимися торпедами следует считать серьезной силой, а их на флоте почти сотня, и нашей, и немецкой постройки. Ну и конечно, авиация – только близ Нарвика сидит полк Ил-28Т и три полка истребителей (два на «мигах», один на «ночниках» Як-25, прибыл только что). В отличие от Маньчжурии, тут аэродромы строить просто негде, сплошные скалы. Потому предусматривалась «эстафета», когда полки перелетают на базы во взятой нами Исландии и на остров Ян-Майен – а на их место тут же садятся другие, сейчас ждущие в тылу.

И при всем этом – нам тут только шпионов с диверсантами не хватало! Истинно тут в гарнизоне наши флотские говорят – в сравнении с Полярным климат куда приятнее, но население не нравится категорически! Что есть проблема – на Камчатке и Сахалине стресс от службы снимали вылазками на природу, с охотой и рыбалкой, а здесь вместо любования пейзажами приходится в свободное время лишь «водку пьянствовать и безобразия нарушать». Что ну совершенно не прибавляет у наших военных любви к местным. Которые, как я сказал, отвечают нам полнейшей взаимностью! Ох и гуманен товарищ Сталин – по мне, так взять бы всю эту сволочь да и отправить осваивать плато Путорана или солнечный Таймыр! Так ведь даже крымских татар в этой реальности не выселяли поголовно, лишь тех, на кого были конкретные материалы о сотрудничестве с немцами (а что в иных деревнях мужчин совсем не осталось, так нефиг было в полицаи идти). А этих викингов не за что пока – ненавидящие взгляды нам в спину к делу не подошьешь!

А поскольку это территория СССР, судя по тому, как тут наш флот обживается, отсюда мы не уйдем, то должен быть наш, советский порядок и закон! А не всяких там морских или лесных братьев, – а если они не желают, тем хуже для них! Это и стало лично моей задачей – поскольку корочки «опричника» совершенно не мешали не только числиться, но и делом заниматься, по другому ведомству. В июне сорок восьмого получил назначение на должность, в которой пребываю сейчас. Хотя с людьми был знаком давно, и по войне, и по некоторым интересным делам после.

Бригада подводного спецназа СФ, они же «песцы», занимающие среди спецуры других флотов негласное первое место. Потому что они и по времени первые, октябрь сорок второго, Киркенес – правда, там в основном наша группа с «Воронежа» работала, привет из двадцать первого века, а местные ребята на подхвате, однако же операцию заслуженно записали на счет «песцов». Потому что «бойцовые коты» с ЧФ и «иркутские бобры» с ТОФ создавались уже на основе наших кадров и опыта – ну а балтийцы вообще рядом не стояли! И кто Гитлера живым притащил? Так что ставил себя североморский спецназ куда выше всех прочих, не говоря уже о сухопутчиках. И был полностью готов к самым великим делам.

Эх, как мы в сорок третьем фрицев пугали под Ленинградом «лесной нечистью» – «те, которые приходят ночью – и их нельзя увидеть и после остаться живым»! Тут в Норвегии кому-то наш советский строй не нравится – у вас водяной нечисти не было, значит, будет! Война по-партизански, с партизанами – самая страшная для партизан. Когда те, на кого есть данные, что они в «Асгарде», исчезают бесследно – нет, мы не звери, кого-то и живым доставляли, для вдумчивого допроса. Тут вся жизнь у воды крутится – сели люди в лодку, порыбачить или куда-то переправиться, или даже просто на берегу оказались – и никто их больше не видел! Среди местных даже слухи пошли, что в здешних фиордах морское чудище завелось, то ли кит-убийца, то ли большая акула.

Вчера в нашей зоне погранцы опять поймали минеров. По закону, в пограничной местности, равно как и в объявленной на военном или чрезвычайном положении – бандитов, пойманных с оружием в руках или за совершением иного преступления (то есть когда их вина очевидна), надлежит исполнять во внесудебном порядке, после первичного допроса – если, конечно, их показания не представляют оперативный интерес. Главный там был дед уже, на тяжелой работе бесполезен – его по закону, когда вытрясем все, что он знает. А младшие, сыновья его, парни здоровые – к ним проявим гуманность, надо ж кому-то и полярную магистраль по тундре тянуть или строить тоннель на Сахалин? Летеха с катера был дотошным – в радиограмме упомянул даже, что на первичном допросе прямо в море «по горячему» старик сказал, что в прошлый раз он мины за борт вывалил в открытом море, побоялся с чего-то к нам идти, в хорошую видимость и погоду. Факт мне запомнился – и очень скоро пригодился.

Уже с весны пятидесятого мы начали все больше времени уделять тренировкам, а не только притаскивать и топить местных бандер. Бригада подводного спецназа организацию имеет свою, не как у армейцев или даже морской пехоты. Четыре человека – звено, четыре звена – группа, разведывательная или диверсионная, четыре группы – рота, четыре роты (одна учебная) – батальон, четыре батальона (один учебный) – бригада. Еще разведрота, где самые отчаянные, и, естественно, тылы – подразделения управления, связи, техобслуживания, транспорты, медицина (специфическая – с водолазным уклоном, ну что в обычном госпитале с баротравмой легких будут делать?) и бюрократия с канцелярщиной, куда же без нее, родимой? Собственно, бригада понятие скорее административное, чем тактическое, поскольку обслуживает весь северный театр. Однако можем, кроме работы разведывательно-диверсионными группами, высадиться и целой ротой, или даже батальоном – скрытно, хоть с подлодок, на обороняемый врагом берег, и там вырезать охранение, захватить причалы, обеспечить высадку главных сил десанта – как было на Неве в сорок втором (хотя там нас было тридцать, и никаких подлодок, плыли с того берега). Правда, наши возможности ограничены, никакой уровень подготовки отсутствия тяжелого вооружения не компенсирует, ну а у нас по максимуму РПГ, могут быть и «рыси». А также то, что будет захвачено у врага – потому бойцы обучены стрелять из всего и водить все, что есть у вероятного противника. Можем провести инженерную разведку района высадки на предмет мин и противодесантных заграждений, с последующим их подрывом – хотя для такой задачи в каждом полку морской пехоты по штату положен саперно-водолазный взвод. Обучены даже такой экзотике, как абордаж – бой на корабле свои особенности имеет, начиная с проникновения на борт, как скрытого, так и с шумом. И конечно, можем прилепить мину к любому корыту, не хуже чем какие-то «лягухи» Боргезе или британские СБС. Так что впереди, в будущем «Авалоне», нас ждали великие дела – а кого-то и безвестная могила в холодных северных водах!

Хотя пока бог миловал. Уменьшили поголовье местных квислингов больше чем на сотню голов, без своих потерь – кто скажет, что мало, так это лишь главари и самые ярые активисты! Один раз лишь было напряжно, когда в провинции Тромсе, таком далеком медвежьем углу, что даже до советской комендатуры целый день добираться, толпа «асгардовцев» с причала палила в воду из «стэнов» (пустая трата патронов) и кидала что-то взрывающееся (а вот это уже опасно!). А мы пережидали под настилом, как раз у них под ногами – но взрывной волной по воде било ощутимо! Наконец храбрые норманны ушли, так и не поняв, с чего это перед этим вдруг у самого берега лодка с их дружками утонула, и никто не выплыл, двое остались, самые любопытные, ну мы их напоследок тоже рыбам на корм, как положено водяной нечисти. Которая отчего-то кушает лишь тех, кто с «Асгардом» связался – «поскольку русские есть истинные потомки Асов и Ванов», такие слухи пошли, запущенные нашей агентурой (то есть «агенты влияния» за нас уже появились, благодаря нашим трудам). Да ведь и про Полярный Ужас в этих краях еще помнили!

Однако – «Авалон»! К дивизии морской пехоты СФ, находящейся в Нарвике уже второй год, прибыли из Союза еще две стрелковые дивизии с частями усиления. И под разными предлогами в порту собралось больше тридцати транспортов. В начале сентября пришла эскадра, в составе «Диксона», двух новых крейсеров – «Минин» и «Кутузов» – и двадцати эсминцев. ОВР Нарвикской базы был усилен заранее (из-за специфики театра, множество островков, как финские шхеры, и «дружественного» населения, черт бы его побрал) – тральщики регулярно работали на фарватерах, катера вели противолодочный поиск. И уже год, как здесь была развернута Вторая бригада подплава СФ, три дивизиона, в каждом по шесть-восемь лодок новых проектов (немцы явно опережали, гоня субмарины как на конвейере – даже в составе СФ лодок «тип XXI» больше, чем отечественных «проект 613», а ведь камрады из ГДР еще и потребности Фольксмарине покрывали, советские лодки лишь в ВМФ СССР шли). Также базой пользовались лодки Первой и Третьей бригад – то есть всего на Нарвик, в плане снабжения и связи, замыкалось до полусотни подлодок.

Второй бригадой командовал наш старый знакомый еще с сорок второго (первый контакт, однако – Карское море, охота на «Шеер») капитан 1-го ранга Видяев, в этой истории не погибший летом сорок третьего на своей Щ-422 (которую вроде собираются в Молотовске памятником поставить). И мы тренировались в групповом десантировании через торпедные аппараты, втроем в тесную трубу, были, конечно, обучены, но навыки надо до автоматизма довести и поддерживать, а то богу душу отдать легче легкого, у нас в далеком будущем в учебке несчастные случаи бывали, причем на моей памяти инструктор погиб, десять лет этим делом занимавшийся!

Погиб глупо и не по своей вине. Действия ведь все регламентированы. Сначала – трое лезут в трубу, задняя крышка задраивается, и связь поддерживается лишь ударами металлическим предметом (деталью от снаряжения) по поверхности трубы. Удар – вопрос: все в порядке? Ответ – все в норме. Первый раз, снаружи – предупреждение, сейчас в аппарат пустим воду. Изнутри – ответ, поняли, клапана на шлем-масках закрыли, перешли на дыхание из баллонов (иначе будет утоп). Второй раз, опять снаружи, сейчас откроем переднюю крышку, у вас все норм? Ответ – у всех снаряжение в порядке, дышим нормально. От каждого – если кто-то промолчит, то считаем, что с ним что-то случилось, тогда воду сливаем, заднюю крышку открываем и всех за ноги назад в лодку тянем. Наконец, передняя крышка открыта, и в лодке слушают, ждут. Первый вышел – ударил металлом снаружи. Второй вышел – тоже. А третий – бьет три раза, как сигнал, крышку можно закрывать. Процедура отработанная, в инструкции записанная, которую все участники должны заучить наизусть! Вот только в тот раз первый выходящий ударил трижды. В лодке выждали еще чуть и включили гидропривод. Второй человек еще успел выскочить, а инструктор, шедший третьим, под крышку попал, а там усилие, чтоб давлению воды противостоять. Тот, кто ошибся, после плакал, клялся и божился, что не понимает, как вышло – наверное, оттого, что в прошлый раз он замыкающим шел, вот в голове и замкнуло! Ему трибунал – а человека уже не вернешь[152].

После этого в инструкцию внесли – если в лодке сигнал о выходе первого и второго не слышали, то после трех ударов ждать еще время по нормативу. А сколько еще подобных моментов есть? При том, что в нашем случае в военное время стучать категорически не рекомендуется (хорошая акустика может за мили услышать), так что будет все по расчету времени на выход, и не дай бог кто-то по нерасторопности в трубе застрянет! И техника все же еще не та – хоть и сделали предки по нашему образу и подобию, что-то вроде идашек (беспузырных, в отличие от аквалангов), но образцам из двадцать первого века уступают, потравиться можно на глубине, если ошибешься в регулировке. Так что – тренировки!

Было нас тут, конечно, не вся бригада. А две роты Первого батальона – все равно больше сотни «пираний». Младше мичмана никого нет, и три четверти – фронтовики, с наградами. В каком еще роде войск найдете, чтобы в группе из шестнадцати человек, и ни одного рядового и даже сержанта? Разве что в авиации. Были уже в мечтах на исландской земле – разговоры ходили, что перемирие у нас с американцами, но судя по тому, что отбоя нам не давали, ждали в Москве, что янки договор нарушат?

15 сентября в Нарвик прилетел сам комфлота Головко со штабными. Несмотря на адмиральские погоны, был еще не старый бессменный командующий СФ в течение всей войны человеком очень демократичным, насколько это возможно среди военных, его молодые офицеры флота искренне «батей» называли. И был он хорошо знаком с нами, гостями из будущего, был одним из посвященных в нашу Тайну. Надеюсь, что не в обиде, что в той истории он с сорок седьмого был уже начальником Главного штаба ВМФ – а тут, благодаря послезнанию, утвердили Зозулю? Тем более что там его жизнь была славной, но короткой – высший пик его карьеры, зам военно-морского министра, как раз в пятидесятом, а после вниз, как министерство упразднили, снова комфлота, лишь Балтийского, затем первый зам главкома ВМФ, при испытаниях на Новой Земле заболел лучевкой и умер в 1962-м, было ему всего лишь пятьдесят пять. Ну а тут Сталин решил, раз человек на своем месте, пусть пока и будет – тем более что Северный флот обрел гораздо больший вес, чем в нашей реальности. Хотя думаю, что светит все же Арсению Григорьичу дорога в Москву – и так уже в столичных учреждениях ворчат о «засилье североморцев». А сейчас, после моего рапорта, он ответил, что мешать нам не смеет, продолжайте тренировки. А инструктаж будет вечером шестнадцатого!

Так что – ныряем, прямо посреди Ромбакен-фиорда (собственно, Нарвикская бухта). Лодка С-21 (здесь эта литера на 613-й проект указывает, у типа XXI номера начинаются с Н, ну а «эски» военных лет, чтоб не путать, недолго думая приписали к номеру ноль, была, к примеру, С-13, стала С-013) из второго дивизиона видяевской бригады, командир мне незнаком, но отнесся к нашей задаче с полным пониманием. Катера ОВР крутятся, огородив район, временно запретный для прочих кораблей, на них же аквалангисты, готовые в случае чего нам помощь оказать, а примерно в полумиле стоит на якоре водолазное судно (тральщик, оборудованный для наших целей). Лодка погружается под перископ, мы должны все выйти, несколькими партиями, плыть до тральщика, там короткий отдых и дозарядка баллонов кислородом. Лодка всплывает, забирает нас, и цикл повторяется. Если с берега и смотрят норвежские шпионы (а ведь смотрят, суки!), то все выглядит как процесс, связанный исключительно с подводной лодкой (русские какое-то новое оборудование поставили?). Ныряем, процесс идет.

Согласно уставу, корабли ВМФ СССР при нахождении в базе и в условиях хорошей видимости радиопередач не ведут. Вся связь исключительно зрительными сигналами, и с вышкой оперативного дежурного базы, и между собой – днем флаги и семафор, ночью ратьером. Ну и конечно, кто стоит у причала, а не на бочке – с берега протянут телефон. Радиовахта на прием должна вестись, но на практике это соблюдалось редко: и ресурс аппаратуры берегли, и здраво рассуждали, что вся связь по определению через базу идет. Но на С-21, раз уж лодка была на ходу, а не у стенки стояла, радист службу как положено нес.

И вот, 16 сентября, время 15.47 по Москве, радист докладывает… Мля, началось уже?

Вскрыть красный пакет? Так мы формально еще в базе. Что там с вышки передают – ведь кроме оповещения «для лодок в море», за подписью командира эскадры (три бригады лодок, по факту – весь подплав СФ) Колышкина, должно быть оповещение по флоту, за подписью самого Головко? И, наверное, уже прошло – в любом случае сейчас приказ передадут? А что начнется на всех кораблях, стоящих на рейде?

Но нет никакой активности! Что странно: с якоря немедленно сниматься и в бой – это вряд ли, но что ни на одном корабле не оказалось непорядка, который надо срочно устранить, если война началась – не поверю! Любой вменяемый командир как минимум объявил бы проверку боеготовности, прокрутку механизмов – и обязательно оказалось бы, что что-то из берегового снабжения надо получить или пополнить, запас карман не тянет, и спешили бы по рейду корабельные катера. А уж со штабной вышки сигналы бы шли непрерывно! Но нет ничего!

– Давай к берегу, – говорю командиру лодки, – и будем в штабе разбираться, что происходит.

В штабе базы я столкнулся с Видяевым и еще тремя командирами лодок, также принявшими приказ. Поскольку, как уже удалось установить, общего оповещения по флоту не было – лишь подплаву в море. И по московскому радио не было ничего похожего на «американский империализм развязал против нас Третью мировую войну», передачи шли самые обычные. Удалось узнать, что у авиации и ПВО – обычная готовность мирного времени. Как и у кораблей эскадры. Оперативный дежурный, капитан 1-го ранга Бушин, уже все телефоны оборвал, проявляя при этом чудеса дипломатии – ведь не спросишь же прямо: народ, мы воюем или пока нет?

Наконец появился Головко. Как назло, в час икс оказавшийся не в штабе, а с инспекцией на каком-то объекте. Выслушав Бушина, в ситуацию въехал быстро, обругал опердежурного – должность это такая, «за все и всех» получать, но в данном случае за дело: отчего с Полярным не связался напрямую? Немедленно ВЧ со штабом флота!

Включили громкую связь – так что слышали все, находящиеся в кабинете. Начальник штаба СФ был удивлен не меньше нашего и утверждал, что никакого приказа на узел связи не отдавал, и из Москвы ничего экстраординарного не приходило. «То есть достоверно установлено, что никакой войны нет?» – «Так точно, нет, тащ вице-адмирал!»

И тут сообщают – принято донесение от Н-113. Час назад атакован и потоплен английский транспорт, в точке с координатами… севернее Тронхейма. В штабе немая сцена – приплыли!

– Точные сведения, сколько у нас лодок уже развернуто и где? – спрашивает Головко. – Немедленно отбой, всем. С позиций не отзывать – если завтра все же начнется. За исключением Н-113. Карта где? На скольких лодках сообщение могло быть принято?

В штабе флота в Полярном уже на американский манер сделано, наши на эскадре Хэллси подсмотрели – огромная карта на столе, и на ней в реальном времени фигурки и карточки раскладывают, кто, где, в каком состоянии. А тут пришлось по старинке, в темпе чистую карту поднимать. Не так все плохо – в море сорок семь лодок, но из них двадцать пять развернуты согласно «Авалону», прикрывающей завесой в океане, гораздо севернее района интенсивного судоходства. Так что все шансы, что за эти несколько часов они никого встретить просто не успели. А оставшиеся, кто нацелен на атлантические коммуникации, также должны ожидать севернее 62-й широты (позиции на карте указаны) и идти на юг в час Х-1, когда десантные войска для «Авалона» начнут погрузку. Н-113 с Балтики шла, вот и оказалась у Тронхейма. А за ней, согласно графику, еще две лодки должны идти! И если тоже приняли радиограмму – то попадут прямо в центр собачьей свадьбы. Оживленный маршрут из Англии (а также из США и Канады) в Данию, Швецию, Южную Норвегию и в балтийские порты – наши, финнов и ГДР. Под «вражескими» флагами торгашей туева куча, а ведь и нейтралы запросто могут попасть под торпеды. Хотя стоп, смотрю в бумаги, лодки должны переходить на нашу радиоволну при пересечении 60-й широты, а до того их ведут балтийцы. А Фольксмарине вообще не в игре – у них радиочастоты и коды свои, так что кто у «камрадов» в Атлантике уже есть, они дисциплинированно и мирно ожидают. Но вернемся к нашим – накладки могут быть! Поинтересуйтесь историей гибели «Глориеса» в сороковом, ведь немцам дико повезло тогда еще и потому, что английский радист перешел на волну флота метрополии (а должна быть «норвежская») задолго до пересечения установленной границы – и то после успешного боя «Шарнхорст» с «Гнейзенау» едва успели выскочить из готового захлопнуться капкана. Вроде бы радиоузел СФ в Полярном слабоват, считается, что гарантированно едва до Северного моря достает. А негарантированно сколько – слышал от Котельникова, что лодка К-1, вышедшая на испытания в сороковом, эпизодически устанавливала связь аж с Дальним Востоком!

Так что пользуюсь своими полномочиями «ока государева». Который, в отличие от командира бригады, комфлоту не подчинен. Говоря по совести, я уже их применил негласно, присутствуя на этом совещании, где совершенно нечего было бы делать комбригу «песцов», но Головко знает, в какой Конторе я числюсь, помимо флота. И должен понять, что скрыть происшедшее от Москвы не удастся уже никак!

– Простите, Арсений Григорьевич – но я настаиваю на докладе в Главный штаб. Чтобы они передали приказ с «Голиафа»[153]. Поскольку наш радиоузел гарантии не даст – кто под водой, его не услышат. И мощность не та. И поскорее надо – пока наши орлы еще кого-то не потопили!

Головко нехотя кивает. Хотя в его глазах читаю: «Выслуживаешься, опричник? Нас хочешь сдать, а сам в стороне?»

– Это архиважно, потому что один случай мы можем прикрыть, – продолжаю я, – норвежец, которого вчера поймали с минами, что-то говорил, иногда они груз в нейтральных водах бросают, когда опасаются? Надеюсь, его еще не исполнили – срочно трясти как свидетеля, он должен будет о таком непотребстве подробно рассказать. Арсений Григорьевич, вы ведь понимаете разницу между косяком с тяжкими последствиями и без оных, а возможно, даже с политической выгодой для СССР? Ну а командира Н-113 убедить, что никого он не топил. Если в журнал занесено – то атака была безрезультатной, промахнулись. Надеюсь, у него ума хватило себя не демаскировать? Ну а после пусть империалисты доказывают обратное, если смогут!

Теперь Головко взглянул с интересом и уважением. Связь с особым отделом – этого Эриксона не исполнили еще? Отлично! Значит, он должен показать…

– Еще одно пожелание, – добавляю, – он должен иметь здоровый вид, мало ли еще перед кем ему повторять придется? Тем более у нас его любимые сыновья – я ведь протокол допроса помню, как он на себя все брал, лишь бы их выгородить. Так дадим старому человеку такую возможность, в интересах СССР. Надо лишь проработать, он сам или кто-то из его приятелей сбрасывал мины в том самом районе, когда это было. Чтоб было похоже на правду. Ну а мне нужна связь по своей линии, с товарищем Пономаренко. Пропаганду обеспечить – наше возмущение, что какие-то пираты нагло минируют нейтральные воды, где ходят все. И посмотрим тогда, кто будет оправдываться, мы или они?

– Выплывет когда-нибудь, – произнес Видяев, – да хоть наши радиограммы расшифруют.

– Во-первых, время пройдет, новость будет уже второй свежести, – отвечаю я, – во-вторых, достоверно уже не узнают, будет «еще одна версия из». И в-третьих, ради такого случая можно и «Досю» запустить чуть раньше?

Что такое «Дося»? Еще один план, должный «выстрелить» с началом «Авалона». Когда десятки радиостанций ведут шифрованный радиообмен «ни о чем», так как позывные и частоты различны, то мы-то истинные сообщения от прочих различим, а противник? Смысл, чтобы на той стороне дешифровальщики задолбались, заваленные громадным объемом работы, – а так как компьютеров еще нет, то не завидую я работникам цифр и карандаша! Та же ДОС-атака, только без Интернета – оттого и «Дося». Может быть, когда-нибудь все же и расшифруют наши депеши – ну а мы будем все отрицать. И срок давности существует не только для уголовщины – никто не начнет войну из-за происшедшего много лет назад.

– Ну и последнее, Арсений Григорьевич. Вы уж разберитесь в своей епархии, что там у вас за бардак. Кто это на радиоузле такой нетерпеливый, дурак или вредитель? И подскажете, что мне докладывать по линии своей?

Вот процесс и пошел. Что мне высказал Пономаренко, умолчу – ну как у нас бывает, «отчего не уследил»? Но чем мне это время нравится, по делу здесь реагируют моментально! Сразу подключился и Главный штаб, и ушло радио с «Голиафа», и главком взял дело под контроль (после разговора по ВЧ Головко выскочил красный как рак). А затем и «отличившаяся» Н-113 вышла на связь – получила приказ немедленно идти в Нарвик. Обойдемся на позиции без одной лодки, черт с ней (штаб СФ уже проработал замену), но важно уточнить, остались ли они необнаруженными во время атаки и видел ли их кто-то в том районе вообще? Ну и конечно, взять подписку о молчании и по-отечески разъяснить, что конкретно к вам претензий нет, вы все по уставу и инструкции делали, но вот если разгласите, это будет вред государственным интересам СССР, со всеми последствиями для виновных!

Наконец пришел доклад из Полярного, от особого отдела флота. Приказ на радиоузел (уже заготовленный и запечатанный пакет) отдал заместитель начальника узла связи, капитан 2-го ранга Курлев Аполлон Петрович. Уже арестован, сообщников не установлено, мотивы выясняются.

Вот опыт, возможно личный – как назовут паренька Аполлоном или еще в таком стиле, так и жди от него пакостей! Поскольку это уже претензия – ты не такой, как все, ты особенный, тебе можно то, что другим нельзя. Может, я и ошибаюсь – но вот попадались мне по жизни, еще той, в двадцать первом веке, такие падлы… А одну сволочь (которую как раз Аполлоном звали) вот лично бы убил, самым зверским способом! Ну, будем надеяться, что там его бог накажет. Как этого – советский закон.

Нет, возможно, я и неправ. И этот Курлев не враг, а просто дурак с инициативой – который бывает иногда опаснее любого врага. Или троцкист, не дождавшийся мировой революции и жаждущий ее, даже ценой атомной войны? Или просто нервы не выдержали? Как рассказывал мне Фисанович (Герой Советского Союза, командир Гвардейской М-172, в нашей истории погиб в сорок четвертом, ну а тут здравствует, служит, командует дивизионом «двадцать первых» в Первой бригаде), когда они в сети запутались на входе в порт Петсамо и вырваться никак не получалось, аккумуляторы садились уже, а немецкие сторожевики сверху сигналили гидролокаторами – сдавайтесь! – тогда Фисанович приказал открыть артпогреб и одному из матросов сесть рядом с гранатой. Освободиться от сети удалось в последний момент, и электричества только-только хватило дотянуть до открытого моря, где штормило, и немецкие катера не сунулись. Так Израиль Ильич рассказывал:

– Обернешься– и видишь молчащую фигуру с гранатой. Даже мне уже хотелось приказать: бросай, и все тут! А когда уже дома людей расспрашивали – оказалось, что многим, кто видел, тоже хотелось. Гранату у матроса после пришлось силой отбирать, он пальцев разжать не мог.

Так что – всякое может быть. Поскольку в этой истории учебные фильмы, что такое ядерная война, показывали всему личному составу, а уж офицерам – обязательно! Может, просто нервы сдали у человека, и решил, лучше гранату в погреб, чем ждать?

В любом случае – виновен! Поскольку последствия могли быть тяжкие. И не завидую я ему – Пономаренко сообщил, уже от нашей Конторы и МГБ совместная группа в Полярное вылетела (местным не доверяют, и правильно, тут даже без измены будет желание преуменьшить, концы спрятать, свою ж***у прикрыть). И будут этого Курлева трясти – сам он решился или по чьему-то наущению? И как ему это удалось, чисто технически?

А уж что в Москве скажут? Но думаю, даже Сам не станет сплеча рубить, тем более перед возможной войной. А как Кузнецов Головко намекнул: ты уж постарайся, чтобы «Авалон» удался, если будет приказ, на все сто! Иначе – и это тоже припомнят, и не одному тебе.

Москва, Кремль.

16 сентября 1950 года, поздний вечер

Дело ли Вождя – заниматься судьбой какого-то капитана 2-го ранга? Тем более, когда в мире очень непростая политическая ситуация, грозящая войной?

Можно ответить – что и в иной исторической реальности Сталин не брезговал лично вникать в такие флотские дела, как гибель подлодки С-117 в 1952 году. А еще ближе – что дело было не в одном капитане Курлеве, а в обнаружившихся серьезных недостатках в системе управления столь важным механизмом, как военно-морской флот.

Сейчас – обошлось. И даже, возможно, с выгодой для СССР в итоге. А если бы это случилось в эпоху подводных ракетоносцев, которая, по утверждениям потомков, наступит уже через полтора-два десятилетия? И получивший ошибочный приказ – не торпедами по подвернувшемуся пароходу отстрелялся, а дал бы ракетный залп по Америке? Рассказывал Лазарев про «атомный чемоданчик» – тут Сталин усмехнулся, представив рядом с собой адъютанта с этим в руке, а что, возможно, что он сам еще доживет до того, как это станет явью – про систему электронных кодов и ключей; однако в нашей реальности, к сожалению, воссоздать это технически невозможно, и приходится заменять все живыми людьми, с соответствующими допусками, распределением обязанностей и взаимным контролем. И вот эта система, которая теоретически должна быть абсолютно надежной, дала сбой.

– Что уже удалось выяснить, товарищ Пономаренко? Да вы сидите, сидите…

Лаврентий Палыч Берия, сидящий рядом, сохранил каменное лицо. Комиссия по расследованию, уже приславшая предварительные материалы, была совместной – а отчет Сам спрашивает с Пантелеймона. Однако тогда выходит, что и за огрехи в первую очередь отвечает кто?

– Так ответьте, товарищ Пономаренко, как это вышло, что столь невысокий чин может, по факту, объявлять войну от лица СССР? Или у него все же были сообщники? Если, согласно уставу и инструкции, право отдавать приказы принадлежит исключительно командной инстанции в лице командующего флотом и его штаба – и которые в данной ситуации тоже не имеют власти самочинно решать вопросы войны и мира, а могут лишь транслировать решение советского Правительства. Иначе это уже узурпация власти и акт государственной измены!

Сталин остановился, взглянул на Пономаренко, затем на Кузнецова. И продолжил:

– Далее, этот приказ должен быть зашифрован, установленным шифром и кодом. Шифровальщики тоже ничего не могут сочинить от себя – поскольку текст должен быть завизирован ответственным лицом, иначе он не будет ни зарегистрирован в журнале, ни принят к исполнению на узле связи. А также, в нашем случае, должен быть написан на бланке строгой отчетности. И шифровальщики замыкаются на начальника штаба, а не на начальника связи, так что этот, как его, Аполлон не мог бы отдать им приказ. И тем более не мог сам справиться с шифрованием, даже будь он математическим гением – что в его личном деле не отмечено. Я правильно цитирую инструкции, как надлежит быть по установленному порядку, товарищ Кузнецов?

Министр ВМФ кивнул – так точно! Сталин продолжил:

– И уже после текст, в виде цифр, непонятных радистам, поступает на узел связи. На радиоузле не могли бы добавить свое, исказить или передать что-то самодеятельное, даже если бы очень захотели – поскольку им неизвестен шифр и код. А чтоб исказить или добавить, надо ведь очень правильно, без малейшей ошибки, вписать нужные цифры? Так я вас спрашиваю, как этот Курлев, всего лишь исполняющий обязанности, да еще не слишком долгое время, сумел обойти все три инстанции? И у него не было сообщников, и никто ничего не заподозрил? Я слушаю – рассказывайте, как такое могло быть!

– Пока удалось установить следующее, – заговорил Пономаренко, – подобно тому, как на лодках, выходящих в поход, есть «красные пакеты», так и в данном случае штабом эскадры ПЛ делается такой пакет, содержащий уже составленный, завизированный и зашифрованный приказ, опечатывается и сдается в сейф начальника узла связи. Заменяется каждый раз при смене шифра. Эта практика была введена на СФ еще в сорок седьмом, объясняемая «повышением боеготовности», на случай внезапного уничтожения штаба ядерным ударом. Содержимое пакета считалось секретным, и начальник узла связи знал лишь, что в экстренном случае это должно быть передано в эфир. Однако при опросе личного состава установлено, что многие знали не только о существовании пакета, но и о том, что его составляют в интересах подплава. А дальше сложить два и два было легко.

– Кто ввел такую систему?

– По устному приказу товарища Головко. Северный флот в этом плане уникален, – тут Пономаренко бросил взгляд на Кузнецова, – мы все уважаем и ценим товарища Головко за его талант и очень хорошее командование в войну самым молодым из советских флотов, оказавшимся еще и самым успешным, но за ним была такая черта: то, что казалось полезным, он вводил в практику немедленно, не дожидаясь канцелярского утверждения. Причем в ряде случаев это действительно давало выигрыш. Но вот в данном…

– Ну, мы не какие-то бюрократы, чтобы губить живое творчество, – усмехнулся Сталин, – но порядок во всем должен быть! Если что-то полезное было принято без оформления – что мешало оформить его после? Как в сорок первом пушку товарища Грабина для танка Т-34 на вооружение принимали[154]. Это серьезная недоработка не товарища Головко, а тех, кто должен был всю канцелярию провести. И представить ее на утверждение свыше – соответствует ли? Да, товарищ Пономаренко, а что там про «лазаревский дух» говорят?

– Так прямой вины товарища Лазарева не обнаружено! А лишь несколько человек заметили, что «лазаревское влияние» на флоте осталось, в смысле творчества, вольнодумства. Товарищ Головко же этому всячески способствовал.

Сталин молчал. О чем он думал – может, о противоречии систем «иерархия» и «сеть», замеченном им применительно к государственному и военному управлению еще в сорок четвертом, после Киевского мятежа? Четкий порядок, ну прямо орднунг, однозначно расписанные обязанности, роли, полномочия, награды и наказания. Плюс – что позволяет строить работающую систему из любых элементов, «не хочешь – заставим, не умеешь – научим, не можешь – заменим». Минусы – негибкость, уязвимость к непредусмотренному инструкцией; торможение творчества масс; а главное – неустойчивость к предательству на самом верху. А на войне – еще и уязвимость к выбиванию командной структуры. Сеть же способна самоорганизовываться и самонастраиваться, но ее сильное и одновременно слабое место – требование к «пассионарности» составляющих звеньев: не чрезмерно высокой, иначе просто невозможно договориться, но явно выше иерархического «ноля», когда каждое звено воспринимает общее дело как часть своего личного и само «тянет» общую нагрузку и даже корректирует курс. Но при падении пассионарности ниже критического – когда иерархия еще бы работала! – сеть превращается в махновщину, Дикий Запад или девяностые годы. Лазарев однозначно человек «сети», но ведь и у нас во время войны определяющим было именно идейное, «за Родину, за Сталина», а не приказ и заградотряды!

И он сам, Иосиф Виссарионович Сталин, узнавший будущее, – уже отошел в сторону от себя же, той истории. Прежде всего тем, что сдвинулся в сторону «сети». Тот Сталин, наверное, перешел бы к репрессиям не задумываясь. Если влияние гостей из будущего, не только того, что они сообщили, но и их мышления, психологии, так повлияло даже на него – то что же было с офицерами флота, видевшими в Лазареве и его товарищах образец для подражания?

– Однако же порядок должен быть, – повторил Сталин, – отчего на сообщение отреагировали так поздно? Разве на флоте не ведется радиовахта, на всех береговых объектах и кораблях?

– Разрешите, товарищ Сталин? – сказал Кузнецов. – Вахта ведется, однако у разных категорий абонентов различаются и частоты и шифры. То есть сообщение, адресованное подплаву, а еще точнее, лишь лодкам, находящимся к западу от тридцатого меридиана, другие абоненты просто не приняли бы, а приняв, не поняли. Кроме лодок, депеша была принята в Нарвике, как на резервном узле связи. Но поскольку она относилась к «второй очереди», ведь штатно предназначалась лишь лодкам, а нарвикский узел связи был перегружен работой по «Авалону», то ее расшифровали лишь через два с лишним часа после получения. Уже после доклада от Н-113.

Сталин взглянул на Пономаренко – это было так? Тот кивнул, подтверждая.

– А отчего же только подводникам? – спросил Вождь. – По уму, так надо всем? Если штаба уже нет.

– По устному приказу комфлота, – ответил Кузнецов, – как он сказал, так и сделали. Резон в этом есть – все же надводные корабли, в отличие от лодок, во вражеских водах заранее не развертываются. Для подводников было наиболее актуально.

– По устному приказу… – произнес Сталин. – И что, каждый раз при обновлении шифра штаб исполнял этот, так и не существующий официально приказ? А что Устав говорит по этому поводу?

– Приказ есть, – ответил Кузнецов, – в феврале сорок восьмого оформили, задним числом, но как положено.

– Северный флот, – сказал Пономаренко, – где собралось наибольшее число творческих личностей. И малые поначалу размеры, при ограниченном числе баз. Авторитет товарищей Головко и Лазарева. И конечно, успехи в войну. Команда единомышленников, с более сильными «горизонтальными» связями, как сказали бы потомки. Мышление – «какая может быть бюрократия, когда все свои?» Даже жалко разгонять такой здоровый коллектив!

– Разгонять не будем, – сказал Сталин, – у товарища Головко идея была правильной, исполнение кустарное. Во-первых, отчего все должно замыкаться на непонятно кого, а не на лицо, назначенное приказом и имеющее четкие обязанности по прописанной инструкции? А лучше, чтоб таких лиц было двое, во избежание подобных аполлонов! А во-вторых, верно было замечено, отчего только подводники? Товарищ Кузнецов, продумайте и доложите, суток вам хватит? А с товарища Головко пока довольно и выговора. Что по второму вопросу: этот Курлев: враг, или?.. Товарищ Берия?

– Притворяется дурачком, которому в голову что-то ударило, – произнес Лаврентий Палыч, после ухода с поста наркома сохранивший за собой гораздо более высокий пост «главноответственного и надзирающего» за МГБ и МВД в Совете Труда и Обороны, – хотя есть показания, что гражданин Курлев вслух выражал восхищение американскими ценностями и образом жизни, а также, что «нам с Америкой воевать не по силам, это будет катастрофа». Однако свои пораженческие настроения категорически отрицает. Производит впечатление психически неадекватного, «пусть кончится скорее, все равно как – а я в историю войду, что первый камешек бросил», – ну прямо Герострат какой-то! Подробнее станет ясно, когда подозреваемый будет этапирован в Москву и подвергнут уже настоящему, а не поспешному допросу.

– Установлены ли сообщники?

– Не удалось установить вокруг подозреваемого наличие какой-либо группы единомышленников или особо доверенных друзей. В то же время, будь это заговор, были бы выведены не тридцать лодок, а пятьдесят, шестьдесят – и не завесой, прикрывающей «Авалон», а прямо на оживленный трансатлантический маршрут, вот тогда была бы бойня! Курлев по своей должности знал лишь о числе абонентов связи в море, но не об их дислокации. Так что заговор маловероятен. Однако следственные мероприятия еще ведутся. Ищем.

Сталин кивнул. «Сеть» единомышленников хороша – но при доверии к каждому из ее участников. Даже одна паршивая овца, лишенная контроля, может сильно навредить. Значит, она должна быть дополнена иерархией – как скелетом. Как это сделать эффективно – будем думать, ведь нет таких проблем, которые не могли бы решить большевики?

– Лазаревой на них нет, – сказал Вождь, – как ее убрали с Молотовска, так началось… Умела она со своей командой должный психологический настрой поддерживать. А если через пять, десять лет, товарищ, допущенный к Кнопке, так сорвется? У Анны Петровны сейчас своих дел хватает, а вот политотдел СФ куда смотрел? Обеспечивать должный морально-психологический климат на флоте это его прямая обязанность. Значит, налицо халатное отношение или непонимание. Конечно, наши советские люди это очень надежный человеческий материал – однако и у него предел прочности есть. Там психологическую службу в Советской армии и Флоте создали уже в эпоху «ядерных кнопок». Так я скажу, что, во-первых, это время уже недалеко, а во-вторых, как оказалось, и без этих кнопок один сорвавшийся может обеспечить большие проблемы государственным интересам СССР. И оттого я спрашиваю вас – кто в тайну будущего посвящен, с того больше и спросится, – отчего вы, коль защищаете свое «горизонтальное мышление», уже сейчас ко мне с готовым проектом не пришли, что делать? Или считаете, что за вас один товарищ Сталин думать будет – как в Германии было, «за нас думает» известно кто? У нас в стране наука психология есть, и обучающихся по этой специальности в армию и на флот призывают – значит, кадры мы имеем, задача лишь их правильно использовать. Товарищ Кузнецов, товарищ Берия, товарищ Пономаренко, разберитесь и доложите – о мерах, принятых к виновным, равно как и о том, что предпринято для недопущения подобного впредь. По третьему вопросу. Что англичане? И наш ответ?

– Англичане молчат, – сказал Кузнецов, – никаких пока нот протеста. Хотя, как было дозволено, их военно-морской атташе неофициально предупрежден о недопустимости минирования нейтральных и советских вод.

– Зато его величество Хокон Седьмой как взбесился, – вставил Пономаренко, – когда выяснилось, что было на этом «Хотспуре». И ведь будет уверен, что мы сделали это намеренно! Ну и, на ваше утверждение – вот план нашего пропагандистского наступления, не все же им одним на нас клеветать?

«Юманите», Париж. Карикатура-комикс, после перепечатанная и некоторыми другими левыми европейскими газетами

Рисунок первый. В пароход под британским флагом с одного борта из склада грузится оружие (танки, самолеты), на это смотрят норвежец (портретное сходство с Хоконом Седьмым) и британец Джон Буль (типичная английская физиономия, с бакенбардами). С другого борта, невидимого норвежцу, все выгружается и тайно едет за забором обратно на склад. Зато там стоит второй британец и лупит плетью негров, чтобы они шустрее засыпали в ящики и мешки песок и тащили на пароход вместо груза.

Рисунок второй – пароход тонет, потопленный британской же подлодкой.

Рисунок третий – банда Джонов Булей, в образе то ли гангстеров, то ли пиратов (со всей атрибутикой) размахивает ножами перед носом норвежца, требуя уплаты долга за утопший груз.

Король Норвегии Хокон Седьмой.

Осло, 16 сентября 1950 года

Его Величество король Хокон Седьмой, урожденный Карл Глюксбург, датский принц и сын датского короля Фредерика Восьмого, готовил речь. Которую должны услышать не только его подданные, но весь цивилизованный мир.

Смешно – но когда-то король искренне считал СССР дружественной державой! Когда немцы вторглись в Норвегию, при этом пытаясь захватить Его Величество, а если не получится, убить – при эвакуации королевский кортеж подвергался бомбежке, на его пути немцы высаживали парашютный десант, и королевский двор спасся лишь чудом и божьим вмешательством – то прибыв в Англию на борту британского крейсера, Хокон гордился, что его вензель Н7 был эмблемой у бойцов норвежского Сопротивления! Выступая по Би-би-си 11 июля 1941 года, король не кривил душой, говоря, что «помощь немцам в их войне с Россией есть борьба против освобождения нашей собственной страны от германского ярма». А когда советские войска, громя немецких захватчиков, вступили на север Норвегии и квислинговская пропаганда кричала о жестоких славянских завоевателях, Хокон приветствовал русских солдат как освободителей, и эти его слова были распространены над Норвегией не только по британскому радио, но и в тысячах листовок, сбрасываемых английскими самолетами.

Мы были бы благодарны русским – если бы они, сделав свое дело, ушли домой. И закрыли за собой дверь, как подобает цивилизованным людям. Но они, вломившись в Норвегию, остались там – сначала что-то утверждали насчет «самоопределения лапландского народа», а после просто отказались уходить из «особой северной области» – кажется, так называется это территориальное образование, управляемое по существу советскими военными властями? И захватили Шпицберген и остров Медвежий, утверждая о каких-то исторических правах! Это было неправильно, несправедливо – и вся история гордого норвежского народа восставала против такого грабежа. Даже когда вся Норвегия была оккупирована немцами – король был уверен, что в самом скором времени его страна будет свободной, на английской территории принимая парады войск, сохранивших ему верность. Смириться же, что часть древней норвежской земли утрачена – значило потерять всякое уважение своего народа, а также уважение к самому себе.

Вот отчего Квислинг так и не был казнен. Вовремя сориентировавшись, стал кричать из тюрьмы, что он всегда был не за Гитлера и нацизм, а против русских варваров. Что потомкам храбрых викингов не к лицу склоняться перед какими-то восточными дикарями – первым в Норвегии он подхватил учение Свена Гедина и стал самым горячим адептом, что «славянская раса – не белая европейская раса, а низшая ступень развития» – и стало политически неправильно казнить искренне заблуждающегося норвежского патриота. А теперь Хокон заметил, что его собственные слова о русских все чаще звучат как будто с голоса этого немецкого пособника, которого он сам еще недавно жаждал повесить за коллаборационизм. Что ж, если даже великий Черчилль, когда его держава стояла на краю пропасти, мог счесть союз с коммунистами меньшим злом? А ведь Хокон когда-то уважал левые идеи! «Я был бы социал-демократом, если бы не был королем» – это тоже его слова, сказанные в середине тридцатых.

Только что от короля ушел английский посол. Неужели Британия боится русских – или, по своей торгашеской натуре, ищет выгоды даже там, где надо благородство проявить? «Чрезвычайно важно, чтобы Его Королевское Величество не строило иллюзий относительно позиции британского правительства». Нагло потоплено британское судно, погибли британские моряки – а их правительство не решается не то что объявить войну, но даже протест заявить? И ищет лишь удобного предлога, чтобы при этом сохранить лицо – подлейшая английская черта, прежде всего заботиться о том, чтобы все выглядело пристойно!

Если даже мина была норвежской – все равно виноваты русские! Которые не оставили честным норвежским патриотам иного выбора, чем бороться за свою свободу! Но в такое совпадение не верится – наверняка Советы прознали про груз «Хотспура» и сделали все, чтобы он не дошел до Норвегии.

Сорок реактивных истребителей Ф-80, с сопутствующим техническим имуществом. Сто пятьдесят шесть человек – инструкторы, механики, пилоты-добровольцы, навербованные в США и Канаде – в живых остались семьдесят два, меньше половины! Самолеты были из числа поставленных янки своим британским союзникам, но в Лондоне милостиво согласились переуступить их норвежцам… за плату, заметно превышающую собственную цену! Норвегия страна небогатая, и английские джентльмены уступили еще раз, согласившись на кредит, то есть оплата с отсрочкой и по частям – и с соответствующим процентом! Деньги на первый взнос собирали по всей Норвегии, «на нужды национальной обороны», не только богатые, но и простые рыбаки, крестьяне, даже школьники жертвовали, кто сколько сможет. Зато норвежская авиация, пока летающая на «мустангах» и «спитфайрах», сразу вышла бы на новый уровень! Ради этого стоило всем потуже затянуть пояса.

Но британцы каковы! Сами же предложили везти столь важный груз не под норвежским, а под своим флагом, ради большей безопасности! А теперь говорят – «очень сожалеем, но юридически это была уже ваша собственность. Потому нас интересует, когда мы можем полностью получить за нее оплату». И они глухи к мольбам, что мы стоим сейчас на страже всего западного мира! «Если бы Британия проявляла благотворительность ко всем своим союзникам – она не стала бы великой державой». И как ни просили норвежцы согласиться после вычесть стоимость этой сделки из суммы репарации, которую русские заплатят, – англичане были упорны: ваше право стребовать с Советов хоть вдесятеро, но мы желаем получить свою плату сейчас! Разбойники и грабители, но бедная Норвегия сейчас не в том положении, чтобы ссориться с друзьями.

Русские смеются. В Стокгольме, на заседании ООН, когда норвежский представитель выступил с гневной речью, требуя вернуть Норвегии оккупированные территории и выплатить компенсацию – русский ответил, прямо с трибуны, во всеуслышание: вы столько кричите о славе и праве своих предков-викингов, ну а как у вас с подтверждением этого родства столь же славными деяниями, за последние пять столетий? С 1380 года вы были провинцией Дании, с 1814-го – Швеции, и даже независимость свою, всего сорок четыре года назад, получили не собственной борьбой, а из чужих рук. Так, может, вы потомки не героев-викингов, а их трэлей, холопов? Мерзавцы – откопав свой Аркаим-Асгард, они даже славу наших предков хотят украсть! Ничего – у них говорят, что хорошо смеется тот, кто будет последним?

В 1914 году, когда Германия напала на Францию, Англия колебалась, вступать ли – несмотря на заключенный договор. «Я подожду и посмотрю, не вычеркнуто ли слово честь из английского словаря», – сказал тогда Поль Камбон, французский посол в Лондоне. Решайте, кем вы войдете в историю, что будут кричать в Париже – «вива, Британия» или «проклятый Альбион»? Точно так же, впрочем, и Морис Палеолог, посол в Петербурге, убеждал, требовал, настаивал, чтобы Россия вступила в войну и начала наступление немедленно, даже не дожидаясь окончания мобилизации, чтобы Париж был спасен! И Франции удалось тогда убедить своих союзников выполнить свои обязательства, и Париж был спасен, хотя немцам оставалось совсем немного. Значит, такое возможно – и Норвегии убедить союзников по Атлантическому блоку, прежде всего США и Англию, отбросить меркантильные интересы и встать на защиту всей западной культуры. Загнать русских дикарей в леса Сибири, где им самое место! А маленькой и бедной, но гордой Норвегии, в компенсацию за ее жертвы, отдать Мурманский край – все незамерзающее побережье северного океана!

Да, это трудно – быть достойным своих великих предков-викингов! Где былое скандинавское единство – неофициальные посланники в Финляндию и Швецию не добились ничего. Финны, которые, на взгляд Хокона, имели право за свое участие забрать себе Петербург с окрестностями, ответили, что дважды уже пытались, и каждый раз в итоге граница отодвигалась на запад, и очень вероятно, что третья попытка приведет наконец к объединению всех финских земель в составе СССР. А шведы заявили, что не стали полем боя в той войне, не будут и в этой, сохраняя свой «вечный нейтралитет». Что ж, не каждому дано быть викингом – даже Осло заметно опустел, очень многие обыватели поспешили уехать в деревню или отправить туда семьи, опасаясь «шанхая». Но Хокон помнил слова генерала Макартура, героя китайской войны, с которым встречался в Нью-Йорке, приехав туда в сорок восьмом, – «лучше быть мертвым, чем красным». Истинным викингам не к лицу бояться смерти. И те, кто последуют за нами – в Валхалле нас поймут и простят!

Когда тебе уже семьдесят восемь, на смерть смотришь философски. И думаешь уже, что скажут о тебе после, славным ли будет завершение твоего пути.

И королева, моя Мод, уже двенадцать лет ждет меня. На той стороне – в Валгалле, или в христианском раю? Неправильно, что в Валгаллу попадают лишь павшие на поле боя, даже если они были мерзавцами, а достойные вечного блаженства, но умершие в покое, обречены на Хель. Мужчины еще могли обойти этот запрет, изменив формулировку на «умершие с оружием в руке» – оттого викинг, почувствовав близость смерти, требовал вложить ему в руку меч. А что оставалось женщинам – лишь надежда на христианского бога? В любом случае надо прежде всего выполнить свой долг – а уж боги между собой разберутся сами!

Ну а подданным долг велит следовать за королем. Ради блага страны и счастья тех, кто будет жить завтра – в мире, свободном от русского коммунизма.

Ведь устав Атлантического оборонительного союза требует объявления войны при нападении на одну из стран-участниц? И что будет, если завтра Норвегия подвергнется открытой русской агрессии? Возможно, что вся ее территория снова будет оккупирована, и число жертв превысит то, что было в той войне. Но это будут оправданные жертвы!

Если завтра Норвегия объявит войну СССР… И Советы вторгнутся и будут убивать норвежцев, и подойдут к Осло.

И тогда США и Англия, весь западный мир наконец-то пойдет войной на Россию. А если предпочтет остаться в стороне – то такой мир и не должен существовать. И русское порабощение будет ему справедливым концом!

Олбен Баркли, президент США.

Округ Колумбия. Вашингтон. Белый дом.

17 сентября 1950 года

Итак, господа, подведем итоги. Все согласны с тем, что сегодня и в обозримой перспективе только СССР является нашим единственным конкурентом в борьбе за мировое доминирование. Подобно тому, как Германия для Англии полвека назад – и как Япония для нас в споре за региональное господство в Азии и на Тихом океане. Поскольку позиции Англии необратимо подорваны, а французов и прочих можно уже не считать игроками мирового уровня, то мы вышли в финал. И всего один бой отделяет нас от чемпионской медали – вот только проигравший не получит второе место, а потеряет вообще всё.

Что побуждает нас, стратегически выбрав твердый курс на окончательное решение русской проблемы, держаться крайне осторожной тактики. Все согласны, джентльмены, что нам воевать с СССР прямо сейчас невыгодно – поскольку русские имеют временное превосходство в нескольких важнейших видах вооружения. Можно предположить, что это особенность диктаторского строя, позволяющего собрать все ресурсы нации на немногих ключевых проектах, прежде всего в военной области – что мы видели у японцев. Страна, весьма слабая экономически, но имеющая третий в мире военный флот, с отдельными очень удачными техническими решениями – при концентрации ресурсов в руках военщины и необычной терпеливости голодного населения. Россия больше размером, только и всего. И как «зеро» в самом начале господствовали над Тихим океаном, но эту проблемы нам удалось решить через год-два, так и теперь превосходство русских «мигов» над нашими Ф-80, безусловно, носит временный характер. Вопрос лишь, какую цену мы заплатим в первый год, пока будем догонять Советы? И весьма разумно заняться этим в мирное время, без людских жертв, сдачи территории и материальных потерь. Кроме того, существует некий «фактор Икс», который настоятельно требуется прояснить. Мы ничего не забудем и не простим русским, и когда придет время, спросим с них сполна, и они ответят за каждый наш потерянный цент, и за каждую каплю пролитой американской крови, но сейчас – рано! Придется изобразить голубя мира – и я уверен, через четыре года на меня выльют ушат помоев за «сдачу американских интересов», но я не мечтаю о славе Фрэнки – быть избранным несколько раз, так что как-нибудь перетерплю.

И первой своей задачей как президента и верховного главнокомандующего, согласно Конституции, я считаю наведение порядка в наших вооруженных силах! Мы в цивилизованном мире живем или на Диком Западе? Что это за армия, где любой майор может по своей воле объявлять собственную войнушку? А что за бардак с нашим атомным оружием – если так и не установили, кто конкретно приказал бомбить Синьчжун? Больше того, нельзя быть уверенными, что мы там еще одну Бомбу не потеряли, возможно доставшуюся какому-то из местных аналогов Панчо Вильи, и если он попробует ее там взорвать – умники клянутся, что это технически невозможно, а если они ошибаются? Я ведь не успокоюсь, пока не разберусь во всем, пока не найду виноватых в саботаже моих приказов, и кто подделал мою подпись, так что настоятельно советую тем из вас, джентльмены, кто замешан, самим в отставку подать – когда вами займется Сенатская комиссия, каяться будет поздно!

Если война сейчас не нужна США, то любой, кто хочет ее спровоцировать – враг США! Если того не хуже, коммунистический провокатор, желающий нашего поражения. Японию забыли, как там военные так рвались повоевать с Советами, что против своих же, сидящих в Токио, бунтовали, и обещали дойти до Урала, а как началось, то оказались полными неудачниками, способными лишь себе животы резать? Да, нам нужно раздавить Россию, но лишь когда мы будем готовы, а не когда очередной майор напьется до белой горячки! И еще вопрос, в пьянстве ли дело – мне слабо верится, что в Армии США служат настолько бестолковые офицеры, что способны запутаться в густонаселенной Европе с обилием дорог, словно в диких джунглях. С чего началось нападение Германии на Польшу – с военной провокации! Так что следствие еще разберется, по чьему наущению этот майор «заблудился»!

И что будет дальше? Если русские настолько изобретательны в своем византийском коварстве? Поссорят нас с англичанами – устроив, например, что наш самолет собьет британская ПВО? Или авианосец подорвется на английской мине? А сами Советы будут, как в Великую Депрессию, переманивать и наших, и английских специалистов к себе, торгуя со всеми, как мы в начале этой и прошлой Великих войн?

С союзниками – разговор отдельный. Следует подумать, кем можно заменить месье де Голля – но не сейчас, а когда в Европе успокоится! И указать англичанам, что мы ведь можем потребовать от них уплаты всех долгов. Норвежский король это их креатура? Так пусть британцы не мешают нам или сами прочищают мозги этому маразматику, вообразившему себя ладно бы последним викингом, это его право, – но Фердинандом в Сараево, дурака не жаль, жалко весь цивилизованный мир и конкретно нас!

Кто еще мечтает о немедленной Третьей мировой? Даже если мы победим, какую цену заплатим? Не начнется ли после вторая Гражданская у нас, если каждый командир сам себе начальник? Мы хотим опуститься до уровня Китая? Да еще с атомным оружием? Представьте: сепаратистские движения на территории США, да еще и с «изделиями». Вспомните, с нашей Гражданской еще века не прошло.

Поэтому приказываю:

Первое. Разработать систему строжайшего контроля над ядерным оружием. Никаких самочинных перемещений Бомб – и хоть еще один предохранитель добавляйте, наверное, можно придумать, с каким-то особым кодом, передаваемым из Вашингтона. Создать отдельную службу, не подчиненную ВВС, ведь Бомбы, наверное, когда-нибудь и у моряков, и в армии появятся? В задачи которой и будет входить контроль над каждым атомным зарядом и передача приказа.

Второе. Военной полиции арестовывать офицеров, приказывающих напасть на кого бы то ни было без явного приказа вышестоящих.

Третье. Госдепартаменту разъяснить союзникам по Атлантическому альянсу, что мы защитим их в случае нападения Советов, но не будем поддерживать военные авантюры, которые инициируют они сами.

Четвертое. Госдепартаменту создать постоянно действующие шифрованные линии связи с СССР и Англией – пожалуй, можно сюда и французов включить – для экстренных переговоров на случай инцидентов.

Пятое. Норвежцам разъяснить, что в этой игре мы не участвуем. Сколько у нас там войск – всего одна дивизия? Дислоцирована на юге, не слишком далеко от Осло? И у англичан там есть что-то – значит, договориться с ними о взаимодействии на случай возможных беспорядков. Которые могут возникнуть при смене монарха.

Я ничего не упустил, джентльмены?

Джек Райан. Помощник президента США, в данный момент специальный посланник в Москве.

17 сентября 1950 года

Одна из функций разведчика – быть дипломатом военного времени. Войны, правда, пока не было, но поскольку Кирк, посол США, оказался абсолютно некомпетентным… И поздно было его менять, да и незачем – ведь не каждому выпадает шанс сыграть, хоть на короткое время, ведущую роль в спектакле, именуемом мировой политикой, и Джек Райан был рад воспользоваться случаем, который вознесет его на вершину карьеры. Или сбросит глубоко вниз – но это будет честно!

Русские были, безусловно, врагом – но очень интересным врагом. Когда-то Райан, начинавший карьеру в представительстве США в Китае, это было еще в тридцатые, считал русских такими же азиатами, только испытавшими большее влияние Запада в силу географической близости. Но сохранившими типично азиатские черты – склонность к деспотизму, муравьиный коллективизм, отрицающий личность, низкую ценность собственной жизни, привычку к бедности и голоду. Однако, при более близком наблюдении, иллюзия быстро рассеялась – а Джек Райан умел собирать и анализировать факты.

Военная сила русских была не только в танках и самолетах, пусть даже и очень неплохих. Но и в том, что русские офицеры, даже сержанты, показали удивительную способность к импровизации, даже при отсутствии связи с высшими штабами оперативно решая возникающие проблемы, не боясь брать на себя ответственность, делегируя друг другу полномочия и даже отдавая приказы, противоречащие командам «сверху»! Это было уже летом 1941 года, и даже тогда доставило немцам достаточно хлопот – например, на Западе не было «окруженцев»-партизан, французы, бельгийцы, голландцы, поляки предпочитали сдаться в плен, чем продолжать войну, не имея на то приказа. Но в полной мере проявилось к концу войны, когда приказ давал лишь общую цель, которая должна быть достигнута любой ценой, и некие граничные условия, которые должны быть соблюдены, а в остальном же была полная инициатива. Сами русские называли это «здравым смыслом» и «победителя не судят», им и в голову не приходило, что могло быть иначе, как, например, в британской армии и флоте еще полтора века назад вешали даже победителей, нарушивших приказ. Тем более ничего подобного не было и быть не могло даже в столь отлаженном военном механизме, как Японская императорская армия, где было много офицеров храбрых, решительных, но почти не встречались умеющие мыслить самостоятельно.

Склонны к деспотизму, не знают демократии? Райан был удивлен, прочтя, что еще при царях, в крестьянской по преимуществу России, «государевых людей», то есть чиновников, было на порядок меньше по отношению к числу населения, чем в любой европейской стране! Зато были давние традиции «артельности», «общинности», «общего схода», когда дело решали «всем миром» – в цивилизованной Европе это было изжито еще в средние века.

Американская пропаганда могла кричать о «большевистском рабстве». Но кто и где видел рабовладельцев, заботящихся об образовании и культуре своих рабов? А ведь не подлежало сомнению, что именно большевикам удалось сделать свой народ полностью грамотным, а образование, по крайне мере среднее техническое, было общедоступным, да и на пути к высшему не было неодолимой стены, а теперь и плату за него отменили, сделав таким же открытым для масс. Коммунисты всерьез хотели сделать, чтобы в их стране не было безработных, бездомных, не имеющих доступа к медицине и образованию – в свете войны и прочих неблагоприятных событий, реальность была отлична от идеала, но можно ли у рабовладельцев даже вообразить такой идеал?

И даже с пренебрежением к личности было не так однозначно. Существовала развитая система денежных поощрений, как на войне, за уничтоженную вражескую технику и тому подобные геройские дела, так и за успехи в труде. Как мог видеть Райан даже за короткое время пребывания в Москве, город активно строился, в том числе и самыми настоящими небоскребами, как новое здание университета на Ленинских горах – вставали целые кварталы, и объявлялось, что там будут не коммунальные, а отдельные квартиры. На улицах вдруг появились личные автомобили – по утверждению парней из посольства, еще год назад немыслимое дело! – их легко можно было узнать по расцветке, не черной казенной и не зеленой армейской, а самых ярких красок. Правда, в большинстве это были малолитражки, «опель-москвич», и «фольксваген-пионер», на американский взгляд ну совершенно несерьезно! Два года назад отменили карточки – а ведь даже в Англии пока существовала эта «большевистская» мера распределения, казалось бы выгодная для деспотического строя? Да и толпа на московских улицах уже имела иной вид – мужчины еще нередко были в военном или полувоенном, а вот женщины, особенно молодые, все чаще выделялись яркими и эффектными нарядами. Капиталист бы сказал: окей, внутренний рынок сбыта – но с каких пор это стало занимать большевиков? Или уже не совсем большевиков?

Райан добросовестно прочел все, что мог найти, об этой стране и ее народе – от скучнейших статистических обзоров до Достоевского и даже «Краткий курс» Сталина. Но сейчас ему казалось, что подлинная Россия совсем не похожа на книжный образ. В тех, кто прошел огнем и сталью по Европе, меньше всего можно было увидеть мятущуюся душу или непротивление злу. Зато он понял, отчего русские непобедимы. Если все завоеватели, включая Гитлера, считали их варварами, дикарями, неполноценными – а это очень опасно, идти охотиться на медведя в уверенности, что перед тобой кролик! Что ж, больше чести убить гризли, чем койота – впрочем, Райан был уверен, что Америка не станет повторять ошибку немецкого неудачника: зачем истреблять то, что можно подчинить и использовать в своих интересах?

А в этом русские раньше были слабы – «выигрывая войны, не умели выигрывать мир».

На этот раз ждать аудиенции у Сталина не пришлось. Советский Вождь, может, и был деспотом, но не разменивался на мелочи наподобие того, как европейских послов перед очи турецкого султана волокли янычары, заломив руки за спину и утыкая лицом в пол. В кабинете был полумрак, и кроме Сталина присутствовал еще кто-то – сидел в дальнем углу, лицо его было в тени. Неужели русский диктатор опасается покушения и не расстается с телохранителем даже тут? Нет, охранник сидел бы ближе, чтоб успеть вмешаться. Переводчик не был нужен, Райан достаточно хорошо владел русским языком, чтобы читать Толстого в подлиннике. Какой-нибудь эксперт? Или стенографист?

– Мы готовы обсудить с вами условия мира в Китае, – сказал Райан, – в Европе же, армиям, авиации и флотам всех стран Атлантического оборонительного альянса отменена боевая готовность. Мы уходим из Франции, по договору с де Голлем, наши войска будут выведены в Британию, Данию и Голландию. Приостановлены полеты нашей военной авиации вблизи ваших границ. Все лишь ради того, чтобы мир не узнал пожара новой большой войны, всего через шесть лет после окончания войны прошедшей. И ради того, чтобы наши парни, окруженные в Шэньси, вернулись домой. Что мне передать моему президенту?

Слова унижения, позора! И Райан никогда не решился бы сказать их публично, чтоб не наносить недопустимый урон престижу США. В конце концов, русские танки пока еще на Рейне, а не на Миссисипи! И не в Европе, а в самих Штатах, военно-морским силам и стратегическому авиационному командованию объявлена полная боевая готовность. Приостановлены полеты вблизи границ советского блока, но того, что у нас сейчас есть на базах в Великобритании, Дании, Голландии, хватит, чтоб нанести Советам неприемлемый ущерб. Потери будут ужасными, русское ПВО на европейском направлении, надо думать, много сильнее, чем в Китае, – но даже если один из десяти бомбардировщиков прорвется к цели… И один дьявол знает, что за карты заготовлены у Сталина в рукаве. Так что мы готовы не более чем на тактическое отступление – ведь будет лучше, если мы сначала подготовимся к поединку? И уж тогда – пощады не будет! А сейчас улыбаемся и делаем вид…

– Соединенные Штаты признают Маньчжурскую империю, – утвердительно произнес Сталин, – а также Корейскую Народно-Демократическую республику. Территория севернее линии, разделяющей наши и гоминьдановские войска, признается безусловной сферой влияния СССР, где мы вправе поддерживать любой устраивающий нас политический строй, а также заключать с ним любые договоры…

Райан знал, что никакой линии не существует. По той причине, что чанкайшисты, испытав на себе мощь русского наступления, боялись приближаться к «северным дьяволам» ближе чем на сотню миль. Так что Советская армия остановилась не там, где ей воспрепятствовали, а там, где сами русские сочли нужным, чтобы обеспечить контроль над территорией и коммуникациями. И никто не помешает Сталину, если у него будет такое желание, отхватить еще полосу китайской земли – не станут же китайские «бароны», провинциальные генералы, этому препятствовать, а если самоубийца найдется, искренние соболезнования дураку! Понятно также, отчего разговор о «территории» – ведь ясно, что Мао ее не получит, в то же время и Сталин пока не предъявил миру еще одну свою ручную макаку, Гао Ган в Харбине на своем месте, а в Пекин кого? А ведь найдут – уже известно, что в Циндао и Вэйхайвэе русские ведут себя так, словно пришли надолго – стратегически выгодные базы для советского флота! Мы бы на их месте вели бы себя точно так же.

– …как и Синьцзян-Уйгурия, – продолжил Сталин, – что до вашего экспедиционного корпуса, то он подлежит интернированию. Личный состав мы вернем вам после окончательного урегулирования конфликта, а до того несем всю ответственность за жизнь и здоровье ваших военнослужащих, за их питание и содержание. Им также будет разрешено взять с собой личные вещи – но все вооружение, техника, прочее казенное имущество должно быть передано Китайской Народной республике в компенсацию ее жертв и убытков.

«В военном министерстве будут резко против, – подумал Райан, – танки “Паттон” считаются секретными. Впрочем, после германского инцидента у русских уже наличествуют трофеи, не все же там сгорело?»

– …советскую сторону интересует судьба наших пленных, оказавшихся в распоряжении Армии США, – говорил Сталин, – потому мы также заинтересованы в скорейшем достижении согласия. Когда и наши, и ваши пленные смогут вернуться домой.

Сказано вежливо – но звучало издевательством. Что для русских, едва три десятка их сбитых летчиков равноценны нашим четырем тысячам, взятым в Циндао, а теперь еще к ним добавятся пятьдесят тысяч американских парней в Шэньси! Которые будут сидеть в сибирских лагерях до тех пор, пока все русские требования на мировой арене не будут удовлетворены. Странно, что судьба 82-й десантной в Яньани обходится стороной!

– …что до ваших парашютистов, которые сейчас совершают пеший марш на юг через территорию Мао, то поскольку председатель не просил нас о военной помощи, мы не намерены вмешиваться. Но любая попытка вторгнуться на территорию, контролируемую нами, будет решительно пресечена.

«У русских есть выражение “чужими руками жар загребать”, – подумал Райан, – конечно, и Сталин, и его верная макака Гао Ган будут не против, если наши парни хорошо потопчутся по территории Мао! Но это значит, что и сами советские не войдут в Особый район – что открывает и нам поле для маневра. В теперешнем положении Чан Кайши вряд ли станет возражать, если мы сделаем параллельную ставку и на Мао, пусть один правит на западе, второй на востоке?»

– …также Чан Кайши, если желает прекратить состояние войны с СССР, должен освободить и передать нам политических заключенных – по списку, который мы представим. Разумеется, и мы освободим тех пленных его армии, кто выскажет желание вернуться в Китай.

Иезуит! У русских сейчас, по примерным подсчетам, от двухсот до четырехсот тысяч наловленных макак! И насколько свободное волеизъявление вернуться может быть в русском ГУЛАГе, когда Сталину требуется рабочая сила на всякие великие стройки? Да еще такая, которую абсолютно не жалко – хотя есть сведения, что и в Маньчжурии безработных полно, так что навербовать миллион-другой строить хоть железную дорогу до Берингова пролива, хоть мост на Сахалин не проблема – не своих же соотечественников в землю укладывать вместо шпал?

– Теперь по делам европейским. Ответьте честно, как поступили бы США, если бы, к примеру, президент одной из сопредельных стран во всеуслышание назвал бы всех американцев «расово неполноценными» и «дикарями»? И призвал бы сделать с ними то, что Еврорейху, то есть Гитлеру, не удалось. Напомнил бы, что в не слишком давние времена «представители любой не белой расы являлись бесспорной собственностью расы белой, коль речь шла о материальном, а не духовном», а потому долг цивилизованных народов нести культуру на бесхозные земли. И в завершение потребовал бы передачи ему территории нескольких штатов США, которые никогда его стране не принадлежали – как король Хокон от нас Мурманский край. Эту речь своему монарху случайно не Квислинг в своей тюрьме написал? Или Его Величество дух Гитлера вызвал спиритизмом – настолько рассуждения похожи. Так я вас спрашиваю, как поступили бы американцы на нашем месте и как надлежит поступить нам? Второй вопрос: если Норвегия это член Атлантического оборонительного альянса, имеющего перед ней обязательства, то как Альянс относится к такому шагу короля, по существу объявляющего войну СССР от лица всего Альянса, включая США, а не только своей страны?

«Дурака не жалко, – подумал Райан, – и маловероятно, что кто-то из наших заговорщиков к этому причастен. Если только британцы – но не самоубийцы же они развязывать Третью мировую у своего порога? Но и Норвегию, вернее то, что от нее осталось, отдать Советам никак нельзя! Что ж, мистер помощник президента, сейчас посмотрим, насколько русские умеют играть в покер!»

– Я внимательно вас выслушал, генералиссимус, – Райан намеренно назвал Сталина его воинским званием, введенным в СССР полтора года назад, «исключительно для лица, занимающего пост Верховного Главнокомандующего всеми вооруженными силами страны», – и вы можете быть уверены, что все сказанное вами будет в точности передано моему президенту. Но я хотел бы спросить вас. Вы всегда говорили и поступали – не простим никому смерть своих. Однако же вы убивали американцев, не имеющих к вам никаких агрессивных намерений. Для начала – инцидент над Порт-Артуром.

Фотографии на стол. Как сдаваемые карты. Те самые фото, что сам Сталин вручил Райану двое суток назад. Хорошо видна эмблема на борту сбитого В-29. И американская газета за 1948 год, где описывается работа 93-й эскадрильи метеоразведки над Тихим океаном, и фото, где на самолете, снятом на острове Гуам, там тогда базировались «охотники за тайфунами», ясно различима та же самая эмблема эскадрильи, и номер – неслыханная удача, что самолет, сбитый «мигами» над Порт-Артуром, два года назад попал в объектив репортеру. А также то, что в посольстве в подшивке газет нашелся нужный номер и попался Райану на глаза! Это не флеш-рояль, и не каре – но фульгент (две и три в масть).

– Вы спросите, что тогда они сбросили? Всего лишь метеозонд. Хотели посмеяться – а вы их убили. Десять американских мальчиков, у которых в Штатах остались семьи – родители, жены, дети. Может быть, шутка была глупой и опасной – но уж никак не заслуживающей смертного приговора. И я прошу у вас сейчас лишь одного. Разрешить нам забрать их останки – чтобы похоронить в американской земле.

«Прошу лишь одного» – Это лишь прелюдия, эмоциональный фон. Не вышибать из оппонента слезу – не такой человек русский диктатор! Но слегка подтолкнуть его мысли в нужном направлении.

– Теперь Синьчжун. Согласитесь, что после Шанхая мы имели право быть в опасении. Одной из мер предосторожности были патрульные полеты, да, с атомным оружием на борту. В глубине нашей территории, никак не в советской зоне. И наш мирно летящий самолет был атакован и сбит вашими истребителями без всяких признаков агрессии с нашей стороны. У нас есть доказательства – обследуя территорию, мы нашли обломки. Пострадавшие после ядерного взрыва – но вполне опознаваемые как принадлежащие именно В-36. И на них следы от 30-миллиметровых снарядов, этот калибр есть сейчас лишь у вас и немцев. Как бы вы отреагировали, если бы ваш стратегический носитель атомного оружия на вашей территории подвергся бы неспровоцированной атаке? А бомба, аварийно сброшенная согласно инструкции, в итоге упала на ни в чем не повинных китайцев, Синьчжуну досталось лишь краем.

Блеф. Не находили мы никаких обломков, но вот знать, что этого нет, русские не могут! И не проверить им это, по крайней мере быстро. Покер – это не карточная игра. Это игра с оппонентом, ну а карты лишь анту– раж.

– Вы гордитесь, что не прощаете крови своих, особенно беззащитных, пленных или гражданских. Тогда отчего вы убили наших пленных в Синьчжуне? Причем убивали с особой жестокостью.

Райан с удовлетворением заметил, как у Сталина чуть дернулся ус. Если в посольстве располагали лишь пересказом донесения представителя при ставке генерала Мо – переданным сначала в Шанхай в штаб Макартура, оттуда в Вашингтон, и лишь после сюда, «для ознакомления», то русский диктатор должен был владеть более полной информацией! Вот только теперь он не уверен, что ему сообщили всю правду – а еще вернее, правда оказалась именно такой. Если русские шли на прорыв, что им было делать с пленными? В то же время в донесении было: никого из них живым найти не удалось. Джек Райан не был войсковым разведчиком, но за время своей службы в Корпусе морской пехоты достаточно общался и с этой публикой, чтоб знать: диверсионный отряд в тылу врага и регулярная армия на фронте – это очень большая разница в отношении к пленным.

– Вы сказали в речи по московскому радио, что готовы к компромиссу, но никогда не пойдете на односторонние уступки. То же самое относится и к Соединенным Штатам. То, что вы требуете от нас – нуждается и в вашем шаге навстречу.

– Какие шаги вы хотите от нас? – спросил Сталин. – Это просто несерьезно: пошутили возле поста, охраняемого вооруженным часовым. У вас на стратегических бомбардировщиках мальчишки-хулиганы летают? Шпана, по своей прихоти способная спровоцировать атомную войну? Эти свое получили – ладно, можете их тела забрать, пришлите в Порт-Артур корабль, но не самолет, во избежание подобных недоразумений. Что же касается норвежцев – то не мы были зачинщиками этого конфликта. И теперь Его Величество должен официально извиниться за свои слова, если он и самом деле поступил так исключительно по собственной воле. Вы предлагаете посредничество – так пожалуйста, объясните королю пагубность его заблуждений. Или все-таки Хокон Седьмой в своем заявлении оглашал общую волю Атлантического Союза – и тогда это следует понимать как объявление от общего лица войны СССР.

– Нарвик и Шпицберген не вернете законным хозяевам?

– Скажите, мистер Райан, при покупке товара сделка считается завершенной, когда покупатель не только получил товар, но и уплатил деньги продавцу? – прищурился Сталин. – В таком случае я хотел бы спросить, где деньги, следующие нам за Аляску по подписанному договору? Утонули на английском судне «Оркли» по пути в Петербург – то есть будучи еще не нашей собственностью, тогда мы тут при чем? Вам не кажется, что тогда вам следует или уплатить нам семь миллионов двести тысяч долларов 1867 года, в пересчете на сегодняшний курс и с накопившимися процентами – или вернуть нам наш товар?[155]

– Генералиссимус, надеюсь, вы не станете требовать, чтобы мы немедленно убрались с Аляски?

– Так же как и мы – со Шпицбергена. Который был освоен русскими задолго до норвежцев.

– Ну а Нарвик и три северные провинции тут при чем? Вам не кажется, что ваше владение этими территориями прямо противоречит порядку, установленному ООН, – что любые изменения границ государств могут происходить лишь с одобрения этой организации?

– Порядок, который был принят уже после того, как мы вошли в Нарвик. Да, а как тогда быть с подмандатными территориями Лиги Наций – в Африке, на Тихом океане? Следует ли тогда понимать, что ГДР должна вернуть себе Юго-Западную Африку, Танганьику и острова Палау?

– Ну, если вспоминать, когда и какая территория принадлежала какой стране…

– Однако же сейчас именно вы напоминаете нам, у кого законные права на Нарвик. Что ж, если Его Величество Хокон Седьмой так озабочен соблюдением международной законности – то пусть официально признает, что Шпицберген, Медвежий, Финнмарк, Тромсе и половина Нурланна отныне и навеки принадлежат СССР. И это будет столь же законно, как, например, включение Гавайев в состав США всего полвека назад[156].

– Его Величество на это не пойдет никогда.

– А разве мы с ним сейчас ведем переговоры? – спросил Сталин с наигранным удивлением. – Вопрос стоит так: или Хокон Седьмой выступает от лица всего Атлантического Союза – и тогда договаривающимися сторонами должны быть только мы и вы; или это его собственная инициатива – ну тогда мы сами разъясним Его Величеству всю глубину его ошибки.

– На территории Норвегии находятся американские и английские войска. Если они будут атакованы вами – войны не избежать.

– Это означает вашу поддержку норвежской стороны в этом конфликте? После того как король фактически объявил нам войну? Вы понимаете, что сейчас между СССР и Норвегией фактически состояние войны – пусть и такой, как была на Западе осенью тридцать девятого? И развитие ситуации – или начало военных действий уже по-настоящему, или заключение мира.

– Я прошу, дайте нам срок, пусть это будут трое суток, отсчетом с 12 часов этого дня. За это время мы беремся повлиять на короля, чтобы он подписал мир, приемлемый для всех. Пусть ваши войска не пересекают норвежских границ – ну а наши будут отведены от линии соприкосновения, из Южного Нурланна.

– Трое суток. Начиная с 12 часов московского времени, то есть через полтора часа. По истечении этого срока если мы не увидим мирных инициатив, то оставляем за собой право на любые действия.

– Хорошо. Это будет полезный шаг. И последнее. Отдайте нам Ли Юншена и его банду. Просто не мешайте нам вершить правосудие – на своей территории. За кровь американцев, убитых в Синьчжуне.

Вопрос скорее престижа, чем политики. Но русский диктатор должен был уступить – Райан достаточно изучил его прежние поступки, чтобы сделать однозначный вывод: Сталин никогда не был азартен, не рисковал всем, у русских есть уместная пословица про синицу в руках и журавля в небе. Русские выиграли этот раунд – теперь им разумно взять передышку для закрепления позиций. И они полезли драку за своих в Сиани, но никогда не протестовали всерьез против многочисленных китайских жертв.

– Нет.

– Простите, но наши предложения идут в пакете, – заявил Райан, – тогда и Соединенные Штаты не могут принять ваши условия.

– Мне очень жаль. Тогда продолжим переговоры, когда товарищ Ли Юншен выйдет на нашу территорию.

И Сталин чуть заметно покосился в угол кабинета. Где сидел некто, так и не произнесший ни единого слова. Внимательно слушал, чуть наклонив голову. И пил кофе. Держа себя ну совершенно не как технический специалист!

Кто в этом мире и в этой стране мог бы вот так, не вставая, сидеть в кабинете советского диктатора, присутствуя при переговорах такого уровня? Подобно тому, как сам Райан шесть лет назад на переговорах в Токийском заливе играл роль «адъютанта» адмирала Нимица. Когда Лазарев так же скучающе-равнодушно смотрел на величайший и сильнейший в мире флот США во главе с «Монтаной», как доктор Ливингстон в Африке на скопление туземных пирог.

В чем Сталин никогда не был замечен – это в склонности к розыгрышам. И русским, по общей психологии, просто не пришло бы в голову шутить с всесильным диктатором и даже предложить ему что-то подобное. Так кто мог здесь, в присутствии Сталина, вести себя минимум как равный?

Контролер, наблюдатель оттуда. Из-за Двери. Нет, была еще вероятность, что Вождь преемника натаскивает, но хотя лицо сидевшего было плохо различимо, Райан мог сказать, что он не был похож ни на одного из членов Политбюро, чьи портреты можно было видеть во всех русских учреждениях. Но отчего тогда он открыто сидит – ведь у тех точно есть аппаратура для прослушивания, намного превосходящая нашу? Или это знак уже нам? Если предположить, что они знают, что мы знаем о Двери – вернее, рассматриваем эту версию всерьез! – тогда они должны были и понять, что мы догадаемся. А если они высокомерно презирают нас, как янки у Марка Твена – англичан времен короля Артура?

И что делать – продолжать как ни в чем не бывало? Или все же попробовать переломить игру? Читать мораль – наподобие того, как еще сам Фрэнки упрекнул Джо в присвоении того, что принадлежит всему миру, а не одной стране – Сталин лишь усмехнется в усы и будет прав. А вот если по-другому…

– Могу я спросить, за что вы так ненавидите мою страну? – обратился Райан, к человеку в углу. – Догадываюсь, что там, откуда вы пришли, наши страны воевали. Но ведь здесь пока еще ничего не случилось, и мы вовсе не враги! Мы могли бы, как единственные державы, оставшиеся в этом мире, прийти к соглашению, разделить сферы влияния, выгодно торговать. А в дальнейшем – чтобы не жить под угрозой еще более страшной войны – договориться о разоружении, открыть границы, вести политику добрососедства и терпимости. Отчего вы хотите воевать? Разве мир и торговля для вас не лучше?

И тут незнакомец заговорил. Судя по голосу, это был человек уже в возрасте, хотя и младше Сталина.

– Не вариант. Так как джентльмен – хозяин своего слова: всегда может взять его обратно.

Елезаров Валентин Григорьевич.

Ранее – замполит (зам по восп. работе) АПЛ «Воронеж». В настоящий момент – на службе в «инквизиции»

Или местные товарищи воспринимают наше влияние ударными темпами – или мы их изначально недооценивали!

Мне бы и в голову не пришло – предложить такое самому Вождю! Ну не по чину это. А вот Пантелеймон Кондратьевич – решился! И придумать, и предложить.

После он говорил, что в основе идеи был прием с допросов НКВД, когда сидит в углу, кроме следователя и допрашиваемого, еще кто-то третий, молчит, и лица не видать. А у подследственного сразу мандраж, а вдруг это кто-то из тех, кто уже «раскололся»? Или свидетель, кто помнит, что я там и тогда говорил? Или кто-то из начальства мою судьбу решает? Ну а кто нервничает, тот обязательно сделает ошибку!

Тогда уж сыграть «доброго и злого»? Нет, это уже перебор – ведь про американца известно, что он умен и хорошо умеет всякие детали замечать. А сыграть представителя иного мира, и чтоб не проколоться ни в чем – надо тогда и картину продумать в подробностях, не нашего 2012 года, а того великого и ужасного, откуда будто бы мы пришли. Так что вернее, пусть он сам додумывает – а мы лишь молчим, и в какие дебри его аналитика заведет?

Кого на главную роль? Нужен был кто-то или из нас, пришельцев из 2012 года, или из местных, кто в «Рассвет», это кодовое название нашей Тайны, посвящен. Иные – ну не смогли бы в присутствии самого Вождя убедительно сыграть, даже такую роль, как сидеть с независимым видом. Ну и с актерскими способностями, само собой. Так что сразу отпали те, чья биография здесь прослеживалась, кого опознать могли. Нашему бы Адмиралу, он и так засвечен, – но нет его в Москве. А другим бы лучше, во избежание, чтобы на них, опознанных, этот эпизод не висел, то есть нужна была личность, прежде непубличная и никак не засветившаяся. Дима Мамаев всерьез себя предлагал – уже не летеха с «Воронежа», кто даже за нашей Анечкой пытался ухлестывать поначалу, а солидный тридцатилетний каплей, служащий в Наркомате ВМФ (вернее, министерстве – но тут их с непривычки еще многие по-старому называют). Но сочли, что все ж молод еще.

Ну и остался – ваш покорный слуга. Кто считает, что замполит это лишь читай по бумажке личному составу и «рот закрыл – рабочее место уже убрано», тот крупно ошибается. Хотя по-разному бывало, я еще СССР застать успел – ну а после зам по воспитательной части, после было на берегу в бизнес подался – тут поневоле научишься оппонента или коллектив чувствовать и себя соответствующе вести.

И, конечно, мыслишка – вот как-то прежде был я на вторых ролях. А ведь не мальчик уже! Не надо мне – свет, фанфары, фото в газетах, но лишний раз самому Иосифу Виссарионовичу свою полезность показать? И карьера ускорится, вот охота мне на пенсию в чине генеральском (или адмиральском), и чтоб дом, дети, внуки – а мне уже за полтинник. И конечно, жить в великом и могучем СССР – а где еще? Так что ты, сволочь пиндосская, ради такого подопытным кроликом побудешь!

Сижу, кофе пью. Наблюдаю за историческим событием. Вспомнив былой образ хозяина фирмы (в девяностые, когда из флота на гражданку уходил) – два мои менеджера по продажам клиента делят, на кого записать? Это как Адмирал рассказывал, в курсантские годы ходил в театральную студию, Питер, Юго-Запад, у Пал Палыча Подервянского – где метода была, ты в себя образ забрось и поверь, а мизансцены и слова сами родятся из твоей творческой натуры. Жалко, что по-русски говорят – на английском у меня скука была бы подлинная, вот забыл я тот язык капитально. Ну что ты прыгаешь, дурачок, Кемску волость, то есть Нарвик, верни – ясно же, что не отдадим! А с норвегами товарищ Сталин абсолютно верный тон взял – это с каких пор шавка стала самовольно тявкать на больших людей? Вот и предъява следует – если шавка сделала это по вашей воле, значит, или вы за нее вписываетесь, или в сторону. А если она сама, по дури – ну значит, тем более вы в стороне, когда мы шавку будем учить, что тявкать без разрешения нехорошо. Ой, не завидую норвежскому корольку – ну так кто его просил нас называть «недочеловеками» и прирожденными рабами? У нас сейчас таких шуток, в стиле Гитлера, не воспринимают абсолютно. Ребят лишь жалко, которые там полягут, – хоть норвежская армия и невелика, но ведь и у немцев в сороковом там какие-то потери были? Так что лучше, если с их стороны капитуляция будет еще до того, как начнем стрелять.

А он ко мне обращается – американец! Принял-таки всерьез? Ох, и ответил бы я тебе, если б было в сценарии! Что именно вы, суки, приложили руку к тому, что моей страны больше нет. Я, в отличие от Вальки-Скунса, не считаю, что «пиндосы во всем виноваты», там и внутри гнили хватало, но что вы, сволота заокеанская, были главным подстрекателем, это неоспоримый факт! И если США провалится ко всем чертям, я точно плакать не стану! Но мы ж реалисты. Что там в сценарии было прописано, если надо будет американца вежливо послать?

Вежливо. Кто кричит и ругается – тот показывает свою слабость. Как сказал еще Сунь Цзы, или еще кто-то из мудрецов.

– Не вариант. Так как джентльмен – хозяин своего слова: всегда может взять его обратно.

За кадром – вы нам это в «перестройку» обещали? Равноправное партнерство, никакого НАТО на восток, уважение наших интересов в республиках бывшего СССР. Ваш Буш с нашим Борюсиком ручкался, дружбу изображая. А гнули все под себя – кто решил, что международные законы имеют приоритет над внутренними? А что вместо Госбанка – Центробанк, который как бы отдельно от власти, по существу частная коммерческая лавочка, ясно чья? Много чего мог бы я сказать – но довольно с вас и этого. Доверия к вам нет ни на грош – знаем уже, как сладко вы поете, только обманете при первом случае.

Скажете, всюду и всегда так – с сильным слово держат, слабых гнут? Так мы же здесь с битыми немцами договорились и слово свое соблюдаем. Хотя могли бы вывезти из Германии все, что дороже пяти пфеннигов, а всех гансов поголовно на стройки Сибири, и нам бы никто слова не сказал!

Дверь за американцем захлопнулась – и не забыть сразу же переключиться. Кто товарищ Сталин и кто я?

– У вас неплохо получилось, товарищ Елезаров, – сказал Вождь, – даже мне иногда казалось, что главный тут вы!

Не понял, это похвала или упрек? И что мне после за все будет?

Джек Райан

Информация есть – и в то же время ее нет.

Если отбросить крайне маловероятную версию, что Сталин решился на розыгрыш – а пока не попадалось никаких сведений, что он вообще имеет чувство юмора, – то наличие у русских Двери подтверждено. По крайней мере, вероятность этого резко повысилась.

И по реакции «задверных» очевидно – это русские. А не от лица какой-то международной организации или тем более тамошних западных держав. Если, конечно, они не коммунистические – что было бы уже совсем кошмарным. Интересный вопрос: союз пришельцев со Сталиным основан на любви к соотечественникам или на «враг моего врага»? Если первое – то есть шанс договориться миром. Если второе – то это теоретическая (пока) возможность вбить клин между СССР здесь и… А какой политический строй там? Есть обрывочные сведения, что не большевизм, а что-то иное. Может, даже монархия? Тогда союз тем более выглядит противоестественным – наподобие того, что было у нас с русскими в войну. Дьявол, как информации не хватает!

Значит – надо ее добывать. Лезть во все дыры, причем даже не с маской, а с подлинным дружелюбием. Информация сейчас важнее любого тактического успеха – потому о вредительстве и диверсиях забыть! Разве что чужими руками – или там, где Америка в своем праве, и это поймут.

И похоже, что у пришельцев кредит доверия к США нулевой. С явным намеком, что там мы нарушили какой-то договор. Можно предположить, что в тамошнем Вашингтоне кто-то опять счел русских варварами – а кто и когда выполняет свои обязательства перед дикарями? Вот только варвары, у которых есть Бомбы в пятьсот тысяч тонн, способные до тебя долететь, это вполне цивилизованные люди. Там нам не повезло, что в Белый дом влез кто-то вроде Макартура? Это очень плохо – исправить положение можно лишь делами, а не словом, то есть мы должны будем пойти на уступки, себе в убыток, чтобы там поверили, что с нами вообще можно иметь дело. А этого, я боюсь, здесь в Вашингтоне очень не поймут!

Что весьма прискорбно. Так как слова пришельца можно истолковать – в войне против Соединенных Штатов те, из-за Двери, однозначно поддержат СССР! И им не потребуется перебрасывать многомиллионную армию – она у Сталина уже есть. Гораздо эффективнее будет, если они возьмут на себя Мировой океан – десяток «моржих» в Атлантике, и можно забыть об Англии, даже если ее еще не захватит русско-немецкий десант. То же самое и с Японией – а если такие же бомбы, как на Нью-Шанхай, начнут падать на прибрежные города Соединенных Штатов? Владеющий морской торговлей владеет миром – эти слова с девятнадцатого века вовсе не потеряли актуальности. Что тогда останется от Америки – огрызок, загнанный в глубину континента, лишенный доступа к мировым рынкам, потерявший большую часть промышленности и пребывающий в постоянной Депрессии – какой-то Парагвай, а не великая держава!

Стоп, отчего же тогда этого уже не произошло? Сталин не боится войны – но в то же время не считает ее обязательной. Просто строит свой бизнес, расширяя на территории, которые в состоянии переварить, – что мешало Советской армии весь Китай занять, оккупационных войск не хватило бы, так у них корейские и маньчжурские «сипаи» есть, да и китайцев у советских хорошо получается дрессировать! Но важно, что Маньчжурия и Корея уже экономически освоены, дают прибыль. Север Китая это «пограничье», для последующего окучивания. А большего пока и не нужно, чтоб не висло гирей на бюджете. Подход не завоевателя, а бизнесмена! Но тогда какой тут интерес пришельцам?

В войнах всегда наличествует экономика. Великие завоеватели, желающие покорить весь мир ради завоевания, тоже бывают – Александр Македонский или Чингисхан, – но только их империи недолговечны. И Наполеон Великий, пока объединял Европу, был успешен, недаром же его Кодекс стал основой для европейского законодательства на последующие века – но как только он полез в Россию, сразу оказалось, что война далеко не всегда кормит войну, Франция надорвалась и рухнула. Может быть, пришельцы и ненавидят Америку, но простите, как вы представляете управление завоеванной территорией из задверной Москвы? А вот торговля, поставки чего-то жизненно важного по ту сторону Двери – выглядит реальнее!

Еще один вопрос – с Ли Юншеном. Зачем Джо нужен этот головорез, каких в Китае сейчас можно великое множество найти, и совсем дешево – ведь мы оба понимаем, что это как раз тот пункт «пакета», которым можно поступиться, чтобы договориться об остальном! «Своих не сдают», чтобы на других вассалов отрицательно не подействовало? Так мы и не просили никого выдать – просто закрыть глаза, пока мы сами, на своем дворе, будем ловить влезших воров! Китайцев на подконтрольной Советам территории много, наловить и выдрессировать новых взамен не проблема. Ну а если…

Этот смотрел на меня как турист на африканского жирафа. Если же среди пришельцев наличествуют еще и азартные охотники, желающие выплеснуть свою ненависть к американцам на своего рода сафари? Тогда реакция Джо, да еще в присутствии человека оттуда, не только понятна, но и единственно возможна: сдать нам кого-то из гостей – этого ему не простят! Надо срочно запросить Вашингтон – есть ли сведения о наличии в банде Ли Юншена кого-то, показывающего патологическую ненависть к нам! И если ответ утвердительный – то мы имеем уникальную возможность поймать и побеседовать с человеком оттуда на наших условиях!

Если он, или они, там неофициально? Тогда и мы не обязаны соблюдать их неприкосновенность! А дальше вариантов много – от возвращения объектов домой с извинениями, если мы найдем с ними общий язык, до пропажи без вести, Китай сейчас это ведь очень опасное место, и мы не можем отвечать за каждую местную банду!

Ну а норвежцы – с ними будет меньше всего хлопот. Трое суток, которые Джо согласился дать, это очень много. Придется, конечно, отдать северные провинции русским – но это лучше, чем всю Норвегию. В указанный срок Его Величество Хокон Седьмой подпишет мирный договор. А если он откажется, это сделает его преемник.

Президент США Баркли.

Вашингтон, Белый дом.

17 сентября 1950 года

То, что предлагает Райан – авантюра! Как вы собираетесь ловить в Китае «человека из-за Двери», даже если предположение верно и это действительно та самая фигура? Я уже слышал предложение сбросить на «Новый Коммунистический район» сначала еще одну Бомбу, а затем воздушный десант, ловить тех, кто уцелеет. Оставим вопрос, какая вероятность, что интересующая нас личность выживет после первого этапа – если мы правы, то нам предлагают еще раз дернуть тигра за усы и думать, что он нас не сожрет? Как бы отреагировали вы, джентльмены, если бы нашего гражданина убили туземцы в какой-то дикой стране?

И вы полагаете, что в таком рейде мог быть кто-то, владеющий серьезной информацией? Кроме самой общей, которая тоже ценна, но не настолько, чтобы в уплату на Нью-Йорк или Вашингтон упало бы то же самое, что на Шанхай! По крайней мере, вероятность такого не исключена – а значит, сейчас нам не следует ловить черную пантеру в темной комнате – кажется, так сказал кто-то из вас, джентльмены, замышляя китайскую авантюру? И к чему это привело?

Нам нужно понять, зачем этим, из-за Двери, вообще нужен наш мир. Какие у них есть цели, интересы, уязвимые места. Отчего не было удара по Берлину в прошедшую войну – или после появления «моржихи» в сорок втором был еще один контакт, когда прислали Бомбы? А может, и не один? И раз они на нас не нападают – значит, и им не нужна война как самоцель? А какой-то экономический интерес – какой? И не можем ли мы предложить тот же товар на более выгодных условиях? А там и оттеснить русских конкурентов – понятия торговой войны никто не отменял!

Поймите, черт побери, что мы сейчас находимся в положении Германии или Японии в минувшей войне – которые могли дотянуться до Англии, но территория США была для них неуязвима. Так и мы сегодня можем нанести удар по Советскому Союзу, но эти не слишком огорчатся: это ведь не их метрополия! Зато не упустят возможности ударить в ответ!

Я хочу напомнить, джентльмены, что наш бизнес извлекал значительную выгоду из торговли с Германией даже во время войны! Если там, за Дверью, бизнесмены – а они ведут себя очень по-деловому! – то они будут заинтересованы и в развитии отношений с нами. Даже если они имеют все основания ненавидеть нас за то, что мы сделали там – здесь, в этом мире и времени, мы ведь пока ничего еще не совершили! И очень надеюсь, не совершим!

Возможно, этим и объясняется их миролюбие. Иначе что мешало бы им просто нейтрализовать нашу военную силу, лишив нас флота и авиации? Но они не наносят удар! Предполагаете, из-за ограниченной пропускной способности Двери или больших затрат на переброс? А какой суммарный вес и размеры даже у ста Бомб, подобных шанхайской – думаю, меньше, чем у одной «моржихи»?

Как верховный главнокомандующий, я категорически запрещаю любое участие Вооруженных сил США в охоте на банду Ли Юншена! Это не значит, что мы оставим преступление безнаказанным – при первой возможности потребуем крови виновных, и я это обещаю. Но сейчас – нельзя! Если мы не хотим, чтобы и здесь в Белом доме появился такой же «контролер».

Шанхай. Генерал Дуглас Макартур, командующий Вооруженными силами США на Дальнем Востоке. Вечер 19 сентября 1950 года

– Скажите, майор, вы прежде бухгалтером не работали? Так скрупулезно все подсчитать. И с кого, по-вашему, мы должны требовать возмещения – с этой макаки Мо на небесах?

– Но, сэр, кто-то ведь должен заплатить? Эти чертовы дикари, которых мы по какому-то недоразумению называем союзниками, разграбили нашу базу до основания! Украли даже колючую проволоку с периметра! А также обломки построек, железные листы – разве что бетонные плиты с взлетной полосы растащить не сумели! Одна польза – что мародеры подорвали собой все русские минные ловушки – макаки продолжали грабеж, даже когда рядом в клочья рвало их товарищей! Морским пехотинцам из нашей охраны пришлось стрелять, и не только в воздух, чтобы разогнать это стадо крыс. Ущерб запротоколирован, все сфотографировано, сосчитано до последнего цента. А уж с кого взыскать – найдется!

– Да, майор, ваше бы рвение в иных условиях… Но не сейчас – там принято решение, что это именно русские, по бедности, прибрали к рукам нашу собственность. Ведь общеизвестно, что в нищей России сейчас даже колючей проволоки не хватает. А впрочем, оставьте, пригодится – вы правы, любой счет когда-нибудь кому-нибудь обязательно будет предъявлен! Что по второму вопросу?

– Сэр… это ужасно. Я даже не знаю, как сказать.

– С самого начала, черт побери! Свидетели «русских зверств»?

– Шестнадцать голов, сэр! Я всех привез и разместил пока под арестом, чтоб не болтали. Мог больше – но эти обезьяны просили по двести долларов за показания! Я подумал: а свидетели обязательно должны что-то видеть? Может, проще их здесь, в Шанхае навербовать? Их показания уже написаны, в общих чертах – надо лишь придать индивидуальность и перевести. Большинство свидетелей по-английски не говорит – наверное, проще будет найти кого поумнее и цивилизованнее?

– Умных не надо – черт знает, что им в голову придет. Достаточно, если просто повторят заученное. Посмотрим, что вы тут написали о русских жестокостях… Ну, это ничего, и это подойдет… А это что такое? «Тела американцев были страшно изуродованы – выколоты глаза, отрезаны нос и уши, язык вырезан и выложен на лбу в форме рогов – даже индейцы не были так жестоки». Откуда, по-вашему, неграмотный китайский крестьянин или солдат мог знать про индейцев? Вы сами это сочиняли?

– Нет, сэр! Я позволил себе привлечь в помощь одного парня с литературным слогом. Его зовут Мойша Гарцберг, он живет здесь, в Шанхае, работает в какой-то газетенке, а также оказывает разные деликатные услуги нашей Конторе – там мне его и рекомендовали.

– Надеюсь, его предупредили не болтать лишнего?

– Он сам это прекрасно понимает, сэр! Что если он лишь взглянет не в ту сторону – никто и не вспомнит, что такой когда-то жил.

– Ладно. Значит, все запротоколировать, как показания этих шестнадцати… Хотя можно и еще найти. Дату снятия показаний – не проставлять! Вы знаете, что там принято решение пока русского медведя не дразнить? Но всему свое время – предъявим когда-нибудь и это. Ну а пока – озадачьте этого вашего Гарцева. Чтобы он написал что-то возвышенно-геройское про генерала Мо, истинного друга Америки, отдавшего жизнь за китайскую демократию. И скажите, что если этот опус перепечатают газеты Штатов – то персонально он станет звездой, «китайским Хемингуэем», пусть лишь дальше пишет в том же духе. Имя только неблагозвучное – пусть будет Майкл Горцмен, певец свободы, равенства и братства и попутно разоблачитель грязных русских делишек. В конце концов, он даже не американский гражданин, мы за него не отвечаем. Только назначьте кого-нибудь редактировать его перлы до того, как выпускать!

– Сэр… боюсь, что ничего придумывать и не надо. Нам удалось поймать еще одного свидетеля – вернее, мы отняли его у местных макак, уже тащивших на место казни. Увидев нас, этот желтомордый стал кричать, что он знает, как умерли наши парни на базе. Сэр, он утверждает, что был в банде Ли Юншена и дезертировал, выбрав «свободный мир». Не знаю, можно ли ему верить – на его месте и я бы кричал что угодно, видели бы вы, какой процедуре его хотели подвергнуть, куда похуже расстрела или петли! Но по его словам, наших парней убили именно советские! Причем с особым зверством. Вот его показания, переведенные на английский, – и сам он тоже здесь, в камере сидит.

– Дайте сюда. Майор, вы отлично выполнили свою работу! Однако же надеюсь, вы понимаете, что должны придержать язык, пока вам не разрешат? Свободны!

Майор щелкнул каблуками и вышел. Генерал углубился в чтение. В кабинете был еще один человек, в форме полковника армии США, незаметно сидевший в углу, – майор принял его за нового адъютанта. Но «полковник» адъютантом не был. Макартур поморщился, вспомнив, как этот «полковник» подошел к нему, прославленному полководцу, после катастрофы в Нью-Шанхае, предъявил свои «верительные грамоты», а затем не терпящим возражений тоном сказал:

– Генерал, вам не кажется, что вы слишком заигрались? Мы терпели ваши выходки – пока они не шли в ущерб государственным интересам Соединенных Штатов. Не обижайтесь, но теперь вы будете делать лишь то, что я вам скажу.

Макартур хотел вспылить: я вам не президент какой-нибудь Панамы, а вы не представитель «Юнайтет Фрукт». Но сдержался – понимая, что те, кто стоят за этим «полковником», истинные хозяева Америки, легко могут сломать ему карьеру. И популярность «старины Дуга» не поможет, а наоборот – тогда вместо карьеры отнимут жизнь, бывали прецеденты! Да и пока по большому счету «полковник» не требовал ничего такого, с чем Макартур сам не был бы согласен. Единственно, в чем был категоричен – вам, генерал, сейчас совершенно нечего делать в Штатах! Подумайте – ведь ваши противники подадут это как дезертирство, бегство с поля боя уже идущей войны! Вот если победителем, триумфатором уже после – это совсем иное дело! Если же вы опасаетесь, что Советы, желая вас убить, нанесут повторный удар – так можете не появляться на публике и даже распространить слухи о своем отъезде. Надеюсь, что вы не подозреваете в работе на СССР меня и доверенных офицеров из своего штаба?

Так неужели «полковник» сейчас не даст отомстить? Проклятые русские обнаглели беспредельно! Когда летом сорок третьего в Атлантике нацистский «берсерк» Тиле утопил тридцать тысяч американцев, все Штаты ревели – пират, маньяк, убийца, потрошитель, людоед – и не успокоились, пока мерзавец не нашел свой позорный конец. Теперь же чертовы большевики, которые, по последним утверждениям науки, являются вовсе не белой, а «славянской» расой, мало того что нанесли атомный удар по Нью-Шанхаю, так еще и заживо жгли, взрывали, закалывали штыками беззащитных американских пленных! Если США и такое стерпят – здесь, на востоке, выражение «потерять лицо» значит нечто гораздо большее, чем у западных людей: потеря уважения, всех видов кредита, нежелание иметь с тобой дело, как с полным ничтожеством, трусом и слабаком!

– Очень интересно, – сказал «полковник», также прочтя документ, – русский офицер, просто зоологически ненавидящий американцев. Причем появившийся в должности командира отряда совсем недавно, перед миссией. «Контролер» оттуда? Белый офицер над отрядом местных сипаев?

Макартур не понял этих слов. Хотя его удивило, что существуют тайны, о которых не имеет понятия даже он, весьма приближенный к самой вершине власти.

– Мы очень хотели бы побеседовать с этим русским поближе, – сказал «полковник», – может быть, конечно, я и ошибаюсь. Но возможно – это джек-пот! И если вы, генерал, окажете нам содействие, мы будем вам очень благодарны. И конечно, всю эту банду, жестоко убивавшую американцев, отпускать никак нельзя. Прикажите принести самую подробную карту, оперативные сводки с линии фронта, И самую подробную информацию, какими силами мы располагаем, включая союзных нам макак. Еще потребуются каналы связи с нашими представителями при всех прочих правителях китайских провинций, каким был несчастный Мо. Ну и конечно, эффективная работа вашего штаба. Ну что вы стоите как столб – вам не хочется в Штаты, победителем? Обещаю, что если все выгорит, это будет для вас такой триумф, как если бы вы принимали парад в побежденной Москве! Действуйте, живо – время пошло!

«Полковник» был доволен. Поскольку при любом раскладе крайним окажется «старина Дуг». Даже если предстанет перед Сенатской комиссией – жаловаться на повеления подлинных хозяев это очень дурной тон, такое в Америке не прощается никому! Проблемой была реакция Москвы – но тут уж как карта ляжет. Мы ведь в своем праве, на своей территории, преследуем бандитов, нарушивших правила войны – простите, американские парни, сгоревшие в Синьчжуне, но своей ужасной смертью вы дали нам моральное право ставить условия даже Сталину! И если я ошибаюсь и тот русский самый обычный садист – за него никто не вступится. А если я прав и мы захватим живым человека «оттуда» – за такую информацию можно заплатить даже еще одной русской бомбой и десятками тысяч жертв. Поскольку речь идет уже о Большой Игре, долгосрочных планах на многие годы вперед!

Да, повезло, что этот майор, глава нашей миссии при покойном Мо, не пострадал при бомбежке и действовал решительно, времени не теряя! И проявил храбрость – сначала всего с десятком подчиненных, после с самолетов еще два взвода морпехов выгрузились – против орды диких китайцев! Только зря занимался бухгалтерией – надо было сразу в самолет, как только нашли ценного свидетеля. Который видел того русского, предположительно из-за Двери, и может опознать!

Наш президент решил проявить осторожность? Но кто не рискует, тот не выигрывает! И не знаю, как в том, но в нашем мире не принято мстить за разведчиков, попавшихся на чужой территории на «горячем» – знали, на что шли! Ну и наконец, ловить пришельца будут вовсе не американские военнослужащие. Еще в первые дни после захвата Синьчжуна, Дуг, пылая жаждой мести, пытался позаимствовать военную силу у британцев и французов. Лимонники дать парашютистов из Гонконга отказали категорически – а вот с командованием Иностранного Легиона во Вьетнаме у Армии США и конкретно людей Дуга давние и прочные связи. И еще неделю назад достигнута договоренность получить в распоряжение десантный полк, и какие кадры, почти поголовно отвоевали против русских же на Восточном фонте в составе ваффен СС – сволочи и висельники, но показавшие весьма высокие боевые качества. Формально они «дезертируют» в полном составе из Легиона, перейдя на службу к Чан Кайши – и пусть после пришельцы ровняют с землей хоть весь Китай! Наше же дело самое малое – обеспечить транспорт (на самолеты уже нанесены китайские опознавательные знаки) и заплатить обещанное французам. Ну и пообещать что-то легионерам – хотя, зная, как воюют русские и чему они обучили своих «сипаев», до получения награды доживет как бы не меньшинство бывших эсэсманов – но уж о том точно не следует жалеть. И в договор не входил вывоз этих висельников из Китая – вполне можно после, забрав пленников, сдать всех гансов Советам для расплаты, а то и самим помочь в этом благом деле.

Тактика, конкретный военный план – это к штабу Дуга. Мы же люди штатские, финансово-политические, общим руководством занимаемся. Но неусердия не прощаем – шкуру спустим, кто нас подведет!

И даже если пришельцы вмешаются – нам будет выгода, получить информацию об их военных возможностях. Ну а перебитых висельников, повторяю, не жалко никому!

Лючия Смоленцева

О, мадонна, как лгут авторы сентиментальных романов! Где герои после свадьбы «наслаждаются супружеским счастьем», и с ними ничего не происходит, ну кроме того, что через много-много лет им случается умереть в спокойной старости и в один день!

Я мечтала, что мы с моим рыцарем будем всегда вместе. И я ему буду спину прикрывать – как в тот день, когда мы самого главного из врагов, Адольфа Гитлера, поймали и живым на суд притащили[157]. Конечно, приятно чувствовать себя живой легендой – но после сражаться рядом с мужем мне лишь один раз довелось, в Киеве, с бандеровской мразью. Когда ты сама нажимаешь на спуск, и у врага разлетаются мозги. Мой рыцарь утверждает (надеюсь, без лести, а искренне!), что я подготовлена (его стараниями!) не хуже, чем любой из его отряда – отлично стреляю, даже с двух рук, могу выйти на ковер против двоих-троих противников, «не сила, но ловкость и скорость, это твое»; также я хорошо плаваю и ныряю, в том числе и с аквалангом – знаю сейчас, кто такой Кусто, и отчего ты был с ним так любезен, мне он показался самым обычным французиком. Только с парашютом ты мне прыгнуть так и не позволил – «пока не родишь».

И вот я здесь – в огромной квартире в Москве. А ты снова где-то по секретным делам. Хотя у меня есть все «допуски», так что подозреваю, будет как три года назад, когда ты уезжал в Ташкент, «по мирным текущим делам», а вышло, что тебя там едва не убили! Но ты вернулся – а те все мертвы. И вот снова.

Анна Лазарева, моя лучшая подруга здесь, научила меня – если тебе плохо, плакать должна не ты, а те, кто в этом виноват! Она была рядом, когда наши мужья уезжали на войну (даже в формально мирное время) – мой рыцарь и ее Адмирал. Я была при ней, помощницей, «адъютантом» и телохранителем – многому научилась и многое поняла. Но теперь и Анна меня покинула, умчавшись на Дальний Восток, к своему Адмиралу. А я осталась – с нашими детьми.

Анна поначалу хотела и детей с собой взять. Но Пономаренко, наш начальник, был непреклонен. Так что Владик и Илья сейчас играют вместе с моими Петей и Анечкой. А еще Пантелеймон Кондратьевич организовал, что Марья Степановна, которая помогала нам и прежде, снова перебралась к нам – «о фронте забудьте, это для вас, уважаемая, сейчас самое главное дело». Так что она приходит с утра, как на работу, и до вечера, а иногда и остается на ночь. Еще есть тетя Паша и тетя Даша, старушки-домработницы, они готовят, стирают, ходят за продуктами; и детский садик находится в этом же доме внизу, так что воспитательницы нередко сами забирают и приводят детей. А что остается на мою долю? Многое – ведь сказал Пономаренко:

– Кому много дано, с того столько же и спросится. Это к тому, королева итальянская, что твоя свобода от мирских забот нам для дела нужна!

Пока что, после отъезда Анны, у меня остались заботы Дома итальянской моды, этим летом переименованного в «РИМ» – Русско-итальянская мода. И раз в две недели, иногда чаще, радиопередачи, где я рассказываю соотечественникам о том, как живет Советский Союз. И мне приходят письма из Италии, на которые надо отвечать! Например, от того молодого человека, который мою шляпку ловил на площади Сан-Марко – и которому мой рыцарь тогда же посоветовал писателем стать! И послушался, сочинил Джанни Родари свою первую книгу сказок – и тоже про мальчика-луковку Чиполлино, жалко, что не могу я прочесть и сравнить с той, что в иной истории была написана; мой муж вернется, обязательно его попрошу рассказать.

Тезисы моих выступлений мне дает референт Пономаренко. Но такой у меня характер – иногда не сдержусь от того, чтобы не сымпровизировать. Как я когда-то дона Кало, сицилийского мафиозного «короля», назвала «дон Дерьмо», и чем это кончилось[158]. А теперь – о, мадонна, прости меня за несдержанный язык – даже Пономаренко после лишь усмехнулся одобрительно по поводу того, что я сказала:

– А кто он такой, король Хокон какой-то там номер? Правитель половины своего королевства, да и то по указке из Вашингтона или Лондона? Правит наполовину и правит половиной – ну значит, полукороль! Или полкороля.

Не знала, что в Риме это в газеты попадет. А оттуда уже – по всей Европе! И как клеймо на короля – вот даже жалко было бы его, если б он такой злобой не исходил к нашей стране. О, мадонна, я уже про русских, советских, «наши» говорю не задумываясь – ну значит, стала русской итальянкой!

И вот вызвал меня Пономаренко, машину прислал. И поручением озадачил. «Вот материалы, ознакомься и доложи. Сначала досье на интересующий объект и предварительные наброски, как даже такую тварь на благое дело использовать – какие твои предложения и дополнения?»

С Лазаревой работая, я хорошо успела русский порядок изучить. Дело это пусть и не слишком сложное – но первое мое самостоятельное, оценивать будут, как справлюсь! Ну что ж…

Итак, Лидия Чуковская – с которой я уже имела сомнительную честь быть знакомой. Истеричка, не слишком умная, но с большими амбициями. Я подумала, что бы Анна сказала на моем месте – и заговорила ну совсем как она!

– Пантелеймон Кондратьевич! Мое мнение, она для тонких игр абсолютно не годится – неуравновешенна, упряма, эмоции разум застилают. Ее надо сразу ошеломить, как мешком по голове – такой информацией, с которой ей просто жить нельзя, в себе храня! Тогда она на цель пойдет, как торпеда – и себя не пожалеет. Чтобы нашу «дезу» до американцев донести – абсолютно уверенная, что так надо. Способ же, как эту дуру зарядить – от характера информации зависит.

Еще несколько листков машинописного текста, с грифом секретности в верхнем углу. Я прочла – и даже мне стало страшно, как вообразила, что такое возможно! Знаю, что в конце века будет литература такая, «фантастика с ужасами», «черный триллер», «антиутопия» – и кто ж у нас эти кошмары читает, неужели и они для «инквизиции» представляют интерес?

– Пантелеймон Кондратьевич, ну тогда вариант самый простой. Чуковская сейчас в госпитале трудоустроена – а можно сделать ее перевод в сумасшедший дом или нервную клинику, ну где расстройства психики лечат? И там она поговорит с тем или с той – наверное, все же женское отделение правдоподобнее, – которая стала отработанным человеческим материалом? Кому терять уже абсолютно нечего – и любой свежий случайный человек, помимо надзирателя, это окно в большой мир, способ выговориться и рассказать.

– Разумно! – кивнул Пономаренко. – И безопасно: бред сумасшедшей к делу не подшить. В то же время совсем игнорировать даже такую оперативную информацию американцы не смогут. А бедную Лидочку тебе не жалко?

Я пожала плечами. Эту женщину, уже показавшую себя как враг моей стране (да, моей – тут ведь моим детям жить!), а значит, и мне лично – никто не будет арестовывать, бить, пытать. Она всего лишь выслушает одну историю – ну а как она сама после будет реагировать, мы не отвечаем! Хотя если она поверит всерьез – то имеет все шансы, с ее-то манией преследования и гипертрофированным влечением к свободе, закончить жизнь в той же психлечебнице.

– Хорошо. Кого предлагаешь на главную роль?

Раньше – с охотой бы вызвалась сама. Сейчас же, во-первых, Чуковская меня уже видела и знает как врага, а во-вторых… Мой муж рассказывал, что в его время наука установила, что дети, даже не рожденные еще, уже чувствуют, что вокруг творится, доброе или злое, и формируются соответственно. А у меня хоть пока неполных четыре месяца срок и внешне незаметно, ну почти – ну а если на ребенка атмосфера сумасшедшего дома подействует, нет, не хочу! А ведь там не на день-другой в роль вживаться придется!

– Тогда подбери кого-нибудь из твоих «актрис». И мне кандидатуру на утверждение. Уж постарайся, чтоб не подвела – хотя бы ради гуманности к Чуковской. Ведь если она игру раскусит – ее изолировать придется. Лет на десять, без права переписки.

Гуманности? Да для этой твари, если она поверит, жить с этим будет куда хуже, чем десять лет сидеть в Сибири! Так что я постараюсь, чтоб ей было плохо, очень плохо. Знаю, что отчасти ее можно понять, ее муж был казнен по ложному обвинению. Но всей стране, всему народу мстить зачем?

Что за «актрисы»? Воспитанницы нашей Конторы. Подобно тому, как мальчиков, потерявших родителей в войну, берут в суворовские и нахимовские училища, для девочек-сирот тоже есть аналогичные заведения. В том числе и под патронажем «инквизиции», хотя о том широко не объявляется. А дальше, как сказала Лазарева, это будет «институт образцовых советских жен», не одним же Боннэр (знаю я, кто это!) наших людей с истинного пути сбивать, кому-то надо и править? Программу обучения Пономаренко составлял, при участии Анны и даже моем. Учат девочек и боевым навыкам (волевой характер формирует, да и защита от случайности типа хулиганья в подворотне), и психологии (не только общий язык находить с кем угодно, но и ненавязчиво управлять), и медицине (мало ли что может случиться – уровень медсестры, или даже фельдшера, для каждой обязателен), и актерской игре (у нас при РИМе свой театр есть – сначала «Студия моды» назывался, а затем стали и настоящие спектакли ставить, по методу Подервянского, учиться перевоплощению).

Самые умелые из «актрис», в возрасте уже восемнадцати-девятнадцати, шесть лет после войны прошло, уже привлекались к делам «инквизиции», массовкой и для мелких поручений – так что посвящены, на кого приходится работать. Ну и конечно, ими же Пономаренко позаботился укомплектовать штат манекенщиц РИМа.

Интересно, отчего у Пантелеймона Кондратьевича наш «позывной», условное имя, под которым мы по канцелярии проходим, усмешку вызывает? «Дом-2», наверное, в честь адреса главной секретной службы в СССР[159]. Или что-то другое связывалось с этими словами в ином времени?

Король Норвегии Хокон Седьмой.

Осло, королевский дворец.

Утро 20 сентября 1950 года

Накануне в советском посольстве в Осло (не эвакуированном пока, как и норвежское из Москвы) смотрели фильм «Садко». Где предводитель викингов кричит русичам, уже готовым уйти с миром: «Стойте, шаг был сделан!» И викинги бросаются в бой. Неизвестно, смотрел ли этот фильм Хокон Седьмой, но, безусловно, видел себя в такой же роли. Враг нагло игнорирует вызов – ну значит, мы нападем сами!

Король Норвегии, бессменно правящий страной с самой ее независимости в 1905 году, был обычным цивилизованным европейцем. Но русский разбой с отторжением Шпицбергена и трех северных провинций пробудил в нем истинную ярость берсерка. По крайней мере, так говорили при дворе. И конечно, друзья из-за моря настоятельно советовали Его Величеству проявлять истинную твердость, при этом давая намеки, что помощь окажут, «вы только будьте предельно решительны». Это не говорилось во всеуслышание – но раз Норвегия член Атлантического военного союза, какие гарантии еще нужны?

Можно сказать, что король стал заложником своих речей – ведь надо же выполнять то, о чем ты громогласно заявил? Вполне вероятно, что повторяя слова (одобренные заморскими советниками), Хокон Седьмой и сам в них искренне поверил, как и в свою высокую миссию, в рядах освободителя Европы от красной коммунистической заразы. А еще вернее, что когда тебе семьдесят восемь, о смерти думаешь меньше, чем о том, как ты в историю войдешь – первым королем своей возрожденной страны или трусливым ничтожеством, теряющим земли?

Конечно, Норвегия это не первая военная держава. Но гораздо сильнее того, что было в сороковом – денег на армию и флот не жалели (конечно, в той мере, какую позволял бюджет). Сухопутные войска выросли почти вдвое (с семи дивизий по полной мобилизации 1940 года до тринадцати сейчас, причем одна даже танковая, на почти новых «шерманах»). Авиация увеличилась десятикратно – смешно сказать, в сороковом при нападении немцев мы имели лишь девять боеспособных истребителей против всей армады люфтваффе (еще было какое-то число древних бипланов «фоккер» в качестве непосредственной поддержки войск и гидропланов разных марок в ВВС флота). Хуже было с флотом – эскадра, которую американские союзники наконец соизволили нам продать (не передать безвозмездно!), только еще шла через океан, ну отчего бы кризису не разразиться парой недель позднее!

Сегодня должен быть нанесен бомбовый удар! По батареям в Нарвике – на выборе этих целей настаивали американцы, утверждая, что эти проклятые пушки были причиной огромных потерь при попытке десанта в сорок третьем, так что их уничтожение – это ключ к высадке в северных провинциях войск Атлантического Союза. Шестьдесят пять «ланкастеров», практически вся норвежская бомбардировочная авиация, уже должны были взлететь и взять курс на север.

Первоначально планировалось, что курс будет проложен над Швецией, в недоступной для красных зоне. Но эти проклятые нейтралы – вот верно считают, что истинные викинги – это датчане и норвежцы, ну а шведы возникли как обычное королевство континентальной Европы, не имеющее никакого отношения к «пенителям морей» – эти трусы заявили, что не дадут своего согласия, а самовольная попытка вторгнуться в их небо будет решительно пресечена! Потому бомбардировщики шли над берегом – разумнее было уйти подальше в море, вне досягаемости русских радаров, но недалеко от Му-и-Рана сидели американцы, 17-я истребительная авиагруппа на новейших Ф-84, они должны были прикрыть «ланкастеры», о чем также имелась договоренность, но у реактивных истребителей не хватило бы топлива делать большой крюк над морем. Потому было решено прорываться по кратчайшему пути, там от границы русской оккупированной зоны до Нарвика всего двести километров, для «ланкастера» меньше получаса лета! И если СССР ведет себя так сдержанно – три дня уже прошло, как он, король Хокон, во всеуслышание назвал русских варварами, дикарями, расово неполноценными, а также «населением территории, должной подвергнуться европейской колонизации», а ни один советский солдат границу не пересек – так, может, у Советов в Нарвике мало войск? И мы сумеем вернуть утраченные провинции, поставив весь мир перед свершившимся фактом?

В половине одиннадцатого королю доложили, что его аудиенции ожидают одновременно послы США и Англии. Почти в ту же минуту позвонил командующий ВВС и сообщил, что американцы спешно покидают свою базу, их истребители взлетают и уходят на юг – а командир авиагруппы ссылается на полученный приказ своего командования! Бомбардировщики остались без прикрытия, что делать – еще не поздно их завернуть!

Хокон приказал генералу – оставаться на связи. Сейчас все будет выяснено – где послы, немедленно их сюда! Вот они вошли – двое американцев и англичанин.

– Господа, что все это значит? Разве вы, как члены Атлантического Союза, не обязаны исполнять наш общий договор?

– Ваше Величество, вам следовало бы внимательнее прочесть Устав Атлантического Союза, – заявил Теренс Хант, посол США, – дословно статья пять гласит: каждая из сторон окажет ту помощь, какую сочтет необходимой, целесообразной и допустимой в данных политических условиях. А про обязанность там нет – лишь, если сочтем необходимым, можем послать войска (причем таковым будет считаться и один офицер в качестве наблюдателя), или ограничимся поставками боеприпасов и снаряжения, или морально поддержим, с трибуны ООН или просто в прессе и парламенте[160].

Британец лишь молча кивнул, подтверждая. Вроде как – мы бы с радостью, но наш союзник не хочет, а как мы без него?

– Вы не можете так поступить! – почти заорал Хокон. – Война уже началась, она идет! Меньше чем через час мои самолеты сбросят бомбы на русских! Мы уже воюем, нам нужна ваша поддержка! Не вы ли неоднократно намекали мне, что помощь будет оказана? И где она, когда война наконец началась?!

– Вашему Величеству не угодно ли показать договор, где это было бы записано? – осведомился Хант. – Повторяю, действия моего правительства не выходят за рамки Устава Атлантического Союза. А кроме того, я получил из Вашингтона недвусмысленный приказ – война с СССР в настоящий момент не в интересах Соединенных Штатов! Мы ничего не забыли и предъявим счет к оплате – но не сейчас! А пока же я советую вам уступить русским требованиям. Если вы не хотите, чтоб к трем провинциям, захваченным коммунистами, добавилось все, что еще осталось от Норвегии.

– О каких требованиях идет речь, господа? – возмутился Хокон Седьмой. – Я о них впервые слышу!

– Насколько мне известно, русские требуют официального признания норвежской стороной новых границ – то есть все спорные северные территории отходят к СССР. Также ваши извинения за оскорбления, нанесенные СССР. Еще выдача Квислинга, как военного преступника, причастного к формированию дивизии СС «Викинг», виновной в многочисленных зверствах на советской территории. И это лишь предварительные условия, после которых Сталин соглашается на начало советско-норвежских переговоров. Эти требования были озвучены нашему посланнику в Москве три дня назад.

– Мерзавцы! – как выплюнул Хокон. – Торгаши, подлецы, трусы! Готовы сдать нас, своих самых верных союзников, красному дьяволу. Как в тридцать восьмом в Мюнхене чехов сдали – и что было после, к чему это привело?! Будьте вы прокляты – но я вашего ультиматума не приму! Норвегия умрет сражаясь! И я очень надеюсь, что весь цивилизованный мир, увидев наши жертвы, прозреет и вмешается! И начнется священная битва, Рагнарек, за очищение нашего мира от коммунистической скверны!

Взгляд короля скользнул по телефонному аппарату. Наверное, еще не поздно отозвать самолеты? Нет – если так, то пусть пилотам суждено первыми взойти на погребальный костер жертвами великой битвы за свободу и демократию, против советского тоталитаризма!

– Ваше Величество, я настоятельно рекомендую вам проявить благоразумие, – покачал головой Хант, – ради блага вашей страны, вашего народа… и вас лично, наконец!

– Вы смеете мне угрожать? – рассвирепел Хокон. – Здесь, в моем дворце? Вон! Охрана!

– Ваше Величество, поверьте, мне искренне жаль, – произнес Хант, – что мы так и не сумели прийти к согласию. Мистер Перри – на ваше усмотрение. А я умываю руки.

Вперед выступил второй секретарь посольства США. Достал из папки лист бумаги и протянул королю.

– Подпишите этот документ.

– Что это?

– Ваше отречение. В пользу вашего сына, наследного принца Улафа. Поскольку есть все основания полагать, что он будет более благоразумен, чем вы.

Хокон Седьмой взял бумагу. Не торопясь разорвал ее в мелкие клочки. И бросил американцу в лицо.

– А теперь – все вон! И я буду требовать от вашего президента, чтобы он прислал мне другого посла. А вас сегодня же вышлют. И клянусь, что если бы не ваш дипломатический ранг…

Хант смотрел на короля как на неодушевленный предмет. Британец глядел в окно с отсутствующим видом. А второй секретарь сказал, даже снисходительно:

– Вы поступили очень неблагоразумно, ваше величество. Что ж, вы не оставляете нам выбора. Поверьте, мне искренне жаль.

Он подошел к двери, приоткрыл, кого-то позвал. Что было вопиющим нарушением этикета. И в кабинете, куда никто не имел права войти без дозволения короля, появились еще трое. Одного Хокон знал – это был Гриффит, врач из посольства США. Но с ним были двое здоровенных мордоворотов в штатском! Неужели эти мерзавцы решатся на насилие по отношению к королевской особе, здесь, прямо во дворце?!

– Охрана! Ко мне!!!

Они должны были стоять за дверью – королевские гвардейцы, рослые бравые солдаты в темно-синих мундирах. Хокон видел их там час назад. И даже простил им нарушение уставной формы – сегодня у каждого на рукаве были повязаны сине-красные ленточки, цвет норвежского флага. Знак принадлежности к «Асгарду», обществу подлинных патриотов, готовых сражаться, даже если Норвегия будет оккупирована русскими! Истинные герои, в этот тяжкий час не бросившие своего короля, в отличие от многих жителей Осло и даже чиновников и офицеров, трусливо сбежавших из города в опасении русской бомбежки. Отлично вооруженные и обученные – американскими инструкторами из числа «рейнджеров». Сейчас они войдут – и попытка покушения на короля, а ведь можно уже трактовать и так, это очень серьезное преступление, от которого не спасет и принадлежность к дипкорпусу!

– Охрана!!!

Да где же они?! Даже если эти громилы сумели снять часовых у дверей – поблизости должны быть еще люди! Полк королевской гвардии, задачей которого была охрана короля, оборона королевского дворца и церемониальная служба, состоял из полутора тысяч человек, имеющих не только стрелковое оружие (американские «гаранды» и «томпсоны»), но и крупнокалиберные пулеметы, зенитные и противотанковые пушки, легкую бронетехнику. Во дворце же часовые стояли у каждой двери, и в караульном помещении всегда находился взвод гвардейцев в полной боевой готовности. Отчего никто не слышит, не спешит на помощь к своему королю?!

– Напрасно кричите, ваше величество, – сказал Перри, – неужели вы так и не поняли, что такое «Асгард»? Считали его своей «патриотической партией», как в России большевики? А по нашему замыслу это всего лишь боевая организация, чтобы сражаться, когда русские оккупируют эту страну. Когда вас уже не будет в живых – исполняя наши приказы. Они, конечно, патриоты – но наши патриоты, а не ваши. Потому никто сюда не войдет и нам не помешает – ваша гвардия получила наш приказ.

Он обернулся к доктору – Гриффит в ответ приподнял в руке чемоданчик. С лекарствами – зачем?

– Один укольчик, – продолжил второй секретарь посольства, – этим же препаратом безутешные хозяева усыпляют своих домашних питомцев, так что ваша смерть будет безболезненной и быстрой. А еще неотличимой от сердечного приступа. Даже если след от инъекции заметят – поверят объяснению мистера Гриффита, что он, случайно оказавшись рядом, хотел вас спасти и ввел стимулятор, но было уже поздно.

Перри ухмыльнулся волчьим оскалом. И сразу маска дипломатии спала с его лица.

– Мой босс, – тут он взглянул на Ханта, – сказал, на мое усмотрение. Что значит, я решаю, оставить вас живым или нет. Даю вам последний шанс – вот еще один экземпляр вашего отречения, подпишите!

Хокон вспомнил слово «полукороль». Сказанное итальянской шлюхой с московского радио – и подхваченное уже газетами всей Европы. Подписать и уйти – так и оставшись в истории «полукоролем»? Ради двух, пяти, десяти лет – сколько еще ему осталось? Да и какая это будет жизнь у отставного полукороля?

– Будьте вы прокляты! – прорычал Хокон Седьмой. – Идите в ад!

И никакого оружия под рукой. Разве что вот это пресс-папье? Но громилы уже навалились, скрутили руки, как преступнику! А врач-убийца раскрыл чемоданчик, достал шприц.

– Минуточку! – сказал посол США. – Не в нашем присутствии. Неудобно как-то – и если после спросят, лгать будет грех. Особенно под присягой.

И направился к двери. Британец, так и промолчавший весь эпизод – за ним.

– Постойте! – прохрипел король. – Улаф тоже с вами? Он знает?

Улаф, сын и наследник – опора и надежда Норвегии. Самых благородных кровей – тоже урожденный датский Глюксбург, а по матери внук британского короля Эдуарда Седьмого. Чемпион Олимпиады 1928 года по парусному спорту. В эту войну занимал высокий пост в эмигрантской норвежской армии, был другом Франклина Рузвельта и многих американских политиков и военных, имел награды: «Легион Почета» США, «Баню», «Подвязку», Викторианский крест от англичан. В сорок четвертом вступил в освобожденный Осло вместе с британским десантом, принял капитуляцию немцев. Сорок семь лет – зрелый политик, самый возраст для короля.

И – ярый америкофил и англофил. Благоразумный и высокообразованный, как эти джентльмены.

– Ваш сын истинный патриот Норвегии, – ответил Перри, – состоит в «Асгарде» с самого его начала. И он считает, как патриот, что для блага страны и народа будет лучше так, как хотим мы. Но не беспокойтесь, для него, как и для всех, вы умрете от сердечного приступа. После напряженной беседы между нами – факт ее скрывать никто не будет, в отличие от содержания. В вашем возрасте не следовало бы так волноваться!

– Дурачье, торгаши! – закричал король. – Знаю, вы всегда хотите «воевать, когда будем готовы»! Но разве можно быть готовым к Рагнареку?! А это именно он, битва между светом и тьмой, свободой и тиранией, цивилизацией и коммунизмом! Вы никогда не будете готовы – а этот мир обречен, может, он и протянет еще сколько-то, но дальше будет лишь хуже! Может, мы и проиграем – но это шанс! Слышите, вы!!!

Он кричал – уже в закрывшуюся дверь. А врач умело и привычно делал свою работу. Рукав разрезать (это ведь логично, при оказании помощи больному?), и укол.

Лучше не отдавайте своих домашних питомцев на усыпление! Потому что подобные препараты парализуют дыхательные мышцы, а сознание остается до конца! И смерть становится подобна погребению заживо – боли нет, а не вдохнуть… так что умер король Хокон Седьмой быстро, но не легко!

Ну а если бы он подписал отречение? Это бы не изменило ничего. Просто Джон Перри, кадровый сотрудник ЦРУ, исполняющий обязанности второго секретаря посольства, считал, что алиби лишним не бывает. И можно было сказать в ответ на неудобный вопрос – зачем убивать того, кто уже отрекся? Так ведь опасно – тот, кто однажды проявил своеволие, может взбрыкнуть еще раз! Наследник гораздо более предсказуем, с ним иметь дело будет куда легче!

Никто не обратил внимания на телефонный аппарат с повешенной трубкой – и с горящей лампочкой селекторной связи. А на том конце слушал генерал, командующий ВВС.

Он не состоял в «Асгарде». И прежде всего подумал, что надо срочно возвращать бомбардировщики. Так как союзники не поддержат – а значит, шестьдесят пять экипажей, по восемь или по десять человек в каждом, будут просто брошены на убой.

Поздно. Передовые эскадрильи уже пересекли границу русской зоны. И в эфире уже звучало: нас атакуют «миги»!

Шаг был сделан.

Через три года к генералу, на тот день занимавшему пост военно-воздушного атташе в посольстве Норвегии в ГДР, на одном официальном мероприятии подойдет его хороший знакомый, немец. И скажет:

– Господин Аронсен, завтра вы получите приказ из Осло, немедленно вернуться. Не спрашивайте, откуда у нас эта информация, но мы знаем также, что с высокой вероятностью живым мы вас больше не увидим. Мы могли бы с пониманием отнестись к вашей просьбе о политическом убежище, но как вы понимаете, не бесплатно. Нам хотелось бы знать, что происходит, и за что вы приговорены? Если решитесь – вы знаете мой телефон. Честь имею!

Приказ был получен. И Эгиль Аронсен, со скандинавской неторопливостью все обдумав, набрал номер, попросил встречи. Герр из Штази был точен и с полным пониманием отнесся к просьбе норвежца содействовать в вывозе в безопасное место его семьи.

За которую после тоже был предъявлен счет в виде просьбы оказать некоторую услугу. И бывший генерал Эгиль Аронсен выступил публично и в газетах, рассказав, чему был свидетелем, кто и как убивал короля Хокона Седьмого.

А отозвать домой его должны были по совершенно мирному поводу. Но это, наряду с тем, что Аронсен ранее был послан в ГДР как носитель некоего секрета, подальше от рук союзников, стало известно товарищам из Штази. Дальше – уже дело техники.

И был скандал, последствия которого кругами разнеслись по всей Европе.

Северная Норвегия, аэродром 2-го гвардейского ИАП СФ.

20 сентября 1950 года

Эту войну лейтенант Плужников едва не проспал.

Накануне в клубе показывали кино. «В списках не значился» все уже видели раньше, но какие еще развлечения в дальнем гарнизоне? После Плужникову пришлось отвечать на подколки, не родственник ли он – да вы что, ребята, это ж художественное произведение, вымысел! Хотя сходство в биографии есть – отец Саши Плужникова, как и у героя фильма, красным кавалеристом был и с басмачами воевал, но после пошел в авиацию, дослужился до подполковника и погиб в сорок втором. Мать тоже детским садом заведовала, но не в Москве, а в Ленинграде. А сам Саня, 1926 года рождения, был призван в октябре сорок третьего[161], в военкомате сыну погибшего летчика пошли навстречу и отправили в ШМАС (школу младших авиационных специалистов), шесть месяцев обучения, как раз под конец войны. А еще через год, как отличнику боевой и политической, дозволили подать заявление в летное училище, и вот лейтенант ВВС прибывает к новому месту службы.

Отличников учебы направляли в лучшие части. Плужникову выпал прославленный 2-й гвардейский истребительный полк Северного флота, бывший «сафоновский». Что было и почетным, и трудным – так как у гвардейцев в намного большей степени сохранялся состав фронтовиков, гвардейские части после Победы, как правило, не подлежали сокращению, а напротив, бывало, что и пополнялись летчиками из расформируемых линейных полков. Гвардейские полки, находящиеся на наиболее важных участках (к которым принадлежал и 2-й гвиап), иногда даже имели особый штат, отличный от обычного – не три, а четыре эскадрильи по двенадцать машин, плюс еще четыре, штабное звено[162]. Итого полк имел пятьдесят два МиГ-15, еще два учебно-вывозных УТИ, две «аннушки» для разъездных нужд, один Си-47, и приданными в подчинение, последний новейший шик, звено вертолетов для аварийно-спасательной работы. Из пилотов восемь Героев, а ордена, и за Отечественную, и за Японскую войну в сорок пятом, были почти у всех – так что Плужников, бывший в училище одним из первых, ощущал себя как зеленый новобранец в роте, укомплектованной воевавшими сверхсрочниками – место его было последним, как в строю, так и во всем. Оставалось лишь утешать себя мыслью, что воевали эти герои на «поршнях», а на реактивном еще неизвестно, кто лучше – было ведь, когда «миги» массово пошли в войска, иные из заслуженных пилотов оказались к ним непригодны по возрасту или здоровью. Кто ушел на гражданку, кто остался в наземных, кого-то взяли в ПВО – Як-25 предъявлял куда меньшие требования, и на «ночников» даже в новоформируемые полки практически не брали молодых после училища, а лишь «дедов» в предпенсионном возрасте за тридцать и даже за сорок, но с огромным опытом взлетов и посадок в сложных метеоусловиях, владеющих аэронавигацией не хуже штурманов. Хотя последнее и для морской авиации было очень актуально – в мирное время выручал радиокомпас, ну а если маяк заглушат или разбомбят?

Так что, военный летчик пока даже не 3-го класса лейтенант Плужников, терпи, что тебя считают самым младшим. Как и в прямом смысле, по званию – во 2-м гвардейском даже командиры звеньев обычно были капитаны (в обычном полку звание комэска), и рядовые пилоты не ниже старлея, а в первой эскадрилье был даже майор Щеголев на звене и подполковник Черных в комэсках – «не захотели с полком расставаться». А у Плужникова, зачисленного в третью эскадрилью, ведущим был капитан Тимохин (орден Красного Знамени, две Красные Звезды, двенадцать сбитых немцев и японцев) – нормальный мужик, сказавший Сане после проверки его пилотирования:

– В целом неплохо для новичка. Но боже упаси тебя самодеятельность проявлять – лишь держись за мой хвост, что бы я ни делал! Думай, учись, запоминай, если хочешь когда-нибудь стать ведущим – но пробовать что-то свое, без моего дозволения, не сметь! Или, если жив останешься, я сам тебя на земле пришибу!

Так прошел первый месяц в полку. За исключением полетов и боевой учебы, было скучно – город Нарвик сильно уступал даже Мурманску в смысле соцкультбыта. И не было девушек – согласно закону сорок пятого года, советским военнослужащим разрешались браки с иностранками при условии принятия теми советского гражданства, и Плужников слышал, что в ГДР, а особенно в Италии, такое бывало нередко – однако Норвегия считалась «недружественной», и хотя в законе о том не было сказано, неофициально связь наших с местными очень не одобрялась; напротив, политработники настоятельно предостерегали об опасности случаев «познакомился с девушкой, пошел ее провожать, а за углом уже ждут ее приятели из “Асгарда”, чтобы тебя убить или похитить». Хотя никто не мог рассказать о чем-то подобном, реально случившемся здесь, в провинции Нурланн, где советских военнослужащих было едва ли не больше, чем норвежцев, в каждой деревне комендатура, а на каждом углу можно было наткнутся на патруль. Так что, когда вчера, после киносеанса в клубе, были еще и танцы с нашими связистками и прочими тыловыми (а также с женами комсостава), причем пришедшими в платьях, а не в форме – легко понять, отчего Плужников вернулся в общежитие в четвертом часу ночи!

Квартиры полагались лишь пребывавшим в должностях от комэска и выше и немногим женатикам. Большинство пилотов имели отдельные комнаты в бараке «система коридорная». Ну а самые младшие, как Плужников, жили в двух– и даже четырехместных «номерах». Саня спал так крепко, что не услышал даже вой сирены и проснулся, лишь когда сосед, старлей Гарбузов, тряс его за плечо.

– Подъем! Тревога! Не учебная – значит, война.

Сон как рукой сняло. Все уже были наслышаны про Сиань, а затем и Синьчжун. И хорошо представляли, что будет, когда на нас и дальше на территорию СССР пойдут армады американских бомбовозов с атомными бомбами. Тем более что Нарвик находится в радиусе действия и их истребителей с юга, а может и палубная авиация появиться, не далее как летом у союзников бывших маневры были в Атлантике совсем недалеко, эскадрильи взлетали с авианосцев и брали курс к нашей границе, наши нервы испытывали на прочность. С августа отпуска были отменены, а техники буквально спали у самолетов, обеспечивая матчасть в постоянной готовности. Ну а локаторщики и зенитчики, как казалось Плужникову, не спали вообще никогда!

Одеться в минуту, бегом на улицу к месту сбора, прыгнуть в кузов «доджа три четверти» (давно нет ленд-лиза, и американцы вроде как враги – а эти машинки бегают резво, и в рембате полно американских станков и инструмента) и на аэродром. Видел из машины, как взлетает дежурное звено – чтобы сорвать внезапную атаку врага и прикрыть взлет остальных. Проехали мимо зенитной батареи – в полной боеготовности, расчеты на месте, пушки стволами водят – все помнят, как на последних учениях подполковник Черных на малой высоте зашел, на скорости восемьсот, меньше чем в сотне от земли, и по такому рельефу, что радары до последнего момента не засекли. А американцы, конечно, враги и капиталисты – но летать умели здорово, доказав это в войну. Но никогда у нас не будет, как в сорок первом, чтобы самолеты на поле в линейку и под вражескими бомбами! Кровью заплатили – а уж сколько потов на учении сошло!

Инструктаж был короток – замечена активность в воздухе над норвежской территорией. Действия уже отработаны – взлет по команде, взаимодействие с локаторщиками, рубежи перехвата, порядок радиосвязи. По машинам!

– Выспаться не дали, суки! – сказал Тимохин. – Вот дадут им отбой, а нам нервы тратить. А медики говорят, они у нас не восстанавливаются – раньше помрем.

Почти час ждали в «готовности два». В полном облачении, включая противоперегрузочный костюм, в кабине сидеть было не обязательно, но от самолета отходить запрещалось. Тыловики успели даже завтрак подвезти, в термосах и судках. Едва Саня закончил с едой, взвыла сирена – и все пришло в движение. Технари помогали летчикам занять места в кабинах, а первая эскадрилья уже взлетала, там и были самые лучшие, опытные, знали, как выиграть даже секунды. За ней пошла вторая, звено за звеном, благо ширина бетонки позволяла, за ней третья, и вот наша очередь! Саня старательно держался за истребителем с синим номером «17», самолетом Тимохина. Он имел в училище отметку «отлично» за воздушную стрельбу – но лишь по конусу. А сейчас, возможно, впереди был настоящий воздушный бой, и враг будет стрелять в ответ.

Было совсем светло. Странно, что американцы не напали на рассвете – как фрицы в сорок первом. Самое сонное время – однако солнце уже встало и цели хорошо видны. Или ночью, когда «миги», бортовых локаторов не имея, видят плохо – была отработка учебно-боевых задач, поиск противника в свете прожекторов, или при полной луне, имея грубую наводку с земли – но эффективность такого перехвата была низкой, можно было нанести врагу потери, но не отразить удар, сбив или заставив отвернуть все его бомбардировщики. К тому же, как рассказывал Тимохин, ночью свои же зенитчики бешено лупили во все, что могли различить в небе – и разделение зон и секторов ответственности между истребителями и наземной ПВО не всегда помогало, так как трудно было ночью да еще в пылу воздушного боя не влезть в запретное пространство. Утешало, что днем зенитчикам силуэт «мига» со скошенными крыльями трудно будет спутать с чем-то иным.

Летели на юг. Полтораста километров до Буде прошли меньше чем за четверть часа. Дальше начиналась уже чужая земля. Оттого аэродром в Буде, очень неплохой, построенный еще до войны, использовался лишь как площадка подскока – до него от границы чужая артиллерия могла достать, точные координаты норвежцам были хорошо известны. Хотя сейчас тут базировались штурмовики и одна эскадрилья соседнего, 39-го иап, да еще «ночники» иногда садились.

– Уж лучше бы тут посадили вертушки! – говорил Тимохин, еще неделю назад. – А то, если что, от нас они хрен успеют, с их скоростью как у По-2! И в море здесь лучше не падать – тут водовороты страшнее, чем Мальмстрем, и штормит часто.

Еще недавно пересекать границу строжайше запрещалось. Теперь же станция наведения радировала направление на цель. И тут Саня увидел врага – черные точки в небе, далеко впереди, их было много! И ниже нас – мы идем на восьми тысячах, они где-то на пяти-шести?

После Тимохин изобразит Сане схему этого воздушного сражения: «Учись, салага, тактике, а не только дергать ручку и гашетку жать». А тогда было страшно, даже когда дистанция уменьшилась и можно было разглядеть, что это не истребители, а четырехмоторные бомбардировщики. Вспомнились мемуары какого-то фрица о том, что «мне не страшно было драться с вдвое большим числом английских или русских истребителей, но я молился господу о спасении души, увидев плотный строй летающих крепостей». Но тренированный глаз улавливал отличия – бомбардировщики шли не четкими «коробочками», какие Саня видел на плакате в учебном классе, а рыхлой и растянутой кучей. И это были не В-36 и не В-29, а «ланкастеры». Мы что, уже и с британцами воюем? Или они решили вступиться за своего приятеля короля? И где истребители – такая орда бомберов не может быть без эскорта! А ведь американцы тут есть, и тоже на реактивных, наши говорили, что встречали их в воздухе над нейтральными водами. «Тандерджет», Ф-84 – более опасный противник, чем «шутинг стар», хотя по номинальным характеристикам «мигу» уступает.

Так где же они? Группа «расчистки воздуха», если уж непосредственного прикрытия нет? Или засада – мы втянемся в бой с бомбардировщиками, устанем, истратим боекомплект, а они появятся и ударят? Да нет, бред – кто ж будет главные силы приманкой вставлять, расходным материалом, ставя под угрозу выполнение боевой задачи? А списывать в расход столько четырехмоторных бомберов, ради того чтобы нас подловить – бред еще больший! А что, если у них взаимодействие не срослось – британцы с янки что-то не согласовали?

Наверное, командир Второго Гвардейского думал так же – одна из эскадрилий осталась на прежней высоте, не вступала в бой, готовая пресечь возможные неприятности. А три эскадрильи – атаковали!

В первой атаке Саня не стрелял, лишь держался за хвост ведущего. Но видел все хорошо – как Тимохин открывает огонь в «гвардейской манере», не тратить снаряды длинными очередями, а как погладить гашетку, когда прицел выверен, этого даже для четырехмоторника довольно! И «ланкастер», идущий с краю боевого порядка, окутался дымом, а затем стал крениться и падать. А «миги» провалились под строй бомбардировщиков – и вверх, с отворотом влево, чтоб избежать угрозы столкновений с второй эскадрильей! И на вертикаль, и к повторной атаке – классические «качели»!

Это было похоже, как стая волков настигает в степи овечью отару. Напрасно бараны выставляют рога – волки рывком выхватывают с краю овечек и отскакивают с добычей, не терпя урона. Первой атакой было сбито не меньше десятка бомбардировщиков – стрелки палили в ответ, но что такое восемь пулеметов винтовочного калибра, при полном отсутствии системы управления огнем (которая была на В-29), против реактивных, это было еще хуже, чем в сорок первом, ТБ-3 днем против «мессов». Но враги с курса не сворачивали – а впрочем, что им еще оставалось, их бы уже не выпустили, русские даже если топливо истратят, могут в Буде сесть, совсем рядом. Так что норвежцам (как Тимохин умудрился с такой дистанции и на скорости опознавательные знаки разглядеть, о чем тут же радировал?) оставалось лишь тянуть вперед, несмотря ни на что.

Вторая атака была с тем же результатом. И кто-то из бомбардировщиков отставал от строя, шел с потерей высоты – на «мигах» были 30-мм пушки с хорошей баллистикой, так что попасть могло не только тем, в кого целились, но и соседям. И третья эскадрилья, оказавшаяся южнее всех, по команде переключилась на добивание подбитых. Бой смещался к северу, внизу была уже советская территория. И тут Тимохин передал:

– «Ястреб-восемь» (позывной Сани, четные цифры у ведомых), теперь давай ты. Открой счет – я прикрываю!

Все было как в учебной атаке – только вместо конуса реальная цель, столь же медлительная и большая. Отметка в прицеле, совмещение, дистанция, «погладить» гашетку – по-гвардейски не получилось, очередь вышла не такой короткой, но есть попадание, от «ланкастера» даже обломки полетели! И надо было выходить из атаки – но почти точно на линии прицела, за подбитым бомбардировщиком, чуть дальше, Саня увидел еще один, совсем немного довернуть! А за ним еще!

Он не учел лишь, что цели такие большие – глаз был «заточен» на истребители. И проскочил, как ему показалось, буквально под крылом уже падающего «ланкастера», атакуя второй бомбардировщик. В него вышло попасть более удачно, огромный самолет сразу окутался ярким бензиновым пламенем – снаряды угодили в бензобаки, и никакие протекторы от снарядов мощных пушек не защищали! А Саня оказался перед третьим, и совсем близко, как ему запомнилась, закрывший все небо «ланкастер», бешено стреляющий из всех стволов, картина на какую-то долю секунды, но и по нему удалось отстреляться, совсем коротко, и никак ведь не мог промазать, целясь в упор – и брюхо бомбардировщика мелькнуло прямо над головой.

И только сейчас Саня сообразил, что жмет и жмет на гашетку, а пушки молчат – кончились снаряды. Всего за несколько секунд этой единственной атаки.

– Ястреб-восемь, твою …! Ты что делаешь?! – орал Тимохин. – На место!

Саня взглянул вправо – «миг» с номером 17 шел крыло в крыло, метрах в тридцати. И было видно, как Тимохин машет кулаком и показывает себе за спину – садись мне на хвост, прикрывай!

– Ястреб-семь, я пустой!

– Плевать! И готовься – на земле я тебя убивать буду!

Командир свалил еще один бомбардировщик, так же красиво. В лобовой атаке, на бешеной скорости, очередью по кабине. Как называли этот прием, «шар в лузу» – огнем по кабине валить ведущего эскадрильи – и неуправляемый самолет в первые секунды начинает болтаться в стороны, заставляя строй рассыпаться, во избежание столкновений, чем тут же пользуются истребители. Этот «ланкастер» шел один – но мастерства Тимохина это не умаляло, так попасть! Без дыма и огня, просто свалился на крыло, как «юнкерс», входящий в пикирование, да так и пронесся до самой земли – наверное, пилоты все были убиты, ну а прочих членов экипажа лишь пожалеть, если бы у нас была дозволена жалость к врагам!

Если бы кто-то спросил Саню, понял ли он, что только что убил два или три десятка человек – какой на «ланкастере» экипаж? – Плужников бы искренне удивился вопросу. Война объявлена – и значит, святой долг уничтожить врагов, что посмели нарушить наши границы! И вообще, всем известно, что советский народ самый миролюбивый. А значит, если мы воюем, то лишь с теми, кто напал на нас или наших друзей – то есть наше дело правое, всегда и везде! Ну а всякие гуманные сопли могли вызвать лишь смех после самой страшной войны – Блокады и концлагерей, Сталинграда, Днепра и Одера. Интересно, придумал бы Лев Толстой свою теорию о непротивлении злу, живи он сейчас? На лекции рассказывали, что в Индии какие-то пытались «ненасильственно» бороться, так самураи просто головы рубили всем – ну а мы этих япошек за месяц разгромили, в расплату за Цусиму, Порт-Артур и Сергея Лазо!

Наоборот, было приятно, что он, лейтенант Плужников, в первом же бою сбил трех врагов – столько же, сколько Тимохин, воевавший с сорок второго. И потому совершенно не верилось в наказание за нарушенный приказ – ведь победителя не судят? А вот награду наверняка дадут! И крылышки, пусть пока третий класс, а то даже девушки здесь разбираются в эмблемах и значках! Вот только выходные, наверное, не скоро – а когда закончится война?

Норвежцев добивали – подошли еще «миги» 39-го полка, с не уставшими пилотами и полным боекомплектом. «Ланкастеры», которых осталась едва треть, разворачивались назад, сбрасывая бомбы. А Второй Гвардейский выходил из боя – неужели это все, мы победили?! Теперь домой!

Четвертая эскадрилья садилась последней. Процедура была привычной – сбросить газ, закрылки, шасси – и «миг» вдруг резко стал крениться вправо! Саня похолодел, но четко действовал «как учили»: прибавил газ, убрал закрылки и шасси. «Миг» снова стал послушен – в чем дело?

– Ну-ка еще раз, только высоту набери! – приказал Тимохин, переместившись назад. – Давай! «Ястреб-восемь», у тебя правые закрылки не выходят! Можешь катапультироваться.

Саня не послушал. И оттого, что самолет был сейчас полностью покорен, и потому, что про процесс катапультирования молодым пилотам рассказывали страшные истории. А также оттого, что местность тут была ну очень непривлекательная, на взгляд парашютиста: горы, поросшие лесом, и ветер с моря. И переломать себе все при приземлении – шанс был даже выше, чем при грубой посадке. Хватило бы полосы, но как говорил инструктор, посадка с перелетом лучше, чем с недолетом, в конце можно убрать шасси и отделаться поломкой, а вот если врежешься в землю до начала, это песец!

«Земля» разрешила посадку. При повторном заходе на посадку шасси не вышли совсем. Сане стало страшно, но руки снова сделали «как учили», кран аварийного выпуска, на этот раз сработало. Скорость была непривычно высока, и едва «миг» коснулся бетона, как тут же подпрыгнул, сильно «скозлив». И еще раз, а на третьем не выдержала носовая стойка шасси, затем подломилась и правая, истребитель едва не встал на нос, но все же не скапотировал, удержался. Саня уже ничего сделать не мог, удар был сильный и болезненный, но все-таки сознания не лишил. Было лишь страшно – вдруг сейчас полыхнет бак, сколько в нем еще осталось керосина, и заживо сгорю, как те во втором «ланкастере»? Но повезло еще раз!

Подлетела пожарная машина, солдаты полили «миг» пеной, во избежание возгорания. Вскрыли фонарь, извлекли Саню, положили на носилки. И в темпе прицепляли тросы, чтобы оттащить самолет с полосы. А после Саня отрубился – руки-ноги у него оказались целы, а вот два ребра сломаны.

Вечером в госпитале его навестили Тимохин и майор Комлев, комэск.

– Ты что же творишь, собака? – добродушно сказал капитан. – Вот ей-богу, морду бы тебе начистил, был бы ты здоров! Нахрен ты под пулеметы полез? И меня, зараза, за собой потащил! Сам пронесся как метеор, так что они даже целиться не успевали, это ты верно рассчитал. А вот на мне – отыгрались. В твоей машине одна всего дырка, хоть и прямо в гидросистему, как давление дал, так и вылетела жидкость наружу, оттого второй раз шасси и не выходили – ладно, быстро сообразил аварийным выпустить, уже на последних метрах. А мне шесть дырок понаделали – повезло, что лишь в обшивке, ничего важного. У тебя мозги есть, придурок, – или как врага увидел, то все заклинило, вперед, а то и вообще тараню! Так не в японской авиации служишь, нам камикадзе не нужны!

– Так вы же могли в стороне, – возразил Саня, – я бы один…

– А кто бы твоих подранков добивал? – удивился Тимохин. – Я тебе пленку покажу, кадр есть, как ты в чистое небо стреляешь: в атаку входя, гашетку зажал, и трассы перед собой, есть враг в прицеле, нет его – без разницы! Второго ты хорошо зажег – а вот двух прочих мне пришлось добавить. Насмерть стоять, себя не жалея, это похвалы заслуживает – только в данном конкретном случае этого не требовалось совсем! В итоге имеем – минус один истребитель за кучу хлама! Который нам именно затем и кинули на растерзание – чтоб измотать, когда на нас завтра американские «крепости» пойдут, в сопровождении «тандерджетов». Война лишь начинается, и этот бой не последний!

Саня уже знал – и в госпиталь доносились слухи, и радио было в палате, и пилота из штурмового полка в соседнюю привезли, – что наши перешли границу и наступают на Му. Американцев и англичан пока не было замечено, ни в воздухе, ни на земле, и это не успокаивало, а настораживало. Ну а норвежцы, на старье летающие, – это не противник, а тьфу!

– Под конец там еще «мустанги» появились, – рассказывал Тимохин, – пытались у 39-го иап отбить своих. Ну и получили сполна! Из бомбардировщиков меньше десятка сумели уйти, и то некоторые с дымом и снижением. А бомбы сбрасывали, чтоб удрать скорее – пятитонные, «толлбои». Больше всего в фиорд попадало или на своих, а что-то так даже на шведов, но и нашим на земле несколько прилетело, потери есть. Пленных очень мало – наши парашютистов отчего-то за десант приняли, может оттого, что «ланкастеры» на ленд-лизовские транспортные «йорки» похожи – и стреляли из всех стволов, а какое войсковое ПВО у самой линии фронта, ты представляешь, так что живым не приземлился никто. Но слышал, что в море кого-то выловили, подробнее не знаю, разведотдел темнит. Так что не вышло у мирового империализма повторить нам 22 июня! Да, а что ты на земле фонарь не сбросил? Не знал, что если на рычаг катапульты лишь чуть нажать, то тебя не выкинет, а лишь фонарь отстрелит, а вот если до упора…

– Знал, – сказал Саня, – но боялся, что пережму, и по бетону размажет вместе с креслом.

– Ладно, как сбитых запишем? – спросил Комлев. – С тремя твоими личными, Василий, ясно. Одного можно и Плужникову в личные вписать, а двух, как групповые, тебе и ему?

– Так и впишем, – кивнул Тимохин, – чтоб не зазнавался пацан, а то личных три «тяжа» в первом же бою это чересчур. Надеюсь, что станет щегол ястребом – иначе долго не заживется. Бой третий, четвертый – и все, уж повидал я таких, горячих. Ты понял – не я тебя наказывать буду, коль не поумнеешь! И не дай бог ты еще кого-то за собой утащишь, как меня сегодня чуть не… И самолет, он тоже денег народных стоит и труда наших советских людей. Короче, выздоравливай – а как выйдешь, я посмотрю, как ты мой урок усвоил. Ну и с «крылышками» тебя – заслужил.

Эту систему ввели в сорок четвертом, под самый конец войны[163]. Военный летчик 3-го класса – «готов к выполнению боевых задач днем, в простых метеоусловиях». В мирное время этот класс получали после училища, где-то через год пребывания в строевой части, после набора установленной нормы часов налета и сдачи учебно-боевых задач. На войне же по неписаному, но строго соблюдавшемуся правилу – после первого сбитого лично.

Будет еще визит московского журналиста, через два дня. И статья в «Красной звезде», как лейтенант, всего месяц после училища, в первом же своем бою сбил три тяжелых бомбардировщика (скромно упомянув – два «совместно»), вот такие пилоты в советских ВВС! Будет служба и командировка в Китай, где над Янцзы шла вялотекущая война между КНР и южанами, а наш ограниченный контингент исполнял свой интернациональный долг, а заодно испытывал новую технику и тактику. Будет и Ближневосточная война пятьдесят пятого года, сбитые Ф-88 и «канберры», и два ордена, «боевик» и Красная Звезда.

А в пятьдесят шестом, на аэродроме Луостари, уже командир эскадрильи майор Плужников будет принимать молодое пополнение. И один из «щеглов» представится, отдавая честь:

– Лейтенант Гагарин – прибыл для прохождения службы!

Юрий Смоленцев.

В 2012 году лейтенант спецназа СФ, в 1950 году полковник морской пехоты, дважды Герой, участник «охоты на фюрера» и прочих славных дел

Траулер назывался «Электрон». Опять дежавю – вроде было с судном под этим именем, одна история у нас на Севере, уже в двухтысячные? Надеюсь, что сейчас ни к кому насилие применять не придется – тихо пришли, так же уйдем, лишнего внимания не привлекая.

Под флагом ГДР, с немецкой командой. На вид самые обычные просоленные морячки, иные и в возрасте уже. И нас десятеро – поскольку дойче камрады это сухопутчики, под воду идти не обучены. А может пригодиться!

Отчего не наш экипаж? Так здесь, в портах Дании и Южной Норвегии, советский флаг заметен, как зверь носорог на московской улице. А немцы давно примелькались уже, у них тут и знакомых полно. В то же время мы, «переменный состав», выглядим вполне оправданно: ведь «Электрон» – это судно новой постройки, не только ловит, но и перерабатывает, и в банки пакует. Маловат, правда – в мое время, помнится, океанские БМРТ (большие морозильные траулеры) были размером почти с легкий крейсер, на четыре тысячи тонн! А «Электрон» и на тысячу едва тянет, но решили, что для Норвежского моря будет в самый раз. Немцы уже с десяток таких корабликов успели построить – а у нас, как я слышал, порядок другой: большое судно-база, она же консервный завод, работает в море совместно с целой флотилией обычных тральцов, ей оперативно улов сдающих.

На вид обычный траулер. Вот только дизеля стоят мощные, с турбонаддувом, обеспечивая двадцать три узла полного хода – не эсминец, но все же куда быстрее любого торгаша. Палуба подкреплена, тумбы для «орудий лова» в минуту преобразуются в лафеты, и ставить на них есть что, пока спрятано в мехмастерской, как «детали машин». Мощная рация, локатор, еще кое-какое хитрое оборудование. Ну и для нас шлюзовая камера, чтоб незаметно нырнуть, наверху не мелькая.

Вообще-то это была операция Штази. Как я уже сказал, в этих местах у камрадов полезная информация, связи, агентура наличествовали с времен Еврорейха – в отличие от нас. Но не участвовать в деле с таким фигурантом мы никак не могли! Началось все еще в прошлом году – сколько стоило коллегам герра Рудински убедить даже еще не саму главную сволочь, а его доверенное лицо в искренности своих намерений! «Тотенкопф», а по-русски «Мертвая голова», это не просто имя одной из эсэсовских дивизий, а особая организация, «СС внутри СС» – и кроме того, что она выставила на фронт эту самую дивизию, в ее ответственности были и всякие деликатные и грязные дела, вроде охраны секретных объектов и концлагерей. И в составе ее были не только солдаты, но и коммерческие структуры. За прошедшие шесть лет наши, совместно с Конторой герра Рудински, сильно проредили эту погань, а наиболее благоразумные «тотенкопфы», на ком большой крови не было, так и сами поспешили сдаться, и своих сдать, которых знали. Но хватало там даже не фанатиков, а мрази, настолько замаравшейся, что ни на какое прощение надеяться не могли даже теоретически.

Маленький портовый городок в Южной Норвегии, побережье между Бергеном и Олесунном. Оборонять такой очень легко: горы спускаются к берегу фиорда с множеством заливчиков, вдающихся в сушу довольно глубоко и причудливо, так что улицы как набережные и причалы – с техникой тут не развернуться. Дома, как доты, сложенные из валунов – наверное, еще древних викингов помнят – и даже заборы каменные. Хотя, если вон на ту господствующую высоту втащить минометы или посадить корректировщиков для тяжелого калибра, защитникам резко поплохеет. А если еще штурмовики навести по тому дому, похоже, что мэрия, а при обороне будет штаб, и под прикрытием авиа– и артиллерийского удара высадить десант – работы будет часа на четыре, зачистить территорию от уцелевших очагов сопротивления.

Но мы пока мирные – ходим, смотрим, благо что весь городишко за четверть часа можно насквозь пройти неспешным шагом. Небо серым затянуто, морось падает, как ленинградский осенний дождик, и запах рыбы в нос шибает. По карте это вроде уже юг Норвегии, но у берега сплошь горы, пахотной земли нет, так что рыба – это всё! Во всех видах тут ее продают – соленую, копченую, вяленую – и корзинами, и целыми бочками, сети растянуты повсюду. Народ одевается по-простому, как для моря, в грубые брезентовые плащи и резиновые сапоги, «цивильных» почти не увидишь. И мы тоже общему облику соответствуем, из толпы не выделяясь.

Но все-таки те сволочи нас как-то различили – или от трапа проследили? Громилы с повязками на рукаве, цвета норвежского флага – «Асгард», штурмовики короля Хокона. Как в Рейхе было – «бей левых и евреев», последних в Норвегии было мало, а вот компартия на недавних парламентских выборах набрала аж одиннадцать процентов голосов[164], только если станет известно про кого-то, что он коммунист или сочувствует, так его или на улице изобьют до полусмерти, или ночью в дом вломятся – и полиция лишь руками разведет, сколько хулиганья, ай-ай! И нафиг они к нам прицепились – конечно, цель наша тут не бить фашистские морды, но тварей надо на место поставить, чтоб не мешали. Не выходя из образа – мы же «дойче матрозен».

Их десять, нас четверо. Так у меня в рукаве нунчаки, специально для подобного случая, а то стрельба в мирном городе днем это пока перебор. И отработанный удар, сразу по нескольким мордам, как палкой по забору – зубы, челюсти, скулы и носы всмятку, а кому не повезло, тот и без глаза. В первые полсекунды, не вступая в переговоры – трое вне игры! И понеслось! Дурачье, если б они убегали, да еще с криками о помощи – было бы хуже: подтянулись бы полицаи или толпа дружков. Но у этих то ли в голове не укладывалось, что могут нарваться на кого-то сильнее, то ли не хотели среди своих авторитет уронить? Впрочем, мы насмерть не били, не нужны пока нам проблемы с полицией – зато увечить старались на совесть, чтоб эти громилы никогда уж полноценными боевыми единицами не стали. Особенно те, кому от меня прилетело по хребту, травма позвоночника и в наше время лечилась плохо, ну а тут, я надеюсь, будет родне морока, паралитика в кресле всю оставшуюся жизнь катать. Ну и вижу, один за спинами держится, ведет себя как «контролер» – длинным выпадом ему в черепушку, сотрясение мозга как минимум… но вроде не убил. Последних троих, кто на ногах остался, мы в воду скинули, отряхнулись и дальше чинно пошли. Занял весь воспитательный процесс гораздо меньше времени, чем я сейчас о нем рассказываю. Ну несерьезно это, десяток местной шпаны против четверых «песцов»!

Рукопашка в армии это даже не столько боевое искусство – ну как вы представите в спецуре долбодятла, кто умудрился бы посеять и автомат, и нож, и даже саперную лопатку, – а тренировка, и не только боевого духа, но и быстро найти «двигательное решение» в сложной обстановке: не только бить, но и оружие выхватить, отпрыгнуть, залечь и тому подобное – короче, клювом не щелкать. Потому гонял я своих ребят на тренировках не жалея, пока семь потов не сойдет – а сам первый. И выручало нас это не раз в самых разных ситуациях, ну а разборки с хулиганьем – это так, приятный «бонус». Когда мы квартала на два отойти успели – слышим, сзади свистки. И подходят к нам полицаи – так мы, «немцы», по-вашему нихт ферштейн. Старший по-немецки заговорил – в портах на юге Норвегии моряки из Германии частыми гостями были, так что и местные должны были с ними объясняться.

– Вы видели там, – указывают рукой, – драку сейчас?

– Дрались так какие-то, – отвечает Гвоздь, в миру Вадик Второв из Питера, он по-немецки чище всех нас говорил, – так мы мимо прошли, не наши это дела.

А нас четверо всего, и вид ну совершенно не помятый, ни синяков, ни ссадин и крови нет ни у кого. Ну никак не похоже, что это мы только что десяток противников уделали в хлам! Да и далеко уже до места происшествия. Мыслю я, что полицаи на подхвате у «Асгарда» были, должны были после оприходовать пострадавших в кутузку – но ради приличия, чтоб прежде времени не появляться, упустили момент! И непонятки у них – что же там в самом деле случилось? Так что отстали.

А если бы нет – потребовали, пройдемте? Тут уже пришлось бы решать – подчиняться или же, скорее всего, настучать им по головам и отправить в тот же канал. Хотя, как я сказал, в наши планы проблемы с законом не входили – но тюрьма тем более!

Две другие «разведгруппы» также вернулись благополучно. В одной даже вовсе без драк обошлось – зато другим пришлось отрываться от погони, через заборы и по дворам. Причем подраться они умудрились в кабаке, и не с асгардовцами, а с матросами со сторожевика. Но высмотрели все, что надо – ландшафт известен, можем работать.

Сухопутной вооруженной силы тут нет, за исключением полицаев, числом с усиленный взвод, носят лишь пистолеты и дубинки, по крайней мере сейчас и на виду. Зато «Асгарда» голов примерно под сотню – что заставляло задуматься: ведь живут в этом городишке ну очень небогато, и каждый должен крутиться, чтоб себя и семью прокормить – а этим кто-то платит, раз они могут себе позволить вот так ходить и за порядком бдить? И это в задрипанном захолустье – а если на всю страну сосчитать, во сколько обходится королю Хокону содержание такой оравы? Или ему на это американцы деньги дают, или же, ходят слухи, что «Асгард» и банальным рэкетом занимается, всех торговцев данью обложил, как у нас братки в девяностые. Огнестрельного оружия мы у них не заметили, а вот ножи, кастеты, дубинки и просто палки были у всех. И наглые – оттого что по мордам не получали ни от кого!

Относительно серьезной проблемой был лишь сторожевик у соседнего причала, эскортник британской постройки (тип «Хант»), под норвежским флагом. Тысяча четыреста тонн, шесть 102-мм стволов в трех спаренных установках – крупнее, чем наши «новики», которые числились эсминцами, так корабль уже следующей войны. И экипаж сто семьдесят человек – и еще мог принимать на борт взвод морской пехоты. Так что в сумерках, не в полной темноте, чтоб нам было легче, но и не засветло, мы нырнули. Проплыть под водой четыреста метров – оттого и пришвартовались так близко – задача по сложности от учебной мало отличалась. И прилипли к днищу военного корабля сразу шесть магнитных мин! Зачем столько – ну так заряды маленькие, чтоб их один человек и без всякого буксировщика мог доставить. Мы рассчитывали, что тут катера будут, вот и взяли столько, а большому кораблю большую торпеду не жалко. С гарантией, чтоб у него артпогреб и топливные цистерны рванули. Взрыватели четверного действия – от потока воды, это если корыто даст ход, отойдет очень недалеко. На неизвлекаемость – при отрыве от корпуса, так что не завидую их саперам-водолазам, если таковые найдутся. С замедлением на сутки, не оставлять же норвежцам такой подарок – уж простите, морячки, так ваша карта сегодня легла. И радиовзрыватели – а вот с этим пришлось повозиться, все мины проводом соединить, чтоб рванули одновременно (и в вышеуказанных трех случаях тоже), и конец антенны вывели над ватерлинией, магнитом к борту, на высоту локтя – хватить должно. Норвежцы наш сюрприз благополучно прозевали – есть уже в этом времени ПДСС, но пока малоизвестная экзотика, доступная лишь очень богатым – у англичан наличествует, а вот даже в США еще лишь организуют; а у нас уже система, с тренировкой и стандартными приемами, отрабатываемыми на учениях. И не укладывалось в голове у командира эскортника, что в своем порту ему может грозить опасность, и надо включить гидролокатор в активном поиске, не экономя ресурс дорогой техники, и держать наготове бомбометы. Так что управились мы за какой-то час, к самому началу игры.

По легенде, зашли мы сюда, мимо проходя, чтоб свежими продуктами запастись и команде ноги размять. А по делу – главный из камрадов, Гюнтер, их «кузнецов», должен встретиться с Фигурантом. Интересно, перстень у Гюнтера свой – или изъятый? У «тотенкопфов» как во «Властелине колец»: регалии Магистра, то есть полного и абсолютного начальника, это перстень с особым знаком. Были и Кольца низших рангов, и еще низших, по иерархии – и были меры подстраховки: так, считалось, что Магистр знает в лицо всех кольценосцев «второго уровня», каждый из которых должен также знать «третьеуровневых», подчиненных лично ему. Если же кто-то приходил с чужим кольцом, по поручению – то была система паролей и других особых знаков; и вопросов, правильно ответить на которые мог лишь прошедший посвящение в «тотенкопфы». Вот и любопытно, товарищ Гюнтер идет с чужим кольцом, взятым с врага, – или он настоящий бывший «назгул» из СС? Если второе – ну и компания же у нас подобралась?! Хотя, насколько я успел заметить, с немчурой пообщавшись, у них отпущение прошлых грехов и право жить в ГДР ценится весьма высоко, так что уже прощенные, как правило, не предают – неохота им после в бега и без отечества, и нет в этой реальности ФРГ, где они могли бы осесть. Но в любой семье не без урода. Хотя я уверен, что герр Рудински был искренен, когда сказал, что очень хотел бы задать Фигуранту несколько вопросов. В подвале того самого дома на Принц-Альбрехт-штрассе – и даже вывески менять не потребовалось, поскольку ее и не было там раньше.

Интересно, что Фигурант делает в этой дыре? По легенде своей, датско-подданный, но уроженец Шлезвиг-Гольштейна, то есть этнический немец – датский язык не то чтобы сложный слишком, но там произношение трудное для имитации. Где Фигурант сидел до сорок восьмого, один аллах ведает, отследить назад удалось лишь до того дня, как он вылез на свет мирным коммерсантом в норвежской глубинке, кур и свиней стал разводить (былое вспомнил!), и лишь в последние месяцы очень осторожно стал пытаться наладить прежние связи. И попал на крючок к камрадам герра Рудински.

Давным-давно, даже посчитать сложно, сколько лет тому вперед, в иной совсем жизни, которая сейчас как сон вспоминается, я фильм с Бельмондо смотрел – где его герой планировал украсть французский золотой запас, а сообщница ему говорит: «Тебе придется ждать много лет, ты будешь владеть миллионами, но не сможешь к ним прикоснуться. Не выдержав, ты начнешь пьянствовать по дешевым кабакам и спьяну жаловаться первым попавшимся собутыльникам на жизнь – пока однажды тебя не найдут там зарезанным». Вот так, наверное, и Фигурант – ну как после высокой власти и возможностей жить мелким лавочником в жуткой дыре – при том, что сбежал он далеко не пустой, но прикоснуться к своему капиталу опасается, сразу внимание привлечет! Не усидел, значит, снова решил в мутной воде что-то поймать! А мы его все эти годы где только ни искали – в Канаде, в Южной Америке! Положим, во всяких аргентинах, где большинство населения католики и Церковь сильна, беглым нацистам ну очень неуютно, в отличие от истории нашей! Ну а что ему мешало в США удрать? И перстень Магистра он сохранил – рассчитывал еще на помощь остальных «кольценосцев»? Не удержался, призвал к себе явиться – вот мы и пришли!

Место встречи выглядело странно. Последнему из выживших главарей Всемирного Зла полагалось обустроиться по всем правилам конспирации. Чтоб дом-крепость, в котором можно продержаться (а тут у норвегов жилища в большинстве каменные, с узкими окнами – почти как доты), подступы простреливались, и несколько путей скрытого отхода. А главное, организация, хваленый немецкий орднунг, чтоб не меньше десятка автоматчиков в личной охране, и пара пулеметов, и система постов и патрулей – в Киеве в сорок четвертом, у бандер, которых мы резали и взрывали, с этим было куда лучше! Хотя лично я бы на его месте устроился – «крепость», залегендированная, например, под склад оружейной фирмы, где наличие вооруженной охраны выглядит естественно, и неприметная штаб-квартира с парой-тройкой наиболее надежных боевиков, рядом на расстоянии, чтоб и добежать было можно, и огневую поддержку оказать, но не попасть под раздачу, если на штурм выявленного объекта заявится еще большая банда. Назначено же нам было – в обычном кабаке, или как это по-норвежски называется: нет в таких городках многозвездочных отелей, а есть такие вот заведения, и поесть и поспать в одном флаконе, первый этаж – это ресторация, а что выше – «нумера». В общем, тоже разумно – быстро отфильтровать скрытую охрану от случайной публики никакому гению сыска не удастся; при длительном наблюдении заметили бы, что одни и те же рожи появляются со строгой периодичностью (охрана тоже ведь меняться должна), но у нас-то времени не было! Хотя вспоминаю, что у немцев психология больше полагаться на устрашающий вид, чем на маскировку. Или Фигурант под защитой асгардовской шпаны настолько уже обнаглел, что только офис не открыл с вывеской?

А что, если вспомнить нашу историю – «тотенкопфы» вне собственно Германии никогда не были сильны, могут тут быть их отдельные представители, но именно «варяги», чужие. Так остатки «мертвых голов» что в ином мире, что здесь, после Победы очень быстро оказались под крылом Гелена, то есть американцев – в этой истории меньше, поскольку территория нам досталась почти вся. Значит, могли кого-то и прислать? Стоп, а с чего бы янки настолько доверяли Фигуранту, чтоб обеспечить его собственное усиление – скорее бы своими людьми обложили! То есть примем худший вариант, что тут половина народа в зале это опера ЦРУ? А какой тогда им интерес допускать Фигуранта до встречи с нами? Кстати, непричастным не завидую – если начнется, мы ж тут штабелями будем трупы укладывать, валя всех, кто не наш! В зале мы ввосьмером – за «столом переговоров» я, Гюнтер и еще Гвоздь с Котом – наши, при всем доверии к камрадам, уж простите! Кот еще и по-норвежски разумеет. И четверо немцев, будто бы от нас отдельно, неподалеку. А снаружи должны быть Шило, Анчар, Акула, Залет (одна группа) и вторая четверка камрадов – для огневой поддержки и прикрытия. Отход – до причала, где стоит «Электрон», метров восемьсот всего, есть еще вариант, полтораста шагов в сторону, и причал, где можно плавсредство позаимствовать, даже с мотором.

И нет у этого городка сейчас связи с внешним миром – чтоб телефонные провода оборвать, не обязательно лезть на столб. У ниндзя было оружие, серп на цепи, «кусаригама», у нас проще, вроде крюка-кошки с остро заточенной внутренней кромкой, а вместо цепочки провод с хорошей изоляцией, чтоб током не долбануло – закинул, дернул, перерезало! В нескольких местах – так что пока починят… И даже если тут у кого-то есть рация – на «Электроне» в радиорубке интересное оборудование есть, слушать эфир и забивать нужное «белым шумом». Так что никто нам не помешает извне.

Что, это и есть Фигурант? По фотографии похож – примерно как я сейчас на себя самого. Спросите, как это дважды Герой полковник Смоленцев, который самого фюрера брал – и себя засветил перед фотографами, и не только советских газет – вот так внаглую по заграницам ходит? Так не представляете, насколько лицо изменяет борода, особенно если широкая, по-викингски. Лючии не понравится – сбрею, сразу как вернусь. Знакомый со мной лично – узнал бы, а вот видевший лишь фото – это вряд ли! А Фигурант – какую-то козлиную бородку отпустил и думает, что замаскировался? Вот только не похож он на Вождя – по повадкам, как шпана среднего уровня, оглядывается, явно чего-то боится, как будто старается даже ниже ростом стать. С ним «шестерка», совсем из мелких – и это вся свита? Быстро зал оглядываю – если там сидят засланные казачки, то должны себя выдать, хоть взглядом на миг. Но не замечаю никого – или и вправду нет, или крутые профессионалы!

Подсаживается к нам – один, «шестерка» поодаль. Гюнтер разжимает кулак, показывая перстень. Фигурант демонстрирует свой – магистерский; вот интересно, когда все закончится, могу я эту цацку себе на память взять? Нет, не дозволят – музей на Лубянке ее затребует, это если наверху не решат использовать реликвию в какой-то новой игре. А ведь Толкиен, в войну работавший на одну из британских Контор, наверняка об этой системе отличий знал – уж не с них ли он и позаимствовал про кольценосцев? Но это лирика – «верительные грамоты» предъявлены, теперь к делу!

Интересуется нашими личностями: он тут верховный, Гюнтер один из «назгулов», а мы трое по какому праву присутствуем при разговоре серьезных людей? Гюнтер отвечает, что, к сожалению, сейчас Организация понесла очень большие потери и вынуждена для своей борьбы кооперироваться с другими силами, выступающими против коммунизма и русских. И уважаемые представители этих дружественных сторон пожелали убедиться, действительно ли нам удалось установить связь со столь известной личностью, как вы.

Фигурант хмурится. Что, «Тотенкопф» настолько уже обнищал, что на равных (а как иначе объяснить чужое присутствие) сотрудничает черт знает с кем? Да еще и не пользуется у них авторитетом, раз «представители» пожелали лично убедиться, на слово не верят. Нам его амбиции по барабану – если он встанет и уйдет, придется его на выходе брать, ребятам инструкции даны, ну а нам тогда останется сдержать здесь его охрану и суметь выбраться самим. Нет, его тоже припекло – остается. Спрашивает у Гюнтера насчет наших личностей. Ну, легенда у нас есть, как же без нее? Я, поскольку немецким не владею на том уровне, чтоб в разговоре за немца сойти – фольксдойч из Лемберга (он же Львов). Был в украинских частях СС, теперь вот с новыми камрадами. Он – кивок на Кота – мой адъютант, со мной еще с войны. Выглядит правдоподобно, поскольку щирые-свидомые у нас наворотили столько, что на плен и прощение точно рассчитывать не могут, так что остается им лишь с последними нацистскими отморозками до самого конца. Вот сделаем вид, что сейчас встанем и уйдем. А ведь это ты на встрече настаивал, значит, тебе от нас что-то было надо? Цедит Гюнтеру сквозь зубы, что «эти проклятые украинцы продадут кого угодно, лишь бы платили». Получает ответ: «Зато им своя шкура дорога – предадут, так будут на виселице болтаться». И вообще, чем мы можем быть вам полезны?

Не понял?! Если убрать многословие, оставив суть – ему от нас нужна помощь людьми и оружием! Причем как для отдельных акций, «пришел, убил и исчез» (тут он покосился на меня), так и на постоянной основе. У него тут что, свои внутренние разборки? И точно, не с левыми – их уже «Асгард» прижал!

И тут замечаю движение в нашу сторону. Какой-то господин в штатском направляется к нам, прямо и уверенно, как лицо, облеченное властью. Сам непомеченный – но за его спиной двое с «асгардовскими» повязками и характерно оттопыренными карманами. И что еще интереснее, наш Фигурант явно напугался – и кто же это такой важный явился на свою голову? Остановился в двух шагах и по-немецки обращается к нашему подопечному, высокомерным тоном:

– Герр Шульц, вы совершенно напрасно исчезли из Бергена, нас не предупредив. Что заставляет нас усомниться в вашей лояльности. Пройдемте – и будьте благоразумны.

И наш Фигурант привстает – с видом воришки, пойманного полицейским инспектором. Что за?.. А вот сейчас разберемся!

– Герр рейхсфюрер, – говорю я, – приказывайте. Нам этих…

И показываю пистолет с глушителем – направленный в живот важному господину с трех шагов. Держу на уровне пояса, чтоб прочую публику в кабаке прежде времени не смущать – но уж поверьте, что не промахнусь! Господина проняло, он сбледнул – хотя бы потому, что раз он фигура непростая, то должен знать, что обычного оружия сейчас на руках много, но вот «бесшумка» – это уже признак Конторы или достаточно серьезной банды, но никак не мелкой шпаны. Однако он говорит:

– Без глупостей, будьте благоразумны! Раз вы проиграли эту войну, то не путайтесь под ногами. Этот дом окружен моими людьми. И вашему кораблю не выйти в море без нашего дозволения. Да и куда вы пойдете – если мы сообщим… Вас флот перехватит.

Я нагло усмехаюсь.

– Мы войну не проиграли. Раз тут сидим, живые и здоровые – а вот ты сейчас в Хель попадешь, если мы не договоримся.

И Коту – глянь, что там за «окружение». Вот не верю, что тут нашлись такие крутые профи, что восьмерых с автоматами и гранатами, в том числе четверых «песцов», могли бы снять без единого выстрела! Даже если с бесшумками – кто-то бы ответить успел, и ведь наши не на виду стояли, как столбы, обучены были подозрительную активность рядом засечь и действовать на опережение. И что ж тогда таких профи нет здесь – громилы, которые у главного в подручных, судя по моторике, мордобойцы, но не рукопашники – если начнется, они своего командира не защитят, сами проживут на секунды дольше! У нас оружие увидели, застыли – Коту помешать даже не пытались.

– Голов двадцать этих, – Кот, в миру Саня Мельников, из Горького, трогает себя за руку выше локтя, где «асгардовцы» носят повязку, – ждут. Наши на месте, готовы – я двоих видел.

– Ждут, – говорю я важному господину, – вы уйдете, а нас бы после убили? Теперь постарайся убедить меня оставить тебе жизнь. За шестьдесят секунд – время пошло! Хотя погодите… Герр рейхсфюрер, это вообще что за… – тут я вставляю грязное немецкое ругательство. Надеюсь, что этот тип достаточно знает жаргон гамбургских матросов, чтобы понять – полезно бывает вывести противника из равновесия.

– Матиссен, – отвечает Гиммлер, – мой персональный надзиратель из «Асгарда».

Тут даже я на мгновение охренел. Поскольку ожидал услышать – куратор от ЦРУ. Но чтоб норвежцы! Хотя посмотрим, на кого этот работает. Это ведь грех – маленьким в игры серьезных дядей, то есть держав, лезть!

– Ну что молчишь, ты (снова отборное немецкое ругательство)? Блеяния не слышу.

– Только без глупостей! – торопливо говорит Матиссен. – Вы проиграли, нет больше Германии! Если убьете меня, сами отсюда не уйдете. Из порта вам не выйти, а на берегу на вас будут охотиться как на зверей. Раз вы проиграли, то не путайте карты тем, кто остался за столом. Мы бы вас даже убивать не стали, чтоб не было лишних вопросов – просто слегка проучили бы, за то, что вы сделали с моим помощником Якобсеном. Ладно, убирайтесь отсюда, и будем считать, что мы вас не видели – я распоряжусь. Вот только этот господин – наш!

– Не договорились, – отвечаю я развязным тоном, – а потому наши условия. Ты нас проводишь, до трапа. И при любой неприятности умрешь первым, так что советую быть благоразумным. Или же ты остаешься здесь холодный, а мы уходим – может быть, у нас и будут проблемы, но у тебя их точно уже не будет никогда.

Тут не выдерживают нервы у одного из «асгардовцев» позади, и он лапает карман. Раздается хлопок, как от шампанского, почти неслышный среди трактирного шума, и у ретивого викинга появляется во лбу третий глаз. Гвоздь еще и успевает подхватить падающее тело под руку и мягко приземлить под стол, все длится не больше секунды и не привлекает внимания – тем более за соседним столом слева сидят камрады из группы поддержки, а вид направо второй «асгардовец» своим телом прикрыл. У этого второго лицо в ужасе, вот сейчас заорет еще что-нибудь вроде «не надо!», ну так тогда с гарантией рядом ляжет! Однако нам выбираться пора, а то влипнем!

А в зале, наверное, у половины асгардовские повязки. Фашисты норвежские – вот с каким удовольствием я бы тут бойню устроил, технически это вполне реально, как наше упражнение, скоростная стрельба по консервным банкам, расставленным на разных уровнях и дистанции от десяти до двадцати метров, у нас за «неуд» считалось, если на весь расстрелянный магазин промахов было больше одного. Погромщики не фронтовики, вот поспорить могу, что в первые секунды не сообразят ничего, а больше у них времени и не будет! Ну и выходя, гранаты в зал напоследок. Но главной задаче, доставить беглого рейхсфюрера на борт в целости и сохранности, это точно не поможет – а потому, пока нас не трогают, и мы будем вести себя тихо. Так что встаю и беру Матиссена за руку, правой за правую, вздергиваю на «санке», а левой его будто за пояс поддерживаю, как подвыпившего приятеля вывожу. Гвоздь толкает перед собой второго громилу, Коту киваю на «шестерку», что был с рейхсфюрером, тоже его с собой, до кучи – впрочем, этот дурачок спешит за нами сам, ничего хорошего от норвежцев не ожидая. Ну а немцы прикрывают наш отход.

На улице толпа, в двадцать – двадцать пять морд. Нас увидели, зашевелились, но тут Матиссен что-то заорал по-норвежски – дозволенное, раз Кот не пресек. Остановились в нерешительности. Мы начали отход, эти следом – не приближаются, но и не отстают, держатся шагах в сорока. Эх, не был бы по рукам связан задачей доставить главную сволочь, сколько бы нациков я покрошил! Мандраж – как у охотника, перед которым дичь стаей летает.

Ну вот, уже причал. Тут на сторожевике начинается движение. Матиссен нагло смеется:

– Идиоты! Я же говорил – вам не уйти! Мои люди не так глупы – кто-то побежал на «Фенрир» предупредить, успел!

И тут военный корабль словно подбрасывает сразу пятью гейзерами – когда мина или торпеда взрывается под днищем, а не у борта, высокого столба воды нет. И вспышка, грохот – артпогреб рванул, мины хоть и небольшого веса, но с кумулятивным эффектом. И разливается по воде горящее топливо – не завидую тем из экипажа, кто прыгнул или свалился за борт! Как было сговорено с нашими, оставшимися на борту – увидев активность вероятного противника, взрывайте сразу! А отчего пять? Так шестая намеренно было поставлена на «невзрыв», обманкой. Английского образца – может, и не поверят норвежцы, кто им такое подложил, а может быть, кто-то и задумается, с недоверием станет относиться к союзникам.

Матиссен застыл, раскрыв рот. А я говорю с усмешкой:

– И что вам смирно не сиделось? Крови захотели – ну так получите сполна!

В мирное время у нас оружия было бы по минимуму – один лишь короткоствол. А пушки на корабле-шпионе под чужим флагом это вообще ни в какие ворота! Но, во-первых, у нас на борту и так куча запретного и того, что в чужие руки и даже на глаза попадаться не должно – мины, дыхательные аппараты замкнутого цикла, радиооборудование – так что еще немного, еще чуть-чуть спрятать не проблема. 23-мм зенитные автоматы на части разобраны, детали среди железок машинного ЗИПа лежат, а стволы фальшивыми «трубопроводами» в рыбном цеху под столами закреплены. Ну а куда спрятать стрелковку, включая местную версию крупнокалиберных «кордов» – на судне, особенно спецпостройки, можно так заныкать, что не зная, хрен найдешь. А во-вторых, время уже военное, и идем мы в страну, с которой воюем, с чрезвычайно важной для СССР миссией. Так что – правила для того и созданы, чтобы знать, в каких случаях их можно обходить!

И оружие у нас – не ППС или МР-40. Сумели наши для спецуры что-то узиподобное сделать, очень похожее на «каштан», что был в иной истории в двухтысячных. Впрочем, и в нашей истории чех Холек автомат схемы «узи» сделал раньше – просто известность к нему не пришла. Совершенно не оружие поля боя, поскольку дальнобойность лишь немногим больше пистолетной, но вблизи обеспечит шквал огня, при лучшей маневренности, чем АК. Габариты – можно спрятать даже под пиджаком, не то что под рыбацким брезентовым плащом. Патрон пистолетный, маломощный – зато хорошо сочетается с глушителем. Ну а что вверх задирает, так это тренировкой излечивается – в тире мы повторяли трюк американских киногангстеров, очередью сшибая спичечные коробки или орехи. Автоматы нас и выручили сейчас. Когда толпа «асгардов», вместо того чтобы разбежаться, молча бросилась на нас. Причем четверо, самые здоровые, рассредоточась в первом ряду, были с бревнами наперевес! Или с толстыми палками – к которым что-то привязано. Что придумали, гады – в Норвегии ведь есть вполне национальный спорт, метание бревна, ну а если одновременно несколько, а к ним рыбацкую сеть прицепить? Накроют, спутают – а после месить палками и сапогами! Ждали нас с этим на выходе из трактира – но мы их главного прихватили, это им карты смешало. А теперь решились!

Вот только рассчитывали, что у нас будут максимум несколько пистолетов. А не восемь автоматов, ударивших по толпе с двадцати шагов. Да еще с глушителями – норвежцы не сразу поняли, что происходит. Крики, стоны, чваканье пуль в тела, топот бывших позади и пытающихся сбежать – и металлический лязг бросаемых наземь «орудий труда»: ножей, топоров, ломиков, кастетов, чем еще собирались храбрые викинги нас бить! И с борта «Электрона» ударил крупнокалиберный – тушки отбрасывало, разрывало на фрагменты! Единицы убежали, а большинство так и остались валяться, в разной степени целостности. Может, кто-то и был еще жив, но мы добивать не стали. Вряд ли в этой дыре найдется квалифицированная медицинская помощь – так что сдохнут и так, ну а кто нет, значит, сильно повезло! А мы чем скорее уберемся, тем лучше – на борт все, и отдать швартовы!

Тут лишь бывший рейхсфюрер забеспокоился – а куда, собственно, мы поплывем? От этого места подальше, экселенц – или у вас есть выбор? И вообще, ради вашего спокойствия – распихали мы всех четверых «гостей» по отсекам, уже без особых церемоний. И отвалили, не попрощавшись.

На палубе суета – «корды», числом четыре, уже все вынесли и установили, теперь срочно пушки монтируют. При двадцати трех узлах полного хода меньше чем через час мы покинем норвежские территориальные воды – очень надеюсь, что нам никто не помешает! А в открытом море мы сменим облик и флаг, став не мирным немецким траулером, а вспомогательным судном ВМФ СССР – поскольку в этих водах встреча с британцами куда более вероятна, чем с норвежцами; гражданское судно они могли бы остановить, досмотреть и даже задержать и передать своим союзникам викингам, а так это будет равнозначно объявлению войны СССР! Тем более что флот в курсе – условный сигнал по радио нами послан, так что нас и встретят, и прикроют!

Вот и ответ пришел. Расшифровали – всего через пару часов мы вступим в квадрат, где патрулирует наша лодка Н-104, дальше «зона охоты» Н-122, обе о нас предупреждены и готовы оказать помощь. А главное – вот не верится даже, не ожидал! – в ста пятидесяти милях к северо-северо-западу, у 63-го градуса широты, нас встретит «Воронеж»! Ясно, отчего там – по карте это конец шельфа, мелководье, где атомарине тесно, сменяется глубинами. До Нарвика семьсот миль – чуть больше чем за сутки дойдем, горючего не жалея.

Да, а с чего это беглый рейхсфюрер так перепугался? Пленных допросив, я вообще в осадок выпал – бывает же и такое! Начали с самого никчемного, «шестерки», назвавшейся – Свен Цакриссон, не немец и не норвежец, а швед! Успевший и в нашем плену побывать, и в ридну Швецию быть депортированным, снова нам попасться – оказался в итоге в Норвегии, прибился к бывшему рейхсфюреру, изображая для посторонних грозную организацию «Тотенкопф»! Его рассказу я поначалу не поверил, но после и Матиссен подтвердил, и сам Гиммлер, ну совершенно не похожий сейчас на второго человека Рейха, повелителя судеб миллионов. Когда за ним не стояло всесильной организации СС!

Сидел бы, кур разводил и свинок – может, и прожил бы остаток жизни мирным обывателем, без особых проблем. Но как тот герой фильма с Бельмондо – не усидел, имея прихваченные миллионы. И огреб с ними по полной – кто сказал, что миром правят деньги? Если за ними сила не стоит – они тебя делают лакомой добычей. Для любого, у кого ствол в кармане – а уж если за ним организация, пусть даже самая поганая…

В общем, вышла схема девяностых, «братки доят богатого лоха», где в роли братвы выступал какой-то задрипанный «асгард», вернее даже лишь часть его! Вот был бы юмор, если беглого рейхсфюрера в конце убили и закопали бы, а мы до конца века считали, что он скрылся, как Борман там, и доживает на покое в Аргентине! Быть убитым мелкой шпаной из-за каких-то грошей – вот уж совсем неисторическая судьба! Именно грошей – поскольку большая часть нацистского «золота партии» (не только драгметаллов, но и валюты, ценных бумаг, произведений искусства) была положена в швейцарские банки, как и в нашей истории, на «тройные» счета: чтобы забрать вклад, нужны подписи трех людей, но таких «особо доверенных» много, и кто с кем в тройке состоит, лишь боссы знают, и в списки занесено, которые Гиммлер и прихватил; вот будет товарищам из ГДР забота – всех подписантов вылавливать и у них автографы брать! Еще у рейхсфюрера было «голландское» наследство Зейсс-Инкварта, это в основном на шифрованных счетах – пароль назови и забирай; список счетов и паролей тоже наличествует где-то. Была научно-техническая документация и патенты – что очень хотели бы получить наши «курчатовы» и «королевы». Ну а трясли бравые викинги то, что Гиммлер, собравшись в бега, положил на прожитие: вклады что поближе, в шведских, датских и норвежских банках – по сравнению с остальным жалкие крохи! И думали, как добраться до остального.

Ничего, курощуп, мы тебе биографию поправим. Даже «шестерка» Цакриссон, игравший роль твоего адъютанта, знал не просто много, а очень много – кто, когда, при каких обстоятельствах с тобой дело имел! Ну а Матиссен, который пока что уверен, что мы «тотенкопфы», а значит, изгои, беглецы, и оттого презрительно корчит рожу – он еще соловьем запоет, попав на Лубянку, к серьезным ребятам Абакумова! Мы из тебя, Генрих куровод, еще сделаем «серого кардинала» всех норвежских событий – и пусть все, чьи имена будут названы, попробуют доказать, что они от тебя приказов не получали и не спешили исполнять! Ну а после – тебе ведь в Штутгарте заочно приговор вынесли, как Борману в Нюрнберге, в иной истории. И знаю я (моей женушке из Рима пишут), что на площади, где в сорок четвертом Муссолини сожгли, до сих пор у вакантного столба хворост регулярно на свежий и сухой обновляется – ой и злы на тебя попы за то, что ты в Риме устроил! Хотя очень может быть, что тебя у нас казнят, в присутствии представителя Церкви, а к тому столбу привяжут куклу для символического обряда, гори ты в аду!

Напоследок – надо ли вам объяснять, отчего именно мне поручили это дело? Так ведь первым делом надо еще будет доказать, что «царь настоящий» – свидетелей доставим, лично знавших Гиммлера, наверное, и сам Рудински присоединится. Ну а для мировой общественности, что сработал «тот самый» Смоленцев, который фюрера поймал, это лишний пропагандистский «бонус» к достоверности! А мне – головная боль. Ведь так высоко, выходит, взлетел, что соответствовать надо – ой что будет, если еще и третью Звездочку дадут, ведь не бывало в иной истории диверсантов – трижды Героев! Хотя и моряков тоже не было – а здесь наш Адмирал получил!

Пойти соснуть, что ли? Когда дело сделано. Устал, сутки почти на ногах.

Посол США в Норвегии Теренс Хант и второй секретарь посольства Джон Перри.

Посольство США в Осло, вечер 21 сентября 1950 года

– Черт побери, Джон, вы понимаете, как вы меня подставили? Вашу задницу мне не жаль – но не надейтесь, что я буду покрывать ваши делишки. Я понимаю, секреты, но знать о самом факте нахождения здесь такой фигуры я был обязан! И только не надо оправдываться, что вы не знали. Не вы ли заявляли, что в этой стране у вас под контролем абсолютно всё?

– Босс, вы поверите, что я действительно ничего не знал? И то, что некоторые из моих пешек начали собственную игру, для меня такая же неожиданность, как для вас.

– Джон, вы и в самом деле такой дурак, или притворяетесь? Забыли правило, известное каждому юристу – важно не то, что случилось, а то, что доказано. Ну кто поверит, что Генрих Гиммлер у нас под носом вел свою игру, а мы не знали? Еще придумайте, что он тут мирным обывателем кур разводил, а «славянская низшая раса» из уст короля – это простое совпадение! Кто этому поверит – не только публика и журналисты, но и Конгресс?

– Босс, я сам пока не располагаю исчерпывающей информацией. Пока ясно одно – некоторые лица в «Асгарде» оказались, скажем так, заинтересованы. И работали на обе стороны – на нас, и на рейхсфюрера.

– То есть у нас под носом была развернута сеть «Вервольфа»? В которую еще и русские каким-то образом влезли, как еще они узнали и сумели выхватить Гиммлера у вас из-под носа? Ваши так называемые агенты работали даже не на две, а на три стороны – а вы слали в Вашингтон успокаивающие донесения и ловили ворон! Вы понимаете, что с нами сделают, когда все это выплывет на свет?

– Босс, я уже принял меры. С несколькими личностями из «Асгарда» – теми, кто слишком много знал – уже произошли или случатся в самое ближайшее время всякие смертельные инциденты. Или указанные личности «скроются» в неизвестном направлении – и тел не найдут.

– И это, дайте мне угадать, прежде всего те, кто имел отношение к распределению секретных фондов?

– Во-первых, босс, к этим фондам имел отношение не только я, но и вы. Во-вторых, не считаете же вы, что даже если бы местные гангстеры получали наше финансирование до цента, это удержало бы их от случаев пополнить свой карман? И какая сумма украденных нацистами ценностей фигурировала в Штутгарте шесть лет назад – если не ошибаюсь, счет шел на миллиарды? И вы еще спрашиваете, отчего некоторые из наших людей в «Асгарде» не устояли перед искушением?

– А русские тогда сколько и кому предложили – если они в итоге и сорвали банк?

– Пока без комментариев. Никто не ждал от них такой прыти. Даже после инцидента местные думали, что это чисто немецкая инициатива. К тому же ВМС Норвегии пока слишком слаб, чтоб контролировать всю акваторию – искали в первую очередь на юге, на пути в Германию.

– Что удалось выяснить в Адмирал-штабе?[165]

– Пока картина такая: командование Второго военно-морского округа в Бергене узнало о происшедшем лишь в три часа ночи. То есть русские, выйдя в море, имели целых пять часов форы. Выход патрульных катеров оказался безрезультатным, а миноносец «Гарм» в шесть сорок утра, вот здесь, на широте Олесунна, был атакован и потоплен неизвестной подводной лодкой, предположительно русской. Тогда у норвежцев хватило ума обратиться к англичанам, в рамках командования Атлантического Союза. По этой просьбе британский флот успел произвести досмотр восьми судов, показавшихся подозрительными, хотя полезность этой меры казалась весьма сомнительной – за прошедшее время район поисков расширился в радиусе более чем до трехсот миль, и туда попадало множество судов, в том числе и английских же траулеров, что делало малоэффективной авиаразведку. Однако в три часа дня английский эсминец «Конквест» встретил подходящий по описанию траулер под советским военно-морским флагом, ответивший на запрос, вспомогательное судно Т-187, принадлежащее ВМФ СССР. Считая это маскировкой, командир эсминца хотел настоять на досмотре с проверкой судовых документов, и тут получил сигнал по гидроакустике от быстроходного подводного объекта, как было в октябре сорок третьего, два коротких, один длинный – по международному своду сигналов, «ваш курс ведет к опасности» – после чего контакт с объектом пропал. Но поскольку было известно, что русская «моржиха» находится в море – то с высокой вероятностью это была именно она. Британские моряки очень храбры, но даже им неохота класть голову на алтарь из-за каких-то норвежцев, да еще без серьезной причины влезать в войну с русскими! Но они следили за подозрительным судном еще в течение двух часов, вот до этой точки, почти на широте Нарвика – где оно было встречено двумя русскими эсминцами. Столь явные меры предосторожности позволяют предположить, что это был тот самый «Электрон», на котором вывезли пленника. Судя по времени, он уже вошел в Нарвикский порт.

– Дьявольщина! Но, может, еще можно что-то изменить?

– Как, босс? Попросить Бомбардировочное командование, чтобы они попытались сбросить на Нарвик Бомбу? Боюсь, что в Вашингтоне отнесутся к этому без всякого понимания. Тем более в самое ближайшее время русские вывезут добычу на свою территорию – нам что тогда, Мурманск, Ленинград или Москву бомбить?

– Джон, вы снова прикидываетесь дураком? В вашем распоряжении есть «эскадрилья специальных операций», истребители без опознавательных знаков. Если русские повезут пленника самолетом – можно перехватить его хоть над территорией Швеции! Надеюсь, что пилоты надежные – и даже если кого-то собьют, не станут болтать? Впрочем, почему без опознавательных – можно и нужно норвежские нарисовать!

– Босс, тут будет огромная проблема… Во-первых, мы просто не успеем дать задание агентуре и получить ответ, а надо ведь точно знать время вылета цели из Нарвика, чтобы рассчитать перехват – и русские, скорее всего, отправят груз уже сегодня ночью. Во-вторых, в спецэскадрилье только «мустанги» – если у русских хватит ума придать в эскорт хотя бы звено «мигов», шансов на атаку не будет никаких; а судя по тому, что для охраны какого-то траулера выделили «моржиху», то сопровождение самолету дадут точно. В-третьих, лететь придется над шведской Кируной, а шведы очень нервно реагируют на нарушение своего воздушного пространства в этом районе, как бы не пришлось с боем прорываться – и очень сомневаюсь, что они сейчас пойдут нам навстречу, предложи мы им сговор против СССР. В-четвертых, русские вполне могут пленника и на поезде отправить, из соображений безопасности. Или на своем военном корабле до Мурманска.

– И как я понимаю, требовать от Стокгольма, чтоб он немедленно и под любым предлогом закрыл для Советов свою территорию, воздушное пространство и железную дорогу на Нарвик, мы никак не можем. Черт, ну что еще можно придумать?

– Босс, так отчего бы не признать, что этот раунд мы проиграли? Вчистую – так уж вышло.

– Вы дурак, Джон. Представьте, что завтра русские предъявят миру. И готовьте вазелин – что с нами обоими сделают в Вашингтоне.

«Правда», 22 сентября 1950 года. Пойман Гиммлер

Последний из нацистских главарей, Генрих Гиммлер, скрывавшийся на территории Норвегии, захвачен, доставлен на территорию СССР и будет предан справедливому советскому суду.

Даже побежденный, но еще живой фашистский зверь опасен. Гиммлер, бывший ближайшим сообщником бесноватого фюрера в самых гнусных преступлениях и шесть лет назад сумевший избежать кары, все эти годы не кур разводил, а осуществлял свои злобные замыслы. Его стараниями Норвегия стала последней страной в Европе, где правит откровенно фашистский режим в лице банды нацистских штурмовиков «Асгард», созданной по подобию немецких «штурмовых отрядов» СА. Где быть коммунистом или просто человеком левых, демократических убеждений смертельно опасно. Где нас, советских людей, на шестом году после великой Победы все еще называют «расово неполноценными». Где к нашей великой стране, Советскому Союзу, открыто предъявляются территориальные претензии. Все это делалось по воле Гиммлера, по его приказу!

Такова природа нацизма. Которому для своего существования необходимы рабы, недочеловеки – а если их нет, значит, надо завоевать! И особую ненависть фашистов вызывают коммунисты, как наиболее последовательные враги фашизма. И русские, советские люди, поскольку именно они перечеркнули планы фашистского мирового господства. Вот отчего Гиммлер объявил войну именно СССР, а не, например, шведам или датчанам.

Но операция сил спецназначения Северного флота, под командованием дважды Героя Советского Союза полковника Смоленцева – известного своим дерзким и решительным захватом палача народов, кровавого упыря и главаря всех нацистов Гитлера! – положила конец этим злобным планам.

Однако война – которую объявили не мы, а нам! – продолжается. И так как у нас с фашизмом нет и не может быть перемирия, то у Правительства СССР и советского народа не может быть иного требования к норвежской стороне, чем полная и безоговорочная капитуляция.

Джек Райан, специальный посланник США.

Москва, 22 сентября 1950 года

Русский министр Молотов (даже не Сталин) смотрел на Райана, как полисмен на пойманного воришку, вручая ноту, написанную в корректных выражениях, но глубоко оскорбительную для Соединенных Штатов. И самое страшное, что русские в своем праве!

Поскольку союзные державы – СССР, США, Великобритания, поставили подписи под Штутгартским протоколом 1944 года, где для всех стран, бывших членов Еврорейха, безусловно запрещалось иметь нацистские организации и вести нацистскую пропаганду – то установленный факт непосредственного влияния Генриха Гиммлера, одного из нацистских главарей, заочно осужденного Штутгартским трибуналом, на внешнюю и внутреннюю политику Норвегии, существование, при несомненной государственной поддержке, общества «Асгард», являющегося полным аналогом НСДАП и нацистских штурмовых отрядов, ведение откровенно нацистской пропаганды, проповедующей расовую исключительность – все это позволяет считать Королевство Норвегию нацистским государством. Само существование которого никак не соответствует послевоенному мировому порядку, определенному договором великих держав. Верный духу Штутгартских соглашений, СССР намерен решительно покончить с последним бастионом нацизма в Европе. И спрашивает у США, насколько политика поддержки нацистского режима соответствует обязательствам, принятым Соединенными Штатами на Штутгартской конференции 1944 года, при подписании капитуляции гитлеровского Рейха.

– Только не убеждайте, что ваше правительство не знало, где укрывается Гиммлер. Шесть лет назад говорили, что в Европе уже не осталось мерзавцев, которые Англия и США не жаждали бы взять к себе на службу. Но всему есть пределы – есть разница между наймом эсэсовских бандитов, сжиганием мятежных деревень в Индокитае и поддержкой нацистского государства в Европе? Да еще и вооружение этого государства против нас, поставка ему военных кораблей и самолетов, членство его в Атлантическом оборонительном союзе – откровенно направленном против СССР. В тридцать третьем Гитлера решили против нас вырастить – сейчас хотите на «бис» повторить? Советский Союз терпеть такую угрозу своей безопасности не может – и не потерпит!

Но Райан действительно не знал! Неужели эти проклятые братцы Даллесы настолько далеко зашли в собственной игре, что даже президент и Госдепартамент были не в курсе? Опять «секретная операция», вне всяких отчетов – «даже кусок дерьма стоит подобрать, чтобы бросить во двор к соседу»; какой идиот придумал связаться со столь одиозной фигурой, как Гиммлер, ясно ведь, что прибыли с него никакой, а замараться можно по уши, что и случилось – даже если он знал что-то ценное, не «протухшее», так что мешало выпытать информацию и пристрелить?

И что еще хуже, русские сумели обойти нас, на нашей территории – как? Хотя если они имели сведения из будущего и знали, где искать… Кроме того, их кредит доверия к Америке упал еще ниже, а авторитет пришельцев, напротив, вырос – при том, что расклад и прежде был далеко не в нашу пользу! И это величина не абстрактная – это истончение грани, отделяющей пока еще хрупкий мир от Третьей мировой, когда бомбы в пятьсот тысяч тонн тротила упадут на Нью-Йорк, Филадельфию, Майами, Сан-Франциско… а кто сказал, что лишь прибрежные города в опасности? Отчего те, из будущего, не присылают сюда десяток «моржих» – не иначе подобные перебросы обходятся очень дорого; но тогда каждый наш агрессивный шаг должен быть тщательно взвешен, и к оценке следует добавить, насколько те, по ту сторону Двери, станут более склонны вмешаться.

Райан не знал, что решат в Вашингтоне. Но президент Баркли производил впечатление умного человека – и надо быть идиотом, чтобы сейчас открыто вписываться за норвежцев, этого не понял бы и собственный электорат. А раз полная оккупация Норвегии русскими также никак не могла быть приемлемой – то следовало немедленно и любой ценой заключить мир!

– Правительство США предлагает посредничество при заключении мирного договора между вами и Норвегией, – произнес Райан, – ради предотвращения лишних жертв и избавления населения от ужасов войны.

– Ради избавления мира от язвы нацизма мы готовы понести потери, – отрезал Молотов, – ну а норвежское население само выбрало правящую власть и должно будет понести ответ за свой выбор. Мы согласны лишь на безоговорочную капитуляцию норвежской стороны – и наши войска получат приказ прекратить огонь, лишь когда мы увидим, что вражеская сторона реально прекратила боевые действия.

Политзанятия в 61-й гвардейской стрелковой дивизии.

Норвегия, у города Му-и-Рана.

22 сентября, вечер

Так, бойцы, руку поднимите, кто сегодняшнюю «Правду» еще не читал. Все прочли – отлично!

Собственно, там и так все хорошо растолковано. Не может у нас быть мира с фашистами – если их хоть чуть останется, снова разведутся, как крысы или тараканы. Все равно под каким флагом и какого цвета – немецкие, итальянские, румынские, китайские, даже украинские, как в Киеве в сорок четвертом было – теперь вот норвежские завелись. Так мы всех прочих в гроб загнали, и этих туда же отправим, не впервой! И нет у нас выбора, мужики, – если фашистов в покое оставить, они расплодятся, силу наберут и снова на нас нападут, как в сорок первом.

Как отличить? Так ясно же – у фашистов меж своими может быть даже равенство, «камрады» все. Вот только обеспечивается все это за счет того, что на них работают те, кого назначат недочеловеками, расово неполноценными. А король их, не иначе как со слов Гиммлера, открыто говорил, что мы, русские – и я, и ты, и ты – неполноценная славянская раса. А он, значит, раса высшая, должная нами владеть – да, верно про него сказано, полукоролек хренов, в сороковом свою страну про***л, так теперь чужой земли захотел, и с рабами, чтоб обрабатывали, не самому же сеять-пахать! Ну, мы ему покажем, кто тут высший – любой, кто скажет «Моя раса высшая, а все прочие – это недочеловеки», тот фашист! С которым и спорить нечего – а сразу уничтожать!

Зачем они своего же короля убили? Ну, я вам не товарищ Молотов, но по-простому понять легко. Гиммлер тут всем командовал, но на свет появиться боялся, короля вперед выпускал – а сам был официально никто и звать никак, ну а если ты прятаться должен, какая же это власть? И король тоже недоволен – если он по их закону самодержавный монарх, как у нас Николашка, и должен, как попка, чужие слова повторять! Вот и не поделили что-то – и Гиммлер приказал своим архаровцам, тьфу, асгардовцам, короля прибить, авось наследник покладистее будет! Судя по тому, что этот Улаф, как там его номер, не помню, насчет смерти папаши молчит в тряпочку и войну продолжает, так и вышло – жить охота даже принцам и королям, а рыпнется, и с ним «сердечный приступ» произойдет, от девяти граммов в башку – какие пилюли Гиммлер королю прописал, и дураку ясно!

Ну а мы для них проверенное лекарство знаем – бить, пока хенде хох не сделают и пощады не запросят. Тогда и будем разбираться, кого в расход, а кого на перевоспитание на стройках народного хозяйства, лет на двадцать пять! А нам – медали «За взятие Осло», учредят ведь наверняка? И чем скорее норвего-фашистских врагов разобьем, тем скорее по домам. Вон как североморцы развернулись – и Гитлера с Герингом они брали, и Гиммлера сейчас тоже они. Ну а нам хотя бы короля к ответу – как положено с фашистской марионеткой, посмевшей на СССР хвост поднять! И будет после Норвежская Демократическая Республика или вообще Норвежская ССР, это как товарищ Сталин решит!

Разведка доложила, у них на фронт прибывает свежая дивизия «Асгард», фанатики-добровольцы, которые еще недостаточно битые, не навоевались. Оголтелые нацисты – они еще в их «Викинге» были в ваффен СС, на нашей земле зверствовали, руки по локоть в крови. Я в сорок четвертом самого Смоленцева слушал, когда мы в Германию вступили, он занятия проводил с комсоставом, ну и мне там быть довелось – так он учил: врагу не доверять, даже когда он руки поднял, сразу стреляйте, если вам хоть что-то показалось подозрительным. Сейчас в штабе намекнули, что отнесутся с полным пониманием, если этих, кто с повязкой или значком, или в синей рубашке, форма у них такая – в плену будет поменьше, а лучше, чтоб не было совсем. Ну и правильно, как лично я считаю – вот отсидит такой вражина свои двадцать пять лет, вернется еще более обозленный, детей еще родит и так же воспитает? Так что будьте осторожны даже к тем, кто руки поднял – а вдруг у него граната в кармане, они ж там фанатики все?

И особо приказано: к немецким товарищам, из «Эдельвейса», относиться как к своим! Что было, то было – а сейчас они с нами в одном строю. И могут быть очень полезны – им тут местность еще по сороковому году знакома. Если будут замечены случаи измены, тогда и решим – а пока союзники, и точка! Кто сказал «как американцы тогда»? Надежнее – поскольку Америка за океаном, а ГДР от нас никуда не денется!

Из протокола допроса

Лейтенант Дан Дитрихсен. Служил в полку королевской гвардии «Ханс Майерсет Конгенс Гарде», в роте связи. Нет, в «Асгарде» не состоял, хотя это и поощрялось по службе. Я ни разу не выстрелил в ваших солдат, следовательно, не мог никого убить, прошу учесть это!

О смерти нашего короля ничего сказать не могу, поскольку в тот день не был на службе. Но разговоры ходили, что дело было нечисто. Поскольку еще накануне вечером всем офицерам нашего полка, не состоящим в «Асгарде», было настоятельно рекомендовано в этот день взять отпуск. Я после пытался расспросить своего приятеля, лейтенанта Фоссе, но он категорически отказался что-то рассказывать, ссылаясь на приказ, и дружески посоветовал мне «не совать нос», если не желаю больших неприятностей. Но люди из дворцовой обслуги говорили, что вроде бы как раз перед смертью короля посетили американский и британский послы. Однако это ведь слишком большие люди, чтоб опускаться до столь грязных дел?

А уже на следующий день, прибыв в казарму, я узнал, что наш полк посылают на фронт! Чтобы мы показали образец героизма, сражаясь как берсерки и воодушевляя остальные войска. Нас выпихнули из Осло уже 21 сентября днем, даже без части тылов и запасов, сказав, что мы получим недостающее на месте. И везли без остановок, как экспрессом, мы прибыли на место поздно вечером 22-го числа. Наш полк был полного состава, три батальона по четыреста человек, еще противотанковая батарея, шесть 76-мм пушек и зенитная батарея, восемь 40-мм «бофорсов». Нет, бронетехники не было, хотя мы считались «бронемоторизованными» и в штат входила рота американских бронетранспортеров, но их, как и автотранспорт, не погрузили. Зато к нам присоединили целых два полка «синерубашечников», это добровольцы из столичного «Асгарда» – четыре тысячи штатских необученных, вооружены лишь стрелковым оружием, артиллерии и минометов не имели совсем, были абсолютно не слажены в роты и батальоны, а когда я пообщался с их «офицерами», то убедился, что это в большинстве люди без всякого военного образования и опыта, зато показавшие «особую верность королю». Еще, уже на месте, к нам примкнули остатки разбитых под Му-и-Рана подразделений 7-й дивизии – всего мы имели в строю около девяти-десяти тысяч бойцов. Но почти не было артиллерии – помимо уже названных мной двух батарей, налицо были еще две 105-мм, шесть 76-мм пушек и десяток минометов с очень малым числом боеприпасов. Также у нас было очень мало средств связи – один радиоузел и два десятка полевых телефонных аппаратов, при недостаточном количестве кабеля. Совершенно не было транспорта и тылового обеспечения – фактически нам пришлось двое суток питаться сухим пайком! И не было дивизионного штаба – всю штабную работу повесили на штаб нашего гвардейского полка, так что мне, помимо прямых обязанностей, пришлось быть еще кем-то вроде полкового адъютанта.

Мы выгрузились в городе Мушеэн. Место для обороны было очень удобным – на западе был Вефсна-фиорд, на востоке гора Ейттинн, за ней озеро Ресватн, а дальше снова горы, и всего десяток километров до шведской границы. Наша позиция перекрывала единственный путь на юг – железную и шоссейную дороги, идущие по долине реки Вефсна. Но никаких подготовленных оборонительных позиций не было, и не было шанцевого инструмента, нам пришлось еще разыскивать в городе кирки и лопаты, для рытья окопов. А у «синерубашечников» был с собой спирт, и многие еще в поезде успели напиться в хлам – так что вся работа пришлась на долю гвардейцев. Не было никакого инженерного оборудования – ни мин, ни колючей проволоки. Нас учили, что в Армии США, если надо занять капитальную оборону, из тыла подвозят сборный укрепрайон, это как бетонный конструктор, из которого можно собрать на месте доты, а после разобрать и увезти, когда в нем не будет надобности. Но у нас не было ничего этого – мы еще ковыряли твердую землю и валуны, когда русские вышли на нашу позицию!

Наверное, это была разведка – встреченные нашим огнем, они откатились назад. И сразу же последовал авианалет – реактивные бомбардировщики разнесли в Мушеэне железнодорожную станцию, куда только что прибыли эшелоны со снарядами и снабжением для нас. А винтовые штурмовики трижды прилетали, утюжили наши позиции, летали буквально над головами – один самолет нам удалось сбить, он упал где-то в горах, но мы потеряли больше двухсот человек, пять зениток из восьми и половину артиллерии. После был обстрел, не слишком частый, но не дающий нормально работать, «синерубашечные» вообще отказывались идти туда, где падают снаряды, они разбегались по городу, пьяные, не слушая приказов, нам стоило большого труда удержать это стадо в повиновении!

Да, мы докладывали в Военное министерство о сложившейся обстановке. Получили приказ стоять не отступая, такова монаршья воля. Мы думали, что у нас еще есть время. Но уже с утра 24 сентября над нами разверзся ад.

Мы и прежде видели в небе лишь русские самолеты. Сейчас же, под прикрытием «мигов», прилетело множество бомбардировщиков, «Дорнье-217», я видел такие еще в ту войну, они шли на высоте, недосягаемой для наших малокалиберных зениток, да и что могли сделать три уцелевших «бофорса» против такой армады – и бросали на нас не только бомбы, но и напалм, стекающий по склонам, в траншеи и в пещеры, люди сгорали заживо. А когда самолеты улетели, начался обстрел 24-сантиметровым калибром, держаться в окопах было невозможно! И оказалось, что нас обходят – и с левого фланга, где русская морская пехота переправилась через фиорд, и с правого, там егеря из «Эдельвейса» прошли по горным тропам и спускались в долину, отрезая нам пути отступления. В завершение русские атаковали по фронту, теперь это были не легкие бронемашины, а огромные тяжелые танки с очень мощными пушками, наши снаряды, даже базуки, их не пробивали!

Наше сопротивление было безнадежным. Начальник медицинской службы полка, майор Бьяркенсен заявил, что здоровье и психологическое состояние людей не позволяет продолжать боевые действия[166]. Что до «синерубашечников», то они превратились в паническое стадо – я сам видел, при формировании отряда «истребителей танков», вооруженных базуками, как иные из добровольцев, считая себя смертниками, плакали и ползали на коленях, умоляя их пощадить. Два таких отряда, где-то по полусотне человек, все же были отправлены останавливать русских бронированных монстров – не вернулся никто, и судьба этих людей мне неизвестна. У нас не было выбора – и мы сдались.

Что с нами будет? Я видел, как сдавшихся «синерубашечников» – многие из этих несчастных так и не успели получить обмундирование – ваши немецкие союзники расстреливали поголовно как «партизан». Я взываю к вашему милосердию – в пещерах под горами Ейттинн, которые вы залили газом и подорвали, были не только те, кто не решился капитулировать, но и раненые, и даже гражданское население, укрывшееся там от бомбежек! Клянусь, что мы ничего не слышали про тайную власть Гиммлера, искренне веря в своего доброго короля Хокона Седьмого! И я никак не согласен, что русские – это «низшая славянская раса» – напротив, ваши солдаты сражались как истинные викинги. Вы победили, мы капитулировали, и согласно Гаагской конвенции, как военнопленные, имеем право…

– А это как товарищ Сталин решит. Если скажет, что с вас довольно – то как ваш король капитуляцию подпишет, вас репатриируют, если вы и правда в «Асгарде» не были. Ну а признает Норвегию нацистским государством – то поедете на наши стройки народного хозяйства, свою вину искупать. Вы, может, и ненадолго, годика на три – ну а «асгардовцы» на все двадцать пять!

Осло, Королевский дворец, утро 24 сентября 1950 года.

Его Величество (уже не принц) Улаф и посол США Хант

– Ваше королевское величество, Правительство США интересуется вашими дальнейшими намерениями.

– Господин посол, вы сами знаете ответ. Если бы вы исполнили свои обязательства по Атлантическому Союзу…

– То сейчас Осло постигла бы судьба Шанхая. Судя по тому, что из этого города разбежалась половина населения, ваши подданные думают точно так же. Затем русские бомбы упали бы на Нью-Йорк, Лондон. И началась бы новая мировая война, по сравнению с которой та, прошедшая, показалась бы детской игрой.

– Зачем тогда было заключать договор, который вы не собирались исполнять?

– А вам знакомо понятие «по открывшимся обстоятельствам»? Кто знал, что у русских окажутся бомбы по пятьсот тысяч тонн! И реактивные воздушные торпеды, не сбиваемые никакой ПВО. Нет, мы не отказываемся от своих обязательств – но война за вашу свободу здесь и сейчас слишком дорого обойдется свободному миру.

– И вы отдаете нас под коммунистическое иго. Решив, что ваши драгоценные жизни дороже принципа свободы. Кто будет следующим – голландцы, датчане? Неужели ваши гарантии и сегодня стоят столько же, как те, что вы давали Польше в тридцать девятом?

– Положим, те гарантии дали британцы, а не мы. И все же объявили Гитлеру войну, в итоге ставшую для Рейха приговором.

– Так объявите войну Советам сейчас! Хотя бы отомстите за нас, если боитесь спасти.

– Мы отомстим – но когда-нибудь, после. А пока – позвольте вручить вам ноту от Правительства США.

– Что это?!

– Соединенные Штаты, верные Штутгартскому протоколу, ради проведения денацификации и сохранения мира в Европе… Есть вопросы?

– Вы объявляете нам войну?!

– А как, простите, нам спасти вас от полной оккупации русскими? Капитулируйте перед СССР и нами – и Сталин заберет себе север, который и так уже у него, ну а мы – что осталось. Слава богу, наши войска с вашей территории еще не выведены – так что технически осуществить все очень просто и быстро.

– При том, что это вы притащили в мою страну Гиммлера. А теперь умываете руки, что «не знали»?

– А вы, Ваше Величество? Неужели ваши приятели из «Асгарда» ничего вам не говорили?

– Нет, черт побери! Я понятия не имел, что этот… находится в моем королевстве! Это вы замутили какую-то свою игру – а нам расплачиваться по вашим счетам?

– Жизнь часто бывает несправедлива, Ваше Величество. Что поделать!

– Как я понимаю, у меня выбора нет? Иначе вы убьете меня, как убили моего отца? И думали, что я не узнаю?

– Искренне сожалею. Но вы, Ваше Величество, должны понимать, что такое политическая целесообразность. И знаете, что такие решения принимаю не я. Ну а теперь – вы ведь не хотите, чтобы в этой стране вместо короля стал президент? Причем, весьма возможно, коммунистический.

– Дайте мне еще время! Положение на фронте стабилизировалось. Не ваши ли военные всегда говорили мне, что русские не умеют воевать, и все их победы – это от неисчислимости их орд и заваливания трупами, своих потерь не считать? Но здесь у них нет превосходства – пока что они ввели в бой всего три дивизии, две свои и одна немецкая. Кстати, посол ГДР был здесь с подобной нотой два дня назад – отчего-то у советского блока гораздо ответственнее относятся к союзническим обязательствам!

– Вы еще Италию вспомните. Или опасаетесь, что макаронники пришлют сюда свои войска?

– Мне не до шуток – объявив нам войну, итальянцы в Средиземном море уже захватили шесть наших торговых судов! Надеюсь, вы и это включите в свой счет к коммунистам?

– Обязательно включим, Ваше Величество. Но мне хотелось бы услышать, на чем основан ваш военный оптимизм?

– У них всего три дивизии – хотя «Эдельвейс» можно за две русские считать. А у нас тринадцать, мы потеряли на севере пока лишь одну, Седьмую, и взамен сформировали и отправили на фронт добровольческую дивизию «Асгард», которая сейчас сражается возле Му-и-Рана! Если вспомнить, как финны, при гораздо худшем соотношении сил, в сороковом сопротивлялись русской агрессии почти полгода, то у нас есть шансы продержаться! И Советы не смогут раздавить нас числом – есть такое понятие, оперативная емкость театра, большее число войск там просто не развернуть! Тем более с массой техники. Кстати, у русских нет среди дивизий ни одной танковой – а у нас есть, развернута в районе Намсуса на случай русского прорыва. Полностью укомплектованная дивизия, две сотни «шерманов» – свежая, еще не бывшая в бою! И мы можем еще послать на фронт большое количество добровольцев, желающих сражаться! Беспокоит лишь русское господство в воздухе – после боев над Му-и-Рана наши самолеты опасаются даже приближаться к линии фронта. Если бы вы могли предоставить нам реактивные истребители, против «мигов»…

– Боюсь, Ваше Величество, это решительно невозможно, в свете озвученных мной политических обстоятельств. Максимум, что мы можем сделать, это закрыть глаза на поставку вам боеприпасов с наших складов. Ну и возможно, какого-то количества стрелкового оружия и амуниции.

– Тогда дайте нам обмундирование. А то есть сведения, что русские, а особенно немцы, считают наших необмундированных волонтеров бандитами и в плен не берут, расстреливают на месте. Что весьма пагубно влияет на боевой дух пополнения.

– Это дадим. Но без огласки, сугубо неофициально. И сколько времени вы у нас просите?

– Хотя бы месяц. Когда начнутся шторма, русским будет затруднительно снабжаться по морю. И дороги снегом заметет. Будут шансы заключить мир на более приемлемых условиях.

– Хорошо. Я передам ваши предложения в Вашингтон. При условии, что вы не будете разбиты. По моему личному мнению, ответ будет благоприятный. Ну а если последуют военные успехи – то возможно и возобновление поставок, неофициально, разумеется. И мы закроем глаза на вашу эскадру, сейчас совершающую переход из Филадельфии.

– О большем я не мог и мечтать, господин посол!

– Удачи, Ваше Величество.

То же место, те же лица.

Вечер 24 сентября

– Ваше Величество, вы обещали военные успехи. По последней информации, дивизия «Асгард» полностью уничтожена, танковая дивизия «Мьельнир» подверглась массированному авианалету и понесла большие потери. Фронт рухнул, дороги на юг забиты вашими бегущими в панике «героями» – от которых и стало известно о разгроме, так как ваш штаб полностью утратил связь и управление войсками на севере. И как мне сказали ваши генералы, из названных вами тринадцати дивизий восемь являются кадрированными, то есть закончат развертывание не раньше чем через неделю – пока же бросать войска по частям под русский стальной каток – это обречь их на бессмысленное уничтожение, так что нет шансов остановить советское наступление до самого Тронхейма. При том, что у Советов полное господство и в воздухе и на море. В свете этого я вручаю вам ноту моего Правительства и настоятельно рекомендую капитулировать. Можете утешить себя тем, что совсем недавно точно так же бежала германская армия, от Вислы до Одера и от Одера до Рейна.

И лично от себя советую – решайте быстрее. Чтобы наши оккупационные войска могли приступить к выполнению своих обязанностей, спасая вас от нашествия русской орды.

Где-то в США.

То, что никогда не будет оглашено

– Что решим с «Охотой»? Деньги уже ушли, французам заплачено, «висельники» куплены и ждут.

– Вопрос лишь, что будет после? Со стороны русских – или тех, за Дверью… Если она есть.

– Игра стоит свеч. Если кто-то решил лично принять участие в сафари – то он не должен обижаться, когда сам станет дичью. Не думаю, что даже те, о ком вы говорите, обидятся по-крупному. В крайнем случае еще одну оплеуху от них можно перенести – за такую информацию!

– Еще тысяч десять наших парней? Или сожженный Нью-Йорк?

– В контексте конфликта даже не цивилизаций, а вселенных, это приемлемые потери. Даже полезные – в плане мобилизации американской нации и изживания в ней всякой симпатии к русским.

– Надейтесь, что эти ваши слова никогда не станут известными избирателям.

– Как и иные ваши дела. Итак, что решим?

– Кто за это ответит?

– А у нас есть другая кандидатура, кроме Дуга? Или вам так хочется, чтоб в Штаты вернулся Макартур-победитель?

– Если он предстанет перед Сенатской комиссией, будут проблемы.

– А если не предстанет?

– Ну, если так… Тогда, может быть, повесим на него и страховку на самый последний случай?

– Ту, что «потерялась» по пути в Синьчжун? Пятнадцать тысяч тонн, в пересчете на тротил.

– А это имеет значение?

– Действительно. Какая разница, с какой силой мы дернем за усы уже разозленного тигра?

– Положим, Советы сами официально заявили, что их людей в банде Ли Юншена нет. Значит, мы в своем праве.

– И как вы после намерены получить информацию с трупа? Если там есть человек «оттуда»?

– В этом случае – никак. Просто покажем, и русским, и другим, что мы тоже не прощаем крови своих парней.

– Тогда принято. Единогласно?

Валентин Кунцевич «Скунс».

Где-то в Китае.

24 сентября 1950 года

Мирно сижу на крылечке, смотрю на восход, который алеет.

Мирный такой китайский городок – вроде трупы с улиц уже все убрали? Погибших в процессе триумфального шествия советской власти – у нас в России было, как записано в учебниках истории, с конца 1917 по начало 1918 года, ну а тут наступило сейчас, нашими стараниями. И это ведь еще цветочки – отняли, поделили, порадовались. Ягодки, а то и просто арбузы-мутанты начнутся, когда плоды победы станут делить!

На колах бунтовщики торчат —

Те, кого вчера мы изловили.

Длинный-длинный протянулся ряд.

Крайнему псы ноги откусили.

Не воспевание жестокости – а точное описание духа китайской революции, наблюдаемой сейчас мной лично. Когда расстрелы это роскошь, поскольку патрон, вещь покупная, стоит дороже, чем человеческая жизнь, – а оттого изобретательность в способах лишения оной доходит до таких высот, что у сценариста голливудских ужастиков фантазии не хватит. Впрочем, если в этой реальности в СССР за каким-то чертом станут показывать такие фильмы, я буду смотреть их как забавную клоунаду. После того, что видел здесь.

Не помню, кто из классиков, Герцен или Чернышевский, сказал жене про ожидаемую революцию: «Меня не испугают ни пьяные мужики с дубьем, ни резня», что было бы, если этот интеллигент просвещенного девятнадцатого века здесь бы оказался и глянул, как это выглядит в реале? «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный» – так китайский еще страшнее: представьте пугачевщину в стране, где тысячу лет существовали ну очень негуманные традиции, как поступать с преступниками и врагами – да еще после сорока лет войны, и гражданской, и с внешним врагом. Когда любой «не наш» это покойник с гарантией: никто не будет с тобой разбираться, проще убить и забыть.

И я плюну в лицо любому, кто скажет о «переходе к социализму от докапиталистического общества». Поскольку даже у нас в семнадцатом вождями были люди вовсе не «от станка и от сохи». Уровень образования значит очень много, а с этим в диких странах большой напряг. Хотите представить, что выйдет с «незаконченным начальным», но с большими амбициями, энергией и обидой (очень может быть, справедливой) за свою голодную жизнь – вспомните булгаковский типаж товарища Швондера: как я убедился, наиболее распространенный в КПК! А после из этого вырастет то ли Великий Мао, то ли Пол Пот.

Лично я же сейчас смотрю на все это безобразие – чисто философски и практически. Вас не обидит услышать, что я считаю себя ответственным исключительно за жизнь, здоровье и благосостояние своих, к кому отношу население СССР, а также тех, кто с нами в одном строю, как мой протеже Ли Юншен и его «сипаи»? А на прочих мне глубоко наплевать!

Сижу, природой любуюсь. Нервы успокаивает – вполне понимаю самураев с их утонченным эстетизмом. Нагло пользуюсь привилегией Важного Лица: ничего не делать. Поскольку здесь принято, что каждый должен быть чем-то занят, а пребывать в праздности может только очень большой человек. Ну а поскольку больше меня в этом городишке (как и в паре соседних, куда мы уже наведались) никого нет…

Грязь на улице (мостовых тут отродясь не бывало) подсохла уже – настолько, что можно не опасаться сапоги в луже утопить. Пейзаж на наше дачное садоводство годов девяностых похож, лишь дома с непривычно изогнутыми крышами (это которые богаче), так же тесно жмутся друг к другу, но каждые «шесть соток» забором обнесены, ну кроме совсем уж халуп. Даже колючку кое-где вижу, не иначе как украденную. А вообще, нищета ужасная: сказать кому, что тут обычная лопата, топор, пила считаются ценностью, которая не у каждого есть, так не поверите же – а зря.

На соседней улочке женщина кричит истошно. Баб и дочек «врагов народа» жалко – как их после, толпой… Повезло тем, кто покрасивше, кого наши себе отобрали – и Ли Юншен тоже выбрал какую-то. И мне предлагал, так я отказался, тут еще заразу подцепишь, лечиться как? Ну и китаянки совсем не в моем вкусе! Может, и впрямь, в Союз вернусь, какую-нибудь себе найду, из тех, Анечкиной команды? Остепенюсь, деток заведу – и на службу буду ходить, как в офис, с девяти до шести?

Я ведь отчего домой не спешил? Не признаюсь никому – что напоследок гульнуть захотелось. Поскольку намекали мне сверху, что как вернусь, получу назначение в центральный аппарат, как наш «кэп» Большаков или его бывший зам Гаврилов. А там, наверху, да еще в сталинское время – я лучше через минное поле проползу с осторожностью, этому меня, по крайней мере, хорошо обучили! Тем более что мы, «инквизиция», хоть погоны и носим, но ближе к ведомству Абакумова, чем к армейцам, – а что с этими ребятами стало в нашей истории, как Иосиф Виссарионович помер? И сколько ему в этой истории осталось – три года, пять, десять – ладно, Хрущев в Средней Азии сидит и в Москву хрен попадет, а прочая кодла? А жить мне хочется – вот знаю, что ни по какому «несправедливому обвинению» в ГУЛАГ не пойду, прятаться буду, а если придется, то и убивать, своя жизнь дороже! Так что многие лета товарищу Сталину – и чтоб мне на своем месте остаться, «полевого командира», тут я ни бога ни черта не боюсь, вот это – мое!

Так что, уйдя с авиабазы, на законном основании воспользовался правом на «свободную охоту» разведывательно-диверсионной группы, выполнившей основное задание. Вышли мы 15 сентября, и девятьсот километров пройти, могли бы уже дня через четыре быть у наших! Но шли мы, петляя и задерживаясь в городках и деревнях, как партизан Ковпак в немецком тылу – и не было вокруг немецких карателей, у американцев в Китае «валентных» войск нет, а гоминьдановское воинство, то ли отряды соседних «генералов», то ли просто банды, дважды повстречав, мы разгоняли, не сильно напрягшись и без заметных потерь. Так что сегодня, 24-го числа, мы еще от фронта километрах в трехстах.

И кажется, Центр смирился? По крайней мере, больше не требует нашего скорейшего выхода, зато исправно принимает наши доклады об установлении советской власти еще в одном районе (или уезде, как они тут называются). На карту смотрю, на ней за нами как красная клякса расползается, отмеченная красным карандашом… или кровавое пятно? Ведь верховного правителя над всей территорией мы не оставляли – исключительно местного масштаба. Впрочем, назначили бы одного из них, ничего бы это не изменило. Поскольку реальная власть тут это наши две сотни штыков и пять единиц бронетехники – а у любого из местных спросят: ты кто такой и по какому праву вперед лезешь? И будут тут еще разборки, кто круче – однако для Чан Кайши эта территория напрочь выпадет из «кормовой базы», зато будет головная боль усмирить. А другой выгоды для нас, СССР, и не надо. Что до мирных китайцев, кому в этой раздаче будет суждено… ну так погулять успели, и счеты свести, так что и помирать не страшно!

Сижу, воздухом дышу. Смотрю на чистое мирное небо, слушаю пение птичек. Как комариный зуд… да это же самолеты, и много! Ой, не зря еще вчера неприятности чувствовал, пятой точкой.

– Тревога! Воздух! Всем укрыться!

Что есть для спецназера главное? Не стрелять с двух рук и лихо кулаками махать. А прежде всего головой думать.

Мне Стругацкий рассказывал японскую притчу (или реальную историю, бог весть). Было у старого самурая три сына, и решил он проверить, насколько они достойны. Велел им зайти в его комнату по очереди – и над шелковой ширмой, заменяющей у них дверь, положил подушку. Старший сын, по прогибу ткани сообразив, что там что-то лежит, рукой подушку снял и вошел. Средний не заметил – но успел на лету поймать. А младший получил подушкой по башке, но прежде чем она упала, успел разрубить ее мечом. И сказал тогда отец старшему – ты уже вступил на путь самурая; среднему – тебе еще надо учиться; младшему – а ты позор нашего рода!

И у американских рейнджеров из времен из войны за независимость свой Кодекс был, кажется из двадцати четырех правил. Вроде – «можешь сколько угодно врать посторонним, но своему брату рейнджеру расскажи, как все было, поскольку это ценный опыт, возможно, что кого-то спасет». А первым правилом стояло – «никогда и ничего не забывай».

Это я к тому, что звоночек для меня не сейчас прозвучал, а гораздо раньше. Что-то над нами разлетались, неизвестно кто – поодиночке или парой, пройдут на высоте или даже снизятся над занятой нами деревней, как в последние два дня. Не стреляют, не бомбят, лишь пролетят – ну значит, разведчики! А разведка это лишь этап первый, что за ним последует?

Ну я и распорядился, вчера с утра еще отправил нашу бронегруппу (два БТР с зенитками в кузовах), и с ней взвод китайцев на «джихад-мобилях» («доджи» с крупняками) под командой Мазура в соседний городок, километрах в пятнадцати, где мы уже побывали. С задачей – когда «мустанги» прилетят, устроить салют из всех стволов, и местных тоже запрячь, чтоб тоже по улице бегали и стреляли. А в нашем расположении все машины или под деревьями, или в сараи загнали – укрыть постарались, как могли. И чтоб не стрелял никто – а по команде все укрывались. Мазур отыграл на все сто – по его докладу, один из «мустангов» уходил с дымом и снижением, но падения не видели. Вчера же вечером в наше расположение вернулись. Ну и, помня, как нас на авиабазе окопы выручили, местных китайцев напрягли, чтоб они щели отрыли – места самолично выбирал, чтоб и для укрытия, и для обороны сгодились.

И заодно Ли Юншену выговор сделал. Что ты, как тот младший самурай – до капитана тебе еще расти! Поскольку это сержанту еще простительно, «прикажут, буду делать, не прикажут – пойду по бабам». А был бы ты настоящим офицером Советской армии, с фронтовым опытом – то это ты должен был сообразить и приказы отдать, а не я! Что значит «вы начальник», у тебя язык есть, если не самому приказать, то мне предложение внести? Ну что ты блеешь и смотришь на меня собачьими глазами – вот китаезы, в мозги у них вбито, что в присутствии вышестоящего собственная инициатива и даже соображение отключается напрочь! Как биороботы: программу ввел, исполнено, забыл ввести – полный песец!

Посты бдили – это мы в них крепко вколотили, за самовольную отлучку или сон выговор с занесением в зубы и грудную клетку. По трое с пулеметом, на краю нашего расположения, окопавшись и замаскировавшись, и дежурные расчеты у зениток (было у нас, я напоминаю, два полугусеничных БТР с «эрликонами», еще два утащенных с базы «бофорса» и больше тридцати крупнокалиберных «браунингов» – хорошая машинка, не хуже нашего ДШК). И сигнал «тревога» – дневальный возле нашего «штаба» бил палкой по подвешенному железному листу – успел пройти за какую-то минуту до того, как на нас обрушились штурмовики.

«Мустанг» был самолет опасный, вот только с боевой живучестью у него совсем плохо, брони почти что нет – потому амеры ставку делали на скорость и внезапность, не могли они непрерывно землю утюжить, как наши «илы». Конечно, от снаряда «бофорса» никакая броня не спасет, а вот от пехотной стрелковки помогла бы! А у нас стреляли в небо даже из «калашей». Но лучше всех себя показали расчеты зениток, которые мы натренировали еще перед выходом в рейд по корейской системе – стрельба по бумажным мишеням, подвешенным на дерево, затем скользящим по тросу. И частые учения уже во время похода, когда ствол без выстрелов наводили по пролетающей вороне. Одного «мустанга» ссадили на пикировании, и он врезался в землю. Второй отвалил, дымя, и потянул на юг. Остальные шарахнулись в стороны, и вторая атака была уже с осторожностью и с большей высоты. Зенитчики и тут сумели достать одного, падения не видели, но явно подбили. После чего «мустанги» вышли из боя.

В городке сгорело с десяток домов. У нас были потери, минимум три автомашины, по людям уточняются, у одной из зениток близким взрывом бомбы побило расчет, но пушка могла стрелять. Ловили бы ворон, не маскировались, не рыли щелей – все было бы намного серьезнее. А передышка была короткой – приближалась вторая волна самолетов, и их было много!

Только силуэты знакомые! Не бомбардировщики – «дугласы»! Знаю, что у нас, по бедности, их и как бомберы использовали в АДД, но американцы в таком уж точно не замечены! Тогда – это десант, что еще может быть? Ли Юншен, твою мать, живо твоих из щелей – эти бомбить и стрелять не будут! Собраться по подразделениям – подготовиться к отражению воздушного десанта! С нашими насколько было бы легче – в Советской армии для пехоты с «калашами» упражнение «стрельба по парашютистам» входит в число обязательных задач курса БП, ну а из ППС, что у наших китаез, по воздушной цели стрелять – лишь патроны зря жечь!

Прыгают грамотно – двумя волнами. Поскольку десантироваться на населенный пункт – хуже этого только на скалы! В иной жизни в «прекрасном будущем», годах в восьмидесятых, были учения в Тульской дивизии ВДВ, высадка на полигон, имитирующий городскую застройку. Так потери, сколько там покалеченных было, признали совершенно неприемлемыми! Профессионал на «крыле» (или группа таких профи) может с высокой вероятностью хоть на вершину Эльбруса спуститься – но вот для массового десанта даже этот китайский городок будет проблемой: сколько людей еще до вступления в бой себе ноги-руки-ребра переломают? Считая, что скорость при приземлении пять-шесть метров в секунду, – а теперь представьте так на крышу, а затем с нее наземь, даже с высоты второго этажа? При том, что у десантника еще и на себе навьючено килограммов двадцать, не считая оружия – все его тылы.

Так что будь я на месте их командира – приказал бы схоже: основные силы высаживаются на поле у окраины (и безопаснее, и быстрее собраться по подразделениям), а рота самых отчаянных и умелых прямо нам на головы (заранее приняв более высокий процент потерь, в том числе и небоевых), чтобы связать нас боем и открыть дорогу остальным. У американцев же силы разделили примерно поровну – в каждой волне не меньше батальона (и каждая числом больше, чем всего у нас бойцов!). Хорошо еще, что вчерашняя уловка сработала – как мы позже узнали, треть десанта американцы сбросили над соседним городком, тоже после бомбежки и обстрела – вечная память тамошнему «комитету защиты революции», да и всем жителям вообще.

– Автомат возьми, – ору Стругацкому, – и держись у меня за спиной, не геройствуй!

Вот писатель – не понял еще, что дело запахло керосином, с любопытством смотрит! Что есть гут – может, в книжку вставит, да и вообще впечатления пригодятся, первый настоящий бой… если в нем выживет! Хорошо, ППС в штабе нашелся – с ТТ лишь в помещении работать можно, а в полевом бою только застрелиться! И какое-то число десантников до земли уже неживыми долетят – что с парашютистом делает 40-мм снаряд «бофорса», представляете? Да и после крупнокалиберной пули, если ты всего лишь тяжелый «трехсотый», то тебе сильно повезло! Но много их, сволочей!

– Юншен, твою мать – еще пару пулеметов на южную окраину! Кузьмич – живо к себе, врежь минометами по рисовому полю! И готовься дать залп РС, на последний случай! Скорее, мать вашу, время пошло!

В «виллис» запрыгнули и умчались. Должны успеть до того, как эти приземлятся! Карту окрестности я в памяти держал – в первый же день осматривал лично, раз уж мы решили тут немного передохнуть и технике обслуживание сделать! Рисовое поле это вовсе не наш луг, воды по колено, а то и по пояс, и ноги вязнут, не побегаешь и не проползешь! И если американцы этого не понимают – то тем хуже для них: там один пулемет в окопчике – это очень серьезная проблема, автоматами не подавишь, гранатой не достанешь, и даже если есть с собой станкачи и минометы, негде их установить! Но для того часть десанта на городок и сброшена – наши позиции на окраине взять и дорогу с поля расчистить! Так что – кто кого?

Парашютисты уже низко совсем! Хорошо, не знают нашего трюка с гранатой в стакане: если «лимонку» просто кинуть, она рванет, до земли не долетев, ну а если в посуде, кольцо сдернув – то лишь когда стакан разобьется о землю. От нас не только зенитки, крупняки и ПК, уже и «калаши» стреляют – и я не удержался, по одному пиндосу отработал, увидеть успел, как он на стропах обвис. И на окраине пулеметы бьют – было их там два, с крайних постов, всего шесть китайцев, но окопчики отрыты как положено, и запасные позиции, и ход сообщения (не в полный рост, но проползти). Не завидую американцам – быстро дистанцию не сорвать, а под пулями в полный рост это самоубийство, и кто раненый упал, захлебнется. Если только не свезло какому-то числу пиндосов приземлиться вблизи наших пулеметов, и они решатся на отчаянный бросок, не считая потерь – а еще хуже, если у кого-то базука окажется! Тогда нам будет очень погано!

Бой идет уже по всему городу! Амеры приземлились – и вояки они куда лучше, чем чанкайшисты! Хотя в десанте другие не выживают – там отступления нет, или ты победишь, или тебя похоронят! А эти, как мы очень скоро поняли, были зело упорны и обучены! Нас спасала лишь командная игра – слаженно действовать отделением, взводом, вот хорошо, что у нас в программе тренировок (даже для китайцев) уже был «пейнтбол» – не совсем аналог того, в иной истории, сумели уже тут изобрести патроны с краской, заряжаемые в гладкоствольный помповик или револьвер (не получается пока, чтоб из нарезного ствола и в автоматическом режиме). Конечно, это не панацея, и даже в какой-то степени вредные привычки формирует, как, например, укрываться за кустом или тонкими досками, как за броней – в боевом уставе специально разделены «укрытия от наблюдения» и «укрытия от оружия», так краскострельщики их не различают совсем, – а если это в «автопилот» войдет, то может стать смертельным! Но тут еще помогло, что у американцев были в большинстве «шприцы», пистолет-пулеметы М3, машинка неплохая, раз в той истории на вооружении еще во время «Бури в пустыне» 1991 года состояла, для экипажей боевых машин – но с прицельной дальностью меньше ста метров и низкой пробивной способностью пули, даром что 45-й калибр! Так что выходило у нас отбиваться – там, где наши во главе команды: грамотно менять позиции, выбирать цели – или сосредоточенно давить уже севших, или же, лишь прижав огнем тех, кто на земле, бить летунов на последних метрах. Хуже приходилось, если нашего командира убили – тогда китайцы сразу кто куда, каждый сам по себе или же, если сержант оказывался с инициативой, все вместе вцеплялись в одну цель, да только не всегда ту, что следовало бы!

Но пулеметы на окраине стреляли! Вот уже и минометы к ним присоединились – жив Кузьмич, воюет! Ой, не завидую тем пиндосам, кого на поле прижали – им теперь, коли жить хотят, лишь присесть и нырять, голову выставил, вдохнул и снова! В вонючей водичке купаются – поскольку по той же местной агрокультуре основное удобрение – это дерьмо, так что когда мимо поля идешь, пахнет как из сортира! Только бы наши продержались – а на месте командира тех, кто приземлились на город, я бы приказал любой ценой наш заслон подавить! И похоже, он так и распорядился – судя по тому, что стрельба перемещается как раз в направлении южной окраины! Куда Ли Юншен пропал, сцуко? Ведь если сейчас тут, в центре, станет легче – то это совсем не повод радоваться, наоборот, сейчас драка по-настоящему и начнется!

Тут совсем рядом появился противник, и мне, вместе с Дедом и Репеем, пришлось вступить в бой, еще с нами десяток китайцев. Посылаю Стругацкого держать тыл – участок необходимый, но сейчас наиболее безопасный – и бью из «калаша», еще троих ссадил хорошо! Но этих набежало, наверное, десятка два – дом их, что ли, притягивал приметный, и красный флаг на флагштоке – видно, что штаб! Нас выручал крупнокалиберный «браунинг» на джипе и то, что у врагов был лишь один пулемет, не выдержавший дуэли, – пуля 12.7 любое подручное укрытие пробивает. Мы погасили шестерых автоматчиков, но и у нас Деда зацепило, хотя он продолжал стрелять, и трое китайцев умолкли совсем. Что хуже, замолчал «браунинг», на котором сосредоточило огонь сразу несколько американцев. И к ним подбегали новые, а это было совсем плохо!

Диспозиция: наш дом на краю площади (главной в этом городке). Янки постреливают с противоположной стороны, меняя позиции (ученые, после знакомства с крупняком), но это хоть и беспокоило, не было слишком опасным – открытое место метров на восемьдесят, под огнем не перебежать и гранату не добросить. И накапливались уже на этой стороне улицы слева и справа, а это уже было серьезно.

– Командир, с той стороны, похоже, по-немецки орут! – говорит Репей. – На нас что, фрицевскую шваль бросили, какую не жалко?

Ах ты! Слышали мы, что есть у пиндосов наемники для грязных дел (а вы думали, «блеквотеры» лишь в конце двадцатого века появились?). И что немало бывших нацистов, как и в иной истории, попало туда на службу. Но в Китае вроде не было их до того? Пожалуй, надо хоть парочку живыми захватить, как доказательство грязной пиндосской игры. Если, конечно, сами уцелеем.

И тут ударил наш замолкший было «браунинг» на правом фланге – длинной очередью, не жалея ствола. Послышались крики, даже сквозь рев пулемета я различил что-то вроде «шайзе!», кто-то бросил гранату, она не долетела, взорвавшись в соседнем же дворе. С той стороны площади стали стрелять, но безрезультатно, это для АК сто шагов смешная дистанция, и ППС дотягивается, а из «шприца» не достать, и мы в окопчиках, а они в домах и сараях или за заборами засели, «калаш» это пробивает легко. Так что с фронта огонь быстро ослаб – а наш крупняк взревел снова, поливая огнем соседний двор.

Переползаю, смотрю – и вижу за пулеметом Стругацкого. Вот прилетит сейчас пуля-дура – и не станет у нас будущего светила советской фантастики – это обо мне не пожалеет никто. Прикидываю, что если выскочить из окопа и сразу за тот куст, затем ползком, можно почти что к колесу джипа попасть, почти не светясь. «Репей, прикрой – я пошел!»

Минута – и я на месте. Злой – но сначала разобраться надо, где противник? Вижу четыре тела посреди двора рядом, и еще кто-то за досками лежит. Боеспособных после раны из крупняка не бывает, поскольку в тело или голову – это «двухсотый» без вариантов, в руку или ногу – минимум ампутация, и это если немедленно на операционный стол попадешь.

– Они близко подобрались! – говорит Стругацкий. – Я их и полил. Как из шланга – по всему, что шевелилось. Когда ленту менял, было страшно – вдруг они сейчас поднимутся и наскочат?

Повезло тебе, писатель, – с первой ленты всех положил. Или не разобрались там, что ты у пулемета один – в нормальном расчете, второй номер, видя, что лента подходит к концу, уже держит наготове следующую, и заправить ее при хорошей тренировке одна-две секунды. И явно не герои с той стороны – умелые, но о своем выживании думают больше, чем о выполнении задачи. Сгоняю Стругацкого с машины, сам всматриваюсь в дворы справа – но никакого шевеления не вижу.

И тут на улицу откуда-то высыпает толпа. Местные, вооруженные кто чем, и «комитетчики защиты революции» впереди, эти с американскими винтовками (которые мы и подарили). С той стороны улицы по ним начинают стрелять, и кто-то падает – но тут уже мы поддерживаем огнем.

– Держи! – ору Стругацкому, кидая ему свой «калаш». – Справа прикрывай!

И разворачиваю пулемет на площадь. Высаживаю почти всю ленту, перенося огонь по вспышкам выстрелов. Затем прекращаю – потому что толпа уже на площади. Наконец и слева появляется «кавалерия из-за холмов» – бронетранспортер с зениткой, за ней бежит до взвода «наших» китайцев. Двадцатимиллиметровые очереди крошат заборы и строения, в ответ выстрел из базуки, и БТР горит. Но толпа, которую враг счел менее опасной, успевает рассеяться по дворам – стрельба становится хаотичной, раздаются крики и торжествующие и истошные вопли, словно кого-то сажают на кол. И бой на нашем участке как-то сразу кончается.

Зато слышу, как работают наши минометы. И пулеметы на окраине все стреляют – короткими очередями, прицельно. А в городе все тише – кажется, этот бой мы выиграли!

Площадь перед нашим штабом усеяна телами. Не противника – местных.

– Истинно сознательными оказались, – говорит Стругацкий. – Погибли за свою революцию, за социализм!

Ну-ну, думай так – и оставайся в неведении, тебе же еще правильные книжки писать для наших советских людей! Я же считаю, что китаезы бросились добивать слабейшего, увидев, куда клонится чаша весов, – ценя возможность затрофеиться даже больше, чем свои жизни! Мы бы проигрывали – они точно так же стали бы бить нас. Но вслух я это не скажу – и ранимой души Аркадия жалко, и он же опять к Бородаю, нашему особисту, с доносом на меня побежит! Не знает, дурачок… вот ей-богу, как вернемся, обязательно гитару возьму в его присутствии, пока еще неизвестную здесь песню Высоцкого исполню, со словами (глядя в глаза нашего великого писателя) – «Кто мне писал на службу жалобы? Не ты – да я же их читал!». Ты пока запомни, еще раз мой приказ нарушишь и вперед вылезешь, обязательно физическое внушение сделаю – и бить буду аккуратно, но сильно!

А пока что надо нам ноги уносить из этого гостеприимного городка. Трое с половиной суток на одном месте – это выходит уже слишком много. Отдохнуть хотели – а что вышло…

Мы потеряли почти половину батальона – в строю осталось семнадцать советских и сто двенадцать китайцев. И сорок шесть раненых, в том числе тринадцать тяжелых (при том, что «трехсотых» с базы сумели на Большую землю самолетом отправить, на вторую ночь прислали, на найденную нами площадку – я насилу отбрехался, ссылаясь на военную необходимость самому не лететь!). Уничтожены бронетранспортер и шесть машин, еще четыре наши умельцы берутся быстро отремонтировать, благо что запчасти есть. Ли Юншену чертовски повезло – он на том БТРе ехал, в последнюю минуту соскочил и со взводом в пешем строю. Ну, иди сюда, я тебе за инициативу и смелость благодарность объявлю, при всех. А наедине и неофициально – тебя чему учили, придурок? Это в поле такой боевой порядок оправдан, броня впереди, пехота за ее корпусом кучкуется, прячась от огня. А в населенном пункте – наоборот, отделение по одной стороне улицы и дворам, отделение по другой стороне, а броня позади держится и огнем прикрывает! Ты технику по неумелости погубил и экипаж – из четверых в БТР трое погибло, один раненый. Нет, виниться не надо – ты выводы сделай, герой! Чтоб до конца нашего похода снова на те же грабли не наступать.

Да, и прикажи своим – чтобы хоть пару америкосов, живыми! А то местные никого нам не оставят. Судя по крикам – те пиндосы, кому повезло бой пережить, сейчас завидуют погибшим. Тащи сюда всех, кого еще не успели прикончить – отберем самых осведомленных и благоразумных, а прочих вернем населению для продолжения процесса.

Ли Юншен, командир отряда

Великий и многомудрый Конфуций учил, что основа и высшая добродетель это послушание. Дети слушаются отцов, жены – мужей, простые люди – чиновников, солдаты – командиров, чиновники и командиры – правителя, а правитель – богов и предков! Когда все послушны, то в государстве порядок, процветание и покой. Когда же кто-то забывает о своем долге – начинается смута.

И если ты беспрекословно слушаешься того, кто выше – то тебя не могут ни в чем и обвинить.

А если Отец (будем называть так того, кто стоит над тобой) приказывает тебе неправедно и жестоко – то его за это покарает Небо. Ибо такой человек не может обладать должной почтительностью к своим Отцам.

Но высокомудрый командир Скунс, подобно отцу, который заботливо наставляет неразумного сына, ответил – с богами и духами предков ясно, ну а люди разве всевидящи? И сказал, с отеческим вниманием:

– Дурында, ты что, полевые выходы забыл? Когда самый последний рядовой имеет право подать команду, обязательную для всех? Внимание, стой, замри!

Верно – это было, если при движении в группе один из нас заметил или даже почувствовал что-то опасное или непонятное – движение ветки, блик оптики, след на земле, даже странный запах. Но ведь порядок и дисциплина в малой диверсионной группе это совсем не то, что в большом войске?

– А в чем разница? Командир далеко и высоко – может просто не видеть и не знать то же, что и ты! А ты не рядовой уже, а капитан, пусть пока и «авансом»! Что значит – кроме храбрости и послушания, тебе надо еще и думать. И решать, и отвечать за свои решения. Помня, что «преступное бездействие» это тоже поступок, караемый трибуналом.

Где границы дозволенного? Скунс снова посмотрел на меня как на неразумного и ответил, что я волен делать все, что в моем понимании необходимо для победы. В Советской армии, с победой, прошедшей по половине мира, принято, что победителя не судят. Ограничений лишь два. Первое, обязательное, это явно выраженная воля вышестоящего командира, когда прямо сказано, сделать что-то и в указанный срок, или не допустить того-то. А второе – это общие правила тактики, отрабатываемые на тренировках, наивыгоднейшие в битве, «ведь не ходите же вы на руках»?

– Ходим, – отвечаю я, – не вы ли нас учили в городе передвигаться согнувшись, «чтобы рукой в любой момент можно было коснуться земли»? И на учении приказывали сержантам бить бамбуком тех, кто движется неправильно? Или в лесу перемещаться «по-обезьяньи», на всех четырех[167].

– А это уже тактика, – отвечает Мудрейший, – хотя ты сам пример привел, когда правила меняются. Если по-обычному, не в бою, мы ходим как люди, то когда подкрадываешься к часовому ночью в лесу, лучше по-обезьяньи! Так поверь – то, чему вас обучали, это готовые рецепты на стандартные случаи в сражении. И нужно не только их заучить, но и понять, зачем – чтобы увидеть, если в каком-то конкретном бою выгоднее окажется поступить не так!

Я был в смятении. Выходит, у советских за каждый свой поступок можно подвергнуться суровому наказанию? За то, что ты содеял не по своей воле, а по приказу (а в войске иначе и не бывает)?

– Верно понял, – усмехнулся Мудрейший, – за каждое свое действие или бездействие конкретно ты отвечаешь. А уж в какую сторону – от результата зависит. За победу – награда и чин. Наоборот – трибунал. Замечание, предупреждение, расстрел – хотя последнее это лишь при тяжких последствиях или твоем злоумышлении. Как, например, если ты вступил в сговор с врагом или к собственной выгоде что-то сделал в ущерб победе! Так не ошибайся и не предавай! Вот я восемь лет назад лейтенантом был – и без единой награды. А теперь…

Я почтительно склонил голову. Поскольку мне говорили, что Мудрейший приехал к нам из самой Москвы, где сам император Сталин удостоил его личной аудиенции и благоволения. Что здесь он наравне с самыми большими советскими генералами – и сам, еще пребывая в молодых годах, без всякого сомнения, станет генералом. Значит, он добился такого, потому что в каждом бою находил самый лучший путь к победе? Подобно тому, как у нас когда-то любой человек, сдав три ступени экзаменов, мог стать чиновником при императорском дворе?

– Можешь считать так. Сдашь этот экзамен – взлетишь высоко: за товарищем Сталиным награда не пропадет! Не сдашь – ну, опять в батраки скатишься, от помещика палки получать. Выбирай!

Нет, туда не хочу! А как отец хотел, экзамены сдать – и мне указывал. Военным стать – так если у советских генерал выше чиновника?

– Ну так учись! Всю жизнь учись. Пока у меня – после еще спасибо скажешь. Вернемся, я тебя еще по тактике погоняю. В солдатики поиграем, на макете – что было, что могло быть. И попробуй не ответь!

Внимание и повиновение! Хорошая наука заслуживает даже того, чтобы учитель – бамбуковой палкой вбивал ее в спины нерадивых!

Из протокола допроса.

Записано по прибытии на территорию советской зоны, подшито к делу

Зачем спрашиваете – вы же видели у меня татуировку группы крови? Да, ваффен СС. Восточный фронт, затем Франция, был взят в плен англичанами – ну вы же помните, «в Европе не было мерзавцев, которых Британия не жаждала бы взять к себе на службу».

Нас погнали в Африку – надеюсь, вы не будете предъявлять мне счет еще и за диких негров, которых мы учили уважению к белому человеку? В конце концов, кто-то должен заниматься и такой грязной работой. И мы делали ее хорошо – там, где мы прошли, больше не бунтовал никто, некому было! А после эти чертовы лимонники продали нас французам. Которые задались целью отомстить нам за то, что мы победили их в сороковом!

Во Вьетнаме нас кидали во все дыры, затычкой. И относились как к туземному персоналу – в городе даже не пускали в приличные заведения, «это для господ лягушатников, а не для бошей». Платили не валютой, как своим, а колониальными франками, на которые в увольнении лишь услуги дешевых шлюх можно было купить. И не скрывали, что мы тут лишь затем, чтобы сдохнуть во благо Франции, оплатив свои грехи перед ней. Французские части иногда меняли, офицеров тоже, случалось, отзывали в метрополию – а мы должны были остаться здесь навсегда. Поскольку в победу над повстанцами и завершение войны в обозримое время уже не верили даже сами французы! И для них было бы лучше, если мы вместо них сдохнем в этих проклятых джунглях!

Когда-то нас было сорок тысяч. Или пятьдесят – не знаю точной цифры, я не штабист, а всего лишь ротный. Хватало на три дивизии полного состава. Сейчас же, судя по тому, что личный состав там разбавлен какими-то поляками, украинцами, латышами, хорватами и даже французскими каторжниками, подписавшими контракт взамен тюремного срока, и все равно штат укомплектован едва наполовину – думаю, что нас осталось тысяч десять. Но парашютно-десантный полк был полностью немецким – тысяча человек, три батальона.

Этой части не было раньше. Ее сформировали как штрафную – чем еще кроме расстрела можно напугать тех, кому и так суждено сгинуть в зеленом аду; однако даже до лягушатников дошло, что если расстреливать нас по каждому поводу, то скоро придется посылать в лес исключительно своих. И кто-то в штабе додумался, что парашютисты могут эффективно оказывать помощь блокированным гарнизонам. У нас не было почти никакой десантной подготовки – повезло тем, кому для ознакомления позволили совершить один, а то и два прыжка, а были и такие, кому лишь теорию прочли, как надевать парашют, за что дернуть и как ноги держать при приземлении. И это при том, что прыгать приходилось не в поле, а на лес. И никто никогда не искал тех, кто оттуда не вышел. Так что потери были как на Остфронте. Даже хуже – ваши просто расстреливали таких, как мы, – а вьетнамцы в части казней столь же изобретательны, как их соседи-китайцы. А поскольку именно мы занимались самой грязной работой по усмирению их деревень – легко представить, что они делали с теми из нас, кто попадался живым!

Так что когда нам сообщили, что американцы хотят нас нанять, это было как божий дар. Янки во Вьетнаме это как небожители над грязью, у них карманы полны долларов, перед ними открыты все двери. Нет, американских солдат, участвующих в замирении, я не видел, но в тылу, особенно в городах, американцев можно было встретить очень часто, военных и штатских. Мы слышали, что всю эту войну Франция ведет на американский кредит – и дошло уже до того, что американская помощь поступает прямо сюда, минуя метрополию. У нас и у французов было американское оружие, обмундирование, снаряжение, продпайки, мы ездили на американских джипах и грузовиках – французской была лишь часть техники, как, например, древние, еще довоенные танки и броневики. Может быть, где-то есть и бедные американцы – но мы видели лишь богатых и довольных, сорящих долларами направо и налево. Если Америка в этой войне оказалась в стороне, да еще и неплохо нажилась на торговле со всеми – то это должен быть кусок рая на земле. Нам предложили американское гражданство, чистые документы и по десять тысяч долларов на каждого – всего лишь за то, что мы рискнем еще раз. После того, как занимались этим уже шесть лет!

Нас выдернули из Вьетнама где-то в десятых числах сентября, точно не помню. Дальше мы сидели на какой-то авиабазе где-то в Южном Китае, да, это была база ВВС США, охраняемая американскими солдатами, нас не выпускали за ворота и вообще не рекомендовали без надобности вылезать из бараков, куда нас запихнули, но по пейзажу и растительности я думаю, что это был именно Южный Китай. Кормили очень неплохо, так же как своих – что после французов казалось изобилием! А вместо полковника Малэна – искренне желаю ему живым попасться головорезам из Вьетминя! – поставили американца, представившегося нам «полковник Рон Фишер». Но вряд ли это было его настоящим именем – прошу мне поверить, он не был строевым офицером, а из разведки или еще какого учреждения. Ну просто видно было, что он мундир надел не так давно!

21 сентября нам поставили задачу. Да, мы знали и про Синьчжун, и про банду Ли Юншена – в Ханое тоже можно и слушать радио, и прочесть газеты. И судя по тому, что эти якобы «китайцы» так легко разделались с гарнизоном, ну а янки хотели получить живым кого-то из их офицеров – это был как минимум, противник такого же уровня, как во Вьетнаме, «ударный» отряд под командой не местных, а инструкторов из русского осназа – самое опасное, что могло встретиться нам в джунглях! И французы еще пять лет назад обещали награду за живого русского, и половину – за мертвого. Так за все время никто не сумел ее получить – за живого; я слышал, что за убитого было то ли два, то ли три случая, и каждый раз потери были такие… Ну а если там был полностью русский осназ, это еще хуже – но какой у нас был выбор? Сгинуть в джунглях через месяц, через полгода, через год – или, если тебе повезет, лететь в Штаты свободным и богатым человеком? Не знаю, как другим – но лично мне просто абсолютно нечего было терять!

Хотя сомнение было. Перед выброской нам хотели сделать какие-то прививки, «от китайской лихорадки». Не знаю, откуда, но пошли разговоры, что на самом деле это то ли медленно действующий яд, то ли бацилла чумы – ведь платить по десять тысяч каждому выжившему – это много даже для американцев? И был едва ли не бунт, американцы уступили. Яд ли это был, мы так и не узнали.

Приказ был – действовать, как мы привыкли. Нас сбросят над каким-то городом или деревней, там мы должны были убивать всех китайцев, а всех русских и вообще лиц европейского вида брать в плен, за это полагалась отдельная плата. Мы были в американской форме без знаков различия, и оружие у нас было – пистолет-пулеметы М3, нам они казались хуже привычных МР-40, но в джунглях при бое накоротке удобнее «томпсонов» и «гарандов». Еще были базуки, по две на взвод, и пулеметы, наши МГ-42 – американский «браунинг-М1919» это просто дрянь! Никакого тяжелого вооружения и техники не было. Рации были по одной на батальон и еще у полковника Фишера – причем радисты были не наши, а тоже откуда-то от хозяев.

И когда нас грузили в самолеты – обычные Си-47, с китайскими опознавательными знаками, хотя пилоты, как я мог видеть, были белые, не китайцы – лично мне хотелось лишь бы скорее! Или сдохнуть, или завтра лететь за океан белым человеком. А какой еще был выбор?

Откуда взлетали «мустанги», не знаю, на том аэродроме я их не видел. Про Бомбу тоже ничего не знаю и знать не могу.

Герр следователь, прошу учесть, что я не нанес вашей стране большого ущерба. И всего лишь выполнял приказ. Могу я рассчитывать не на расстрел, а на двадцать пять лет в вашем ГУЛАГе? Или же готов отбыть весь срок, усмиряя каких-нибудь бунтующих туземцев там, где это нужно СССР!

Интерлюдия

Где-то в СССР, конец 1940-х – начало 1950-х годов

Деревня в российской глубинке. Обычный среднерусский пейзаж – холмы, перелески, поле, речка внизу.

Хорошо, германец досюда не дошел! Хотя самолеты летали – на областной город, у нас-то что бомбить? Но беда была, что с войны больше половины мужиков не вернулось. Рабочих рук не хватало остро. Оттого реформа сорок шестого года, когда можно было колхоз преобразовать в «товарищество», никого не вдохновила. Это когда у тебя в семье работников много, тогда да, можешь со всем управиться – посеять, собрать, налог заплатить, план по поставкам выполнить, и себе еще останется, и с огорода, и в город съездить на рынок. А так – вместе будет сподручнее! И с МТС договариваться, чтоб все поле разом обработать техникой, а не горбатиться вручную. Хорошо хоть с этим стало лучше, чем даже до войны, – тракторов и прочих машин в достатке. Вот только молодые парни, особенно после армии, так и норовят туда уйти – и заработок больше, и работа интереснее с техникой. А в колхозе кому?

Председатель, Иван Силантьевич Савельев, собрал заседание правления. Но как водится, набежала толпа – все же свои, родня. Да и интересно, что решать будут, ведь всех же коснется? А Силантьич хозяин справный, хоть и без руки, на Одере оставил – и комиссован был, с сержантскими погонами, «Славой» 3-й степени и двумя медалями. Повидал много, и голова ясная, ум здравый – так какого председателя еще надо?

– Так, народ. Упросил я в районе – мужиков нам дадут в подмогу на эту страду. Целых двадцать голов!

– Нет, не наши – оттого и по головам считаем. Нет, не испанцы. И не эти, арабы, тьфу. А китайцы.

– Ну да, мелкие все и слабосильные, наверное, – так на безлюдье и китаец мужик! Давайте лучше решим, куда мы их разместим. Нет, в старый овин не надо – все же не враги, не супостаты!

– Как им платить – на общих основаниях. По трудодням, за вычетом кормежки. Сколько наработают, столько и получат.

– Нет, к севу привезут, а после уборки назад. Поскольку сказали мне, назад до Китая везти выйдет дешевле, чем тут всю зиму даром кормить. Хотя в районе сказали, что если найдется кто к ремеслу способный и зимой будет полезен – то можем ходатайствовать, чтобы оставили. Ну, где мы и где Китай – это сколько билет обойдется, даже если плацкартом?

– Алевтина Петровна, вот только уроков по географии Китая мне тут устраивать не надо.

– Как узнавать будем? Вот мне учетные карточки на них уже раздали: фотография, имя, умения. М-да… с последним негусто.

– Да помню я, что дед Михеич у китайца-шорника еще до революции ремеслу учился. Кабы не он, не видать бы нам этих китайцев как своих ушей. Их на весь район всего полсотни человек распределили, а мне целых двадцать выпросить удалось. Я ведь в районе Михеича чуть не через слово поминал, да и помнят его там.

– Как с ними объясняться будем? Ну, мне сказали, в каждой партии будет кто-то, кто по-русски уже разумеет, он переводчиком будет, на первых порах. А после сами выучатся по-нашему, коль не совсем дураки. Ведь язык у нас простой – это у них китайская грамота столь мудреная, что рехнуться можно. И в каждой провинции по-своему говорят.

– Хулиганить? Ну, бабы, неужели с мелкими китайцами не справитесь, каждая из вас по сравнению с тем китайцем, кхе…

– Да, и смотрите, вот тут на карточке поле есть пустое. В конце каждого сезона я должен его заполнить. Кстати, надо будет чернил цветных купить. Потому что не словами, а цветом. Черный – нарушитель законов, впрочем, это не я писать буду, таких сразу заберут, да еще с отправителей штраф возьмут, так что мало такому в родной Китайщине не покажется. Фиолетовый – для работы в СССР не желателен, работать не умеет или не хочет, а побузить горазд. Синий– работает нормально, но в целом ни рыба ни мясо. Зеленый – желаем и дальше видеть на том же месте работы. Красный – готовы профинансировать обучение.

– И особо предупреждено – насчет курительной дури. Есть в Китае такое – вроде как табак, а хуже водки мозги отшибает, немного совсем покуришь, и ты уже идиот, которому, кроме затяжки этого, ничего больше не надо. Ну, как стакан на опохмелку распоследнему алкашу. Кого с этим поймаем – то всё. Китайцу даже не черным в карточку, а сразу в тюрьму, и нашему тоже, за компанию – хотя наперво могут и штраф выписать, год будешь половину заработка отдавать, это если лишь курил, а не распространял, – а за сбыт десять лет на Колыме. Так в районе, в милиции сказали – и видно, что не шутят! Так что учтите – и за молодняком приглядывайте, не хватало еще кому-то по глупости влететь!

– Да сказал же – на будущий год могут и тех же прислать, особенно кого зеленым отметим, и других, вместо выбывших. Раз записано – наш колхоз, двадцать человек, на пять лет, то так и будет, по закону!

– Нет, семейных не будет. И баб тоже – только мужики, не старые, не калеки – чтоб работать могли.

– Вот делать мне нечего, как за вашим моральным обликом следить! Сами разберетесь. Только помните, что мы тут хозяева, а они – гости. Ну вроде зятьков в чужой дом. Так что права у них такие же, птичьи. Если что – Лексеич, участковый, сказал, сразу к нему. А он живо устроит – чтоб никто не смел тут беспорядки нарушать!

– А вот тут… неофициально пока, но намекнули мне, что если по прошествии пяти лет кто из китайцев себя хорошо покажет и мы его насовсем оставим, то наша советская власть возражать не будет. А очень даже наоборот. Ну сами подумайте – в армию китайца не возьмут, значит, паспорт он хрен получит. То есть оставаться ему у нас в колхозе всю оставшуюся жизнь – еще одной единицей рабсилы, плохо, что ли?

– Что значит, «как оставим», ну вы, бабы, что, вчера родились? И вообще, рано пока о том! Наши китайцы уже едут, наверное, и границу пересекли – а у нас ничего не готово! Давайте, работаем – и жду вас завтра вечером!

Прошло пять лет

С людьми стало получше – вернулась из армии молодежь, призванная в конце войны, и подросла новая. Деревня разрослась, жить стало богаче – программа господдержки позволяла осуществить полноценную химизацию и мелиорацию, и техника в колхозе появилась своя, чтоб МТС всякий раз не дергать – трактор СТЗ-НАТИ, списанный из той же МТС, когда они новые ДТ-52 получили, и грузовик ГАЗ-51, а также сеялки, веялки, молотилки. И асфальт проложили из района мимо деревни, в паре километров всего, так что теперь каждый день автобус по пути из райцентра заезжал. Настоятельная необходимость в китайцах отпала, хотя за эти годы к ним уже привыкли. Большая их часть больше одного сезона не выдерживала, потому что кормежка кормежкой, но и работать требовали соответственно. Кто-то категорически не мог ужиться с сельчанами, или сельчане с ними. Даже до драк пару раз доходило – участковый приезжал, смотрел. Правда, в одном случае кончилось все массовой поркой крапивой всех участников – а как после вошло в протокол и было доложено начальству, Лексеич не рассказал никому.

В результате в колхозе остались два китайца. Чем приглянулся вдове Парамонихе Чан, немолодой, невзрачный и молчаливый, да так, что она уговорила бабский актив походатайствовать за его натурализацию, председатель не знал. Но надо отдать Чану должное, хозяйство и детей, что общих, что жениных, он содержал справно. Второй, приехавший совсем еще мальчишкой, веселый и общительный, обрусел на удивление быстро, так что сейчас председатель порой забывал, что Ванька, в которого как-то быстро и незаметно превратился урожденный Ван, собственно говоря, китаец. Что было в его прошлом, единственном, что выбивало его из хорошего расположения духа и заставило уже на второй сезон попроситься остаться зимовать, так никому узнать и не удалось. Хотя проблемы с ним тоже были. Особенно когда две девки всерьез подрались за его внимание, а ребята намылились за это набить морду самому Вану. Закончилось все хорошо, ну кроме штрафа за прогул всем участникам коллективной пьянки, да и женился он в конце концов совсем на другой. Еще одного китайца присмотрел себе начальник МТС, сперва тот трудился у них помощником механика, а сейчас поехал учиться в техникум, в областной город, за казенный счет. И поговаривают, что после отработки его направят в институт, так как золотыми у Фа оказались не только руки, но и голова. Бегавшие по селу три китайчонка, матери которых имя их отцов оставили при себе, колхоз особенно не затрудняли. Матерей, конечно, осуждали, но как-то не особенно рьяно. Было подозрение про четвертого, но тут уверенности не было.

В клуб привезли телевизор. Теперь по вечерам народ собирался там, как в кино. И говорили уже в шутку, а может, и всерьез, что впору наш клуб повысить до дома культуры – и тогда нашу деревню до села, если бога нет[168]. А зимними днями молодежь прибегала в клуб почитать – чаще не книги из библиотеки, давно уже перечитанные, а свежие журналы из района: «Вокруг света» и «Техника – молодежи».

Из репродуктора звучали новости – война в Китае, где на реке Янцзы армия Китайской Народной республики сражается с подлыми наймитами американского империализма. А дальше был концерт, посвященный очередной годовщине Великого Октября.

Юрий Смоленцев.

Москва, 24 сентября 1950 года

Лючия пыталась влепить мне пощечину. Затем бросилась мне на шею и разрыдалась. Любимые женщины – они такие. Особенно когда в положении.

– На учения уезжал?! А у меня чуть сердце не остановилось, когда я в газете прочла!

Она была уверена – что раз Генрих Гиммлер, то его охраняла целая армия фанатиков-нацистов. И еще американцы. То есть операция была – столь же трудная и опасная, как мы фюрера брали!

Забегая вперед, скажу – что так и было в фильме «Объект 36–80», снятом в этой истории в 1962 году. Где был Гиммлер, ногой открывающий дверь в кабинет норвежского короля и составляющий зловещие планы совместно с американским послом – и его штаб, многоэтажный подземный бункер, «бывшая база немецких подлодок», где у каждой двери стоят автоматчики в эсэсовских мундирах, а в пещерах у причалов ждут приказ фашистские субмарины – а наверху база ВМС США и во внешнем периметре американские морпехи, охраняющие «секретный объект». Городок и рыбацкий порт при базе – население, конечно, не знает о соседстве, но по улицам ходят громилы с повязками «Асгарда», избивающие всякого, кто «не так посмотрел». Но входит в порт мирный траулер, с группой «песцов» – и в группе есть девушка-боец, итальянка Анита, прикрывающая спину командиру, – Лючия на съемках с аквалангом ныряла сама, без дублерш – хотя где это видано, чтоб мы обычными аквалангами пользовались, от которых пузыри наверх? Боевые сцены эффектные – как мы на базу проникаем под водой, по пути успев сразиться с акулами, и в бункере эпизод в стиле «Индианы Джонса», вражеские трупы штабелями, все горит и взрывается, а мы спешим назад со спеленутым рейхсфюрером на борт судна и в море выходим – шторм, волны, молнии сверкают – за нами гонится американская эскадра, но тут всплывает атомарина, успевает наших снять (как эпизод пересадки снимали, в бассейне, а на экране выглядит как шторм баллов в восемь, это рассказ отдельный)! Ну и конечно, морское сражение и тонущий американский авианосец – и как водится, наши побеждают. Вот только в самом финале, где главный наш герой (вроде как я) и Анита в Ленинграде по набережной идут в белую ночь, пришлось дублершу искать, поскольку Лючия даже перед камерой целоваться с артистом отказалась категорически, грех это по ее католической морали.

И не расскажешь ведь, что лично для меня самым трудным в том деле было после заниматься писаниной. Хотя отчет, написанный после дела каждым участником, это не бюрократия, а опыт, который тем пойдет, кто после нас. Но муторно – от руки писать, причем сначала начерно, сразу после, пока еще ничего не забылось, затем набело переписать – кто привык к компьютерной правке текста, тот меня поймет! Часть первую я набросал еще на борту «Электрона» – а оставшееся время перехода банально проспал. После того как «Воронеж» вступил нам в охранение, никакой угрозы с воды или из-под воды быть не могло. В сам Нарвик атомарина не заходила, сдав нас под конвой «Статному» и «Свирепому», а затем и истребители над нами стали летать. Так что можно было позволить расслабиться.

И видели бы вы рожу рейхсфюрера, когда его уже в базе на палубу вывели и он понял, к кому в плен попал! Вот только не было у него ампулы с ядом, уж это мы проверили. А нам забота, дорогих гостей сначала на гарнизонную гауптвахту везти, срочно освобожденную, – вот порадовались гарнизонные «залетчики»! – а после на аэродром, после кому-то здорово влетело, что самолеты немедленно не были готовы. Везли конвоем с бронетехникой, задействовав целый батальон морской пехоты в охрану и оцепление – в героизм асгардовского подполья, решившего отбить пленника посреди советской военно-морской базы, не верилось, а вот попытка англичан или американцев рейхсфюреру рот заткнуть была вполне вероятна, выстрел снайпера, или взрыв фугаса, или нападение диверс-группы с базуками – так что бдили всерьез. В самолет запихнули, не «дуглас», а большой, четырехмоторный, сами погрузились – и на восток, в сопровождении четверки «мигов». Днем 22-го сели в Кандалакше, дозаправились, и в ночь на 23 сентября уже были в Москве. Сдали клиентов конвою – Пономаренко лично нас встречал! – и отправились переписывать отчеты. После чего наконец свободны – ребятам в служебную гостиницу, ну а мне, как «москвичу», дозволено домой, даже машину предоставили – поскольку метро не работало уже.

И было уже упомянутое бурное объяснение с Лючией. Демонстрация мне подрастающего поколения – а после схватила меня моя женушка за руку и потащила в спальню. После чего я понял, каково было нашему коту Партизану…

История прошлого года – когда на север хлопцы с ЧФ приезжали, по делам и обмену опытом. И среди прочего подняли вопрос, что неудобно, у черноморского морского спецназа неофициальное прозвище «Бойцовые коты», а талисман, между прочим, к этому названию самое прямое отношение имеющий – у нас живет! Котяра наш, которого я самолично когда-то подобрал за Вислой, когда мы сестру Рокоссовского вытаскивали[169], жизнью доволен, усатую ряшку отъел на казенных харчах – на кухне жрет от пуза, на правах старослужащего, но и крыс давит, если попадутся. А с черноморцами пересекся, когда мы в сорок четвертом совместно на Средиземке работали, и кот наш сумел немецкого шпиона поймать, история известность получила, вот и стали «Бойцовые коты». Только простите, хлопче, это наш кот, на довольствие занесен – и хрен мы его кому-то отдадим!

– Так не о том разговор, мы ж понимаем! А вот если котят от него?

И притаскивают полдюжины кошек – разной окраски, стати и пушистости, от самого Севастополя везли. На любой вкус, какую выберет – или хоть всех сразу?

– Чистые все – три месяца мы их к котам не подпускали. И после не дадим, пока не окотятся. Чтоб потомство от вашего героя, без сомнений!

И кто додумался выпустить к Партизану всех шестерых изголодавшихся по мужикам дам одновременно? Считалось, что наш кавалер осмотрит и выберет, как на конкурсе красоты, которая самая-самая… и такой мяв и шерсть клочьями, насилу швабрами разогнали по углам, кто сказал, что кошки не дерутся, а лишь коты? Но после все же не оплошал наш хвостатый герой – пришло письмо от севастопольцев, что целых два десятка котят родилось, и в талисманы оставить, и хорошим людям раздать, котяра наш во флотских кругах известен, так что потомство «того самого» – вот будут хозяева хвалиться, как в нашем времени победителями каких-то кошачьих конкурсов. У черноморцев даже на эмблеме кот мордой на нашего Партизана похож.

Кстати, потопленный американский авианосец был. Под норвежским флагом, тип «Индепенденс» – который пиндосы норвежцам продали и через Атлантику перегоняли. Вместе с крейсером, тип «Бруклин», вот юмор, тот самый, который в нашей истории стал аргентинским «Бельграно», и восемью эсминцами. Но экипажи технику толком не освоили, так что полностью боеспособной эскадру назвать нельзя. Когда я в Москве повстречался с Золотаревым (командовавшим нашей К-25 в том походе), он смеялся, что задача была почти полигонной, в открытом океане, при свободе маневра, да еще с шестибалльным волнением наверху, когда кораблям уже оружие применять затруднительно, и даже полный ход не развить, а лодке все пофиг. Ну пальнули по нам пару раз из «ежа», так не попали, а итог – плюс десять единиц на официальном счету. И почти четыре тысячи утонувших норвежцев и американцев (были там какие-то их представители и спецы), которых никто не спасал – с плотиков после сняли полторы сотни человек.

«Асгарду» в нашей зоне пришлось худо. Мы люди гуманные – честно предложили самим явиться и повиниться, и на ком крови нет, тому наказания не будет. Правда, при допросе оказывалось, что для того раскаяние должно быть искренним – а за искренность считалось, сдашь ты еще кого-то или нет? И кто повиниться не успел, а уличен – мы не виноватые, предупреждали – двадцать пять лет на стройках народного хозяйства или высшая, если виновен в конкретных делах. Жестоко – так немецкие камрады из «Эдельвейса» пойманных «асгардовцев» тут же ставили к стенке, невзирая на возраст и пол (женщины тоже бывали, или активными, или сообщницами, кто знали о деятельности мужей или братьев и не донесли). Ну а мы были «добрыми полицаями», нам же этой землей еще владеть!

Пономаренко уважаю – дал нам три дня отдыха. Прямо как новобрачным. Насколько это было возможно – с четырьмя детьми, и нашими двумя, и Лазаревыми, и еще у Марь Степановны один. Спасибо этой доброй женщине – когда нам надо было уединиться, мы убегали в нашу квартиру, этажом выше – а весь «детский сад» обитал у Лазаревых.

После был Ленинград. «Дело Чуковской», которым Пантелеймон Кондратьич озадачил мою жену. Ну а я был в обеспечении и охране. «Надеюсь, от вас она не убежит, как от наших товарищей, прогуляться решила, а майору Прохорову взыскание»[170].

– Заодно отдохнете, товарищ Смоленцев. Погуляете по Ленинграду с женой.

Ну да, это лишь в фильме «Подвиг разведчика» можно – только с прежнего задания, домой в дверь, жену обнял, как уже машина ждет, к новому делу! Нет, если уж совсем припрет, бывало и так – но в постоянном режиме резко возрастает опасность, что накосячишь, и себя погубишь, и дело провалишь. Так что отдых необходим – или хотя бы заведомо «курортное» задание, которое можно «на автопилоте» пройти.

– Так что там с этой Чуковской? Враги-бандеровцы ожидаются? А то ведь в Киев тогда тоже летели «отдохнуть».

Анна Ахматова.

Из неопубликованного дневника

Анна Лазарева сдержала свое слово – устроив мне «творческую командировку» на север. Я согласилась, не в последнюю очередь оттого, что еще в военные годы в обиход вошло большое количество стихов и песен, сочиненных «моряками Северного флота», некоторые из этих творений можно было назвать талантливыми. Также, наведя справки у знакомых, я узнала, что именно там и в то время началась карьера Лазаревой – не только супруги одного из адмиралов, но и самостоятельной фигуры в советской властной верхушке. Мое любопытство было разбужено, тем более что иные из стихов производили впечатление написанных женщиной – однако сама Лазарева в беседе со мной свое авторство категорически отрицала.

Кроме меня, в состав делегации Союза писателей было включено еще несколько малозначащих фигур. Вплоть до некоего Ивана Ефремова, принятого в члены Союза недавно – при том, что его открыто называли «креатурой» все той же Лазаревой – и который пока не написал ничего стоящего, кроме нескольких легковесных фантастических рассказов, путевых заметок про Монголию и одного историко-приключенческого романа для юношества. Однако на его кандидатуре настаивал отдел пропаганды ЦК – так же как и на моей! – прочие же прошли по списку, представленному правлением СП. Чем этот фантазер заинтересовал верхушку партии? Мне кажется, я нашла в итоге ответ.

Летели самолетом, что было непривычно. Хотя в СССР и существует Гражданский воздушный флот, и в теории любой советский гражданин может купить билет, реально этот способ путешествовать гораздо менее доступен, чем железная дорога. Надо отметить, что организовано все было с удобствами и даже комфортом – за что, вероятно, следует благодарить некоего товарища, прикрепленного к нашей делегации от отдела пропаганды; однако же в Молотовске (первый пункт нашей программы) я заметила, что имя Анны Лазаревой действовало как заклинание, оказывающее сильное влияние на ответственных лиц. Еще меня удивило, что среди этих лиц встречались и женщины – как мне сказали, начинавшие еще вместе с ней, в военные годы. Но наибольшее впечатление на меня произвел сам город!

Конечно, я читала в газетах о «новом центре советского кораблестроения». Ожидая увидеть скопище бараков при заводе, с духовным миром обитателей, как в известном романе Горького. В действительности же, судя по кругу нашего общения, доля высокообразованных людей там была едва ли не больше, чем в Ленинграде! Шестой год работал Северный Кораблестроительный институт, который в разговоре называли «университетом». Имелся театр, дворец культуры, дом офицеров, то ли два, то ли три кинотеатра; сам город выглядел вполне прилично, с кварталами многоэтажных домов, асфальтовыми мостовыми, уличным освещением, автобусами, парком культуры и отдыха, стадионом. Но главное, что я увидела – особенно когда мы посетили завод! – что «коммунистическая сознательность» и «трудовой энтузиазм» отнюдь не являются пропагандистской выдумкой большевиков. Хотя существовала и сложная система материального поощрения, но налицо было и желание сделать работу как можно лучше, быстрее, эффективнее – эти люди, происхождения из самых простых классов, воспринимали себя не «винтиками», не рабами, а сознательными участниками великого дела. И они столь же искренне стремились к знаниям, к повышению своего образовательного и духовного уровня – в чем им всячески помогала коммунистическая власть!

Я услышала там любопытное сравнение: «Нам всего лишь двенадцать лет – значит, мы как Петербург году в 1715-м». Но город, вставший на невских берегах, стал началом и символом империи, уже не прежнего Московского царства. А начало какого пути знаменует этот город, так же возникший на берегу реки и среди болот, как ворота к морю?

Рождение Красной империи. Что бы там ни говорили о «преемственности» – но после Робеспьеров приходят Наполеоны.

После Молотовска мы вылетели в Полярный, наш главный военный порт на Севере. Там мне пришлось общаться с офицерами флота – и это были люди, культурой гораздо больше похожие на гвардейских офицеров старой России, которых мне доводилось когда-то встречать в петербургских салонах, чем на большевистских краскомов из солдатни и матросни. Подобно тому, как офицеры Бонапарта, даже выходцы из низших сословий, очень быстро впитали в себя дворянский дух – однако этот факт свидетельствует, что наша страна и общество развиваются в направлении новой империи, а не «всемирной республики труда», которой правят кухарки. Мы посетили там подлодку К-25, знаменитую «моржиху», ушедшую из Молотовска буквально накануне нашего приезда – ее командир, Иван Петрович, показался мне воплощением галантности, и его подчиненные также отнеслись ко мне с большим уважением, кто-то даже цитировал наизусть мои стихи!

Я мало понимаю в технике – меня интересовали прежде всего не машины, а люди: о чем думали они, что чувствовали, выходя в море на бой. Когда я сказала об этом адмиралу Головко, он ответил, что я могу испытать это на себе. «Вам будет разрешен учебный поход на любом из кораблей флота, если, конечно, пожелаете». И добавил, что «сама Лазарева попросила этот пункт в вашу программу включить». Интересно, что же за человек моя новая знакомая, если ее слово настолько весомо даже для командующего флотом? Или она передавала чью-то более высокую волю?

Конечно, я выбрала «моржиху». Со мной вызвался Ефремов – остальные товарищи заявили, что их на море укачивает, и они уже видели все, что бы их интересовало. Как сказал нам Иван Петрович, ожидался короткий выход на полигон, испытать какие-то новые торпеды – «Так что не беспокойтесь, Анна Андреевна, не пойдем же мы в бой с болванками, обязательно вернемся в базу». Размеры подводной лодки удивляли, это какой-то сказочный «Наутилус», хотя не было залов с люстрами и изысканными интерьерами, зато присутствовала даже финская баня с маленьким бассейном, и физкультурный зал. А так обычные каюты и коридоры, как на пароходе.

Нас переодели в морскую форму, подобно членам экипажа. Мы обедали в кают-компании, вместе с офицерами. На стене, как положено, висел портрет Сталина – а под ним еще две фотографии, меньшего размера, какой-то моряк в парадном мундире с золотыми погонами… и Анна Лазарева! Оказалось, это ее муж, бывший командиром «моржихи» всю войну – Иван Петрович был у него помощником, – ну а Анна – «это наш ангел-хранитель на берегу». А кроме того, она так хотела хоть раз выйти на этой подлодке хотя бы в короткий поход, но не сложилось – так что адмирал Лазарев (теперь вспомнила, он в войну против японцев командовал флотом на Дальнем Востоке) приказал хоть портрет ее здесь поместить.

В моей каюте на К-25 был прибор, которого я совершенно не ожидала увидеть на подводной лодке в походе – катушечный магнитофон, какие сейчас наличествуют лишь в радио– и телестудиях. И несколько десятков бобин – там были песни, в том числе и незнакомые мне, не просто «патриотического», а прямо «имперского» содержания! Я жадно слушала – простые рифмы, отсутствие изысков, несложные аккорды откровенно любительского исполнения под гитару – но как мне разъяснили, эти песни сочинялись для исполнения не в салонах, а в «походно-полевых условиях», и вовсе не профессиональными артистами, поэтами и музыкантами, «народное творчество, когда хочется сказать, о чем душа просит». Но – искренне и свежо!

Высока ковыль-трава поля Куликова —

Будто нам для вечных снов выстелен ковер…

Покидая отчий дом, мы давали слово:

Лучше встретить смерть в бою, чем нести позор.

Скоро поле тишины станет полем брани,

Скоро ночь уйдет домой, унося туман,

Скоро копья зазвенят в чужеземном стане,

И взовьется в синеву знамя у славян![171]

В остальном было даже скучно. На подводной лодке люди постоянно чем-то заняты, так что наше общение с офицерами было гораздо более сухим и коротким, чем на берегу. Мы быстро дошли до «полигона», во время испытаний я и Ефремов находились в центральном посту (так на лодке называется место, откуда командир отдает приказы), нас усадили в кресла возле каких-то выключенных приборов, похожих на телевизоры, но со множеством ручек и переключателей на передней панели, строжайше приказав ничего не трогать, «хоть все тут обесточено», сказав, что это рабочие места офицеров БЧ-2, для которой учебно-боевых задач сейчас нет. Ефремов после сказал мне, что представлял себе ЦП совсем иным – поскольку в Ленинграде успел посетить лодку-музей Л-3, установленную в Гавани на обозрение всем желающим, «там все на водомерный пост было похоже – сплошные трубы, краны, манометры, и теснота, как в плацкартном вагоне».

Если я правильно поняла, то командир и офицеры, глядя на свои экраны, по которым бегали какие-то цифры, а также линии и точки, определяли по ним положение своего корабля относительно цели. Совершили маневр – Иван Петрович несколько раз приказывал, «курс, глубина» – и наконец, пуск торпед! И сообщение от кораблей наверху – попали хорошо. И так три раза – все протекало рутинно, никакой атмосферы, напряжения боя! Когда я сказала это во время обеда, кто-то из офицеров заулыбался, а Иван Петрович серьезно ответил, что мишени не стреляют торпедами в ответ. И подводный бой таков, больше похож на шахматы, а не на фехтование – кто кого передумает, предугадает, займет лучшую позицию и выпустит торпеды. Иногда долгие часы маневрирования и выжидания ради одной команды «залп».

– Но это больше для старых лодок характерно. У нас скорость побольше, так что все куда динамичнее идет. Так всю войну и работали – потопив без малого сотню фрицев.

Так проходит подводный бой – лодка против лодки. Иван Петрович снова удивил меня знаниями, сославшись на малоизвестный у нас роман американца Джека Лондона. Где была описана «дуэль змеи и птицы», с завязанными глазами против ружья.

– А у нас – вот представьте дуэлянтов в темной комнате. Любое движение – шум, выдающий вас. Можно включить фонарь – но если противник окажется в тени, то он выстрелит раньше вас и не промахнется. Потому оба стараются определить место цели на слух. Допустимо лишь в последний момент зажечь фонарик, для окончательного прицела. Время не ограничено – у кого терпения больше. Ошибка – смерть. У подводников нет могил – а просто в срок на базу не вернулся, на радио не отвечает, ну значит, конец!

Нет могил? Я вспоминала подводную лодку «Товарищ», погибшую в тридцать пятом. Как после ее подняли и извлекали тела экипажа – а я представляла, как они там медленно и мучительно задыхались, заживо погребенные в лежащем на дне стальном гробу[172]. Бр-р, по мне так куда лучше умирать как в Цусиме, от вражеских снарядов! Понятно, отчего у подводников, как мне разъяснили, льготы по сроку выслуги и увеличенное жалованье! Почти сотня побед – это какое же мастерство и удача нужны, чтобы выйти живыми? Сто раз заглядывать в глаза смерти – и мило шутить за столом?

К-25 возвращалась в Полярный, когда Иван Петрович вызвал меня и Ефремова и заявил, что получена радиограмма из штаба флота с приказом.

– Мы не зайдем в базу. Сейчас всплывем, примем с «Сухоны» боевые торпеды – и на запад. А вас, товарищи писатели, попрошу перейти на транспорт, через сутки будете на берегу. Было приятно с вами познакомиться, Анна Андреевна, и с вами, Иван Антонович. Не поминайте лихом – может, еще и встретимся, в Москве.

Я ответила – что тогда уж в Ленинграде. И простите, если это секреты – но это что, война? После атомных бомб, Сианя и Шанхая, мир застыл на грани, как летом четырнадцатого. И я помнила слова Лазаревой, сказанные мне тогда: когда над городом тысяча тяжелых бомбардировщиков, меркнет солнце, а бомбы падают как дождь, и после в бомбоубежищах находят лишь пепел вместо людей. И единственная атомная бомба приведет к такому же результату. Боже, какой рыцарственной и гуманной казалась мне сейчас та далекая война, первая из числа великих войн – во время которой мы ужасались неслыханным прежде жестокостям вроде массового взятия и казней заложников, потопления мирных пассажирских пароходов. Вторая намного ее превзошла – какой же будет третья?

И бесполезно протестовать. Как в романе одного классика (интересно, был ли этот случай в жизни?), когда интеллигент, учитель, попав на фронт, увидел, что вокруг падают снаряды. И он бросил винтовку, встал из окопа и закричал: «Что вы делаете, здесь же люди!» Его разорвало в клочья снарядом. И война – еще Первая, не Вторая – продолжалась целых четыре года.

И если подводная лодка выходит в поход с боевыми торпедами – значит, война уже объявлена? Иван Петрович лишь плечами пожал – задача боевая. То есть будем врага топить. А он нас – будет стараться.

Лида Ч. мечтала, чтобы война началась – и нас разбили. После чего, по ее разумению, «цивилизованный мир научит нас демократии». Подобно тем интеллигентам, что слали поздравления микадо «с победой японского оружия». Но я-то не интеллигентка и никогда ею не была. Пусть большевики, подобно простонародью, не делали различия между интеллигенцией и дворянством. Интеллигент не служит никому, кроме себя, – а для дворянина же свобода означает свободу выбора, кому служить. Интеллигент не обременяет себя понятием чести, руководствуясь исключительно разумом (и целесообразностью) – для дворянина поступить бесчестно, даже перед самим собой, недопустимо. Знаю, что дворяне старой империи были далеки от этого идеала – потому и стала возможной большевистская революция. Но каждый отвечает за себя.

Каждый выбирает по себе —

Женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку —

Каждый выбирает по себе[173].

Эта песня, которую я вчера слышала здесь, в кают-компании, тоже сыграла свою роль. Лида Ч. могла думать что угодно – но эти люди, уходящие в смертельный бой, были сейчас своими для меня. И мне бежать на берег… это было как-то нехорошо.

– Иван Петрович, я хотела бы остаться, – ответила я, – и обещаю, что вас не стесню.

Командир корабля выглядел ошарашенным. Но заявил:

– Разрешу, если штаб дозволит. Если не получу «добро» до завершения перегрузки торпед – простите, но тогда марш на «Сухону». Вы понимаете, что мы на войну идем – и можем не вернуться?

– Понимаю, – ответила я, – но насколько вижу, в этой войне в штыковую бежать не надо. Так что я вас не обременю.

Наконец пришел ответ. Штаб не возражает (подозреваю, что и тут без Лазаревой не обошлось?), однако вопрос с нашим статусом на борту. Прикомандированные от политотдела флота – но и таковыми могут быть лишь те, кто принял Присягу. Тогда что я должна делать?

Все было просто. В командном посту подводной лодки я стояла перед Иваном Петровичем и повторяла слова. «Принимаю Присягу и торжественно клянусь». А ведь Присяга не может быть отменена – сохраняя силу, пока жива я и существует СССР. Царь Николай Второй, отрекшись, сам аннулировал присягу себе. Представить на его месте Сталина было невероятным. Вот и все – теперь я считаюсь на службе у Красной империи, до конца своих дней. А что скажет Лида – мне без разницы.

И даже если мне суждено не вернуться? Как – «с якоря в восемь, курс ост». Что ж, это будет, наверное, более достойным завершением жизненного пути, чем умереть в своей постели?

Тем, кто отбросив щит, клинок остановит рукой,

Тем, кто не спрячет лица в смертельном бою,

Тем, кто знает, что уже не вернется домой,

Тем, кто идет на смерть, эту песню пою…[174]

И был поход К-25. И мне довелось участвовать в морском бою. Наверху был вражеский флот – авианосец, крейсер, восемь эсминцев. А здесь, в глубине – напряжение, рубленые слова команд и лица витязей, идущих в смертельный бой. Или воинов дружины Одина, вырвавшихся из Валгаллы. Насколько я могла понять, мы подкрались незамеченными на глубине, ударили торпедами и отскочили – и после доклада, «цели номер один и два поражены», не стали убегать, а вертелись вокруг оставшихся вражеских кораблей, готовясь к повторной атаке. Я, не в силах разобраться в мелькании значков на экране, пыталась представить, как Иван Петрович – царь и бог здесь, все исполняют его приказ, и весь корабль – это как продолжение его руки – рассчитывает маневр, а эсминцы наверху пронзают море локаторами и готовы выпустить в нас торпеды и сбросить глубинные бомбы. Но мы не дали себя обнаружить и снова атаковали. И три цели уничтожены. И снова в бой.

Так мне довелось увидеть, каковы мужчины-воины в настоящем сражении. А не как они рассказывают о том за столом или на балу!

От диких фьордов, от гулких скал,

От северных берегов

Норманский ветер ладьи погнал,

Надул щиты парусов.

В Валгалле Один пиры вершит,

Валькирий тени кружат…

Но светят звезды в ночной тиши,

И нет дороги назад[175].

В этой войне норвежцы наш враг? Но ответил Иван Петрович – что Один-Вотан в действительности был нашим, славянским языческим богом, что показали раскопки Аркаима. И не норвежцы, а русские издавна ходили в этих студеных морях, открыли Землю Грумант, которая лишь сейчас, восстановив историческую справедливость, вернулась под наше владение. И вообще, с этой песней мы в боевые походы шли еще в сорок третьем. Когда «потомки викингов», что сейчас орут из Осло, бездарно слили свою страну немцам. Да и кто сказал, что варяги – это викинги, а вот есть мнение у товарищей ученых, что это было славянское племя, тоже ставшее одним из наших, русских корней.

Все лучшее, что в нас

Таилось скупо и сурово,

Вся сила духа, доблесть рас,

Свои разрушило оковы…

И мечтаю я, чтобы сказали

О России, стране равнин:

– Вот страна прекраснейших женщин

И отважнейших мужчин![176]

Там, наверху, взрывались и тонули корабли от наших торпед. И тоже стреляли в нас – докладывал акустик, несколько раз я сама слышала гул, а один раз нас даже ощутимо встряхнуло!

– Залп из «ежа» положили вслепую, – сказал кто-то в ЦП, – и ведь чуть не попали сдуру.

– Сглазишь! – ответили ему. – Мы ж «Полярный Ужас», или не было тебя тогда? Ради такого могут и атомными глубинками долбануть. Наугад – так точности и не надо.

– Тишина в отсеке! – рявкнул Иван Петрович. – Вправо, курс 170, держать глубину триста! Готовить огневое решение по целям пять и шесть.

И даже погрозил кому-то кулаком.

– Петрович, не дергай так лодку! – из динамика прозвучал голос Сергея Николаевича, главного инженера-механика корабля, или как говорят флотские, командира БЧ-5. – Реактор может не выдержать!

Еще несколько часов в напряженной тишине, нарушаемой лишь словами докладов и команд. Мы атаковали еще четырежды, и в нас стреляли – слава богу, не атомными бомбами. И после последней атаки и слов «цели поражены» Иван Петрович как-то буднично сказал:

– Всё. – И тут же рявкнул: – Не расслабляться, слушать!

– По сигнатурам, все десять готовы, – раздался чей-то голос, – и там же волна баллов шесть-семь, машины на стопе держать не будешь, бортом развернет, и песец!

А после боя состоялся импровизированный «военный совет». Когда Сергей Николаевич, как оказалось, даже не командир БЧ-5, а уже имеющий гораздо более высокий пост, но добровольно вызвавшийся в этот поход, «я на этом корабле всю войну, ну куда я вас в бой отпущу, а сам на берегу», подошел к Ивану Петровичу и сказал:

– Петрович, я серьезно – еще один такой пилотаж, как на лодке-истребителе, и я за состояние арматуры не отвечаю. Давление в контуре скачет, как у больного перед инсультом. Если реактор е***ся и вся гадость в отсек, то у нас будут варианты – помирать быстро или мучительно.

– Николаич, война ведь! – ответил Иван Петрович. – Если американские авианосцы придут, то придется… Ты выход в атаку можешь гарантировать? Если не получится затаиться и подпустить, а прорывать охранение придется? Не через этих, недоношенных – а когда наверху дивизион «гирингов», настоящие противолодочники-асы?

– Ну, значит, медленно помирать будем, – просто сказал Сергей Николаевич, – несколько часов я обеспечу, ну а после прости… Сам знаешь, сколько у нас в реакторе накопилось за все годы и походы. Ты только постарайся – и чтоб торпедисты сработали, как надо.

Это что, уже «с якоря в восемь, курс ост»? Я уже слышала от Ивана Петровича, что с американских авианосцев тоже могут взлетать самолеты с атомными бомбами – по крайней мере, такая возможность допускалась. И эти люди, с которыми я еще вчера любезно беседовала за столом в кают-компании, спокойно приняли, что не вернутся домой? Ну а я… что ж, в шестьдесят лет уже смотришь на смерть философски. Кому из русских поэтесс довелось погибнуть на подводной лодке в боевом походе? А какой злобой изойдет Лида Чуковская и кое-кто из ее знакомых, представляю!

Особенно если узнает, что на борту я, после того разговора задав вопрос – чем я могу быть полезна? – получила в ответ просьбу (даже не приказ) помочь замполиту корабля в поддержании боевого духа экипажа в форме политбесед, разговоров о славном прошлом России, даже чтении моих стихов! И я, как и Ефремов, честно отработала свой статус «прикомандированной от политотдела флота». То есть не просто числилась, но и была в строю защитников Отечества в этой войне!

А смерти не боялась – чему быть, того не миновать. Лишь жалко было тогда, что так и не сумею удовлетворить свое любопытство – прикоснувшись к тайне, но не увидев разгадки. Отчего мне и Ефремову охотно показали устройство корабля, сводили на экскурсию и в машинное отделение и в торпедный отсек, и даже упомянули, что наши торпеды умеют «самонаводиться» на шум винтов цели, но упорно скрывали имена авторов песен и стихов? «Этих людей нет с нами» – если они погибли на войне, зачем хранить в тайне их имена? А если их судьба сходна с несчастным Осей Мандельштамом, то отчего их творения не под запретом? Хотя… была ведь еще одна похожая загадка, фильмы с «Индианой Джонсом», целый коллектив гениев, оставшийся неизвестным. Припоминаю лишь одну фамилию – Николай Трублаини, из Харькова, перед войной он успел издать несколько фантастических романов и погиб в ополчении осенью сорок первого – его называли автором сценария «Индианы», ну а режиссер, операторы, художники, актеры? Никто из моих ленинградских и московских знакомых не знал абсолютно ничего. И что общего может быть у военных моряков с севера и поэтов, не известных никому? При том, что я слышала и такие вещи, которые еще не исполнялись и не публиковались, а стиль их был не похож ни на одного из известных мне авторов – поверьте, что у каждой знаменитости в стихосложении есть свой «почерк», который можно узнать!

Я искала ответы на эти вопросы – и не могла найти. А вот Анна Лазарева явно знает больше, чем говорит. Вспоминая наш разговор тем июньским вечером, я находила ее голос, ее мысли «в симфонии» с тем, что я слышала на корабле. Хотя она никогда не выходила на нем в море, но, наверное, была знакома с его экипажем, раз ее муж был здесь командиром? Если мне суждено будет вернуться, я хотела бы продолжить наше знакомство – тем более что Анна – это очень незаурядная особа. А что скажет на это Лида, мне глубоко плевать!

Приказ идти в последний и решительный бой нам так не поступил – и мы вернулись в Полярный в начале октября. После того как мы вошли в базу, а Иван Петрович рапортовал лично встречавшему нас адмиралу Головко, вся команда К-25 была выстроена на палубе, и командир лично вручал членам экипажа – и мне, и Ефремову – значки с изображением белой акулы, положенные всем, кто совершил на «моржихе» боевой поход, и почитаемые у подводников Советского Союза не меньше любой медали. Такие значки уже были на парадной форме всех старослужащих с К-25 – у одного Ивана Петровича знак был крупнее и другой, на синем щите белая акула перечеркивала красный силуэт корабля. Когда я после спросила, он ответил – а это командирский, такие лишь сам адмирал Лазарев вручал тем, кто у него сдаст экзамен.

Впрочем, медали нам тоже достались – «Нахимова», из рук самого адмирала Головко. Еще в финчасти нам выписали не только командировочные, но и «боевые», по офицерской ставке, за весь срок похода. И отправили до Ленинграда самолетом, за казенный счет – и вот я дома, а Ефремову пришлось еще получать билет на «Красную стрелу».

Так я сделала выбор – с кем я. Ведь истинная свобода – это не абсолютная вольность, делать все, что хочу! А право выбирать, кому служить. Как было заведено с древних времен – «пусть умру я, но будет жить мое племя», в доисторические времена, «мой полис» в Древней Греции, «моя страна, моя нация» – сейчас. В том крайнем, последнем случае, когда речь идет о жизни всех, как в эту войну, – если погибнет «мой полис, моя страна», то моя собственная жизнь не имеет смысла и цены. И не хочется, но надо идти, сражаться и умирать – за ту самую победу, которая «одна на всех, мы за ценой не постоим».

Нет, это вовсе не значит, что все, мыслящие так, это идеалисты-альтруисты, готовые кусок последний отдать ближнему. Всего лишь для них порядок, когда каждому обеспечен кров, пища и, конечно, безопасность, важнее абстрактной свободы. И неважно, кто гарантирует порядок – «справедливый добрый царь», сильное государство или партия и советская власть. Такие, как Лида Ч., сравнивают это со спокойной жизнью скотины в стойле – принимая за основу «пусть погибнет мир – но будет обеспечена моя свобода». Это и прежде бывало в среде интеллигенции и даже части дворянства, когда известный ученый, художник, архитектор, да просто высокообразованный человек или личность вроде князя Курбского легко мог пойти на службу к соседнему государю, не считая это изменой и не видя особых обязательств перед местом своего рождения; в последнее же время, с развитием промышленности и науки, это стало распространено среди образованных людей, которым все прочее – безопасность, кров, пища – подразумевалось само собой! Потому – свобода выходит лишь для узкого круга интеллигентов, ну а «быдло», обеспечивающее им жизнь, должно знать свое место и быть этим счастливо!

А в Красной империи по-другому. Слова Анны Лазаревой – что платой подкупают мразь, а элите власть дает награду за верную службу. Тем из «кухаркиных детей», кто имеет талант, ум, волю, кто достоин, кто подходит – открыт путь наверх. И эти люди кто угодно, но только не серая инертная масса, не рабы системы – они готовы драться насмерть за свой порядок, свое Отечество и свою советскую власть. Факт, что в эту войну, в отличие от той, прошлой, мы взяли Берлин и дошли до Рейна, побеждали на суше и на море куда более сильного врага – Восточная Пруссия четырнадцатого года и «великое отступление» пятнадцатого не шли ни в какое сравнение с трагедией сорок первого, сорок второго – говорит о том, что эта «новая элита» сродни «птенцам гнезда Петрова» или маршалам Наполеона, талантливые и энергичные люди из низов, оказавшиеся сильнее разложившегося старого дворянства. Лида ослеплена ненавистью и не понимает, что ей противостоит вовсе не безмолвная толпа – эти никогда не примут нашей идеи абстрактной свободы как высшей ценности, мы будем для них в лучшем случае «баре чудят», а в худшем – врагами и предателями, заслуживающими смерти. Если события тридцатых (и тридцать седьмого) имели в основе как раз столкновение большевиков первой волны Ленина – Троцкого, «космополитов» (или «интернационалистов», как они себя называли) и «имперцев» Сталина? И даже тогда, первоначально имея власть и авторитет, космополиты проиграли! Кстати, это означает, что повторения тридцать седьмого не будет – ведь враг уже повержен?

А еще мне, дворянке Ахматовой, совершенно не импонирует идея Л.Ч. «чем хуже, тем лучше», уж слишком это похоже на смердяковское «чтоб нация умная завоевала нас, нацию глупую, для нашего же блага». Да и Красная империя стала мне казаться далеко не самым худшим в мире местом – тут вполне можно жить, в том числе и интеллигентному человеку.

Кто-то будет вопить, что «Ахматова продалась»? Нет – я всего лишь увидела и поняла то, что недоступно им. Красная империя уже идет. Ее бойцы уже стоят плечом к плечу. Уйди с дороги!

Но я все же поговорю с Лидой, когда ее увижу! И если она не послушает – что ж, пусть пеняет на себя!

И мне будет интересно когда-нибудь приоткрыть завесу тайны, к которой я прикоснулась, она оказалась даже больше, чем я ожидала, не одни лишь песни и стихи. Эти люди – не все, но некоторые из команды – были какими-то неуловимо другими. Когда мы наконец сходили на берег, на рубке К-25 матросы рисовали цифры 104 – число подтвержденных побед – под шутки с прибаутками собравшихся на палубе. И песня, которую исполнил под гитару в кают-компании уже после боя по пути домой капитан 2-го ранга Мыльников – не из числа тех, новых, все же достаточно высокого уровня, а грубый «солдатский фольклор»:

Медленно торпеды уплывают вдаль,

Встречи с ними ты уже не жди.

Было нам Норвегию совсем не жаль,

У Китая это позади.

Может, мы обидели шанхайцев зря,

Сбросив пару лишних мегатонн.

Пусть горит под чанкайшистами земля,

И дрожит от страха Вашингтон.

Ядерный грибок растет, качается,

Мощность излучения растет.

Танки США горят и плавятся,

Лучше б трактор выпустил завод.

След наш кильватерный по морям стелется,

Алые платья радуют наш глаз.

В гавань родную пришли мы провериться

Снова загрузим спецбоеприпас!

Это песня не защитников своего Отечества от смертельной угрозы – а скорее, тех, кто воспринимает войну как игру вдалеке от своего дома. Мировую войну, в которой каждый снаряд или бомба будут иметь силу, как то, что было сброшено на Сиань или Шанхай – я представила это, и мне стало страшно, не разлетится ли от этого вся наша планета на куски, или будет сброшена со своей орбиты? А эти люди смеются и шутят – так неужели были правдой слухи и сплетни о «пришельцах с коммунистического Марса», ходившие среди богемы еще во время войны? Если Александр Богданов был не только автором фантастических романов про марсиан-коммунистов[177], но и видным большевиком, другом Ленина, – а большевики не скрывали, что красная звезда на их гербе символизирует планету Марс, «поскольку он старше Земли, а значит, там уже победила коммунистическая революция»? Нет – в экипаже К-25 ведь такие же люди, как мы, а не высоколобые и большеглазые богдановские марсиане. Да еще и явно русские, а не немцы, не англичане, не китайцы, не негры. Но если герой Богданова в романе остался на новой родине, да еще и женился на прекрасной марсианке, то могла быть и колония русских эмигрантов, не забывших, однако, прежнее отечество и решивших вернуть ему свой долг?

Я не знала ответа. Поскольку есть ли жизнь на Марсе или нет ее – это даже науке пока не было достоверно известно. Лазарева точно что-то знает, но молчит. Надеюсь, что при следующей встрече она будет более откровенной.

А какой мог бы быть роман – о коммунистическом союзе двух миров! Даже жаль, что я фантастику не пишу. А вот Ефремов… Не за этим ли его включили в нашу делегацию?

Что ж – если в ближайшее время он напишет про звездные миры с коммунистическим строем, то я буду знать, что в своих подозрениях оказалась права!

Москва, тюрьма на Лубянке,

25 сентября 1950 года

– Ну, здравствуй, Генрих, давно не виделись. Знал бы, сколько сил мы потратили, чтобы тебя найти. И успели вовремя – пока тебя не прикончила за ненадобностью какая-то шваль.

– И давно ты продался русским, Руди?

– Не раньше, чем ты, Генрих, стал крутить шашни с англосаксами, решив, что ефрейтор проиграл. Да еще предназначил мне в своем спектакле роль трупа. Я все же был хорошим сыскарем – сумел сценарий предугадать и изменить в лучшую для себя сторону.

– Я хоть сговаривался с культурными европейцами. А ты – со славянскими дикарями.

– Генрих, «низшая славянская раса» сейчас, даже в теории, среди серьезных ученых не проходит. А я, ближе узнав русских, могу засвидетельствовать перед кем угодно, что они столь же культурны и цивилизованны, как мы. Если не больше нас. Был бы ты простым приезжим из Берлина, я бы сводил тебя здесь в Исторический музей. Там, в одном из залов, наверное, уже до конца времен будет выставка про нас. И среди прочего коллекция немецких солдатских фотографий. Не тех, что с виселицами и им подобных – а обычный солдатский быт. Какие там «высокие одухотворенные лица», отмеченные печатью интеллекта, и какие высококультурные развлечения, сродни диким папуасам. Хорошо, что русские не такие, как мы – им отчего-то в голову не приходит считать нас унтерменшами.

– Конечно, достаточно того, что они контролируют у нас всё и вся. Даже этот наш разговор будто бы наедине – интересно, сколько тут спрятанных микрофонов? Или вон то зеркало, для чего оно в комнате для допроса – любопытно, кто сидит сейчас по ту сторону, сам герр Берия или герр Абакумов? А может, даже и Сам?

– Генрих, ну зачем считать русских глупее нас? Однако же никто не может отрицать, что Германия сегодня, в союзе с Россией, или «под русским сапогом», если тебе так угодно, является одним из самых богатых, сильных и процветающих государств Европы. Конечно, если не учитывать СССР – но куда выше французов и всякой мелочи, с Англией лишь пока вопрос. Мы даже территорию почти не растеряли – Судеты, Силезия, Австрия, датский Шлезвиг, даже хороший такой кусок Эльзас-Лотарингии. Ну а Кенигсберг – что ж, он был русским еще при императрице Елизавете. Если сравнить с положением на шесть лет после той войны, это год 1924-й, то выходит как день и ночь!

– Еще лучше было бы Рейх до Урала.

– А еще лучше, если бы Земля была повернута к Солнцу одной нашей стороной. Но сие также не в наших силах. Хотя герр Штрелин в разговоре со мной выражал сожаление, что идиот ефрейтор сорвал мирный план русско-германского симбиоза. Каковая возможность была еще во времена царя – если бы удался наш союз с Россией против Антанты, или Бьеркский договор 1905 года стал бы реальностью, или вообще вместо Николая на трон вступил бы его братец Михаил. Угадай, кто бы в том союзе играл роль «нации умной», а значит, реально управляющей – а кто ресурсно-сырьевого придатка? Но теперь эта возможность безвозвратно упущена – и оттого, что теперь русские не уступят нам в общем уровне образования и культуры, но их в разы больше; и потому, что мы уложили в могилу целый слой «цветущих возрастов»; а главное же, у русских к нам сейчас такой счет, что они не согласятся на союз иначе чем с побежденной Германией. Что ж, реалполитик – следует смириться и принять мир таким, как он есть. Тем более что Советы оказались добрым и рачительным хозяином, а не грубым мясником, жаждущим мести. А вот что было бы, окажись на их месте англосаксы – вопрос. Или ты считаешь «план Моргенау» русской пропагандой?

– Американцы – культурная нация. Они бы не посмели. Мы же все-таки не дикари?

– Спроси это у жителей Дрездена. А также Гамбурга, Бремена и десятка других городов. Странно ведь, что даже «русские варвары», имеющие к нам гораздо больший счет, на такое не решались, а цивилизованные европейцы без проблем и колебаний!

– Им было просто нечем. Не было у Советов тысяч «летающих крепостей».

– Зато они вошли в Германию – и могли строем гнать нас в наши же газенвагены. И я не уверен, что у них не было Бомбы году так в сорок четвертом. Или даже раньше. Если слухи об их союзниках действительно правда.

– Какие еще союзники?

– Ты не знаешь, о чем шепчутся в кулуарах Вашингтона, Лондона, Парижа? Ну и хорошо, Генрих, – меньше знаешь, крепче спишь. Но ты слышал, что было в Шанхае? Так поверь, велика вероятность, что они могли сделать то же самое с Берлином или любым из наших городов! Могли, но не стали!

– Ну и что ты хочешь мне сказать, Руди? Вряд ли ты пришел просто повидать прежнего благодетеля и начальника?

– Повидать тоже было нужно, Генрих, – хотя бы для подтверждения твоей личности. Чтоб никто не сказал, что русские поймали не того. Кстати, будут еще свидетели – я человек скромный и на процессе появляться не хочу. Но поверь, что для моей службы не составит труда найти в Германии тех, кто тебя опознает.

– Ну тогда, насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы я пел как соловей на допросе о своих коварных планах, которые я составлял вместе с идиотом Хоконом Седьмым? Читая газеты, что любезно предоставили мне в камеру, я даже сожалел, что было не так. Что я не был в Норвегии «кукловодом», отдающим приказы королю, «Асгард» не был покорным мне аналогом СС, а американцы не оказывали мне неограниченную тайную поддержку.

– Заметь, что это не русские газеты. А французские. Хотя могу тебя заверить, что в бельгийских, голландских, датских и даже английских пишут то же самое. Никто не поверит, что сам Генрих Гиммлер был объектом дешевого вымогательства. И если бы дело было лишь в мести, лучшим способом было бы оставить все как есть, а после опубликовать, как бывшего главу СС ограбила и убила какая-то шпана.

– И что же вы от меня хотите? Я помню приговор, вынесенный заочно в Штутгарте. Все равно повесите – так какой мне интерес?

– Ну, виселица еще не самое худшее. Есть такое государство, Ватикан, так там до сих пор возле пустого столба обновляется хворост. Поскольку то, что было сотворено в Риме по твоему приказу, его святейшество считает преступлением против веры Христовой. Обычно приговоренным оказывают последнюю услугу в виде удушения, но мне доподлинно известно, что в этом было отказано двоим: Муссолини и Достлеру. Желаешь стать третьим? Кстати, как только здесь узнали о твоем пленении, к Сталину тут же прибежал посол его святейшества. О чем был разговор, я не знаю, но догадаться нетрудно.

– Вы все равно вольны сделать со мной все, что хотите. И конечно, не оставите мне жизнь.

– Не оставим, Генрих, – приговор тебе уже вынесен двумя высшими на земле трибуналами: в Штутгарте и в Ватикане. Но ведь и уйти можно по-разному. Неудачником, о котором и вспомнить-то тошно – или последним Повелителем Мирового Зла, что тоже есть величие, хоть и черное. И о тебе будут слова в учебниках истории, написанных лет через сто. Если ты нам подыграешь.

– Два миллиарда. Не марок – долларов. Во столько я оцениваю свою жизнь.

– Генрих, ты с ума сошел? Русские и так вытрясут тебя до донышка. Поверь, они это умеют делать не хуже, чем гестапо. И хотя нам бы не помешало вернуть то, что вы с Зейсс-Инквартом награбили по всей Европе, но политический вред от твоего помилования был бы куда больше.

– Бормана ведь не повесили тогда? Интересно, он сейчас в камере по соседству или в какой-то закрытой резиденции консультирует правительство ГДР?

– Ну, Генрих, не надо повторять сказки бульварной прессы. О прочем – не отвечу, ты извини.

– Даже закоренелые грешники имеют право на смягчение приговора.

– А это уже вопрос к святошам, однако я сомневаюсь в их милосердии применительно к тебе. Я ведь предупреждал тебя еще тогда, не надо трогать Церковь, но ты не послушал. Теперь у тебя выбор – умереть позорно и мучительно или с величием и безболезненно.

– Таблетка или укол, после которого я не проснусь? Не получится – по процедуре, приговоренный к виселице должен быть в сознании.

– Генрих, ну это уже детали. Просто чудо, каких высот достигла фармацевтика – есть средства, после которых ты будешь идти сам и смотреть, и слышать, но все чувства сильно притупляются, страх и боль тоже. А есть и такие, что превратят тебя в говорящую куклу без воли, но с отличной памятью – нам бы такие на допросы! Потому тебе нет смысла торговаться – информацию из тебя вытянут и так, по-хорошему или по-плохому. А вот желание сотрудничать – оценят! Кстати, в случае твоего согласия – русские ученые хотят изучить твою психику. Им интересно, как становятся мировыми злодеями. Что предусматривает длительность процесса и относительно комфортное содержание, уж никак не с киркой на заполярной каторге, где за колючкой рычат голодные сторожевые медведи. «Бесконечное следствие о твоих бесконечных преступлениях», как выразился наш общий знакомый, Смоленцев. Положим, не бесконечное – но все же проживешь немного дольше и получше, чем если тебя сейчас отправят в пыточную, а после передадут святошам.

– И что вы хотите конкретно?

– Это уже деловой разговор, Генрих. Не буду взывать к твоему патриотизму и, боже упаси, сознательности. Я тебе предлагаю окунуть в выгребную яму истинных врагов Германии!

– Янки? Рассказывать, как я вместе с ними составлял планы заговора против всего человечества?

– Ну а если это правда, Генрих? Вернее, значительная часть правды – что есть необходимое условие для самой достоверной лжи. Тебе известно, чем по замыслу янки должен быть «Асгард»?

– Тем же, что у нас был «Тотенкопф».

– Не совсем так, Генрих. «Тотенкопф» все же был основан в уже победившем Рейхе. Ну а «Асгард» предполагался «движением Сопротивления», скорее уж аналогом «Вервольфа» на случай будущей русской оккупации. А пока таковой нет, а машина простаивать не должна, иначе ее члены интерес потеряют – стал полным эквивалентом «эскадронов смерти», так в Латинской Америке называют банды на службе тамошнего гестапо, но занимающиеся делами столь грязными, что правительственным структурам мараться неудобно. Погромы, похищения, убийства политически неугодных лиц, которых нежелательно официально арестовывать – легче списать на уголовку или «пропал без вести». Ну, и не гнушаются банальной уголовщиной – в основном вымогательством.

– То же самое, чем в Риме в сорок четвертом занимались «бригадо неро».

– Это хорошо, что ты понимаешь, о чем речь, Генрих. Так вот, подобия «Асгарда» с подачи американцев существуют не только в Норвегии. Ты внимательно прочел газеты, что тебе дали? Там было об убийстве в Париже некоего профсоюзного деятеля, члена ФКП – был похищен прямо на улице неделю назад, теперь найдено его тело со следами пыток. И это случай далеко не единственный. А в Бельгии вообще главой аналогичной организации является (о том не афишируется, но мы-то знаем достоверно) сам канцлер, Леон Дегрель, бывший штурмбанфюрер дивизии СС «Валлония». И кто составляет основную массу боевиков европейских «эскадронов смерти», ты сам догадаешься, Генрих, или тебе подсказать?

– То есть я должен буду дать показания о нацистской сети, накрывшей всю Европу?

– Приятно иметь дело с умным человеком.

– А конкретика? Даже если я так заявлю – где факты, имена, документы?

– Генрих, ты смеешься? В организации, подобной «Вервольфу», для действий на захваченной врагом территории – какие могут быть бумаги, то есть прямые улики? А имена будут – наша Контора вместе с русскими подберет. Тем более что в Норвегии, где был твой штаб, многие фигуранты попали русским под каток, а кого-то и сами янки поспешили исполнить, по глупости. Не подумав, что сами лишают себя свидетелей. Король Хокон тоже мертв. Следовательно, опровергнуть слова о «норвежской паутине» некому. И мы позаботимся, чтобы твои показания о французской, бельгийской, голландской ветвях твоей всесильной организации были максимально достоверны. Особенно о твоих контактах с ЦРУ и принятой от них поддержке.

– Я не встречался ни с кем из американцев и англичан. Случись такое, за мою голову не дали бы и пфеннига.

– Им тоже было неприлично непосредственно общаться с «наци номер два». Так что все было через посредников. Кандидатуры, которые у нас есть.

– Черт с вами! Будто у меня есть выбор.

– Да, Генрих, личный вопрос. Отчего ты даже не пытался установить связь с семьей? Помнится, раньше ты был сентиментален. И говорил, как любишь дочку, Гудрун.

– Я похож на идиота, Руди? Будто я не понимал, что дав вам хоть кончик ниточки, суну голову в петлю. Ведь и вы, и русские следили за ними, разве не так?

– Однако тебе все равно не удалось укрыться.

– Если не секрет, как вы меня нашли?

– Ну, Генрих, не разглашу тайны, если отвечу – даже среди выживших «тотенкопфов» сейчас мало фанатиков. Гораздо больше благоразумных и сотрудничающих с нашей Конторой, в надежде на прощение.

– Кругом предательство! Не боишься, что так же предадут и тебя?

– Для этого нужно, чтобы было выгодно предать. И было кому. Кстати, о деньгах – полагаю, Генрих, что с твоей стороны, после того как мы пришли к договоренности, будет просто неприлично не поделиться финансовыми секретами?

– Без меня вам все равно не получить этих денег. Швейцарские гномы не сильно любят коммунистов. Особенно если им прикажут из-за океана. Банки Голландии, Франции и Бельгии – тем более под американским контролем.

– Это уже наши проблемы. Ты нам только информацию дай – счета, имена, пароли. Разберемся.

– А все же ты продажная сволочь, Руди. Всего лишь нашел удобный момент, чтобы перескочить.

– Генрих, я мог бы ответить, что в определенных высоких кругах это давно зовется политической мудростью. Ведь если я скажу, что был и остаюсь истинным патриотом Германии, чтобы она была «юбер» хотя бы в Европе, для тебя это не больше чем слова. Пока же прими как факт, что я рассчитываю помереть в покое и уважении, и еще нескоро. А вот ты – выбирай.

– Будьте прокляты! Что еще мне остается?

– Тогда, Генрих, сейчас тебе принесут бумагу и все для письма. Для начала решим наши финансовые дела. Затем можешь считать это личной просьбой его святейшества – святошам очень интересно, с чего ты взял, что Церковь тогда была причастна к заговору против фюрера? Информация от англичан – конкретно, кто, что, когда? А то ведь и жертвой английского обмана можешь себя выставить, вдруг поверят? Ну а мы и русские пока подготовим конкретику о «европейской паутине», что ты должен будешь сказать на суде.

– Очень жаль, что я тебя не расстрелял тогда, Руди. Если бы я знал…

– Ну, Генрих, знать будущее даровано лишь Господу Богу. Или ты думаешь иначе?

Джек Райан, специальный посланник США. Москва, 25 сентября 1950 года

На этот раз в кабинете Сталина не было посторонних. Зато на стене появилось большое зеркало. А на ковре под ним цепкий взгляд Райана ухватил даже в одном месте крошку пыли от штукатурки – так спешили, что не успели толком прибраться?

Сталин сидел за столом и смотрел на американца. Насмешливым взглядом, как показалось Райану.

– Вы выиграли этот раунд, – сказал Джек, – но только его. Соединенные Штаты признают северные территории и Шпицберген принадлежащими СССР и окажут влияние на англичан, чтобы они также поддержали эту точку зрения.

Проклятый Гиммлер! И идиоты – кто решил разыграть эту карту против русских, вместо того чтобы отправить столь одиозную фигуру на эшафот! А в итоге объявлять Советам войну и поддерживать норвежцев (даже в контексте событий в Китае)… свой же электорат не поймет, не говоря уже о европейцах! При том, что русские подняли шум и выставляют нас едва ли не пособниками нацизма, втайне мечтающими о восстановлении Рейха – если верить советской пропаганде, то Гиммлер вместе со своей бандой едва ли не жалованье в ЦРУ получал. А король Хокон в какой мере слушал бывшего рейхсфюрера, а в какой показывал собственный гонор, о том теперь лишь Господь знает! В итоге «норвежскую партию» русские выиграли безоговорочно, сильно облегчив выход в Атлантику для своего флота (который пока что не велик), а особенно для подлодок (что уже опасно). Однако в нашу пользу то, что Норвегия, пусть даже в урезанном виде, становится заклятым врагом СССР и нашим другом. А так как это еще и по факту английский протекторат, то открывается хороший способ нашего влияния на Лондон. На фоне этого – вполне можно кинуть русским кость, сдав им местных наци во главе с Квислингом. Если нашими и так станет подавляющее большинство норвежцев – особенно если вложиться в пропаганду. А вопрос о судьбе территории от Буде до Тронхейма, откуда русские в принципе согласны уйти после урегулирования, можно вынести на рассмотрение ООН. Хотя, как говорил Молотов, Сталина устроят варианты – или всю спорную землю отдать Швеции, или разделить, то есть СССР еще что-то себе откусит. Что ж – и в этом будет выгода, чтобы «асгарды» в других странах видели, что бывает с теми, кто ведет свою игру втайне от хозяев. Да и шведы при соответствующей обработке станут сговорчивее, опасаясь русской угрозы!

Если бы Джек Райан, один из лучших американских аналитиков, видел близкое будущее, когда в океан выйдут не просто подлодки, но атомарины, а затем и атомарины-ракетоносцы, он не был бы так спокоен. Но настолько предвидеть еще не случившееся не умел даже он.

– По Европе в целом, – продолжил он, – Правительство США предлагает заключить договор о признании и нерушимости границ на настоящий момент; это значит, что за СССР остаются Восточная Пруссия и остров Борнхольм, за Германией датский Северный Шлезвиг, Эльзас и часть Лотарингии; эти границы будут признаны за окончательные и не подлежащие территориальным спорам. Также мы принимаем текущее состояние границ на Балканском полуострове и сложившийся статус черноморских Проливов. СССР же, со своей стороны, гарантирует неприкосновенность границ Турции.

Отчего бы не быть щедрым, признав то, что и так у русских есть? Когда открытое противостояние с СССР не имеет смысла и перспектив. Ну а тайных мер это не касается – как существует сейчас в Лондоне «общество по изучению украинской культуры» (где некий Степан Бандера жалованье получает), а также «латышское фольклорное общество», «чехословацкий исследовательский институт», комитет «Свободная Польша» и прочие конторы без вывесок и рекламы – и у всех них есть своя агентурная сеть на территории советского блока (Бандера так вообще заявил о миллионе борцов с коммунизмом, лишь ждущих его приказа на оккупированной москалями ридной Украине), а также радиостанции, вещающие на соответствующем языке о преимуществах западной демократии по сравнению с тоталитаризмом, и типографии, печатающие агитационную литературу, – особых успехов пока не замечено, но ведь капля и камень точит? Ирония в том, что пятьдесят-сто лет назад в той же Англии так же прятались от своих правительств русские революционеры, члены всяких там «молодых Италий», да и сам апостол коммунизма Карл Маркс. Что ж, у Британии есть лишь свои интересы, как, например, подрывать порядок внутри стран – своих континентальных конкурентов.

А с турками и вообще Ближним Востоком – там интересный узелок завязывается. Из турок, курдов, Ирана с Ираком, скопища полудиких пустынных шейхов, именующих себя королевством Саудитов, прочих арабов и, главное, Израиля. Но это уже следующий раунд Большой игры.

– США признают суверенную Маньчжурскую империю в современных границах. Как и изменившийся статус Монголии, и включение всей Кореи в советскую зону влияния.

По тому же принципу – ясно, что здесь русские не уступят. Но за признание наше (вернее, «международной общественности») можно добиться от них уступок в чем-то другом. В конце концов, для СССР Маньчжурия – примерно как для нас Мексика. Как бы отреагировали в Вашингтоне, узнав, что к югу от Рио-Гранде окапываются враги Соединенных Штатов? И ведь никто не запрещает нам оплачивать счета подобных «культурологических» контор, расположенных в Токио или Гонконге.

– Также Правительство США заверяет вас в своем искреннем миролюбии и считает, что Китаю, разоренному более чем сорокалетней войной, нужен мир. Мы предлагаем СССР взять на себя ответственность за поддержание порядка на территории севернее линии разграничения между Советской армией и войсками генералиссимуса Чан Кайши. Со своей же стороны США обеспечивает мир и процветание в Южном Китае.

Тот же раздел на сферы влияния. Поскольку выгнать из Пекина русскую ручную макаку Ван Мина (которого Сталин туда посадил, как Гао Гана в Харбин) сейчас не получится никак! Так что зафиксировать на настоящий момент линию разграничения, остановив русскую экспансию, и то польза. А что будет завтра – зависит от соотношения сил! И пусть теперь СССР сам усмиряет взбесившуюся макаку Мао. А также тратится на подчинение Уйгурии, этой бесплодной пустыни, где нет ничего ценного, зато наличествует гремучая смесь из бывших эмигрантов (бежавших как от царя, так и от большевиков), китайских националистов, фанатиков-мусульман и диких кочевых племен. Если верить обзору, с которым Райан ознакомился, в недрах там есть какие-то руды и минералы, но при отсутствии цивилизации, городов и дорог и крайней дикости населения освоение этого станет для Советов абсолютно неподъемным делом.

– …и вы гарантируете жизнь и неприкосновенность нашему экспедиционному корпусу. Послушайте, может, все-таки не стоит унижать нас принятием капитуляции?

– А кто говорит о капитуляции? – спросил Сталин. – Ваши военнослужащие не будут считаться пленными, мы даже доставим их в Циндао, куда вы пришлете транспорты, раненым будет оказана медицинская помощь. Мы также гарантируем им сохранность личного имущества – но только его! Вся техника, вооружение – то, что является собственностью американской казны – должно быть передано товарищу Гао Гану в исправности как компенсация за ущерб, нанесенный вторжением. И только при соблюдении этого условия мы согласны вернуть вам ваших людей. Можете даже знамена себе оставить. Но танки, машины и все оружие, до последнего пистолета, вы сдадите.

– Личное оружие у нас обычно является собственностью офицеров.

– Зато мы не требуем от вас сдать казенное обмундирование и сапоги, не голыми и босыми же вас отпускать? Чтобы ваши газеты писали, как после Синьчжуна: «Советские по бедности украли даже колючую проволоку с ограждения разбомбленной базы». Зато Америка относится к своей собственности просто наплевательски – нам известно, что вы в Китае сумели еще одну Бомбу потерять, в транспортном самолете, пропавшем по пути в Синьчжун! Надеюсь, вы понимаете – если она завтра «найдется» и будет сброшена, например, на Пекин, мы будем считать, что это произошло по вашему приказу. И если вы действительно ее потеряли – то постарайтесь найти раньше, чем это сделает кто-то из китайских «генералов». Который тут же вообразит себя бог знает кем – если у него атомная бомба есть.

– Поверьте, что мы принимаем все меры к поиску, – сухо ответил Райан, – и Соединенные Штаты также не заинтересованы, чтобы такое оружие было неизвестно в чьих руках.

В чьих? Макартур клянется, что в самолете была всего лишь «тыква», массогабаритный макет. О чем знали очень немногие – а в документах значилась настоящая бомба. И это при том, что спешно проведенная проверка, на Окинаве и в Японии, так и не смогла дать точный ответ, сколько у нас бомб и все ли на месте – вполне могла быть ошибка в одну единицу! И клятвы дешево стоят – ясно, что все будут стремиться спасти прежде всего свою задницу! Но установлено, что минимум еще одна Бомба была на «Ричарде Олдрингтоне», одном из транспортов, утонувших в Шанхае! А если не одна – и что с нею или с ними стало? Детонировали при взрыве русской бомбы, добавив свою малую долю в катаклизм, лежат где-то на дне реки Янцзы, или испарились вместе с кораблем и следов не найти? Свидетелей и документов – тоже. В спешке и секретности самые идиотские коллизии возможны. Но откуда русским это стало известно?

– Мы понимаем ваше беспокойство, – сказал Райан, – поверьте, что и мы бы были столь же обеспокоены, случись подобное в Мексике или на Кубе. Заверяю, что мы информируем вас о результатах расследования. Но сейчас было бы важно договориться об ином. Мы сделали свои шаги – и ждем от вас аналогичных уступок. Вы не станете мешать нам поддерживать мир и порядок в нашей зоне, к югу от линии разграничения. Так же мы обеспокоены войной в Индокитае, причиняющей страдания вьетнамскому, лаосскому и камбоджийскому народам. Так как Франция показала свою полную неспособность обеспечить там порядок, то США готовы, с санкции ООН, взять на себя эту миссию. Пусть будет независимый, демократический Вьетнам, где у власти встанут наиболее достойные и уважаемые люди. Вы же обязуетесь не оказывать поддержки коммунистическим террористам, укрывшимся в джунглях, – тем из них, кто не захочет сложить оружие и вернуться к мирному труду.

– Это очень правильно, – Сталин усмехнулся в усы, – мы согласны, пусть народ Вьетнама сам выберет свою судьбу. Но демократия – это власть народа – а значит, если народ выберет, например, товарища Хо и коммунистов, то мы все должны будем отнестись к этому с уважением? Вам не кажется, что вооруженная борьба – это тоже демократия, способ волеизъявления народа, когда все прочие, законные пути закрыты? Отсюда следует, что если завтра в Ханое возникнет «демократическое» правительство, однако же ведущее политику, с которой большинство народа будет не согласно, то повстанцы будут правы, решив продолжить борьбу? И лишь когда во Вьетнаме, а также других странах региона установится мир – это и будет означать, что к власти пришла подлинная демократия, устраивающая большинство? Но что тогда вы хотите от нас – да, мы сочувствуем героической борьбе наших коммунистических братьев против французского колониализма и империализма, но не посылаем туда свои войска в качестве прямой помощи. Что до торговли оружием и прочим военным имуществом – так после окончания великой войны столько и отдельных личностей, и фирм в мире этим занимаются, вы же не будете посягать на право частного бизнеса продавать что угодно кому угодно и где угодно, если это выгодно?

– То есть вы признаете, что во Вьетнаме нет советских граждан, – произнес Райан, – и нам не следует опасаться ваших претензий. Те же, кто, будучи пойманными, станут выдавать себя за советских, подлежат военному суду по законам военного времени. Без обид – сами знали, на что шли.

Джек покосился на зеркало. Известный уже прием: с одной стороны отражает, с другой – вид, как сквозь стекло. И кто может сейчас сидеть за ним, кроме «контролера», решили, значит, что лучше не демонстрировать – или это личность, известная у Советов с биографией из этих времен? Что ж, пусть и там знают: терпение Америки не безгранично. Ведь нельзя вести себя как мелкий поганец Джек Пи, так и не понявший: мало завладеть чем-то, надо еще, чтобы другие признали это принадлежащим тебе!

– Вы не находите, что это совсем не по-джентльменски: стрелять, зная, что не получите пулю в ответ? – спросил Райан, обращаясь к зеркалу. – И если кто-то из вас решил поучаствовать в охоте… Мы не стерпели бы, если в какой-то дикой стране туземцы убили бы американского мирного путешественника. Но тот, кто сам пришел на сафари, где в роли дичи мы и наши друзья – это совсем другое дело. Я полагаю, что умные и деловые люди всегда могут договориться, не доводя дело до кровопролития. И если бы вы не избегали диалога – у нас не было бы потребности, ради безопасности нашей страны, искать любой способ получить информацию от кого-то из вас.

Интересно, а что если сейчас нарушить протокол – взять и запустить в зеркало каким-нибудь тяжелым предметом? Правительству США после придется раскошелиться на компенсацию за разбитый предмет интерьера, но взглянуть на личность того или тех, кто там сидит, и ответную реакцию? Но подходящих предметов не было – а стул через весь кабинет добросить тяжело. Хотя если просто подойти к зеркалу и ударить локтем, или даже кулаком, обмотав полой пиджака? И плевать на вопиющее нарушение протокола – ведь не станут же за такое казнить дипломата, а информация может быть полезной! Ну а если там бронестекло поверх? Ведь и Сталин, с его паранойей, не потерпит даже теоретически оказаться у кого-то на прицеле!

А русский Вождь молчит! Однако в связке с фактом, что его совершенно не удивил монолог гостя к зеркалу в нарушение правил вежливости и протокола, его молчание – это тоже ответ. Посмотрим, как вы отреагируете – будете и дальше повышать ставки или предпочтете остаться при своем (уже немалом) выигрыше?

Ведь вы не сильнее нас. Если нет пока Вторжения и колонизации. Значит, или Дверь имеет весьма ограниченную пропускную способность, или у вас там какие-то проблемы. И СССР здесь – не сильнее. Да, он сумел обойти нас в динамике, на разгоне, по каким-то отдельным позициям – точно так же, как Германия в сентябре 1939 года имела и самую сильную армию в мире, и самое передовое вооружение – Ме-109 был лучшим истребителем, танки Т-3 и Т-4 превосходили британские «крейсера» и тихоходные французские «рено», не говоря уже о русских «жестянках» Т-26 и БТ, ну а танковых войск США на тот момент не существовало вообще, наконец U-боты «тип семь» тоже были, пожалуй, лучшими в своем классе, по критерию стоимость – эффективность однозначно. И надолго хватило этого преимущества – в затяжной войне, когда у Германии, даже в формате Еврорейха, банально недоставало ресурсов, в сравнении со свободным миром?

Так что – мы сильнее. Мы кроем русских, как бык овцу, по стали, углю, электричеству, нефти. По производительности наших заводов. По научным и инженерным кадрам. И конечно, у нас намного больше денег. Следовательно, текущее русское превосходство – временное. Совсем немного потребуется нам, чтобы догнать и перегнать. Если подумать, то наше положение сейчас намного лучше, чем в 1939-м, – мы имеем возможность развиваться и догонять в мирное, а не военное время. И объявить войну в аналог года сорок четвертого – когда наше превосходство над Гитлером (а теперь будет над русскими) стало очевидным.

Потому – русские напрасно будут торжествовать победу! Это не мир, а перемирие – и даже не на двадцать лет, как сказал когда-то престарелый французский маршал, а на десятилетие, может быть и меньше. Американцы не трусы, они бизнесмены. Умный бизнесмен не начнет по своей воле дело, в успехе которого не уверен. А если война это тот же бизнес – то воевать надо, когда победа гарантирована. Потому – сейчас улыбаемся русским. А убивать их будем потом!

– Итак, мир? – спросил Райан. – Полагаю, что договориться – это всегда разумнее, чем воевать. Потому просим вас подписать мирный договор между СССР и Республикой Китай. Генералиссимус Чан Кайши готов лично приехать в Москву ради подписания.

– Мир – это хорошо, – сказал Сталин, – жаль, что визит господина Чан Кайши будет таким коротким. Но мы понимаем, государственные дела. Нам известно, что во время Шанхайского инцидента он подвергся облучению и, вероятно, испытывает проблемы со здоровьем. Мы могли бы предложить ему пройти курс лечения в специализированной клинике – той, где лежат жертвы Сиани. А то было бы хлопотно в самом ближайшем будущем гадать, как преемник генералиссимуса станет относиться к взятым обязательствам и подписанным договорам.

Что, у русских уже специализированные клиники по лечению лучевой болезни есть? Ну, если имеются сверхмощные бомбы, то возможно. Значит, Советы ушли вперед и в области медицины – в принципе, это не меняет ничего. Лишь немного больше времени и денег потребуется, чтобы догнать их и перегнать. И дополнительные вложения в разведку – чтобы точно знать их возможности.

– Может, тогда вы примете делегацию наших медиков? – спросил Райан. – Для обмена опытом. Ради святого и милосердного дела излечения больных и раненых.

– Увы! – ответил Сталин. – Эта отрасль медицины весьма специфическая, направленная на излечение пострадавших в результате атомной войны. Наличествует ли общий враг, против которого наши страны теоретически могли бы вести такую войну в союзе друг с другом?

– А отчего бы и нет? – вдруг усмехнулся Райан. – К сожалению, нередко бывает: тот, кто сегодня друг, завтра враг.

И покосился на зеркало. Сталин не отреагировал. Конечно, русский Вождь не мог показать свою нелояльность (даже теоретическую) к тем, кто на той стороне! Но он услышал, что в случае обострения отношений с теми (а вдруг!) США готовы протянуть руку. Вот будет ирония, если Третья мировая война окажется с пришельцами – и лишь Четвертая с русскими?

Нет, Райан вовсе не считал русских «неполноценной славянской расой». И даже в чем-то уважал – подобно тому, как хороший охотник уважает медведя гризли (в качестве добычи) куда больше паршивого койота. Просто так уж повелось – что Хозяин всему должен быть один, для лучшего порядка. И если «все» сегодня расширилось на мир в целом – ничего личного, но Америка не потерпит существование силы, не подконтрольной ей, а потому, хотя бы теоретически, могущей представить угрозу. Или вы добровольно покоритесь нам и встроитесь в наш порядок, по нашим правилам, – или придется вас поколотить и все равно встроить в наш порядок, но уже в более низкой роли. А откажетесь категорически – тогда с вами будет как с индейцами, хотя лично мне жаль. Но ничего личного – бизнес!

– Мир?

– С одним дополнением, – ответил Сталин, немного помолчав. – Советский Союз заинтересован получить нейтральный порт, порто-франко, на острове Тайвань. Чисто мирный, демилитаризованный объект. Все остальное – принимается.

Зачем это русским? Или это нужно тем? В принципе, а отчего бы не согласиться? Получив возможность проследить, а что им надо – добыть информацию, а если повезет, и войти в прямой контакт. Ну а если это интерес СССР – то тем более. Ведь этот договор – временный.

Не мир, а перемирие – на пять, десять лет. Перед финалом в турнире за мировое господство. Поскольку победитель в нем может быть лишь один. Но мы же не Гитлер, не собираемся уничтожать всех, кого подчиним – достаточно, если они примут наши правила игры. Которые даже могут показаться благом противной стороне – ведь нам выгоднее регулярно стричь сытую овцу, чем один раз забить ее на мясо.

– Я доложу в Вашингтон о вашем предложении, – сказал Райан, – но полагаю, ответ будет утвердительный. Порто-франко на Тайване – это не тот вопрос, из-за которого державам стоило бы вступать в смертельную битву!

Что там на Тайване есть? Срочно озадачить парней в посольстве! Насколько Райан помнил, этот остров был самой обычной китайской провинцией – с семнадцатого века, как он попал под власть династии Цин, а до того там успели побывать японцы, португальцы, голландцы – так что от диких племен, когда-то населяющих Тайвань, практически никого не осталось. Население в три с чем-то миллиона, плантации риса, чая и довольно развитая инфраструктура, построенная японцами за полвека владения, с 1895 года. Полезных ископаемых в значимом количестве нет, хотя по мелочи что-то имеется… а вдруг и по-крупному, как дацинская нефть? Если обжито и освоено в основном западное побережье – а на востоке горы высотой лишь немногим ниже Альп, у подножия заросшие тропическим лесом. Впрочем, русские или те, кто за ними стоят, сами нам покажут!

– Тогда окончательно решим наш вопрос после получения вашего ответа, – подвел итог Сталин, – и если у вас все, то не смею больше задерживать!

И опять покосился на зеркало. Да чем же так важен Тайвань, и похоже, не для Советов, что они ставят весь договор в зависимость от одного условия?

Еще Сталин совершенно не боялся возможной войны. Уверенный в своей силе – да, у русского диктатора определенно был туз в рукаве! В то же время он явно хотел, чтобы, если дойдет до того, виновниками конфликта выступили американцы. Логично – если те, из-за Двери, обещали свою помощь исключительно в оборонительной, а не захватнической со стороны русских войне! Но и мир приемлем – если и тем, и советским сейчас выгоднее не воевать, а снять жатву с уже захваченного.

Что ж, посмотрим, кто окончательно снимет сливки – когда завершится перемирие. Поскольку Америка не потерпит, чтобы у нее отняли даже право мечтать о всемирном господстве!

У Райана мелькнула было мысль – сожаление о том, что Гитлер плохо сделал свою работу, вот что бывает, когда за дело берутся неудачники и слабаки! Совсем проглотить Россию он бы не смог, увяз бы – и явились бы в итоге хорошие парни из-за океана, наводить свой порядок под аплодисменты спасенных. И у Америки сегодня не было бы проблем!

Затем он одернул себя – если Дверь не миф, а это вероятность процентов девяносто, тогда бы те вмешались в войну намного раньше и масштабнее, и Шанхай с Синьчжуном нам бы цветочками показались, а после появился бы и в Вашингтоне такой «контролер», как посол США во всяких там гондурасах и гватемалах.

И самое худшее, нет абсолютной гарантии, что этого не случится – если тех из-за Двери по-настоящему разозлить.

Но все равно это не мир, а временное перемирие. А там – будем посмотреть!

Лазарев Михаил Петрович.

Порт-Артур. 25 сентября 1950 года

План был реальный. Десант на Тайвань.

В Дальнем уже собраны транспорты – двадцать две единицы. Достаточно, чтобы принять три китайские дивизии, также сосредоточенные здесь и готовые начать погрузку. В прикрытие из Порт-Артура должны выйти крейсера «Молотов» и «Варяг» (второй – то самое бывшее японское недоразумение, однако несущее две пусковые для «гранитов» и имеющее на борту шесть штук этих ракет, причем одна с боеголовкой на пятьсот килотонн), девять эсминцев (в том числе четыре новейших, 32-го проекта), семнадцать сторожевых кораблей; в завесу у китайского берега разворачивались восемь подлодок «серия ХХI-бис». Развернута авиация – при переходе через Желтое море, до 35-й параллели, «зонтик» над флотилией обеспечивают четыре истребительных полка с корейских аэродромов. Далее, до широты Шанхая (примерно половина пути), достают два полка МиГ-15 и полк Ил-28, несущий реактивные торпеды РАТ, переброшенные на аэродромы возле Циндао и с острова Чеджудо, у южной оконечности Корейского полуострова.

А вот дальше начинается самый опасный участок. Где у нас авиация уже не достает, а у американцев господство в воздухе. И чем дальше, тем опаснее – Окинава рядом. Даже с учетом понесенных потерь, противник может выставить три истребительные группы (каждая равна нашему полку), итого больше сотни реактивных истребителей, могущих ракетами работать и по надводным целям. Свыше трехсот различных винтовых самолетов, от «мустангов» до В-29. И главное, авианосная эскадра – с двумя тяжелыми авианосцами, «Мидуэй» и «Шангри Ла». На первом – минимум одна эскадрилья уже перевооружена на реактивные «пантеры». Всего же – полтораста палубных самолетов. Еще линкоры «Монтана» и «Огайо» (оба новейшего типа «Монтана», в нашей истории так и оставшегося в проекте), от четырех до шести крейсеров (данные различаются) и свыше двадцати новых эсминцев, тип «Гиринг». Командующий – сам адмирал Спрюэнс, победитель при Мидуэе. В иной истории он, как и Нимиц, ушел в отставку в конце сороковых – не было у США на море серьезного противника, даже Корея и Вьетнам – это, строго говоря, не морские войны. Здесь же он остался служить звездно-полосатому флагу – выходит, уважают американцы советскую военно-морскую мощь?

Американский флот, после удара по Шанхаю, поспешно ушел аж на Филиппины, в Манилу. Но теперь, по данным разведки, эскадра снова переброшена к Окинаве. Возможно, не более чем козырь на переговорах, «fleet in being», показать, что мы есть, но, возможно, чтобы драться всерьез. Спрюэнс показал себя настоящим адмиралом – не трусом и не бездарью. И он выполнит любой приказ – даже если ему скажут геройски погибнуть за ридну Америку, чтоб проклятые комми не захватили весь мир!

Первоначальные наметки, «скелет», были сделаны еще задолго до кризиса, в мирное время – одна из заготовок «на все случаи», что должны лежать в сейфах высших штабов. В момент американской паники, когда казалось, что возможно всё – план стал обретать плоть. Но сейчас, когда у нас в Китае достигнуты успехи, янки успели «войти в меридиан». И, исходя из психологии, вполне могут попробовать (даже при начавшихся мирных переговорах) хлопнуть дверью напоследок, «а теперь нам удалось сравнять счет, так что будем говорить дальше». И что тогда – начинать Третью мировую? Или рискнуть начать в расчете на то, что «они не посмеют» – это проходило в той истории в маньчжурских десантах сорок пятого, да и тут было подобное, когда рота высаживалась на японский аэродром в глубоком тылу и принимала капитуляцию целой дивизии. Так в 1904 году тоже строили политику, основываясь, что «они не посмеют», и к чему это привело? Норма же в военном деле – всегда рассчитывать на максимально решительные и эффективные действия противника.

Командно-штабная игра, проведенная в штабе ТОФ, дала совершенно неудовлетворительный результат – если Спрюэнс, как это принято в ВМС США, разделит свою эскадру на авианосную и линейную части, причем первая держится на расстоянии авиаудара, зато вторая решительно идет на сближение – то даже наша козырная карта в виде термоядерного «гранита» гарантированно вынесет авианосцы (если не утопит, то приведет в полностью небоеспособное состояние), но не предотвратит уничтожение конвоя огнем линкоров и крейсеров! Даже при условии, что «Варяг», оставшийся далеко позади, в пределах воздушного прикрытия, не будет обнаружен и атакован, и станет стрелять в полигонных условиях – когда американцы войдут в боевое соприкосновение, будет опасность поразить последующими пусками ракет с неядерными зарядами свои же транспорты. Действия подлодок также были затруднены, из-за их низкой тактической подвижности – эх, как атомарины не хватает! – они могли бы после перехватить американцев, и с хорошим шансом на успех, но дизельная лодка это плохой защитник, партизан-диверсант, но не солдат на оборонительном рубеже. Окончательный же и наиболее вероятный расклад был таков: американцы теряют оба авианосца, один линкор, от двух до четырех крейсеров и половину эсминцев. Мы же теряем все или подавляющее большинство транспортов, тридцать тысяч десанта, крейсер «Молотов», пять эсминцев, десять сторожевиков, две или три подлодки. И Третья мировая война становится неизбежной!

Оттого, цинично говоря, для десанта были взяты не советские, а китайские дивизии – с учетом возможного риска. И была подготовлена дезинформация, что в прикрытии ходит еще один «Полярный Ужас» – включая имеющиеся на эсминцах имитаторы быстроходной подводной цели, какова будет реакция американцев, если они получат кратковременный гидроакустический контакт, очень похожий на тот, что им удалось услышать возле Сицилии в сорок четвертом? Но блеф и есть блеф – всегда наличествует вероятность, что противник не поверит. Спрюэнс, повторяю, уже показал себя решительным и талантливым флотоводцем, с огромным опытом морской войны. Что делать, если он решит атаковать?

– Скажите, товарищ Лазарэв, даже при успехе операции, как вы в дальнейшем собираетесь оборонять столь удаленную коммуникационную линию? Единственный расчет, что «не посмеют, не решатся»? Так вам напомнить, чем это кончилось в 1904 году? Вы понимаете, что в случае настоящей войны мы Тайвань категорически не удэржим?

Голос Сталина по ВЧ – после ознакомления с моим Планом. Да, я был согласен, что наша позиция подвисает в воздухе. Но считал это допустимым в течение ближайших нескольких лет. А там – и наши «красные» китайцы выйдут к Тайваньскому проливу, и во Вьетнаме наконец все завершится победой «наших». Ведь Тайвань нужен был нам лишь по этим двум причинам – чтобы у Чан Кайши не было последней позиции для бегства и для обеспечения связи с коммунистическим Вьетнамом. А через пять-шесть лет в мире будет уже совсем иная военно-стратегическая обстановка – когда у нас уже спутник полетит, а значит, и межконтинентальные баллистические.

– Товарищ Лазарэв, с вашим планом существует риск получить большую войну немедленно. А это совершенно не нужно СССР. В то же время, если речь идет лишь о том, чтобы получить пункт дозаправки для нашего флота на пути к Вьетнаму и возможность политически влиять на коммунистическую сознательность местного населения, есть гораздо более спокойный вариант. Я нэ утвэрждаю ваш план, товарищ Лазарэв. И даю вам совет – лучше займитесь тем, о чем у вас была беседа с Кузнецовым, накануне вашего отъезда.

Как холодной водой из ведра облил. А разговор был – начавшийся с анекдота, что в Академии сразу ставят «неуд» за три ошибки: ядерный удар по своим войскам, форсирование реки вдоль и наступления в нескольких расходящихся оперативных направлениях. Так вот, Тихоокеанский флот самой географией на последнее был обречен!

Не зря ведь его даже разделяли на два номерных в пятидесятые нашей истории. Первое направление, главная база Петропавловск-Камчатский – на восток, к Аляске. Второе, главная база Владивосток – юго-восток, Япония (и в нашей истории еще и Южная Корея). Теперь добавляется третье, базы Порт-Артур и Циндао – на юг, вдоль китайского побережья. И каждая из этих задач – такого же уровня, как перед отдельно взятым Балтийским или Черноморским флотом. Хоть дели ТОФ на три – Первый Тихоокеанский, Второй, Третий! И это при том, что сейчас это самый слабый из наших четырех флотов – и что еще хуже, менее всех прочих обеспеченный судостроительной и судоремонтной базой!

Зато позиции нашего противника тут – сильнее, чем где-либо. Балтика, Черное море, даже Средиземка – это уже в большей степени наши моря, куда американские авианосцы не сунутся, не самоубийцы же? Север, после овладения нами «нарвикским балконом», тоже, да и трудно палубной авиации там, где волна в пять-шесть баллов обычное дело (при качке хрен взлетишь и сядешь) и полгода полярная ночь. А вот здесь, на Тихом океане, авианосцы могут действовать свободно. И в иной истории уже через пару лет с палубы взлетит носитель атомной бомбы!

Так что, Сталин прав? В случае начала войны первой задачей нашего флота будет как можно быстрее вывести из игры Японию, американский «непотопляемый авианосец». То есть осуществить (с необходимыми изменениями) наш план сорок пятого года. Что потребует всех сил и ресурсов – на Тайвань не останется ничего.

Был у меня шанс? По легенде, Скобелев сказал Куропаткину: «Боже упаси тебя попытаться самому осуществить самый гениальный из своих планов, у тебя никогда не хватит на это воли». Но есть разница между сухопутным генералом и адмиралом – первый посылает в бой, второй гораздо чаще в бой ведет. Так что я бы шел до конца – и или вернулся бы с победой, или не вернулся совсем.

Но будут ли в этой истории два Китая? И социалистический Вьетнам?

Валентин Кунцевич «Скунс».

Где-то в Китае, 25 сентября 1950 года

Юншен, самка собаки, это что такое? Вижу, что трофеи, а этот предмет как называется? Верно, рация – а человек, что при ней был, где? Если с него сейчас шкуру снимают – я с тебя самого шкуру спущу! Живо разыскать и сюда его!

Ну вот, на своих уже орет. Все правильно – командир не должен лишний раз сам бегать, коль у него солдаты есть. Нет, шкуру спускать с него я бы не стал, а то китайцы это буквально понимают, есть у них и такая казнь, но оргвыводы бы сделал, для Юншена неприятные. Хотя не факт, что другого на его место, он еще больше не накосячит. Если в них многовековой традицией вбито, что самому мыслить – это уже почти бунт.

Отчего я решил, что радист живой? Так рация в исправности и даже не поцарапана. Конечно, пуля-дура – но все ж вероятность велика, что сняли ее не с трупа. И надеюсь также, что радист информацией владеет, а не просто «в эфир, что мне передали». Если второе – к отбракованным пойдет.

Теперь еще и Стругацкого в норму приводить – вот ведь интеллигент, в бою орлом и китайские ужасы видел уже, а все привыкнуть не может. Ты вспомни, что в культурной Европе еще лет сто или двести назад публичная казнь считалась зрелищем – ну а в Китае она таковой и осталась, для народа как в театр или цирк сходить, тем более что время смутное и других общих забав просто нет. А во-вторых, ты психологию учти – вот мы, русские, в своей силе уверены, сколько к нам всяких гитлеров и наполеонов приходило, всех закопали! А китайцев – любой завоеватель имел во всех позах всю их древнюю историю. И по той же психологии – нам врага убить, и все тут, а вот если слабый до сладкой мести дорвется, то тут туши свет! А уж если не просто смотреть, а участвовать – так это как душевный бальзам на битую морду. Видишь ведь – наши, юншеновцы, дисциплину соблюдают, зато местные «комитетчики» стараются. При активной помощи добровольцев из населения – наверное, пленные америкосы сейчас завидуют своим, кого всего лишь сразу палками и мотыгами насмерть забили, а уж тем, кто в бою погиб, так вообще…

Вот любопытно мне, если таковы нравы и психология обычного китайского населения, то каковы же китайские чикатилы? Фантазия отказывает – а ведь после того, что здесь творится, психов будет выше крыши! Уж если в сытой Америке был «вьетнамский синдром».

Мне по большому счету на то плевать – это уже китайцев проблемы. И сейчас одна лишь забота – отобрать среди пленных тех, кто имеет оперативную ценность, а попросту что-то важное знает. Ну а прочих – пусть с ними население разбирается. Не потому, что патронов жалко, а чтоб кровью повязать, сделав убийцами американцев – меньше будет возможности переметнуться назад.

Ну вот, уже тащат радиста. Грязный и воняет – ну да, он же с рисового поля. Однако ботинки с него уже успели скоммуниздить – странно, что форму не сняли, а то многие из пленных в одном исподнем, а иные и без него – китайцы тут очень бедно живут. Морда вполне европейская, шпрехен зи дойч или ду ю спик инглиш? Мы уже успели узнать, что против нас не только янки, но и немецкие наемники. Но этот – америкос? Чудесненько, тогда я с тобой и без переводчика обойдусь – фамилия, звание? О, целый лейтенант Армии США. Даже первый лейтенант – так у них старлей называется. Что говоришь, могу назвать лишь фамилию, чин и личный номер – и требую обращения как с военнопленным? Насмешил.

Юншен, смотри и учись. Как вежливым словом можно сделать больше, чем самой страшной рожей и угрозами. Зачем у пленного перед носом кровавым ножом махать – мы ж не какие-нибудь людоеды с диких островов?

У американца морда интеллигентная – наверное, мальчик из хорошей семьи, с образованием, и папа какая-то шишка. Служба в военной разведке – самое занятие для интеллектуала – наверное, и на эту миссию вызвался добровольно или, по крайней мере, был рад, что приключение и на пользу карьере. А значит, геройская смерть во славу ридной Америке в эти планы не вписывается никак. Особенно если смерть предельно мучительная и безвестная – никто тебя и не вспомнит. Ты ведь по большому счету не за Америку стараешься, а за свой собственный успех – ну вот мы тебя в дерьмо мордой!

Запел как соловей, как до него это дошло. Без всякого физического воздействия. Так и любой дурак сумеет – а ты попробуй чисто психологически противника сломать. Юншен, учись – не всегда бывает удобно и возможно живого человека резать на куски.

Самое существенное, что мы от радиста узнали – десантов было два. Два батальона сбросили на нас, а один – на тот городок, где мы позавчера устроили представление, поверили, значит, америкосы или просто решили подстраховаться. Также, что эвакуация после предполагалась вот с этого места, указанного на карте, – после радиосообщения об успехе операции. Ну и конечно, все технические детали – шифр, код, частоты, позывные. И что нам с этим делать?

Ой не завидую китайским «комитетчикам» из соседнего городка – три сотни головорезов из бывших СС там все вдребезги и пополам разнесут, что им какая-то неполная сотня наспех вооруженных китайцев? Если десяток фрицев успеют упокоить, и то хлеб. Однако же город тот на нашей территории, и если мы уйдем, не приняв мер, то выйдет не только падение авторитета советской власти и конкретно СССР – немцы ведь после по нашей «освобожденной зоне» гулять станут, изничтожая все, что мы там организовали. Черт с ними с китайскими «швондерами», пусть такие, как Стругацкий, веруют в высокую идейность и сознательность местных товарищей, но вот ежа в штаны господину Чан Кайши и его хозяевам я не для того старался запустить, чтоб всякая немецкая недобитая шваль тому мешала! Так что придется реагировать – и бить.

Спасать тех несчастных китайцев в соседнем городе, которых сейчас немцы геноцидят? Так по времени уже загеноцидили, чего спешить? Не успеем все равно, лишь сами там ляжем. Немцев триста – но исключительно пехота, на своих двоих, и с одной лишь стрелковкой (максимум – пулеметы МГ и базуки). И боеприпасы лишь что унесете на горбу – и сколько-то потратили, ту деревню усмиряя. У нас сотня с хвостом, как я уже сказал, и еще почти полсотни раненых, которых не оставишь – зато имеем один легкий танк, два БТРа (один с 20-миллиметровой зениткой), шесть установок РСЗО, они же «суперкатюши», к ним снарядов на четыре полных залпа, еще три миномета, две зенитки прицепом и больше двадцати крупнокалиберных пулеметов на джипах, ДШК и американские «браунинги» М2. И весь отряд на колесах, вот хорошо, что с базы технику брали по максимуму, и патронов осталось, даже после боя, еще вполне прилично, с бензином хуже, но есть пока. То есть нам ближний бой, особенно в лесу или населенном пункте, категорически противопоказан, но по огневой мощи и подвижности у нас абсолютный перевес. Потому самое простое – это выдвинуться и накрыть тот населенный пункт «катюшами», со всеми, кто там еще живой, а после на зачистку у нас сил уже хватит. Но политически это будет совершенно неправильно – и в Москве не поймут!

Так что поступим проще. Место встречи, то есть сбора к отступлению, изменить нельзя – то самое поле, куда за вами должны самолеты прийти. И судя по карте, мы туда по-всякому раньше успеваем – тем двадцать кэмэ, но пешкодралом, нам же тридцать с гаком, но на колесах. И зачем нам на само поле лезть – РС и за шесть-восемь кэмэ достанут. Если только немцев и туда не сбросили заранее, группой прикрытия…

Нет, американец клянется, что он бы знал. Поскольку раций было лишь две – его и в том десанте. А тогда нужна была и третья, иначе смысл туда кого-то посылать? Да и не станут немцы еще дробить десант, ведь не ждали они никого, кроме нас, в этих местах. В крайнем случае десяток фрицев нам не помеха, справимся!

Ну и главное – не забыть сначала дать радио на Большую землю. А то, если там перехватят и расшифруют депешу от якобы америкосов, что «успех, есть ценные пленные» – то как бы сами тут все не разбомбили, наплевав на договоры!

Да еще и эти… Голов сорок местных китайцев (а с теми, кто к нам еще раньше пристал, то и под семьдесят будет) изъявили желание к нам присоединиться – я же, по их мнению, «удачливый вождь», а что еще надо в смутное время? В основном те, кого тут ничто не держит, или бродяги, как Юншен был когда-то, или голодрань без кола и двора, даже не арендаторы, а поденщики-батраки. Но наркозависимых и физически неполноценных среди них нет – сам смотрел. Значит, послужат нашему общему делу!

Во-первых, «своим» китайцам поощрение. Так как согласно уставу, если даже сержантский чин может быть присвоен лишь после прохождения полковой сержантской школы, то ефрейтора дает своим приказом командир части – а отдельный батальон это уже полноправная в/ч, а не подразделение. И если в Советской армии ефрейтор очень немногим выше рядового, то у китайцев это очень большой человек, могущий рядового гнуть не меньше, чем офицер. Так что новопроизведенный комсостав тут же приступил к дрессировке новичков. А во-вторых, «пулеуловители» в бою тоже нужны. Стругацкий, чего морщишься – именно так, если эти будут на себя хоть часть пуль отвлекать, которые иначе достались бы более обученным и ценным, это уже польза. Подумай лучше о том, что в сорок первом в этой роли были такие вот интеллигенты, как ты, полегшие в московском или ленинградском ополчении! Снова так хочешь – или пусть китайцы нашим расходным материалом послужат?

Первый лейтенант Дэйл Мэтьюс, Армия США.

Из протокола допроса (уже на территории советской зоны)

Прежде всего, я заявляю решительный протест! И требую немедленно сообщить о моей судьбе ближайшему консулу США.

Или я что-то пропустил, и наши страны уже находятся в состоянии войны? Ну а американские бомбы уже упали на русские города? Иначе я не понимаю, чем мы, американцы, заслужили такую вашу ненависть?

Всего пять лет назад мы были союзниками в войне против общего врага. Я понимаю, что конкуренцию между державами в мирное время никто не отменял, но ведь цивилизованность затем нам и дана, чтоб даже если дошло до драки, умирали макаки, с нашей и вашей стороны! А белые люди должны пользоваться всеми правами, даже если им не повезло оказаться в положении, подобном моему!

Спрашиваете, как я попал в плен? Я прыгал сразу за командиром, полковником Фишером. Сначала мы упали в какое-то на редкость вонючее дерьмо – слава богу, что было неглубоко, но нам пришлось в это нырять с головой, а поверху по нам били пулеметы! Но мне, полковнику и еще троим повезло оказаться ближе к сухому месту. Когда мы наконец выбрались на твердую землю, откуда-то появились желтомордые, целый десяток и с автоматами. Трое наемников были убиты сразу, им даже сдаться не предложили – а в нас, наверное, узнали офицеров. Полковник выхватил пистолет и даже успел подстрелить одного из китаез, но тут его прошили очередью, и он упал лицом в грязную воду, прямо передо мной, из головы его кровь текла.

Повторяю, я не нанес вам никакого ущерба! Я физически не мог оказать сопротивления, потому что в эту минуту проверял, не вымокла ли рация, упакованная в резиновый чехол. И выплевывал дерьмо изо рта – я был в тот момент как тот парень из третьего «Индианы Джонса». Я был нагружен рацией и батареями к ней, и у меня не было никакого другого оружия, кроме кольта, – и я бы не успел достать его из кобуры. Ведь когда на тебя уже нацелен десяток автоматов с нескольких шагов, это условия похуже ковбойской дуэли!

Я не сопротивлялся – однако же, вопреки всем правилам обращения с пленными, меня немедленно и жестоко избили, вывернули карманы, отобрали решительно все, сняли ботинки и ремень. И заставили бежать босиком, подгоняя пинками под зад – на площадь посреди деревни, где над самым большим домом был вывешен красный флаг. Туда сгоняли и стаскивали пленных – раненых тоже, и никакой медицинской помощи им не оказывалось. Нас уложили на землю, лицом вниз, и любая попытка пошевелиться пресекалась пинком или ударом бамбуковой палки. И отбирали по одному, на допрос – несомненно, с пыткой, я слышал ужасные крики! Что уже было нарушением порядка – да, я знаю, что в нашем отряде были висельники, бывшие наци, которых вы, русские, имели полное право поставить к стенке, но расправляться с ними руками ваших прирученных дикарей – это уже чересчур! Но я надеялся увидеть во главе захватившей нас банды не макак, а белых людей, которые отнеслись бы с должным почтением к офицеру Армии США!

Да, я знаю, что в любой армии встречаются изверги, садисты, которым доставляет удовольствие мучить беззащитных пленных. Но всему есть границы – в конце концов, на то есть макаки, черт побери! Этот ваш… не могу назвать его приличным словом, но несомненно русский офицер в достаточно высоком чине, смотрел на меня как на насекомое! Сначала он обратился ко мне на правильном английском – я, как требует устав, назвал лишь свое имя, звание и номер и потребовал к себе обращения, предусмотренного конвенцией о военнопленных. На что он абсолютно равнодушным тоном ответил, что никаких пленных тут нет – поскольку мы не воинская часть Армии США, а наемники, лица без гражданства, нацистские преступники, приговор которым был вынесен еще шесть лет назад – «откуда я могу знать, что ты американец, а не бывший оберштурмфюрер СС»? А со шпионами и диверсантами, захваченными в чужом тылу, обращение совсем другое. Короче – или я сотрудничаю, или меня сейчас отдадут на расправу китайцам, а он умывает руки и не отвечает, что со мной сделают эти дикари!

Это было ужасно! Пусть это были бывшие наци – но все же они были людьми, белыми людьми, и не заслуживали такого! Желтомордые это просто варвары, звери, в их расе сильно животное, а не человеческое начало – их изобретательность в способах пыток просто не знает границ! И все это было здесь же, на моих глазах, на этой же площади – крики были такие, что даже главарь велел своему подручному китаезе приказать, чтоб пока прекратили, «а то заглушают наш разговор». И запах, как из подпаленного сортира – ну вы понимаете, многие пытуемые обделывались, а костры горели по всей площади. Меня подвели к крайнему, и я видел, как будет по-китайски сажание на кол – полый бамбук в задницу и раскаленный железный прут! А этот ваш… он действительно готов был подвергнуть меня этой ужасной процедуре – ну а макаки, по своей примитивности, даже не стали бы смотреть, какого цвета кожа у их жертв. Неужели вы не понимаете, что потакая инстинктам низшей расы, вы подрываете у макак сами основы, почтение и страх к белым?

Я вынужден был подчиниться принуждению, спасая свое здоровье и жизнь. Поскольку надеюсь в целости вернуться домой, в свой Коннектикут. Но я заявляю решительный протест – и требую наказания вашего офицера, кому неведомо само понятие воинской чести и уважения к подобным себе, раз он не колеблясь мог поступить со мной как с каким-то пойманным туземцем!

И больше я не намерен давать никаких показаний без присутствия консула Соединенных Штатов!

(Пометка на протоколе — «“категория Е”, она же в разговорном жаргоне“ железная маска”. Что значит – данное лицо во всех документах должно именоваться кодом, а не именем, содержаться отдельно от других заключенных, и информация о самом наличии такого человека является секретной». Нередко, по исчерпании оперативного интереса, такие лица прекращали и физическое существование.)

Где-то в Казахстане

Раньше тут была степь. Теперь стоял город. Главная улица (по традиции Ленина), уже из многоэтажных каменных домов – учреждения и жилье для начальства и спецов. И кварталы бараков, уже заменяемые постепенно теми же добротными домами. Железнодорожная станция (дорогу тоже проложили недавно, с рождением города), от которой ходит автобус, по улице Ленина, через площадь Ленина (на которой уже и памятник стоял), пересекая улицы Комсомольскую, Первостроителей, Героев Октября, дальше номерные линии шли, имен еще не удостоившиеся.

Но был уже дом культуры. И будущий парк отдыха – где пока лишь степной ветер гнул редкие саженцы среди размеченных аллей. И стадион – пока открытый, лишь для лета. И магазины, и больница (уже не санчасть лагпункта). И школа, и детский сад – для тех, кто успел уже родиться здесь или прибыл с родителями.

И то, что давало городу жизнь, – рудник и цеха горно-обогатительного комбината. А также сопутствующие производства – мехмастерские, электростанция.

Ну и конечно, милиция – как без нее?

– Ну что, Ржавый, сбылась наша мечта? Свой срок оттянули, в вохре «беспорочно» отслужили, теперь в ментовке, как обещано. Хозяин наш порядок блюдет строго – раз указал, так попробуй не исполни, от Москвы до самых до окраин, сразу к нам «контингентом» попадешь. Казенное довольствие, квартира, мундир, питание – что еще человеку надо? И уважение – мы теперь государственные люди, а не кто-то там, хе-хе!

– Так, Седой, в этой дыре? Вот если бы в Москве или Питере – по Тверской или по Невскому так идти, как мы сейчас…

– Ну ты, Ржавый, скажешь – или забыл, что начальник говорил? Что в московскую или питерскую милицию отбирают – лишь кто в армии отслужил, и не ниже сержанта, а лучше фронтовик, и с наградами, ну и желательно, чтоб рост высокий, стать гвардейская. И конечно, русбою обучен, или хотя бы вот этой штукой владеть хорошо.

– Да ну ее, Седой, я попробовал, чуть себе башку не прошиб!

– Так каску надо было надевать, пока учишься. Мне вот осназовец показывал, как «восьмерки» крутить, или просто круги, а затем сложно, с перехватом из руки в руку.

– А это зачем? Даже когда просто крутишь – хрен кто с ножом сунется, или руку переломит, или башку пробьет.

– Ну, допустим, тебе надо в процессе пистолет из кобуры выхватить – вдруг за спинами тех, против кого ты, кто-то со стволом нарисовался? Да мало ли для чего – раз есть такие приемы, значит, надо.

– А интересно, кто такой инструмент придумал? Мне вот япошка из третьего отряда, ну тот, который «сенсей», лопотал – «нунчаки». А у нас в наставлении зовется просто: «палка двойная».

– А тебе не все равно? Тот, кто меня учил, у тех обучался, кого сам Смоленцев натаскивал. Так он говорил, что в русбой приемы входили и от других народов, если оказывались хороши. Может, у япошек и нунчаки – а по мне, инструмент, чтоб даже толпу антиобщественного элемента усмирить. Если только у них огнестрела нет, ну еще и длинный дрын опасен – а против ножа, кастета и просто с кулаками, да выходи ты на меня хоть вчетвером-впятером! Тут еще, конечно, двигаться надо, на месте не стоять. А еще лучше бить первому, чтоб сразу врагов минус один или двое.

– А все же жаль, что я с тем японцем потолковать по-настоящему не успел. Теперь уже поздно, возвращают их домой. Народ хороший, к порядку приученный. Как они памятнику кланялись – вот чинопочитание!

– Не понимаешь ты, Ржавый, высокой науки психологии. А по мне так все ясно – вот пригнали толпу, еще необмятых. Надо сразу их в рамки ставить – и вот приказали Ильичу на площади кланяться, а кто не станет, того накажут. А раз ты этому правилу подчинился – то и другому тоже, вот так и согнули под общий порядок. Что отбывают, жалко – хороший народ, понятливый. Чем-то на немцев здорово похожи. Теперь вот обещают китаез прислать, еще в большем количестве, тьфу!

– А что так – мы же их еще и не видели? Или снова язык учить?

– Блин, Ржавый, я сколько тебе говорил? Помню, вот политрук рассказывал, что японский язык сложен, даже писатель Лев Толстой его выучить не смог. А я с этими япошками отлично объяснялся – ну да, запомнились отдельные слова, как «хаджимэ» начать, «ямэ» прекратить – но вообще, я с ними по-русски, это им надо тебя понимать, если не хотят в шизо и без пайки. Согнем и китайцев, куда они денутся? Но не нравится мне, что нас предупреждали – китайцы японцев люто ненавидят, ну а те их. И что категорически нельзя их даже близко держать – сразу драка будет, лютая и со смертоубийством. А японцы, ты правильно заметил, с нами нормально – значит, китайцы наоборот? Вот и тренируюсь с палками, даже после службы – а ну как придется беспорядки усмирять?

– Так начальство не боится? А то бы еще «зверей» прислали, ОМОН. Про которых жуть рассказывают – что они при бунтах в зоне с бунтовщиками творят.

– Пришлют, когда жареный петух клюнет. Тут, что до ближайшего жилья километров двести степи, это, с одной стороны, хорошо, бежать даже дураку в голову не придет, ну если только в поезде заныкаться, так ведь все вагоны шмонают на совесть. А с другой стороны, не поймешь внутри, где зона, а где воля – и колючки нет, и бараки похожи, и ходят все без конвоя. Только и различаешь – кто прилично одет, тому козырнуть, а кто в рабочей робе, к тому со строгостью. «Гражданин, почему в рабочее время, па-апрашу командировочное, или отпускной, или больничный! Нет бумажки – самовольщик, пройдемте до выяснения!»

– Ага, а в выходные самая работа. Все на улицу валят или во всякие культурные места – а нам только смотри, чтоб не было хулиганства. Или того хуже – чтоб у кого-то «чистых» что-то не сперли, тогда вообще туши свет! Сначала нашего майора на ковер, затем он – ротных, ну а после и до нас доходит, «у нас тут что, чикаго?»

– Ну, у них в Америке, если по их же фильмам судить – вот привозили какой-то, помнишь? – так полная жуть! Чтоб мазурики целой бандой среди дня, на автомобилях, и из автоматов палят – ты у нас можешь такое представить? Вон, в прошлом месяце у инженера кошелек вытащили, так шуму было после – пока не поймали, кто уворовал! А у них воры и убивцы могут на воле ходить и даже с прокурором и полицейскими за руку здороваться, причем все знают, кто они, но не посадить, так как «нет доказательств». И это у них называется «политика» – ну вот ты можешь представить, чтоб у нас самого большого пахана и в депутаты? А у них запросто – украл гроши, тебя посадят, а украл миллион, поделился с кем надо, и ты уже уважаемый человек.

– Что говорить, поганая у них жизнь. Одно слово – мир капитала. Вот ни за что бы туда не захотел!

– Ну так ты подумай, Ржавый, чья возьмет? Вот на нас вся Европа накатилась – и где этот Еврорейх? Если посчитать, над кем мы вертухаили – над немцами, французами, итальянцами, поляками, венграми, румынами, кто там еще нам попадался? Японцы были, теперь ждем китайцев. Кто следующим будет – англичане, американцы, про всяких там негров и индусов молчу? До Всемирного СССР.

Томас У. Ренкин, бригадный генерал армии США (в отставке).

Из интервью журналу «Лайф» – записано в 1954 году

Мы отважно сражались – но Господь не послал нам победы. Не помню, кто из великих это сказал.

Зато я не забуду слова генерала Макартура – надеюсь, вы не подвергаете сомнению его признание лучшим полководцем Соединенных Штатов, как минувшей Великой войны, так и всех времен? – что мы победили, но обстоятельства оказались сильнее. «Как если бы на ринг, где вы почти уже нокаутировали противника, вдруг врывается толпа его дружков, да еще с ружьем» – это сказал после наш старина Дуг, непревзойденный гений войны.

Истина же такова, что во всех сражениях наш экспедиционный корпус одержал полную и решительную победу (над китайцами Мао). А несколько неудачных для нас стычек с русскими были не более чем боями местного значения, в которых мы не были разбиты, а отступили в полном порядке. И тот факт, что советская танковая армия так и не решилась перейти в наступление против нас, свидетельствует о том, что и русские считали нас опасным и достойным противником. Фактически у нас образовался позиционный фронт – при том что советских войск (а не каких-то китаез) против нас было вдвое, если не втрое больше. Но наша судьба была решена политиками. Ради мира и прогресса на земле.

Это был приказ из Вашингтона – и там говорилось не о сдаче в плен, а всего лишь об интернировании. Мы вынуждены были подчиниться. С утра 26 сентября в нашем расположении появились русские «делегаты связи» с рацией. Был согласован порядок – американские подразделения переходили через реку Тай-Хо на русскую сторону, по сохранившемуся железнодорожному мосту, и там, в указанном месте, оставляли технику и оружие, нас уже ждали грузовики и охрана. Первыми интернировались танкисты – генерал Уокер поначалу был против того, чтобы отдавать Советам новейшие «паттоны», но русские были непреклонны, и вашингтонские политики сдались, подтвердив эти наглые требования. Затем настал черед остальных.

Первая танковая, «железнобокие». Третья танковая. Одиннадцатая пехотная (бывшая десантная). Двадцать четвертая пехотная. Лучшие дивизии Армии США, прошедшие славный боевой путь, во Франции в сорок четвертом (обе танковые дивизии) и на Тихом океане (обе пехотные). Даже после понесенных потерь в нашем корпусе было свыше пятидесяти тысяч человек. К чести русских, они отнеслись к нам с должным почтением – без оскорблений, раненым оказали медицинскую помощь. И даже личную собственность не отбирали! Так что был и приятный момент – в том, что наш командующий, генерал Робертсон, приказал выдать людям не только жалованье за весь срок, но и сверх того фактически раздать все казенные деньги, чтобы не были конфискованы русскими.

А после он приказал сжечь все штабные документы. И застрелился. Жаль – он был истинный солдат Америки!

Нас долго везли по враждебной стране. Предупредив, что бежать бессмысленно и опасно. И подчеркивая, что русский конвой – это не столько для предотвращения бунта и побегов, как для охраны нас от китайского населения. Больше тысячи километров до Пекина – где нас должны были перегрузить в железнодорожные составы, а дальше отправить в один из китайских портов и посадить на суда, чтобы вернуть домой. Нас выгрузили на окраине и сказали, что путь до станции мы должны проделать пешком, «но там всего две-три мили». И раненые были от этого избавлены, а вот офицеры должны были идти.

И мы шли безоружные, в окружении русских солдат со штыками наперевес – через весь город Пекин! На нас смотрела толпа – и желтомордые не сомневались в сути происходящего: русские победители гонят пленников в свою Сибирь! Я видел презрительные взгляды и слышал оскорбительные крики. И там были газетчики с фотографами – которые снимали этот позор!

Тогда я обратился к старшему в русском конвое. Меня поддержали многие из наших офицеров, что шли рядом со мной – мы не подписывались принимать участие в том, что уронит престиж США, особенно в глазах китайцев! Мы сказали, что никуда дальше не пойдем. На что русский офицер ответил, что это наше право, но тогда те, кто откажутся, будут препровождены в лагерь и сидеть там еще бог знает сколько, ну а те, кто сегодня сядут в поезд, очень может быть, уже через несколько дней поплывут домой. И что о том будет объявлено всем – «чтоб каждый из вас решал сам за себя».

У нас не было сомнений, что очень многие, особенно рядовой и сержантский состав, выберут второе. Мы только что видели смерть своих товарищей, вдали от дома, и страстно желали лишь одного: скорее увидеть Штаты. Ну а русские, с их византийским коварством – что ж, еще придет время, когда они заплатят за всё. И мы думали тогда, что когда наш Дуг призовет под знамена, раз и навсегда решить проблему коммунизма – ему потребуются солдаты.

И мы продолжили свой крестный путь – под свист и улюлюканье беснующейся желтомордой толпы. Но уже в Чемульпо, при погрузке на корабль, я сказал русскому офицеру:

– Вы нас не победили. Наш президент приказал нам сложить оружие. Иначе мы, цвет и элита Армии США, прошли бы сквозь вас, как через форты Сталинграда.

На что русский лишь усмехнулся и ответил:

– Сталинград никогда не был крепостью, и там не было фортов. Просто мы знали там, что за Волгой для нас земли нет. Вы бы не прошли.

Валентин Кунцевич «Скунс».

5 октября 1950 года

Ну вот, дошли наконец! Наша земля – ничего, что вроде как и китайская. Наши тут стоят – значит, наша!

Что после того боя было – да много всего. Фрицев мы все же разделали. Хотя они тоже не дураки оказались – мы выдвинулись, чтоб их на пути к аэродрому перехватить, а они, в том городишке, где высадились, всех местных перебив (слава богу, что китайская территория, а не советская!), пошли к городу нашему. Хорошо, транспорта у них не было – даже реквизированного. И успели наши дозорные на джипах и заметить, и доложить. А после разыграли мы сначала игру в «кошки-мышки», джипы с крупняками на открытой местности против пехоты удачно работают издали, не вступая в ближний бой. А еще у нас были «ближние» рации на УКВ, так что мы могли координировать действия, у немцев же с этим было хуже – и загнали мы фрицев в низину между холмами, и накрыли там из РСЗО. После оставалось лишь зачистить – и обошлась нам вся баталия в тридцать два человека, считая и раненых. Двое наших, советских – Болт и Студент, оба из местных (этого времени) кадров. Но Васю Болтова я по сорок четвертому знал – на Одере живой остался, а тут словил из МГ, и «двухсотый»! Ну, мы тоже немцев в плен или не брали вовсе, или после отдавали местным китайцам. Если одиночкам и удалось убежать, то я им не завидую. Поскольку патронов и жратвы у них остаться должны совсем крохи. И кого после местные поймают – про тот фильм ужасов я уже рассказал!

Еще, нас на речке пытались остановить. Одно название, что река, лишь на подробной карте найдешь – но стоит там корыто, и даже с пушкой: американский десантный катер, переделанный для огневой поддержки, пиндосы такие тысячами клепали для высадки на всякие таравы и иводзимы, а после продавали или уступали союзникам. Пришлось на него последний залп РС потратить, накрыло так, что даже пленных нам не досталось. Но один труп точно на китайца не был похож – то ли командир от янки, то ли наемник, в Китае еще до войны европейцев немало осело, включая русских белогвардейцев, и тоже бывает, служат в воинстве Чан Кайши или кого-то из его генералов.

А у нас еще двое «двухсотых» и пятеро «трехсотых». Хорошо хоть, что на этот раз русских среди них нет. Только вслух такое произносить упаси боже – не один Ли Юншен по-нашему разумеет.

Когда шли уже по «нейтральной» территории – а она там может быть километров в пятьдесят, и даже сто, куда наши еще не дошли, а чановцев уже нет – нас атаковали «мустанги». Мы отбивались из всех стволов и одного завалили, но и у нас потери. Так что дошли до своих – хорошо хоть, без дружественного огня обошлось, и предупреждены были, и опознали – одиннадцать советских и пятьдесят четыре китайца в строю, включая легкораненых, и еще сорок два «трехсотыми» везем. Считая, что с американской базы вышло две с половиной сотни. Правда, тринадцать раненых сумели еще с маршрута отправить, ночью самолет приняв.

Еще из примкнувших живых осталось сорок девять. И бабы. Юншен, собака, ты кого в своем штабном «додже три четверти» вез? Нет, я понимаю, что командир, особенно в рейде, так бывает занят, что не до своих личных забот, так что денщик (называй как хочешь) это не роскошь, а необходимость. Но где в Советской армии ты видел ординарцев женского пола? Да еще двоих сразу. Я тебя не накажу лишь потому, что на исполнении тобой командирских обязанностей это никак не отразилось! И что эти не оказались чанкайшистскими или даже американскими шпионками – впрочем, наши особисты дома еще проверят! Но две – и как они друг другу глаза не выцарапали? Что, сестры? А ты их просто пожалел – ну-ну! Ладно, сгинь! И помни – что раз это твои подопечные, ты за них и отвечаешь!

Может, и ничего китаяночки – если их отмыть, причесать и одеть во что-то приличное, а не в солдатские обноски. Но не в моем вкусе совершенно. Хотя типаж, что мы обычно считаем «азиатским» – глаза узкие, лицо кирпичом – больше для монголов характерен. А у китайцев бывает и такое – голова удлиненная, лицо овал, черты тонкие, глаза большие – может, сестрички полукровки? Да нет, не побережье же, а глубинный Китай. Ну, совет да любовь – что «пожалел», не верю, это лишь мы, русские, можем из жалости приголубить всякую живую тварь, а у китайцев все прагматично. А еще моногамии у них нет – по крайней мере, в прежней традиции, мне Стругацкий рассказал: у мандарина вполне могло быть несколько законных жен, а про императора вообще молчу!

Отдельно везли пленных, шесть голов – тех, кто показался мне самыми интересными. Жалко, что полковника не было, про которого радист говорил – труп мы после нашли, ничего стоящего при нем не оказалось. И чего ты за кольт хватался, дурак?

Сам я в жизни иной, бесконечно далекой, расцвет Советской империи уже не застал, но слышал от других, старших, хотя бы от нашего «кэпа» Большакова, что, бывало, пересекались там наши спецы и их, в разных заморских странах. Конечно, и резались насмерть – но случалось, что и в разговор вступали. Как два белых сагиба среди дикарей – по просьбе законного (хотя и марионеточного) правительства, восстанавливаем порядок на территории, от всяких гнусных банд (вон они, на костре рядом кого-то жарят). Нет, дорогой советский камрад, я, разумеется, и близко не думаю, что вы к этому имеете какое-то отношение – конечно, вы просто идете своей дорогой и совершенно случайно завернули на огонек. Но если вы поможете мне выйти из этого приключения живым и целым, это будет вполне по-христиански – как сказал Господь, все содеянное вернется к вам сторицей. Кто знает, в каком положении вы окажетесь завтра – может, я буду мимо проходить, когда вас потащат на костер, или даже какое-то общее дело случится, мало ли как политики договорятся? Потому давай соблюдать правила – я не играю в партизана на допросе, ты не убиваешь без нужды. Перед начальством словечко замолвим и жаловаться друг на друга по гаагам не побежим. А если оба выживем и когда-нибудь снова пересечемся – будем помнить, что война войной, а политики – самые первые предатели и от нас всегда будут открещиваться. Мы же оба профессионалы на службе, верны присяге, и нет у нас личной вражды – от этого и исходим, окей?

Когда-нибудь и тут так будет, может быть. Но точно не сейчас! Поскольку у здешних советских минувшая война в памяти встает – перед которой все последующие войнушки, вроде Иранской или этой, выглядят бледно. И не поняли бы меня даже Мазур или Репей, вздумай я так любезничать с пленным фашистом. Это уже следующее поколение должно вырасти, Отечественную не прошедшее – для кого их личный опыт «построения социализма» во всяких там африках станет уже определяющим. Так что попадись мне этот полковник, разговор бы с ним был как с эсэсовцем – или ты нам рассказываешь все, что знаешь, по-хорошему, и тогда тебя, может быть, оставят в живых ради оперативного интереса, или, по крайней мере быстро и не больно убьют, или ты все равно все расскажешь в процессе походно-полевого экспресс-допроса, после чего легкая смерть будет для тебя милосердием. Ну а для нас самих – «если ты коммандос, то лучше тебе не попадать в плен», это какой-то англичанин сказал, в сорок втором. Хотя обычные английские пленные у немцев – и посылки от Красного Креста получали, и письма из дома, даже любительский театр могли устраивать на досуге. Но с коммандос, десантурой и диверсантами – обращение у фрицев было как с советскими.

Но эту битву мы выиграли. И похоже, что Третья мировая не начнется. Будет еще нудное разбирательство в ООН, и «много китаев, хороших и разных», и во Вьетнаме такая каша заварилась, и на Ближнем Востоке неспокойно, и в Иране что-то затевается – так что на век таких, как я, еще приключений хватит. И дохлых пиндосов, я надеюсь, тоже!

Завидую Стругацкому – уйдет на дембель, будет романы писать. Интересно, насколько от нашей реальности отличающиеся? Что-то мне кажется – вот не будет здесь дон Румата толстовцем.

И где-то в Америке.

Этот же день. И чуть позже

День, когда в Штаты вернулся Макартур-победитель.

Где победа? Так ведь и Наполеон из Египта вернулся с тем же результатом! Я не виноват, что Господь и обстоятельства не даровали мне победы! Но кто смеет сомневаться в моей преданности Америке? Что я был, есть и буду самым последовательным и непримиримым борцом с заразой мирового коммунизма!

Политики в Вашингтоне связаны протоколом и не могут сказать, что думают про злодейские козни красных? Но я-то не связан ничем! Пока не уселся в президентское кресло – а до выборов всего два года, и надо начинать сражаться за свою популярность уже сейчас! Чтоб газеты печатали такое:

«США не признают никаких территориальных присоединений к СССР после 1918 года. СССР является захватчиком по всем международным законам. Все правительство СССР, верхушка их партии, и все, кто им прислуживает – преступники, подлежащие суду Гаагского трибунала. А после – повешения.

Русские большевики совершили преступлений больше, чем Чингисхан и Гитлер с Наполеоном, вместе взятые. Оккупирована половина Норвегии, при крайне подозрительных обстоятельствах убит законный король Хокон Седьмой. Прибалтика и Украина оккупированы, расчленены, лишены национальной самобытности. Как до того были стерты с карты Казакия, Ингерманландия, Тартария, Помория, Сайберия, Тартария Каспийская – эти страны были покорены, а их гордые народы принудительно русифицированы. Растоптана независимость Грузии и Армении, светочей христианской цивилизации! От Турции отторгнуты Константинополь с Проливами – причем русские обнаглели настолько, что посмели запретить там свободное судоходство.

Неисчислимы страдания разделенного большевиками Китая. Уничтожена, отброшена в большевистскую дикость Корея. И даже в Европе – Германия, Польша, Италия, Румыния, Венгрия, Чехия, Словакия – насильно присоединены к коммунистическому лагерю, подобно тому, как Гитлер создавал свой Еврорейх!

Люди там загнаны в колхозы и лишены основных человеческих прав – свободы совести, вероисповедания, собственности на средства производства, свободы торговли. Они не могут жить там, где им хочется, – а лишь где укажет «пропиской» коммунистическая власть. Ежедневно права на жизнь лишаются тысячи – и многие лишь за то, что они смеют высказать свое мнение, отличающееся от указаний коммунистической власти, или иметь взгляды, противоречащие догматам коммунистической идеи. Такого государства, как Советский Союз, не должно существовать. Это государство – не людей. Это муравьи в человеческом облике, муравьи полуразумные, потому что они строят муравейник, а не человеческое общество. Договариваться с вами не о чем. С муравьями, захватившими пол-Земли, не разговаривают.

И я, Дуглас Макартур, говорю вам – мы вас одолеем! Потому что мы – разумные и свободные люди, а не муравьи. Мы победим вас, ядовитых полуразумных насекомых, рано или поздно. Этот мир поручен Господом нам – и вам не достанется. Мы вас уничтожим, всех. Мы придумаем против вас отраву!»

Какая это была речь! И мне плевать, как обозлятся русские – я не какой-то там норвежец!

– Сэр, население СССР и примкнувших к нему стран, по самым скромным подсчетам, превышает триста миллионов. Вы предлагаете всех их истребить? Напомню, что Гитлер был признан «величайшим злодеем нашего века» за гораздо меньшее! И как вы собираетесь это технически осуществить – если Еврорейх не справился с намного более легкой задачей?

– Вздор! Вы не учитываете, что с нами будут все, кто еще остался людьми на территории Зла, еще не успев превратиться в насекомых. Те, кто превыше всего ценит свою личную свободу, а не интересы муравейника. Хотя я допускаю, что месье Фаньер прав, и мы имеем дело с каким-то вирусом, поражающим в мозгу основные инстинкты, как, например, инстинкт собственности – и этот вирус весьма заразен. Ошибка Гитлера была в том, что он хотел всех «неарийцев» сделать рабами. Мы же предлагаем свободу всем, в ком еще остался человек. А потому я убежден, что Россия – это колосс на глиняных ногах – и стоит нам начать, даже многие русские, не говоря уже о покоренных ими народах, тотчас же восстанут и перейдут на нашу сторону! Ну а те, кому муравейник дороже – уже не люди, а существа! Вы будете жалеть полуразумных муравьев или тараканов?

Что же до тех, кто остался людьми – мы поможем им построить подлинную демократию! Каждая из наций, составляющих так называемую русскую, получит право на суверенную территорию и собственное правительство! Под нашим строгим надзором – чтобы это право не ущемлялось. Для этого между соседними государствами, или «княжествами», как привычнее русским, будут запрещены всякие экономические связи, перемещение населения и даже создание семей.

– Пан генерал, я представитель Польского правительства в изгнании. Как вы относитесь к священному праву польской нации на восстановление Великой Польши в границах 1772 года, от моря до моря? А также с Киевом и Смоленском, переданным нам в компенсацию за наши страдания?

– Господин генерал, я представляю «Свободную Норвегию». Что вы думаете по поводу того, что северные области России, после их завоевания вашей армией, должны будут переданы моей стране в компенсацию за русскую агрессию?

– Ваше законное право. Напомню, что не так давно, кажется в 1890 году, европейские державы постановили, что каждая из них имеет право на такой кусок территории Африки, для устройства своей колонии, на каком в состоянии реально обеспечить свое управление. На основе этого договора даже крохотная Бельгия захватила громадное пространство в бассейне Конго. Полагаю, что мы вправе рассматривать это как прецедент при колонизации России.

Дуглас Макартур был счастлив. Купаться в лучах славы, когда толпа ловит каждое твое слово – разве не в том подлинный смысл жизни политика? И высшая мировая несправедливость, что этим в преимущественной степени пользовались главы тоталитарных режимов, как тот немецкий неудачник, не будем называть имен, а президенты самой свободной и демократичной страны, Соединенных Штатов, никогда не были вождями нации! Так ведь кто-то должен стать первым – и какая кандидатура подойдет больше, чем полководец-триумфатор?

А когда пресс-конференция закончилась, к генералу подошел тот, кого Макартур знал как одного из представителей Хозяев Америки. Выразил свое восхищение – «Дуглас, вы истинный патриот!» – и, намекнув, что на персону генерала есть обширные планы у Больших Людей, предложил для начала пройти полное медицинское обследование – мы знаем об испытаниях, выпавших на вашу долю в Шанхае, и обеспокоены состоянием вашего здоровья, с радиоактивным облучением не шутят. Машина уже ждет, охрана тоже. А ваш адъютант и телохранители уже предупреждены.

Отдельная палата на девятом этаже военного госпиталя была комфортабельной, обед вкусным и дорогим. Но, к удивлению Макартура, дверь запиралась на ключ с той стороны – а рослые неразговорчивые санитары были больше похожи на тюремных охранников. И не было никаких обещанных медицинских процедур – как и возможности связаться с внешним миром. Генерал пытался браниться, протестовать, требовать – все было бесполезно. И никаких объяснений!

Похоже не на больницу, а на тюрьму – а если это и есть тюрьма? Кто бы посмел меня сюда бросить, кроме врагов Америки? А если… неужели ОНИ УЖЕ ЗДЕСЬ? Коммунисты, существа, зараженные красным вирусом, проникли уже и в Штаты! И отнюдь не на рядовые посты – если даже Те, Кто Все Решают… Что же делать, как предупредить ничего не подозревающий американский народ, Правительство, армию и ФБР?! А если и там инфицированные коммунисты?

Щелкнул замок, вошли санитары – двое! Сейчас они сделают ему укольчик – и он тоже станет красным? Не-е-ет!!!

Лощеный господин аристократичного вида скучающим тоном произнес:

– Жаль старину Дуга. Выжить под русской Бомбой – и умереть так нелепо?

– Вероятно, нервный срыв, – ответил доверенный помощник, только что доложивший о происшествии, – психика не выдержала. Такие испытания и груз. И это будет в газетах.

– Он и в самом деле кричал, что «коммунисты идут»? – поинтересовался «аристократ». – Или его последние слова были другими?

– Единственными свидетелями его последней минуты были сержанты Нэш и Хенсли, – сказал помощник, – но, по нелепой случайности, после окончания их смены… Они были приятелями, один подвозил другого, и их «форд» столкнулся с грузовиком. Никто не выжил.

– Неисповедимы пути господни, – произнес «аристократ», – что ж, Дуг уже в раю, по всем своим заслугам.

– Похороны по высшему разряду? – поинтересовался помощник.

– По самому высшему! – решительно сказал «аристократ». – Как подобает национальному герою Америки. И позаботьтесь о соответствующем освещении в прессе.

Прости, Дуглас Макартур, – но ты был слишком хорош для жизни земной. Таким больше подобает служить небесным примером для нас, живущих.

И никто никогда не узнает, сам ты выпал из окна, или… Даже я этого точно не знаю – а свидетели мертвы. Можно было устроить им перевод куда-нибудь на Аляску – ну а вдруг кто-то по дурости решит на сенсации заработать или даже шантажировать хозяев? Ведь Дуг все же был одним из нас, и его семье не понравится, узнай они достоверно – и последствия могут быть самыми непредсказуемыми. А умопомрачение, как и несчастный случай – в руках Господних!

А твой меморандум, твое политическое завещание, что ты огласил – вполне подойдет нам, как программа. Конечно, не подлежащая огласке – до лучших времен.

Генерал де Голль

Несчастная Франция! Последний бастион Запада против безбожного коммунизма.

Нет, генерал не был зоологическим антикоммунистом, как Макартур – чей скандальный меморандум уже напечатали все европейские газеты. Американцы всегда были и оставались провинциалами – для которых само существование чего-то им неподвластного казалось смертельной угрозой. Ну а де Голль, проведя несколько месяцев в СССР (в этой исторической реальности), находил коммунистов (и советских, и вообще) вполне достойными людьми, с которыми можно и нужно сотрудничать. А вовсе не эталонными чудовищами с американских карикатур.

Коммунисты были даже полезны – в пределах допустимого и пока знали свое место. Как противовес ультраправым и американцам – ведь Франция все-таки пока еще не протекторат США? Но они были категорически неприемлемы в качестве победителей, обладающих монополией на власть и диктующих общие правила. Которые по самой сути своей противоречили главным западным ценностям. И пусть пока в Германии, в Польше, в прочих странах, захваченных Советами, нет тотального «околхоживания», напротив, мелкие фермеры, торговцы, хозяева магазинов, ресторанов, гостиниц и мастерских даже приветствуются, но ведь и в России было такое время, НЭП, и что стало после? Сталин умен – сейчас он уничтожает наиболее опасных противников, крупный капитал, фабрикантов и банкиров. После дойдет очередь и до мелочи – и кто тогда сможет этому помешать?

Немцы счастливы под русским игом? После того, что ожидали, как русские в отместку будут их жарить живьем или массово гнать в Сибирь! Кроме того, пруссаки всегда любили ходить строем. Итальяшек не сгибал только ленивый – ну о прочей мелкоте, всяких там поляках, и говорить нечего! Но французы ведь не таковы!

Отчего во французской армии очень долго не вводили полевые кухни, уже состоящие на вооружении и в Германии, и в царской России? «Француз по своей природе индивидуалист, и всегда предпочтет есть суп по собственному вкусу, из котелка над своим костром». Это было – пример полуанекдотический, но весьма показательный. Стадность (или коллективизм, если так угодно), привычная немцу или русскому – абсолютно не подходит французу! А потому коммунизм для Прекрасной Франции – это будет ужасно!

И Макартур – страшно представить, что было бы, стань он президентом! – все же верно заметил суть. Есть два типа общества: где приоритет – это личная свобода каждого гражданина, или, напротив, общие интересы. Причем в последнем случае общество может быть и несправедливо, и абсолютно безжалостно к отдельному человеку, но по-своему право: ради общего блага раздавить одного не только можно, но и нужно. И что существеннее, и страшнее, такое общество может быть успешнее свободного – поскольку лучше управляемо и позволяет в критические моменты концентрировать все силы и ресурсы на жизненно важном, «все для фронта – все для победы». Вот отчего русские победили в войне – хотя еще двадцать лет назад уступали и Америке, и Германии, и Франции и в промышленной и в военной мощи. И этой способности русских – мы, Запад, категорически недооценили! Мерили их своей меркой – по которой любая «свободная» страна, оказавшаяся в 1941 году на месте СССР, неминуемо была бы раздавлена.

А Советы не только выстояли – но и подмяли под себя Европу. И что хуже, их модель, их принцип, стали привлекательны и для тех, кто раньше был «свободным». Дошло до того, что кое-кто в Лондоне (и наверное, за океаном тоже) всерьез поверил в связь Сталина с пришельцами из будущего! Но де Голль видел своими глазами, в чем русский секрет – без всякой мистики и фантазии. Когда люди в массе (а не только верхушка) искренне желают что-то сделать для своей страны, ставя общий интерес выше личного. Когда им (вне зависимости от богатства и знатности, а исключительно по таланту) поголовно открыт доступ к самому лучшему образованию, то это выливается не только в фанатизм солдат «стоять насмерть» и «ударный» труд в цехах и на полях, но и в инициативу и изобретательность, нахождение новых лучших путей и оптимальное использование ресурсов. А советский строй по самой сущности исключает кризисы наподобие Великой Депрессии. То есть для страны, государства в целом – он имеет явное преимущество. И весьма благоприятен для низших классов общества. Но категорически не подходит для высшего, образованного класса!

Свобода, равенство, братство – про второе и третье пока промолчим, а вот либертэ – это святое право каждого француза (да и вообще человека свободного мира). Отслужив общему благу оговоренный срок, ты имеешь полное право жить дальше в полное свое удовольствие – если, конечно, у тебя есть на это деньги. Как Тартарен из Тараскона – эта книга была для де Голля одной из любимых, с юности. Развлекайся, путешествуй, играй – или открой свое собственное дело, коль желаешь пустить капитал в оборот – живи свободным, никому не обязанным, не зависящим ни от кого. Государство обязано лишь оберегать меня от врагов внешних и преступников, доставлять мою почту, предоставлять некоторые услуги и не вмешиваться в мои дела. Ну а те, у кого нет денег на такую жизнь, как правило, не имеют и духовного развития, такой жизни требующего. Так было прежде – пока не появились коммунисты, черт их побери!

Но – конкурентоспособность, горе слабейшему! Закон Дарвина действует не только в живой дикой природе. Не станет ли победа Советов в этой войне – концом прежнего западного мира? Коммунисты (и советские, и наши) могут быть вполне приличными людьми – беда лишь в идеалах, которые они исповедуют. И видимых результатах их политики – достаточно взглянуть на Германию, уже успевшую нарастить и мускулы, и жирок после такого разгрома, и несчастную Францию!

Если они снова решат на нас напасть – о том лучше не думать! В 1914 году Франция выставила по мобилизации пять с половиной миллионов солдат, в 1939-м чуть меньше пяти миллионов, одни лишь сухопутные войска в метрополии, 92 дивизии. Теперь же, начнись завтра война, число дивизий и до полусотни не дотянет. Французские финансы в тридцатые годы были в несравненно лучшем состоянии – а современную дивизию со всей положенной техникой обойдется гораздо дороже оснастить, обучить, содержать и поддерживать боеготовность, чем пехотную дивизию 1914 или даже 1939 года. Обратиться за финансовой помощью к США – так американцы сами предлагали, вот только на абсолютно неприемлемых условиях: все вооружение и техника должны закупаться исключительно у них, что гарантированно убьет то, что осталось от французской военной промышленности; аналогично с техобслуживанием и запчастями – то есть с возможностью в любой миг перекрыть кислород; также между Францией и США должно быть заключено секретное военное соглашение, взамен французского членства в Атлантическом альянсе, по которому ВВС и ВМС США фактически получали свободный доступ на французские военно-воздушные и военно-морские базы, как в метрополии, так и на заморских территориях, ну а американские военные представители «для координации» входили во французские высшие штабные структуры; было еще и в-третьих, и в-четвертых, и в-десятых – то есть в военном отношении Франция оказывалась в полнейшей зависимости от США. С сохранением опасности быть вовлеченной в большую войну исключительно по решению, принятому в Вашингтоне!

Де Голль твердо знал одно: Франция должна снова стать великой. Стать в мире силой, с которой считаются. Подняться – подобно тому, как восстала из пепла Россия после революции и гражданской войны. А ведь русские при Ленине были в гораздо худшем положении! Весь мир был против них, кредитов не давали, угрожали войной – надо было уже тогда всемирным «крестовым походом», интервенцией, кардинально решить русский вопрос! Франция же и сейчас остается второй империей мира, после англичан. И третьей по силе в Европе – после Германии и Великобритании (если СССР не брать в расчет). Стать богатой и преуспевающей – и не американским протекторатом, а самой по себе.

Но для этого прежде всего нужен классовый мир! А с этим было плохо. Тупые заокеанские лавочники, неужели вам так нужна коммунистическая революция в Прекрасной Франции, а ведь вы делаете все, чтоб ее приблизить! Хотя казалось, что мы договорились, и вы все поняли. «Белый Легион» – то же самое, чем в Норвегии был «Асгард», организация истинных французских патриотов, под покровительством ЦРУ и конторы месье Рибьера – достоверно известно, что этому мерзавцу американцы платят вдвое против его положенного жалованья начальника моей контрразведки. Задумывался как противовес коммунистам – но вместо того, чтобы тихо сидеть на цепи и кусать, лишь когда велят, сначала «несчастные случаи» левым деятелям устраивали, затем «пропал без вести – тело не нашли», а теперь и трупы на улицах, причем фрагментами со следами пыток; да еще и прямой уголовщиной не брезгуют при случае – рэкетом, грабежами – а Рибьер все это покрывает. Результат же – мало того что, при чтении секретного доклада о положении в департаментах волосы дыбом становятся: уже есть муниципалитеты и целые департаменты «красные», где местная власть и полиция или прямые ставленники левых, или предпочитают им не мешать – и департаменты «черные», где, соответственно, наоборот. Так теперь выясняется, что «Легиону» еще и скрывающийся в норвежском подполье Гиммлер приказы отдавал! Что очень похоже на правду – хорошо известно, что в «Легионе» за публика, с каким прошлым и убеждениями – коммунисты недалеки от истины, когда их всех поголовно «нацистскими недобитками» называют. Но это и многим чинам в армии и жандармерии очень не понравится, даже тем, кто никак не коммунисты – одно дело, висельники в подчинении, на чье грязное прошлое пока глаза закрываем, чтоб резвее служили, и совсем другое – самим оказаться под тайной властью нацистов; французы еще зверств Достлера не забыли!

Война на пороге. Даже не Третья мировая – гражданская. Точно так же в Испании было, с тридцать первого по тридцать шестой, до того как полыхнуть. Убивали политических противников прямо на улице среди дня, взрывали дома динамитом, похищали, пытали – при полном бессилии или сочувствии властей и полиции. Вот только внешний расклад был другой – сейчас, как начнется, за красных войдут не интербригады и малое число русских «добровольцев», а Советская армия с Красным вермахтом, ну а за «белых» не пара итальянских дивизий и легион «Кондор», а Армия США. Причем, поскольку над американскими военными «успехами» сейчас злословят даже в Лондоне после «парада победителей» в Пекине – репортажи с фотографиями появились в газетах практически в один день с речью Макартура, то более чем вероятно, американское военное участие сведется не к высадке десанта, а к атомным бомбежкам французских городов, захваченных красными. И русские тоже ответят, пятьсот килотонн на Париж, это страшно будет представить – причем, глядя на Китай, с держав станется и договориться: свои территории не трогаем, воюем исключительно «на ринге», то есть внутри французских границ, окей? Если Франция сейчас даже не член Альянса, то и объявлять Советам тотальную войну не обязательно. А что от Франции после останется радиоактивное пепелище, усеянное сожженными трупами, это никого не волнует – война до последнего француза ведь лучше, чем до последнего русского или янки?..

Франции нужно много денег. Нужна богатая экономика и сильная армия. Военный паритет с державами не фантастика, если удастся свой атомный проект сделать – если мы будем иметь сто Бомб, то любой агрессор, даже имея их тысячу, поостережется на нас нападать: ста Бомб хватит, чтоб нанести врагу неприемлемый ущерб, в то время как для полного разрушения Франции тысяча Бомб совершенно излишня. Но для этого опять нужны деньги, много денег. И не только на бомбы, но и на их носители. Как американцы умудрились сдать советским свои новейшие реактивные бомбардировщики – фотография во вчерашней «Правде», В-47 на аэродроме под Москвой, причем на этот показ даже военно-воздушных атташе пригласили, и американского, и всех европейских стран! Но Франция еще имеет хороших авиаконструкторов и инженеров – реально создать реактивные бомбардировщики, по летным данным превосходящие русские «миги»? Месье Марсель Дассо, вчера приглашенный на беседу в Елисейский дворец, утверждал, что такое возможно – если ему финансирование дадут. И, ради поддержки отечественного авиастроения, подпишут контракт на реактивные истребители «Дассо-450» (примерно равен Ф-84). Истребители нужны – в строю сейчас в подавляющем большинстве поршневые «мустанги» и «тандерболты» прошлой войны, есть сотня британских «вампиров», да американцы соблаговолили продать столько же Ф-80 (конечно, за очередной свой кредит), но где деньги взять? Все, что в бюджете осталось – поглощает Индокитай. И конца не видно.

Как это ни прискорбно, из Вьетнама придется уйти. При всех политических издержках – альтернативы просто нет. Заодно кинем кость своим левым. И советским – приславшим очень резкую ноту «по поводу участия частей французского Иностранного Легиона в боях на стороне Чан Кайши». Признаем независимость пока что Тонкина и Аннама[178], а вот с Кохинхиной[179], Лаосом и Камбоджей можно и посмотреть. И мы не отвечаем за китайцев, зверствующих в северных вьетнамских провинциях не хуже достлеровских карателей. Хотя отчего лишь в северных – как говорят русские, «так не доставайся же ты никому». Проклятые янки, с такими союзниками никаких врагов не надо – если Британия сумела из Индии уйти и одновременно остаться там высшим арбитром, хозяином собственности и поставщиком товаров, то во Вьетнам тотчас же американцы влезут, да они уже там. Что ж, остается утешиться мыслью, что освободившиеся деньги и ресурсы пойдут на укрепление французской империи в других местах – например, в Африке давно пора порядок навести, вернуть недополученные доходы.

Пьер, ну что там еще? Последние новости – что-о?!! Эти недоумки из «Легиона» устроили шабаш возле советского посольства?! Да еще пытались здание поджечь и орали «советских – на фонарь»? Больше десятка полицейских избиты, а четверо искалечены. Из Москвы ноту уже прислали?

Что ж, вот и повод. Поступить со всеми возмутителями спокойствия как мой сосед каудильо. Прижать, разогнать к чертям любые вооруженные банды – и правых, и левых. Оставив оружие и право на применение силы лишь за армией и жандармерией – стоящих вне политики, а исключительно на страже порядка. Поскольку именно порядок, а также собственность, религия, семья – это то, на чем стоит наше общество и в чем сейчас со мной будут солидарны большинство французов.

Правда, для того нужен пустяк – договориться с СССР и США, чтобы они не возражали против разоружения своей креатуры. Но смею предположить, что ни Москве, ни Вашингтону не нужна сейчас Третья мировая. И сумели же договориться о том же касаемо Испании пять лет назад?

А против таких, как Рибьер, – придется опереться и на толпу. Ради будущего торжества свободы – примерить шапку дуче. Надеюсь, что кончу я не так, как он?

Обращение к нации. Французы! Левые или правые, вы прежде всего граждане Прекрасной Франции. И если экстремистам нужны великие потрясения – то нам нужна Великая Франция, сильная, богатая, свободная.

Лидия Чуковская.

Ленинград, октябрь 1950 года

Это был ад. Проклятие. Крах всех надежд.

Американцы сдулись. Слились. Оказались слабаками. Их прогнали по Пекину, как диких животных – и теперь, без сомнения, сгноят в ГУЛАГе. А единственный их вождь, генерал Макартур – сломался и покончил с собой, не желая слышать про этот позор! Америка пошла на мир, уступив СССР по всем пунктам – признав советские захваты в Норвегии, Маньчжурии, Корее, Китае. Или же свободные страны ценят жизни своих граждан куда больше, чем диктатуры? Не хочется думать, что Соединенные Штаты, надежда и опора демократии – оказались нацией трусов!

А здесь празднуют победу. Только салюта не хватает – а так счастливые лица, радость, иллюминация вместо затемнения. Девушки в лучших нарядах, под руку с офицерами – на взгляд Лиды, заняться проституцией было более нравственно, чем восторгаться героями-победителями этой войны. Уж лучше американские бомбы на этот проклятый город, и пепел, и трупы – чем эта постылая работа в госпитале и шестиместная комната в общаге! Даже не медсестрой или фельдшером – а чем-то между уборщицей и санитаркой. И ни минуты побыть наедине с собой – разве что по улицам болтаться, так холодно уже и мокро. Скорее бы вернулась Анна Андреевна, тогда можно у нее пожить!

– Чуковская! К начальнику тебя.

Что-о? Господи, за что мне такое наказание! Мы тут как крепостные – даже место работы не выбираем, вот захотелось кому-то – и тебя, как вещь, взяли и переставили на другой участок. И ведь не отказаться – в статусе «принудительно трудоустроенной» за это сразу статья, и на 101-й километр, ну а там в сельскую больницу распределят! Ничего, мрази большевистские, вам это все припомнится!

Это был даже не госпиталь, а дурдом! Со стальными дверями и рослыми злыми санитарами (и санитарками, в женском отделении), низкие потолки словно давили на голову. А работа та же – вымой, принеси, убери. Хождение по кругам ада. Господи, дай мне силы это перенести!

Хотя и в Бога Лидочка не слишком верила. После того, как Церковь (причем не только в Москве, но и в Риме!) пошла на сговор с безбожным коммунистическим режимом. Променяли веру на пирог!

– Чуковская! Сегодня тебе убирать в блоке два-сто.

Судя по номеру, второй этаж. Но в общем коридоре не было палат с таким номером – оказалось, надо спуститься на первый, пройти по лабиринту коридоров и в конце подняться по узкой лестнице. В предбаннике у стола с телефоном читала книжку дежурная медсестра. Стальная дверь, за ней коридорчик, всего две палаты с номерами 101 и 102 и санузел.

– Из сто второй вчера увезли. В сто первой пока живая. В разговоры не вступать – вообще, подруга, чем меньше ты будешь смотреть и запоминать, тем лучше для тебя. Если что – меня зови.

Лиду удивило, с каким равнодушием сестра сказала, «пока живая». Дверь захлопнулась со звуком, будто щелкнул затвор. Окон не было, тускло горели слабые лампочки, а еще стоял запах, хорошо знакомый по госпиталю: крови, гнилого мяса и смерти. Подавляя брезгливость, Лида прошла к раковине, налила в ведро воды, намочила тряпку. Быстро пройтись по полу и назад – вряд ли тут будут сильно придираться к качеству работы?

– Кто тут? Ты новенькая? Я тебя не знаю.

Тело на кровати – женщина, судя по голосу, молодая. Лицо в ужасных кровавых язвах – увидев, Лида еле сдержала тошноту. А вдруг это заразно – близко не подходить!

– Маняша, из соседней, жива еще?

Лида отрицательно мотнула головой.

– Отмучилась, значит. Скоро и мне. Не бойся, не заражу. Это не инфекция.

Лида пожала плечами. Странно – женщина вовсе не была похожа на сумасшедшую, уж на них Лидочка уже успела насмотреться. Но тогда – что она делает здесь?

– Я – Елена Осипова. Ты что, не знаешь? А в тридцать четвертом мой портрет в «Правде» был, на передовице! Я была делегатом Семнадцатого съезда. Орденоносец, коммунистка. А до того – в двадцатом, выводила в расход белых гадов! С девяносто восьмого года я – ты мне не веришь? А зря!

Поверить было трудно – даже с обезображенным лицом женщине явно нельзя было дать пятьдесят два года! Может, это и есть ее диагноз – кто-то себя Наполеоном мнит, а кто-то делегаткой съезда? Но отчего тогда секретность и отдельная палата? Или большевики боятся дискредитации советской власти – а в самом деле, отчего всяких там в палатах хватает, но вот ни одного «товарища Сталина» нет? Наверное, оттого, что такого пациента бы не в дурку повезли, а сразу в «Кресты»?

– А в вечную жизнь и молодость веришь? – спросила женщина. – И правильно, что нет. А я вот поверила и согласилась. Теперь подыхаю – отработанным материалом! А так хотелось увидеть – победу коммунизма и всемирный СССР! Завтра или послезавтра умру – видела уже, как это происходит. На лицо мое смотришь – а внутри у меня то же самое. Если тебя когда-нибудь к вышке приговорят и предложат медицинские эксперименты взамен – не соглашайся ни за что. От пули помирать оно куда легче. А я ведь по накатанной шла, не подопытной – те передо мной были, на которых проверяли. Думали, что нашли путь – а оказалось, что лишь срок чуть дольше. И мозг сгнивает последним – так что я сейчас в здравом уме, и почти до самого конца так буду. Господи, за что – вот никогда не верила, что ты есть, но неужели правда? И не может одна душа в двух телах сразу существовать!

Лида колебалась – бежать, зовя санитарку, или остаться послушать еще? Любопытство все же взяло верх.

– Я все равно сдохну, мне терять нечего, – сказала Осипова, как обрубив концы, – тебе расскажу, слушай. Пусть люди знают. Господи, я, коммунистка со стажем, к тебе обращаюсь! Если согрешили мы против того, что тобой заведено, прости! А ты – с тем, что я расскажу, делай что хочешь! Ты образованная вообще?

– Высшее у меня, – ответила Лида, – литературное. А здесь оказалась – долгая история.

Не надо – про наказание и исключение из Союза! А вдруг тогда эта большевичка замкнется – враг! И ничего не скажет.

– У англичанина Стивенсона есть про Джекила и Хайда, – сказала Осипова, – так это правда. Есть такое, что тебя или меня можно «переписать». Память, характер – все! – в новое тело. Как содержимое книги на новую бумагу. Отчего, ты думаешь, я здесь лежу – а где еще в мозгах копаться? Причем умение это – не отсюда! Слухи ходили разные – и про людей из будущего, и про марсиан, и даже про нечистую силу, но все сходились, что это нам передали. А люди ли и с какой целью – не знаю!

Лида слушала, затаив дыхание, – это казалось невероятным! Что можно, оказывается, «подселиться» в мозг к кому угодно – и все его секреты тотчас станут известны. Причем если этот второй – Осипова назвала его «всадником» – будет просыпаться лишь на короткое время, то первый, носитель, будет и не подозревать, что стал невольным шпионом, какое поле для иностранной разведки! А еще можно при «подселении» и возвращении быстро обучаться, заимствуя готовые чужие знания и опыт. А главное – казалось бы, открывается дорога к бессмертию: если время от времени «переписываться» в новое, молодое тело – конечно, при этом личность прежнего владельца приходится уничтожать!

– Нам говорили, дело на контроле у Самого. Чтоб лучшие партийные товарищи, самые заслуженные кадры, стали вечными. Чтобы тех, кто недостоин – предателей, врагов, но здоровых физически – не убивать, а отдавать донорами. Какое общество тогда будет – где самые лучшие будут вечно жить, а всякая гниль в отбросы! И уж конечно, на войне – искалеченного или безнадежно раненного солдата «переписать» в новое тело, взятое хоть у пленного – и снова в бой! А оказалось – нельзя. При подселении, если убрать подлинного хозяина, тело становится нестабильным – гниение заживо, хотя и медленнее, чем у трупа. И никто не знает, как избежать – в солдата, чтоб еще месяц-два сражался, это все лучше, чем сразу похоронить, терпимо. А для неограниченно долгого существования – нельзя! От ста до ста пятидесяти суток, срок индивидуальный. И сокращается, если повторять – так что если менять тела через месяц, все равно бессмертия не будет! И как ни стараются, сколько подопытных погубили, взятых из лагерей, – лишь увеличить срок удалось, поначалу вообще едва месяц был. Нужен был результат, начальство за свою шкуру боится – и вот, когда подопытные три месяца были здоровы, зарядили уже нашу партию, не лагерных, а добровольцев. Дура я была, бессмертием соблазнилась! Двенадцать нас было, шестеро мужчин, шесть женщин. Остались лишь я и Маня, женщины более живучи… теперь лишь я одна, последняя. А там, наверху – наверное, новую партию готовят. Будьте вы прокляты все! А ты – передай. Чтоб люди знали. Может – мы и впрямь против Бога идем, нельзя такое человеку, не по правилам! Или же… Подселять легко, это даже не в клинике можно сделать… если что, запомни, никогда не пей с незнакомыми… да и со знакомыми тоже, даже стакан воды… не позволяй сделать себе укол и не смотри в глаза. А вот убрать из живого тела прежнего владельца, при подселенном «всаднике», это куда труднее. И заранее это нельзя – старый владелец как якорь нужен, что ли… Иначе – в идиота, пускающего слюни, проникнуть легко, но не закрепиться, не остаться. Даже в пьяного – намного труднее.

«Откуда она все знает? – с неприязнью подумала Лида. – Не все говорит большевичка, не просто добровольцем она была, а прежде среди тех, кто жертв отправлял на эксперименты, смотрел и записывал! Получила теперь то же, что они – воздалось по заслугам! Но боже, если это правда – то что делать?!»

– Больно! – сказала Осипова, все так же не поднимая головы от подушки. – Как больно. Позови кого-нибудь… опия дайте, аа-аа! Больно!

Подхватив ведро и швабру, Лида вылетела из палаты. И заколотила в дверь.

– Ну чего там? – лениво спросила дежурная. – Орет? Сейчас укольчик сделаем, успокоится.

И стала набирать номер на телефоне.

– А ты закончила? Тогда иди. Дорогу сама найдешь?

Приключения Лиды на этом не закончились. В конце рабочего дня ее вызвали в кабинет главврача. Кроме него, присутствовал товарищ в штатском – который, однако, вел себя здесь как хозяин.

– Гражданка Чуковская, что вы можете сообщить мне о происшествии в «сотом»?

– А какое происшествие? Убирала, как положено. Лежала какая-то в палате, так я к ней и подходить боялась. Затем она начала орать, я вышла и доложила дежурной. Всё!

Штатский задал еще несколько вопросов. Но Лида держалась роли туповатой и ничего не понимающей особы – насмотрелась в общежитии на таких, вчера приехавших из деревни! Штатский с прищуром взглянул на главврача.

– Я понятия не имел, что она беспартийная! – почти в истерике выкрикнул главврач. – Договаривались, как обычно, кого-нибудь из сознательных на подмену. А прислали…

– Разберемся, – пообещал штатский. – Ну что ж, Николай Иванович, к вам претензий не имеем. А ты, – тут он обернулся к Лиде, – для начала подпишите вот здесь, подписка о неразглашении. И чтоб тебя тут духу не было через пять минут – собирай манатки! В госпитале доложишь, что нам не подошла. И помни, что разглашение – уголовно наказуемо. Свободна!

Лида шла по улице Декабристов. Моросил дождь, но она не замечала. В ее воображении вставали ужасные картины.

Например, регулярная проверка лояльности. Когда дежурный капитан ГБ подключается к твоим мозгам – и от него ничего не укрыть! Все твои личные тайны, маленькие секреты – достояние кровавой гэбни. Которая будет оценивать, что тебе за это положено!

А что положено? Лояльным – бессмертие, а что-то позволившим себе – в доноры, отдать свои тела «более достойным»? Так вот зачем коммунистической власти культ физкультуры и спорта, чтоб было здоровое тело! Для того из партийных товарищей, которого признают заслуживающим, в нем твое место занять!

И ведь при этом – любая оппозиция, не говоря уже о сопротивлении, будет мгновенно выявляться и уничтожаться! То есть большевистский режим обретет стальную устойчивость. При вечном товарище Сталине и прочих вождях!

И не только внутри страны. Господи, а отчего это даже папа римский стал таким другом СССР? А разбитая Германия и не помышляет о мятеже? И даже в США не решаются поставить советское быдло на место?! У них умер прежний президент, Стеттиниус – отчего? А сколько проживет новый? То есть Советы на пути к реальной власти над миром – если уже не захватили? Отчего Макартур, генерал и герой, шагнул в окно – неужели он увидел и понял?

Господи, это даже не диктатура! Даже Гитлер не мог контролировать мысли своих граждан. А Советы, значит, смогут – и любой протест, несогласие против них, даже в мыслях, будет обнаруживаться и караться! Неблагонадежен – и в доноры тел тебя, без всякого суда! Преступление в мыслях – мыслепреступление – будет даже не влечь за собой смерть, а само являться смертью: если ты что-то не так мыслишь, значит, не имеешь и права жить!

Что это – продмаг? В кошельке нашлась четвертная. Бутылку «сучка» пожалуйста![180] Продавщица взглянула с удивлением – Лида была единственной женщиной в очереди, но спорить не стала. Лиде же было плевать, что подумают – она тут же открыла бутылку и приложилась из горла. Теперь не «оседлают»!

Только не сдаваться! Внутри этой страны надежды нет – значит, надо чтобы узнали иностранцы. И объявили наконец войну этой проклятой власти – пока свобода в этом мире еще есть!

Из оперативных донесений

…объект «Вобла», придя на работу в состоянии алкогольного опьянения, в ответ на замечания старшей по смене, ответила нецензурной бранью и высказываниями, которые можно трактовать как антисоветские. Была отстранена от работы с проставлением прогула, лишением премии и предупреждением, что за повторный проступок последует увольнение по статье.

Попыток установления новых контактов, в том числе с иностранцами, не замечено.

И снова Лида Чуковская

Все вокруг под контролем. Власть знает о нас всё! И внушает всем, чтобы ее любили. А те, которые без внушения, а сознательно – самые подлые и опасные!

И среди них те, кого Лида совсем недавно считала самыми близкими людьми, разделяющими ее взгляды, – отец и Анна Андреевна. Не иначе Лазарева в тот раз провела «проникновение», ведь ее слова были так похожи на гипноз – и еще целую сумку продуктов притащила, которые мы съели. Дефицитных, дорогих – с чего бы это? Значит, там было что-то подмешано! Точно, было – если отец и Ахматова сразу стали к большевикам относиться по-другому! А Лида почти не ела – вот что-то удержало дешевую подачку принять! А ведь жили несытно… с трудом тогда удержалась! Страшно представить, что было бы – вот съела копченую колбасу и лосося, выпила бы вино – и стала убежденной коммунисткой!

Только водка спасает. Но хватит ненадолго – двадцать один рубль за бутылку в день при зарплате триста тридцать в месяц. И Зинаида Павловна, змея, сучка – грозит: «Еще раз пьяной на работу придешь, уволю!» А со статусом «принудительно трудоустроенной» – это признание уже не тунеядкой, а саботажницей, то есть 101-й километр, в колхоз Красное Вонючкино загонят, самое дно! А трезвой прийти – в мозги влезут. Что-то слишком легко из дурдома отпустили, разбираться особо не стали – и правильно, зачем следствие учинять, если можно по-тихому и гарантированно в голову проникнуть, и ты уже «за Родину, за Сталина»?

Дочка, Елена, Люшенька… Сейчас учится в Москве, в университете – но всегда понимала мать. Однако и тут проклятая Совдепия, в лице Лазаревой, нанесла подлый удар – такие, как эта тварь, гораздо опаснее тупых палачей! Отец в Москве, Люша в Москве – и Лазарева там же, она в Ленинграде была наездом. Кто еще мог так повлиять на отца, что он категорически отказывается даже письма передавать – «Люшеньку тебе за собой в пропасть утянуть не дам». А впрочем, может, это и к лучшему – с учетом того, что сегодня будет?

Анна Андреевна – хотелось бы верить, что ей правили мозги. А не сама она предала, в твердой памяти и здравом уме. Только что вернулась из поездки на Север, была там в море на подводной лодке, которая топила корабли, несущие нам свободу! Получила за это медаль, и гордилась этим! Да еще собирается стихи о том написать! И даже не стала Лиду слушать, и от предложенной водки отказалась, высокомерно брови подняв. «Милочка, да вы пьяны – вон из моего дома!»

Лазарева говорила – что есть добро: существование населения этой проклятой богом страны, и армия, которая это существование оберегает. Значит, истина в том, что этот народ не должен жить! Пусть сюда сбросят атомные бомбы, оставят выжженную пустыню, чтоб после кто-нибудь заселил эти земли заново – зато мир будет спасен от кошмара копания в мозгах! Что сдохнут такие, как Лазарева – отлично! Отец, Анна Андреевна – простите, но я вам говорила, кто не с нами, тот против нас. Люшенька, дочка – прости. Если есть тот свет, и мы там встретимся – я верю, что ты меня поймешь!

Было страшно. Что в голове уже копаются – и капитан ГБ уже прочел, что она собирается совершить. Тогда ее схватят на улице сразу. Но это все же лучше, чем не делать ничего и подчиняться, подобно барану!

Лида писала, тщательно подбирая слова. На вопросы соседок по комнате отшучивалась – новая повесть! Завтра вечером я вам ее вслух прочту – ну а пока потерпите. Не зная, что «завтра вечером» уже не наступит – по крайней мере, для нее самой. Запечатанный конверт она положила под подушку, чтобы никто не мог незаметно взять, вскрыть и прочесть.

Утром на душе было удивительно спокойно. Как у Жанны д’Арк накануне костра. Затем снова накатил страх – ведь для задуманного нужна ясная голова, пьянчужку и слушать не станут, если даже Анна Андреевна – «вы пьяны, вон из моего дома». И если как раз в эти минуты кто-то проникнет в мысли… но обратной дороги уже нет! Даже если сжечь, уничтожить письмо – при «копании в голове» чекисты узнают о том, что было в конверте. И тогда – та же смерть, но бессмысленная и ничего не предотвращающая.

Нет оружия. Нет знакомых иностранцев. Но не бывает и безвыходных положений! Придя в госпиталь, Лида проникла в кладовую, где среди прочего, как она помнила, стояла бутылка с бензином (как очищающее средство, пятновыводитель). Даже две бутылки – завхоз наш запасливая – это еще лучше! Лида сунула в сумку обе. А дальше был поступок, квалифицирующийся как «самовольный уход с работы», но это такая мелочь в сравнении с тем, что будет сейчас!

Консульство США на Лаврова. Только бы снова милиционер не подошел! За что ему меня хватать – идет женщина, ничего не нарушая. Сердце в груди замирает – вот подойдет, спросит и – «Гражданка, пройдемте, а что у вас в сумке?» Погода мерзкая, прохладно, ветер, дождик моросит – и удача, милиционер в будку зашел, меня не видит! Еще удача – у дверей на карауле американский солдат – красивый мундир, мужественное лицо, не то что наши уроды в форме!

– Я прошу встречи с послом! Или консулом – кто тут самый главный!

Американец быстро сообразил – встал на пути опомнившегося милиционера. Подбегали еще какие-то в штатском, но и из консульства выскочил кто-то, и через мгновение за Лидой захлопнулась дверь. Граница территории США – гэбне сюда ходу нет! Снаружи раздавались крики, шум. Наконец появился американец, явно из начальства. Представился – консул США в Ленинграде. Лида достала конверт.

– Здесь сведения, жизненно важные для судьбы всего мира. Прочтете, поймете. А теперь прощайте.

– Простите, мэм, не угодно ли вам представиться?

Лида усмехнулась. Назвалась и добавила:

– Может быть, я последний свободный человек в этой стране. Хочу такой и остаться. Но знайте – такие, как я, в России были! Для кого западная цивилизация и культура – не пустые слова!

Было бы плохо, если б ее стали останавливать. Но, наверное, такая убежденность (и обреченность) были в ее облике и словах, что американцы не препятствовали Лиде выйти наружу. Где уже ждало не меньше десятка гэбья, в форме и в штатском. Но она не достанется им живой! Подопытным объектом на бесчеловечные эксперименты.

В руке уже сжата тряпка, пропитанная бензином, и коробок спичек. Одно движение, прикрытое полой пальто, – чтобы дождик не погасил и ветер не задул. Вспыхнуло, обожгло руку – успеть бросить вниз, вместе с бутылкой бензина, разбившейся об асфальт!

Отчего было не остаться в консульстве, не попросить убежища? Наверное, позволили бы – и, прочтя рассказ из сумасшедшего дома, очень может быть, посмеялись бы и положили в стол. А затем, вполне возможно, и выдали бы гэбне ее саму, «бедную женщину, повредившуюся рассудком». И ее бы сунули в тот же дурдом, в тот же блок сто, жертвой экспериментов, после которых гниют заживо.

А вот так – поверят! Поскольку не врут идущие на смерть!

Как больно! Кто это так кричит – неужели я? Жанна д’Арк, я иду к тебе! А всякие там Лазаревы будут гореть в огне американских бомб. Когда Соединенные Штаты, без всякого сомнения, объявят этой стране войну – ради своей же свободы, чтобы коммунистическая зараза не распространилась по миру!

Юрий Смоленцев, «Брюс».

Разговор по ВЧ, Ленинград – Москва

– Товарищ Пономаренко, все было под контролем! Ну кто ж знал, что у этой… настолько мозги набекрень?

– Я на Литейном был. Вместе с товарищем Смоленцевой и московской спецгруппой – как от наружки сообщили, что Вобла сюда движется, верно рассчитали, куда – тем более что она тут уже один раз засветилась. Я сам на машине оперативно подъехал, на другой стороне улицы стоял, все отлично видел. Товарищ на посту проинструктирован, вовремя «отошел». И вошла эта проб**дь в консульство, как было задумано. И утверждено по плану!

– Этап второй – «вы, самки собаки, нашу гражданку на улице схватили и затащили к себе – а докажите, что не так?». Она ж должна была, по разумению, политического убежища просить! Выдали бы ее или нет, вопрос спорный – но пусть бы у себя хоть на каком полиграфе допрашивали или под любой пыткой, что не врет! И тут вдруг она выходит – секунда какая-то была, что замешательство, этого быть не должно! Она ж гражданская, необученная, а не шахид-камикадзе!

– Да, было сказано и предусмотрено, «она на цель как торпеда, себя не жалея». Так имелось в виду, что политическое убежище потребует, Родину бросит, а также отца и дочку. А вовсе не такое!

– Секунда всего – не больше. Кстати, я и сейчас не уверен, что это было самоубийство, а не неудачный теракт. Черт знает, что у нее с мозгами – если амеры ей не поверили, отказали, то вполне могла им со злости «молотов-коктейль» в дверь. Ясно, что внутри здания логичнее – но повторяю, мы не знаем, что там было, может, ее постоянно под руки вели, или просто не решилась вначале. Да, скрытая киносъемка была, из дома напротив, с четвертого этажа – но там первых секунд нет, когда она выходит. Оператор зевнул – и будет наказан! Но видно, что у объекта, кроме той бутылки, что она разбила под ногами, было что-то еще, второй заряд, у нее прямо в кармане полыхнул. Сейчас вообще ничего исключать нельзя – вплоть до того, что это амеры ей бутылки дали и вытолкнули, докажи, что против СССР. Версия дохлая, вряд ли в консульстве наготове были зажигалки – но полностью исключать пока нельзя.

– Товарищ Пономаренко, там же едва до драки со стрельбой не дошло! Амеры повели себя крайне агрессивно – их на улице было шестеро, и у четверых оружие на виду. Могли наши, гражданские пострадать – как только Вобла вошла, оцепление выставили, но три жилых дома в зону возможного поражения попадали. У нас уже снайпер готов был работать – но обошлось. Да, я принимал общее командование – с санкции товарища Смоленцевой. До момента, когда угроза боевых действий была устранена.

– Ну а после – огнетушитель из машины достали, погасили. Да, ожоги третьей степени, шестьдесят процентов поверхности тела. Консульский врач тоже видел, в осмотре и оказании первой помощи участие принимал, может подтвердить. С моего дозволения – это ведь тоже на достоверность нашего Плана сработает, цинично говоря? А то уже есть кинотрюки, когда каскадеры на съемках «заживо горят», обмотавшись асбестом. А тут – видно, что без всякого обмана.

– Товарищ Пономаренко, считаю необходимым в газетах осветить, как гражданка имярек, возмущенная зверством американского империализма против мирного китайского населения, задумала теракт против консульства США, успешно предотвращенный советской милицией. Зданию ущерб не нанесен, жертв нет, за исключением самой террористки. Ну и указать, что подобная месть – это совершенно не наш метод, и СССР строго соблюдает международное право в части неприкосновенности дипмиссий. Да, из мрази сделать героиню – а отчего нет, если на пользу СССР? И родные не виноваты, что эта оказалась сволочью – ни отец, ни брат, ни дочка. Да и такие, как она, в смятение придут. Ну устроим мы ей приличные похороны, не обеднеем. А что до их прессы – да пусть клевещут, все равно ведь не заткнутся!

– Да, я понимаю, что эта операция для товарища Смоленцевой должна быть вроде экзамена. Первой самостоятельной работой, подготовкой к будущим, когда меня рядом не окажется. Так я вмешивался не больше, чем в Киеве, когда Лазареву страховал! Сугубо в интересах дела.

– Так точно, подробный отчет – вам на стол! Есть, согласно плану перейти к «Театру». Ну, там уж точно, товарищ Смоленцева исключительно сама, что я в том понимаю? На мне – лишь безопасность.

– А что, погода – собачья, как ленинградская осень. Промозгло, и ветер с залива, только потопа нам не хватает. Так что не время для прогулок над Невой. Хотя это уже как товарищ Смоленцева решит. Есть, проследить, чтоб без охраны и с кем попало не бегала, как в тот раз!

«Эхо Вашингтона»

(газета издается в Ричмонде, штат Виргиния).

13 октября 1950 года

Вчера в Ленинграде устроили суд Линча над известной русской писательницей и правозащитницей Лидией Корнеевной Чуковской, которая пыталась пройти в Консульство США, чтобы рассказать о страданиях русского народа под коммунистическим игом. Толпа громил из членов русских коммунистических организаций, возглавляемая переодетыми агентами НКГБ, набросилась на бедную слабую женщину прямо на улице, под окнами нашего консульства, среди бела дня. Сначала несчастную жестоко избили, а затем облили бензином и подожгли – и все это происходило при полном попустительстве со стороны ленинградской милиции.

Такая в СССР «свобода» для собственных граждан. Сталин недавно хвалился, что число заключенных – граждан его страны – сократилось вчетверо в сравнении с 1937 годом. Это оттого, что заподозренные в так называемых «политических преступлениях» – инакомыслии, недовольстве советской властью и недостаточном к ней восторге – просто не доживают до суда.

Нет сомнения, что СССР достиг известных успехов, внешнеполитических и в экономике. Однако же это покупается ценой жестокого тоталитаризма внутри страны. Образно говоря, все должны маршировать строем, в одном направлении – и отклоняющиеся от общего курса имеют права (в том числе на жизнь и свободу) не больше, чем евреи в Третьем рейхе.

Джек Райан, специальный посланник США.

Москва, 16 октября 1950 года

Прощальный визит – миссия в Москву завершена.

И возможно, начало новой эпохи. Если Джек Райан не ошибся – а сейчас, анализируя информацию, он превзошел самого себя.

Русский Вождь в кабинете был один. Но зеркало по-прежнему висело на стене. И наверное, кто-то смотрел с той стороны. Что ж, сегодня это не помешает, а даже будет полезным.

– Вы получили то, что хотели, – сказал Райан, – все предварительные соглашения достигнуты. Дипломаты еще поставят подписи на бумаге – но это уже формальность. Вы получили пол-Норвегии – боюсь, что норвежским королям, по крайней мере до конца этого века, придется носить прозвище «полукороль». Будет заключен Договор о нерушимости границ в Европе, гарантированный всеми державами – даже включая французов, этого ранга уже не заслуживающих. С вашей подачи Франция вышла из Атлантического альянса. США и Великобритания признают Маньчжурскую империю, Корейскую Народную республику и Китайскую Народную республику, с установлением дипломатических отношений. Синьцзян-Уйгурия признан преимущественной сферой влияния СССР. Подписан мирный договор между Китайской республикой и вами – весьма выгодный для вашей страны. Коммунистический Вьетнам фактически получил независимость – ни мы, ни французы воевать там не собираемся, ну а с генералиссимусом Чан Кайши договаривайтесь сами. Вы получите территорию на острове Тайвань, арендой на девяносто девять лет, для создания там военно-морской базы и торгового порта. И наши парни, пребывавшие у вас в вынужденных гостях, вчера погрузились на транспорты в Дайрене и возвращаются домой – после того, как мы вернули вам ваших пленных. Полного мира в Китае достичь не удалось, но СССР и США дают взаимные обязательства не вводить на китайскую территорию войска, за исключением ограниченных контингентов оборонительного назначения. То есть В-47 на китайских аэродромах больше не появятся, как и ядерное оружие.

– Маньчжурия и Синьцзян в этой трактовке считаются частью Китая? – спросил Сталин.

– Первую мы признали суверенным государством, – ответил Райан, – с которым вы имеете уже заключенные договора, включая и военные. Ну а второй во всех текстах упомянут отдельно – что также позволяет считать его «не Китаем». Однако ваш Ван Мин в Пекине отныне должен опираться исключительно на собственные штыки, а не на ваши. Мы же оставляем у Чан Кайши лишь учебный персонал: советников, инструкторов. А также некоторые тыловые подразделения, занятые обслуживанием инфраструктуры. Ну и истребительную авиацию – поскольку сами китайцы в этом полные ноли.

– И превращаете Японию в свой непотопляемый авианосец, – произнес Сталин, – хотя в сорок пятом предполагалось сделать ее навеки нейтральной страной.

– Как и Германию, – ответил Райан, – однако сейчас Красный вермахт готов был совершить дранг нах Париж, напугав до полусмерти нашего друга де Голля.

– Мы любим де Голля, с которым вместе шли освобождать Париж в сорок четвертом, – возразил Сталин, – но мы ничего не обещали тем, кто готов был прийти к власти в Париже в результате фашистского переворота. Или «Белый Легион» заявил о самороспуске? Как вышло, что «французскими патриотами» оказались самые настоящие нацисты, замаравшие себя гнусными преступлениями в минувшую войну? И эта банда, похищавшая и убивавшая коммунистов, а также тех, кого сами считали «левыми» и «подозрительными», – пользовалась всяческой поддержкой американских военных и разведки. Теперь выясняется, что и в Бельгии, Голландии, Дании были созданы такие же организации, под действительным руководством бывших нацистов. Может, и в самом деле Гиммлер у вас в ЦРУ жалованье получал?

– Дело передано на рассмотрение суда ООН, – сказал Райан, – и если расследование покажет… Свободные страны не намерены терпеть нацистов – и не будут препятствовать справедливому наказанию преступников. Мы же выдали вам Квислинга, черт побери? И Леон Дегрель получил отставку с канцлерского поста. Что делать – мир тесен. Сколько в Фольксармее ГДР бывших генералов и офицеров вермахта, начиная с герра Роммеля, военного министра? А сколько в Штази бывших чинов гестапо и СД? Мы понимаем, что других персон просто не нашлось – но и не требуйте от нас хватать каждого, кто в нацистскую оккупацию не находил смелости идти в Сопротивление, а сотрудничал с наци ради куска хлеба.

– Тот, кто искренне раскаялся, уже не враг, – изрек Сталин, – в отличие от того, кто пребывает в прежнем убеждении и подкрепляет делами. Если бы герр Роммель, или любой другой, сейчас был бы уличен в нацистских взглядах, а тем более что-то бы совершил – то ответил бы за все, и за прошлое тоже.

– А как быть, когда врагом себе становитесь вы сами? – спросил Райан. – Я долго размышлял над русской загадкой. И кажется, сумел ее решить.

«Только не переиграть! – подумал он. – Если Джо, а еще больше те, кто за зеркалом, решат начать первыми, они нападут на нас немедленно – а мы еще не готовы! И мне предстоит сейчас попытаться сделать то, что азиаты называют “идеальным полководцем” – победить, даже не сражаясь!»

– Китай дал мне подсказку, – продолжил Райан, – при всем различии, между ним и Россией есть сходство. Обе – азиатские страны, это не оскорбление: ваш Маркс говорил об «азиатском способе производства». Существенно то, что при нем отсутствует частный интерес среди признанных ценностей. Все опирается на то, что идет свыше – долг, идею, власть; каждый исполняет свое дело не потому, что видит свою конкретную выгоду, а как шестеренка единого механизма, приводимого сверху. Я не говорю, что это плохо – напротив, в кризисное время, как, например, в войну, это очень хорошо. Можно спорить о том, по какой причине и в какой мере эта черта присуща русскому народу больше, чем европейским – ваш суровый климат тому виной или угрозы вторжения диких монголов. Однако же факт – где европеец делает что-то «потому что это выгодно мне», русский – «потому что так надо».

Сталин молчал. Смотрел на Райана – и по его лицу нельзя было сказать, одобряет он услышанное или нет.

– Среди признанных ценностей, – повторил Райан, – ключевое, что личный интерес постоянен, если брать массу населения, а не идеалистов, которые в ничтожном меньшинстве. А «надо» склонно к инфляции, особенно по мере роста благополучия и исчезновения мобилизующей угрозы. И для его обеспечения необходим контролирующий аппарат – чиновники, люди, которые отнюдь не все идеалисты. В итоге рано или поздно оказывается, что все пронизано коррупцией, каждый думает не об общем, а о своем – при соблюдении внешнего порядка на словах и блеска на виду. Ваш император Николай Первый пытался создать идеальный аппарат для государственного управления – и получил то, что описано в «Ревизоре» и «Мертвых душах», а завершилось Крымской войной: блеск и гниль. Но ведь в Китае бывало то же самое – никакая организация сама по себе не поможет, потому что чиновники такие же люди, склонные думать прежде всего о личном. И даже весьма изощренные китайские казни дадут лишь временный эффект – на место одних встанут другие. Ну а затем в чью-то голову придет здравая мысль: а нужно ли мне это общее «надо», особенно если существует по соседству и другой порядок, частной собственности и инициативы!

Сталин молчал. Азиат и есть азиат – как султан выслушивал своего визиря, а после приказывал: голову с плеч. Потому что у азиатов нет равных и свободных – есть господин и рабы. Вот только и господин должен пребывать в вечном страхе, чтоб не убили, сговорившись, – а оттого обязан всех подозревать, никому не доверять и беспощадно рубить головы тем, кого вчера награждал.

– Вы победили сейчас, – сказал Райан, – но эта победа на час. Или на год, на пять, десять – какая разница? Когда уйдет это поколение победителей, его дети и внуки захотят покоя, а не гнаться за «надо». И появятся у вас свои «мэйбани», если вы изучали историю Китая, то знаете, кто это. А дальше – вас постигнет судьба Китая прошлого века. Кто мог ожидать, что великая держава Азии, численностью населения, территорией и богатством превосходящая всю Европу, вместе взятую, – через столетие с небольшим превратится в скопище грызущихся между собой «баронств»? То же будет и с вами.

Райан бросил взгляд на зеркало. Выдаст ли себя тот, кто сидит за ним?

– Даже если у вас есть «машина времени». Или «межвременной контакт», не в названии дело. Судя по тому, что не последовало визитов со стороны «той» Америки – вы имеете дело не с беглецами, владеющими общедоступной технологией, а с дорогостоящим государственным проектом. Вашим проектом – так как невозможно представить, чтобы ино-США поддержали бы вас, но не вышли на контакт с нами, да и гости, насколько мне известно, однозначно идентифицируются как «русские». Следовательно, там вы выиграли войну – но какой ценой? Представим Китай эпохи «опиумных войн», в котором оказалась даже небольшая группа патриотически настроенных офицеров. Что было бы, имей они в распоряжении оружие вроде того, которым вы (или не вы?) ударили по Шанхаю? Кстати, тогда Маркс оказывается неправ – исход войны будут решать не мобилизация экономики, не «большие батальоны», а чистая случайность. В отношении к нам ваших гостей сквозит неприкрытая ненависть – и намек на некое «предательство». Могу я предположить, что в том будущем ваши «мэйбани» продали вашу страну, но нашлись те, кто не подчинились приказу? И началась война, в которой «шанхайские» снаряды в полмиллиона тонн тротила летали сотнями и тысячами – мне страшно это представить, очень может быть, что из всего населения Земли уцелела десятая или даже сотая часть – но в итоге победители сумели объединить под собой тех, кто выжил. Скажите, тот фантастический роман пятилетней давности, о войне «Континентального альянса» и «Океанической лиги», описывает реальные битвы? Тогда я вполне понимаю желание потомков изменить ход истории. Вот только и вы, и они ошибаетесь. Так как азиатчина, опора на «надо», а не на частный интерес – осталась. И все ваши достижения, даже приносящие временный успех, – это не более чем попытки тактическими средствами решить стратегическую задачу, в конечном счете они лишь отодвигают крах.

Райан вспомнил описание мира из тех романов. Эксперты сказали, что такая картина вполне возможна при применении сотен и тысяч бомб, подобных шанхайской. Мир вечной ночи, вечной зимы, радиоактивный пепел засыпает руины, жизнь сохранилась лишь в подземельях, где люди работают по шестнадцать часов, за паек и койку в казарме – чтобы продолжалась война. Война в небе, под водой – но не на земле, поскольку владение территорией не дает никаких преимуществ и лишь подставляет под атомные удары врага, зато если удается ворваться в пещеру противника, идет безжалостная бойня на полное истребление. Все ради того, чтобы когда враг стрелял последним снарядом, мы заряжали лишь предпоследний. Живущие уже забыли про мирные дни, солнце, зелень, светлые города на поверхности. И даже если противник повержен – вернее, его последний пещерный город угас, в отчаянных попытках заделать бреши в радиационной защите – выжившим остается отчаянная борьба за жизнь. Таким был мир, откуда пришел к нам «Полярный Ужас»? И если там русские воевали с той Америкой – понятна зоологическая ненависть к нам Лазарева и его команды!

«Как началась там последняя война? – подумал Райан. – Нашелся в тех США воинственный идиот вроде Макартура? Или все же, если имело место некое “предательство”, Советы пали, проданные своими “мэйбанями”? И если события развивались по китайскому сценарию – то очень может быть, что нас там обеспокоило попадание тысяч Бомб в руки всяких там местечковых правителей, наподобие китайских генералов. И вошли в Москву части US Army как в какую-нибудь Панаму или Никарагуа – вот только среди русских генералов нашелся решительный, со стальными яйцами, кто отдал приказ. Это объясняет и тот факт, что пришельцы не требуют от Советов воевать с нами – может, они просто не имеют достаточно ресурсов, но это был бы слишком хороший вариант. Реальнее предположить, что даже в их представлении главная вина в случившемся лежит не на нас, а на своих. Отсюда – СССР здесь больше обеспокоен укреплением рубежей, а не безудержными захватами: построить устойчивую Красную империю важнее, чем проглотить лишнюю провинцию в Китае. Но тревожная деталь – если во время войны медицина и биология развиваются семимильными шагами, то Джо, получив подарок с той стороны, считает, что у него козырная карта в рукаве? Ну что ж…»

– Возможно, там тоже видят эту опасность. И нашли выход, как они считают. Лишить людей личности, переформировать их мозг, превратить в существ, в муравьев, не могущих выйти за пределы программы. Передали эту технологию вам – наверное, там у них она появилась гораздо позже как решение проблемы обучаемости, когда надо быстро подготовить новых солдат, и проблемы потерь, когда личность смертельно раненного или искалеченного бойца можно «переписать» в новое тело, взятое у пленного, или даже у того из своих, кого признают «менее ценным». Вы не учли одного – останутся ли эти существа людьми? А человечество – человечеством.

Лишь молчание в ответ. Но не прерывание разговора. Сталин верен себе – выслушать и сделать по-своему. Ладно.

– А нужно ли это, мистер Сталин? Если есть возможность избежать пока еще не случившейся войны. Поверьте, что США в ней совершенно не заинтересованы. В отличие от безумцев вроде Гитлера, мы предпочитаем строить мировой порядок как сумму личных свобод, частных интересов, ограниченных общими правилами. Это ведь более устойчиво, чем ваша Идея – какая бы ни возвышенная изначально, но подверженная обесценению? Так вот, сейчас я предлагаю вам присоединиться к нашему предприятию. Мы вместе установим правила, которые станут обязательными для всего мира! И ради предотвращения ужаса следующей войны мы даже согласны на переговоры о всеобщем атомном разоружении. Пусть лишь малое число этого оружия останется в распоряжении ООН, чтобы карать новых гитлеров, если такие появятся. И я думаю, нетрудно согласовать технические детали – чтобы реальный доступ к этому оружию со стороны какого-то одного государства был недопустим?

«Это будет выгодно Америке, – подумал Райан, не произнося вслух, – русские отличные солдаты, они будут великолепной “пожарной командой” или “абордажной партией” нашего всемирного корабля, как говорил когда-то великий Фрэнки, но на капитанский мостик и даже в кают-компанию им ход будет закрыт. Однако же отчего “хороший полицейский”, охраняющий покой нашего городка, не может рассчитывать на долю уважения? Не всем же дано сидеть в Конгрессе! Британцы от зависти умрут – ведь это они когда-то ввели в обиход понятие “русский паровой каток”, однако в контексте – чтобы он катался по Европе, подчиняясь приказам из Лондона. Так же как и китаец Сунь Цзы считал, что использовать чужую силу куда достойнее, чем ее разбить и уничтожить».

– Мистер Райан, вы так любите читать фантастику? – произнес наконец Сталин.

– Ненавижу, – усмехнулся Джек, – так как изменяющийся мир гораздо труднее просчитывать. Но по должности своей делать это обязан. Однако же позвольте продолжить. Если мы партнеры, то это подразумевает предоставление нам всей информации. К взаимной выгоде – представьте, что будет, если соединить ваши открытия, произошедшие за последние годы (ладно, будем считать, что вы сами до всего додумались, а не получили откуда-то готовое) и американскую промышленность, капиталы и организацию? Весь мир будет лежать у наших ног, подчиняясь нашим правилам! Нет, я готов допустить, что гипотеза о межвременном контакте это вымысел некоторых впечатлительных умов. Но в этом случае вы – партнеры! – предъявляете нам очень убедительные доказательства, что никакого «контакта» не существует. Я загадку «Полярного Ужаса» имею в виду и подлинные биографии его экипажа.

«И русская угроза исчезнет сама собой, – подумал Райан, снова не произнося вслух, – ведь Америка это самый большой плавильный котел, у нас есть опыт переваривания самых разных наций! Кто сейчас помнит, что Айк Эйзенхауэр имел когда-то немецкие корни? Наша культура, наши ценности, наши идеалы свободного мира сделают то, чего не сумел добиться Гитлер с его зондеркомандами и газовыми камерами. Чтобы уничтожить народ, вовсе не обязательно его истреблять – дешевле и гуманнее обесценить, высмеять, стереть и разрушить то, что связывает отдельные свободные личности в общность, именуемую “нацией”, или как у русских вошло в моду, “этнос”. Ну а с людьми россыпью уже не проблема разобраться индивидуально – кто может принести пользу, тех принять в свои ряды, ну а прочих вышвырнуть вон – причем так, что они винить будут сами себя, что “лузеры”, неудачники! Упорствующих, конечно, придется ликвидировать физически, но, во-первых, таковых будет меньшинство, а во-вторых, это можно сделать руками их же бывших соотечественников, ну а нам после явиться в белом, чтобы навести порядок».

– На вашем месте, мистер Сталин, я бы согласился, – продолжил Райан, – такие предложения не делаются дважды. Тем более, если я прав в своем смелом предположении (быстрый взгляд на зеркало), то вы знаете, к чему приведет история. И подумайте над тем, что я вам сказал – своими силами вы изменить ее не сможете, лишь оттянете конец.

«А мы умеем ждать, – подумал Райан, – десять лет, двадцать, тридцать, хоть полвека, вряд ли больше, судя по Китаю. Сколько нужно русским “мэйбаням” чтобы осознать свои интересы? Вот только тогда условия нашего партнерства будут совсем другие! Ничего личного – просто мы никак не можем терпеть само существование неподконтрольной нам силы, которая даже теоретически может стать для нас опасной».

– Мне было интересно вас слушать, мистер Райан, – изрек русский Вождь, – но вы сделали ошибку в рассуждениях. Непростительную ошибку – ведь эта мысль уже была нами озвучена, она не являлась секретной. Вы считаете нас азиатами – а мы не Восток, как и не Запад, мы – Север. Имеющий некоторое сходство и с Западом, и с Востоком – но не более того. И фантастика ваша, при том что некоторые моменты вы угадали, в целом не более чем фантазия. У вас есть еще что-либо мне сказать – или это все?

Когда за американцем закрылась дверь, Сталин усмехнулся в усы. Противник умный, опасный – но так раскрылся!

А что до гостей из будущего… Они принесли в это время очень полезную вещь. Формальный, понятийный аппарат – для того, что у нас ощущалось (и то не всегда) на интуитивном уровне.

Выигрыш темпа – вот в чем был смысл игры с дезинформацией. Понятие ближе не к измерению времени, а к шахматам: ответ может быть, лишь когда наш ход сделан и фигура встала на новое поле, и не раньше! Когда мы ясно видим цель и идем вперед, а противник пребывает в неопределенности, в сомнении, в выборе между несколькими вариантами (выбрать сразу несколько нельзя, или по логике событий, или банально не хватит ресурса) – то мы выиграли темп.

Если США не решатся начать войну из-за неопределенности на доске… А мы с каждым годом становимся все сильнее и крепче – промышленным ростом, успехами в науке (тут и освоение привнесенного потомками играет большую роль), освоением новых территорий и привязкой к нам союзников. То эта игра выгодна нам!

И мы Востоком, пожалуй, были там. А здесь попробуем пройти по пути Севера – что выйдет в итоге?

Юрий Смоленцев «Брюс»

Операция «Театр», ответственность, тов. Л. Смоленцева. Подпись – Пономаренко.

Советская мода это тоже вопрос политический. Особенно когда этим занимаются такие персоны, как Аня Лазарева и моя Лючия. А это мероприятие, открытие в Ленинграде филиала Дома итальянской моды (или сейчас его в РИМ переименовали – Русско-итальянская мода, и колизей на эмблеме) стало событием, за которое отвечает исключительно моя жена – Аня сейчас с нашим отцом-Адмиралом на Дальнем Востоке.

Вообще-то в Ленинграде Дом мод уже есть, открылся еще в 1944-м. Люди, а особенно женщины, всегда хотели красиво одеваться, «устали от войны, сколько можно, сапоги и шинели?». Находился тот Дом (в той истории, как и в этой) на Невском, 21 – на Петроградку, где он был уже в мое время, переехал в шестидесятые. Но наверху решили, что один хорошо, а два лучше. Тем более что направления несколько различались – ЛДМ разрабатывал модели для швейных фабрик, создавал «пилотные образцы», ну а РИМ больше предполагается для работы с индивидуальными клиентами, а также поощрения принципа «сделай сам». Как в жизни бесконечно далекой мать журнал «Бурда» покупала, помню, – чтоб по нему шить.

Здание – бывший дворец культуры имени Первой Пятилетки на Театральной. Красивое здание, снесенное у нас в 2005-м – побывав в Питере после, я поразился тому уродству, что на его месте возведено – нет, может, для спального района и смотрелось бы? Ну а тут изначально был Литовский рынок (работы Кваренги – который только в Петербурге Эрмитажный театр, Академию Наук и Манеж построил), ну а товарищи большевики решили на этом месте клуб совторгслужащих соорудить, как этот ДК в самом начале назывался. Оставался дворец за профсоюзом работников торговли до этого года, когда по итогам «ленинградского дела» (не политика, а банальное воровство) «торговую мафию» ощутимо прижали. Всех не выгоняли, кружковцев и самодеятельность жалко – но пришлось им потесниться, пока. А дальше – будем посмотреть!

В зале нарядная публика, больше, конечно, женщин, но и мужчин немало – и мужья, и ответственные товарищи, и просто богема. Мое место – в ложе справа, над первым рядом, даже чуть впереди – сцену-подиум я вижу вблизи и сбоку. Поскольку я тут не просто зритель, а обеспечиваю безопасность. Со мной еще шестеро ребят из Москвы, от нашей «инквизиции», и в зале есть люди с Литейного. Помнят, как летом наши прекрасные дамы по городу погулять решили, без охраны – и какая накрутка была из Москвы! Теоретически опасность есть – на Ане и Лючии ведь приговор висит еще от бандеровцев, из Киева в сорок четвертом. Можно еще предположить, что в аппарате «кириченки» заведутся – но это вряд ли. Даже не оттого, что не было в Ленинграде никакого национализма, а еще и банально потому, что после чистки года еще не прошло (ага, то самое «ленинградское дело» – вот только товарищи Попков, Кузнецов и иже с ними оказались вовсе не борцами со сталинизмом, а банальными расхитителями, украли и сгноили товаров на несколько миллиардов рублей!), и новые товарищи никак не могли успеть освоиться и между собой сговориться.

Лючия на кафедре, в ближнем ко мне углу сцены. Когда это сооружение на место ставили, то удивлялись, отчего такое тяжелое – а там впереди вместо дерева бронеплита, на случай бандеровского снайпера – в зале темно, вид сверху вниз, дистанция даже до галерки метров сто, отличные условия для стрельбы, а главное, если прошлая прогулка наших красавиц была абсолютно неожиданной даже для них самих, то об этом мероприятии было объявлено, и про участие Лючии тоже, так что нехорошие люди могли заранее подготовиться. Но снайперскую винтовку в зал протащить охрана не даст, а из пистолета работать это надо быть камикадзе.

Началось. Свет в зале гаснет, музыка играет, и на сцену выходят актрисы Театра моды. Из числа наших «смолянок» – вот никогда не думал, что фамилия моей женушки, а значит, и моя, так в историю войдет! В этом мире кто-то наверху (думаю, что Пономаренко, но он не признается) решил, что для мальчиков-сирот есть суворовские и нахимовские училища, ну а для девочек тоже желательно аналог создать, тем более что школы в этом времени раздельные. По замыслу это должен быть (по крайней мере, в Москве) «клуб образцовых советских жен», а так как их с самого начала Аня с Лючией опекали и обучали всяким вещам, в том числе и в РИМе, то стало – «смоленцевки», быстро сокращенные до «смолянок», не забыли еще дореволюционное слово!

Это было видеть надо! Выходят, все стройные, спортивные, и будто скользят над землей, как летят – пластика даже не балерин, а пантер перед прыжком, ну так их же и боевым искусствам обучали мои же ребята. Шаг не «сваи забивать», а именно скользящий, невесомый, корпус вперед наклонен, но чуть-чуть, да еще и встречный ветерок от больших вентиляторов за кулисами – идут, как плывут на всех парусах. Одеты в фирменном стиле Лючии и Ани Лазаревой – платья с юбками солнце-клеш, поверх «летящие» плащи-накидки (привет от Аллы Пугачевой!).

Тут я маленькое отступление сделаю. Началось все, наверное, с новогоднего вечера в военном сорок третьем, когда кто-то из «воронежцев», то ли Иван Петрович, то ли сам отец-адмирал наш, во всеуслышание сказал – дорогие женщины, будьте нарядными, это наш боевой дух повышает, чтобы фашистов лучше бить. Ну а Аня (тогда еще не Лазарева, а Смелкова) уже тогда в нашего Адмирала влюблена была и очень хотела ему угодить… и фильм ей попался, «Карнавальная ночь», на ноуте, где героиня Гурченко в таком платье. И стал неожиданно популярен, сначала среди женской части Северной Корабелки и «арсенала два», хозяйства Курчатова, стиль, похожий на кино пятидесятых. Но вот зуб даю, гораздо большее значение имело то, что оказался он неожиданно удобен именно для таких, как Аня – агентесс «инквизиции»! Работающих, конечно, в городе, не в лесу.

Во-первых, по словам Лючии, «движений не стесняет совсем», даже меньше, чем спортивный костюм. И якобы был случай, когда какая-то из героинь Сопротивления «после выстрела не смогла убежать, так как мешала узкая юбка» – Лючия этот пример мне приводила не один раз. Во-вторых, «от нарядной фифы обычно не ждут активных действий», тоже верно, в Киеве в сорок четвертом это Ане с Лючией жизнь спасло! В-третьих, у них же фирменный трюк под юбкой-солнце носить пистолет – колготок еще не придумали, есть чулки с поясом, к нему и подвешивается кобура, а чтобы достать, по боковому шву платья прорезь, как карман – тоже в деле проверено, самой Аней Лазаревой против английских шпионов. В-четвертых, оказался неожиданно удобен и в чисто боевом отношении – можно вспомнить, что реальные, а не киношные ниндзя носили не обтягивающие комбезы, а свободные плащи и балахоны. У них это и маскировка была, так как очертания человеческой фигуры скрадываются, а глаз в сумерках быстрее знакомые очертания различает. Но я сам однажды от Ани (когда она в юбке была) в спарринге ногой в зубы получил! И со своей женушкой я на татами работал, тренировал – ведь если встретится ей кто-то на улице, а не в спортзале, и она по-обычному одета будет? Так представьте – когда у нее рук и ног под свободной одеждой не видно, это даже мне заметно «автоматику» сбивает, прием или контрприем провести! Аналогично и с оружием – аналог пейнтбола, «краскострелы», уже есть и применяется, водой смыть легко – и Лючия плащ надевала, чтоб одежду не пачкать. А теперь представьте такую цель – в движении, развеваясь, опять же скрывая силуэт-мишень? И рук не видно – пистолет выхватить незаметно легко.

И вуали на шляпках – лицо хоть немного, но искажает. Кстати, их носили и в этом времени – фильм «Цирк» вспомните, эпизод в поезде, где там героиню Орловой подменяли. Однако поскольку это пока на улице встретишь нечасто, то для агентесс нашей Конторы этот головной убор еще не стал таким же обязательным, как платье с широкой юбкой и летящая накидка поверх – как для киношных шпионов, поднятый воротник, надвинутая шляпа и темные очки. Может быть, для того образ и проталкивают, чтоб наши в толпе были «как все»?

Красиво идут – да еще под музыку! Шеренгой выстроились поперек сцены, остановились. Плащи разноцветные, платья пока скрывают. И это зрелище не только присутствующие увидят – в соседней ложе телевизионщики расположились[181]. Передачи черно-белые, но хорошего понемножку.

– Советская мода – это не мода стран капитала! – говорит Лючия. – Если там это инструмент для сбыта: что делать, если все уже приобрели вещи, нужные им, а сказать, что старье уже немодно, выбросьте его на помойку и спешите купить новые, которые завтра – точно так же устареют!

Слова, как «краткий курс». После она мне сказала, что во всем пыталась Ане Лазаревой подражать – а так как несколько лет уже при ней в помощницах ходит, то не только идеи, но даже стиль речи переняла, особенно когда в официальной обстановке. И по-русски говорит свободно, акцент заметен совсем чуть-чуть.

– То есть там главное, чтобы «не как раньше». Придумать что-то – и навязывать всем. Вот, например, решит там завтра кто-то, что юбки должны быть вот досюда, – тут Лючия изящно выставила из-за кафедры ножку и провела рукой примерно по длине «мини», – и все, кто хочет выглядеть модно, должны будут носить это! И никак иначе!

За что она так мини-юбки? Подозреваю, с подачи Ани Лазаревой, которая эту моду, увиденную в фильмах на компе, отчего-то категорически не приняла. По мне, так жаль – стройные ножки на виду, приятно глазу. Если, конечно, в мини не толстомясая тетка и не «шкелет».

– У нашей же моды – другие принципы. Во-первых, одежда должна быть удобной, то есть прежде всего движения не стеснять. По известному правилу «красота – это подсознательно воспринимаемая целесообразность», ну а применительно к телу человека это энергия, способность к движению.

Идеи из «Лезвия бритвы» Ефремова. Которые в этой истории товарищ Сталин присвоил себе – у нас он про языкознание разродился, ну а здесь про социалистическую этику и эстетику. А так как идеи оказались вполне здравыми и понятными – эффект был гораздо больше. И польза для авторитета Вождя – ну никто еще пока здесь не написал что-то подобное, как у нас какая-то диссида – товарищ Сталин, вы большой ученый, в языкознании познавший толк!

– Представьте, нас обвиняют в плагиате: какой-то Диор из Парижа утверждает, что мы украли его идеи! – продолжает Лючия. – Так я отвечу: это ложь, которую легко увидеть. Смотрите – вот наша модель!

По ее знаку девушка, стоящая крайней справа, раскидывает руки в стороны – и плащ с нее вдруг эффектно слетает и будто ветром уносится вверх (театральный трюк, тонкие лески, протянутые к колосникам сцены). Зрители впечатлены – а девушка проходит по краю сцены перед зрителями – той же легкой летящей походкой, ощущение как от танца. Платье – как я уже сказал, юбка солнце-клеш до середины голени, кажется, это называется «миди», талия стянута пояском, верх закрытый, с длинным рукавом.

– А вот что у Диора, – Лючия смотрит за кулисы, – есть некоторое внешнее сходство, но не больше.

Появляется еще одна девушка. Одета примерно как в фильмах, которые я смутно припоминаю. Но идет, как будто проглотила аршин!

– Как сказала француженка же, мадам Шанель, «Диор не одевает свои модели, он их набивает», – издевательским тоном говорит Лючия, – ради подгонки под придуманный им силуэт он не гнушается надевать на женщину корсет, как в начале века, а также ватные валики и подушечки на фигуру там, где должно быть свое! В таком платье, уж поверьте мне, я попробовала – чувствуешь себя словно закованной в панцирь. И это вы еще вечерних нарядов «от Диора» не видели. На которые уходит двадцать метров ткани – было бы безумным расточительством шить такое, даже ради сегодняшнего показа. Этот француз буквально заворачивает женщину в волны материи, драпировкой создавая внешний образ нежного цветка – даже не думая, каково будет ей самой! Красота требует жертв?

Ай да Лючия – «какой-то Диор». И если в этом мире будут говорить не о том стиле пятидесятых, вот не помню, как он назывался, а о «русском»? А кто тогда на его место – неужели «советская Шанель», или как мою женушку любимую назовут? Наверное, с Лазаревой на пару творили, но вряд ли Аня захочет быть на виду?

– Таким образом, наличествует лишь самое общее внешнее сходство. Юбка-клеш и тонкая талия. Кстати, замечу, что у Диора есть и другой стиль – которому мы бы не стали подражать никогда!

Манекенщица «от Диора» уходит за кулисы, оттуда появляется другая. Вот никогда не понимал, как женщины в этом ходят – юбка в обтяжку, и в подоле, ниже колен, даже уже, чем наверху! Выглядит, как если от брюк взять одну штанину и влезть туда обеими ногами.

– Вот что бывает, когда на женщину смотрят как на статуэтку, – говорит Лючия, – и бедняжки, кто берется это носить, еще и довольны, «сам мэтр это придумал». Да он на вас со стороны смотрел, даже не задумывался, как вы это будете носить! Вот интересно, можно ли в этом сделать шаг больше десяти сантиметров? А пробежать или по лестнице подняться? И обратите внимание – фигура, на которой это смотрится нормально, как раз наш стиль: стройная, рост средний и выше. Ну, если кому-то нравится ходить со связанными ногами, то пожалуйста! А наш подход…

Вторая девушка в шеренге остается без плаща, также улетевшего ввысь. Платье с такой же юбкой-солнце – но на плечах что-то вроде накидки, длиной до локтей, из той же ткани.

– Женщина должна быть загадкой, – продолжает Лючия, – и пусть каждый зритель сам додумывает по своему вкусу и фантазии, что скрыто! А можно еще и проще, вот так!

Девушка, которая проходила первой, встает рядом – поверх платья у нее на плечи наброшена шаль или большой платок – что-то с ярким цветочным узором, на груди завязано бантом, так же скрывает плечи и руки до локтей.

– Второй наш принцип: одежда должна скрывать недостатки фигуры и подчеркивать достоинства. Лично я считаю фасон с акцентом на талии и широкой свободной юбкой наиболее удачным – и эффектно выглядит, и совершенно не стесняет движений! Но как быть тем, у кого фигура плотная, без выраженной талии, и этот силуэт категорически не подойдет? А вот что!

С третьей девушки срывает плащ. Платье как рубашка – свободное, прямое, без пояса. А от колена или даже чуть выше расходится складками – то ли тоже солнцеклеш, то ли просто собрано в гармошку поверху. При той же длине, миди. Смотрится вполне – но отчего лишь на толстушках, на мой взгляд, и стройным пойдет!

– Наше правило: нет довлеющего стиля. Носите то, что удобно лично вам. И не спешите менять гардероб, узнав, что какой-то там «кутюрье» изобрел что-то из ряда вон – нет, если это окажется удачным для вас, пожалуйста, но зачем мучить себя исключительно ради придуманной моды? Мы предлагаем вам набор решений, показавшихся нам удачными, – а что выбрать, решать вам.

Вот интересно, эту мысль не товарищ Пономаренко ли подсказал? Ведь политически абсолютно правильно – так как нам насыщение рынка потребительских товаров еще долго грозить не будет, а вот чтобы наши советские люди не испытывали комплекс неполноценности, отчего кто-то там может менять гардероб ежегодно, а мы носим то, что «в цивилизованном мире» давно уже из моды вышло. А нет никакой моды – есть то, что удобно конкретно вам! Прочее же – от лукавого и проклятого капитализма.

– Еще одна альтернатива для «неидеальной» фигуры. Например, если бедра широкие или выступающий живот. Хотя заметьте – фасон подойдет и стройным!

Четвертая девушка теряет плащ. И сдергивает поясок с платья. Ну прямо «что-то превращается», помните – было такое же приталенное, с пышной юбкой, как на первой и второй, стало похоже на русский сарафан, расширенный прямо от плеча. Длина чуть короче, но ниже колена.

– Я сама носила такое этим летом. Очень приятно в жару, когда ветерок обдувает. Но сейчас у нас прежде всего модели для прохладного сезона. Это, – тут первая девушка, на которую указала Лючия, сделала шаг вперед и повернулась, давая себя еще раз рассмотреть, – все же больше подойдет для прогулки или похода в театр. Романтический образ Ассоль – а как одеться на службу в контору, в НИИ или КБ? Например, вот так!

Вот и пятая девушка без плаща. Не платье, а костюм: юбка такое же солнце-миди и поверх блузки пиджак (или жакет, как у женщин называется) из той же ткани, стянутый пояском, издали все выглядит как платье.

– Как видите, смотрится очень прилично в самом серьезном учреждении. Или вот это…

У шестой девушки – платье с застежкой по всему переду, как халат. А рукав короткий, и треугольный глубокий вырез. Зато под него поддет тонкий свитер-водолазка с длинным рукавом. И ткань более плотная на вид.

– А это может носиться и как платье, и как подобие пальто, в зависимости от времени года. Замечу также, что оно, как и предыдущее, вполне подойдет и для случая, когда после работы собрались в театр, а переодеться дома нет времени. Достаточно сделать вот так – ну вот, видите, всего лишь добавились аксессуары, яркий шарфик, брошь, заколка в волосах – и образ уже другой!

И так далее. Вот видел я уже все это действо на репетиции, и в зал периодически оглядывался, помня, зачем я тут, – но даже меня то, что на сцене творилось, привлекало, что же говорить про зрителей, особенно их женскую половину? Тем более это был не просто показ, а именно как спектакль. Когда те же девушки разнообразие образов демонстрировали, причем под музыку и соответствующее освещение. Советские труженицы – под «Нам нет преград, ни в море ни на суше». А те, которые «ассоль» – под мелодию, пока без слов, из «Юноны и Авось»:

Ты меня на рассвете разбудишь,

Проводить необутая выйдешь,

Ты меня никогда не забудешь,

Ты меня никогда не увидишь.

И «алые паруса» здесь же – вошло уже в обиход для жен и невест моряков алое надевать, хоть даже шарф или платок. Как знак, что я верна, люблю и жду – ты только возвращайся скорее! Как жены «воронежцев» на пирсе встречали, недавно совсем – вернувшихся из боевого похода с десятью победами. Завершилась та недолгая война, кончился кризис – снова мирное небо. И мирное соревнование двух систем – в котором мода тоже играет не последнюю роль. «Какой-то там Диор», а также Карден, Сен-Лоран… какие еще имена, с женой общаясь, слышал?

Пальто, большей частью без рукавов – накидки, которые в наше время назовут «летучая мышь». Как носить, совершенно по-разному – Лючия мне уж столько показывала, когда мы с ней выходили. Лично мне (и ей) нравится, когда с боков расстегнуто, и моя рука незаметно на ее талии лежит. Но можно и подпоясать полы спереди, или одну полу через плечо за спину перекинуть. Или полностью застегнуть, компактно, для поездки в общественном транспорте. Хотя были и обычные пальто с рукавами, и накидки «от плеча», с прорезями для рук спереди. Ну, тут уже Лючии и женщинам виднее – я в этих деталях не разбираюсь совсем. Разве что чисто эстетически. Или с точки зрения безопасности – под такой одеждой при желании спрятать можно даже автомат ППС. Кстати, Лючия во внутренний карман второй пистолет кладет – от ее руки, когда под накидкой, в десяти сантиметрах. Выхватить можно в полсекунды, одновременно с ударом ногой в голень, в колено – я сам прием ставил своей любимой жене. А била она, конечно же, меня!

– …и аксессуары выдержаны в том же стиле. Замечу лишь, что шляпки с широкими полями идут ко всем трем фасонам, а вот маленькие могут и не подойти. Любопытно, что буржуазная мода сейчас надевает на женщин платки – рекламируя образ дамы за рулем собственного кабриолета. Скажите, многие из вас водят собственный кабриолет? И насколько этот тип автомобиля подходит к русским условиям? Не навязываю свое мнение всем присутствующим – но лично я считаю, что широкополая шляпка для женщины это лучший головной убор, подходящий почти к любому типу лица.

В этом времени с непокрытой головой ходить не принято еще. И летом женщины соломенные шляпки носят нередко, особенно на юге. Но осенние, с широкими полями – это, сколько помню, с Ани Лазаревой началось. И как могу видеть, стали у здешних женщин такие шляпы, поля в ширину плеч, «статусным» элементом – у жен начальства, ну и, конечно, богемы. И есть точка зрения, что даме под вуалью легче неузнанной куда-то идти, особенно если дама замужняя, но это уже не к моде вопрос, а к морали. Ну а Аня Лазарева всерьез считает вуаль за полезную принадлежность агентесс «инквизиции»: и маскировка, и был случай, ее некий англичанин гипнотизировать пытался, а если бы лицо было прикрыто и глаза хуже видны?

– …а если плохая погода, и в то же время очень надо куда-то идти? Это не повод, чтобы не быть нарядной!

Музыка звучит – «Не изменяя веселой традиции, дождиком встретил меня Ленинград». И на заднем фоне сцены полоски света движутся, как капли дождя. Помню, что в конце века на дискотеках было похожее, шар под потолком, и «снег кружится, летает», но в этом времени кто додумался, Аня, Лючия или повыше? А по сцене девушки в разноцветных и блестящих плащах, и с разноцветными же зонтиками, как цветы! Жалко, что болоньевую ткань не изобрели еще – но и так смотрится эффектно – и обычные накидки, и «летящие», и с рукавами, приталенные и без пояса. А зачем зонтики, если плащи с капюшонами – причем у некоторых большие, как воротники на плечах лежат? Или же, как Лючия говорила, «это тоже дополнение к наряду, а не просто предмет от дождя»? Зонтики, кстати, тоже «из будущего», складные – не автоматы, а всего лишь спицы пополам и концами вверх. Но пользуются огромной популярностью – делают их артели, но вроде уже и завод какой-то есть.

– …и даже зима, мороз, тоже не повод!

«Три белых коня – декабрь, январь и февраль». Девушки в зимних пальто и шубках, а на плечах повязаны яркие платки. И меховые шапки или низко надвинутые шляпки, тоже иногда с вуалью. Лючия говорила, так даже в холод лицо зябнет меньше. И ведь правда – у Перельмана что-то такое читал.

А в конце еще были вопросы из зала. Как сшить или купить такие – все модели, что вы видели, кроме диоровских, есть в каталоге, можете выбрать и заказать, вам сошьют по вашей мерке. В дальнейшем предполагается печатать журнал, где будут выкройки, но тут уже потребуется уметь считать и чертить. Шляпки, перчатки, сумочки, зонтики и прочее – тоже в нашем магазине. И тут голос из зала:

– В учреждении ладно, а как тем, кто у станка? Или в поле работает?

Лючия тотчас же отвечает:

– Так, товарищи, я вижу здесь в зале военных, и все в парадной форме. Никто ведь не пришел по-боевому, в каске и бронекирасе, или в рабочем хэбэ? Я хорошо знаю, что на Севмаше всем, кто работает в цехах, после смены в душевую и переодеться – это обязательно. Разве здесь на заводах не так?

– А в поле? – тот же голос. – Или все это лишь для городских?

Лючия ответила не сразу. Неужели растерялась? Нет – ответила:

– Вы знаете, кто я, и кем было до того, как стала лицом Дома русско-итальянской моды? В горах Италии, в партизанском отряде, я бегала, одетая по-солдатски, в штанах. Но даже тогда, между боями, конечно, так хотелось не солдатом, а просто женщиной побыть, за которой ухаживают, дарят цветы, носят на руках. Здесь уже было сказано про роли, которые мы в жизни играем. Так вот, товарищ в бою и труде, и жена или невеста – это все же разные роли. И требуют разного внешнего вида. Получая награду за пленение Гитлера, я была в военной форме, как все мои товарищи, которых я тогда не имела права подвести, оказавшись слабым звеном. Но когда буквально на следующий день я должна была обвенчаться с моим героем, то была в самом красивом платье. Я родилась в деревне и знаю, что там гораздо больше времени уходит на труд – но все-таки остается и на отдых. Ну и надо просто уметь находить возможность быть красивой – даже в поле, в платье на тракторе работать нельзя, ну а женщине-агроному, не говоря уже о сельской учительнице или враче, отчего бы и нет? И простите, вы на свидание в «комбайнерке» пойдете, или все-таки переоденетесь?

Ну прямо мои слова! Поскольку лично я женщин в штанах – как женщин просто не воспринимаю. Это уже атрибут «своего парня», и если ты такую роль сама взяла – то никаких тебе поблажек. Спину в бою прикрою и в деле помогу – но вот ухаживать за такой ну в принципе невозможно, на мой мужской взгляд! Конечно, в ситуации «в бою и походе» так и должно быть, но на отдыхе и в мирное время хочется, чтобы рядом с тобой была красивая девушка, а не боевой товарищ. Но вот не припомню, чтобы я своей жене это явно говорил. Значит, мы друг друга и без слов понимаем!

А еще юмор в том, что «комбайнерка» в этом времени это джинса! Или что-то очень на нее похожее, и по виду, и по фактуре. Вот только шьют из нее исключительно профодежду и еще обмундирование. Так что выражение «в комбайнерке» (не знаю, откуда появилось это слово) означает, что в рабочем комбезе. Что еще любопытнее, «джинсовая» мода в зачаточном виде наличествует – так как у парней чрезвычайно распространено на гражданке донашивать армейское, и на Севмаше уже додумались в штаны из «комбайнерки» лепить заклепки и бляхи – с подачи отдельных личностей с «Воронежа». Мода удобная, вот только подозреваю, что так и останется она здесь исключительно мужской. Сам ношу – вот не получается у меня в штатском, в костюме с галстуком, чувствую себя как собака на заборе, а в джинсах и «лендлизовской» короткой кожанке (предмет американского летного обмундирования, а у нас носит публика вроде гэвээфовцев и геологов) вполне нормально.

– Спасибо вам, товарищи! – кричит Лючия. И зал аплодирует.

Официальный повод для приезда моей жены в Ленинград – как «отвлекающий» при операции с Л. Ч. Но у Конторы Пономаренко нет «балластных» миссий без нагрузки – если представился случай, отработать надо на все сто.

Тем более доказать, что советская мода самая передовая в мире. Что ей «какой-то там Диор»?

– Мой кабальеро, понравилось ли тебе? – спрашивает Лючия.

– Красиво! – отвечаю я. – Только за что ты так мини-юбки? Лет через пятьдесят так вообще все женщины поголовно будут в штанах – издали от мужика не отличишь, тьфу! Не «в бою и походе», а в городе, в мирное время. Даже в выходной.

Нева бурлит – четвертый день ветер с залива. Медный Всадник виден – к себе в «Асторию» возвращаясь, велел я здесь остановиться – и ноги хотелось размять, и поговорить. Все ж водитель и охрана в нашу Тайну не посвящены. А что прохладно и дует, так даже лучше – набережная пуста, потенциально опасных личностей нет. А что где-то рядом окажется снайпер, да еще с ночной оптикой – это из области фантастики.

– Во-первых, это безнравственно, – отвечает Лючия, – я хоть и русская коммунистка, но остаюсь и итальянской католичкой. Во-вторых, неудобно: узкая, все равно связывает ноги, ну а широкую и короткую носить невозможно, задирается легко.

И моя красавица озабоченно одергивает у ног платье и полы накидки, подхваченные ветром, – но все равно чулки мелькнули выше колен, ну чем не мини? На мой сторонний мужской взгляд, солнце-клеш на ветру даже эротичнее, непредсказуемостью, в сравнении с постоянством, как на пляже. Причем слышал это и от нескольких наших «воронежцев», в том числе от Вальки Скунса. Любопытно, а девушки это понимают?

– А в-третьих, – Лючия взглянула на меня лукаво, – знаешь, мой кабальеро, я бы все-таки надела «мини», в одном случае… Исключительно наедине с тем, кто мне симпатичен – чтобы показать, что я не против… Но никак не на публику, если только я не (итальянское слово, обозначающее очень неуважаемую женщину). И уж конечно, никогда не выставлю это на сцену! Но я могу сшить такой халатик, в котором буду встречать тебя дома. Ты этого хочешь?

– С перламутровыми пуговицами? – спрашиваю я в ответ.

– Как тебе угодно, мой кабальеро… Что?! Это категорический запрет или сравнение меня с той, из вашего фильма?

Вот только семейного скандала мне не хватает! Если вы думаете, что мы никогда не ссоримся, то ошибаетесь. Но быстро находим общий язык – ведь мы не имеем желания обидеть друг друга! А как легче всего успокоить любимую женщину – обнять и поцеловать! Ну что за мода на эти шляпки, широкие поля здорово мешают.

– Что же до брюк, во-первых, они идут далеко не всем, – продолжает Лючия, – вот представь, если талия низкая, короткие ноги? Или ноги колесом? Или форма не идеал, – тут Лючия рукой описала полукруг ниже пояса, – знаешь, я бы при этом выбрала все же красоту! Мой кабальеро, если в вашем времени женщины взяли себе не свойственную им роль, не захотели быть красивыми ради удобства – значит, было что-то не так. И мы надеемся это исправить.

Она смотрит куда-то вдаль, схватившись за шляпку, – накидку и платье отпустила, ветром треплет, облепляет, парусит за спиной. Образ как у Бегущей По Волнам – совсем не похож на женщину-комиссара в кожанке и красной косынке, какие, наверное, были здесь в семнадцатом, в такую же октябрьскую ночь, во главе отряда революционных рабочих. Однако же одно дело делаем, революцию продолжаем, которую Ильич начал тогда. Чтобы не было никогда эксплуатации, когда какой-нибудь Ходорковский или Ахметов присваивают себе труд многих, «а не будете работать, пошли все вон, найму узбеков», ну а после эти деньги куда хочу туда и дену, яхту куплю, или футбольный клуб, или в казино проиграю. Может быть, у социализма, особенно на закате его, было много плохого, но капитализм это еще хуже!

Ведь то, что мы делали сегодня – не только ради желания сделать наших женщин нарядными: у «инквизиции» не бывает ничего без тайного смысла. Программа-максимум – это отладить «мониторинг» общественного мнения: политические опросы это точно пока не для этого времени, так придумал Пономаренко механизм на чем-то внешне совсем аполитичном, как на женских шмотках, обкатать. Как быстро будут распространяться новые веяния, зависимость от цены, от социальных групп, от иных факторов? Насколько будут слушать «авторитет» – рекламу, фильмы, журналы? И – обработать это численно, тем же самым расчетным методом, которым в Севмаше считали всякие инженерные решения, для кораблей, а у Курчатова – его атомную кухню! Благо что метод универсальный. Ну а программа-минимум – это по сути то же самое, но ужатое до одного понятия, «стиль»!

В той истории мы свой шанс безбожно упустили. Подражая по стилю Америке – не только в одежде, во всем. Не создали свой стиль, даже на благоприятной волне наших побед и успехов, например, после первого спутника и полета Гагарина. А ведь чужой стиль – это как на ринге, «предсигнал», увидеть то, что еще не случилось явно, не сформировалось, лишь намечается! Ох, и результат же вышел из прочтения Пантелеймоном Кондратьичем наших книг по психологической войне и знакомства с социологией и маркетингом двадцать первого века! Нет, товарищи большевики тоже были великими мастерами пропаганды – но слишком у них все на классовую борьбу было завязано. А теперь – ждут мир веселые времена! Если опять по дури в унитаз не спустим.

– Мы изменим историю, – серьезно говорит Лючия, – и мода лишь индикатор. Который легко увидеть – насколько будет различаться она здесь и там? Даже если по вашим фильмам судить.

Цветочек ты мой итальянский, на вид больше на Незнакомку Блока похожа, чем на женщину-комиссара? Так слышал уже от Ани Лазаревой, «пантерочки мы – когда мурчим, клубком свернувшись, когда в горло клыками вцепляемся». А образ – он ведь меняться должен со временем. И мне, если честно, Незнакомка больше нравится, чем комиссарша, по крайней мере касаемо внешнего вида.

И мы посмотрим, на что тут будет похож СССР году в девяносто первом – сейчас мне тридцатник, все шансы, что доживу, если не убьют раньше. Интересно, каков будет «советский стиль» – и не только в одежде?

Историю повернем – иначе ради чего все? И зачем тогда жить?

Москва, квартира на Чистых Прудах

– Петенька, милый, это просто чудо! Спасибо тебе огромное – как я тебя люблю!

Катя с восторгом крутилась перед зеркалом. Пальто-накидка, как у самой Смоленцевой, цветное фото с обложки – и даже красиво, когда не застегнуто, полы разлетаются от движения или на ветру, платье видно – нарядное, шелковое, с пышной юбкой, хоть в Большой театр надеть! А было куплено и еще одно, повседневное – ситцевое, что шила сама, непрочным оказалось, на стул со щербиной сесть, уже нитки цепляются – ну значит, лишь летом надевать, на дачу или на прогулку, да и не по сезону в нем зимой. А «рабочее», тоже облегающий верх, юбка солнце-клеш – из плотной костюмной ткани. И фасон немного другой – застежка по переду до самого низа, как халат, можно под него блузку надеть, или даже тонкий свитер; фактически как легкое пальто или плащ, но выглядит как платье, как раз для каждого дня – материал прочный, темный, немаркий. Девочки в конторе от зависти умрут!

И шляпка, что сейчас Катину голову украшала – тоже как на фото, поля в ширину плеч, и с вуалеткой. Еще две пары туфель (не удалось выбрать, решили взять обе) и осенние полусапожки. Всякие мелочи, что носят под платьем. Сумочка маленькая и сумка побольше, на плечо – на случай, когда после работы забежать в магазин, ведь некрасиво будет с авоськой и такой нарядной? И зонтик модный складной, не длинная палка постылого черного цвета, что руку оттягивает и в автобусе можно забыть, а такой, что как раз в сумку поместится, а раскрытый лишь чуть-чуть меньше, и цвет васильковый, с белой каймой. Ведь придя в РИМ ну никак невозможно не закупиться на все деньги, что с собой были! А до зарплаты – как-нибудь доживем, не капитализм ведь?

– Этот фасон, и шляп, и всего прочего, называют «унесенные ветром», – сказала Людочка, – и ты так каждый день будешь ходить? В автобусе и метро, в магазин, в любую погоду?

Катя улыбнулась – в транспорте, чтобы не путалось, застегнуть можно и спереди, и с боков, а на улице пусть развевается, это даже красиво! Как на обложке, где Лючия Смоленцева рукой шляпку небрежно прихватывает – вот не бегает же она за ней, улетевшей, это и представить нельзя! Ну а мы, если сдует, и пробежаться можем, невелика плата ради красоты!

Людмила, перехватив восторженный взгляд своего Сенечки, нахмурилась и решительно увлекла благоверного в комнату, не забыв прихватить каталог РИМа.

– Ты не возражаешь, Кать, завтра верну?

Катя лишь царственно пожала плечами – ну какой разговор, мы же подруги? И к тому же здоровое соперничество – это стимул для саморазвития. Да и Люде давно пора купить себе «летящее» пальто, чтобы по моде выглядеть, и шляпка у нее старая, колпачком, как мамы наши носили еще перед войной.

Хотя до Лючии Смоленцевой нам обеим как до Луны. Ну так нас телевидение снимать не будет?

– Молодежь! – произнесла Мария Степановна. – Кстати, эти складные зонтики вывертываются легко, намокнетесь вы с ними. Так что старые не выкидывайте, тоже пригодятся.

А Петр Иванович, скромный инженер треста «Моспромпроект», молчал, глядя на жену. Прикидывал остаток финансов, как бы дотянуть до зарплаты. И вспоминал, что Катя сказала ему вчера вечером:

– Петенька, а вдруг завтра снова война? А я так и не похожу нарядной, как мечтала?

Лючия Смоленцева

Пресвятая Мадонна, ты прости меня, что я обращаюсь к тебе вот так, наедине! А не посредством святого отца в храме. Когда я спросила у своего мужа, верит ли он в Бога, то услышала – если Бог есть, то ему важны наши безгрешные дела, а не молитвы. Которые свидетельствуют лишь о принадлежности данного человека к Церкви – но если для нас на войне, беспартийный, совершивший подвиг за Отечество, достоин большего уважения, чем член партии, кто произносил лишь слова, то и Бог должен считать так же, если это высший разум и справедливость. И если Он всевидящий, то услышит твою молитву из любого места, не только из храма.

Я спросила, но тогда выходит, храмы и их служители вовсе не нужны? Однако же никто не помышляет об отмене партии, заменяя ее общей сознательностью? На что мой муж ответил, что партия имеет цель здесь, на земле, и ведет к ней народ – для которого члены партии, по идее, это как в армии офицеры и сержанты для рядовых. Ну а кто видел программу и устав от Господа Бога – написанные им самим, а не попами? Библия на эту роль не подходит, так как в ней не прописана ни конечная цель, ни средства ее достижения, если говорить о жизни земной. Что до рая – то никто пока оттуда не возвратился, чтоб рассказать, существует ли он вообще? Может быть, смысл жизни каждого человека, общества, партии, народа – в том, чтобы что-то оставить после себя здесь, на земле – тем, кто придет после? А пока этот час не настал – наслаждаться радостями земными, нам доступными.

Мадонна, разве я грешница? Когда мой рыцарь, мой муж лишь дотрагивается до меня, я думаю только об одном. Но разве не сказал Господь: «Плодитесь и размножайтесь», – и покажите мне его слова, где осуждалось бы удовольствие при этом, я ведь не скукоженая викторианская леди! Так же, что неугодного Господу в том, что еще давным-давно я мечтала когда-нибудь выглядеть как самая нарядная римская дама? А теперь оказалось, что это мое желание оказалось «в теме», как выразился Пономаренко, начальник над моим мужем и мной – весьма важным в задуманном русскими коммунистами плане построить подобие царства божия на земле!

Да, я смотрела фильмы из будущего. Меня удивило, что женщины там не хотят быть красивыми и нарядными, а ходят в однообразной одежде, похожей на мужскую. Мне объяснили, что причина в развитии цивилизации, сама жизнь стала ускоренной и напряженной – и женщины стали думать о карьере и успехе, а для того им уже не нужно привлекать мужское внимание своей внешностью. Что это неизбежный продукт развития общества и технического прогресса. Но я прочла книги об «этногенезе» Льва Гумилева – да, теперь я знаю, отчего Анна приняла такое участие в судьбе этого пока безвестного ученого, едва не арестованного за «нелояльность к власти». И меня насторожило – что явления, описанные им как характерные для последнего этапа, гниения, «обскурации», видны в реальности двадцать первого века. Пресловутая «толерантность», то есть терпимость к самым гнусным порокам – наряду с запретом «не смей быть лучше нас». Вплоть до того, что героям тамошних войн не рекомендуют появляться на улице в мундире и с наградами, чтобы не вызывать обиду у тех, кто ничего не совершил. А применительно к одежде, раз уж я о ней веду разговор – намеренное занижение идеалов. Там даже манекенщицы должны быть не с наилучшей фигурой, а «как все». А некоторые «модные» вещи не могут быть объяснены ни удобством, ни красотой, а исключительно намерением «опустить планку», как, например, штаны с приспущенной талией – для тех, у кого ноги не «от ушей», так вместо того, чтобы скрыть этот дефект фигуры, напротив, намеренно его подчеркнуть, «а вот мы такие». Или, вот ужас, намеренно рваные штаны – что это, как не пренебрежение к обществу? Убеждена, что многие там в будущем носят «унисекс» (как это назвал мой муж) лишь потому, что боятся выделиться из толпы!

Когда я сказала о том Пономаренко (это было еще весной, полгода назад), он спросил, не встречала ли я подобного отношения здесь? Конечно, встречала – помню эту дуру Брекс из Киева, но гораздо чаще отношение к нашему Дому итальянской моды было благожелательным, в том числе и со стороны властей.

– Еще бы не быть, коль сам товарищ Сталин одобрил, и это всем известно, – сказал Пономаренко, – но вопрос на понимание: чем ваши модные дела важны для конкретно нашей Конторы? Подсказка: какие тенденции в будущем обществе ты заметила еще?

Там нет семей. Мне вот резало глаз в их фильмах: «мой бывший», «моя бывшая», и сына или дочь оставить им на выходные. А я вот не могу себя представить, если бы мне пришлось бегать на два дома, к матери и отцу! Даже при том, что моя мама умерла, когда мне было пятнадцать. Знаю, что во Франции, после прошлой Великой войны, попытались растить и воспитывать детей в приюте, как в инкубаторе, с младенческого возраста и без родителей вообще. И была высочайшая смертность, а те, кто выживали, в подавляющем большинстве были или злыми зверьками, или тупой скотиной. О да, могу признать, что прежние большие семьи, где под одной крышей жило три, а то и четыре поколения, причем все беспрекословно подчинялись патриарху рода – уходили в прошлое, исчезали уже в наших городах. Но вот «ячейка общества», как называет это мой муж, двое родителей и дети – это абсолютная необходимость! Не ради обеспечения в старости, как это было в патриархальной семье, «больше детей-работников – это замена пенсии» (снова слова моего мужа), но ради нормального воспитания детей!

Да, Мадонна, я говорю это здесь, в Ленинграде – а мои Петя и Анечка в Москве, под надзором Марьи Степановны и сменяющих ее тети Паши и тети Даши. И это уже не в первый раз – и, наверное, не в последний. Но я стараюсь возместить им это – своим теплом и любовью, когда мы вместе. И кажется, это у меня получается – гораздо лучше, чем у героев тех фильмов.

А еще там все больше становятся тех, кто не желает иметь детей вообще. Поскольку это отвлекает от карьеры, «потеряешь время, выпадешь из обоймы, уже не догнать». Это было уже в истории, когда погиб Великий Рим, но тех римлянок можно как-то понять: при том уровне медицины смертность при родах достигала тридцати процентов, так что у римской женщины шанс остаться живой был таким же, как у римского легионера уцелеть в сражении; а дожить до старости – как у того же легионера дослужить до отставки. Но в двадцать первом веке медицина обеспечивала почти стопроцентную безопасность – и причина была в другом. Даже те, кто имел мужа – боялись довериться ему, «а вдруг мы разведемся», «если он будет зарабатывать больше меня, то много о себе возомнит». И что станет с таким обществом лет через двадцать, тридцать, пятьдесят?

– В точку, – сказал Пономаренко, – а это уже вопрос государственный: чтоб были у СССР и рабочие, и солдаты. И ситуация с демографией, что была там, нам здесь не подходит совершенно. Что до жизни «ускоренной и напряженной», то есть такое мнение, что не цивилизация и прогресс сами по себе виноваты – а капитализм, туды его в качель! Потогонная система, как беличье колесо, успеть – не успеть, конкурентоспособность – высшее благо. Конечно, нам тоже экономическая эффективность нужна, но не такой же ценой! Другие способы есть – как, например, автоматизация, роботизация, повышение срока службы изделий. Эта задача другим поставлена – и поверь, что-то делается уже. А конкретно твоя забота, королева ты наша итальянская, маленький участок этого фронта и глобальная разведка, «индикатор». Поскольку в той истории наш, советский стиль – я не про одну одежду говорю – так и не родился. А так как свято место пусто не бывает, то заграница проникла – и стало это первым шагом к нашему отступлению, а затем и капитуляции. Что будет в этой истории – надеемся в том числе и на тебя. Москву уже охватили, теперь Ленинград – дальше и другие города будут, вплоть до Владивостока. В отличие от прочих потребтоваров, одежду каждый себе сам может шить – выкройки, ткань, машинки у многих свои. А мы посмотрим, какой стиль распространится – без всякого принуждения, боже упаси! Хороший такой «индикатор» выйдет, сумеем стать «не как Запад» в этой реальности, или опять по накатанной пойдет. Главное – наглядно. Будут ли и у нас советские гражданки все поголовно в джинсах ходить или останутся на женщин похожи. Я понимаю, что кому-то удобство важнее – но не всем же?

Мадонна, вот могу засвидетельствовать хоть перед Господом нашим. Приехав сейчас в Ленинград (жалко, что Анны со мной нет, никто мне дворцов и фонтанов не покажет), я каждодневно старалась найти время для прогулок, конечно же с моим мужем и приставленной охраной – по Невскому, Марсову полю, Летнему саду, линиям и проспектам Васильевского острова, улицам Петроградской стороны, а также набережным и мостам, и не только на машине, но и пешком. Я так и не увидела наводнения (к моему разочарованию), хотя погода была, как мне сказали, «обычная ленинградская осень» – частый мелкий дождь (не ливень, но без зонта было бы неприятно) и ветер (мою «летящую» накидку-пальто и платье с юбкой-клеш раздувало такими парусами, что на мосту даже было страшно, вдруг меня унесет) – однако я желала выглядеть нарядной дамой рядом с моим рыцарем, а не подобно прислуге на грязной работе, или вообще бесполым существом в штанах! Больше того, именно эти ветреные прогулки натолкнули меня на идею показывать наши модели не только в статике, но и с «динамикой летящих линий» (слова Анны), поставив за кулисами вентиляторы, чтобы все эффектно развевалось (выглядит красиво, особенно при стройной фигуре). И тем более не была помехой необходимость делать покупки в магазине и ездить в трамвае – для того у нас в РИМе предлагались большие сумки, вешающиеся на плечо, вполне приличного вида для наших нарядов; что же касается транспорта в «час пик», то знаю, что с этого года, специально для того, ввели для предприятий и контор не одно для всех время работы с 9 до 18, как прежде, а для кого-то с десяти, даже с одиннадцати, или, напротив, с восьми.

После того показа, по пути в «Асторию» (там же мы с Анной останавливались в прошлый приезд) мне и моему рыцарю захотелось пройтись пешком, по набережной от Дворцового моста до памятника царю Петру (конечно, с охраной – за нами ехали две машины). Рядом Нева бурлила и ревела, волны вздымались почти до парапета, ветер отнимал у меня зонтик, я с трудом удерживала на голове шляпу, мою накидку рвало крыльями за спиной. Проходя мимо гранитных львов, я представила, как мы будем сейчас спасаться там, подобно пушкинскому Евгению (по этой книжке Анна заставляла меня русский литературный язык учить) – воистину это была незабываемая романтическая прогулка! Медный Всадник в темноте выглядел угрожающе, и мне даже стало немного страшно, а вдруг он и впрямь ночами скачет по этим улицам – подобно тому, как в Риме я слышала легенды про иные из памятников? Но мой муж обхватил меня за плечи, и страх исчез – ну что может со мной случиться, когда мой рыцарь здесь? Рядом возвышался Исаакиевский собор, главный христианский храм этого города – когда мы шли мимо, бешеный порыв унес мою шляпу куда-то во тьму. Но мы почти уже пришли, вот и «Астория», где в номере меня ждали горячая ванна и постель. А новую шляпу мне утром доставили, даже ехать за ней не пришлось.

– Готовься стать образцом советского стиля, – сказал Пономаренко, – не только для итальянских женщин, но и для наших. Как вы с Лазаревой в кино сниматься пытались, не забыла еще? А фильм тот неудачным оказался, непорядок – а тема актуальнейшая, так что решение принято его переснять. Мне доложили, у тебя актерский талант на высоте – что ты на репетициях вашего «Театра моды» показывала? Посмотрим, что из того на экране выйдет!

Мадонна, это значит, меня и в Италии увидят? И отец, и брат Марио, и тетушка София, и вся прочая родня? И те ребята из Третьей Гарибальдийской, кто меня когда-то в Риме встречал?!

Мадонна, я и счастлива, и боюсь – а вдруг что-то будет не так? И я не сумею? Это ведь не в бой идти – мой муж, мой рыцарь, мне тут не помощник и не советчик, лишь я сама! Дай мне силы и мудрость сделать то, что должно!

И чтобы даже через сорок лет – какой там был год, девяносто первый? – и этот мир не осквернили своей «политкорректностью» слуги сатаны! Чтобы в этом времени – мы победили!

Иосиф Виссарионович Сталин

Это не мир – это перемирие. На пять, десять, двадцать лет?

Так открыто говорят в политических и деловых кругах США и Европы. О чем написано в докладе, лежащем у Сталина на столе. Американцы отступили – но сохранив полный боевой порядок и проведя мобилизацию сил. А значит, главная битва еще впереди!

Но мы выиграли время. Через пять лет у нас будут межконтинентальные баллистические. Товарищ Королев докладывает, что ракета Р-5 успешно прошла государственные испытания, показав заявленную дальность в 1200 километров, при достаточной точности, и работы по следующим проектам ведутся согласно графику. И встанут на вооружение Ту-16 и Ту-95 с крылатыми ракетами, и сойдут со стапелей первые атомарины, после чего с наглостью чужих авианосных эскадр возле наших берегов будет покончено. А еще в плане зенитные ракеты, радиолокационные станции нового поколения, применение ЭВМ для управления войсками, сверхзвуковые истребители-перехватчики с управляемыми ракетными снарядами, дальнейшее повышение боевой мощи сухопутных войск. Хотя на суше Советская армия и так сильнее всех – а немецкие товарищи, кажется, даже были разочарованы, что им не пришлось по Парижу победным маршем пройти еще раз!

И в этой истории – в радиоэлектронике мы идем пока что впереди американцев. Сыграло свою роль и более раннее создание «комиссии Берга» (сейчас Второе Главное управление при Совете Труда и Обороны), отвечающее за ламповую и полупроводниковую технику, и выделение ей ресурсов на уровне Атоммаша, и полученная от потомков информация. В итоге мы уже имеем первые образцы транзисторов и даже самых примитивных интегральных схем – трудности лишь с получением сырья, сверхчистого кремния, и отработкой технологии, процент брака пока недопустимо велик, не было у нас прежде понятия «чистое производство», а по подсказке потомков пришлось даже не гермоцеха, а гермокамеры сооружать с манипуляторами (уже робототехника по сути), тут помощь промышленности ГДР в изготовлении прецизионных станков была неоценима! Но проблемы решаются – и товарищ Лебедев уже сделал свою МЭСМ в сорок девятом (на два года раньше), и БЭСМ, ее развитие, вот-вот будет предъявлена, а КБ-245 товарища Лесечко выпустило «Стрелу», которая и в той, и в этой истории стала первой советской серийной ЭВМ. Причем в них (пока ограниченно) используются и полупроводниковые элементы! И вопрос с кибернетикой – действительно «буржуазной лженаукой», утверждающей, что машины в будущем способны взять управление обществом, уничтожив само понятие эксплуатации и классовой борьбы – остался сугубо по части идеологии и пропаганды, а не коснулся конкретных работ, было объявлено, что наша советская кибернетика, она же теория автоматического управления, ничего не имеет общего с буржуазным лжеучением. В итоге удалось сохранить не только частности, вроде МЭСМ и БЭСМ, их и там делали, несмотря ни на что, но и общую линию, единый стандарт и совместимость. Жалко, сам не увижу, но интересно, в этом мире чьими будут первые персональные компьютеры и Интернет?

Потому что кто владеет информацией – владеет миром! Мы же сейчас вступаем на новую, нехоженую дорогу, где послезнание уже не играет такой роли, как прежде. И главный фронт противостояния – не только и не столько военный. Сила американцев в экономике – мы, даже в сумме с ГДР и Народной Италией, пока что уступаем им в разы. И опыт нашей игры на их поле – далеко не обнадеживающий. Операция «Иерихон», игра на финансовом рынке Запада совместно со Святым Престолом и французскими Ротшильдами, едва не завершилась грандиозным провалом! Мы вбросили в нее несколько миллиардов, с учетом стоимости золота и серебра – и что получили в итоге?

Надо будет разобраться, как это, товарищи из Внешторга, называющие себя профессионалами своего дела – и не знали особенности «золотого» рынка, что такое «от объема» или «от прироста» и в чем между ними кардинальная разница? А с акциями – не учли, что при непредвиденных и непонятных колебаниях трейдеры играют на повышение рисков, возрастающее к периферии? Попросту крутят регуляторы, «если у нас на Уолл-стрите насморк, то где-то в Осло, Токио и Буэнос-Айресе жестокий испанский грипп» – и капиталы бегут с окраин в центр, спасая Его Величество Доллар[182]. В итоге основной удар пришелся не по США, а по французам – зато американцы увидели наши возможности и намерения, и каков будет их ответ? Также особенность биржевой игры – что в случае, когда никто не понимает, что происходит, все смотрят на общую тенденцию, которая зависит от Самых Больших Игроков, и как только какой-нибудь Морган (весьма возможно, по субъективным причинам) первым начинает что-то сбрасывать или покупать, все тотчас же спешат сделать то же самое. И развитие ситуации в принципе нельзя спрогнозировать – привычный нам исторический материализм оперирует законом больших чисел, а тут нужен персональный психологический портрет игрока! А еще 30 сентября в США заканчивается финансовый год, а это значит и собрания акционеров (перед которым трейдеру придется держать ответ), и платеж налогов (то есть необходимость вложиться в кэш, деньги на счете, а не в бумаги) – что также весьма сильно влияет на решимость биржевых игроков.

В итоге вышло – по науке диалектике: наш вброс пробудил множество противоречий, накопившихся на рынке мирового капитала, – еще не Депрессия, но система явно пошла вразнос, с совершенно непредсказуемыми последствиями. И это результат чистого везения, а не расчета, что на два потраченных миллиарда мы получили четыре. Не так плохо – но ждали-то больше в разы! Случайность сберегла, а то вообще могли в минус уйти! Воевать умеем, промышленность строить умеем – на бирже играть еще не научились. Может, товарищи из Внешторга и не виноваты, а просто практики не имели – но всякое возможно, так что пусть товарищ Берия, также получивший накачку, разберется там, что к чему!

А ведь это тот же случай, что 22 июня. Когда обобщенный безликий «интерес» и конкретное решение конкретного человека – это разные вещи. Если мы считаем по «обезличенному», риски оказываются недопустимо большими – как «тайваньский» план Лазарева, так и не осуществленный. Вообще, весь этот кризис для нас прошел на грани фола, повезло, что сказать! Что было бы, окажись в президентском кресле не Стетиниус и Баркли, а кто-то вроде Макартура? Или у кого-то в командовании Атлантического Союза не выдержали бы нервы? Реакция одиночек в принципе не поддается анализу на этом уровне – тут нужна психология одного конкретного человека, с четким пониманием границ его компетентности. А играть вслепую, опираясь на «интерес», – выходит русская рулетка. Сейчас проскочили, повезло – а что будет завтра?

Как в деле с тем кап-2 Курлевым, так пока не удалось установить – он изменник или просто псих? Никаких сообщников не выявлено, как следователи ни старались, изобличить в пораженческих настроениях тоже не удалось. Просто сорвался человек – виновности его это не умаляет, свое получит по закону, но надо же разобраться, чтобы завтра не повторилось с кем-то другим! Кузнецов ничего лучше не придумал, как подробную инструкцию составить по типу «собраться впятером, с пятью ключами», все меньше вероятности, что несколько человек сразу психанут или вступят в сговор. Как временная полумера сойдет – но не больше. А в итоге можем получить, как там, в восемьдесят девятом, какой-то придурок на Красной площади сел, лишь оттого, что никто не решился приказ отдать, взять на себя ответственность единолично. Потому такие – как Лазарев, очень нужны! Готовые действовать как адмирал Эссен в ту войну – «если не получу прямого запрета до полуночи, то выхожу ставить мины».

Лазарев, наверное, так и не понял, зачем его в этот раз отправили на Дальний Восток. Во-первых, даже частные операции, вроде «Смерча», флот провел на уровне, с авиацией взаимодействие было отличным – что для застоявшегося болота, в который превратился ТОФ после 1945 года, просто великолепно! Во-вторых, это болото полезно было встряхнуть – по докладам, Лазарев в Порт-Артуре развил бурную деятельность, как Макаров в Русско-японскую, и ввод в строй подлодок, и укрепление ПВО и береговой обороны, и развитие ремонтной базы, и даже соцкультбыт, хотя тут ему Анна Лазарева помогала, хорошая парочка управленцев выходит, ну а вице-адмирал Лазарев Михаил Петрович, если не оступится, то имеет все шансы до адмирала Флота дорасти, а то и в политику, после флотских дел. В-третьих, само имя его, присутствующего там, на наших заклятых друзей подействовало как «fleet in being», уже угроза, которую надо учитывать. Так что правильно отменили поход на Тайвань – а вдруг бы не удалось, а Лазарев ведь хотел лично возглавить?

Возвращаясь же к текущим делам – по нашей финансовой авантюре, главную выгоду получили французские Ротшильды! Сумевшие прибрать к рукам почти половину американских активов во Франции, то, что янки успели отжать у петэновского режима в компенсацию военных затрат. Это не считая множества мелких держателей акций, обобранных до нитки. Подлая у них система – когда французские банкиры никак не отождествляют свои интересы с интересами своего же отечества – вернее, считают, что «Франция – это мы». Нам они кто угодно, но не союзники – а лишь были напуганы перспективой войны и возможностью потерять всё. Участвовали в деле, получив наши гарантии, которые, кажется, восприняли слишком широко: не только не нападать на Францию и удержать от этого ГДР (если, конечно, американцы не начнут), но и уже после не оказывать никакой помощи товарищу Торезу. Иначе трудно понять, отчего они ведут дело к социальному взрыву, так ведь не одни пролетарии на улицы выйдут бунтовать? Или надеются, что нам тоже надо как-то конвертировать в свою пользу французские активы – а потому и мы не заинтересованы в смуте?

И с американскими приобретениями что делать? Поскольку, при угрозе кризиса, держатели стали избавляться от активов рисковых компаний, к которым относятся высокотехнологичные отрасли, как, например, радиоэлектроника. Как можно повернуть к выгоде для СССР обладание (через подставных лиц) почти что контрольным пакетом акций фирмы IBM, которая уже сделала свой «Марк-1», еще на электромагнитных реле, а в 1952 году (история мира «Рассвета») выпустит «Модель 701», вошедший в ту историю как первый полноценный компьютер на лампах? Ввести в правление фирмы своих людей, обеспечить утечку технологий, побудить к трате финансов на тупиковые пути? Снова товарища Берию озадачить, кто у нас атомным проектом занимался, а теперь отвечает за научно-технический шпионаж? Если французские секреты, его стараниями – уже наши секреты (как, например, нефтехимия), хотя тут и люди Тореза нам помогли.

А в общем – не так плохо. Два миллиарда долларов все же получили, и еще от беглого рейхсфюрера столько же, если удастся их из швейцарских, французских, голландских и бельгийских банков извлечь. Хорошее подспорье в новой индустриализации (особенно касаемо Сибири и Дальнего Востока). Все же не 22 июня, если уж сравнивать, то с Финской войной – которая помогла нам увидеть собственные недостатки и принесла пусть и ограниченный, но успех! Вот только за ней что последовало?

Перемирие, на десять, двадцать лет? Что ж, однажды мы уже сумели – или мы пройдем за десятилетие путь, который у европейцев занял век, или нас растопчут. А сейчас у нас исходная позиция гораздо лучше!

Где-то в США.

Те, кто все решают

– Свыше десяти миллиардов убытка! И это лишь приблизительная оценка.

– Очень приблизительная, – согласился джентльмен, похожий на техасского ковбоя, – лишь те, кого я представляю, потеряли четыре миллиарда. И очень хотели бы знать, с кого им спросить?

– Может, разберемся спокойно? – спросил толстяк с неизменной сигарой. – Смею надеяться, что если среди нас и есть виновник случившегося – предположим, джентльмены! – то он один, а не все мы! Поскольку большая война между нами дорого обойдется в первую очередь нам самим. А вот если удастся найти виновного и всем вместе взыскать ущерб с него…

– Так о чем спор? – произнес тот, кто говорил первым, лощеный джентльмен аристократического вида. – Если преступник известен… Виновный не только в нарушении конвенции, но и сговоре с комми – а это уже, как понимаете…

– Комми никогда не были прежде замечены в подобных играх, – покачал головой «ковбой», – драться они умеют великолепно. Но торговать?

– Боюсь, что дело обстоит еще хуже, – сказал «аристократ», – как достоверно установлено, все началось еще 3 сентября, когда еще ничего было не ясно, и прежде всего, не начнется ли большая война! И некто Икс производит массовый выброс на торги золота и серебра – повторю, во-первых, под тотчас же обозначившийся спрос, а во-вторых, на биржу!

– Дьявол! – ответил «ковбой». – Синхронно предложение и спрос – это однозначно свидетельство картельного сговора. Могу предположить, что кто-то ждал, в кризис публика желает иметь на руках не бумаги, а звонкую монету. Но через биржу это проводить зачем? Если только не…

– Вы поняли правильно, – кивнул «аристократ», – если для Икса важна не столько прибыль, как легализация на нашем рынке. Может быть, это и русские – но, во-первых, это был бы самый хороший для нас вариант, а во-вторых, прежде они в этом совершенно не были замечены. Значит, есть еще одна сторона – и вы поняли, о ком я. И что самое прискорбное, влезая на нашу территорию, они даже не считают нужным вступать с нами в переговоры.

– Наша территория! – бросил «ковбой». – Напустить на этот «фонд» Секретную службу? Ведь всегда можно найти нарушение закона, имея на то желание – даже там, где все идеально чисто. За что мы юристам платим?

– А что получим в ответ? – спросил толстяк. – Джентльмены, вы забыли, как мы перед китайской авантюрой обсуждали про «черную кошку в темной комнате». Снова туда же лезем – а если и там окажется пантера? И какой будет ответ от «стороны Икс»? Не предлагаю капитулировать, боже упаси, но и не стрелять напропалую, пока не узнаем подробнее, с чем имеем дело? Иначе снова получим не тот результат. Мне кажется, надо задать вопросы нашим французским отщепенцам. Или мы не так поняли ваши заверения, что Ротшильдам-лягушатникам уже выставлена «черная метка»?

– Наша семья пострадала также, – ответил «аристократ», – и мы также не заинтересованы в войне между всеми нами. Однако замечу, что хотя франко-Ротшильды и приняли некоторое участие в этом «фонде из Миннесоты», ведущую роль там играют не они. Ошибка исключена – расследование вели лучшие умы ФБР и Секретной службы. Этот же фонд стоит за газетной кампанией, имевшей целью вызвать в прибрежных штатах не только панику, но и падение курса акций расположенных там фирм, с последующей скупкой по дешевке. Все было чертовски похоже на Европу, где некий холдинг из Люксембурга, также возникший из ниоткуда, повел такую же игру. Пока могу сказать, что франко-Ротшильды знали, а максимум работали в связке с Советами. Через Святой Престол, выступавший посредником и гарантом, – иначе трудно поверить, что Сталин доверился бы этим мерзавцам на одно их слово, чтоб предоставить кредит, не менее чем в двести тонн золота, по самой скромной оценке. Итог – войны нет, цены на золото возвращаются к прежней отметке, цены на акции растут – вот только богатство в десяток миллиардов сменило хозяина. Мерзавцы все рассчитали – мы не можем оптом объявить все незаконным, не обрушив всеобщего доверия к рынку, что тогда начнется на бирже, мне страшно и представить! И решающая улика – «кому выгодно». К кому перешла наша собственность во Франции, включая контрольные пакеты известных фирм? Да и «фонд из Миннесоты» хотя и не добился таких же успехов, но захватил плацдарм, говоря по-военному. И какие вражеские силы могут быть туда переброшены завтра?

Молчание. Но казалось, в воздухе проскакивают искры. Джентльмены обдумывали планы возмездия.

– Можно подвести под закон об антиамериканской деятельности? – спросил четвертый, джентльмен с военной выправкой. – Бизнес это бизнес. Но когда после в газетах начинается шум о том, «кто нажился на этой несостоявшейся войне», это уже красная пропаганда. Которую охотно слушает толпа тех, кто прежде хранил в этих акциях сбережения – и их лишился. Нам еще беспорядков на улицах не хватало! Как у лягушатников уже…

– Зачем запрещать: укажите толпе истинно виновных, – прищурился толстяк, – не все же ей лиц славянской расы линчевать! Но все-таки что-то не сходится. Ладно, французские Ротшильды сорвали джек пот и спрятались в своей стране вин и сыров – думая, что мы их там не достанем. Но зачем им у себя же все раскачивать и свой дом поджигать? Пусть святоши легли под русских – но эти-то должны понимать, что если во Франции начнется коммунистическая революция, то их первыми потащат на фонарь? Или на гильотину – у них ведь принято головы рубить. Неужели они были уверены, что революции не будет – получив гарантии из Москвы?

– А если и получили? – спросил «аристократ». – Как в 1815-м, Ватерлоо. В чисто финансовой игре русские могли быть лишь пристяжными – или вы поверите, что парень с фермы обошел бы чемпиона-профи? Сторона Икс, тут пока нет данных. Но вот у Ротшильдов точно хватило бы беспринципности, почуяв выгоду, вступить в сговор хоть с чертом, и быстро – деньги не любят ждать! У них остались налаженные связи со святошами, которые, надо думать, тоже влезли в долю, а заодно с русскими свели. А вот как им удалось убедить русских – загадка. Или действительно гарантии святош. Ну а сговориться с де Голлем – это такая мелочь! Главное же, они точно знали – войны не будет, русские во Францию не войдут.

– Они об этом пожалеют, – сказал «ковбой», – и сильно пожалеют. Полагаю, это дает нам полное право считать все активы французских Ротшильдов, в пределах нашей досягаемости, нашей законной добычей – пусть юристы думают, как это оформить. Что до французов, то вовсе не обязательно посылать туда нашу морскую пехоту, как мне предлагали – Франция все же не Гаити? Достаточно заявить де Голлю, что больше он не получит от нас ни цента, и больше того, Америка намерена взыскать с него платежи по всем накопившимся долгам. Если он не поможет нам наказать нарушителей конвенции. Думаю, что генералу еще меньше, чем нам, нужен революционный взрыв в своей стране. А о состоянии французской экономики всем нам хорошо известно: неконкурентоспособна! Лягушатники к нам еще на коленях приползут!

– С прочими сторонами разберемся после? – спросил толстяк.

– Не забудем! – ответил «аристократ». – Но пока рано. Слишком много неопределенности. Разведка боем – посмотрим, станет ли сторона Икс заступаться за французов, которые здешним русским не союзники и не друзья? В конце концов, мы договорились с мистером Сталиным о разделе сфер влияния – мы не лезем, например, на Украину, пусть он там бедных bander хоть заживо сжигает, ну а он не мешает нам разобраться на нашем французском дворе. Меня беспокоит, если у лягушатников начнется мятеж, и нам придется вводить там военное положение. Ведь «президент-акт» еще не отменили?

– Оккупация? – с сомнением переспросил толстяк. – Помнится мне, этот вариант уже обсуждался. И произносилась цифра в сорок пять дивизий, минимально необходимых, чтобы поддерживать порядок. У нас наличествует такое количество сухопутных войск? Что-то ведь надо и на Японию с Китаем выделить, на прочие места наших интересов, и здесь, в Штатах, тоже оставить.

– Десять дивизий, согласно договору, выделят англичане, – заметил «аристократ», – и по одной-две можно получить от голландцев, бельгийцев, датчан. Да хоть на месте сформировать, из французских патриотов, верных идее свободного мира. Но как вы понимаете, это на крайний случай. Думаю все же, что де Голль не самоубийца, чтобы до взрыва доводить.

– Ну а после? – спросил «ковбой». – Предавший раз, предаст и еще.

– Не сможет, – ответил «аристократ», – поскольку, если обвинения окончательно подтвердятся нашим судом, французских Ротшильдов больше не будет. Вернее, это будут совсем другие люди.

– Принято, – подвел итог толстяк, – и внимательно смотрим за реакцией Икса.

Валентин Кунцевич «Скунс».

Москва. 7 ноября 1950 года

– Ну что, акулы летающие и орлы водоплавающие? За революцию – тридцать третью годовщину!

Пономаренко витийствует. А я подумал вдруг – тридцать три года с Октября! – это значит, что участники тех событий еще не стары, и даже в строю! То самое поколение, что искренне верило в лучшую долю на земле, в социализм-комунизм. Знаю, что не все там были ангелы, и шариковых-швондеров хватало. Но идея была святой – что б ни говорили после о «России, которую мы потеряли».

Кстати, в этой реальности «император всероссийский», Кирилл Владимирович или Владимир Кириллович – я в сортах дерьма не разбираюсь, а в разработке объект у нас не был по причине полной никчемности – из Парижа прислал письмо, где ни более ни менее соглашался принять престол, если его пригласят, и выражал желание приехать. И как я слышал, Сталин ответил: «Пусть приезжает. Повесим!» Оттого «царь» домой не спешит. Поскольку у нас генеральная линия – к бывшим эмигрантам, не замаравшим себя сотрудничеством с нацистами, в целом терпимо, кто хочет родные березки увидеть, да ради бога – но только не в случае, когда они пытаются снова в политику лезть. Не для того большевики власть брали, чтоб кому-то отдавать или даже с кем-то делиться.

Ну а мы сидим в квартире Смоленцевых, на Ленинградском шоссе. Юрка с Лючией, она в его объятиях прямо млеет, и фигура у нее уже изменилась, видно, что прибавления семейства ждет. Наш отец-адмирал с Дальнего Востока прилетел, вместе с Аней – а она расцвела, еще похорошела, ну чисто королева, и тоже на своего Адмирала смотрит, как наша римлянка на своего «рыцаря», эх! И даже Ли Юншен, жучара, в Москве ему награду вручать будут, поскольку считается, что это он базу Синьчжун взял и В-47 захватил, – ну а дальше, неужели сразу в Академию, или все же назад в Харбин, пусть в училище курс хотя бы нашего летехи пройдет – иначе он так меня в чине обгонит, по чисто политическим соображениям, если можно из отделенных разом в капитаны, то отчего нельзя из капитанов в полковники? А то в Китайской народной армии сейчас жесточайший кадровый голод!

Там, кстати, определились – есть Маньчжурия (товарища Гао Гана), и в армии офицерский состав сплошь «товарищи Ли Си Цыны», вроде моего знакомца Цветаева. А в Пекине уже Китайская Народная республика, и главным Ван Мин, но вот армия это уже местные кадры, отчего так решили, бог весть. Боеспособность, конечно, хреновая – ну так там и корейцы, и маньчжуры, и наши на границе стоят, чтоб бедных китайцев никто обижать не смел. А Мао так и сидит в своем Особом районе – вот только формально теперь он считается частью КНР, а значит, Мао у Ван Мина в подчинении. И сведения есть, что со здоровьем у Мао не очень – лучевку он в Сиани схватил, так что не заживется.

Стругацкий собирается на дембель уйти. Чтобы заняться востоковедением и журналистикой. Начальство не против, но наша Контора будет его так ненавязчиво по жизни вести. Как сейчас, он тоже за столом, и не один, а с девушкой Верочкой, из «смоленцевок», доверенный кадр Лючии, в Ленинграде с ней была на показе мод. Так вроде Аркадий был в нашей истории на ком-то уже женат – вот не помню? Ну а здесь будет, как мы устроим!

Ли Юншен, сам здесь на птичьих правах, испросил разрешения прийти с дамой – и приволок сразу двоих, тех самых сестричек, Лан (переводится как «орхидея») и Кианг («роза»). Причем Аня с Лючией явно были в курсах – если китаяночки пришли уже одетые подобно нашим «королевам», причесанные, в меру накрашенные. А я один как перст! Хотя не далее чем вчера гулял по Москве под ручку с красивой девушкой Машей, не просто знакомой с улицы, а сестричкой из нашего госпиталя и, как я подозреваю, кадром от нашей Ани (стиль, манера держаться и одеваться похожи, даже пластика выдает, чем-то таким «от Смоленцева» девочка занималась – а «товарищ Лазарева» все не оставляет попыток меня женить, последним из всей команды неокольцованным хожу). Мы, защитники Отечества, и не старые еще, и в чинах, и с наградами, пользуемся здесь успехом, как, наверное, в 2012-м был бы я холостым сыном нефтяного олигарха, рассекающим по Москве на «бентли». Что ж – я, простите, не монах, и не так давно тридцатник разменял, и на здоровье не жалуюсь, как там, в песне у Кукина, «тридцать лет – это возраст вершины». И тоже мог Машу пригласить – вот обидится теперь! А Юншен, гад, мог бы быть и скромнее!

Ну и подрастающее поколение заглядывало – дети Лазаревых и Смоленцевых. Присутствовали еще Мария Степановна, «домоправительница», и две домработницы, уже бабули – хорошо, квартира большая. И на столе наши спецпайки – включая икру, семгу, копчености и фрукты. Дамы лимонад пили, ну а мы как положено.

Все с наградами, в парадке, как положено офицерам. А вот я за все это китайское дело ни черта не получил – ну кроме денежного довольствия за весь срок, правда, по самой высшей норме. Вернулся живой, целый и без взысканий – и ладно. В Москве еще с неделю, а там – куда пошлют! Кого изничтожать будем, ради интересов СССР?

О том завтра будем думать. А пока – пили, ели, беседовали. И танцевали, под радиолу – не «тискотека» конца века, а настоящие вальс, танго – так, что у дам юбки разлетались зонтами, открывая ножки не хуже «мини». Я сначала, из интереса, с одной из китайских близняшек кружился – в руках как кукла, глаза потупила, по-нашему лишь «да, большой руски господин», «нет, большой руски господин». А после решился саму «королеву Анну» на вальс пригласить, конечно, с дозволения Адмирала.

О чем говорили – не расскажу. Только вот мечтаю – чтоб история снова бы расщепилась и попасть мне в сорок второй, когда она еще своего Адмирала не встретила. Или в иную временную линию в сорок четвертый, до того, как ее в Белоруссии немцы убили. Интересно, а сам я в скольких экземплярах существую – если академики, высокие материи обсудив, склоняются, что при временной развилке идет копирование объектов, а не перенос? И что будет, если копии как-то встретятся – анигилируют или мирно пообщаются, как мы сейчас?

И ненавижу пиндосов проклятых! Которые во всем виноваты. В чем конкретно – да хоть в том, что я сейчас злой! Эх, пройти бы по Вашингтонщине, и чтоб впереди все горело и разбегалось, а позади все горело и уже не дышало! Я ведь, когда в Китае их убивал, – чувствовал, что мне легче, на время. Жаль, что мало – всего семнадцать на моем личном счету, это которые без сомнения, может, и еще были. Ненавижу, за тот СССР!

А после танцев, когда дошло до гитары – я вспомнил песню, из иных времен.

Эти люди военные ходят в форме так редко.

В орденах появляются лишь в особые дни.

Их работу нелегкую называют разведкой,

И нечасто до старости доживают они.

Я пел и смотрел на Нее. Может, хоть запомнит меня таким – и вспомнит, когда я не вернусь.

1

О ходе измененной истории см. предыдущие книги цикла.

2

Смотри «Морской Волк».

3

Смотри «Северный гамбит».

4

Описание соответствует «Щуке» V серии, к которой и принадлежала Щ-108, постр.1933 год.

5

Ресурс ствола зенитки 100/65 обр. 94 всего 350 выстрелов, при боезапасе ЭМ тип Акицуки, 300 снарядов на орудие.

6

В нашей реальности это и случилось.

7

Именно так погиб линкор «Новороссийск».

8

В нашей реальности капитан 3-го ранга Бочаров П. И., командуя на Балтике Щ-407, потопил «Зеебург», третий по размеру немецкий корабль, после «Густлофа» и «Штойбена», уничтоженный нашими подводниками. Также к числу достоверных побед следует отнести транспорт «Нордштерн», потопленный при следовании в конвое. Однако же ни Щ-407, ни ее командир не удостоились за войну никаких наград. Так как Бочаров до 1943 года командовал на ТОФ лодкой Щ-123, то весьма вероятно, что в альт-реальности он будет одним из первых кандидатов на «немки».

9

Капитан 1-го ранга в советском флоте.

10

Герр Байрфилд называет должность старпома, как ему привычно в кригсмарине. Хотя аналогия не точная – на немецких лодках «первый вахтенный офицер» это еще и командир БЧ-1-4.

11

И для ПЛ США тип «Балао» и «Гато». Герру Байрфилду следовало быть внимательнее – у американцев рубка башнеподобная, а у японцев удлиненная, из-за самолетного ангара. Но если смотреть в сумерках и под острым курсовым углом, то действительно можно ошибиться.

12

По плану, собирались построить 100 больших ПЛ тип К. 20 для СФ (с К-1 по К-20), 20 для КБФ (с К-21 по К-40), 10 для ЧФ (с К-41 по К-50) и 50 для ТОФ, с К-51 по К-100.

13

Исторический факт.

14

Исторический факт: в 1779 году русские промышленники приняли хоккайдских айнов в русское подданство, собирая с них ясак, так же как с сибирских племен. Япония в то время имела лишь княжество Мацумаэ на юге острова. К сожалению, в то время Россия не располагала на Тихом океане флотом и вооруженной силой, чтобы подкрепить свои притязания.

15

И. Можейко. Западный ветер, хорошая погода.

16

«У нас нет никаких мирных предложений, нам понравилось воевать».

17

О том см. предыдущие книги цикла.

18

Смотри «Страна мечты».

19

Смотри «Ленинград-43».

20

При французах северная треть Вьетнама.

21

Тут Енаи ошибается или намеренно искажает. Хотя Хо Ши Мин окончательно сформировался как марксист-ленинец во время пребывания в СССР и работе в Коминтерне в 1923–1925 годах, во Французскую компартию он вступил уже в 1920 году.

22

Смотри «Врата Победы».

23

Именно так и было при подписании Акта на линкоре «Миссури».

24

В нашей истории четыре Р-80 были отправлены в Англию в декабре 1944 года. Совершали боевые вылеты, но встреч с немцами, тем более с Ме-262, не имели. Зато три из них разбились в небоевой обстановке, правда, до 9 мая 1945 года лишь один.

25

Смотри «Сумерки богов».

26

В нашей истории у японцев были легкие «ха-го». В том бою два из них, начиненные взрывчаткой, таранили колонну «шерманов», задержав продвижение американских войск на несколько дней.

27

Королевство Рюкю стало вассалом Японии лишь в 1609 году, а провинцией в 1879-м.

28

Имеются в виду сухопутные мили, 1609 м, а не морские.

29

В нашей истории были генерал Леклерк и генерал Сюй Юнчан.

30

Все факты биографии В. А. Темина – подлинные.

31

Соответствует истине. Орден Свободы за № 1 вручен в 2008 году королю Швеции. Это примерно как бы у нас, учредив в 1934 году звание Героя Советского Союза, первую Золотую Звезду вручили бы Фр. Д. Рузвельту или королю Георгу.

32

Л. М. Галлер, заместитель наркома ВМФ по кораблестроению и вооружению.

33

Капитан 1-го ранга Модест Васильевич Иванов-седьмой, командир 2-й бригады крейсеров Балтфлота, был произведен в контр-адмиралы приказом Ленина, 21 ноября 1917 года, еще до упразднения старых воинских званий, став первым советским адмиралом. После был одним из организаторов морской пограничной охраны СССР. Умер в 1942 году, в блокадном Ленинграде.

34

Тогда, как и сейчас, английский был «международным морским языком».

35

Из современных Алан Пиз «Язык жестов».

36

Мир моей «Страны Гонгури».

37

Должность советника по национальной безопасности учредят лишь в 1953 году.

38

Случай подлинный, описан у Бушкова в одном из выпусков «Сибирской жути».

39

«Проамериканские» коммунисты, было и такое!

40

Смотри «Союз Нерушимый» и «Страна мечты».

41

Смотри «Страна мечты».

42

Все события реальные.

43

Смотри «Страна мечты».

44

«Психологическая война». Минск, Харвест, 1999.

45

В нашей истории срок службы в ВМФ был пять лет до 1949 года, затем четыре года до 1968-го, и лишь после три.

46

Сиамский кризис 1893 года.

47

Напомню, что и в нашей истории, в Индокитае 1945–1954 года, французский Иностранный Легион был в большинстве укомплектован немцами.

48

Смотри «Врата Победы».

49

Именно таким, по проекту, должно быть наведение немецких зенитных ракет «вассерфаль».

50

Березин Ф. Огромный черный корабль. Текст слегка изменен.

51

Текст с изменениями взят из: Самиздат: Гуларян А. Б. Стратостаты – вперед.

52

Описание соответствует авианосцам США тип «Мидуэй». Действительно, зачем им броня – всерьез боялись, что японские крейсера выйдут на расстояние артиллерийского боя?

53

Смотри «Врата Победы».

54

Что сохранялось и после смерти Сталина – очень долго среди московского руководства быть на месте к девяти негласно считалось «уронить авторитет».

55

Алькор. Спиной к спине.

56

Игра слов: «ваалова бахрома».

57

Смотри «Союз нерушимый».

58

Сериал «След», Первый канал, 2007–2011, затем Пятый канал.

59

Все факты, относящиеся к Бокассе, императору Центральноафриканской республики – правда. Включая его «коллекционирование» и прием в «почетные пионеры» в «Артеке».

60

Самиздат. Симонов С. Цвет сверхдержавы красный.

61

О том см. предыдущие книги цикла «Морской Волк». – Здесь и далее примеч. автора.

62

Реально: последние «арисаки», из числа 820 тыс. закупленных царским правительством, лежали на складах мобзапаса Прикарпатского ВО, затем армии самостийной Украины, до 1993 года.

63

Ост-Индская Компания всего за 15 лет после захвата Бенгалии только из нее вывезла ценностей на 1 миллиард фунтов стерлингов.

64

Денежная единица Китая, лян, был слитком серебра.

65

А. Несмелов. Стихи о Харбине.

66

Все вышенаписанное соответствует реальности.

67

В нашей истории 1959 год.

68

От 1 до 4 км.

69

В нашей истории найдены и крупные месторождения, но в гораздо более позднее время.

70

Аналог Варшавского нашей истории.

71

В нашей истории 1948 год, 118 процентов от 1940 года.

72

М. Шатров. «Синие кони на красной траве».

73

Подлинные слова Сталина, на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б), 1946 год.

74

М. Зощенко. «Перед восходом солнца».

75

Оба высказывания подлинные. Их автор будет назван ниже.

76

См. книгу «Страна мечты».

77

История реальная.

78

Стихотворение «Мужество» из цикла «Ветры войны», февраль 1942 года.

79

Стихотворение «Не бывать тебе в живых», 1921 год.

80

Алькор. «Правила боя».

81

Автор Алькор.

82

Сейчас Биржевой мост.

83

Сейчас Троицкая.

84

В нашей истории это было во Вьетнаме, только с РП-46; именно за счет такой натренированности вьетнамцы сбивали сверхзвуковые «Фантомы» из советских зениток времен Великой Отечественной.

85

Напомню, что в альт-истории Монголия и Словакия в составе СССР, Австрия – в составе ГДР.

86

Примерно соответствует полноценным Т-54А нашей истории.

87

Соответствует реальной реформе Советской Армии 1948 года.

88

В нашей истории «продовольственная помощь» с воздуха оказывалась голландцам, весной 1945 года. Но в альт-истории отчего бы не помочь и Чан Кай Ши.

89

Реальная польская политика после 1945 года на западных землях.

90

Реальные примеры из Корейской войны.

91

Главное Бронетанковое управление.

92

В альт-истории ЗиС-151 подобны ЗиЛ-157, в реальной истории вариант с односкатными задними колесами испытывался параллельно, выбор не в его пользу носил субъективный характер.

93

В нашей истории вместо двух последних кандидатур были Булганин и Вознесенский.

94

В нашей истории приказ о формировании спецназа ГРУ был подписан в 1950 году.

95

В нашей истории такая программа была реализована в Болгарии при Живкове – благодаря этому потери при транспортировке и хранении были сведены к очень малым величинам, а заодно крохотная Болгария обеспечивала значительную часть потребности СССР в овощных консервах.

96

В позднем СССР до 70 % товарного картофеля выращивалось на приусадебных участках.

97

Первая советская серийная атомная бомба РДС-4.

98

В нашей истории за 1950–1951 годы было выпущено 620 самолетов.

99

С учетом того, что семья великих герцогов на протяжении полутора сотен лет теснейшим образом связана с английской разведкой – вполне реальный в АИ МВ исход для просоветского политика.

100

Удивительно, но именно такова реальная история открытия «страны городов» на Южном Урале, известнейшим из которых является Аркаим, – это произошло в конце 80-х – 90-е годы.

101

Джексон неточен. В нашей истории в основу работ в СССР и США были положены немецкие данные, полученные в сверхзвуковой аэротрубе после апреля 1944 года. Оттого у Миг-15 и «Сейбра», Ту-16 и В-47, угол стреловидности 35, наиболее исследованный у немцев. Но в альт-истории, где Победа в мае 1944 года, исследования велись уже под контролем СССР.

102

В нашей истории конец декабря.

103

В ВВС США группа это аналог нашего полка.

104

В нашей истории прототип «Сейбра», заказанный ВМС США, действительно был прямокрылым. Только назывался «Фьюри», имя «Сейбр» получил уже сухопутный вариант.

105

Реальная история.

106

У нас более известен как «Филадельфия».

107

В ВВС США эскадрильи имеют «сквозную» нумерацию.

108

«Пытаться запихнуть спагетти в задницу дикой кошке», было сказано итальянским пилотом, летавшим на «торнадо» во время «Бури в пустыне». В оправдание того, что итальянский контингент так и не сумел освоить эту операцию в боевых условиях.

109

Все факты, относящиеся к 1949–1950 годам нашей истории, перед Корейской войной, подлинные!

110

0,94 литра.

111

В США нет маршальских званий. Потому полковник или подполковник там на должности, которая у нас была бы генеральской.

112

В 1950 году трансатлантические авиаперевозки уже были, но с крайне малым пассажиропотоком. Лайнеры вроде «Юнайдед Стейтс» или «Куин Мэри», перевозящие около 2000 человек, можно было счесть по пальцам – и их хватало, в мирное время. Что будет, когда бежать от войны одновременно захотят хотя бы 100 тыс. человек, со всей Франции, Великобритании, Голландии, Бельгии?

113

В альт-истории прозвище танка, сделанного на базе В-1, похожего на машину из фильма, здесь выпущенного на экраны в 1943 году.

114

Образ типичных обывателей из американской провинции, далеких от мировой политики – подразумевается не столько географический провинциализм или экономическая захудалость, а присущий американцам провинциализм мышления в концентрированном виде.

115

В нашей истории Э. Стеттиниус, госсекретарь, затем представитель США в ООН, умер от сердечного приступа в октябре 1949-го, в возрасте всего 49 лет. В альт-истории ему было отпущено чуть больше.

116

Л. Успенский. «60-я параллель».

117

В данном конкретном случае имеется в виду, что свои силы, готовые к нанесению удара, являются для оппонента сдерживающим политическим фактором.

118

В нашей истории Дж. Ширер был в составе «трофейной» научно-технической комиссии США в побежденной Германии, где ознакомился с немецкими материалами по стреловидному крылу, и настоял на введении такового на В-47. Будем считать, что в альт-истории у действительно хорошего конструктора случилось озарение, и хватило пробивной способности настоять на своем.

119

Для реального В-47 подтасовка: скорость завышена, дальность указана перегоночная, т. е. с максимальным запасом топлива и без бомб, а бомбовая нагрузка максимальная, т. е. на ближний радиус. Но реклама, «чтоб боялись!».

120

Попервости американцы так и называли бомбы – gadget. – Здесь и далее прим. автора.

121

Автору известно, что у американцев измеряют в милях. Но нам привычнее в км/ч.

122

Кунцевич ошибается. Жижка успел умереть до того, как «таборитов» перебили «умеренные».

123

«Патриотическая песня» Глинки, формально считавшаяся гимном РФ в девяностые, трудна для исполнения непрофессионалами, оттого бывали и случаи, наподобие известного автору, когда на построении в начале 90-х пьяные матросики пели «Однажды в студеную зимнюю пору…» на музыку старого советского гимна.

124

В нашей реальности на канале работали 700 тыс. вольнонаемных, 100 тыс. пленных, 100 тыс. заключенных. Открытие канала было 1 июня 1952 года, в альт-истории, с учетом морских задач СССР в Средиземноморье, усиления ЧФ и народно-хозяйственных нужд, будет раньше.

125

Автору известно, что должность советника, а не помощника по нацбезопасности в нашей истории была введена в США лишь в марте 1953 года.

126

«Китайское» время по часовым поясам опережает московское на 6–7 часов.

127

Первых телезрителей даже называли «радиозрителями».

128

Аналог проведенной в нашей истории денежной реформы 1948 года в ФРГ.

129

Столько в нашей истории готовилась денежная реформа ФРГ.

130

Реальное высказывание Черчилля.

131

См. «Поворот оверштаг».

132

В нашей истории денежная реформа во Франции началась в конце 1944 года выпуском вышеуказанного займа, благодаря которому удалось «стерилизовать» 165 млрд франков из общей денежной массы, составлявшей 652 млрд франков. Далее, летом 1945 года начался неограниченный обмен старых купюр на новые, сокративший денежную массу на 30 %, до 444 млрд франков. И в завершение ратификация Бреттон-Вудских соглашений, после которого ставшая членом МВФ и МБРР Франция получила доступ к американским кредитам.

133

Соответствует реальной истории.

134

У нас это было, к сожалению, во много меньших масштабах, например, история с оборудованием завода «Опель».

135

У нас подобное провернули как раз американцы в Японии.

136

Унас это было в ФРГ.

137

Кроме последнего пункта, это все было в ФРГ, именно так создавалось «немецкое экономическое чудо».

138

Реальная практика ГДР при Э. Хоннекере.

139

Примерный аналог немецких «штурмовых отрядов» СА: факельные марши, «бей левых и евреев» и прочее.

140

В нашей истории служба безопасности Сражающейся Франции де Голля в Англии похищала, пытала и убивала французов-эмигрантов, заподозренных в работе на британскую разведку «в ущерб французским интересам». Потребовалось личное обращение Черчилля к де Голлю, чтобы эту практику прекратить!

141

Цифра реальная! Численность населения перед французским завоеванием и через двадцать лет после.

142

Существовали в реальной истории. В Восточной Азии другое отношение к смерти, чем в Европе, поэтому комплектование таких подразделений, как и японских кесинтай, шло без проблем.

143

Будущее семейство «Алуэтт», в реальной истории конец 50-х годов.

144

В реальной истории, 1947 год, в альт-истории ФКП гораздо более сильна и влиятельна, так что на подготовку потребуется больше времени.

145

В реальной истории забастовка на заводах «Рено».

146

В реальной истории, наоборот, ЦРУ успешно провело операцию по расколу CGT, сумев создать проамериканский профсоюз FO, за счет чего было резко ослаблено влияние ФКП; на финансирование руководства FO в начале 50-х годов ежегодно выделялось свыше миллиона долларов.

147

Эта пушка в нашей истории стала прототипом британской L7, которая ставилась на английских «центурионах», немецких «Леопард-1», американских «паттонах», М60 и даже первых «абрамсах».

148

В альт-истории близок к ИС-3.

149

В нашей истории подобная модернизация велась в Израиле, под техническим руководством французов.

150

В нашей истории консульство США в Ленинграде было открыто в 1973 году. В альт-истории – после «Ленинграда-43».

151

«Трэль» у викингов примерно соответствовал нашему холопу.

152

Реальная история. Балтфлот, 1970-е.

153

Немецкая станция на СДВ, в нашей истории перевезена в СССР и вступила в работу с 1952 года, в альт-истории осталась в Германии, используется совместно ВМФ СССР и Фольксмарине.

154

Пушка Ф-34 была официально утверждена на вооружении РККА после того, как уже несколько месяцев устанавливалась на танки, идущие на фронт.

155

Семь миллионов долларов, так как 200 тыс. российский посланник в США барон Стекль оставил себе в качестве вознаграждения или, по его утверждению, раздал американским сенаторам ради их одобрения, так как правительство США еще и покупать Аляску не хотело – были отправлены банковским переводом в Лондон. Там их конвертировали в фунты, а затем в золотые слитки, причем на этой операции было потеряно еще 1,5 миллиона на курсовых разницах! После чего английский барк «Оркли», на котором якобы отправили золото в Петербург, по пути затонул. Документов о приемке денег российской стороной нет, то есть формально золото было еще собственностью Английского банка. Расходный документ Российского Министерства финансов, где деньги значатся как потраченные на принадлежности для железных дорог – выписанный задним числом каким-то мелким чиновником и – главное, без оформления прихода денег в бюджет! – представляется весьма сомнительным. Так что Аляску мы американцам отдали даром!

156

Еще в 1893 году Гавайские острова были независимым государством, монархией. Но – сначала «майдан», установление «демократии», так называемого «Временного правительства», тут же признанного США. Затем высадка американской морской пехоты – и провозглашение Гавайских островов «территорией» США, штат лишь с 1959 года.

157

См. «Врата Победы».

158

См. «Страна мечты».

159

Лубянская площадь, д. 2, в те годы пл. Дзерджинского.

160

Соответствует статье 5 Устава НАТО. «Договаривающиеся стороны соглашаются с тем, что вооруженное нападение на одну или нескольких из них в Европе или Северной Америке будет рассматриваться как нападение на них в целом, и, следовательно, соглашаются с тем, что в случае, если подобное вооруженное нападение будет иметь место, каждая из них, в порядке осуществления права на индивидуальную или коллективную самооборону, признаваемого Статьей 51-й Устава Организации Объединенных Наций, окажет помощь Договаривающейся стороне, подвергшейся, или Договаривающимся сторонам, подвергшимся подобному нападению, путем немедленного осуществления такого индивидуального или совместного действия, которое сочтет необходимым, включая применение вооруженной силы с целью восстановления и последующего сохранения безопасности Североатлантического региона». Если убрать всю воду, то получаем: «…каждая из них… окажет помощь… которую сочтет необходимой». Так что, например, в случае войны РФ с Эстонией, НАТО вмешается лишь в случае, если сочтет это выгодным и безопасным для себя. Никаких ОБЯЗАТЕЛЬСТВ непременно вступить в войну нет!

161

Соответствует истории, постановление Госкомитета Обороны. Правда, там же указывалось, что семнадцатилетних призывников надлежит отправлять в войска тыловых округов – ЗабВО, ДалВО, ЗакВО, в войска ПВО и учебные части, а не в действующую армию.

162

Соответствует реальности.

163

В нашей реальности с 1949 года.

164

В нашей истории в 1946 году.

165

Наименование командования ВМС Норвегии в то время.

166

Вы не поверите, но в 1940 году подобные «медицинские» заявления ответственных лиц были неоднократной причиной капитуляции норвежских войск при захвате Норвегии немцами.

167

Способ вьетнамских партизан в джунглях ночью. Сначала рука осторожно ощупывает выбранное место на предмет безопасности и тишины, затем нога подставляется к ней вплотную – и все повторить. По уверениям американцев, при должной тренировке абсолютно бесшумен – и позволяет пройти даже сквозь минное поле, в темноте, не снимая мин.

168

В дореволюционной России село отличалось от деревни наличием церкви.

169

См. «Северный гамбит».

170

См. «Алеет восток».

171

Н. Мельников. Поле Куликово.

172

Подводная лодка Б-3 погибла в Финском заливе 25 июля 1935 года, столкнувшись с линкором «Марат». О том писали ленинградские газеты, так что Ахматова вполне могла знать. Только на ПЛ «Барс» не было внутренних прочных переборок – так что экипаж погиб сразу.

173

Ю. Левитанский.

174

Льдинка. Гимн камикадзе.

175

М. Кириевская. Скандинавская сага.

176

Н. Гумилев.

177

«Красная Звезда» и «Инженер Мэнни», изд. 1908 и 1911 годов.

178

Соответственно северная и средняя части Вьетнама.

179

Южный Вьетнам, столица Сайгон.

180

Водка обыкновенная, «сучок», в 1950-е стоила 21 руб. 20 коп. за пол-литра.

181

Ленинградский телецентр открылся в 1938 году, на том же месте, где сейчас. В нашей истории – возобновил работу в 1948-м, а 1 мая 1949 года уже была трансляция с Дворцовой площади, передвижной камерой. А самые первые телевизоры для индивидуального пользования появились в ленинградских квартирах еще в 1940 году.

182

В нашей истории это было в кризис 2008 года, главной причиной, по которой капиталы бежали из РФ.

Content

Влад Савин
Красный тайфун: Красный тайфун. Алеет восток. Война или мир

Красный тайфун

Алеет восток

Война или мир

1