Дмитрий Корсак

Евангелие от смартфона

Пролог

Светло-голубой экскурсионный автобус свернул с трассы и неспешно покатил на запад по узкой проселочной дороге. На горизонте ослепительно сверкали белые вершины Альп. Маленькие, живописные городки с опрятными, как на рождественской открытке, домиками сменяли друг друга, яркие желтые пятна рапсовых полей радовали глаз. Туристы из Китая оживленно болтали, прилипнув к окнам автобуса, они уже предвкушали встречу с самым красивым замком Швейцарии, остроконечные башни которого показались вдали.

Проехав по извилистой дороге, ведущей к замку, автобус уткнулся в импровизированный блок-пост. Прямо посередине шоссе громоздилась нелепая металлическая конструкция с небрежно прикрученным проволокой знаком «проезд запрещен». Рядом с этим железным уродцем лениво прохаживались полицейские — низенький с седеющими висками и повыше — в черных очках. Еще двое автоматчиков в бронежилетах и армейском камуфляже — то ли для устрашения несговорчивых, то ли просто для порядка — скучали на обочине.

Внимательный глаз наверняка бы заметил неправильность в этой необычной для швейцарской глухомани картинке. Зачем было сооружать громоздкий шлагбаум там, где достаточно простой ленты поперек проезжей части? И откуда взялись автоматчики? Понятно, что не армейские, ни в одной армии мира не стали бы рядовые в отсутствие начальства торчать на солнцепеке — завалились бы в тенечке, пристроив «броники» под голову… Но внимательных глаз поблизости не было.

Автобус вынужденно остановился. Коротышка с седыми висками вальяжно махнул жезлом в сторону стоянки, обычно забитой до отказа машинами, сейчас же непривычно пустой. Приткнувшийся к обочине полицейский BMW, да странный микроавтобус без окон, больше похожий на фургон спецслужб, в расчет не шли.

Гид дежурно улыбнулся, произнес пару успокаивающих фраз на китайском и вышел из автобуса. Нужно было разобраться. Впрочем, туристы вовсе не беспокоились. Предоставленные сами себе, они бодро щелкали фотоаппаратами и смартфонами — вид, открывавшийся на замок, был достоин лучшей страницы в семейном альбоме.

Второй полицейский поднялся в автобус и, извинившись, попросил убрать камеры. Туристы на передних сидениях непонимающе переглянулись и недовольно зашумели. Остальные, как ни в чем не бывало, продолжали отщелкивать кадры. Полицейский повторил просьбу громче, уже на английском. Этот язык китайцы поняли. В автобусе поднялся возмущенный ропот, но суровый вид швейцарского стража закона подействовал — камеры и смартфоны исчезли. Полицейский спустился на ступеньку вниз и, не глядя на туристов, сквозь зубы процедил «Thanks», больше похожее на «Schweine». Устал он от них. От их глупых улыбок и назойливых камер. Какой это автобус за утро? Десятый? И сколько их еще будет?

Гид все еще вел переговоры. Он уже не улыбался. Наоборот, он возмущенно размахивал бумагами и порывался звонить в Ганновер, в головной офис компании. Маленький полицейский устало успокаивал разгневанного представителя туриндустрии, но пропустить группу категорически отказывался. Все эти разговоры о давней договоренности, штрафах и вип-туристах он слышал сегодня не в первый раз. Как и угрозы отправить его подметать улицы. Желающих подметать улицы в кантоне Фрибур всегда было в избытке, в отличие тех, кто не прочь поработать в полиции. Автоматчики в перепалку не встревали, предпочитая наблюдать за процессом со стороны.

Все указывало на то, что переговоры зашли в тупик. Ни гид, ни представители властей сдаваться не собирались, но обе стороны понимали, что пока неуступчивые бизнесмены из Ганновера и не менее упрямые власти кантона придут к какому-либо соглашению, пройдет не один час. И все это время держать туристов в автобусе взаперти? Ну-ну…

Склонив голову к плечу, полицейский что-то пошептал в рацию, выслушал ответ и крикнул по-английски: «Можно выйти на воздух и посетить туалет».

Пестрой щебечущей стайкой китайцы высыпали из автобуса и разбрелись по стоянке. Кто-то, приложив руку к глазам, рассматривал раскинувшийся в долине маленький аккуратный городок, другие любовались всеми оттенками зелени на склонах Альп. А Сянь Чангпу завороженно смотрел на замок. Ради него он и проделал такой долгий путь. Вернее, не только ради этого конкретного замка. За две недели путешествия по Европе китаец посетил одиннадцать замков. И Грюйер должен был стать двенадцатым и последним.

Известный китайский журналист и блогер Чангпу работал над серией статей о замках средневековой Европы. Материал, посвященный швейцарскому Грюйеру, завершал цикл. Более того, вчера Сянь успел анонсировать статью, распалив любопытство читателей. Блогер никак не мог их обмануть. К тому же в шанхайском сейфе Чангпу лежал контракт на кругленькую сумму от известного глянцевого журнала. Журнал он тоже не мог подвести.

Поправив увесистую «зеркалку» на плече, Сянь засеменил в сторону стражей закона. Вежливо поклонившись, китаец осведомился, когда будет снят запрет на посещение замка и не сделает ли господин полицейский для него исключение, ибо завтра Сянь должен вылетать обратно в Пекин. Полицейский с седыми висками выслушал перевод гида и решительно покачал головой: нет, исключения не будет. Ему плевать, что Чангпу — известный блогер. Да хоть китайский президент — у него приказ. Журналист с обидой заметил, что в его стране нет президентов, испокон веков Поднебесной мудро и счастливо правили императоры, а ныне не менее мудро и счастливо правит Генеральный секретарь… На что швейцарец лишь пожал плечами и отвернулся.

Потеряв надежду уговорить упрямых швейцарцев, гид объявил всеобщий сбор. Туристы потянулись к автобусу. Расстроенный Чангпу поплелся вместе со всеми.

Сянь заходил в автобус последним. Полным сожаления взглядом китаец окинул остроконечные терракотовые башни замка и занес ногу на ступеньку. И тут фотограф решил сделать еще один, последний, кадр. Он выхватил «зеркалку», направил объектив в сторону замка и быстро нажал на кнопку. К сожалению, блогеру и тут не повезло: вышедшие в этот момент из ворот замка двое мужчин тоже попали в кадр. Китаец уже не увидел, как полицейский, прослушав сообщение по рации, замахал, что-то крича вслед уезжающему автобусу, как оба автоматчика дернулись, было, к фургону, но затем резко остановились.

Вечером этого же дня Сянь залил отснятые днем файлы на ноутбук и остался крайне недоволен — пара мужчин на переднем плане все испортили. Ладно, если бы в кадре оказались местные девушки, которые очень нравились Чангпу, но эти люди никуда не годились. Сянь увеличил фотографию и принялся пристально рассматривать попавших в кадр персонажей. Стариканы. Важные до самодовольства. Один с пышной седой шевелюрой, другой полный, лысый, только на висках осталось немного волос. Нет, оставлять их на фото точно нельзя. И ведь ничего не сделаешь — никаким кадрированием их не уберешь.

Сянь тяжело вздохнул — придется выкладывать, как есть. Он сделает это после ужина. Читатели подождут, а вот желудок Сяня больше ждать не может.

Однако выполнить задуманное у него не получилось.

Утром Сянь не спустился к автобусу, отходящему в аэропорт. Гид и менеджер отеля, устав стучать, открыли дверь номера и обнаружили блогера в постели. Мертвым. Следствие в этой смерти криминала не увидело, а китайское интернет-сообщество и глянцевый журнал не увидели фотографий замка.

Впрочем, в этот день не только господин Сянь интересовался замком, был еще один человек. Только его внимание, наоборот, привлекал не сам замок, а его гости в тот день.

Высокий черноволосый парень в маленькой частной гостинице неподалеку от замка Грюйер внимательно изучал экран планшета. Со стороны могло показаться, что он смотрит скучный фильм не самого лучшего качества с весьма посредственными актерами, но запись фильмом не являлась. Это была прямая трансляция из замка через жучок, подключенный к камерам слежения.

На экране был рыцарский зал. Огромный резной камин, фрески на тему грюйерских легенд на стенах. В центре зала стоял длинный стол из массива дуба в окружении массивных стульев с резными спинками. Все в этом зале дышало стариной, аристократичностью и роскошью.

В комнате находилось три человека. Костюмы, сшитые на заказ английским портным, швейцарские часы, выполненные по индивидуальному заказу, старинные перстни с родовыми гербами — все говорило о том, что в замке собралась «белая кость» высшей пробы. Нет, не те нувориши, которые норовят при случае выставить напоказ свои титулы или свои деньги, а настоящие хозяева мира, которые, оставаясь в тени на протяжении веков, писали нашу историю.

Самый молодой нервно расхаживал вдоль длинного стола. Время от времени он хватался за спинки стульев. Стулья скрипели, двое других гостей нервно морщились. Это были два старика, которых успела запечатлеть «зеркалка» китайца: худощавый с пышной седой шевелюрой и полный — с большой лысиной и глазами навыкате. Они сидели в старинных креслах, поставленных специально для них возле окна, откуда открывался чудесный вид на заснеженные верхушки Альп. На маленьком инкрустированном перламутром столике стояла початая бутылка с сургучной печатью и пара бокалов муранского стекла. Разговор шел ни на английском, ни на французском, ни на немецком языках, но парень из отеля, похоже, прекрасно их понимал.

— Почему вы это допустили? — нервно восклицал молодой, схватившись за спинку очередного стула. — Почему не остановили ее?

— Остановить? Как вы себе это представляете? — седой старик нарочито удивленно приподнял брови. — Она — не мои внучки, я не могу ей приказать.

— Но нельзя же потакать всем ее желаниям! — упорствовал молодой.

— Вы не получите мудреца, если убьете в ребенке шалуна, — глубокомысленно заметил полный старик, плеснув в бокал на донышко из бутылки.

Последняя фраза была сказана по-французски.

— Она уже не ребенок! — возмутился молодой. — А что охрана? Была же охрана!

— Мы разбираемся с этим вопросом, — вновь вступил в разговор седой. — Возможно, это был кто-то из специально обученных агентов, сумел близко подобраться. К сожалению, у них получалось это ранее, удалось и сейчас.

— Хороший коньяк, — пробормотал полный, покатав напиток по небу.

Он вновь потянулся к бутылке, щедро налил себе полный бокал и проговорил, обращаясь к седому:

— Да, скорее всего вы правы, Граф. Все повторяется. Как в тридцать пятом. И вновь в этой варварской стране.

— Но почему ее так тянет в это место?

— Не только ее, — нехотя ответил полный. — Любопытство, бравада, некое юношеское бунтарство. В ее возрасте это нормально.

Он поерзал, пытаясь усесться поудобнее, но кресло было рассчитано на человека более скромной комплекции. Так и не найдя комфортного положения, старик недовольно сморщился, ослабил узел галстука и налил себе вторую порцию напитка.

— Но мы не можем ее там оставить! — громыхнул очередным стулом молодой.

Седой уже собрался ответить, но его остановил мелодичный перезвон. Он расстегнул пиджак и достал из внутреннего кармана смартфон. Склонив голову к плечу, он внимательно вслушивался в слова собеседника, лишь изредка вставляя короткое «да», затем по-голландски буркнул «хорошо». Закончив разговор, он неспешно убрал телефон обратно в карман и только после этого обвел собеседников встревоженным взглядом.

— Что «хорошо»? — с надеждой подался вперед молодой мужчина.

— Собственно, ничего хорошего, — помолчав, ответил седой. — Все гораздо серьезнее, чем мы полагали.

— Насколько? — скрипучим голосом осведомился полный.

— К сожалению, своими силами нам не справиться, — мрачно констатировал седой и тоже потянулся к бутылке.

— Но?… Как же так?… И что теперь? — почти сорвался на крик молодой. Отчаяние исказило его черты.

— То же, что и прошлый раз — нужен проводник, — ответил полный.

Он вновь переменил позу, достал из кармана большой шелковый платок и принялся промокать лоб.

— И почему здесь нет кондиционеров? — едва слышно простонал он.

— Да, наверное, это будет наилучшим решением, хотя нам опять придется делиться знаниями, — в голосе седого прозвучало сомнение.

— Единственным, Граф. Единственным решением, — пробормотал полный, отдуваясь. — И утечка информации в данном случае — не слишком высокая плата.

— Я могу взять это на себя, — вызвался молодой.

Он жаждал действий. И немедленно.

— Нет, мой дорогой. Я думаю, мы найдем другую кандидатуру. Пусть этим займется Советник. Это его территория, ему и действовать. К тому же он так стремится войти во внутренний круг, что не упустит шанса проявить себя.

— Решено. Так и поступим, — подытожил седой, расслабленно откидываясь на спинку кресла.

В этот момент в зал вошел человек в сером костюме и, низко поклонившись, что-то прошептал на ухо полному.

Старик внимательно выслушал, скупым движением руки отослал прислугу и с большим трудом выбрался из кресла.

— Господа, прошу в кабинет, — буркнул он и неспешно двинулся к двери.

Зал опустел.

«Песец смердящий!» — сквозь зубы выругался по-русски темноволосый парень и отложил планшет.

В кабинете подслушивающих устройств не было. Но и того, что он сегодня услышал, с лихвой хватило, чтобы понять — затевается что-то серьезное. И медлить никак нельзя.

День первый

А был ли мальчик?

— Надо найти одного человека.

На мой стол легла папка. Пластиковая, полупрозрачная, грязно-розового цвета с белым прямоугольником в правом верхнем углу. Точно такая, как те, в которых мы храним документы.

Душа моя ликовала. Наконец-то меня оценили по заслугам! Наконец-то Шеф признал, что я готова к самостоятельной работе! Не прошло и четырех лет.

Я потянулась к папке, но, язык мой — враг мой, не удержавшись, брякнула:

— Льва Абалкина? Агента Странников?

Шеф, закаменев лицом, уставился на меня. Серые глаза смотрели холодно, оценивающе. Только левая бровь медленно поползла вверх.

— Это фантастический роман… — торопливо залепетала я.

Название «Жук в муравейнике» совсем некстати вылетело из головы, так что мне оставалось лишь мямлить.

— О своем романе с Абалкиным подашь рапорт. Позже, — холодно отчеканил полковник и опять замолчал.

Ну и дела. Оказывается, у нас где-то работает Лев Абалкин, и я теперь должна писать в службу внутренней безопасности рапорт о романе с ним.

— Я пошутила. Просто есть книга, которая начинается словами «надо найти одного человека»…

— Пошутила?

Левая бровь Шефа вновь пришла в движение, в комнате опять повисло молчание.

И тут вся моя эйфория мгновенно пропала. Собственно, радоваться-то нечему. Каждое новое дело — это чье-то горе, чьи-то поломанные судьбы. Если повезет. Если не повезет — чьи-то жизни.

Я молча развернулась на стуле и пододвинула папку к себе. При этом я очень старалась, чтобы движения были точными, выверенными — Шеф не выносил суетливости.

— Что за человек?

Мой голос прозвучал сухо и деловито.

— Мальчишка. Месяц назад забрали в армию. Сбежал. Нужно найти, — вводные полковник произнес в телеграфном стиле.

— Но… почему мы? Почему не полиция? У военных, в конце концов, есть своя…

— Потому что мы, — отрезал Шеф.

Понятно. Включен режим «приказы не обсуждать».

— Демина я отправил к парню домой, пусть посмотрит, что там и как. Ганич освободится через час и поступит в твое распоряжение. Сама введешь его в курс дела. При необходимости возьмешь еще пару-тройку людей. Отчет ежедневно мне на стол. Работаем быстро. Вопросы?

— Когда мы его найдем…

— Если найдете, — перебил полковник, подчеркивая первое слово, — если найдете — немедленно сообщить мне, самим не задерживать, взять под наблюдение. С коллегами, непосредственно не задействованными в операции, ничего не обсуждать.

Последнее мог бы не говорить, я не первый день в отделе.

Шеф развернулся и направился к выходу, оставив меня в растерянности. Возле порога он на секунду остановился, словно в последний момент хотел что-то добавить, но передумал.

Я подождала, пока за ним закроется дверь, и уставилась на папку.

Что-то странное творится в датском королевстве, подумала я, придвигая ее к себе.

Да, странного было немало.

Начать с того, что белый прямоугольник в правом верхнем углу папки, на котором пишутся номер и название дела, сейчас был девственно чист, словно снега Килиманджаро. За четыре года работы в отделе такого я не видела никогда. Любому делу присваивается номер. Нет номера — нет и дела. А иначе как его найти в каталоге и архиве?

Вторая странность — мы не ищем людей. Вернее, сами не ищем. Конечно, в наших расследованиях встречаются ситуации, когда нужно разыскать какого-то человека, но в этом случае мы прибегаем к помощи полиции, спецотделов ФСБ, частных детективов, наконец. Сами же — никогда. По крайней мере, на моей памяти такого не было ни разу. И уж тем более мы не ищем сбежавших из армии мальчишек. Смешно заставлять такого оперативника как Сашка Демин гоняться по городу за смывшимся из части пацаном. Конечно, можно и на авианосце отправиться на рыбалку, только зачем? Это будет глупо и расточительно. Но полковник Ремезов глупцом не был. Все шестнадцать лет, что он руководил отделом, Антон Владимирович отличался проницательностью на грани с прозрением. За что и получил прозвище Стратег в узком кругу профессионалов. Мы же за глаза называли полковника Шефом.

О многоходовках Шефа в отделе ходили легенды — старожилы иногда проговаривались. Нет, не похвастаться: «а вот мы раньше…». Нет. Просто иногда в запутанных ситуациях сегодняшнего дня опытный глаз усматривал нечто знакомое, с чем уже сталкивался раньше. Вот тогда и звучало: «А помнишь, как Шеф…».

Я в отделе всего четыре года, но и за это невеликое время я не раз слышала, как некто, восхищенно цокая языком, рассказывал о «придумках» Антона Владимировича. И прежде всего, о блестящей идее, посетившей свежеиспеченного майора Ремезова в далеком 2001-м году. Именно тогда он предложил организовать информационную атаку на аппарат президента США. Ударить по Штатам их же оружием — это было настолько дерзко, что никто на Западе подобного не ожидал.

Мир еще не успел прийти в себя от атаки на «близнецов», когда Штаты официально заявили: теракт 11 сентября осуществили мусульманские экстремисты, информационную поддержку которым оказывали российские спецслужбы через кубинскую разведчицу Анну Монтес. 4 октября над Черным морем был взорван российский лайнер ТУ-154, в котором летели ученые-вирусологи. Вечером того же 4 октября в США было диагностировали первое заболевание сибирской язвой и впервые произнесено «биологический терроризм». А 8 октября компания Владимира Пасечника — бывшего советского военного микробиолога, уехавшего в Великобританию, — получила от британских властей своеобразную «взятку» в виде эксклюзивного права на исследования испанского гриппа. Почему никому, кроме Ремезова, не пришло в голову связать эти события воедино, для меня до сих пор остается загадкой. Но Шеф оказался на высоте. Именно он донес наверх нехитрую мысль: в ближайшие дни Пасечник должен стать тем экспертом НАТО, который укажет на Россию, как главного био-террориста современности, атаковавшего Америку. Однако Ремезов не только раскрыл планы наших англоговорящих «партнеров», но и придумал выход из, казалось, патовой ситуации.

Вскоре в Интернете появилось сообщение о том, что 11 сентября, почти за месяц до того, как стало известно о бактериологической атаке, сотрудники аппарата вице-президента США Дика Чейни получили ципрофлоксацин — антибиотик, используемый при лечении сибирской язвы. Это сообщение не получалось удалить, его не удавалось «завалить» другой информацией, оно, как назойливый комар, все время болталось на виду, вылезая во всех обсуждениях трагедии и попадая во все аналитические сводки. Появились намеки и на другие разоблачения.

Всесильный Чейни банально спрятался. Он появился на публике лишь 12 октября с неожиданным заявлением: в биотерроризме виноват Усама бен Ладен. Более того, когда 21 октября сенатор Джо Либерман в запале заявил, будто «бактерии вывезены из бывшего Советского Союза», опровергать его бросились сотрудники научно-исследовательского центра вооруженных сил США в Форт-Детрик. 7 ноября специалисты из Форт-Детрик фактически признали, что вирус был взят из арсеналов Пентагона, а 21 ноября Пасечник был найден мертвым в своем доме. Его смерть наряду с гибелью в течение полугода одиннадцати ученых, прямо или косвенно занятых разработкой бактериологического оружия, означала конец этой истории.

Угроза от России была отведена. Наша страна получила два десятка более-менее спокойных лет, за которые смогла модернизировать вооруженные силы и доработать новейшее оружие. Если бы то давление Запада, которые мы испытываем сейчас, свалилось на нас в те годы, кто знает, чем бы все закончилось.

Операции, возглавляемые Ремезовым, всегда отличались строгостью и изяществом шахматных партий великих гроссмейстеров. Такие дела нужно анализировать на семинарах в академиях, учить по ним студентов, но… Время для этого еще не пришло. Достоянием общественности, наоборот, становились дела незначительные и в чем-то даже курьезные. Например, охота на привидение в здании Госдумы или разоблачение псевдо-ордена, организованного по типу клуба из фильма «С широко закрытыми глазами», руководители которого держали в страхе добрую треть высокопоставленных российских чиновников и миллиардеров. Полгода в курилках Лубянки смаковали подробности.

Благодаря шефу, наш отдел занимает особое положение в структурах спецслужб Российской Федерации. Многие думают, что мы защищаем интеллектуальную собственность. Те, кто так не думают, считают, что мы разоблачаем козни прохиндеев, стремящихся дискредитировать «элиты» страны. Еще есть версия, что мы застряли посередине между «Секретными материалами» и «Черным списком». Короче, заняты теми делами, которые серьезные отделы гос. безопасности всегда рады спихнуть на чужие плечи. Не случайно нас уничижительно прозвали отделом курьезов.

Да, на нас действительно спихивают особые операции. Только не курьезные, а такие, с которыми другие отделы справиться не в состоянии. Разве что суперсекретный спецотдел «Рубеж». Но слухи о нем и по сей день остаются слухами даже для нас. Однако, в отличие от «Рубежа» мы на виду. Где умный человек прячет лист? — Правильно, в лесу. Так и мы. Информации по нашему отделу много. Настолько много, что разобраться в ней человеку, даже свободно плавающему в бюрократических водах российских спецслужб, порой не под силу. По одним документам мы проходим как подразделение ФСБ, по другим — относимся к ГРУ, по третьим вообще принадлежим МВД. Покопается такой исследователь, да и плюнет — ибо концов в этой бюрократии не сыскать.

Приказы полковник Ремезов получает с самого верха. С какого именно? Мне тоже хочется знать, хотя это и не столь важно. Честно говоря, иногда мне вообще кажется, что шеф абсолютно свободен в принятии решений и только в исключительных случаях подчиняется приказам. В таких, как сегодня. А с чего бы он вдруг занялся поисками сбежавшего мальчишки?

Но если для людей с допуском мы «спрятаны», то для простого обывателя наш отдел и вовсе не существует. На первый взгляд старое, но недавно отреставрированное здание некоего сибирского купца с незапоминающейся фамилией ничем не примечательно. Да и на второй тоже. Таких вот ничем не примечательных трехэтажных строений в форме буквы П полно в старой Москве. Большой внутренний двор. Высокие окна первого этажа всегда забраны решетками, дверь главного входа, глядящего на набережную, всегда закрыта.

Попасть в здание можно только со двора, наполовину заставленного легковушками и микроавтобусами. Над проходной висит видавшая виды камера, но даже непосвященному человеку ясно, что она не работает. За раздолбанными входными дверями с хлипким замком начинается безликий холл, поделенный на две части металлическим ограждением. У стены в будке дремлет пожилой сторож.

На первый взгляд это самое обыкновенное учреждение, полное старых дев и не вписавшихся в рынок клерков, лентяйничающих за государственный счет. Мало ли таких «контор» с невнятной аббревиатурой над входом в Москве? К ним давно привыкли и перестали обращать на них внимание. И невдомек несведущему человеку, что множество современных миниатюрных камер передают на пульт информацию в радиусе полукилометра от этого дома. Что в холле помимо будочки есть пост с вооруженной охраной. А на трех этажах здания теперь находится современный аналитический центр, оснащенный мощнейшими компьютерами, криминалистическая лаборатория, высокотехнологичный медицинский центр и два тренажерных зала. Под крышей, на чердаке, расположились центры связи и компьютерного моделирования, а в подвале — стрельбище, оружейный склад и полигон, на котором нас гоняют дважды в неделю. Даже аналитиков.

Оказаться в нашем отделе — большая честь. Шеф лично отбирает кандидатов, приглядываясь к ним не один год. Но только попав в отдел, новые сотрудники узнают, чем им предстоит заниматься.

Для меня до сих пор остается загадкой, что в свое время полковник Ремезов сумел разглядеть в худенькой четверокурснице технического университета. Но разглядел. Ибо сначала мне предложили пройти двухгодичное обучение в специализированной академии, а затем пригласили в отдел.

Все сотрудники отдела отличаются высоким интеллектом, отменной физической формой и устойчивой психикой. И у каждого есть своя «фишка» — какое-либо редкое умение или выдающуюся особенность. Среди нас есть аналитики-интеллектуалы, способные разобраться в любой, даже самой запутанной проблеме, отличные психологи и даже гипнологи, компьютерные гении, мастера перевоплощений, актерским способностям которых могли бы позавидовать заслуженные артисты столичных театров. Умело тасуя нас, словно карточную колоду, шеф всегда может собрать отличную команду, способную решить любую задачу. Вместе мы можем все. Ну или почти все.

Я говорю «мы», хотя все вышесказанное к моей персоне относится в наименьшей степени. Я еще многому учусь, но очень надеюсь, что когда-нибудь и меня назовут элитой служб безопасности страны. Как Сашу Демина и Леонида Ганича, с которыми мне предстоит сейчас работать.

Демин, которого шеф отправил домой к сбежавшему парню, — прекрасный опер. Лучший из оперативников. Он наблюдателен, обладает отличной выдержкой в экстремальных ситуациях, способен принять верное решение в любой обстановке. Я просто е могу представить ситуацию, в которой бы Демин растерялся или спасовал. И при этом никто лучше него не может втереться в доверие, вытянуть сведения у человека так, что тот не догадается об этом. Светло-рыжие волосы, курносый нос с веснушками, честные-пречестные голубые глаза и улыбка в тридцать два зуба. Этакий рубаха-парень, Иванушка из русских сказок — добродушный, обаятельный и недалекий, которого никто не воспринимает всерьез, зато все готовы с ним поболтать по душам.

Леонид Ганич, о котором упоминал шеф, — компьютерный гений. Да-да, самый настоящий гений. Если нужно найти и проанализировать какую-либо информацию, то лучше него никого не нет. Зацепившись за пару строк, вскользь упомянутых где-то на просторах Интернета, Ганич способен раскрутить полную картину события или исчерпывающую характеристику разрабатываемого объекта. А уж такая ерунда как «закрытый доступ», «пароль», «защита информации» для него просто не существуют.

Но я отвлеклась. Я размышляла о странностях порученного мне дела. Ну так третья странность — это я. Анна Уманская, двадцати шести лет от роду, среднего роста, худощавой комплекции, глаза серые, волосы светло-русые. Именно так написано в моем досье.

Почему я?

«Потому что серьезные люди нужны для серьезной работы, — ответил внутренний голос, — а с этой ерундой справишься и ты». Подумаешь, диплом, три языка, аналитическое мышление с развитой интуицией… Здесь у всех дипломы, языки и мышление с интуицией. Разве что нет моей потрясающей скромности.

Я снова потянулась за папкой.

Кто же ты такой? — спросила я безымянный белый прямоугольник, придвигая папку к себе. Чей-то сын или внук, отправленный в армию и не выдержавший суровых армейских будней?

С первой страницы на меня смотрела вполне симпатичная физиономия лет восемнадцати. Правильные черты лица, высокий лоб, открытый взгляд, приподнятые уголки губ — все говорило о том, что мальчишка далеко не глуп, честен и дружелюбен, хотя иногда бывает излишне доверчив и упрям. Парень на фото мне нравился, а я всегда считала себя хорошим физиономистом, да и женская интуиция в нашем деле играет не последнюю роль.

«Крылов Андрей Валентинович», — прочитала я. Дата рождения (я быстро подсчитала — девятнадцать лет), город рождения — Москва, домашний адрес, телефон.

Этот район Москвы был мне смутно знаком — рабочая окраина, олигархами здесь не пахло. Я набрала адрес в программе геолокации. Экран выдал череду панельных девятиэтажек, пару кирпичных «точек» — бывших общаг с балконным самостроем, универсам, детский сад… Типичная спальная окраина.

Я перевернула лист.

На следующей странице обнаружилась выжимка из медицинской карты беглеца — рост, вес, группа крови, скупой анамнез, из которого следовало, что парень вполне здоров. Далее шли результаты каких-то анализов и прочие врачебные непонятности. Ладно, с медициной разберемся потом.

Третий лист содержал информацию о воинской части: адрес, телефоны, электронная почта, фамилии начальства. Этот лист словно говорил мне: приходите, звоните, пишите — мы открыты для вас, нам скрывать нечего.

Я вновь воспользовалась программой геолокации, набрав адрес части. Чуть больше трехсот километров от Москвы. Буйство зелени, небольшая группы зданий. В памяти полузабытые слова «пердь» и «глушь». Я покрутила колесико мыши, приближая и удаляя объект. В пяти километрах к северу от части находилась железнодорожная станция, радом с ней расположился небольшой поселок, в семи километрах к югу — шоссе, а вокруг — сплошь непроходимые леса.

Следующий лист был копией рапорта начальнику части от некоего лейтенанта Бражника. Если этот рапорт перевести с казенно-армейского на человеческий язык, то получалось, что вчера, то есть в воскресенье утром, этот самый лейтенант обнаружил исчезновение новобранца во вверенном его попечению взводе. На вечерней поверке в субботу парень еще был, а на утренней — увы и ах.

Дальнейшие страницы в папке являли собой подробнейшую хронологию поисков — начиная от приказа начальника части начать розыск пропавшего и заканчивая его же приказом поиск прекратить.

Осмотр начали с казарм, котельной и учебки. К полудню сообразили, что дело серьезно, и вышли за ворота. Одна группа направилась в ближайший поселок, другая — на железнодорожную станцию. Зачем-то с собаками сунулись в близлежащий лес, где и блуждали до темноты, но далеко не заходили. Доехали до трассы на Москву, там тоже по вполне понятным причинам никого и ничего не нашли — если уж мальчишка вышел на трассу, то наверняка поймал попутку и уже давно дома пьет чай с бубликами под причитания родителей.

Хотя деятельность в части была развернута серьезная, но результата эта суматоха не принесла. К полуночи все выдохлись и розыск прекратили.

И вот теперь продолжить поиски предлагалось мне.

Я вновь пролистала страницы папки — не упустила ли чего. Оказалось, упустила. На обратной стороне выписки из медицинской карты размашистой, плохо читаемой скорописью был начертан шестизначный номер и дата — прошедшая пятница. Ниже — огромный вопросительный знак и приписанная этим же почерком ремарка «проверить». Слово «проверить» было подчеркнуто двумя жирными чертами. Человек, написавший это, явно спешил и был взволнован.

— Что за дела?

В комнату ворвался Ганич. Спутанные черные кудри как обычно нависали надо лбом, на худых плечах болтался растянутый свитер, под мышкой — непременный планшет.

— Шеф велел отложить все дела и заняться… Чем именно — не сказал, к тебе отправил.

Леонид подтянул вечно спадающие с тощего зада джинсы и плюхнулся на стул.

— Ну? В чем дело, Уманская?

Я протянула ему папку, ограничившись лаконичным ремезовским «надо найти одного человека».

— И только-то? — хмыкнул гений.

Он быстро пролистал документы, ввел данные «пропажи» в свой планшет и, буркнув: «Лови инфу через пять минут», — удалился.

Через секунду в дверь просунулась вихрастая голова.

— Забыл поздравить, — сказала голова. — Первое дело отметить бы надо. А?

— Непременно, — ответила я. — Но только после завершения.

— Ага, — кивнула голова. — Тогда, скорее всего, завтра. А если повезет, то и сегодня вечером. Делов-то.

Ну что ж, сейчас Ганич кинет свой любопытствующий взор в Интернет, соцсети и всевозможные базы данных, и вся подноготная несостоявшейся боевой единицы будет вытащена наружу — друзья-родственники, последняя переписка, звонки, адреса и многое другое. Тут можно не волноваться — вскоре я буду знать о мальчишке все.

Я вновь открыла личное дело парня. На меня по-прежнему смотрела симпатичная физиономия Крылова Андрея Валентиновича девятнадцати лет от роду.

«Уж не выполняет ли шеф чей-то левый заказ?» — пришла запоздалая мысль. Допустим, хотят замять дело по-тихому, так как парень — сын или внук кого-то влиятельного…

«И живет в такой дыре?» — тут же возразила интуиция.

Да и представить Шефа, работающего на сторону, я не могла. Не тот человек полковник Ремезов, чтобы брать халтуру. К тому же я слабо представляла, кто мог бы отдать Шефу подобный приказ. Если только это не была личная просьба близкого человека, которому по каким-либо причинам невозможно ответить отказом. Что-то не выглядел полковник сильно довольным, давая мне это задание…

Телефонный звонок раздался настолько неожиданно, что я вздрогнула.

— Готова слушать отчет, начальник?

Голос Демина был хоть и бодр, но в нем звучало легкое разочарование. Уж не оттого ли, что приходится подчиняться девице, на восемь лет младше?

Пока я разглядывала фото Андрея и размышляла о задании, Демин успел побывать у парня дома.

— Представился работником Электросбыта, попросил показания счетчика сверить, — хохотнул Александр.

Дома была мать Андрея, собиралась на работу. Но Демин не был бы Деминым, если бы тут же не «обаял» хозяйку и не остался пить чай.

Женщина жила одна, с мужем давно в разводе. Последний раз видела сына пару недель назад — приезжала в часть. «Как служится? Да вроде нормально, могло быть и хуже, вон соседка давеча рассказывала…» Женщина оказалась словоохотливой и открытой, так что подозрений, что она что-то скрывает, у Демина не возникло. Она даже разрешила Александру пройтись по квартире и заглянуть в комнату Андрея.

— Не появлялся он дома. Это точно, — подытожил оперативник.

Вердикту лучшего опера нашего отдела можно было верить безоговорочно.

Из тех, с кем стоило встретиться в первую очередь, Демин назвал Романа — бывшего одноклассника и давнего закадычного друга, а ныне сокурсника по университету. Имелась и девушка Вероника — первая и единственная любовь, но, по словам матери Андрея, сейчас она находилась в больнице.

— Умную мысль хочешь? — осведомился вдруг Демин.

— Ну?

— Ты наверняка версию с дедовщиной сейчас в голове крутишь, но ведь парень и по подруге мог соскучиться. Проведать, так сказать, — захихикал он. — В больницу загляни обязательно, там он. Гарантирую.

Спасибо, Капитан Очевидность. Мысль о девушке мне и самой пришла в голову. Но спросила я о другом:

— Что дальше думаешь делать?

— Пока здесь покручусь, покурю. Тут у подъезда бабки сидят глазастые. Поболтаю с ними чуток. Да к соседям еще попозже зайду, счетчик проверить.

Сашкин голос звучал тускло и апатично, как у человека, который не верил в результат дела, которым собирался заняться. Вскоре и сам Александр подтвердил мои подозрения.

— Как хочешь, но зря все это, пустой номер тянем. Не знает она ничего.

Пару мгновений Демин сопел в трубку, а затем нехотя добавил:

— Мы пока чай пили, мамаша тут все сетовала, что сына как-то странно в армию забрали. Говорит, у парня отсрочка была, он в университете учится. Они, конечно, так родителям и скажут, что отчислили… Но проверить стоит. И с датами какая-то путаница. По ее словам, сына забрали, когда уже призыв закончился, через пару дней. Смотри сама, конечно, но я бы проверил, — бросил он на прощание и отключился.

Вот и еще одна странность в деле нарисовалась. Проверим и ее. Но Демин-то каков — решил поопекать глупышку. Считает, что без его советов я сама ни в чем не разберусь. Ладно, Демина оставим на потом, сейчас главное — Андрей. Где он там учился?

Я уже потянулась к бумагам, но меня прервал писк компьютера: поступила первая порция информации от Ганича. В два щелчка мыши я знала и университет, и номер группы Андрея.

Послушаем, что мне скажут там.

— Секретариат! — рявкнула трубка женским голосом.

— Здравствуйте! Меня интересует ваш студент…

— Все справки в деканате! — вновь рявкнула трубка, затем раздались короткие гудки.

И этот университет борется за звание учреждения высокой культуры! — хмыкнула я и набрала номер деканата.

— Деканат! — уже другим голосом гаркнул телефон.

Сначала я хотела вежливо поздороваться, но быстро передумала:

— Прокуратура. Следователь Уманская. Согласно распоряжению Министерства образования за номером 69 и Приказа Генеральной Прокуратуры номер 553 проводится выборочная проверка высших учебных заведений на предмет коррупции и злоупотреблений, — отчеканила я на едином дыхании, лихо ввернув первые пришедшие на ум цифры.

На том конце икнули и замолчали.

— С кем я говорю?

— Заместитель декана Домогацкая Алевтина Михайловна, — запинаясь, прошептала трубка.

Я не сбавляла темпа.

— В данный момент мы проверяем списочный состав учеников вашего учебного заведения. Э-э-э… Начнем со второго курса. Зачитайте мне состав группы 212.

Дождавшись фамилии Крылов, я рявкнула:

— Достаточно. Пожалуйста, полную информацию об этом студенте.

Через несколько минут я знала о второкурснике Крылове если не все, то очень многое. Но главным сюрпризом для меня стал тот факт, что университет считал Андрея своим студентом и по сей день, и ни сном, ни духом не ведал, что парень уже второй месяц «чеканит плац».

Следующий звонок был в военкомат.

Трубку снял мужчина. Представившись заместителем декана университета Домогацкой Алевтиной Михайловной и добавив голосу чувственную хрипотцу, я осведомилась о судьбе студента своего вуза. Но, то ли майор мне попался тертый калач, то ли действительно был не в курсе, стоял он на своем, как кремень: забрали парня по всем правилам, не нарушая ни сроков призыва, ни иной буквы закона.

Возможно, действительно мать что-то напутала, подумала я, закончив разговор.

Пока я общалась с майором, пришла новая порция вестей от Ганича.

Отец Крылова, как и говорил Демин, с новой семьей проживал в Америке и с сыном от первого брака не общался. Братьев-сестер у Андрея не было. Родственники — седьмая вода на киселе, да бабка по отцовской линии в Воронеже. Вряд ли, сбежав из части, мальчишка отправится в Воронеж. Наиболее перспективными объектами для разработки, по мнению Ганича, были девушка Андрея Вероника, да лучший друг Роман.

Я вновь задумалась. Любимая девушка на больничной койке — достаточная ли это причина, чтобы рвануть из части? Ну что ж, попробуем потянуть за эти ниточки.

* * *

Ни один нормальный человек не любит больницы, особенно старые. Стены с въевшимся запахом антисептика, заодно впитавшие боль и страдания, — не самое приятное место. Однако ситуация оказалась еще хуже — мне пришлось усмирять личных демонов. Вероника Иртеньева нашлась на отделении реанимации и интенсивной терапии, том самом, где пять лет назад после неудачной операции тяжело и долго умирал мой дед, а в прошлом году с большим трудом выходили двух наших ребят.

Вдохнув поглубже, я открыла входную дверь. Но прежде чем я до нее добралась, пришлось поплутать меж больничных корпусов — за год на территории больницы многое изменилось. Нужное мне отделение переехало в новое здание, вклинившееся между двумя старыми корпусами, и теперь бессовестно сверкало на солнце новеньким застекленным фасадом.

В просторном холле меня уже ждал Демин. Оставив двух агентов наблюдать за домом Крыловых, он решил присоединиться ко мне. «Чую, здесь будет перспективнее», — расплылся в плотоядной улыбке Александр.

Хотя больничный фасад и изменился, порядки здесь остались прежними — бдительный до вредности вахтер, словно сфинкс, охранял больничные секреты, задавая всем посетителям один и тот же вопрос:

— К кому?

— К Иртеньевой на интенсивную терапию, — честно ответила я, собираясь пройти.

— На интенсивную не положено, — осадил меня «сфинкс».

Я оглядела вывески. В корпусе помимо реанимации расположились гинекологическое отделение и 1-ая и 2-я хирургии.

— А если бы я сказала, что к Ивановой на гинекологию, то пропустили бы?

— На гинекологию бы пропустил, — согласно кивнул вахтер.

— Но вы же ничего не проверяете, — завелась я. — А если никакой Ивановой там нет, если я все придумала? Сказала на гинекологию, а сама пойду в реанимацию?

— Ф-ф-ф! — фыркнул дед. — Мне сказано пускать — пускаю, сказано не пускать — не пускаю. А сильно умные вроде тебя вообще сейчас домой пойдут.

Ситуацию разрядил Александр, авторитетно помахав удостоверением. Но вахтер не успокаивался:

— А девушка?

— Девушка со мной, — отрезал Демин и туманно добавил: — В интересах следствия.

Отделение интенсивной терапии встретило нас сверкающим до блеска серым линолеумом, длинной шеренгой стеклянных боксов и популярной мелодией, доносившейся из невидимых динамиков. Сразу за входной двустворчатой дверью расположился сестринский пост с телефонами и солидным пультом. Сейчас здесь никого не было. Да и вообще в отделении почему-то не было видно ни единого человека. Только больные мирно лежали в своих кроватях.

— Кто вас пропустил? Здесь нельзя находиться посторонним. Выйдите немедленно!

Кажется, насчет «ни души» я поторопилась: навстречу к нам спешил очень важный и очень сердитый доктор в светло-зеленой медицинской униформе. Очки в тяжелой оправе гневно посверкивали, куцая рыжая бороденка топорщилась от возмущения. Но и на этот раз Сашкино удостоверение оказало поистине магическое действие: доктор как-то сразу утратил важность и превратился в обычного усталого мужчину. Он на секунду застыл, привыкая к изменению нашего статуса — из нарушителей порядка мы перешли в служителей закона, а затем обычным голосом предложил свою помощь. Именно этот бородач и оказался лечащим врачом Вероники.

Вероника лежала в третьем от входа боксе.

— Внутрь нельзя — стерильная зона, опасность инфекции, — строго предупредил доктор.

И хотя объяснение, на мой взгляд, прозвучало несколько надуманно — ведь сам-то он заходил в бокс в обычной, не стерильной, одежде, но делиться своими сомнениями я не стала.

Белая простыня закрывала девушку до подмышек, тонкие исхудалые руки, еще хранившие золотистый загар, безвольно покоились поверх нее. Я обратила внимание на изящные кисти с длинными тонкими пальцами — прямо как на картинах Эль Греко. Сейчас такие аристократические руки и не встретишь. Слева и справа от кровати мерно попискивали, усердно рисуя разноцветные графики, мониторы. Стойка с аппаратурой у стены, штатив с капельницами, игла в вене — все как и должно быть в реанимационной палате. Но меня поразило плотно забинтованное до самой шеи лицо девушки.

— Что с ней такое? — спросил Демин.

— Состояние комы. Вам знакомо такое понятие?

Мы дружно кивнули, а врач, почувствовав себя увереннее, принялся сыпать медицинскими терминами и диагнозами. При этом обращался он исключительно к Александру, считая его главным в нашей паре. Ох уж эта мужская солидарность!

Поняла я следующее. Девушка, получив черепно-мозговую травму и огнестрельное ранение грудной клетки, перенесла сложную операцию. Безусловно удачную — больничные хирурги постарались на славу. И хотя угроза жизни миновала, из комы Вероника так и не вышла. Сердце работало нормально, дышала она самостоятельно, мозг функционировал, но, несмотря на усилия врачей, в сознание девушка не приходила. А усилия были приложены немалые — по словам доктора практически все, что могла предложить современная медицина, было испробовано. В таком состоянии Вероника находилась почти полтора месяца.

— А что у нее с лицом? — спросила я.

— Последствия ранения.

— Но ведь уже больше месяца прошло, неужели не зажило? Зачем так сильно бинтовать? — удивился Александр.

Врач недовольно поморщился — я тоже не люблю, когда лезут не в свое дело, да еще и дают советы, — но все же снизошел до ответа:

— Пластика, делаем постепенно.

— Пластика? — опять удивился Демин. — Больной в коме делают пластику? В обычной государственной больнице? Я не ослышался?

Сашка картинно развернулся ко мне:

— Вот, видишь! А говорят, что у нас плохая медицина и денег в бюджете совсем нет.

Врач опять поморщился. Ему очень хотелось послать нас куда подальше вместе с нашими расспросами, но он сдержался, буркнув сквозь зубы:

— Тут особый случай.

— И каков прогноз? — встряла в разговор я.

— Мы родственникам не говорим, но с каждым днем шансов становится все меньше.

— А вот, кстати, насчет родственников, — подхватил тему Демин. — Кто навещает больную?

— Родители. Мать почти каждый день приходит. Стоит здесь, смотрит, плачет.

— И пускаете?

— А что делать? Несчастная женщина. В бокс, конечно, входить не разрешаем, но пусть хоть из-за стекла посмотрит на дочку.

— Вчера и сегодня утром кто-нибудь приходил кроме нее?

Доктор решительно помотал головой: ни вчера, ни сегодня никого не было, в этом он был абсолютно уверен. По нашей просьбе врач вызвал медсестру, которая дежурила ночью. Она тоже никого не видела. И по телефону вчера тоже никто не справлялся о состоянии Вероники.

Я достала фотографию Андрея — увы, парня они видели. «Да и кто бы его пустил», — заметил врач.

Впрочем, если Андрей до сих пор не объявился в больнице, не означало, что он не появится здесь и дальше. Поэтому мы с Деминым разделились. Александр договорился с главврачом и остался на отделении, а я отправилась на встречу с Романом — другом Андрея.

— Только выключите эту шарманку, — услышала я за спиной Сашкино ворчание. — А то у вас скоро появится еще один пациент.

Обратный путь я выбрала через больничный дворик — чуть длиннее, но зато ни скорых с пронзительными сиренами, ни суеты приемного покоя. Здесь было прохладно и тихо. Густая тень, отбрасываемая кронами старых деревьев, лежала на гравиевых дорожках и давно не крашеных деревянных скамейках. Где-то вверху чирикали невидимые воробьи. Вокруг скамеек неторопливо бродили голуби в поисках крошек. Принюхиваясь, в их сторону осторожно пробиралась по траве черная кошка. Навстречу мне попадались больные в пестрых халатах и тренировочных костюмах. Кто-то неспешно брел под руку с родственниками, другие ковыляли с палочкой, разминая больные ноги, или просто грелись на лавочке под теплыми лучами августовского солнца.

Не знаю, почему я обратила внимание на молодого человека, почти мальчика, с туго забинтованной головой и рукой на перевязи, сидящего на скамейке под старым дубом. На парне были надеты легкие хлопчатобумажные брюки и темно-зеленая толстовка. А еще он почему-то был босиком. Сначала мне показалось, что молодой человек дремлет, пригревшись на солнце, но когда я поравнялась с ним, то заметила необычный контраст расслабленной позы и плотно сжатых в напряжении губ. С таким лицом только на бой выходить, а не загорать в сквере, подумала я.

Я прошла мимо, исподтишка разглядывая парня, но он так и не открыл глаз. Уж не знаю, с какими демонами он боролся, но они прочно обосновались в его голове.

* * *

— Ваша статья поможет Андрюхе? — спрашивал Роман, заглядывая мне в глаза.

Он вцепился в свой стакан с кока-колой так, будто бы тот норовил сбежать со стола. Аж костяшки пальцев побелели.

Нервничает.

Любой на моем месте сразу же спросил: «В чем поможет?», но я лишь помешивала ложечкой остывший кофе, стараясь не встречаться с Романом взглядом.

Как же я не люблю такие вопросы! Приходится либо врать, либо отделываться полуправдой и умолчанием. Вот и сейчас я представилась журналисткой, где-то через кого-то что-то узнавшей о проблемах Андрея. И этот кто-то посоветовал мне встретиться с Романом — лучшим другом Крылова. Врать я умею — работа обязывает, но не люблю. Особенно не люблю врать детям. Но именно так, по-детски, и выглядел Роман — открытый взгляд, круглые щеки, пушок над верхней губой.

— Не знаю, Рома, сейчас я собираю материал, а дальше — как редактор решит, — нехотя произнесла я.

Плохо. Пришлось балансировать на грани полуправды и лжи.

— А с мамой Андрюхи вы встречались?

— Нет. Понимаешь…

— Да-да, конечно, понимаю, вы не хотите ее зря обнадеживать.

Роман схватил свой стакан с кока-колой и сделал большой глоток.

Вот и умница, сам себе все и объяснил.

На душе стало еще гаже.

О встрече с Романом я договорилась через соцсети. Узнав, что я из газеты и собираю материал об Андрее, он немедленно согласился придти, не думая ни секунды. И теперь мы сидим в маленьком кафе — несколько столиков, витрина с пирожными, да огромный экран на стене, безостановочно крутящий клипы.

Роман оказался ровно таким, каким я представляла его по фото: очки с сильными диоптриями, джинсы с модными дырками на коленях, футболка с дурацким слоганом. Хотя, это мне слоган кажется глупым, а в девятнадцать лет — остроумным и креативным.

Едва переступив порог кафе, Роман сразу выцепил меня взглядом и бодро направился к моему столику. Задвинул рюкзак ногой под стол, с грохотом дернул стулом и, заглянув мне в глаза, прямо спросил: «Вы поможете?».

Понукать и вытягивать информацию из парня мне не пришлось. Навалившись грудью на столик, чтобы быть ближе ко мне, он был готов рассказывать и объяснять.

Я слушала его и незаметно посматривала по сторонам — занятие, ставшее привычным за четыре года работы в отделе. «Никогда не забывай оценивать обстановку и окружающих тебя людей», — говорил Шеф. Вот я и оценивала. Посетителей в кафе было немного, но мне казалось, что все искоса посматривают на наш столик, гадая, что за странная пара занята выяснением отношений. Думаю, именно так они расценивали эмоциональный, сопровождаемый сильной жестикуляцией монолог Романа. «Кто он ей? И что ему от нее нужно?» — недоумевали окружающие. Я же смотрела на Романа, и видела перед собой смышленого, доброго, честного парнишку, искренне переживающего за друга.

…Они дружили с первого класса, можно сказать, с самого 1 сентября. В то утро к взволнованному и растерянному Роме, стоящему на школьном крыльце с большим букетом гладиолусов в руках, подошел незнакомый мальчик. «Мы с тобой будем учиться в одном классе, — сказал он. — Давай дружить». Это был Андрей.

В пятом классе оба записались в спортивную секцию. Вернее, желание заниматься было у Андрея, но он сумел уговорить пухлого и неуклюжего Романа пойти вместе с собой. А затем долго убеждал тренера взять их обоих. Несколько раз Роман порывался бросить занятия, но Андрей всегда был рядом, уговаривая друга не уходить. И лишь спустя пару лет, когда тройка по физкультуре превратилась в твердую пятерку, а на животе обнаружились первые «кубики», Роман понял, что Андрюха был прав. Он вообще часто был прав.

Дрались? Конечно. Всякое бывало. Но не друг с другом, а спина к спине. Из-за чего? Сейчас уже и не вспомнишь. То с пацанами из соседней школы не поделили футбольное поле, то во дворе кому-то не понравился слишком уж независимый Андрюхин вид. Вообще много чего было. Летом ездили купаться на реку. Подкладывали монетки на рельсы в ожидании проходящего поезда. Спасали бездомную собаку. Враждовали со школьным дворником.

В восьмом классе оба влюбились в Катьку Горохову, и Роман впервые испытывая муки ревности, решив, что дама сердца непременно предпочтет Андрея. Но оказалось, что любовь дружбе не помеха: оба провожали Катьку домой, выстаивали для нее очереди за песочными колечками в школьном буфете, втроем ходили в кино. Когда же через год Роман разлюбил Катьку, то выяснилось, что Андрей просто помогал стеснительному товарищу.

Через два года в жизни Андрея появилась русоволосая красавица Вероника. Поначалу Роману казалось, что друг отдалится от него, но опять же все устроилось как нельзя лучше — Андрея хватало на всех. Потом был выпускной и поступление в университет. Конечно, в один и тот же. Разве могло быть по-другому?..

Роман, не скупясь, вываливал на меня подробности. Я слушала, не торопя его, спокойно дожидаясь, когда же он дойдет до главного.

В армию Андрея забрали неожиданно и странно, через два дня после окончания призыва. Да-да, Роман помнил это абсолютно точно, потому что все происходило на его глазах. На улице к ребятам подошли двое полицейских. И подошли так, словно знали, к кому подходят. Сначала проверили документы, потом привезли в участок. А через полчаса приехала машина и увезла Андрея в часть. Без повестки, вещей и прощания с матерью.

— Разве можно посреди улицы хватать человека? — закончил Роман свой рассказ.

— Когда ты последний раз видел Крылова? — спросила я.

— В воскресенье, две недели назад, мы вместе с его мамой ездили к Андрюхе в часть.

Похоже, говорит правду.

— И как ты его нашел?

— Как обычно, — пожал плечами Роман. — Разве что он за Ничку очень волновался.

— У него там не было конфликтов? В части, я имею в виду. Он ничего не рассказывал?

— Вроде нет. Деды, известное дело, ко всем новичкам пристают, но Андрюху как раз не трогали. А почему вы спрашиваете?

Я еще не успела придумать ответ, как парень решительно отмахнулся:

— Нет, в эту сторону можете даже не думать.

Интересно, о чем это он?

— Как далеко мог зайти Андрей, если его загнать в угол? — спросила я. — Что он будет делать в экстремальной ситуации? К кому обратится за помощью?

Если раньше Роман сходу отвечал на все мои вопросы, тот тут вдруг решил взять паузу. Он снял очки и начал неторопливо протирать стекла подолом футболки. Я терпеливо ждала, помешивая кофе. Наконец, он водрузил очки на переносицу и медленно, словно проверяя каждое слово, проговорил:

— Оказалось, что с этой стороны я совсем не знал Андрюху. Когда Ничку ранили, он как с цепи сорвался. Почти не спал — просто не мог. Искал инфу в инете, кому-то звонил, писал всем подряд. Он ведь даже до приемной мэра дошел, депутатов на уши поставил, телевидение. Не случайно же к ней на консультацию приезжали профессора из Германии. Личная сиделка у Нички. Ни у кого нет, а у нее есть. Это в нашей-то больнице! Мне кажется, его и в армию убрали из-за того, что он такую бучу поднял тогда на телевидении.

Я насторожилась.

— Знаете, что. Посмотрите ту передачу, только полную версию, на ютубе она есть. Вычищают, конечно, но еще найти можно. Это все из-за того ток-шоу, — уверенно произнес Роман.

— Что «все» и из-за какого ток-шоу?

— А вы разве не знаете? Вообще-то, все началось раньше, 24-го июня, с того самого с концерта, где ранили Нику. Вот из-за него.

Роман кивнул в сторону телевизионного экрана, где некто полузнакомый, доверительно присев на кромку сцены, улыбался залу, и начал рассказывать.

* * *

— Ты меня любишь?

— Да.

— Сильно-сильно?

— Да.

— А что ты готов для меня сделать?

— Все что угодно!

— А вот и попался! Я просила тебя билеты купить на концерт Давыдова — не купил. А ведь обещал!

— Обещал, каюсь. Думал, прямо перед концертом взять, но кто же мог знать, что такой ажиотаж будет?

— Наивный, он же звезда!

— Дурочка, какая из Давыдова звезда? Звезда — это Солнце, или Сириус, или Альфа Центавра. А Давыдов — это даже не Луна, которая светит отраженным светом, максимум лампочка. Я лучше тебе Луну с неба достану, чем билеты на этого Давыдова.

— Не хочу Луну, хочу на концерт!

— Радость моя, зачем тебе этот концерт? Давыдов и без концерта на тебя глядит со всех окрестных столбов, и песни его разве что из утюгов не играют.

— Не-е-е, ты не понимаешь, живой концерт — это совсем другое. Там атмосфера, энергетика, драйв… Знаешь, какая у Давыдова энергетика? Не знаешь, потому что никогда не был. Короче, я на тебя обижена.

— Не дуйся. Пожалуйста…

— Я не дуюсь, я придумываю твое наказание.

— Ой, мне уже страшно…

— Ладно, я буду снисходительна и добра, хотя ты этого и не заслуживаешь… Придумала! Хочу мороженое!

— Тогда идем.

Старший прапорщик Козлов, по-хозяйски развалившись на сидении служебной машины, наблюдал за молодыми людьми. Он не слышал их разговора, но вполне мог предположить его содержание. Парень не купил билеты — забыл или денег не было, а, может, решил взять прямо перед концертом. И обломился, дурень. Ну какие билеты перед концертом? Это же Давыдов! И вот теперь стоит с покаянной рожей, выслушивая нытье. Но, похоже, девка попалась покладистая — не долго злилась… Вон — уже целуются… А теперь за мороженым направились. Кстати, о мороженом…

Дежурства у концертного зала Козлов не любил. Хуже были только дежурства у стадионов и на Ленинградском, когда в Москву приезжал «Зенит» — та же толпа малолеток, только с драками. Впрочем, это сейчас тихо, ведь еще первое отделение не закончилось. После концерта фанаты набьются к служебному входу, а когда увидят своего кумира — последние мозги растеряют, полезут толпой так, что придется спасать звезду от его же почитателей. А потом их самих друг от друга.

Молодая пара тем временем выбрала мороженое и уже разворачивали обертку. У девчушки миндальная трубочка, у парня шоколадное эскимо, подметил прапорщик, чувствуя, как рот наполнился слюной. Хотя он разменял уже четвертый десяток, мороженое любил и ел помногу. В детстве не наелся — оправдывал он себя. Вот и сейчас тяга к сладкому перевесила служебный долг.

Ну постоит машина десять минут на другой стороне проспекта, кому от этого будет плохо? Рассудив так, Козлов нажал на газ и направил свой «Шевроле» к вожделенному киоску. Он уже собирался выйти из машины, но тут, как назло, ожила рация.

«Вот ведь, зараза, — выругался Козлов, отвечая на вызов. — В самый неподходящий момент».

«Подозрительное скопление людей возле метро. Немедленно проверить», — прохрипел начальственный голос.

Сообщение было адресовано всем машинам, дежурившим у концертного зала. Козлов проводил долгимвзглядом машины коллег, сорвавшиеся с места и двинувшиеся в сторону метро. Пару секунд прапорщик совещался с чувством долга, затем направился к киоску.

Молодая пара тем временем оживилась.

— Андрей, смотри! — девушка схватила парня за рукав и развернула его в сторону служебного входа, куда быстрым шагом, но без излишней поспешности, направлялся мужчина в рабочем комбинезоне с чемоданчиком в руках. — Давай за ним!

Вероника стремительно бросилась через дорогу.

— Стой! — крикнул Андрей. — Куда ты? Там закрыто.

Мужчина тем временем скрылся за дверью.

Вероника, не останавливаясь, победоносно оглянулась на Андрея:

— Закрыто, говоришь? Не трусь!

— Туда же нельзя! — догоняя девушку, возмутился Андрей.

— Нельзя и что? Что они с нами сделают? Зато мы у Давыдова автограф возьмем! Этот вход прямо к гримеркам ведет, я знаю.

Вероника решительно взялась за ручку двери.

«Твою ж налево! — выругался Козлов. — Куда их понесло! Нельзя же!»

Он беспомощно смотрел на только что купленный огромный шоколадный рожок. Нет, выкидывать мороженое он не будет. Откусив большой кусок, прапорщик потрусил следом за ребятами.

Молодые люди оказались в тесном холле, откуда наверх вела узкая лестница.

— На третий этаж, быстрее, там гримерки, — крикнула Вероника и, перепрыгивая через две ступеньки, ринулась вверх.

Андрей бросился за ней.

— Сюда, — крикнула Вероника.

Они пробежали по узкому и пустому коридору, повернули направо и оказались в другом коридоре, более широком и длинном.

— Здесь гримерки, а там, — Вероника показала на закрытую дверь в торце коридора, — выход на сцену.

Вдруг дверь отворилась и коридор заполнился людьми, среди которых были Давыдов, двое охранников и высокая темноволосая девушка. И в тот же момент из-за угла навстречу артисту шагнул мужчина в комбинезоне. Резким движением он раскрыл чемоданчик, и в его руке оказался пистолет.

— Нет! — завопила Вероника. Раскинув руки, она кинулась наперерез стрелку.

Андрей застыл на месте — мозг, отказываясь верить в реальность происходящего, перестал подавать команды телу. Как же Андрей потом корил себя за это мгновение! Словно в замедленной съемке он видел, как дернулась голова высокой девушки, взметнув копну окрасившихся кровью темных волос, как на ее груди расцвело алое пятно. Как Вероника повисла на руке стрелявшего мужчины, но тот, даже не удосужившись оттолкнуть девушку, стрелял снова и снова. Как Давыдов, схватившись за грудь, медленно падал, заваливаясь на бок. И как один из бодигардов артиста, не обращая на него внимания, бросился к оседающей на подламывающихся ногах брюнетке, а второй, заслоняя ее собой, выхватил из кобуры пистолет и открыл встречный огонь. Ника и мужчина упали.

Но почему выстрелы слышались еще и позади?..

И тут ступор прошел. В один большой прыжок Андрей подскочил к любимой. Вероника с удивлением разглядывала свою руку, отнятую от живота. Кровь яркими ручейками стекала с ее пальцев, собираясь в большую алую лужу на полу. Потом удивление в ее глазах сменилось страданием, черты лица исказились, и она потеряла сознание. Стрелок, с ног до головы залитый кровью, не шевелясь, лежал рядом с ней.

Андрей беспомощно оглядывался по сторонам. На том месте, где только что находился он сам, теперь стоял растерянный прапорщик с пистолетом в правой руке и недоеденным мороженым в левой.

Давыдов лежал без движения, нелепо раскинув руки, на его белоснежном костюме расплывались два ярко-красных пятна. Темноволосая девушка пыталась подняться на колени, опираясь на стену. Рядом с ней хлопотал один из охранников, в то время как другой, осторожно опустив пистолет дулом вниз на вытянутой руке, медленными шажками приближался к Андрею.

И тут Андрей закричал.

Что было дальше, он почти не запомнил. Коридор заполнился людьми. Кто-то пытался остановить кровь, кто-то неумело, но старательно делал искусственное дыхание. Все это время Андрей держал Веронику за руку, глядя ей в лицо, и умолял не умирать. Потом появились медики. Веронику и темноволосую девушку положили на носилки и быстро покатили в сторону лифта…

Я слушала Романа и одновременно думала о молодых людях. Оказались не в то время не в том месте. Бывает. К сожалению, слишком часто в нашей жизни. Есть в нашем мире какая-то глобальная несуразность, если на долю таких чистых и правильных ребят выпадает столько горечи и боли. Строили планы на будущее, учились, любили, только начали жить и… Если эти удары судьбы — испытание, то не слишком ли жестоко подвергать человека, фактически ребенка, таким «урокам»? Да еще и без его согласия? Если наказание, то опять же — за что? Почему одних жизнь сурово карает, а другим все прощается? Но все это лирика, как говорит полковник Ремезов, которая в нашем деле лишняя. А нужны в нашем деле вовремя и правильно поставленные вопросы, ответы на которые я уже получила. Мне было ясно: Роман Андрея не видел ни вчера, ни сегодня.

Уходить я не спешила, хоть и понимала: вряд ли я услышу нечто такое, что поможет мне найти Андрея. Мне было интересно все, что рассказывал Роман. Наверное, потому, что из скупых официальных данных на листке бумаги Андрей начал превращаться в реального человека. И, надо сказать, весьма и весьма неплохого.

Вскоре Роман попрощался. Я проводила его взглядом и, позвонила агентам, направив их проследить за парнем. Не то чтобы я не верила юноше — верила, дело было в другом. Если Андрей не связался с другом до сих пор, то вполне возможно, свяжется в будущем. А мне пора докладывать Шефу.

— Плохо, — услышала я в ответ. Только не поняла, к чему относилось это «плохо» — к ситуации в целом или к моим действиям.

Вечером я нашла на ютубе ту самую телевизионную передачу, о которой говорил Роман, и полную версию которой так и не пустили в эфир.

* * *

Ведущий. Добрый день. Обычно я начинаю передачу этими словами, но не сегодня. Три дня назад, 24 июня, трагически погиб певец, актер, поэт, философ Иннокентий Давыдов. Весь мир глубоко переживает смерть этого великого человека. Мудрого, сильного, справедливого. Во всех городах, на всех континентах люди оплакивают эту невосполнимую утрату.

Давыдова любили везде — в Москве и Нью-Йорке, в Стамбуле и Токио. Его песни были понятны всем — русским и американцам, китайцам и арабам. Во всех городах земного шара сейчас люди выносят на улицы портреты этого замечательного артиста, зажигают свечи и поют его песни, роняя слезами. Сегодня, когда я шел на передачу, я видел много слез, много слез я вижу и сейчас в этой студии. Мы, наша редакция, наши сегодняшние гости, скорбим вместе со всем миром. Давайте же отдадим должное этому великому человеку.

Иннокентий Давыдов родился в маленьком алтайском городке. Сегодня у нас в гостях первая школьная учительница Иннокентия Мария Васильевна Иванова. Мария Васильевна, вы помните своего ученика?

Учительница. Ну конечно же! Я очень хорошо помню Кешеньку, хотя и прошло столько лет.

Ведущий. Расскажите, каким он был в детстве?

Учительница. Кешенька был удивительным ребенком. Любознательным, смышленым, талантливым. Конечно, все дети такие, но Кешенька был особенным. Я сразу поняла, что его ждет большое будущее.

Ведущий. Какой-нибудь интересный случай не припомните?

Учительница (припоминая). Вот, пожалуй… Был такой случай. Банда малолетних преступников у нас в округе орудовала, совсем отморозки. Весь город в страхе держали. Грабили, издевались, избивали до полусмерти… И до смерти тоже. Часто устраивали драки с поножовщиной. Вот в такую драку Кеша однажды и попал. Совершенно случайно. Вышел из кинотеатра с друзьями после сеанса, не успел пройти сотню метров, как началось. Как он жив остался — загадка, не иначе как ангел-хранитель спас. Вокруг раненые и убитые, а он, в самом центре драки, и ни одной царапины. И ведь, как люди рассказывали, Кеша из этой бойни сумел нескольких детей вывести, жизнь им, можно сказать, спас.

Ведущий. Удивительно… Просто поразительно…. Сколько ему тогда было?

Учительница. Лет девять, кажется.

Ведущий. Скажите, какой предмет был его любимым?

Учительница. Кеша любил учиться, он все схватывал на лету. Любил даже такие скучные предметы как школьную математику. Ну кто, скажите, из детей охотно учит таблицу умножения? Но Кеше было интересно даже это. Даже в таблице умножения он видел скрытый, одному ему ведомый смысл, магию цифр.

Ведущий. У него было много друзей?

Учительница. Конечно, у Кешеньки были друзья. Дети чувствовали его доброту и тянулись к нему. Как и животные. Даже самые трусливые кошки и собаки без опаски подходили к Кеше, брали еду из его рук.

Ведущий. Он чем-нибудь отличался от своих сверстников?

Учительница. Вот вы сейчас задали мне этот вопрос и я уже хотела сказать «нет», но именно сейчас вспомнила… Вернее, поняла… Да, отличался. Он был лучше всех нас.

Ведущий. Спасибо большое, Мария Васильевна. Когда Иннокентию исполнилось одиннадцать лет, его отцу предложили работу в Израиле, и семья переехала в Иерусалим. У нас прямое включение из Иерусалима. Школьный друг Иннокентия Шимон Мендел. Добрый день, Шимон. Насколько я знаю, вы дружили с Иннокентием, когда вам было лет двенадцать-тринадцать? Чем он запомнился вам?

Шимон. (улыбается) Здравствуйте! Да, мы дружили. Можно так сказать… Я хорошо помню, как Кенни появился в нашем классе. Он тогда сильно выделялся среди нас. Иерусалим — южный город, почти все мы были смуглыми и темноволосыми, и белокурый и светлокожий мальчик поначалу выглядел «белой вороной».

Ведущий. А чем-нибудь еще запомнился Иннокентий Давыдов кроме внешности?

Шимон. Да, пожалуй… Он был другим… У него было обостренное чувство справедливости.

Ведущий. Какой-нибудь особый случай можете рассказать?

Шимон. (задумчиво) Столько лет прошло… Однажды Кенни вступился за мальчика, которого несправедливо наказали. Весь класс знал, что парень не виноват, все знали настоящих виновников, только все молчали — боялись. Но не Кенни. Сначала он заявил учителю, что тот не прав, наказывая невиновного. Но учитель не захотел слушать. Тогда Кенни… Не знаю, как ему удалось убедить настоящих нарушителей порядка, а это была та еще шпана, но на следующий день хулиганы сами во всем признались.

Ведущий. То есть, получается, Иннокентий уже тогда отличался мужеством и силой духа?

Шимон. Да, получается. И умением убеждать (смеется).

Ведущий. Иннокентий в те годы уже писал стихи?

Шимон. (задумчиво) Нет, не думаю. Если и писал, то никому не говорил об этом.

Ведущий. А чем он тогда интересовался?

Шимон. (пожимает плечами).

Ведущий. Историей, может быть? Культурой? Нет? В вас ведь в Иерусалиме такое богатое прошлое…

Шимон. (удивленно) Пожалуй, нет. Скорее уж философией и теологией. Насколько вообще ими может интересоваться подросток в тринадцать лет. Что-то в этом духе.

Ведущий. (перебивает)Кстати, какого вероисповедания он придерживался?

Шимон. (удивленно) Вероисповедания? Вы меня поставили в тупик, никогда не задавался этим вопросом. Его семья… Как это по-русски?.. Не была религиозной. Я правильно выразился? Да? Я не помню, чтобы они посещали храм, соблюдали обряды. Зато хорошо помню, как Кенни часто сбегал с уроков на Елеонскую гору, где сидел в одиночестве. «Мне здесь хорошо думается», — говорил он.

Ведущий. У Иннокентия было много друзей?

Шимон. Нет, не сказал бы, что много. Но у него были друзья евреи, арабы, русские, эфиопы. Мне этого не понять до сих пор.

Ведущий. Вы поддерживали отношения, когда он переехал в США?

Шимон. Да, мы иногда переписывались по электронной почте.

Ведущий. А если бы у вас уже в зрелом возрасте возникла какая-нибудь проблема и вы бы обратились к нему за помощью, то, как вы думаете, он помог бы вам?

Шимон. (смеется) Зачем мне думать? Я и так знаю — помог. У меня была непростая ситуация… Не хочу здесь делиться подробностями, но мне было очень трудно. И если бы не Кенни, не знаю… Может, и не разговаривал бы сейчас с вами.

Ведущий. Спасибо, Шимон. Мы прощаемся с Израилем. У нас на очереди Соединенные Штаты. Прожив в Израиле три года, семья Давыдовых перебралась в Америку. Иннокентий учил английский язык, привыкал к новой школе, новой стране.

После переезда в США в жизни Иннокентия наступила черная полоса. Почти сразу умер отец. Мать нигде не могла устроиться на постоянное место, перебивалась случайными заработками. Иннокентий был вынужден пойти работать. По вечерам, после занятий в школе он мыл посуду, выносил мусор, выгуливал чужих собак.

После окончания школы Давыдов поступил в колледж, затем в университет. Вечерами он по-прежнему работал — нужны были деньги — у матери к этому времени обнаружилось хроническое заболевание, а ночью читал книги и писал стихи. Немного наивные, романтические, но искренние и душевные. Это был очень трудный период в его жизни. Вскоре он разочаровался в университете и записался в армию США, два года служил на линкоре. «И хотя я являюсь ярым противником войн, эти годы не прошли даром, они закалили меня», — говорил Давыдов впоследствии. Затем он полностью сосредоточился на творчестве. Пел вечерами в пабах, его песни становились популярными, их начали исполнять другие артисты. Так продолжалось несколько лет, пока Иннокентия не заметил Голливуд в лице известного продюсера мистера Аарона.

Рассказывают, что тут не обошлось без вмешательства высших сил. Говорят, продюсер совершенно случайно оказался в пабе, где выступал Иннокентий — из-за сильного урагана отменили рейс на Лос-Анджелес, и мистер Аарон решил скоротать вечер в первом попавшемся баре. Молодой белокурый исполнитель так понравился продюсеру, что был приглашен в Голливуд. Для Давыдова начался новый интересный период в жизни. Кстати, ураган закончился сразу после выступления.

У нас на связи из Голливуда актриса Алисия Стоун. Хелло, Алисия! Как дела? Окей? Расскажи, пожалуйста, как ты познакомилась с Иннокентием.

Алисия. (улыбается) Мы вместе снимались в фильме. У меня была всего лишь эпизодическая роль, это был мой дебют, а Кен уже был звездой. Помню, я очень волновалась, была скована, боялась, что вместо меня возьмут другую актрису. Ну, вы понимаете… (смущенно хлопает ресницами) Молодых актрис, мечтающих пробиться, очень много, некоторые пойдут на все ради роли. И одно время я думала, что так и будет, режиссер делал мне недвусмысленные намеки… Но Кен меня поддержал и все получилось.

Ведущий. Каким тебе запомнился Давыдов?

Алисия. Он был потрясающе красив! И у него было вот такое (широко разводит руки) огромное сердце. Он был очень простым и одновременно великим человеком. Это поразительно! И еще он был очень и очень талантлив.

Ведущий. Говорят, вас связывали романтические отношения?

Алисия. (деланно смущаясь) Да, в течение нескольких лет мы были вместе.

Ведущий. Что послужило причиной расставания? И кто был инициатор?

Алисия. Пожалуй, никто. Это не было ни расставанием, ни разрывом, мы как были, так и остались близкими людьми, просто наша любовь перешла в новое качество.

Ведущий. Ты поддерживала с ним отношения?

Алисия. (улыбается и плачет одновременно) Конечно! До последнего дня! Он со мной делился практически всем. Рассказывал о своих планах. У него было столько планов на будущее! Он собирался снять фильм, писал книгу. Мечтал об объединении всех религиозных конфессий… Говорил, что пора покончить с религиозными разногласиями и взять от каждого учения зерна, отделив их от плевел. Он звонил мне накануне гибели… Это ужасно! То, что с ним произошло…

Ведущий. Да, да, ужасно. Спасибо, Алисия. Сейчас мы об этом подробно поговорим. Мы знаем, что в последние годы Давыдов перестал сниматься в кино и целиком посвятил себя поэзии и благотворительной деятельности. Лишь изредка он давал концерты, собирающие огромные залы и целые стадионы. Такой концерт состоялся в тот роковой вечер 24 июня в Москве, когда Иннокентий Давыдов был подло убит. Да-да, низко и подло, потому что тот человек, убийца… Нет, это неправильно — называть убийцу человеком… Потому что та мерзкая тварь стреляла в безоружного, который нес миру только добро. И особенно горько сознавать, что убийца — бывший военный. Который должен защищать мирных жителей, а не убивать их. Передаю микрофон представителю следственного комитета майору Сергею Петровичу Прошкину.

Прошкин. (важно) Обычно до окончания следствия мы не разглашаем информацию, но сейчас мы вынуждены сделать исключение ввиду большого резонанса в мире. Дело практически завершено. Нам известна личность стрелявшего.

Выкрики из зала. Кто? Кто это?

Прошкин. Его зовут Михаил Быков. Бывший профессиональный военный, прекрасно умеет обращаться с оружием. Бывал в горячих точках планеты. После увольнения из армии работал во вневедомственной охране. В настоящий момент следствию известны все обстоятельства трагедии.

Ведущий. Что вы узнали?

Прошкин. Как удалось установить, Быков питал к Давыдову неприязненные отношения на почве ревности.

Выкрики из зала. Но это же смешно — ревновать к Давыдову! Нелепо! Все люди искренне любили Давыдова!

Ведущий. Зал, спокойно!

Прошкин. Да. И, тем не менее, причиной трагедии стала ревность. По версии следствия Быков ревновал свою жену к Иннокентию Давыдову, винил его в уходе жены. Долгая депрессия и алкоголь толкнули его на преступление.

Ведущий. Сейчас я даю слово соседу Быкова. Вы подтверждаете версию следствия?

Сосед. Да, я помню, как Мишка, простите, Быков сам говорил об этом. Мы соседи, живем в одном подъезде. Галка… простите, Галина, жена Мишки, простите, Быкова, очень любила слушать песни Давыдова, все время пилила мужа и ставила артиста ему в пример: вот какой человек, какой мужчина, не то что ты… А однажды, кажется, это было месяца три назад… Да, точно, она пришла с концерта… Да, одна ходила, Мишка не любил эти концерты… Ну вот, она пришла, а он дома уже пива насосался и футбол свой смотрит… Ну и не выдержала женщина такого контраста. Собрала свои вещички и ушла. Ну и сказала что-то в сердцах обидное. Не без этого. А у него по пьяни что-то там в мозгах замкнуло. Три месяца пил, не просыхая, и вот: решил отомстить. Все она, водка…

Выкрики из зала. Это не правда! Быков никогда не был женат! И не пил он!

Ведущий. (не обращая внимания на крики) Сейчас я хочу дать слово старшему прапорщику Семену Козлову. Именно он остановил убийцу. Расскажите, что произошло в тот день.

Козлов. (заученно) Я выполнял патрулирование в районе концертного зала, когда увидел, как пара нарушителей — молодой человек с девушкой — вошли в здание через служебный вход. Я последовал за ними. На третьем этаже я увидел мужчину с пистолетом, который выстрелил несколько раз в Давыдова. Ему пыталась помешать девушка, которая была с парнем. Она бросилась прямо на стрелявшего, схватила за руку, поэтому следующие выстрелы Быков сделал, плохо прицелившись, и попал в женщину из группы Давыдова. Я выстрелил в Быкова, но одновременно со мной огонь открыла охрана Давыдова. Они и ранили девушку.

Ведущий. Да, к сожалению, в один день с Иннокентием Давыдовым погиб еще один человек. И еще один был тяжело ранен.

Выкрик из зала. Нет, неправда! Быков вовсе не стрелял в Давыдова! Он целился в брюнетку, которая стояла рядом с артистом. И не выглядел он подавленным, потерянным или пьяным, как тут говорят. Наоборот, он казался человеком уверенным, который знает, что делает. Не был он похож на жалкого пьяницу, вранье это все. Я все видел своими глазами!

Ведущий. Зал, тише! Из-за вас ничего не слышно! Молодой человек, вы — очевидец событий? И вы придерживаетесь своей версии? Представьтесь, пожалуйста.

Молодой человек. Меня зовут Андрей Крылов. Я был там, в тот самый момент…

Ведущий. (азартно) А-а-а… значит, вы и есть тот нарушитель, пробравшийся через черный вход? Как себя чувствует ваша подруга? Она была ранена?

Молодой человек. Вероника в коме, состояние тяжелое.

Ведущий. Сочувствую вам. Может быть, нужна помощь?

Молодой человек. Спасибо. Вчера прилетел из Германии нейрохирург, скоро должен прибыть профессор из Швейцарии. Может, помощь нужна ее родителям, я не знаю. Я сюда пришел не просить помощи. Я хочу рассказать правду. Все было не так, как говорит Козлов. (Шум в зале.) Быков не собирался убивать Давыдова, он стрелял в ту девушку, которая стояла рядом с артистом. Если бы Вероника не налетела на Быкова, Давыдов, скорее всего, остался бы жив. Это из-за Ники у него дрогнула рука. А Веронику застрелил Козлов, а вовсе не охрана артиста, как тут пытаются представить. У охранников не было огнестрельного оружия, только травматика… Я все видел!

Козлов. (срываясь на крик) Кому вы верите? Мне, сотруднику полиции, или этому молокососу? Да меня к награде представили!

Выкрики из зала. Это поразительно! Опять нас власти дурят! Парень свихнулся! Полезли, куда не надо, вот и получили!

Ведущий. Зал, тише! Прошу тишины! Давайте сделаем скидку молодому человеку, он пережил тяжелый момент. Следствие обязательно во всем разберется.

Молодой человек. Я хочу, чтобы…

Ведущий. Молодой человек, время эфира ограничено.

Молодой человек. Но кто-то должен рассказать правду, а не то вранье, которое сейчас везде!

Ведущий. Охрана, выведите, пожалуйста товарища. (через несколько минут) Итак, мне не хотелось бы заканчивать передачу на грустной ноте. И хотя Иннокентия Давыдова больше нет с нами, память о нем будет жить в наших сердцах. Его слова, его песни будут звучать в наших душах. И будет жить вера в чудо, что однажды ярким солнечным днем он вернется в наш мир. Тем более, что чудеса окружали как самого Иннокентия Давыдова, так и всех, кто приходил на его концерты. Вот о чудесах я и хотел бы поговорить сейчас. Тема эта очень трепетная, сложная, и очень просто перейти грань… Но в то же время мы не можем оставить ее в стороне, ведь известны случаи, много случаев, которые зафиксированы документально. Мы не можем просто так отмахнуться от них. Я говорю о чудесах, происходивших на концертах Давыдов, и, прежде всего, о случаях исцеления. Вот лишь один из них. Встречайте, Марина Комарова.

Марина, расскажите о себе.

Марина. (заученно) В течение многих лет я страдала заболеванием сердца, в последнее полугодие почти каждую ночь случались приступы сердечной недостаточности. Но делать было нечего, утром приходилось идти на работу. Моя зарплата — единственный источник существования нашей семьи, помощи от бывшего мужа никакой нет, а мне нужно оплачивать квартиру, учить сына. О проблемах со здоровьем я никому не говорила, все переносила на ногах, не хотела ни сына расстраивать, ни чтобы коллеги шептались. Очень тяжело было. Ко всему, еще и лекарства не помогали. Мне становилось хуже. Однажды мне подарили билет на концерт Давыдова. Боли прошли в тот же день, впервые ночью я спала спокойно.

Ведущий. Это ведь было полгода назад? Как сейчас здоровье?

Марина. (улыбается) Да, прошло уже полгода, я чувствую себя отлично, а сердце совсем не беспокоит.

Ведущий. Поразительно! Это лишь один случай из многих! Фонд Иннокентия Давыдова собрал информацию о множестве случаев исцелений от рака, у людей исчезал диабет, проходила язва, излечивались психические заболевания, паралич после инсульта. Люди, которых на концерты привозили родственники в инвалидных колясках, уходили на своих ногах. К каждому случаю выздоровления приложены копии медицинских карт с заключениями врачей и результатами анализов до и после. Мы знаем множество историй выздоровления больных, на которых врачи «махнули рукой». Можно сказать только одно: это настоящее чудо. Наша редакция подробно изучила медицинские карты, разговаривала с людьми. Да, мы все подтверждаем.

Мы прощаемся с Мариной и желаем ей здоровья. А сейчас эксклюзивно на нашем канале мистер Джонс из Аризоны. Внимание на экран.

Джонс. (улыбается) Хелло!

Ведущий. Хелло, мистер Джонс. Как ваши дела? Окей? Мы рады приветствовать вас в нашей студии. И мы рады видеть вас на этом свете.

Джонс. (смеется) Я тоже рад, что остался на этом свете, ведь я успел побывать и на том. И вернуться благодаря Кену.

Ведущий. Расскажите, что с вами приключилось.

Джонс. Ну, почти все я знаю со слов врачей. Сам-то я ничего не помню. Помню лишь, как попал в аварию — вылетел на встречную полосу и столкнулся с грузовиком. Уже потом я узнал, что мне сделали операцию, вроде бы все шло неплохо, а затем вдруг отказало сердце. Дальше — дефибриллятор, искусственное дыхание… сами знаете, «Скорую помощь» наверняка смотрели… Но ничего не помогло. Отвезли в морг. Утром патологоанатом уже готовился провести вскрытие, но я вдруг решил очнуться. (смеется).

Ведущий. Что вы помните об этом моменте?

Джонс. Сначала я услышал музыку, очень тихую. Я начал прислушиваться, пытался разобрать слова. Ну а когда разобрал… Вы ведь и сами знаете, какой силой обладают песни Давыдова… Покойника поднимут.

Ведущий. Поразительно! Спасибо, Аризона. А что думает по этому поводу наука? Слово профессору Московского государственного медицинского университета доктору медицинских наук Валерию Яковлевичу Шиманскому.

Профессор Шиманский. (авторитетно) Я занимаюсь онкологией уже более сорока лет и могу вам сказать: чудеса случаются. Но мы, ученые, не видим здесь никакого волшебства, просто уровень современной науки не в состоянии объяснить внезапные исцеления. Да, мне известны случаи отмирания опухоли у онкобольных. Есть в этом заслуга музыки? Трудно сказать. Мы очень мало знаем о воздействии звуков, в частности музыки, на наш организм. Столь же мало мы знаем и о воздействии слова. Можно лишь предположить, что описанный феномен запускает в организме пациента какие-то иммунологические процессы. Они-то и вызывают отмирание раковых клеток. Очевидно, в некоторых случаях верх берут факторы, сдерживающие ангиогенез, — образование новых кровеносных сосудов, что и ведет к отмиранию опухоли.

Не стоит забывать и о психологических моментах. Порой наша душа сама вмешивается в схватку с недугом. Гормоны и медиаторы, выделяющиеся при различных психических процессах, могут непосредственно управлять клетками иммунной системы. Истовая вера, все равно во что — в Бога, в поддержку близких, в чудо-препарат — запускает определенные процессы в организме, которые сдерживают развитие опухоли и даже подавляют активность раковых клеток. Видимо, концерты Давыдова являлись подобным психологическим феноменом.

Ведущий. Спасибо. А какова позиция церкви? Давайте послушаем мнение теолога, доктора богословия Всеволода Успенского.

Успенский. Чудеса происходят, как учит церковь, исключительно по воле Бога или Его противника — диавола. Человек тоже может принимать участие в чуде, но лишь как проситель или свидетель. Я был лично знаком с Иннокентием Давыдовым и могу сказать, что он был верующим, божьим человеком. Такие люди, как Иннокентий, приходят в наш мир не часто. Если Господь был настолько добр, что через Иннокентия транслировал на мир свою благодать, то, может, он будет настолько милосерден к нам, что вернет нам его. Давайте молиться, друзья мои, миру нужен этот человек.

Ведущий. В конце передачи я хочу сказать еще несколько слов. Мне, как и всем вам, больно сознавать, что Иннокентия Давыдова нет с нами. А еще больнее оттого, что все мы, пусть и косвенно, но повинны в этом. Ведь это трагическое событие произошло в нашем городе, на нашей земле. Мне тоже не хватает Иннокентия Давыдова. И я тоже надеюсь, что однажды он вернется к нам. Он не может просто так уйти.

День второй

В логово к чудовищу

— Значит, ничего вам не говорил, о себе не рассказывал, планами своими не делился?

На трех составленных в ряд стульях, словно три сказочных поросенка Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф, передо мной сидели три подстриженных под ноль балбеса — долговязый с оттопыренными ушами, маленький с веснушками и курносый с густыми черными бровями — и ни в какую не желали идти на откровенный разговор. Только пялились на мои коленки. Сейчас, по прошествии нескольких часов, казавшаяся мне превосходной идея одеться поженственнее уже не выглядела такой замечательной — от короткой юбки и лодочек на шпильках лишь одни неудобства.

Через приоткрытое окно с плаца доносилось бодрое «р-р-раз-два», а в самой казарме витал удушающий запах пота и старых носков.

Я подошла к тесно составленным рядам одинаковых двухъярусных кроватей.

— Вот эта койка Крылова? — я дотронулась до верхней кровати.

— Да, — утвердительно кивнул долговязый.

— А ты вот здесь, рядом? А вы двое внизу? И вы тут мне будете втирать, что целый месяц ни о чем не разговаривали?

— Не, ну почему же, — протянул маленький. — Разговаривали, конечно. О футболе говорили, о кино, об играх…

Я почувствовала, что начинаю заводиться. С таким трудом выбить эту поездку и вернуться ни с чем я никак не могла…

* * *

— Зачем тебе ехать в часть? — сварливо осведомился Шеф.

Мой доклад он выслушал, не проронив ни единого слова, ни разу не перебив и не уточнив ни один из моментов. Это был плохой признак — значит, работа сделана не так, как ему хотелось. Обычно после такого долгого затишья следовал сокрушительный разнос, но сейчас Шеф молчал. Тягостное молчание нарушало лишь тиканье настенных часов. Вскоре к нему присоединилось постукивание авторучкой по столешнице. Неужели обычно уверенный и невозмутимый полковник Ремезов в чем-то сомневается? Хотя, скорее, в ком-то — во мне. А иначе, откуда это недовольное «зачем тебе ехать в часть»? Я что — в салон красоты отпрашиваюсь?

— Здесь у нас все схвачено. Ребята дежурят у дома Андрея, следят за его матерью и другом, в больнице Демин на ночь остался. В городе Крылова нет, — я очень старалась говорить убедительно. — Хотя должен быть. Больше ему некуда податься.

Полковник молчал.

— Мы не знаем причину, по которой парень покинул часть. Не знаем обстоятельств, при которых это произошло. Может, он вообще никуда не убегал, и до сих пор обретается где-то в части, — добавила я.

Это было лишним.

— Ну да, — хмыкнул Шеф. — И начальник части решил побеспокоить серьезных и занятых людей шутки ради?

— Вот этого не знаю. Знаю только, что в городе Крылова нет, — я продолжала упорствовать. — А чтобы понять, почему нет, мне нужно побывать там, откуда он сбежал, и пообщаться с теми, кто может пролить свет на ситуацию.

— Якобы сбежал, — неожиданно для себя добавила я.

Антон Владимирович побарабанил пальцами по столу, потом встал и подошел к окну.

Он всегда смотрел на город, когда размышлял. Но что именно в данной ситуации требует размышления, мне было непонятно. Проводив взглядом речной трамвайчик, Шеф вернулся за стол.

— Ладно, поезжай, — разрешил он. — Отдел не светишь. Вечером доложишь.

Четыре часа спустя моя машина остановилась перед массивными воротами части, выкрашенными в серый мышиный цвет. На каждой створке ворот, прямо по центру, была приляпана некогда красная, а теперь непонятного бурого оттенка пятиконечная звезда. «Контрольно-пропускной пункт» — гласила выцветшая табличка на дверях кирпичного здания размером с собачью будку.

Пропустили меня сразу — видимо, Ремезов позаботился. Молоденький солдат с автоматом наперевес быстро проверил мои документы, отдал честь и с видимым усилием нажал на рычаг. Ворота содрогнулись и с жутким лязгом и скрежетом отъехали в сторону, пропустив мою машину на территорию части.

Я припарковала «Рено» на местной стоянке, втиснувшись между красным «Ауди» и серым BMW, и спустя десять минут уже переступала порог кабинета подполковника Ершова — главного после Бога в этом захолустье. А еще через десять минут у меня создалось впечатление, что я смотрю давно поставленный и уже порядком поднадоевший зрителям спектакль с плохими актерами. В частности — слушаю арию начальника части.

Невысокий, крепенький с красной щекастой физиономией любителя коньяка и женщин подполковник Ершов долго распинался о роли армии в нашем обществе, выражал озабоченность историческим моментом, сетовал на слабый уровень физической подготовки современных призывников и их низкие моральные качества. Слова были правильными, но не было в его глазах энтузиазма, а в голосе искренности. Он словно твердил давно заученную роль. В нужные моменты подполковник вскакивал с кресла, изображая воодушевление, либо, наоборот, задумчиво прохаживался по кабинету, демонстрируя тяжелые размышления. Однажды, изображая доверительность, он подсел ко мне за длинный офисный стол и, обдав волной дорогого одеколона, попытался обнять за плечи.

Мне это надоело.

— Значит, у вас все отлично и проблемы исключительно в самом Крылове?

— Конечно! — Ершов изобразил улыбку. — Искренне рад, что вы меня понимаете! Семья, школа не подготовили парня к армейской службе! В этом наша беда. Современная молодежь…

— Но в таком случае, — прервала я разглагольствования «артиста», — мне тем более хотелось бы увидеться с сослуживцами Крылова. Ведь именно им он мог рассказать о своих проблемах и намерениях. К тому же, хотелось бы убедиться, что с вашей стороны были предприняты все возможные действия по поиску пропавшего.

Подполковник вновь расплылся в фальшивой улыбке:

— Мы всегда готовы к сотрудничеству.

Через пять минут я была отпущена с заверениями в полном содействии: «Все, что угодно, от моего кабинета и до плаца, от полигона и до кухни, разговаривайте, смотрите, расследуйте, нам скрывать нечего». В сопровождении юного лейтенанта Бражника — того самого Бражника, чей рапорт я читала вчера утром, и который теперь испуганно косил на меня глазами, — я добралась до казармы, где уже переминались с ноги на ногу трое новобранцев.

Через пятнадцать минут мне стало ясно: начало разговора я провалила — мальчуганы не шли на контакт, они словно воды в рот набрали. Если так пойдет и дальше, докладывать вечером мне будет нечего.

— Только не говорите, что Андрей и о своей девушке вам ничего не рассказывал, — рявкнула я.

— Рассказывал, — промямлил долговязый, уставившись на свои сапоги.

— Нет, — одновременно с ним ляпнул маленький, предварительно скосив глаза на маячившего у окна лейтенанта.

Я тоже взглянула на Бражника. Тот старательно делал вид, что происходящее его совсем не интересует. Слишком старательно.

Пора бы уже убрать отсюда эту дуэнью в лейтенантских погонах, иначе об откровенном разговоре можно только мечтать. Не зря подполковник полчаса поил меня мерзким растворимым кофе и развлекал пустыми беседами — за это время ребят как следует натаскали или, что вероятнее, велели прикусить языки.

Я решительно взглянула на лейтенанта:

— У вас наверняка есть важные дела, благодарю за помощь и не смею задерживать.

Дождавшись, когда за ним закроется дверь, я повернулась к «трем поросятам»:

— А теперь поговорим открыто. Что здесь происходит? Только больше не врите и не изворачивайтесь. У меня нет времени на это. У Андрея нет времени.

Ребята исподтишка обменялись взглядами, но продолжали молчать, опустив головы.

— Если сейчас вы не поможете мне, я не смогу помочь Андрею, — настаивала я. — Если он попадет в беду, вы всю жизнь будете казнить себя. Потому что это произойдет по вашей вине.

Первым не выдержал высокий. Откровения полились из него потоком, видимо, парню давно не терпелось выговориться.

…Они приходили ночью, часа в два. Их было трое: Бабай, Дед и Кусок. Никто в казарме в это страшное время не спал, все ждали, когда скрипнет дверь, в светлом проеме появится темный силуэт и гнусаво прошепчет: «Ну, кто тут у нас сегодня плохо себя вел?». Тяжелые шаги, казавшиеся в ночной тишине поступью Командора, поскрипывание казенных ботинок, резкая вонь дешевого одеколона вперемешку с табаком. А затем голос: «Тук-тук, тук-тук».

Остановился.

Нет, пошел дальше.

«Тук-тук, тук-тук».

Опять остановился. Как же страшно!

И сколько ни вжимайся в подушку, сколько ни укрывайся одеялом, страх не отпустит.

«Сегодня плохо себя вел…» — Бабай тянул время, зная, что каждый новобранец сейчас борется с ужасом и, замерев от страха, ждет своей участи. Как же долго тянутся секунды! Наконец, коротко хохотнув, Бабай приказывал: «Берите этого».

Кого?! Неужели… Ух…

И вот кого-то выволокли из кровати, с глухим стуком бросили на пол. Короткое сопение — заломили руки, сдавленный стон — грязный носок засунули в рот, гулкие шаги — потащили на расправу.

Можно выдохнуть — сегодня не твоя очередь, накрыть голову подушкой и стараться не думать о том, что сейчас происходит в душевых. А когда отпустит нечаянная радость пополам со стыдом, попытаться заснуть…

— Но вас же больше? Почему вы это терпите? Почему не жалуетесь офицерам? Старшине? — не вытерпела я.

— Кому? Старшине? — горько усмехнулся долговязый. — Бабай, Дед и Кусок — это и есть старшина и сержанты. А лейтенанта нашего вы только что видели, он их сам боится. Все офицеры, вплоть до начальника части, знают о том, что вытворяют эти, жаловаться бесполезно. Все делают вид, что ничего не происходит.

— Бабай действует по принципу «разделяй и властвуй», — вступил в разговор чернявый. — Моя мать психолог, я немного понимаю в этих штучках. Днем нас постоянно стравливают, противопоставляют друг другу, чтобы мы не объединились. Если бы мы были единым коллективом, им было бы намного труднее, но нам не дают стать коллективом. Каждый из нас сам по себе, и сам за себя. Выбирают самых слабых, самых беспомощных, а остальные рады, что не их.

— Да, все так и есть, — поддержал приятеля высокий.

Веснушчатый лишь горько вздохнул, соглашаясь.

— В части есть психолог, доктор Бродский. Нам говорили, он здесь для того, чтобы помочь нам, салагам, адаптироваться к новым условиям, — продолжил свои откровения высокий. — Но от него никакой помощи, одни тесты, тесты, тесты…

— Тесты? — удивилась я. — В армии?

— Ага, — подтвердил чернявый. — Личностные, оценка тревожности, оценка интеллекта и много чего еще. А также энцефалограммы, ультразвуковая допплерография, кардиограмма под нагрузкой…

— Забавно. Вот уж не думала, что в армии все это делают. Андрею от этого вашего Бабая тоже доставалось? Хотя, как мне рассказывали, Крылов не производил впечатление слабого и беспомощного.

— Доставалось, — кивнул чернявый. — Особенно в последнее время. В последний месяц вообще всем доставалось, эти шакалы совсем озверели. Дней за пять до того, как Андрюха из части рванул, еще двое пацанов из соседнего взвода в бега подались, не выдержали. И три недели назад еще один случай был.

— Что-то многовато, — удивленно протянула я.

— Ага. Даже деды удивлялись, — кивнул веснушчатый и шмыгнул носом.

— Я тоже слышал, — подхватил долговязый. — Уж на что, говорили, наша часть знаменита побегами и самоволками, но сейчас совсем запредельно стало. Чуть ли не каждую неделю…

— Андрюху недавно сильно избили, — оборвал его чернявый. — Но…

— Но?

— Я хотел сказать — Андрюха не был слабаком. Он единственный из нас, кто вступился за Рыжика. Кусок тогда сказал: «Раз ты такой борзый, то вместо него и пойдешь». Кусок не выносит, когда ему перечат. С тех пор он Андрюхе проходу не давал, совсем озверел. Даже Бабай — он в этой троице живодеров главный — Куска одергивал, я сам слышал, как он говорил ему, чтобы не трогал Андрюху.

— Так Андрей сбежал из-за издевательств?

— Возможно, — помолчав, сказал чернявый. — А возможно и нет.

— У него что-то с девушкой случилось, — подсказал веснушчатый. — Андрюха убежал в четверг ночью, под утро пятницы. Я слышал, как он уходил, только думал, что он просто в туалет пошел или еще куда. В среду он разговаривал по телефону с кем-то из домашних и очень расстроился. Нет, вернее не расстроился, а был озадачен, что ли. Сказал что-то типа «ерунда какая-то, как это может быть не Ника»…

— Именно так и сказал?

— Вроде. Он это себе под нос буркнул, уже после телефонного разговора.

— Нам вообще-то не положен мобильник, если запалят — отберут, но Андрей его прятал под матрас. Он каждый вечер домой звонил, — добавил высокий.

Парни явно перепутали четверг с субботой, но я не стала их поправлять и только спросила:

— Как вы думаете, куда Андрей мог отправиться, когда вышел из части?

Ребята пожали плечами. В городок нельзя, рассуждали они, там все на виду, да и бессмысленно, не скроешься. Дорога ведет на железнодорожную станцию, но по ней ездят только военные — попутку не поймаешь, а пешком далеко. Вокруг лес на много километров, но через лес можно выйти на городскую трассу и там поймать попутку. Да, скорее всего, через лес он и рванул. Начальство тоже так думало, раз стали искать Андрея в лесу. Целый день лес прочесывали с собаками, да вертушка над лесом летала постоянно.

— Вы нам не поможете? — вдруг спросил меня веснушчатый.

И столько в его взгляде было надежды, что врать я не смогла:

— Я попробую, ребята, честно попробую. Но моя работа — это, прежде всего, найти Андрея. Однако, раз уж я здесь оказалась, то вашему психологу мозги вправлю прямо сейчас.

Отпустив повеселевших ребят, я дала задание Ганичу и решительно двинулась к больничке. Лейтенант Бражник увязался было за мной, но я отправила его писать рапорт о неуставных отношениях в части — лишние глаза и уши мне были ни к чему.

Тук-тук, доктор Бродский, я иду к вам.

Воображение рисовало мне этакого монстра без стыда и совести, который как клещ присосался к воинской части. Карьериста от науки, беззастенчиво использующего мальчишек для будущей диссертации. Я шагала мимо плаца, по которому маршировали новобранцы, мимо газонов, где такие же стриженые наголо пацаны с длинными тонкими шеями, торчащими из форменных воротничков, подстригали траву и красили ограду, и готовила гневную речь, собираясь дать нагоняй этому горе-психологу. Но я и представить не могла, с чем мне предстоит столкнуться.

Я обогнула очередной корпус, и мне открылась площадка со стоящим на ней вертолетом. Что-то большеват он будет, — прикинула я, приглядываясь к вертушке. Интересно, зачем скромной воинской части такой вертолет? Явно не для поиска сбежавших. Рассудив, что местный эскулап от меня никуда не денется, я направилась к вертушке.

Это был модифицированный МИ-26. Меня разобрало любопытство. Оглядевшись вокруг — никого, только пацаны вдалеке красили ограду — я осторожно потянула за дверную ручку. Не заперто. Я скинула туфли, чтобы не мешали, поднялась на ступеньку и заглянула в кабину.

Вот это да! Настоящий летающий госпиталь!

Первый отсек представлял собой реанимацию. К четырем прикрученным к стенкам носилкам была подведена вся необходимая реанимационная аппаратура — приборы искусственной вентиляции легких, подача кислорода и какая-то иная, неопознанная мной медтехника. Во втором отсеке располагалась полноценная операционная с застеленным зелеными простынями операционным столом посередине, специальными лампами и аппаратом для анестезии. Все в полной боевой готовности, как сказал бы опереточный начальник части, хоть сейчас под наркоз и на стол.

Конечно, в последние годы армию переоснастили, вложили большие деньги, но я никак не думала, что настолько большие. Как-то не по чину маленькой воинской части иметь свой летающий госпиталь. Да и зачем?

— Ай-яй-яй, — неожиданно раздался за моей спиной добродушный бас. — И кто же это тут без спроса по объекту шляется? Военную технику разглядывает? Дисциплину нарушает?

Я повернулась. Передо мной стоял плотный мужичок средних лет с моими лодочками в руке. Летчик?

— Ваша машина? — спросила я.

— Моя.

Достав удостоверение военной прокуратуры (да, есть у меня и такое, взяла именно для подобных случаев), я потребовала журнал полетов.

— Хм? — летчик недоуменно поднял брови.

— Прокурорская проверка, — коротко ответила я.

Разбирать каракули в журнале было непросто. Я открыла последнюю заполненную страницу и начала отлистывать назад.

— Что вы ищите? — не вытерпел он. — Скажите, я покажу.

— А вы сами как думаете? Что я могу искать? Что тут у вас недавно произошло? — в моем голосе появилась типично казенная сварливость.

— Так бы сразу и сказали, — погрустнел летчик. Сунув мне мои туфли, он забрал журнал и быстро нашел нужную запись.

— Пожалуйста. У меня все заполнено. Вот первый вылет — 14:45, четверг, осмотрены квадраты 21, 22, 23, — он потыкал толстым пальцем в первую запись на странице. — Вот перерыв для отдыха и дозаправки, затем квадраты 23, 24, 25, — палец опустился ниже. — Вот ночные вылеты. Все по регламенту.

Летчик перевернул страницу.

— Пятница. Утренний вылет 7:20, в 9:45 в квадрате 23 взяли объект на борт. У меня все в полном ажуре.

— Взяли объект на борт? — не поняла я. — Какой объект?

Летчик тоже непонимающе уставился на меня. Постепенно удивление в его взгляде сменилось подозрительностью.

— Жалоба на вас, — нашлась я. — Вы уверены, что взяли того, кого нужно?

— Не знаю, кого им нужно, — хмуро пробурчал летчик. — Кто по лесам бегал, того и взяли. А как звать — нам не говорят. У нас все по номерам.

Он ткнул пальцем в шестизначный номер в журнале:

— Номер видите? Вот его и взяли. Сам Бродский в машине был, он пацана осматривал и в порядок приводил — два раза дефибриллятор включали. Он и сдавал парня в лабораторию, он и с Верховским объяснялся. Мое дело сутки над лесом полетать, объект на борт принять, и в лабораторию Верховскому отвезти.

Лабораторию?

Я вообще перестала понимать, что здесь происходит. Или к Андрею Крылову все это не имеет никакого отношения, или его переправили в какую-то лабораторию. Как говорится, одно из двух. Но зачем тогда часть объявила его в розыск как беглеца?

— Журнал я изымаю, — решительно заявила я, засовывая журнал в сумку. — Без возражений.

Летчик сначала дернулся, но, пожав плечами, отступил.

Повидать доктора Бродского теперь я жаждала с большей силой. Решительно спрыгнув на землю — и как только каблуки не сломала — я зашагала в сторону медпункта.

В тесной приемной пожилая медсестра листала светский журнал и пила чай. На подоконнике бубнил радиоприемник, рассказывая новости, которые в последнее время становились все хуже и хуже. Как будто, триллер или хоррор зачитывали по радио. В Тихом океане бушевал очередной ураган, Австралии досаждали пожары, в Африке выпал снег, очередной (который по счету за последний месяц?) банкир выбросился с энного этажа, член королевской семьи схватил передоз, а начальник управления военной разведки США застрелился, поведав перед этим демаршем о приближении конца света.

Я поздоровалась.

— Приема нет, доктор сегодня в городе, — не отрывая глаз от журнала, скороговоркой процедила сестра.

Банальность вырвалась сама собой:

— Вы и с больными столь же вежливы или только с проверяющими из прокуратуры?

Помахав удостоверением перед ее носом, я велела открыть все помещения.

— Доктора нет, я без него не могу, — залопотала тетка.

Тогда я, выцепив взглядом связку ключей, самовольно сорвала ее с гвоздя.

— Нельзя! Ты что творишь! — заорала медсестра, вскакивая со стула.

Но я с таким ожесточением глянула на нее, что она осеклась на половине слова.

Хозяйство оказалось небольшим, но любопытным. Лазарет на шесть коек, ныне пустой, изолятор, процедурная и буфет меня не заинтересовали, помещение со сложной медицинской аппаратурой вызвало лишь удивление, зато в кабинете с надписью «Бродский В.В.» я зависла надолго. Здесь меня ждало много интересного, и, прежде всего, шкаф с медицинскими картами.

Как оказалось, на всех медицинских картах был проставлен шестизначный индекс. Я нашла номер, записанный в полетном журнале, и достала нужную папку. Как я и предполагала, это была карта Андрея Крылова.

Первая страница показалась мне знакомой. Точно! Ее копия лежала в розовой папке в моем личном сейфе.

Я пролистала страницы. В начале шли результаты анализов: кровь, давление, кардиограмма, энцефалограмма, еще какие-то не знакомые мне медицинские параметры. Не время сейчас разбираться. Дальше были собраны результаты тестов — непонятная аббревиатура, циферки, значочки-закорючечки. Завершало всю эту китайскую грамоту пространное заключение доктора Бродского. Я быстро пробежала его глазами, но мало что поняла. Ладно, оставим его на потом, когда будет возможность.

Я перевернула последний лист. И вот тут глаза мои полезли на лоб. Это был акт приема-передачи, иначе и не скажешь. Вверху страницы под пятничной датой красовалась размашистая надпись «переведен в ЦМСЧ 77», за ней следовало краткое «сдал» за подписью Бродского В.В. и не менее краткое «принял», под которым стояла загогулина с расшифровкой «д.м.н. полковник Верховский».

Наугад я вытащила из шкафа несколько карт и быстро их пролистала. Везде то же самое. По мере того, как докторские каракули превращались для меня в осмысленный текст, передо мной вставала ужасающая картина: местный эскулап действительно тестировал новобранцев и вел отбор. Только он вовсе не собирался помочь ребятам преодолевать тяготы службы. Наоборот, он отбирал потенциальных кандидатов для травли и издевательств, которых затем тройка садистов Бабай, Дед и Кусок доводили до финиша — побега.

Но зачем? Что за бесчеловечный эксперимент он здесь ставил?

Мои размышления прервал звонок Ганича. Наш гений справился с моим заданием — сравнил данные по побегам в этой воинской части со средним значением по стране. Как я и предполагала, здесь беглецов было намного больше. Ганич назвал фамилии сбежавших за последний год. Я вывалила на стол все бумаги доктора и нашла нужные документы. Как и в случае с Андреем, все бедолаги были пойманы на вторые сутки побега и переведены в ЦМСЧ 77. Однако медицинские заключения у этих ребят не были похожи на записи в карте Крылова: в отличие от них Андрея Бродский считал абсолютно бесперспективным для дальнейшей разработки. Так вот, видимо, что означал тот вопрос и надпись «проверить» на листке в деле Андрея.

Ну что ж, одной загадкой стало меньше.

* * *

Я выжимала из машины под сотню километров. Высокие деревья по обеим сторонам шоссе слились в сплошную зеленую стену, и я чувствовала себя гончей, несущейся по следу в бесконечном зеленом коридоре. Нетерпение гнало меня вперед — ответы были близки, нужно лишь протянуть руку, вернее, доехать. Подгоняло меня и удовлетворенное самолюбие — кто в результате оказался прав? Я! Мысленно я погладила себя по голове. Шеф ищет Андрея в городе, а я найду его там, где никто не ожидает. Только бы найти живым!

ЦМСЧ 77 в узких кругах носила название Санатория и находилась в полутора часах езды от воинской части. Об этом мне рассказал вездесущий Ганич. От него я узнала и историю Санатория, которая отсчитывалась со времен Николая II. Тогда это заведение было больницей для высшего командного состава и русской аристократии. В советский период здесь поправляли здоровье заслуженные революционеры и важные советские чиновники. Поговаривали, что попасть в Санаторий было сложнее, чем в знаменитую Кремлевскую больницу, а результаты лечения намного превосходили результаты «Кремлевки» и выглядели просто фантастическими.

Долгие годы эта чудо-больница наряду с космической медициной и Ленинским Мавзолеем находилась в ведении секретного 3-го Главного управления Минздрава, эстафету от которого перехватило не менее секретное Федеральное медико-биологическое агентство.

В свое время в ЦМСЧ 77 лечились Сталин, Хрущев, Андропов. Здесь не раз вытаскивали с того света Брежнева, и если бы не мастерство местных чародеев, то эпоха Ельцина закончилась бы на несколько лет раньше. Да и цветущий не по годам вид Путина — тоже заслуга врачей Санатория, а вовсе не молодой любовницы и пластических хирургов, как думают обыватели. Иногда в Санаторий удавалось попасть лидерам других стран, а вот на какие услуги и уступки для нашего государства они ради этого шли, история умалчивает. В отличие от советских времен в наши дни многое решали деньги. Поэтому сейчас в Санатории можно было встретить олигархов, криминальных авторитетов и обласканных властями артистов.

Доктор медицинских наук Константин Верховский действительно значился в списках сотрудников ЦМСЧ 77 и был личностью сколь любопытной, столь же и засекреченной. Даже Ганичу потребовалось время, чтобы найти нужную информацию. Но дороги до Санатория ему вполне хватило, чтобы я знала о Верховском все. Или почти все.

Родился в Москве в семье научных работников. Мать — биохимик, отец — физик, но более примечателен был дед — профессор нейрофизиологии, стоявший у истоков этой науки, который и привил внуку интерес к медицине. Окончил Первый Московский медицинский институт, лечебный факультет, интернатура и аспирантура там же. Практически сразу после окончания аспирантуры защитил кандидатскую диссертацию по нейрофизиологии, длинное и сложное название которой мне мало что сказало. Через восемь лет — докторская, тема которой была засекречена настолько, что даже наш гений опустил руки. «Я, конечно, рано или поздно найду этот диссер, но стоит ли он таких усилий?» — пробурчал Ленид.

Семьи у Верховского не было, видимо, доктор принадлежал к тому сорту людей, о которых говорят «женат на науке». Только вот о его половине «науке» практически ничего не было известно. Ганич со всем своим виртуозным владением информацией за час мало что сумел нарыть о последних разработках доктора. Единственное, что с ходу удалось выудить нашему гению, — нынешние интересы Верховского следовало искать в области нейробиологии.

Интуиция подсказывала мне: за такой секретностью наверняка прячется какая-нибудь гнусность. Уж не трансплантацией ли органов они здесь занимаются? А то и чем похуже. Если я права, Андрея надо выручать. И выручать срочно. Не впервые наука, и в частности медицина, прикрываясь самыми благими намерениями, занималась вивисекцией. Не надо далеко ходить за примерами — Вторую мировую и эксперименты нацистов мы еще долго не забудем. И здесь, как подсказывало мне чутье, творилось нечто столь же отвратительное, после чего хотелось вымыть не только руки, но и память.

С этими мыслями я вышла из машины возле высокого, выше человеческого роста, бетонного забора. За забором в глубине сада виднелось старое четырехэтажное желтое здание с портиком и белыми колоннами. Меня встретил очередной КПП, только теперь не с желторотым пацаном-первогодком, а с матерым, уверенным в себе контрактником. И теперь меня никто не ждал.

Оказавшись у цели, я вдруг засомневалась: стоит ли идти неподготовленной, без тщательно разработанной легенды? Когда мы сомневаемся в следующем шаге, то обращаемся к ведущему группы, но сейчас старшей была я. Что делал ведущий, оказавшись в тупике? Обращался к Шефу.

Ох! Как же мне не хотелось звонить полковнику!

Пересилив себя, я набрала начальство. Телефон молчал.

Итак? Посоветоваться с более опытным Деминым? Ну уж нет! Но тогда остается либо вернуться в Москву ни с чем, показав себя полной неумехой, не готовой к самостоятельной работе, либо идти напролом в надежде на великое русское «авось».

Выручила меня очередная порция информации от Ганича — чем не повод поговорить с умным человеком. Леонид выслушал мои сомнения, помолчал (я так и видела, как он раскачивается на стуле, запустив пятерню в волосы) и, наконец, выдал:

— Посоветуйся с Шефом. Но если все же решишь лезть в пещеру к чудовищу, то, вот тебе вводные. Во-первых, сейчас к КПП подъедет «скорая» с пациентом и три машины с охраной и родственниками. Во-вторых, на КПП с ночи воскресенья не работает камера. Заявка на ремонт отправлена, но камеру пока не починили. И если не попасть под обзор второй камеры, расположенной на крыше, то можно незаметно просочиться вместе с толпой.

Поблагодарив Ганича, я еще раз выслушала длинные гудки мобильника Ремезова, оставила ему короткое сообщение и решила действовать на свой страх и риск.

К чудовищу, так к чудовищу.

— К полковнику Верховскому.

Здоровенный охранник в камуфляже окинул меня цепким взглядом и коротко то ли спросил, то ли констатировал:

— Пропуск.

— Чего нет, того нет. Это не подойдет?

Я вложила в огромную лапищу удостоверение сотрудника ФСБ.

Охранник внимательно изучил документ и лаконично осведомился:

— Вас ждут?

— Сомневаюсь, — я покачала головой. — Хотя все возможно.

— Подождите, я выясню, — коротко бросил охранник, пропуская меня в помещение КПП.

Я оказалась во вполне респектабельном холле, немного напоминающем небольшой вип-зал в аэропорту. Длинные кожаные диваны вдоль стен, пара глубоких кресел в углу, отгороженных стойкой с растениями, — этакий уединенный закуток для конфиденциальной беседы с врачом. Журнальный столик с периодикой и бутылками минералки, да пышные, раскидистые фикусы, создающие подобие уюта. Прямо напротив входа находилась вторая дверь, ведущая на территорию Санатория. Наверняка, запертая и охраняемая.

Приветливо кивнув смутно знакомой даме (жена какой-то знаменитости?), я уселась на диван и вытащила из пачки первый попавшийся глянцевый журнал. Сделав вид, что разглядываю новинки косметологии, я незаметно осматривалась вокруг. Оказалось, инстинктивно я выбрала самое удачное место — за пышными растениями меня не было видно ни от входа, ни от выхода, зато я прекрасно контролировала обе двери.

Наконец, звонко щелкнув, открылась внутренняя дверь, и в холл вошел врач в белом халате. Поискав секунду глазами, доктор натянул на лицо дежурную улыбку и торопливыми шажками двинулся к даме в кресле. Они тихо зашептались о чем-то своем, не нарушая тишину холла.

И вдруг в одно мгновение тишина и покой остались в прошлом: в помещение с шумом ввалилась бригада «скорой» в синих комбинезонах, за ними топала охрана в строгих черных костюмах, следом важно вышагивала ярко-рыжая девица в высоких ботфортах. Это летом-то! Замыкала странную процессию пара каких-то чудаковатых людей, разодетых словно гангстеры во второразрядном боевике. У меня тут же возникло ощущение, что я на вокзале. Эпицентром этой разношерстной компании был заботливо усаженный на диван пожилой обрюзгший мужчина. Внимательно приглядевшись, я узнала некогда популярного киноартиста, а ныне депутата и друга самого президента.

Вскоре стало еще теснее — в холл со стороны Санатория вошли солидный, но сильно взволнованный врач и двое санитаров с креслом на колесиках. Суета и шум достигли апогея. Артиста под сюсюканье девицы в ботфортах усадили в кресло и повезли к двери. Все бросились следом, образовав затор, в который сунулась и я.

Все произошло так, как и предполагал Ганич: меня не заметили и не остановили. Пробраться в Санаторий оказалось проще, чем можно было подумать.

Огибая по кривой большой парк, от КПП к лечебному корпусу вел застекленный коридор — чтобы пациенты не мокли под дождем в случае непогоды. Я пристроилась в кильватер процессии, попутно разглядывая окрестности. Из-за деревьев проглядывал огромный фонтан в окружении ажурных беседок. Повсюду цвели розы. По дорожкам степенно прогуливались больные в спортивных костюмах от Армани и Гуччи. Пара-тройка лиц показалась мне смутно знакомыми. Но кто это — артисты, бизнесмены, политики, мелькавшие на телеэкране, — я так и не вспомнила.

В здание мы вошли с торца, шумная процессия сразу свернула к лифтам, а я направилась в главный холл, которому мог бы позавидовать пятизвездочный отель где-нибудь в Абу-Даби — столько мрамора, хрусталя и вычурной позолоты, приходящихся на кубометр пространства, мне давно не доводилось видеть. Выбрав лицо подобрее за стойкой ресепшена (надо же, у них не регистратура, а ресепшен!), я поинтересовалась, где могу найти профессора Верховского.

— Поднимайтесь на третий этаж, первый коридор направо, он вскоре должен подойти, — последовал приветливый ответ.

Я бодро застучала каблуками по мрамору лестницы, лихо свернула за угол и… И чуть не уперлась в знакомую широкую спину, обтянутую серым пиджаком.

Реакция моя была молниеносной и неожиданной даже для самой себя — длинный прыжок назад. Не знаю, зачем я это сделала, — сработала ли женская интуиция или защитные рефлексы дали о себе знать, — но мне почему-то нисколько не хотелось, чтобы Шеф увидел мой обескураженный вид. Его-то самого ничто не могло обескуражить…

Но надо же, каков полковник! Откуда он здесь? Как узнал? И что это за высокий темноволосый парень в черной кожаной куртке рядом с ним?

Поразмыслив с минуту, я решила, что в присутствии Шефа в Санатории есть большой плюс — вызволять Андрея из когтей Верховского теперь мне придется не в одиночку. Я уже дернулась, чтобы сделать шаг, но моя интуиция вдруг опять воспротивилась. Прежде чем воочию предстать перед начальством, сначала позвони, посоветовала она.

Я набрала номер. Из своего укрытия я прекрасно видела, как полковник достал из кармана мобильник, быстро глянул на экран, но отвечать не спешил. Как не спешил и сбрасывать вызов. Ответил он лишь на пятом звонке.

— Тебе срочно? Я занят, — в голосе Ремезова наметились сварливые нотки.

— Да, срочно, но я быстро.

В двух словах я рассказала о своем визите в воинскую часть, не забыв добавить, что абсолютно уверена: мальчик находится в ЦМЧС 77. Дальше я поделилась своими ближайшими планами, первым пунктом которых значился разговор с Верховским.

Шеф молчал. О, знаменитая пауза полковника Ремезова, которой могла бы позавидовать сама Сара Бернар!

— Насколько ближайшими? — наконец спросил Шеф.

— Я уже тут, на третьем этаже, — ответила я, выходя в коридор.

Шеф — сама невозмутимость — молча кивнул и убрал мобильник в карман. Зато его напарник в черной куртке смотрел на меня с любопытством, будто видел перед собой редкую зверушку. Затем подмигнул мне и ехидно покосился в сторону Ремезова.

— Егор — Анна, — нехотя буркнул Шеф, представляя нас друг другу (заметьте, никаких подробностей!), и тут же перевел взгляд на конец коридора, откуда к нам торопливой походкой приближался человек в распахнутом белом халате. Под халатом виднелись дешевые хлопчатобумажные брюки и поло от Ральфа Лорена.

Это был Верховский. Я никогда не видела профессора Верховского на фото и но почему-то считала, что лучшие годы ученого остались давно позади. Я оказалась очередной жертвой стереотипа — раз доктор наук, к тому же полковник, то уж точно не меньше полтинника. Но этому же человеку от силы было лет тридцать пять — тридцать семь, не больше, хотя сутулость, ранние морщины, неряшливая стрижка и очки в старомодной оправе добавляли ему еще десяток.

Поравнявшись с нами, доктор обменялся рукопожатием с мужчинами и остановил долгий взгляд на моей персоне. Шеф коротко кашлянул.

— Вы нашли его? — быстро спросил Верховский, повернувшись к Ремезову.

Так сыграть невозможно! Или я вообще ничего не понимаю в людях!

Все — напряженный взгляд, возбуждение, которое он даже не пытался скрыть, резкие, порывистые движения — говорило о том, что Верховский взволнован. К этому я оказалась совсем не готова. Я ожидала чего угодно — холодной отчужденности, бесстыдной лжи, глупого замалчивания. Ожидала, что придется вызволять парня силой, но только не этого. Это была моя вторая ошибка за сегодняшний день — сначала я посчитала Андрея жертвой неуставных отношений, а теперь рассчитывала найти его здесь в качестве жертвы ученого-садиста. Две ошибки за несколько часов — это много. Непозволительно много.

Узнав, что поиски все еще продолжаются, Верховский сник, еще больше ссутулился и направился к дверям кабинета.

Наверное, именно в этом шикарном кабинете и проходят переговоры с будущими клиентами — комната совсем не походила на рабочее место серьезного ученого, зато располагала к неспешной и конфиденциальной беседе. Все, начиная от дорогого пушистого ковра на полу и заканчивая выставленной на виду защитой от прослушки в виде большого Готторпского глобуса, указывало на то, что именно здесь обсуждаются серьезные дела и большие суммы.

Верховский уселся за письменный стол, предложив нам на выбор диван и кресла. «Кожаная куртка» предпочел диван у стены, показывая, что отдает инициативу мне с полковником. Мы заняли кресла «в первом ряду» возле стола Верховского.

Со своего места я отлично видела обоих мужчин и не смогла удержаться от сравнения. Оба высокие, почти одного роста, только Верховский из-за сутулости казался ниже. Парень в черной куртке был красив, хоть сейчас на обложку журнала, Верховский тут явно проигрывал. Работа наложила отпечаток на его внешность. Бледная не по-летнему кожа, морщинки вокруг глаз и рано проявившиеся носогубные складки старили его. «Черная куртка» выглядел спокойным и уверенным, даже немного самодовольным, а Верховский не находил себе места. Он то сцеплял, то расцеплял руки, хватался за карандаш, хотя тот ему был совсем не нужен. Парень в куртке…

Все, хватит, сказала я себе, прекрати пялиться на мужиков, а то пропустишь все самое интересное.

— Но где же он? — громко спрашивал доктор. В его голосе звучала растерянность. — Ведь уже третий день идет!

— Ищем, — Шеф, как всегда, был лаконичен.

— Вам не кажется, что настало время для откровенного разговора? — вдруг прозвучал голос с дивана.

— Да, пожалуй, — Верховский потер небритый подбородок. — Что вы хотите знать?

— Все. И с самого начала.

— Если с самого начала, то придется вернуться на месяц назад.

* * *

…Комиссии Верховский не любил. Хотя кто в здравом уме любит комиссии и проверки? Мало того, что отвлекают занятых людей, так еще и вселяют ложные надежды. Но Верховский комиссии не любил особо. Его неприязнь зарывалась корнями в глубокое детство. Визиты вышестоящих лиц напоминали доктору приход Деда Мороза, когда родители ставили маленького Костика на табурет и заставляли читать выученный накануне стишок. И ладно бы только стишок, но потом приходилось отвечать на каверзные вопросы: «Сколько добрых дел ты сделал в этом году, мальчик?». Не то чтобы это было трудно для Костика. Он рос умненьким, стихов знал достаточно, да и добрых дел всяко мог припомнить больше одного, но участвовать в этом представлении считал глупым и унизительным. Да и подарок — оплаченный мамой кулек со сладостями — всегда оборачивался сплошным разочарованием. Ведь знал же, знал, что не будет там ничего кроме дешевых конфет, но всякий раз надеялся. Каждый год из-за этих глупых надежд мальчик злился на себя, родителей и фальшивого Деда Мороза. А став взрослым, злился на проверяющих.

Вот и сейчас, разглядывая сидящих в конференц-зале людей, Константин не ждал от них ничего хорошего. Отнимут время, которое он мог бы потратить на исследования, зададут массу глупых вопросов, ни разу не усомнившись в собственной компетентности, в лучшем случае пообещают денег и оборудование, а он, как в детстве, поверит, в худшем же — наорут и пригрозят снять с должности.

Верховский одернул китель, который терпеть не мог (но сейчас нужно, сейчас особый случай, разве можно показаться комиссии в мятых хирургических брюках?!), и вышел навстречу гостям, вольготно расположившимся в мягких креслах.

На этот раз ознакомиться с лабораторией пожелали новый глава администрации президента — бывший полковник КГБ Черкашин, опять же новый председатель Совета Федерации — шумная особа с говорящей фамилией Шумилина и глава счетной палаты РФ госпожа Рагозина — миниатюрная молодящаяся дама с хваткой бультерьера. Не обошлось и без первого зам. министра здравоохранения Коноплева, с которым Верховский был шапочно знаком и считал его человеком старой формации, недалеким и упертым, а также куратора Санатория полковника ФСБ Новикова — единственного, при виде кого доктор не испытывал досаду.

Пожав Новикову руку, Верховский мрачно пошутил:

— Дама из счетной палаты, говорят, настоящая ведьма, боюсь я ее.

— Не того боишься, — хохотнул куратор. — Вот кого бойся.

И полковник незаметно скосил глаза в сторону пожилого худощавого человека с потрепанным портфелем в руках, одиноко подпиравшего стену маленького конференц-зала Санатория.

— Кто это?

— Это? А это, мой друг, Феликс Маркович Майер по прозвищу Советник. Серый кардинал Кремля, — ответил Новиков.

По словам куратора, господин Майер являлся советником всех президентов РФ поочередно, но в какой именно области — не знал никто. Просто Советник. Никто не знал, сколько лет этому человеку — казалось, он всегда был в Кремле. А еще никто не знал, насколько велико его влияние. Поговаривали, что практически безгранично, что ни один важный вопрос в стране не решается без его участия. Однако, обычно Советник дергал за ниточки власти, не покидая кабинета с видом на Москву-реку. Только чрезвычайные обстоятельства вынуждали его присутствовать лично. Еще поговаривали, что визит Советника не сулил ничего хорошего.

«Час от часу не легче», — вздохнул про себя Верховский. Он откашлялся, представился и начал рассказывать о лаборатории.

— Основоположником изучения высшей нервной деятельности в России является академик Павлов, но только академик Бехтерев подошел к исследованию мозга целостно, создал уникальную научную школу, позволившую ему воплотить в жизнь основную системную концепцию. Именно Бехтереву принадлежит идея создания в начале 1903 года института для психологических и неврологических исследований. Благодаря усилиям ученого в 1907 году Николай II рассмотрел дело «Об учреждении в Санкт-Петербурге Психоневрологического Института» и утвердил его. Так был организован Психоневрологический Институт.

Бехтерев полагал, что для развития любого научного направления в психоневрологии — психиатрии, неврологии, наркологии, криминологии — должны быть созданы отдельные научные учреждения, которые бы и образовали особую структуру нового Института. Так в 1907 году был организован Педологический институт, в 1908 году — Криминологический, в 1909 году — лаборатория экспериментальной психологии, в 1910 году — нервно-хирургическая клиника, в 1911 году — физиотерапевтическая клиника и Противоалкогольный Институт. Всего было создано пятнадцать научных учреждений. Среди этих пятнадцати была небольшая лаборатория, занимающаяся изучением запредельных возможностей человека под руководством тогда еще совсем молодого невролога Аристарха Георгиевича Борсука.

К моменту создания лаборатории немецкий невролог Бродман уже осчастливил мир своей картой цитоархитектонических полей коры больших полушарий головного мозга, выделив пятьдесят два поля. Параллельно с ним в Германии работали супруги Оскар и Сесиль Фогг, давшие полное — насколько было возможно в те годы — описание структур мозга. На исследованиях немецких неврологов и базировалась дальнейшая работа Борсука.

— Если можно, без специальных терминов, — проворчал глава администрации президента, недовольно сморщившись.

— Простите, — извинился Верховский. — Постараюсь попроще. После революции возникла насущная необходимость в поддержании работоспособности, и главное, нормальной мозговой активности стареющей партийной верхушки. Однако медикаментозные и физиотерапевтические методы не давали нужного результата. К примеру, традиционная медицина так и смогла поставить на ноги Ленина. Примерно в те же годы на западе начались первые эксперименты по экстрасенсорному шпионажу и воздействию на человека на расстоянии. Перед нашими спецслужбами встала задача защитить от вражеских экстрасенсов секреты страны и жизнь ее лидеров. Эти два момента дали толчок развития экстрасенсорики в России. Государство, как никогда, нуждалось в своих магах и чудотворцах.

ОГПУ в те годы металось по стране в поисках знахарей, шаманов, медиумов, которых активно привлекали к сотрудничеству. Действовать старались без излишней грубости. Эти люди были нужны государству, были нужны их способности, а, чтобы они не скрывали свой дар, в ход шли не угрозы, а уговоры и обещания. Однако ни шаманы, ни колдуны не оправдали возложенных на них надежд. Как не оправдал надежд и приглашенный в Москву Оскар Фогг, получивший в 1927 году собственный исследовательский центр — Институт исследований мозга.

Затем в ОГПУ сменилось руководство, а вместе с новыми людьми пришли и новые идеи: не искать людей с особым даром, а создавать их. И тут на первый план вышла та самая небольшая лаборатория с ее бессменным руководителем, теперь уже профессором Борсуком.

В качестве основной базы для лаборатории был выбран Санаторий, на территории которого вы сейчас находитесь. Во времена Первой мировой войны это была больница, принимавшая на лечение высший командный состав и членов правительства. Больница славилась квалифицированным персоналом и прекрасными бытовыми условиями, ее считали главной здравницей российской элиты. Здесь, в этих стенах, и продолжил работу профессор.

В начале Великой отечественной войны рядом с Санаторием соорудили бункер, соединенный подземным ходом со зданием. В 50-е годы бункер был перестроен, расширен и оснащен, и лаборатория Борсука переехала под землю. Кстати, в начале 50-х годов лаборатория пережила серьезный кризис, штат был расформирован, а все сотрудники чуть было не объявлены врагами народа. Борсук был снят с должности и отправлен в Воронеж простым физиологом, где вскоре и умер. Но спустя несколько лет в политических верхах страны произошли изменения, и лаборатория заработала вновь.

— Начало пятидесятых? — задумчиво проговорила Рагозина. — Это когда Сталина отравили?

И, повернувшись к Черкашину, вопросительно выгнула бровь:

— А не специально ли тогда лабораторию распустили? Чтобы наверняка. А? Как думаете?

Однако Черкашин лишь передернул плечами и попросил Верховского продолжать.

— Вернемся назад в тридцатые годы прошлого века, — рассказывал доктор. — Именно тогда в исследованиях Борсука произошел прорыв. В 1935 году он получил первые обнадеживающие результаты, причем, совершенно неожиданно и при загадочных обстоятельствах. Долгие годы Борсук исследовал различные травмы мозга. В основном он работал с ветеранами Первой мировой, получившими проникающие огнестрельные ранения головы. Борсук пытался локализовать поврежденные участки мозга и сопоставить их с нарушениями тех или иных психических функций. Изучение последствий мозговой травмы в то время было единственным источником, позволявшим соотнести особенности психики человека с конкретными структурами головного мозга. Это сейчас мы пользуемся методами нейровизуализации — компьютерной томографией, дающей представление о целостности мозговой ткани, или функциональной и диффузионно-тензорной МРТ. Тогда же ничего подобного не было.

Глава администрации президента снова сморщился, но промолчал.

— Борсук занимался электростимуляцией различных областей коры головного мозга, но до 1935 года никакая стимуляция не давала нужного результата. В качестве испытуемых профессор использовал неизлечимо больных людей, с их согласия, разумеется. Привлекались к опытам и осужденные. Однажды ему попался молодой человек восемнадцати лет в очень тяжелом состоянии — избитый до полусмерти. В процессе эксперимента пациент пережил клиническую смерть, но его удалось реанимировать. И, воскреснув в буквальном смысле слова, парень вернулся с того света практически новым человеком — обладателем сильнейших экстрасенсорных способностей. Но нащупать необходимые условия для появления экстрасенсорного дара удалось намного позже. Их было три: возраст около восемнадцати-двадцати лет, физическое и психическое здоровье и сильнейшее физическое и моральное напряжение в течение предыдущих суток перед воздействием, желательно с последующей клинической смертью.

При этих словах дама из Совета Федерации незаметно перекрестилась.

— Однако, эти условия были необходимыми, но далеко не достаточными. По-прежнему не было полной «карты» мозга, да и далеко не каждый молодой и здоровый человек в результате воздействия на мозг становился обладателем экстрасенсорных способностей. Даже после удачно проведенных операций нередко получались «пустышки». Какая польза государству, к примеру, от обладателя телекинеза, который может лишь двигать спичечный коробок, находящийся не далее 30 см от него самого? К тому же новоявленные маги и экстрасенсы эффективно работали лет шесть. Максимум восемь. Лаборатория постоянно нуждалась в притоке свежих кадров…

— Ну да, ну да, — покивала Рагозина. — Беломорканал, лагеря, чистки в рядах комсомола, высших учебных заведениях…

— К сожалению, вы правы. Отчасти это делалось для того, чтобы пополнить ряды экстрасенсов, которых постоянно не хватало. К примеру, только над одним серьезным случаем, таким как инфаркт, инсульт, рак, в день работают до трех сенсов. В экстремальных случаях, когда, например, «вытаскивали» после инсульта Брежнева, попеременно работало шестеро сенсов. Брежнева вытащили, а Андропова не смогли — не оказалось сенса… э-э-э… нужной специализации.

— Специализации? — удивилась дама из Совета Федерации, — Разве у ваших э-э… подопечных есть специализация?

— Да, конечно. В зависимости от того, какие участки мозга подвергнуты стимуляции, возникают разные способности. Но раз мы постепенно перешли к вопросам-ответам, то я вас внимательно слушаю.

— Клиническая смерть и стресс каким тут боком? — недовольно осведомился глава администрации президента.

— С научной точки зрения у меня нет объяснения. Однако если говорить по-простому, то вы наверняка слышали, что после клинической смерти человек становится другим, меняются интересы, увлечения, даже характер, появляются новые способности, нет, не сверх, а обычные. Скажем, человек был инженером, проектировал двигатели, после комы начал писать картины. Или был сантехником, а стал философом. Мы считаем, что после смерти, хотя бы и клинической, отключается нейропрограмма — психоматрица, заложенная в человеке изначально, при рождении. Но после возвращения «с той стороны» новая программа уже не закладывается, то есть остается некий избыточный ресурс, который и может быть направлен на развитие сверхспособностей.

По поводу стресса. При стрессе резко, скачком меняется физиология организма — состав крови, гормональная составляющая, нервная ткань и много чего еще, что мы пока не можем измерить приборами и о чем только догадываемся. При стрессе мобилизуются все ресурсы нашего организма. К примеру, зификсирован случай, когда мать в состоянии сильнейшего стресса сдвинула грузовик, чтобы освободить из-под колес своего ребенка. Люди рассказывают, что в стрессовом состоянии перестают работать физические законы, например, ощущается замедление времени. В этом состоянии психика работает не просто на максимуме, а на сверхмаксимуме. Это самый удобный момент для…

— Каким образом вы набираете контингент сейчас? Гулага больше нет, — вопрос Рагозиной застал Верховского врасплох.

Он бросил выразительный взгляд на куратора — пора уже ему спеть свою сольную партию, тем более, что доставка пациентов была вотчиной полковника.

Новиков нехотя принял эстафету:

— У нас работает специальная программа на базе ближайшей к лаборатории воинской части. Психоневрологом проводится первоначальный отбор кандидатов и постоянный мониторинг их состояния, часть которых после э-э-э… некоторого психологического и физического воздействия становится пациентами доктора Верховского.

— Необходимое условие в восемнадцать лет, — вставил зам. министра.

— Да, в части постоянно находится несколько сотен потенциальных кандидатов нужного возраста.

— Постойте, а как же клиническая смерть, стресс? Или сейчас все это больше не нужно? — спохватилась дама из СовФеда.

— Увы, нужно. В воинской части созданы условия, скажем, э-э-э… тяжелые в психологическом плане…

— Да говорите уж как есть! — возмутился глава администрации. — Что вы как девица — все «э», да «э»!

— Как есть? — медленно, с расстановкой спросил Новиков, тяжело глядя на собеседника. — Пожалуйста. В части процветает дедовщина в самой крайней, самой неприглядной форме, но прессуют только тех, кого отберет психоневролог, на остальных время не тратят. Он же выдает рекомендации о наиболее эффективных способах доведения кандидатов до нужной кондиции — что и когда нужно делать. Когда пацан не выдерживает и сбегает, его гоняют по лесам, травят собаками, палят в него из автомата. Вертолет, барражирующий над головой, служит дополнительным раздражителем. Примерно через сутки измученного и сломленного парня подстреливают и на вертолете доставляют сюда. Вертолет оснащен реанимационным оборудованием, полет сопровождает врач-реаниматолог. Каким бы тяжелым не было ранение, умереть в воздухе ему не дадут.

— Но это же ужасно! — воскликнула глава счетной палаты. — Есть же тюрьмы, в конце концов, осужденные! Берите их!

— Увы, мадам, — неожиданно подал голос молчавший до сего момента Советник. — Преступники не годятся.

— Да, это так, — кивнул Верховский. — Все стало бы намного проще, если бы можно было привлекать асоциальные элементы и лиц, приговоренных к пожизненному сроку. Но к великому моему сожалению, сверхспособности вырастают только на здоровой основе. Нужен обычный человек, с обычной психикой без патологии. Проживший тихое, без потрясений, детство — мама, папа, любовь и забота. Конечно, можно и в тюрьме найти домашнего мальчика, но их мало, очень мало.

— Но это не гуманно! — не сдавалась Рагозина.

— Не гуманно, — подтвердил Советник. — И теперь вы откажетесь от услуг детей, замученных в застенках доктором Верховским? Не станете здесь, в Санатории, проходить процедуру омоложения? К пластическому хирургу под нож ляжете? Тогда я с удовольствием займу ваше место в очереди. Заодно перепишите на мое имя и место в очереди вашего супруга. Ему назначено на послезавтра, не так ли? Кто-то еще испытывает угрызения совести и готов отказаться от лечения в Санатории?

Все молчали. Советник обвел компанию долгим взглядом и продолжил:

— Но даже если все вы готовы перейти в «Кремлевку», то государство не готово остаться без этих парней. Если бы не они, то и России бы уже не было, вас бы уже не было. Хотите пример?

Несколько лет назад глава одной ближневосточной страны, получив от своей разведки некую обескураживающую и шокирующую информацию, настолько испугался, что в тот же день на личном самолете ринулся в Москву. Кремлю хватило получасового телефонного разговора с ним, чтобы понять всю сложность ситуации и сразу же организовать аудиенцию на высшем уровне. А после этой «встречи в верхах» в течение пяти дней шестеро таких вот мальчишек попеременно контролировали трех человек — генерала НАТО, президента некоей западной державы и главу крупнейшей транснациональной корпорации, чтобы те ненароком не произнесли роковые слова, а лучше и вообще забыли о некоей полученной информации. Как только кто-то из них вспоминал или собирался заговорить на данную тему, так на него сразу же нападал безудержный кашель, неожиданно расслаблялся сфинктер или происходило нечто столь же физиологическое.

Другой пример. 1982 год, война за Фолклендские острова. Казалось бы, локальный и не слишком примечательный конфликт, не несущий никакой угрозы миру. Но события наверняка развивались бы по другому сценарию, если бы не вмешалась пара мальчишек из Санатория. Денно и нощно подменяя друг друга, они сумели оградить мир от ядерной катастрофы, которую чуть было не устроила британский премьер, шантажируя президента Франции. Да и точное попадание французской ракеты в британский эсминец «Шеффилд», несущий на борту ядерное оружие, никоим образом не было связано с мастерством аргентинского пилота. Вряд ли он бы смог поразить цель в семибальный шторм при нулевой видимости, прошив несчастный «Шеффилд» буквально от борта до борта, без помощи все тех же мальчишек из Санатория.

Молчание затянулось. Было слышно, как дама из СовФеда тяжело, со всхлипами дышит. Чтобы как-то разрядить обстановку, Верховский предложил посмотреть лабораторию.

Все дружно поснимались с кресел, образовав в дверях давку. Так же дружно спустились на служебном лифте в бункер, где накинули на себя розовые одноразовые халаты и надели бахилы и шапочки. Это было не обязательно, но Верховский не смог отказать себе в маленьком удовольствии — уж очень комично выглядели члены комиссии в данном наряде.

Осмотр лаборатории не занял много времени — две операционные, реанимационное отделение, ныне пустое, лаборатория для проведения анализов, и другая, побольше, заставленная сложной аппаратурой для исследований, томограф, вычислительный центр.

— Как видите, оборудование не самое современное, нам бы не помешало что-то поновее, но деньги не выделены. Все ушло в Роснано и Сколково, — пошутил Верховский.

Однако никто шутку не поддержал. Все чувствовали если не подавленность, то неловкость уж точно.

Члены комиссии миновали помещения для персонала, разгрузочную комнату с мягкими диванами и кофемашиной и свернули в коридор, по обеим сторонам которого находились шеренги пронумерованных запертых дверей с маленькими окошками, словно в тюрьме или психлечебнице.

— Здесь живут наши подопечные, — объявил Верховский. — Сейчас познакомимся с кем-нибудь из них. Кого хотите? Есть целители, их больше всего, но я думаю, целители вам не особо интересны, с ними вы и так встретитесь на лечебных сеансах. Есть прогностики, сталкеры, телекинетики. Ну?

Все молчали. Тогда Верховский мысленно пожал плечами и достал мобильник. Через пару минут после вызова в коридоре появился плечистый санитар в светло-зеленой униформе.

— Володя, открой-ка нам номер «Восемь».

Плечистый Володя приложил карту к электронному замку двери с цифрой «8», повернул ключ и скрылся в помещении. Через минуту он вышел в сопровождении коротко стриженого молодого человека в темном спортивном костюме. Движения парня выглядели замедленными, взгляд затуманенным, и сам он казался то ли не выспавшимся, то ли не совсем здоровым. Молодой человек апатично смотрел на свои кеды без шнурков, незнакомые люди его совершенно не интересовали.

— Восьмой по фотографии может определить, где находится и чем занят человек в данный момент, — объявил Верховский. — Независимо от его расположения на земном шаре. Кто хочет попробовать?

— С ним все в порядке? Он нормальный? — осторожно заглядывая молодому человеку в лицо, осведомилась дама из Совфеда.

— Да, вполне, — заверил ее Верховский. — После операции они несколько заторможены и апатичны, но в остальном все в норме.

— Это разве в норме? — с сомнением приглядываясь к парню, не сдавалась дама из Совфеда.

— Оперативное вмешательство повреждает долговременную память, стирает личность, после него люди лишены чувств и эмоций, не способны к личностным инициативам, зато безукоризненно выполняют простейшие команды. Рефлексы и базовые навыки такие как, например, речь сохранены. И поверьте, так лучше. Для всех лучше. Итак? Кто первый?

— Нет уж, увольте, — отрезала Шумилина.

Первой решилась Рагозина, она достала айфон, нашла фото мужа и показала апатичному парню в спортивном костюме.

— Едет в автомобиле, широкая улица, много машин, высокие новые дома, рядом проезжает ярко-красный трамвай, — голос парня был глух и невыразителен, словно говорил автомат.

Рагозина набрала мужа:

— Ты где сейчас? Едешь по Ленинградскому? Трамвай рядом есть? Красный? Нет, ничего, все в порядке. Да, я проверяю, но на этот раз не тебя. Целую, до вечера.

Следующим отважился на эксперимент бывший полковник КГБ Черкашин. Восьмой бросил мимолетный взгляд на его мобильник и глухо буркнул:

— Она мертвая.

Черкашин удовлетворенно хмыкнул и продемонстрировал фото Мэрилин Монро.

— Не считается, — отрезала дама из СовФеда. — Эту актрисульку все знают.

— Ну а этот гражданин чем занят? — осведомился Советник. Выступив вперед, он протянул Восьмому свой мобильник.

На этот раз парень задержал взгляд на изображении подольше.

— Он в большой комнате. Один. Говорит по телефону. Он смеется, но ему невесело, он чего-то боится, не прямо сейчас, а вообще.

— Спасибо, молодой человек, — Советник выглядел удовлетворенным. — А какую фразу этот человек сказал сейчас?

— Old agreement in force[1]. — безо всякого выражения на отличном английском произнес Восьмой.

— Замечательно, молодой человек. Просто замечательно. Вот тот, про которого я спрашивал, — Советник показал фото Государственного секретаря США. — А беседует он сейчас вот с этим человеком, — и он продемонстрировал другую фотографию очень известного российского политика.

— Смею вас уверить, что эта беседа действительно проходит в данную минуту, — заявил Серый кардинал, — и мы ждали от госсекретаря подтверждения, что старые договоренности действительно остались в силе. Я думаю, все удовлетворены демонстрацией, и мы можем признать деятельность лаборатории и профессора Верховского успешной.

Возразить Советнику никто не посмел. Да и не хотел.

Под общее молчание санитар Володя, положив толстую лапищу на загривок своего апатичного подопечного, повел парня обратно в комнату-камеру. Члены комиссии молчаливо смотрели им вслед, затем, словно очнувшись, быстро засобирались на выход. Лишь Советник, деликатно взяв Верховского под руку, осведомился:

— Константин Аркадьевич, не уделите ли мне полчаса для конфиденциального разговора?

— Да, конечно, — растерялся Верховский, машинально оглядываясь на Новикова.

Ему удалось уловить едва наметившуюся презрительную усмешку, промелькнувшую на лице куратора. Нечто подобное, слегка окрашенное типично бабьей жалостью, сверкнуло в глазах мадам Рагозиной — не так крепок оказался железный Серый кардинал, ох не так! Болезнь и старость ломают всех, даже таких несгибаемых, как Советник.

В кабинете Верховского Советник по-хозяйски расположился в кресле, предварительно свалив на пол лежавшие там бумаги, покопался в своем ветхом портфеле и выудил столь же древнюю и потрепанную медицинскую карту с печатью «Кремлевки»:

— Ознакомьтесь, пожалуйста.

Сколько раз Верховскому приходилось проходить через эту процедуру: столкнувшись с серьезным заболеванием, высокопоставленные лица правдами и неправдами прорывались к нему, униженно протягивали свои медкарты и просили, просили, просили… С одним и тем же результатом.

— Поймите, я не врач, — залепетал Верховский, скрестив на груди руки, тем самым показывая, что не готов выполнить просьбу. — Я ученый. Я не компетентен в вопросах лечения.

— Посмотрите сначала, — хмыкнул Советник. — Возмущаться будете потом.

Он все еще протягивал карту, и Верховскому ничего не оставалось, как взять бумаги. К обратной стороне обложки был приклеен конверт с компьютерным диском, на котором размашистым почерком было аккуратно выведено «анализы».

— Диск, не стесняйтесь.

Верховский вздохнул про себя — сколько времени будет потрачено впустую, и вставил диск в компьютер. Хорошо еще, что компьютер у него старый, с дисководом, а то что бы он делал?

Диск пошуршал пару секунд, но вместо таблиц с содержанием лейкоцитов, как ожидал Верховский, на экране появились…

— Что это? — удивленно спросил Верховский.

— Ваше техническое задание, — спокойно ответил Советник. — А вы решили, что я вам со своим анализом мочи предлагаю ознакомиться? Читайте, вникайте. Потом поговорим.

С этими словами Советник поудобнее устроился в кресле и закрыл глаза. И сразу стал похож на древнюю статую какого-то мудрого, но совсем недоброго божка.

Быстро пролистав на экране содержимое файлов, Верховский углубился в чтение. Файлы действительно представлял собой очень подробное и грамотно составленное задание для проведения стимуляции мозга. С точным указанием зон и механизма воздействия. Но кто мог это написать? Доктор был уверен, что не только в России, но и во всем мире никто не продвинулся так далеко в этих вопросах.

— Откуда это у вас? — взволнованно осведомился Верховский. Он был в замешательстве. — Кто это писал?

Советник открыл глаза:

— Неважно откуда. Важно — чтобы вы сделали все так, как требуется. И сделали быстро.

— Но… — растерялся Верховский. — Это невозможно. Это просто невозможно выполнить! К примеру, одновременная стимуляция вот этих двух зон приведет к неминуемому инсульту! А вот эта область, — Верховский ткнул авторучкой в экран, — совсем не изучена, к чему приведет воздействие на нее — один господь Бог знает. Далее. Вот тут указана точка. Попасть в нее с нашей аппаратурой невозможно. Да что точка! Все, что вы принесли, все это из области фантастики!

Советник был абсолютно спокоен.

— Техника — не проблема — холодно сказал он. — Volunti nihil difficile[2]. Через пару дней у вас будет все, что вы хотите, и даже лучше, вплоть до того нового японского томографа, который вы второй год выпрашиваете у Коноплева. Результат нужен срочно. У вас есть неделя, от силы две. Работайте.

С этими словами Советник тяжело поднялся и направился к выходу, оставив хозяина кабинета в полном смятении…

* * *

Верховский, задумавшись, замолчал.

— Это действительно невозможно сделать? — осведомился полковник Ремезов.

— Что? — растерялся ученый. — А… Нет… В принципе, конечно, шансы были. После ухода Советника я все тщательно проанализировал, и дело мне уже не казалось таким безнадежным.

Он опять надолго замолчал.

— Как вы думаете, кто разработал это задание для вас? Не поверю, что вы не задавались этим вопросом? — неожиданно спросил парень в кожаной куртке.

— Конечно, задавался, — фыркнул Верховский.

— И?

— И ничего. Нет у нас таких технологий. Не только у нас, в России, во всем мире нет…

— И тем не менее, — вкрадчиво продолжил Егор. — Данное тэ-о лежит на вашем столе, значит, где-то…

— Вы намекаете на Human Brain Project? — кисло перебил его Верховский. — Это не они. Единственное, чего они достигли, так это точности в один аксон. Ну и что? Только для полных невежд это выглядит прорывом. Это топтание котят в луже грязи! Ф-ф! Они занимаются простым перебором комбинаций, что фактически сродни поиску иголки в стоге сена. Они даже не достигли того уровня, который был у нас в тридцатые годы!

— Что же получается, невежды за океаном в это ваше кошачье «топтание» каждый год зачем-то инвестируют по двести миллионов, возлагают на него огромные надежды и все это делается исключительно по глупости и скудоумию? — еще более вкрадчиво осведомился Егор.

— А что им остается? — вскинулся Верховский. — За неимением ничего лучшего они пытаются моделировать все процессы, происходящие в человеческом мозге. Все, без разбора. Подключили к работе университеты США, Австралии, Японии потому как не в силах объять необъятное. Хотя идея воздействия на мозг магнитными наночастицами для обеспечения точной нейромодуляции путем термической активации нейронов, разрабатываемая в Массачусетском технологическом, кажется мне любопытной. Как и нейронная пыль вкупе с ультразвуком из Беркли…

— Давайте Массачусетс с Беркли пока оставим в покое и вернемся к нашим сегодняшним проблемам, — осадил ученого Шеф. — Что было дальше?

— Дальше? Дальше… — Верховский задумчиво потер лоб. — На следующий день привезли новый томограф, лазер и многое другое, даже те медикаменты, которые я просить не осмеливался. К примеру… Впрочем, название вам все равно ничего не скажет, просто имейте в виду, что это очень редкие препараты, новейшая разработка, компания-производитель не поставляет их в Россию. Купить можно при посредничестве западных гос. структур, не иначе, да и стоимость…

— Дальше, — торопил Шеф.

— Через два дня всю аппаратуру настроили. Да-да, я знаю, что так не бывает, но тем не менее… А ровно через неделю Советник осведомился об успехах.

— И? — подался вперед Егор.

— Что и? — передразнил его Верховский. — Отрапортовал о полной готовности, что мне еще оставалось.

— Дальше.

— Еще через неделю из воинской части поступили двое ребят. Один скончался сразу, еще до начала операции, — проникающее ранение брюшной полости, множественные повреждения внутренних органов, не совместимые с жизнью. Неужели так трудно выстрелить аккуратно? Нет, этим солдафонам надо всю обойму засадить… На нем мне удалось опробовать новую аппаратуру и методику ведения операции. Второй… Второго я прооперировал. Парень умер спустя восемь часов от кровоизлияния. Как я и говорил — результат одновременной стимуляции двух зон.

Верховский опять замолчал, а я начала закипать. Вот ведь гад! Так и думала, что наткнусь здесь на какую-нибудь гнусность! Я уже открыла рот, чтобы дать отповедь этому вивисектору в белом халате, но Шеф предусмотрительно положил руку на стол, легко похлопал ладонью по столешнице и задал вопрос:

— Что было потом?

— На следующий день в лаборатории появился Советник.

Верховский застыл, опустив голову и глядя на сцепленные в замок на коленях руки. Затем медленно поднял голову и посмотрел Шефу прямо в глаза.

— Вам когда-нибудь угрожали? Так, что становилось страшно? Без криков, ругани, побоев-издевательств, только словами. Тихими, спокойными, но от этого более жуткими… Нет? А мне угрожали. И я испугался до жути, до дрожи в коленках. Я потом долго думал, вспоминал этот разговор, прокручивал в голове мельчайшие подробности… Хотя даже думать об этом мне было страшно… Знаете ли, я же не просто нейробиолог и нейрохирург, я и психологию изучал, и психиатрию… Так вот вряд ли тут обошлось без невербального воздействия. Дьявольски точно подобранного и дьявольски профессионально исполненного…

Верховский судорожно сглотнул, но продолжил рассказ сам, без понуканий со стороны Ремезова.

— В эту пятницу к нам поступил третий пациент. Тот самый, которого вы ищете. И вновь в крайне тяжелом состоянии — я тогда на Бродского наорал, чтобы аккуратнее работали, который раз полутруп привозят. Но Бродский и без того был растерян. Какая-то там у него осечка с этим парнем произошла. По всем прикидкам Бродского мальчишка считался абсолютно бесперспективным для нас. Ну да ладно, это его дела, пускай сам разбирается… Начали операцию. Не жилец, — шепнул мне анестезиолог во время операции, — не выживет. Однако выжил. Попробовал бы он не выжить, я с реаниматологом и Алиной — старшей реанимационной сестрой, от него сутки ни на шаг не отходил.

Верховский тяжело вздохнул.

— Караулили по очереди, да не укараулили, — невесело усмехнулся он. — В ночь с субботы на воскресенье мальчишка исчез.

Я покосилась на Шефа и парня в кожаной куртке, меня интересовала их реакция на то, что пытался втереть нам этот изувер. Как может куда-то исчезнуть из охраняемого бункера только что прооперированный мальчик? Но оба не дрогнули ни единым мускулом. Вот это выдержка!

— Когда я в очередной раз зашел проведать парня, — продолжал свои излияния Верховский, — дежурившая в реанимационном боксе Алина была без сознания, а ни к чему не подключенная аппаратура работала, фиксируя параметры отсутствующего пациента. Знаю, знаю, что так не бывает… И тем не менее. Я запаниковал, сразу же поднял на ноги службу безопасности Санатория и позвонил куратору.

Дрожащей рукой он провел по волосам и надолго ззамолчал со скорбным выражением лица.

— Что скажешь?

Оказывается, этот вопрос был адресован мне.

Понятно. Значит, Шеф решил дать слово молодым. У меня был миллион версий происходящего, начиная от самой банальной — Верховский провел неудачную операцию, а теперь ломает перед нами комедию. И столько же вопросов. Мне очень хотелось знать, для чего нужно было устраивать фарс с воинской частью и чехарду с датами «побега», почему Шеф сам взялся за дело и каким образом вышел на Санаторий, почему поручил это дело мне и многое другое. Только все эти вопросы не имели отношение к тому, чего в данную минуту ожидал от меня полковник. И вряд ли он ожидал от меня то, что я спросила. Слова сами сорвались с моих губ:

— Вы действительно не представляете, что сделали с Андреем? Во что превратили мальчишку?

Шеф качнул головой, не понятно одобрительно или наоборот, возмущенно, а Верховский вскочил со стула, запустил пальцы в волосы, словно собираясь их вырвать, и в таком виде прошелся по кабинету. Затем сжал кулаки и, резко повернувшись ко мне, бросил:

— Вы не понимаете механизма воздействия, не понимаете, как это работает! Даже в тех случаях, когда мы воздействуем на хорошо изученные нами зоны мозга, даже тогда результаты различаются. Мозг каждого человека уникален! Здесь же мы вступаем и вовсе на неизведанную территорию. Я могу лишь предполагать. Новые способности никогда не проявляют себя в полной мере сразу после операции, должно пройти несколько дней.

— И что вы предполагаете сейчас? — осведомился Егор.

— Единственное, в чем я более-менее уверен — это целительские способности. Если я не ошибаюсь, этот мальчик сможет вытаскивать людей с того света. Но у него должен проявиться целый спектр уникальных качеств… Я лучше покажу.

С этими словами Верховский ринулся к секретеру красного дерева. Покопался внутри, гремя бутылками с дорогим коньяком, и вернулся с чем-то, отдаленно напоминающим силиконовый шар с редкими ворсинками.

— Так будет нагляднее, — пояснил он. — Мозг, вернее, весь набор способностей человека можно представить в виде сети. Узлы сети, или ворсинки на данном макете — это зрение, слух, осязание и другие способности человека. Вот мы провели воздействие на один узел, допустим, ответственный за зрение.

Он с силой потянул за одну из ворсинок. Шар стал отдаленно похож на конус.

— Человек приобрел сверхзрение, теперь он воспринимает не только видимую часть электромагнитного спектра, но и ультра, инфра, гамма излучение. Чем больше мы воздействуем на узел, — доктор еще раз дернул за вытянутую ворсинку, — тем сильнее будет вновь приобретенное качество. Но посмотрите на макет, видите?

Верховский перевернул свой конус острием вниз. С другой стороны образовалась вмятина.

— Вот так и с остальными способностями. Если где-то прибудет, то где-то обязательно убудет. После удачной стимуляции одной зоны, противоположная зона мозга повреждается. Как правило, страдают долговременная память и самоидентификация личности. А ведь мы обычно воздействуем не на одну область. Почему нужно сразу на несколько? Сейчас объясню.

Он снова сформировал шар.

— Допустим, мы хотим развить целительские способности, — сказал он, ухватившись за один волосок. — Но что толку, если «лекарь», назовем его так, может воздействовать на поврежденный орган, но не умеет обнаружить повреждения? Следовательно, не будет знать, что ему нужно лечить. Поэтому, к целительству нужно добавить внутреннее видение.

К первой ворсинке добавилась вторая.

— Кроме того, целителю нужно обладать эмпатией — чувствовать состояние пациента. Вот и получается, что для получения хорошего целителя надо одновременно стимулировать минимум три зоны. И это самый простой случай. Что касается моего последнего пациента, то…

Верховский опять смял свой макет, придавая ему первоначальный вид. Затем с силой дернул за одну ворсинку.

— Вот эта точка, которая на острие, ранее никогда мной не использовалась. Я не могу сказать, что она дает, но она является ключевой в задании Советника. В окружающих зонах, которые «потянулись» вслед за ней, намешано много чего, в частности то самое целительство, о котором я говорил. Мы же для развития целительских способностей используем совсем другую зону, вмешательство в которую менее травматично. Что касается еще двух точек, обозначенных в задании, то и с этими узлами я серьезно не работал… Вернее, все попытки воздействовать на них заканчивались смертью пациента. Эти точки, как я предполагаю, также отвечают за целительские способности. Возможно, с какими-то нюансами, так как расположены в специфической зоне мозга.

Верховский говорил на удивление просто и понятно, не перегружая нас специальной терминологией.

— Спасибо за демонстрацию, но меня, собственно, больше интересовало, был ли ваш пациент в сознании и способен ли был передвигаться самостоятельно, без посторонней помощи, — сказала я. — И что, кстати, предполагает — раз уж у вас здесь так любят это слово — служба безопасности Санатория? Что показали видеокамеры? Они ведь были в лаборатории? Да и амбалы с автоматами на входе тоже должны были что-то видеть? Или они у вас сродни вывески «осторожно, злая собака!»?

— Когда я видел пациента в последний раз, он еще не пришел в сознание. Что же касается самостоятельного передвижения, то… — начал Верховский, но договорить ему не дали.

— Как ранее говорил господин ученый, его подопечные после операции полностью утрачивают свободу воли и инициативность, — неожиданно вступил в разговор парень в куртке. — Или на этот раз что-то изменилось?

— Э-э-э, — промямлил Верховский, уставившись на мои коленки, неожиданно попавшие в поле его зрения. — Нет… Не должно…

— А на видеокамерах у них ничего, — сказал Шеф, обращаясь ко мне. — Где-то затемнения, где-то помехи, а некоторые так и вообще уже давно не работали. И никому до этого не было дела.

— А может, Андрей где-то здесь, в Санатории? — спросила я, одергивая юбку пониже. — Вот представьте, очнулся после операции, ничего не понимает, встал, пошел куда-то, потерял сознание. Надо бы здесь все тщательно проверить.

— Санаторий — не твоя забота, оставь его Егору, тем более что Крылова здесь нет, — оборвал меня полковник.

— Но…

— Во-первых, Санаторий уже не раз прочесали частым гребнем, а во-вторых, за территорией нашли медицинский браслет.

— Браслет? — удивилась я.

— Все «лабораторные крыски» господина профессора, выходящие из-под его ножа или, говоря современным языком, лазера, носят медицинские браслеты, — разъяснил Егор. — С одной стороны, браслет показывает местоположение бедняги, а с другой, подает сигнал в случае проблем со здоровьем.

— Все, поехали, — скомандовал полковник.

— Подождите! Как поехали? — опешила я. — Мы же еще ничего не выяснили!

Но Ремезов отмахнулся от меня — нет времени сейчас, дома разберемся — именно так я расценила его жест, и поднялся с кресла, собираясь уходить.

* * *

Через два часа я сидела в кабинете полковника с чашкой крепкого кофе в руках и боролась со сном. Как же я умаялась за этот день! Эйфория угасла, адреналин схлынул, и остались только усталость и обида.

На город опустилась августовская ночь — глубокая, с едва уловимым дыханием осени. Через раскрытое окно доносилось позвякивание ночного трамвая и боевые крики уличных котов.

Обстановка кабинета давила как никогда. Темные настенные панели выглядели мрачнее, чем обычно, письменный стол — уродливее, стул жестче. Да и кофе казался горьким, а бутерброды — сухими и пресными. Шеф тоже чувствовал себя не в своей тарелке, хотя и не показывал вида. Один только Егор, как ни в чем не бывало, уплетал засохшие полковничьи бутерброды.

Чувства взяли надо мной верх.

— Почему вы поставили меня на это дело? — пытаясь сдержать слезы, тихо спросила я. — И почему не рассказали о Санатории? Вы же знали!

— Знал. Но, во-первых, я не обязан перед тобой отчитываться за свои действия и решения, — сварливо пробурчал шеф. — Во-вторых, поверь, так было нужно.

— Нужно… А зачем отправили в часть?

— В часть, положим, ты отправилась сама… Ну, ладно, спрашивай уж, — смилостивился он.

Но задавать вопросы у меня уже не было сил. Да и не хотелось ни о чем спрашивать. Сейчас мне хотелось лишь разложить события по порядку, чтобы быть уверенной, что я ничего не упустила и нигде не ошиблась.

— Запаниковавший Верховский доложил куратору, тот инициировал поиски, пустив дело по инстанциям, и оно попало к вам, — медленно начала я. — Но, так как Санаторий с гнусными экспериментами Верховского вытаскивать на свет было никак нельзя, решили представить дело таким образом, будто бы Андрей убежал из части из-за дедовщины. Сами вы вели настоящее расследование, а я выступала ширмой. Глупой — а как еще может выглядеть в глазах окружающих молодая блондинка? — суетящейся между домом Андрея и больницей, и ничего не понимающей. Зато отлично отвлекающей от вас ненужное внимание.

— Я же тебе говорил, что она умница, — сказал, обращаясь к Егору, полковник. — Вы сработаетесь.

И уже повернувшись ко мне, добавил:

— Все правильно. Почти правильно. Дело не просто попало ко мне, это я сделал так, чтобы его отдали мне, в наш отдел.

— Зачем?

Ремезов помолчал, пожевал губами, как будто попробовав на вкус то, что собирался сказать, и решился:

— Считай, что тебя повысили в допуске.

И тут я поняла, что сейчас услышу нечто важное, прикоснусь к тайне, к которой, возможно, было бы лучше не касаться вовсе. Однако Шеф внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Не будет тебе сегодня откровений. Егор, вези-ка ее домой, пока она в обморок от усталости и избытка впечатлений не упала.

* * *

…Перед сном появилось ощущение, будто нечто важное ускользнуло от меня, что-то я упустила. Надо вспомнить, обязательно вспомнить, — настаивала интуиция, но измученное за день сознание отказывалось мне помогать.

Ночью мне приснился Андрей. Вернее, я думаю, что это был Андрей, так как помню лишь неясную смутную фигуру. Он что-то говорил мне, очень важное для него, а может и для меня, или вообще для всего мира, но я видела лишь шевелящиеся губы и ничего не могла разобрать. А еще возникло ощущение… Как странно — во сне и ощущение… что я его уже где-то видела, и не только на фото.

День третий

Заглянуть за кулисы

С кровати меня поднял телефон, только мелодия показалась какой-то странной. Несколько секунд я пыталась сосредоточиться на звучании, пока не сообразила: одновременно в мобильником кто-то нещадно насилует дверной звонок.

— Уманская, — хриплым со сна голосом буркнула я в трубку и, нашарив под кроватью тапочки, направилась к двери.

— Доброе утро! — ответил мне жизнерадостный голос. — Это Егор, мы вчера…

— Подожди, ко мне пришли, — остановила я его и открыла дверь.

— Я и пришел, — бодро ответил мне вчерашний знакомец, убирая телефон в карман.

На лестничной площадке, привалившись плечом к дверному косяку, стоял он — в своей черной кожаной куртке и с обезоруживающей улыбкой на лице. И хотя я загораживала проход, Егор каким-то волшебным образом, сделав всего одно легкое движение, оказался у меня за спиной и вальяжно прошествовал на кухню.

— Собирайся, Шеф ждет, — небрежно из-за спины бросил мне этот нахал. — А я пока похозяйничаю. Не возражаешь?

Спорить мне не хотелось, поэтому я махнула рукой, что означало «делай что хочешь, только меня не трогай», и молча отправилась в душ. На кухне меня встретил завтрак — чашка кофе и омлет. Надо же — он и с моей капризной турецкой кофеваркой договорился, и газовую плиту освоил, и даже со стола вчерашнюю посуду убрал.

— Где тебя Шеф подобрал? На курсах домработниц? — проворчала я, усаживаясь за стол.

Егор засмеялся, ничуть не обидевшись. Оглядев мою обтягивающую кофточку и голубые джинсы с модными проплешинами, он одобрительно хмыкнул. Зато у меня не было настроения ни шутить, ни вообще разговаривать.

Не буду оригинальной, если скажу, что люди делятся на сов и жаворонков. Я — типичная сова. Даже после восьми часов полноценного сна утром я выгляжу заторможенной и молчаливой. А если, как сегодня, не высплюсь толком, то меня вообще лучше вообще не трогать — и видом, и характером я напоминаю злую мегеру из детской страшилки.

Я пододвинула к себе чашку. Егор, похоже, понял мое состояние и не лез с разговорами, только изредка сложно поглядывал. В его взгляде читались симпатия, любопытство и что-то еще, что я никак не могла ухватить. Мы пили кофе и молчали, пока тишину кухни не нарушило тихое гудение мобильника Егора.

Извинившись, он отошел к окну. Но сколько я не навостряла уши, ничего кроме «да», «нет» и «хм» услышать не смогла.

Закончив разговор, Егор критически оглядел меня. Что вдруг стало «не так»? Ведь еще совсем недавно ему все нравилось… Вроде…

— А нет ли у тебя хорошего летнего костюма? — вдруг спросил он.

— Какого еще костюма? — опешила я. — Мне в джинсах удобнее.

— Я тоже поклонник джинсовой одежды, — хмыкнул он. — Но, думаю, в Кремле ее не оценят.

— Где не оценят? — мне показалось, что я ослышалась.

— Я разве не сказал? Планы изменились, ты отправляешься в Кремль. Итак, что насчет костюма?

— Я? В Кремль? — я совсем растерялась. — Зачем?

— А сама как думаешь? Вчерашний проигрыш «Спартака» обсудить? До кое-кого, кровно заинтересованного в деле, которое ты ведешь, наконец-то дошли слухи о пропаже. И этот кое-кто хочет на тебя посмотреть. Все, переодеваться! Бегом!

И Егор решительно подтолкнул меня в комнату.

Если бы я была выспавшейся, то непременно перезвонила бы полковнику или устроила скандал, но я еще не проснулась. Поэтому безропотно пошла переодеваться.

Собственно, вариант, полностью соответствующий поставленной задаче — надеть «хороший летний костюм», у меня был только один — итальянский темно-синий костюмчик с белой отделкой. И синие лодочки к нему.

Закрывая шкаф с небогатым набором нарядов, мне в голову пришла неожиданная мысль. Вот была бы я героиней американского детективного сериала, то копалась бы сейчас в недрах необъятного гардероба, и выбор бы у меня шел на десятки туалетов. И на встречу я бы точно опоздала.

Усмехнувшись, я вышла из комнаты.

— Отличный костюм, — одобрил Егор. — Строгий, но в то же время элегантный. Теперь макияж и что-то сделать с волосами.

— Я не крашусь на работе!

— Надо.

Так я и знала, что костюмом дело не закончится! Недовольно развернувшись на каблуках, я направилась обратно в комнату.

— Не скромничай, помаду погуще, глаза поярче! — крикнул мне вдогонку Егор.

Пятнадцать минут спустя, швырнув сумку на заднее сидение — настроение было окончательно испорчено, я решительно уселась за руль своей машины. Егор без возражений расположился рядом. Хоть тут не лезет.

— Мы сейчас в отдел?

— Нет времени, — ответил он. — Давай сразу в Кремль.

Я повернула ключ зажигания и нажала на педаль.

Москва торопилась начать новый рабочий день. Рено, форды, ситроены, БМВ, черные, красные, серебристые, цвета мокрого асфальта и спелой вишни, спешили, тесня и обгоняя друг друга. Застряв в очередной пробке, я вышла из машины и огляделась. Словно гигантское щупальце гидры, в обе стороны от меня растянулась вереница автомобилей. И ведь этот железный спрут опутал весь город, подумалось мне.

Тяжелое свинцово-серое небо, низко нависавшее над столицей, не добавляло оптимизма, оно лишь усиливало нервозность. Пыль, шум, суета. Раздражение и усталость уже с утра. А ведь еще целый рабочий день впереди, за который необходимо принести пользу обществу и не сойти с ума. Город вреден для человека, а большой город — поистине разрушителен. Интересно, я это сама придумала, или где-то прочитала?

С билбордов и растяжек на меня смотрел Иннокентий Давыдов. Он улыбался и предлагал взять ипотеку в банке под выгодный процент. Удивлялся, почему я езжу на своей старой колымаге, когда любой автосалон с радостью продаст мне новый автомобиль. В кредит, разумеется. Протягивал мне новый айфон и французскую косметику. И вообще всячески призывал не стесняться своих желаний. Забавное у нас нынче время, когда ушедшие в мир иной, раздают советы живущим.

Наконец на светофоре зажегся зеленый сигнал, и щупальце жадно зашевелилось, потянувшись к центру города.

Пока мы неспешно ползли от светофора к светофору, я обдумывала наш тандем с Егором, и чем больше я размышляла об этом, тем больше утверждалась в одной мысли: лучше сразу расставить все точки над «i» и выяснить, кто главный в нашей паре, чтобы не получилось подобия Тяни-Толкая. Как же я не люблю выяснять отношения! Но придется. Я уже почти сочинила первую фразу, но на очередном перекрестке Егор задал вопрос:

— Как самочувствие? Мандража нет?

Естественно, есть! Я вообще отношу себя к беспокойным особам. Занимаюсь самоедством, волнуюсь перед экзаменами и вызовом на ковер к начальству. И все психологические тренинги здесь пока бессильны. Но нервничаю я только в нормальном состоянии, а не когда сплю на ходу, как сейчас. Недосып — это уже почти что состояние измененного сознания, когда окружающие люди и действительность воспринимаются по-другому. Вот проснусь, тут-то все и начнется. Но не признаваться же в этом полузнакомому красавцу?

— Нет у меня никакого мандража, — буркнула я.

— Это хорошо, потом у что меня рядом не будет…

— Разве мы не вместе идем?

— Нет. Это твое дело, ты следователь, я занимаюсь им потому, что оно соприкасается с давно разрабатываемой мной темой. В этом деле я всего лишь твой советчик, а в данном случае еще и твой шофер. Кстати, мы скоро подъедем, так что давай-ка, чтобы соответствовать своей роли, я пересяду за руль.

Я растерялась. Почему-то я была уверена, что общение с кремлевскими небожителями Егор возьмет на себя.

На территорию Кремля мы въехали со стороны Боровицкой башни. Проверка документов и осмотр автомобиля заняли немного времени, и уже вскоре Егор заехал в гараж, где нас уже поджидал Шеф. Со стороны казалось, что полковник спокойно курит, опершись на капот служебного автомобиля, но это было не так — он тоже нервничал. И хотя Ремезов не сказал нам ни слова, а лишь выразительно посмотрел на часы, я поняла: мы безбожно опаздываем.

Егор сразу же вошел в роль. Натянув на физиономию глуповатую и дружелюбную ухмылку, он направился к курившим в сторонке водителям, а я бросилась к Ремезову.

— Антон Владимирович, кто нас вызвал? Что мне говорить? Как себя вести? — вопросы так и сыпались из меня.

И хотя я и не призналась Егору, что волнуюсь, но… Вот вы бы разве не беспокоились на моем месте?

— Будь сама собой — молодым сотрудником, получившим свое первое самостоятельное расследование и желающим проявить себя. Не умничай излишне, но и глупи, — ответил Шеф. — Все, пошли.

Нас пропустили быстро — все необходимые документы были готовы, пришлось только немного подождать тихого и неприметного референта в безукоризненном костюме, который провел нас длинными и запутанными коридорами к нужной двери. Деликатно постучал, распахнул перед нами створки двери и растворился в бесконечных кремлевских коридорах.

В кабинете витал запах власти. Говорят, деньги не пахнут. Пахнут! Еще как! А власть пахнет еще сильнее — дорогими сигарами, мебелью из ценных пород дерева, старинным персидским ковром, а также страхом вызываемых в кабинет подчиненных. Он ведь никуда не исчезает, незримо оседая в кабинете.

Телевизор я почти не смотрю, небожителями Кремля не интересуюсь, в лицо знаю лишь президента да еще несколько человек. Однако, хотя хозяина этого кабинета я видела впервые в жизни, но почему-то сразу решила, что передо мной Советник. Очень худой, даже можно сказать, изможденный, среднего роста, но из-за своей худобы казавшийся гораздо выше, Советник стоял, тяжело опершись на край огромного письменного стола. Старомодная прилизанная прическа с длинной челкой и выбранным затылком больше бы подошла юному солдату Вермахта, чем современному политику, чей возраст давно перевалил за полвека. Маленькие, глубоко посаженные глазки светились умом, но в тоже время были холодны как у акулы. Возможно, когда-то давно, в молодости, лицо Советника можно было назвать приятным, но только не сейчас. Выпирающие скулы, туго обтянутые кожей, делали его похожим на ожившего мертвеца.

На фоне застекленных книжных шкафов с длинными шеренгами томов, массивных кожаных кресел и стола с агатовым бюро и неизменной «кремлевской» лампой, он и сам выглядел этаким анахронизмом ушедшей эпохи. Но ни его тщедушный вид, ни полное отсутствие внешних атрибутов власти и богатства не могли ввести в заблуждение. В Советнике чувствовалась огромная внутренняя сила и безграничное могущество. Глядя на него, сразу верилось: одно легкое движение брови этого человека способно рушить и создавать государства, менять облик планеты и судьбы миллионов людей.

— Аркадий, ты мне пока не нужен, — тихо произнес Советник.

— Слушаюсь, Феликс Маркович, — прошептал молодой человек в черном костюме — практически брат-близнец провожавшего нас референта.

Он быстро собрал разложенные на столе документы и направился к выходу.

Не предложив нам сесть и не представившись, Советник высокомерно бросил Ремезову:

— Попросите своего секретаря подождать в приемной. Разговор конфиденциальный.

Не сразу осознав, что речь идет обо мне, я с возмущением уставилась на полковника — никогда и нигде меня еще не называли секретаршей! Но тот, улыбнувшись мне уголками глаз, промолчал, предоставив самой разруливать ситуацию.

Ну и ладно!

— «Секретарь», как вы изволили выразиться, является старшим лейтенантом и главным следователем по интересующему вас делу. Выставляя меня за дверь, вы лишаете себя возможности получить информацию из первых рук! — выпалила я.

Советник, недовольно поджав губы, уставился на меня.

— Старший лейтенант?! — презрительно бросил он в мою сторону. — Хм…

С силой втянув в себя воздух, так, что было видно, как напряглись жилы на худой морщинистой шее, он процедил:

— Потеряно четыре дня. Впустую. Номер Двадцать два так и не найден.

Ах вот как они называют Андрея — Номер Двадцать два!

— Плохо работаете. Отвратительно! Недопустимо! — продолжал Советник. Каждое его слово било наотмашь.

Не люблю, когда меня ругают. Особенно тогда, когда я ни в чем не виновата.

— Вас неправильно информировали. Дело в работе всего двое суток, и за это время мы многое успели. Кроме того, если бы нам с самого начала дали правдивую информацию, мы продвинулись бы гораздо дальше. Я не исключаю, что и сейчас от меня что-то скрывают, — завелась я.

Пропустив последнюю фразу мимо ушей, Советник сухо осведомился:

— И что же включает в себя это «многое»?

— Мы проверили родственников и знакомых, воинскую часть, ЦМСЧ 77. Установили наблюдение…

— И? Есть результат?

— Пока нет, но…

Я с надеждой посмотрела на Шефа — пора бы и ему вступить в диалог. Но полковник молчал, флегматично разглядывая противоположную стену кабинета. И хотя Шеф умеет держать лицо как никто другой, но я-то с ним уже четыре года! Такое лицо, как сейчас, у Ремезова становилось всегда, когда он не выносил собеседника, но по независящим от себя причинам не мог прекратить общение.

— Что вы собираетесь делать дальше? Доложите план работы, — приказал мне Советник.

Только мой непосредственный начальник, то есть полковник, имеет право требовать от меня что-то «доложить», и кабинет с видом на Красную площадь вряд ли дает такое право Советнику. Но Кремль — все же не то место, где стоило показывать норов. Тем более, что никакого особого плана у меня не было, все планы были (или не были — не знаю) в голове Шефа, а он молчал, продолжая «делать лицо», уставившись в пространство поверх головы Советника. Поэтому я сказала первое, что пришло в голову:

— Сегодня я планировала начать поиск в больницах и отслеживать вызовы по «скорой». Крылов (пусть для них Андрей и Номер Двадцать два, но для меня он — попавший в переплет мальчишка) нуждается в медицинской помощи, поэтому нельзя исключать, что он попадет в лечебное учреждение.

— Поиски на территории Санатория закончены?

И опять я скосила глаза на Шефа — не он ли вчера говорил, что Санаторий — не моя забота? Но на лице полковника застыла скучающе-брезгливая маска, которую он уже не пытался скрыть.

— Служба безопасно дважды тщательно прочесала объект, поэтому не вижу особого смысла… — осторожно начала я, думая, что опять вызову шквал недовольства, но Советник впервые кивнул и переключил внимание на мое начальство.

— Товарищ полковник, как вы оцениваете действия старшего лейтенанта?

Не меняя выражения лица, шеф скучным голосом выдал казенную скороговорку:

— Старший лейтенант Уманская зарекомендовала себя как ответственный и компетентный работник. Несмотря на то, что это ее первое самостоятельное дело, она справляется с поставленной задачей.

— Не считаете, что в данном случае ей бы не помешал более опытный напарник? Experimenta est optima rerum magistra[3].

Впервые в словах Советника промелькнули человеческие нотки и неподдельная заинтересованность. Странное дело, но, похоже, его настроение улучшалось с каждым сказанным словом. С чего бы это?

— Кстати, кто еще с вами работает по делу? — вдруг резко обернувшись в мою сторону, спросил Советник.

Я не сразу поняла, что вопрос адресован мне. Вот же, подловил в тот момент, когда я задумалась и отвлеклась. Так нельзя, быстро соберись, — сказала я себе и сразу почувствовала, как напрягся Шеф. Такой простой вопрос, но почему же полковник считает его опасным?

«Не глупи», — вспомнила я наставления Ремезова перед аудиенцией. Постараюсь, Антон Владимирович. Постараюсь.

— Непосредственно со мной работает один из лучших и опытнейших оперативников отдела Александр Демин, — неторопливо начала я, взвешивая каждое слово. — Оперативники, ведущие наблюдение, также являются высококвалифицированными и опытными работниками. За информационное обеспечение отвечает Леонид Ганич — начальник группы информации.

— Все?

— Да, все.

— Excellenter[4]. В самое ближайшее время я подключу к поискам свою группу. Больше я вас не задерживаю.

Бесшумно открылась дверь, за которой возник наш безмолвный провожатый. Под дверью он подслушивал, что ли? Теми же длинными коридорами мы направились к выходу.

— Как прошло? — спросил Егор.

Потягиваясь и зевая, он вылез из моей машины. Шеф махнул рукой своему водителю, дождался, пока тот принесет бутылку минералки, и жадно присосался к горлышку. Опустошив бутылку, полковник шумно выдохнул, смочил остатками воды затылок и только тогда ответил:

— Неплохо. Во все расставленные для нее ловушки Анна угодила.

— Какие еще ловушки? — оторопела я. — И что значит — «расставленные для нее»? Да он даже не знал, кто я такая! Секретаршей обозвал, за дверь выставить собирался…

Егор улыбался, а Ремезов продолжал пыхтеть и отдуваться как после долгого спарринга в тренажерном зале.

— Знал. Все он про тебя знал. Наверняка перед беседой ему вот такое досье на тебя подготовили, — ласково сказал Егор, широко разведя руки.

Я возмущенно фыркнула.

— Девочка моя, — устало произнес полковник. — Ты попалась на самую простую манипуляцию. Обозвав тебя «секретаршей» и попытавшись выдворить из кабинета в самом начале разговора, Советник вывел тебя из равновесия. И получил ослабленное внимание, излишнюю эмоциональность в разговоре, повышенную нервозность — все то, чего и хотел. Ошибки с твоей стороны были обеспечены.

Я почувствовала, как стыд краской разливается по моим щекам. Как же я не поняла сразу! Ведь всем этим психологическим штучкам меня обучали. Натаскивали и вбивали в подкорку не один год. И как самой скрытно воздействовать на людей, и как распознать скрытые манипуляции, и как противостоять им. И куда только делись все знания и умения в один момент?! Более того, теперь, когда мне сказали об этом, я удивлялась, почему не поняла, что моим поведением управляют. Ведь все признаки были налицо — чрезмерный, ничем не обоснованный разнос, построенный исключительно на эмоциях, без единого аргумента, настоящая психологическая агрессия со стороны Советника. И свои чувства при этом — неловкость, обиду, желание оправдаться.

Словно прочтя мои мысли, Шеф сказал:

— Ты не могла допустить, что столкнешься с таким в Кремле, поэтому и попалась. Однако, чем выше ставки и серьезнее люди, тем коварнее их методы.

— Я сильно подвела вас?

Эти слова дались мне нелегко.

— Ничуть. Ты справилась отлично.

— Но… Получается, вы заранее просчитали этот разговор и мое поведение?

Полковнику удалось меня удивить.

— Скажем так, на сто процентов я не знал, но нечто подобное предполагал и был готов к такому повороту. Мне хотелось как можно дольше сохранить в тайне от Советника участие Егора в этом деле и наше внимание к Санаторию. Сейчас у нас есть фора. Хоть и небольшая, но есть. Я доволен. Будь довольна и ты.

Так вот зачем я была нужна — отвлечь внимание от Егора. А я-то, дуреха, размечталась — первое самостоятельное расследование, лидерство в группе… Нет у тебя ни расследования, ни тем более лидерства, — с горечью подумала я. — Ты даже не фигура в этой игре, ты всего лишь занавес, за которым разворачивается действие.

— Ну что ж, теперь Советник уверен, что дело ведет неумеха с самомнением, и может расслабиться, — я невесело усмехнулась.

Я ожидала, что они улыбнутся, но вместо этого Егор сказал:

— Не обижайся. Вот представь, что Антон с самого начала объяснил бы тебе все расклады, а тут Советник со своими расспросами. Смогла бы ты выдержать психологическую атаку, не выложив всего, что знала? Во-о-от! Поэтому от тебя многое и скрыли.

— Ясно.

— А теперь представь, что расследование я поручил не тебе, а, допустим, Демину, — вступил в разговор Шеф. — Смог бы Демин выдержать агрессию Советника?

— Думаю, да.

— Возможно, что и смог, — кивком подтвердил мое мнение полковник, — но тогда у Советника была бы уверенность, что мы что-то скрываем. Однако после сегодняшней беседы благодаря тебе он абсолютно убежден, что у него все под контролем. В этом деле ты была предпочтительнее более опытных сотрудников по всем параметрам.

— И что теперь? Вы снимете меня с расследования?

— С чего бы? Нанесешь визит Верховскому, я обо всем договорился. И немедленно!

Мне захотелось напомнить Шефу его же приказ держаться от Санатория подальше, но я благоразумно промолчала — начальство передумало. Бывает. Но немедленно все равно не получилось — пришлось заехать домой переодеться. Не могла же я испортить дальней поездкой единственный хороший костюм. К тому же переодеться советовал и Егор.

Верховский, по словам Егора, несмотря на свою отнюдь не брутальную внешность измотанного наукой сухаря, являлся большим любителем прекрасного пола. Правда, связи он заводил с трудом — был робок с женщинами, да и на длительные отношения у него не хватало ни характера, ни времени. Так что общался он исключительно с особой категорией дам, дарящих свою благосклонность отнюдь не даром. Но перед красивыми молодыми женщинами млел по-прежнему. Отсюда и совет — выглядеть если не эротично, то хотя бы по-женски привлекательно, то есть никаких разношенных кроссовок и мешковатых свитеров. Размякнет, потеряет бдительность, чего-нибудь да скажет интересное, — подытожил Егор. — А ты держи ушки востро.

Шеф с Егором уехали, а я отправилась домой.

Нет уж, эротично пускай выглядит кто-нибудь другой — внимание ловеласа- профессора, к тому же занимающегося безумными экспериментами, мне совсем не льстило. Хватило пялящихся на мои коленки новобранцев.

После недолгих сомнений костюм был заменен обтягивающими летними брючками с цветастой блузкой, лодочки уступили место босоножкам, а черная деловая сумка — легкому рюкзачку. В рюкзачок отправились пара наскоро слепленных бутербродов и термос с крепким кофе — перекусить на трассе.

По дороге к Санаторию я попыталась поразмышлять о визите в Кремль, но вскоре мне это надоело, тем более что ни к каким выводам я так и не пришла. Я включила радио. «РБК» с новой силой пугал радиослушателей небывалым экономическим кризисом, обещавшим погрузить мир в средневековье, «Эхо Москвы» стращало кровавой диктатурой, «Маяк» опасался терактов и переворота в Ватикане. Почему в Ватикане?.. Было бы что там переворачивать… И даже некий развлекательный канал вместо своеобычной попсы вдруг начал вещать о том, что в скором времени земной шар захлестнет цунами, а Лос-Анджелес исчезнет с карты Земли. Неужели кто-то слушает эту чушь?

Я прошлась по музыкальным каналам — уж там-то такого бреда и ужаса не должно было быть. Имя Иннокентия Давыдова, произнесенное ведущим одной из радиостанций, определило мой выбор…

* * *

— С вами «Великолепная двадцатка» и ее ди-джеи Тимон и Гремлин. «Великолепная двадцатка» — это самое крутое шоу на нашем канале. «Великолепная двадцатка» — это все, что вы хотели знать о своих любимцах, но стеснялись спросить. «Великолепная двадцатка» — это двадцать самых необычных, самых провокационных, самых интригующих вопросов, которые вы хотели задать своим кумирам. На которые вы сегодня получите ответы. Так было всегда, но сегодняшний эфир особый. Героем сегодняшней передачи станет Иннокентий Давыдов.

Неделю назад, когда мы объявили об этом и начали принимать ваши вопросы, на нас обрушился настоящий шквал звонков. Телефоны раскалились, редакторы не успевали читать электронные письма. Тимон так вообще притащил матрас и поселился в студии. Правда, Тимон? За все время существования «Великолепной двадцатки» мы никогда не сталкивались с таким интересом к герою передачи. Мне даже на память пришел анекдот, который рассказывала моя бабушка. Кто такой Брежнев? Это мелкий политический лидер времен Аллы Пугачевой. В наши дни этот анекдот мог бы прозвучать так: кто такой Путин? Это мелкий политический деятель времен Давыдова. Да, сейчас настали времена Иннокентия Давыдова. Без б, как говорит молодежь, что означает без базара.

Итак, сегодня мы говорим об Иннокентии Давыдове. Тимон, а как ты вообще относишься к Давыдову?

— Никак не отношусь. На что это ты намекаешь?

— Лошара, я ни на что не намекаю, я тебя про песни Давыдова спрашиваю.

— А! Песни нравятся. Особенно вот эта, где в припеве еще такие слова есть… м-м-м… как же… что-то типа…

— Пока Тимон пытается вспомнить припев, я отвечу на первый вопрос радиослушателей. Правда ли, что Иннокентий Давыдов родился в маленьком и ничем не примечательном алтайском городке? Отвечаю: истинная правда. Но после того, как в родном городе Иннокентия закрыли единственное городообразующее предприятие, его родители были вынуждены уехать из города. Дальние родственники помогли отцу Иннокентия с работой в Израиле. Только вы не правы насчет «ничем не примечательного городка». Такого вкусного меда, как там, вы больше нигде не попробуете. Тимон, ты любишь мед?

— Мед? Какой еще мед?

— Тимон, Тимон… Мед — это то желтое, сладкое и липкое, что производят пчелы.

— Нет, пчел я боюсь, они жалят.

— Пока Тимон воюет с пчелами, подошло время второго вопроса. Николай из Тирасполя интересуется любимым напитком Давыдова. Тимон, ты наверняка думаешь, что раз Давыдов русский, то он любил водку?

— А разве нет?

— Нет. Забегая вперед, скажу, что и другой стереотип — все поэты любят кофе — с Давыдовым тоже не срабатывает. Кофе он не любил. Зато любил чай Дарджилинг, тот самый сорт, который уважает английская королева. Вот такой у него был королевский вкус!

— Неужели? А Давыдов когда-нибудь пил чай вместе с королевой?

— Тимон! Ты понял, чепушило, что сейчас сделал? Только что ты задал свой единственный вопрос! Напоминаю для радиослушателей: к двадцати вашим вопросам мы с Тимоном можем добавить и два своих. Итак, слово вылетело, и я вынужден ответить Тимону. Да, Давыдов встречался с королевой Великобритании три раза. Первые две встречи — это официальные приемы в королевской резиденции — Букингемском дворце. Однако была и третья встреча, можно сказать тайная, в Москве, в резиденции… Ой, ребята, не скажу я вам, чья это была резиденция, мне еще жить охоцца. Только намекну, что это не олигарх и не политик, а некто… На этом все. Молчу-молчу.

— Ну и ну, круто!

— А то! Давыдов вообще крутой. Но Машенька из Великих Лук уже спрашивает нас: наказывали ли в детстве маленького Кешу? Это третий вопрос. Тимон, тебя в детстве наказывали?

— Еще как. Карманных денег лишали, гулять во двор не пускали, если двойки приносил. А уж замечаниями типа «плевался на уроке» или «дрался на перемене» мой дневник был разрисован каждую неделю. За них особо доставалось.

— А вот Кешу Давыдова родители никогда не наказывали, даже за серьезные проступки! В их семье это было не принято. Зато в израильской школе Кеше пришлось несладко. Именно там он впервые узнал, что наказание может быть несправедливым, а друзья могут предать. История стара как мир. В школе появился новичок, над которым глумились «авторитеты» класса. И вот однажды, когда зареванный и забитый шкет размазывал по лицу сопли, Кеша пожалел бедолагу и вступился за него. Результат — драка. До кровавых соплей. После чего вызов к директору и исключение из школы, так как именно в Давыдове углядели зачинщика безобразия. Потом, правда, простили. А вот спасенный шкет так и не нашел в себе сил вступиться за своего спасителя, да и остальные участники потасовки помалкивали. Вот вам и Иерусалим — город Мира!

— Да уж.

— Милана из Киева сообщает нам, что обожает творчество Иннокентия Давыдова, и спрашивает о личной жизни своего кумира. Был ли он женат? Сколько романов у него было? Это четвертый вопрос. Тимон, у тебя сколько романов было?

— Ой, много, пальцев двух рук не хватит, придется кроссовки снимать, чтобы посчитать!

— Трепло ты, Тимон. А вот Иннокентий Давыдов, во всем, что касалось прекрасного пола, был мужиком. Хотя слухи ходили разные и на редкость жирные. Ему приписывали романы с дочкой князя Монако, с женой президента одной очень большой и влиятельной страны, не буду показывать пальцем за океан, со всеми тремя дочерьми самого лорда д’Арси…

— Почему самого? Не знаю никакого лорда д’Арси.

— Эх, Тимон, кто же не знает старика д’Арси? Это же настоящий владелец «Би-Пи», а вовсе не те фамилии, которые значатся в Википедии. Давыдову приписывали роман даже с министром… вернее, министершей обороны одной маленькой северной страны, а уж сколько актрис и моделей сватали на роль подруг Давыдов — и не перечесть. Однако на сегодняшний день только актриса Алисия Стоун подтвердила свою связь с Иннокентием, но, думаю, что она будет далеко не единственной. Официально Давыдов женат не был, детей у него тоже нет.

— Единственной? Ха! Если собрать вместе всех особ женского, да и не только женского, пола, которые сейчас в твиттерах, фэйсбуках и соцсетях наперебой заявляют о своей связи со знаменитостью, то целый батальон наберется.

— И не говори. Если бы он уделял каждой из них хотя бы по часу в день, когда бы он успел давать концерты, писать стихи, сниматься в кинофильмах, ездить по миру? На все это у него просто не осталось бы времени. Зато у нас есть время для пятого вопроса. Его задал Марк из Хайфы. Какое наследство оставил после себя Давыдов и кто наследник? Отвечу сразу, даже ничего не буду спрашивать у Тимона, у него деньги не задерживаются, постоянно у меня стреляет до зарплаты… Что ты мне рожи корчишь? Я правду говорю… Но мы отвлеклись. У Давыдова, даже по меркам Голливуда гонорары были такие, что крышу сносило. И где, спрашивается, все эти деньги? Не знаю. И никто не знает. Возможно, есть какие-то секретные счета в оффшорах. Возможно, есть не менее секретные фонды и инвестиции. Возможно, Давыдов просто растапливал долларами камин в ненастные вечера. Однако, скорее всего, деньги вложены в коллекцию картин и библиотеку. Да-да, он коллекционировал живопись и старые манускрипты. Говорят, в его коллекции есть полотна Да Винчи, Рафаэля, Босха и даже Матвея Чернова.

— Чернов? Не помню такого. Кстати, кому все это теперь будет принадлежать?

— Ох, Тимон, спроси чего попроще, даже юристы этого пока не знают. Пока — подчеркну это слово — завещание не найдено. Ближайших родственников у Давыдова не было. Но ты же не думаешь, что на все это добро не найдется охотников?

— А то! Конечно!

— Предлагаю сделать перерыв и послушать одну из песен Иннокентия Давыдова. Мы вернемся в студию через несколько минут.

— В студии снова Тимон и Гремлин и мы по-прежнему отвечаем на ваши вопросы. Самые провокационные и самые интригующие. У нас вы сможете узнать о своем кумире все. Итак, шестой вопрос нам прислал Аслан из Краснодара. Ого! Вот это вопрос! Каким оружием владел Давыдов? Приходилось ли ему убивать людей? Тимон, ты каким оружием владеешь?

— Увы, кроме кулаков ничем.

— А Давыдов два года служил в армии США, где обучался стрельбе, рукопашному бою и бою с применением холодного оружия. Иннокентий был молод, беден, хотел повидать мир, и служба на флоте была не самым худшим вариантом для молодого человека. «Мне казалось, что так я смогу что-то изменить, мне хотелось принести пользу, я думал, что с помощью силы мир можно сделать лучше, но я разочаровался, я понял, что все эти ракеты, эсминцы, мегатонны тротилового эквивалента ничего не значат. Мир может изменить только слово», — говорил он.

— Сильно сказал. Согласен, все эти бомбы и ракеты — полный зашквар.

— Седьмой вопрос задал главный аналитик холдинга «Галактинвест» из Йошкар-Олы. Играл ли Иннокентий Давыдов в компьютерные игры? Если да, то какая игра была любимой? Тимон, ты ведь у нас игрок. Что скажешь?

— Дота — наше все!

— А вот Давыдов не долбился в Доту, он любил РПГ и стратегии. Выступить в роли спасителя Вселенной, освободить мир от злобных орков, раскрыть тайны Черных Жрецов — это же не просто круто, а мегакруто! Но хватит про игры, потому что ученик средней школы Яша из штата Айдахо задает восьмой вопрос. Он сомневается, что у Кена Дэвидса — именно под этим именем знают Давыдова в англоязычных странах — действительно было трудное детство и юность. Не работал, дескать, он ни в каком Макдональдсе, не мыл полы в больнице, не выгуливал чужих болонок и ротвейлеров, не ел вчерашние гамбургеры и черствые хот-доги. Сейчас, когда нам повсеместно лгут СМИ, когда вокруг сплошные фэйки, нам соврали и здесь, убежден Яша. Сочинили красивую историю про Золушку с Алтая, а мы и уши развесили. Каково, Тимон? Не верит пацан, что Давыдов всего добился сам, своим талантом. Что скажешь?

— Скажу, Давыдов крут! Мегакрут! И не каким-то там никчемным Яшам из Айдахо судить о тех, кто своим талантом пробил себе дорогу в жизни.

— Ну а я скажу, что в американской школе, где учился Иннокентий, свободно толкали дурь, многие ученики даже на уроках сидели обдолбанными, а некоторые прямо в школе даже «дергали струну». Район, где жил Давыдов, облюбовали банды. Дня без поножовщины не обходилось. Только сильный духом человек мог вырваться из этой среды, не сторчаться, не получить перо под ребра, а писать по ночам удивительно светлые и добрые песни.

— А-за-за…

— Чего ты ржешь? Вот что смешного я сейчас сказал?

— Не, это я вопрос смешной прочитал. Интернет-фаны «Зенита» спрашивают, есть ли у Давыдова кот.

— И что здесь смешного? Вопрос как вопрос, почему бы не ответить? Итак, отвечаю на девятый вопрос, очень коротко. Кота не было, но кошек Давыдов любил. А ты, Тимон, любишь кошек?

— Я не умею их готовить, а-за-за! Шутка!

— Йохан из Роттердама говорит, что всегда считал Давыдова самым ламповым, самым обаятельным мужчиной в шоу-бизнесе. Кстати, с ним солидарен и журнал «People», присуждавший Давыдову титул самого сексуального мужчины на протяжении последних трех лет. Йохан спрашивает, как относился Кен Дэвидс к ЛГТБ. Известно, что продюсер, заметивший Давыдова, мистер Аарон был геем, да и весь шоу-бизнес отличается, кхм… Это десятый вопрос. Тимон, как там у тебя с геями?

— Я?! Никогда! Если честно, меня обидел твой вопрос! Не ожидал… От тебя совсем не ожидал…

— Тимон, ты устарел как экскременты мамонта. Вот Давыдов относился к геям спокойно, с пониманием. Все мы в какой-то степени бисексуальны, кто больше, кто меньше. Погоди страшные глаза делать, это не я говорю, это британские ученые установили. Ты не веришь британским ученым? А что касается мистера Аарона и его ориентации, то надо отделять мух от котлет, то есть его мальчиков для развлечения от бизнеса… Кхм… Ты не согласен? Думаешь, прожженный голливудский продюсер выбрал Давыдова только за красивые глаза, а не талант?

— А почему нет?

— Кхм… Действительно… Почему нет. Мистер Аарон не раз говорил, что искренне любит Иннокентия, а уж как рыдал на похоронах, как рыдал… Думаешь, было чего? Ну да ладно… Сейчас предлагаю послушать еще одну песню Иннокентия Давыдова, а потом продолжим наш разговор.

— В студии снова Тимон и Гремлин, и мы по-прежнему отвечаем на ваши вопросы. У нас вы можете спросить о своем кумире все. И не только спросить, но и получить ответы. Напоминаем для тех, кто только присоединился к нам, что сегодня мы говорим об Иннокентии Давыдове. Певце, актере, философе и просто мегакрутом человечище. Итак, одиннадцатый вопрос: верил ли Иннокентий Давыдов в инопланетян? Тимон, вот ты веришь в инопланетян? А, может, ты с ними встречался? Случайно, по пути в студию.

— Нет, не встречался, не интересен я им, ну так я же не знаменитость, как Давыдов. Тарелки летающие видел, но только тогда, когда сам же их и ронял на пол.

— А вот Давыдов, я думаю, встречался. Нет, сам он об этом никогда не рассказывал, а теперь уже и не спросишь, но в некоторых его стихотворениях проскакивали кое-какие намеки, из которых следует… Тимон, ты хочешь что-то добавить?

— Я скажу больше. Однажды в интервью он заметил, что точно знает, что мы не одиноки во Вселенной. Но ничего не пояснил, а лишь загадочно улыбнулся. А журналист, раззява, не стал развивать тему.

— Может, ему запретили развивать? Какие-нибудь «люди в черном»? А? Мы же переходим к двенадцатому вопросу. Действительно ли на концертах Давыдова происходили чудеса? — спрашивают нас. К примеру, выздоравливали больные, от которых отказалась официальная медицина? Ты что-нибудь слышал об этом, Тимон?

— Еще бы! Таких случаев очень и очень много. Больные раком, парализованные после инсульта, жертвы аварий, сердечники, гипертоники, язвенники и прочие, прочие, прочие. Помнишь, в прошлом месяце у нас на радиостанции выступал известный врач? Даже среди его пациентов было несколько случаев исцеления. Сам признал, не побоялся.

— Он как-нибудь объяснил эти неожиданные выздоровления?

— Ты меня спрашиваешь? Я ди-джей, а не эскулап.

— Ладно, проехали. Пенсионерка Анфиса Петровна из Мурманска задает тринадцатый вопрос. Правда ли, интересуется пенсионерка, что однажды покойник ожил прямо на концерте Давыдова? И вообще, кто-нибудь когда-нибудь кроме Давыдова оживлял покойников, а, Тимон?

— Ну… В фильме «Франкенштейн», например, оживляли. А так… Ну, может, Иисус Христос еще…

— Эх, Тимон, Тимон… Уважаемая Анфиса Петровна из Мурманска, да, действительно, был такой случай, хотя и не прямо на концерте. А уж как на нем в свое время трезвонили СМИ! Удивительно, что ты, Тимон, не знаешь об этом. Рассказываю для Тимона и Анфисы Петровны. Мистер Джонс из Аризоны попал в аварию — его машина вылетела на встречную полосу и столкнулась с грузовиком. Далее — операция, реанимация, морг. В таком вот порядке. Утром, когда патологоанатом уже занес скальпель над телом, «покойник» решил очнуться — уж больно музыка заводная звучала из радиоприемника. Тимон, вот если бы ты оказался на месте этого патологоанатома, то как бы ты отреагировал?

— Я?! Да я сдох бы на месте или обделался от страха!

— Пока Тимон стирает штаны, ответим на четырнадцатый вопрос, логически вытекающий из двух предыдущих. Человек, который его задал, не захотел представиться. Итак, вопрос: не собирается ли церковь канонизировать Давыдова? Мы с этим вопросом обращались к некоторым представителям РПЦ и Ватикана, но все от нас отмахнулись. Что ж, церковь, причем, любая — крайне консервативная организация. Закостенелая, я бы сказал. Будем подождать, как говорит молодежь. Ну что, Тимон, ты готов продолжать передачу?

— Я всегда готов, как пионер!

— Не все наши радиослушатели помнят, кто такие пионеры. Но могу поспорить, что наша радиослушательница из Владивостока Светлана Петровна знает. Она нам написала, что ее внук любит слушать песни Давыдова, а она хочет сделать внуку подарок — джинсы любимой марки Давыдова. Вот ты, Тимон, какие джинсы сейчас отстирывал?

— «King David», естественно, я только их и ношу, ведь это спонсор нашей передачи.

— Удивительно, но факт — Иннокентий Давыдов тоже любил джинсы марки «King David», их и советуем подарить внуку. Сейчас мы прерываемся на рекламу, затем слушаем очередной шедевр Иннокентия Давыдова, после чего вернемся к нашему разговору.

— В студии Тимон и Гремлин и мы по-прежнему отвечаем на ваши вопросы об Иннокентии Давыдове. Внимание! Осталось всего пять вопросов, и самое интригующее, самое необычное мы приберегли для вас поближе к финалу. Итак, шестнадцатый вопрос задает Вольдемар из Нью-Йорка. Правда ли, спрашивает он, будто бы Давыдов знал заранее, что его убьют? Тимон, что скажешь?

— Да, есть такая версия.

— И эта версия в последнее время находит все больше и больше подтверждений — люди заново пересматривают фильмы Давыдова, слушают его песни и находят там подтверждение. Например, в фильме «Вечер в Тель-Авиве» персонаж Давыдова произносит слова о том, что всегда знал, когда и как его убьют. Изначально этой реплики не было в сценарии, ее придумал сам артист и отстоял в споре с режиссером, которому этот диалог поначалу совсем не нравился. И что удивительно — Давыдов, как и герой этого фильма, погиб на месте от двух выстрелов в грудь. И в фильме, и в реальной жизни эта трагедия произошла в театре. Еще я слышал, будто бы во время посещения Афонских монастырей тамошние старцы предсказали автристу раннюю кончину. Еще говорят, что некий маг и астролог из Бенареса поведал Давыдову о его трагической судьбе, когда тот путешествовал по Индии.

— Сейчас много чего можно говорить.

— Точно. Но ты же наверняка обратил внимание, что в последних песнях Давыдова чувствуется грусть, в них часто поднимаются вопросы жизни и смерти? Не от того ли, что он предчувствовал свою кончину?

— Но раз он знал о том, что скоро умрет, может, он оставил нам всем какое-нибудь завещание?

— Все возможно, Тимон, все возможно… Ну а у нас на очереди семнадцатый вопрос. Чего больше всего в жизни боялся Иннокентий Давыдов? Об этом спрашивает психиатр из психоневрологического диспансера города Сочи. У каждого человека есть страхи, в которых он не признается даже себе. Были ли такие страхи у Давыдова, как думаешь, Тимон?

— Ну… Насколько я знаю, в отличие от всей этой голливудской братии, имевшей личных психоаналитиков и регулярно подлечивающих нервы в дорогих клиниках, Давыдов депрессиями и прочими девиациями не страдал.

— Вау, Тимон, какое, оказывается, умное слово ты знаешь! Да, Давыдов депрессиями не страдал, от страхов не лечился, алкоголем и наркотиками тоску не глушил, но двух вещей он все же боялся.

— Одну я знаю — что не все успеет сделать, что хотел бы. А вторая?

— Однажды он произнес: я очень боюсь, что неправильно оценил этот мир. К сожалению, человек, которому это сказал Давыдов, не переспросил тогда, что тот имел в виду. А теперь и спрашивать не у кого. Остается только гадать. Тимон, как думаешь, о чем это он?

— Неправильно оценил мир? Кто ж его знает…

— Ну что ж, пока Тимон думает, мы перейдем к восемнадцатому вопросу. Очень интересный вопрос. Давыдов родился на Алтае в России, жил в Иерусалиме и Нью-Йорке, у него была студия в Лондоне и дом на Сардинии. Какой город, какую страну он любил больше всего и считал своим настоящим домом?

— А почему он не мог любить их всех? Ведь если бы не любил, то и не жил. Он же не Вася-обормот из Мухосранска, у которого денег нет, чтобы уехать в Париж, и который ничего кроме Мухосранска не видел. Денег у Давыдова было больше чем нужно, чтобы выбрать себе страну и дом по своему вкусу.

— Молодец, Тимон! Давыдов действительно называл себя гражданином мира и считал своим домом весь земной шар. Не это ли мечта каждого из нас?

— Да.

— На девятнадцатый вопрос, были ли у Давыдова кумиры, можно ответить очень коротко.

— И как же?

— Не было.

— Ну а каким же будет последний двадцатый вопрос, как думаешь, Гремлин?

— Конечно, самым интересным. Итак. Если бы Давыдов не стал певцом, актером, поэтом, но ему представился бы шанс выбрать для себя любое будущее, чем бы он занялся в жизни? Тимон, если бы ты не сидел сейчас в студии, то чем бы занялся ты?

— А только один вариант можно? А то я хотел бы порулить на «Формуле-1», хотел бы стать капитаном большого круизного лайнера, хотел бы выступить на Евровидении, хотел бы…

— Какой ты многогранный, оказывается, Тимон. А Иннокентий Давыдов как-то сказал, что если бы ему подарили возможность все начать сначала, то он не стал бы ничего менять в своей жизни. Вот так-то!

Что ж, мы почти закончили — на все двадцать вопросов мы, как смогли, дали ответы. Теперь пользуясь правом задать свой вопрос, я хочу спросить вас, дорогие мои радиослушатели, а хотели бы вы вновь увидеть Иннокентия Давыдова? Хотели бы вновь побывать на его концерте, услышать его песни? И что вы готовы сделать ради этого? Я могу ответить только за себя и Тимона: ради этого мы готовы на все. И я призываю всех — ученых, экстрасенсов, медиумов, создателей виртуальной реальности, инопланетян, ангелов — сделайте так, чтобы Иннокентий Давыдов к нам вернулся.

* * *

На этот раз мне не пришлось пробираться тайком в Санаторий — меня ждали. Молчаливый санитар, пришедший за мной на КПП, проводил меня в здание, холл которого уже нетерпеливо мерил шагами Верховский. Со вчерашнего вечера он ничуть не изменился — спутанные волосы, дешевые очки и развевающийся белый халат. Только сейчас халат был надет поверх зеленого хирургического костюма.

«Наверное, резал кого-нибудь, живодер», — мрачно подумала я.

Завидев меня в дверях, Верховский тут же рванул в мою сторону. Выглядел он обеспокоенным. Даже больше, чем вчера.

— Нашли? Есть результаты?

— Пока нет.

— Но вы хоть представляете, где он находится? У кого? Когда его можно будет вернуть? — доктор с надеждой заглядывал мне в глаза, словно надеясь обнаружить там ту самую соломинку, за которую собирался зацепиться.

Я мотнула головой, одним жестом ответив на все его вопросы «нет».

Вот сколько раз читала в книгах фразу «в его глазах поселилось разочарование», но никогда не верила, что этот процесс можно наблюдать воочию. Оказалось, можно: глаза Верховского в один момент потускнели.

— Пойдемте, — сказал он, еще больше ссутулившись. — Не будем терять время.

Мы поднялись на второй этаж, судя по табличкам, занимаемый администрацией заведения, свернули в коридор с чередой запертых дверей-близнецов, по другой лестнице спустились на несколько пролетов вниз, вновь одолели длинный коридор без окон, и оказались перед запертой на кодовый замок металлической дверью.

— Мы разве не в ваш кабинет направлялись? — удивилась я.

— Нет. Нам нужно специальное помещение, оборудованное записывающей аппаратурой. Прошу.

Верховский чиркнул именной картой по замку, набрал код и, дождавшись зеленого сигнала, открыл дверь, пропуская меня вперед.

Помещение отдаленно напоминало комнату для допроса. Тот же большой, крепко привинченный к полу стол, несколько стульев, голые стены, обитые светло-серыми пластиковыми панелями, лампы дневного света на потолке. Из общей картины выбивались разве что медицинская кушетка возле стены, пара кресел с небольшим столиком в углу, да солидная стойка со сложной аппаратурой.

— Присаживайтесь. Кофе хотите?

Я выбрала кресло, постаралась устроиться поудобнее, хотя это далось мне с большим трудом — кресло явно предназначалось для человека более солидной комплекции — и задумалась.

Шефу пришла в голову гениальная мысль использовать подопечных Верховского для поиска Андрея, о чем он и договорился с доктором. Если хоть половина того, что рассказывают о возможностях сенсов, является правдой, то найти парня для них не составит труда. Однако меня беспокоил один вопрос: если полковник додумался до этого, то неужели Верховскому — руководителю проекта, к тому же кровно заинтересованному в результате, подобная мысль не пришла в голову? Не верю. А если пришла, то неужели он не решился попробовать? Не верю второй раз.

— Разве вы сами ни разу не попытались? — спросила я.

Направлявшийся к кофеварке Верховский замер на полпути.

— Да, пытался, — доктор смущенно пригладил волосы. — Дважды. И оба раза безуспешно по разным причинам. Видите ли, Номер Два — чрезвычайно мощный сенс, но он сильно устал после сеанса ГРУ, поэтому ничего не смог увидеть. Понимаете, сильных сенсов ГРУ использует на полную катушку — все дни расписаны, и выжимает досуха, мальчики потом пару суток в себя приходят. Еще я пробовал поработать с Шестнадцатым, он слабее Второго, для целей разведки и прочих безопасников он бесполезен, но иногда и у Шестнадцатого бывают проблески. Но, увы, не в этот раз. Мы промучились больше часа, все бесполезно… Только, прошу, не надо нигде распространяться о моем самоуправстве. Я не имею право по своему желанию и ради своих нужд использовать сенсов…

Просящий Верховский выглядел жалко до противности. Он взглянул на меня глазами побитой собаки, дернулся, было, в сторону аппаратной стойки, но с удивлением заметил кружку у себя в руках и смутился:

— Ах да, вы же кофе просили…

Доктор завозился возле кофеварки, изредка кидая в мою сторону сложные взгляды. Внимание со стороны Верховского было мне неприятно.

— Что это за аппаратура? — перевела я разговор на другую тему, чтобы немного отвлечь его от своей персоны.

— Когда идет сеанс, включается запись, — охотно ответил доктор. — Оригинал записи хранится в спецотделе, копия остается у меня для анализа сеанса, вторая копия уходит к заказчику. Заказчиком обычно выступают спецслужбы, реже кто-то из администрации президента, безопасность, МВД, еще реже космос, бизнес, личные просьбы высокопоставленных чиновников. Два ящика внизу на стойке обеспечивают секретность, в частности, защиту от прослушивания. Выше расположено реанимационное оборудование. Иногда приходится и его применять.

Верховский закончил сражаться с кофеваркой и протянул мне кружку:

— Пейте. У нас еще есть минут десять.

Я делала вид, что пью кофе, а на самом деле прислушивалась. Доктор кому-то позвонил, перебросился парой фраз, сплошь состоящих из медицинских терминов и звучащих для меня полной тарабарщиной, и в конце разговора потребовал на сеанс «номер четыре».

Минут через восемь дверь открылась, и на пороге комнаты появился здоровенный санитар. Выправка выдавал в нем бывшего (хотя почему бывшего?) спецназовца. За санитаром понуро опустив голову плелся, видимо, тот самый Номер Четыре.

Я с нескрываемым любопытством уставилась на парня. Зеленая толстовка, синие спортивные брюки, на ногах мягкие тапочки, давно зажившие шрамы на остриженной наголо голове и апатия и заторможенность во всем облике. Но главное, что меня удивило, — это лицо и глаза парня. Лицо напоминало безжизненную маску, в потухших глазах не промелькнуло ни единой искорки интереса. Чувствовалось отсутствие чего-то очень важного, жизненно необходимого. Может, самой жизни?

Санитар усадил Номер Четыре на стул, ловко нацепил ему на голову шлем, приладил на грудь и левую руку электроды, затем уселся рядом, разложив на маленьком столике шприцы с ампулами.

— Им иногда плохо становится, нагрузка на сердце большая во время сеанса, — ответил санитар на мой невысказанный вопрос. — Кто с ним сегодня работает? Вы?

— Н-н-нет, — испугалась я. — Я даже не знаю, что надо делать…

— Лучше я, — решительно заявил Верховский.

Он уселся напротив сенса и положил на стол перед ним фотографию Андрея.

— Внимательно смотри на фотографию перед тобой, — медленно, с расстановкой проговорил доктор. — Ты видишь этого человека?

Сенс молчал.

— Смотри на фотографию, — четко выговаривая слова, повторил Верховский. — Ты видишь его?

— Вижу, — еле слышно ответил парень. Голос его был глух и безжизнен, так мог бы разговаривать автомат.

— Что он делает?

— Сидит. Вода на лице. Больно. Вот тут, — сенс медленно приложил ладонь к груди. — Давит. И здесь тоже больно. Сжимает, — рука сенса неторопливо как механизм легла на горло.

Верховский удивленно пробормотал, ни к кому не обращаясь: «Сердце? Быть такого не может…» и, прочистив горло, громко приказал:

— Смотри вперед. Что видишь?

— Кровать. Человек. Лежит. Накрыт белым. Голова белая, — через силу выдавил парень.

Голова белая? Что это значит?

— Посмотри направо. Что видишь?

— Стол. Человек сидит на стуле. Женщина. Спит. Рядом дверь.

— Посмотри налево. Что видишь?

— Стена. Белая. Провода. Экран. Линии. Разноцветные. Зеленая точка. Танцует. Свечи.

И тут меня осенило: да это же реанимационная палата, где лежит Вероника! Но как бы проверить мое предположение? Ведь сенс не может подойти к кому-нибудь и прямо спросить: «Скажите, пожалуйста, это Центральная клиническая?». Или может? Хоть бы вывеска какая попалась…

— Огонь, свечи, кровь… — тем временем продолжал бубнить Номер Четыре.

Я дернула за рукав Верховского, но тот нетерпеливо отмахнулся от меня — видимо, и сам понял, что парня занесло — ну какие свечи в палате реанимации, и продолжил допрос:

— Встань и выйди в дверь. Что видишь?

— Коридор. Длинный. Стол. Диван. Спит человек.

— Пусть выходит из отделения, потом спустится вниз и найдет вывеску, — прошептала я.

— Найди лестницу и спускайся — приказал Верховский. — Что видишь?

Парень молчал.

— Черт, лестницу найти не может, — еле слышно выругался Верховский. — Вы там были? Нет? Где там лестница?

— Пусть идет прямо до конца коридора и откроет дверь, за ней будет площадка с лифтами. Рядом с ними лестница, — так же шепотом ответила я.

Верховский тут же отдал соответствующий приказ, к которому добавил свое неизменное «что видишь».

— Дверь, — ответил сенс.

— Открой дверь. Что видишь?

— Большой зал. Пусто.

— Это холл в больнице, — прошептала я. — Пусть пройдет вперед к входной двери и выйдет наружу. Там на стене есть вывеска.

Верховский вывел парня в больничный двор и приказал прочитать вывеску.

— Есть! — услышав название больницы, Верховский с облегчением откинулся на спинку стула.

Как я и предполагала, это была Центральная клиническая, в которой лежала Вероника. Надо было срочно звонить Шефу, но что-то удерживало меня на месте.

— Что Андрей делает сейчас? — неожиданно для самой себя громко спросила я, хотя и не была уверена, что парень послушается меня.

— Снимает бинт, — мучительно медленно проскрипел Номер Четыре.

— Свой? — удивилась я.

— Нет.

В этот момент лицо сенса исказила легкая судорога, глаза закатились, но через секунду лицо опять стало неподвижной маской. Только дышал он теперь заметно тяжелее, с редкими всхлипами. Было видно, как под тонкой фуфайкой поднимается и опускается впалая грудь. Верховский с беспокойством глянул на санитара, тот ответил непонятным жестом.

— Что Андрей делает сейчас? — не выдержала я.

— Идет по коридору.

— Иди следом, — приказал Верховский.

Спустя несколько минут он спросил:

— Где ты сейчас находишься?

— Холодно. Шкафы, — ответил сенс. — Металлические. В них люди. Мертвые.

И оттого что это было сказано застывшим, мертвым голосом, слова прозвучали еще страшнее. Мне показалось, что даже толстокожий санитар вздрогнул, не говоря уже обо мне с Верховским.

«Морг что ли?» — прошептал санитар.

— Что он делает? — дрогнувшим голосом осведомился Верховский.

— Ищет.

Сенс надолго замолчал, потом тем же безжизненным голосом продолжил:

— Нашел. Открыл дверь. Там человек. Мертвый. Холодно. Вода на лице. Больно здесь, — и парень вновь показал на область сердца.

— Что Андрей собирается делать? — не выдержав, вновь встряла я.

— Так нельзя спрашивать! — возмущенно зашипел на меня Верховский. — Он вам не ответит. Они понимают только простые вопросы и приказы…

Но парень вдруг медленно, словно автомат, повернул голову в мою сторону, и мне показалось, что в его глазах, на мгновение утративших привычное безразличие, сверкнула искра понимания. Его мелко затрясло, и он с видимым усилием выплюнул три слова:

— Рубеж. Помочь. Свобода.

Эти слова отняли у него последние силы и, уронив голову на грудь, он то ли заснул, то ли потерял сознание.

— Коли стимулятор! Быстро! — рявкнул Верховский санитару. — Двойную дозу.

И зашипел в мою сторону:

— Не вмешивайтесь! Молчите! Подобные вопросы отбирают у мальчиков много энергии, а мы еще толком ничего не узнали!

— Но…

— Цыц! — шепотом прикрикнул на меня Верховский и с трудом придав голосу спокойный тон переключился на начавшего подавать признаки жизни сенса:

— Вернись на десять часов назад. Ты рядом с Андреем. Посмотри направо, теперь налево. Что ты видишь?

Номер Четыре молчал. Вернее, он честно скашивал глаза направо и налево, видно было, как дергается его кадык, как кривится в напряжении рот, пытаясь что-то произнести, но ни единого слова не сорвалось с его губ.

— М-м-мы-ы… — наконец выдавил из себя Номер Четыре.

— Еще стимулятор. Быстрее… — приказал Верховский.

— Константин Аркадьевич, не выдержит он больше! — тихо, но решительно возмутился санитар.

— Коли! — хрипло завопил Верховский.

Санитар быстро вогнал в предплечье сенсу вторую ампулу. После чего парень затрясся, изо рта пошла пена и, изогнувшись всем телом, он окончательно потерял сознание. Санитар проворно сорвал электроды, одним выверенным движением расчехлил спрятанное у стены инвалидное кресло, и, усадив в него беднягу, коротко бросил мне:

— Сеанс закончен.

Верховский, шаркая ногами, словно старик, отошел к стене и тяжело опустился в кресло. Сеанс вымотал доктора едва ли не больше, чем его подопечного. Пару минут я тоже приходила в себя, а потом бросилась звонить Шефу.

Полковник выслушал мой сбивчивый доклад молча, лишь буркнул в конце короткое «возвращайся». Чувствовалась, что он не доволен.

Убрав смартфон в карман, я подошла к Верховскому и попросила переслать запись сеанса ко мне в контору. Не знаю, понял ли меня доктор. Он окинул меня безумным взглядом и неожиданно схватил за руку.

— Его надо обязательно найти, понимаете… Вы не представляете, насколько он ценен, — бормотал Верховский словно в бреду. — Найдите его, я верю вам, именно вам, обязательно найдите его. Только сразу сообщите мне! Больше никому, только мне! Они же его уничтожат…

Ну вот, и где остался Егор со своим советом одеться посексуальнее? В луже, вестимо. Не до фривольностей сейчас нашему ловеласу. Ох, не до фривольностей.

Верховский цеплялся за мои руки, умоляюще заглядывая в глаза. И вдруг, словно застеснявшись своего внезапного порыва, резко отпустил меня, рухнул в кресло и застыл, закрыв лицо руками.

Что я могла ему ответить? Казенное «это моя работа» и «я сделаю все возможное»?

— Я постараюсь, — произнесла я.

Доктор вяло кивнул, поднялся, но уходить не торопился и смотрел на меня, словно хотел что-то еще сказать. И почему у меня уже не в первый раз создается впечатление, что все хотят мне что-то сказать?

* * *

Всю обратную дорогу я находилась под впечатлением сеанса. Размышляла обо всем сразу и ни о чем конкретно. И внезапно пришло понимание. Вода на лице — это слезы, которые душили Андрея. Поэтому Номер Четыре и показывал на горло. И сердце щемило отнюдь не реальной, физической болью, это ныла и страдала израненная душа. По-женски мне было жаль Андрея, оплакивающего свою возлюбленную. Мне были близки его порывы — помочь близкому человеку, быть рядом с ним. И в то же время я испытывала за него гордость — ведь дошел! Дошел, несмотря на свое состояние, раны и боль. Как же надо любить другого человека, чтобы ради него пройти через такое: бежать из части, сутки блуждать по лесу, попасть в лапы Верховского, вновь бежать. И, главное, найти силы. Я молча глотала слезы и давила на педаль газа. И словно соглашаясь со мной, по стеклу застучали струи дождя — за окном начался ливень.

Однако какая-то другая часть меня, более холодная, рассудочная, продолжала мыслить трезво. Именно она внимательно перебирала, фиксируя, все мелочи, анализировала ситуацию и задавала вопросы. Андрей вовсе не походил на безвольных и апатичных подопечных Верховского, — подсказывала мне наблюдательность. Он действует и чувствует как обычный человек, но… Что же получается? Либо операция прошла неудачно и Верховский лжет. Либо это была какая-то совсем другая операция или вообще не операция, а нечто иное… И тогда… Верховский снова лжет. Но как все-таки Андрей смог сбежать из охраняемого бункера?

Все, хватит. Так недолго и шизофрению заработать.

С этими невеселыми думами я добралась до окраины Москвы. Остановившись на заправку, я вышла из машины, заплатила за бензин и купила в маленьком безлюдном магазинчике шоколадку. Шоколад — сладкое напоминание о беззаботном детстве, о любимых праздниках, о том счастливом времени, когда ты еще не понимал, насколько равнодушен и жесток взрослый мир. Неудивительно, что взрослые каждый раз возвращаются к этому суррогату в трудные минуты. Я с отвращением взглянула на взятые из дома бутерброды — есть совсем не хотелось. Так и пила черный кофе, откусывая шоколад прямо от плитки. Большой глоток черной горечи, затем маленький кусочек сладкого удовольствия, как и вся наша жизнь.

Дождь заканчивался, и вместе с последними каплями меня постепенно отпускала грусть. Я почти успокоилась, а когда приехала в отдел, то и вовсе превратилась в энергичного трудоголика, какой, думаю, меня и хотел видеть Шеф.

— Ну? Взяли? — нетерпеливо выкрикнула я, врываясь в кабинет полковника.

И сразу попала в удушливую и нервозную атмосферу. В воздухе витал запах табака, густо замешанный с невыплеснутой агрессией и разочарованием.

Заложив руки за спину, Ремезов с недовольным видом расхаживал возле плотно задернутого окна, Демин, морщась, пил горячий кофе, Егор что-то искал в своем телефоне, а малознакомый оперативник сидел за столом с видом провинившегося школьника.

— Нет, — буркнул Егор, быстро взглянул на меня, и отложил телефон.

Сейчас он утратил свою обычную жизнерадостность и выглядел если не подавленным, то каким-то потускневшим и усталым. Шеф так вообще отделался вялым жестом руки в мою сторону.

— Почему? Что случилось? Сенс ошибся? — удивилась я, подсаживаясь к столу.

— Упустили, — коротко бросил Ремезов.

Он уселся в свое кресло и, неприятно сморщившись, начал пересказывать мне — наверное, далеко не в первый раз за день — историю нашего сегодняшнего фиаско.

Да, эта была Центральная клиническая больница. Спящий человек на диване, как я и предполагала, оказался тем самым полузнакомым оперативником. Проверенным в работе, дисциплинированным и ответственным парнем, который, конечно же, никогда бы не позволил себе уснуть на посту. Но сегодня «вот прям как накатило» — с виноватым видом разводил он руками. Сразу же после моего звонка полковник пытался с ним связаться — но где там, агент спал сном праведника и на вызовы не реагировал. Саша Демин, отсыпающийся дома после суточного дежурства, был срочно вызван, но для работы не годился. Взлохмаченный, с красными глазами, непрестанно зевая, он постоянно тер глаза и отвечал невпопад. Было спешно поднято на ноги еще двое оперативников, которые прочесали больницу вдоль и поперек, но Крылова не нашли. Егор также сразу сорвался после моего звонка, но опоздал и он. Андрея в больнице уже не было. А то, что парень там был, подтвердили камеры наблюдения, записи которых уже успел просмотреть умница Ганич.

— Вернулись к тому, с чего начали, — проворчал Шеф, но тут же встрепенулся как старый боевой конь, отгоняя упаднический настрой.

— Но есть и плюс, — подпустив уверенность в голосе, произнес он. — Мы теперь точно знаем, что Крылов в городе. А также можем предположить, что он обладает неким суггестивным воздействием на людей. Это если, конечно, не считать, что Олег просто заснул.

Оперативник при этом жутко покраснел и опустил голову, словно напроказивший школьник.

— Не красней, не девка, — обрезал его Ремезов и продолжил начатую мысль: — Кроме того, мы можем полагать, что парень в полном сознании и вполне дееспособен. Еще как дееспособен, раз сумел выбраться из Санатория и добраться до города. Что еще?

— Передвигается свободно, — справляясь с очередным зевком, заметил Демин, — только как-то странно. Если сбежал к своей девушке, то зачем потом по больнице плутал? Думаю, версию с похитителями можно отбросить.

— Искал выход? — робко вставил свои пять копеек проштрафившийся оперативник.

— Да нет, не похоже, — задумчиво протянул Егор. — Я хоть и смотрел запись одним глазом, но и то заметил, что двигался парень так, будто преследовал определенную цель. И цель эта у него появилась после посещения реанимации.

— Цель? В морге? — фыркнул Сашка и презрительно надулся. — Не говори ерунды. Из реанимации он сразу в морг направился.

Со своего места мне было видно, что Сашка злится — у него слегка пульсировала синяя жилка на шее. Чисто по-человечески я его прекрасно понимала. Во-первых, ему было неудобно за своего заснувшего на посту подчиненного. Во-вторых, в отделе появился новый человек с непонятным статусом. В-третьих, этот непонятный человек знал о промахе его оперативника. А ведь могло быть еще и в-четвертых, и в-пятых…

— А не зашили ли в него программу, а? — задумчиво протянул Егор. — Что думаешь, Антон? По крайней мере, со стороны это видится именно так. Вот она-то его и ведет. Остатки человеческого тянут к подруге, а программа тащит совсем в другое место.

— И что же это за место? — язвительно осведомился Демин. — Если кто-то в действиях парня видит определенный смысл, то ему стоит просветить остальных. А если не видит и только умными словами бросается…

Ремезов стрельнул в Сашку глазами. Означать этот взгляд мог только одно: прекрати.

— Ганич сейчас собирает информацию с уличных камер наблюдения вблизи больницы, — как ни в чем не бывало заметил Егор. — Посмотрим, может, удастся нарыть что-то существенное.

Мне же все это виделось совсем по-другому.

— За девушку он свою беспокоится — вот и вся его цель, — тихо сказала я. — Несчастный, измученный мальчишка с израненной душой, на которого устроили настоящую облаву, а которому всего-то и надо, чтобы его любимая была жива и здорова.

Шеф скривился, как если бы у него внезапно заболели зубы, и бросил выразительный взгляд на Егора. Тот слегка пожал плечами.

— Я не исключаю ни одной версии, — обратился ко мне полковник. — Возможно, ты и права, но тогда тем более Крылов нуждается в том, чтобы его быстрее нашли и помогли ему.

Ремезов говорил убедительно, но почему-то я ему не верила. Не знаю, какой информацией обладал мой начальник — у него всегда помимо официальных были какие-то свои, скрытые источники, но у меня определенно сложилось мнение, что он знает больше, чем говорит.

— Итак, что дальше? — спросил, зевая, Демин.

— Ты идешь отсыпаться, — остудил опера Шеф. — Олег тоже свободен до завтра. Наблюдение нигде не снимаем, даже в больнице.

— Я думаю, Андрей скоро там появится, — сказала я.

— Почему? — живо спросил полковник.

Что толку объяснять людям, которые не понимают — парнем движет чувство, поэтому просто пожала плечами:

— Считайте, женская интуиция.

— Надежный источник, — хмыкнул Шеф.

— А если попробовать еще один сеанс у Верховского? — вдруг спохватился Егор. — Наш профессор, думаю, будет только «за».

Ремезов устало потер лоб.

— Разговаривал я с ним уже на эту тему, — сказал он. — Нет у него больше никого, все заняты. Двое сильных сенсов на разведку пашут без продыха, сегодняшний только через пару дней оклемается. Сказал, завтра кого-нибудь попробует подыскать, но, скорее всего, без шансов… Ладно, на сегодня все свободны.

Демин, слегка приобняв Олега за плечи, повел его домой, Егор о чем-то тихо заспорил с Ремезовым, а я решила посмотреть видеозаписи.

Сначала сеанс в Санатории. Верховский хоть и расстался со мной в расстроенных чувствах, но запись в отдел переслал.

Компьютер, пошуршав пару мгновений, выдал изображение. Правую половину экрана занимал крупный план флегматичной физиономии Номера Четыре, а левая сплошь состояла из графиков и диаграмм.

Я вслушивалась в рваную речь парня и краем глаза отмечала изменения на графиках. Некоторые двигались плавно, как желтая линия, постепенно сходящая на нет к концу сеанса, или синяя, к финалу достигшая верхней границы. Физические параметры и расход энергии? Да, наверное, что-то в этом роде. Другие дергались с каждым сказанным словом. Особенно меня впечатлил сильный выброс сразу на нескольких диаграммах, когда сенс сказал «Рубеж. Помочь. Свобода». Интересно, о чем это он? Слово «рубеж» у меня ассоциировалось только с секретным отделом. Но вряд ли об этом отделе было известно парню, заживо погребенному в застенках Санатория. Значит, он имел в виду что-то другое? И для кого просил помощи? Кого просил освободить? Себя? Андрея? Или это Андрей должен был кому-то помочь?

Ох, сплошные вопросы!

Я досмотрела запись до конца, однако, ничего нового по сравнению с увиденным она для меня не открыла. Затем я перешла к записям с камер наблюдения в больнице. Оказалось, Ганич не только успел смонтировать видео, убрав все ненужное, но и отретушировал его.

Сначала на экране возник больничный коридор, по которому шла скособоченная фигура, прижимающая левую руку к груди. Замотанная бинтами голова, болтающаяся не по размеру толстовка с капюшоном и почему-то босиком. Босиком!

Я нажала на паузу и впилась глазами в экран.

Точно! Я уже видела его!

В самый первый день расследования в больничном сквере. Он сидел на скамейке и впитывал — почему-то именно это слово пришло мне на ум — солнечный свет. Но… Я вспомнила спокойный, почти безмятежный, как мне тогда казалось, образ. Андрей ничем не напоминал жертву вивисекции или принуждения. Да и сейчас он свободно, в одиночестве разгуливал по больнице. Значит, я была права — не было никаких таинственных похитителей. Возможно, парню кто-то помогал, но в свободе его никто не ограничивал.

Если же правы Шеф с Егором, и Андреем движет некая программа, а за всей этой историей кроется некая зловещая фигура, то почему Андрей оказался в больнице? Чтобы оказать кому-то помощь, как предполагал Верховский? Но почему выбрали именно ту больницу, где находится Ника? Или это простое совпадение? Нет, таких совпадений не бывает.

Я вновь запустила запись.

Все было так, как и «увидел» сенс. Андрей прошел в палату, долго смотрел на лежащую девушку, затем взял ее за руку. Наверное, по его лицу действительно текли слезы. Наверное, щемило сердце и сдавливало горло. Потому что, глядя на него, у меня щемило и сдавливало.

Но вдруг он резко переменился. Запись была плохой, но даже она смогла передать, как Андрей внезапно вздрогнул, быстро наклонился к лежащей на кровати фигуре, потом начал снимать… нет, даже срывать бинты с ее лица. Отбросив бинт, он долго смотрел на нее. Насколько могла, я приблизила изображение. Качество оставляло желать лучшего, но лицо девушки казалось неповрежденным, по крайней мере, никаких страшных ран, о которых распинался лечащий врач, видно не было. Как и никаких признаков недавней пластической операции, требующих столь плотной повязки. Впрочем, само по себе это еще ничего не значило. Довольно часто людям, несведущим в медицине, действия медиков кажутся странными. Вполне возможно, существует немало медицинских показаний, согласно которым наглухо бинтуют лицо. И все же… Нечто смутное крутилось в моей голове. Роман говорил о каких-то странностях, ребята в казарме тоже… Нет, не помню.

Я быстро прокрутила запись почти до самого конца, и лишь когда Андрей зашел в морг, внимательно сосредоточилась на экране. Было видно, как Андрей одну за другой открывает дверцы холодильника, секунду смотрит на труп, и переходит к следующему. Что он ищет? Лишь однажды он задержался надолго — стоял и смотрел на тело. Интересно, чье? Я увеличила картинку, но все равно почти ничего не смогла разглядеть — камера была настроена на прозекторский стол, холодильник же оставался практически за полем видимости.

И лишь когда Андрей убрал тело обратно, я смогла увидеть расположение ячейки. Завтра с утра обязательно проверю.

* * *

Возле машины меня догнал Егор.

— Тебя проводить?

— Если ты рассчитываешь на ужин и дружескую беседу, вынуждена огорчить — я устала, да и дома шаром покати.

— Ужин — это неплохо, а о беседе я даже мечтать не смел, — хмыкнул он. — Я просто хотел позаимствовать твою машину до утра. Утром я верну ее.

Я пожала плечами:

— Провожай.

На Москву опустился вечер, после дождя столица выглядела свежей, умытой. Она даже помолодела, сверкая мокрыми тротуарами и чистыми фасадами зданий. Словно кокетка, гордящаяся дорогими украшениями, город блестел яркими вечерними витринами, уличными фонарями и огнями машин, которые, как и утром, заполонили проспекты и улицы. Только теперь эти длинные светящиеся ленты, змеившиеся во всех направлениях, напоминали мне не механические щупальца, а светящиеся вены и артерии великана, которым, собственно, и являлась столица.

Наш путь пролегал через старую Москву. Чем ближе мы оказывались к центру города, тем меньше становилось пешеходов на узких и кривых улочках города. Казалось, дождь вместе с пылью и грязью смыл и дневную суету. Сумрак окутал старые дома Бульварного кольца, придав им таинственность. Длинные тени, отбрасываемые куполами московских церквушек и старыми деревьями, причудливыми узорами ложились на асфальт. Здесь Москва была совсем другой — тихой и немного загадочной.

По дороге мы заехали в ресторан взять пиццу домой, но, окинув взглядом небольшой уютный зал, решили остаться. Вернее, остаться решил Егор, а я не стала противиться. Мир, состоящий из таких маленьких уютных заведений, беззаботных вечеров и милых людей, был крайне далек от нашей работы. Эти люди не подозревали ни о жестоких опытах Верховского, ни о коварных замыслах кремлевского серого кардинала. Они просто жили, получали удовольствие от встреч друг с другом, от вкусной еды и хорошей музыки. И мне хоть на время захотелось стать одной из них.

Теплая, с аппетитной сырной корочкой и ароматом прованских трав пицца выглядела весьма соблазнительно, атмосфера была романтической, а Егор обаятелен. Он рассказывал смешные истории, шутил, а я крутила в руках бокал и размышляла о последних событиях, не забывая смеяться и кивать в нужных местах. Работа обязывает — уметь поддерживать видимость беседы в любой момент.

Думала я об Андрее. Где он сейчас? Где ночует? Чем питается? Как чувствует себя? Ему лежать надо — капельницы, процедуры, перевязки… В какой-то момент даже закралось сомнение — а Андрей ли это был там на записи? Но Ганич дал стопроцентную гарантию совпадения… Почему-то именно эти простые бытовые подробности занимали меня больше всего. Не во что его превратили. Не почему его так усиленно ищут. Казалось бы, не получилось с одним — будут следующие. Но всем почему-то нужен был именно Андрей. Ключевое слово «всем». Его искали все — Верховский, Советник, Шеф вместе с Егором. Торопясь и расталкивая локтями друг друга, как будто опаздывали на последний автобус. Любопытное сравнение, надо над ним поразмыслить…

— Ты меня совсем не слушаешь.

— Просто задумалась, наверное, устала.

Егор опять рассказывал что-то увлекательное. Только вот у меня создалось впечатление, что он меня забалтывает, легко и непринужденно подкладывая вкусные кусочки на тарелку, одновременно такие же лакомые кусочки лишней и бесполезной информации он закладывал мне в голову, отвлекая при этом от чего-то нужного и важного.

Почему сложные вопросы люди предпочитают решать во время еды? Потому что сытый человек становится добрее? Или потому, что становится глупее? Работающий желудок отбирает силы у организма, мало чего оставляя мозгу. Это как у сложного агрегата — если работает одна система, то другая в это время самопроизвольно выключается.

Так какая же я нужна Егору — добрая или глупая?

Я смотрела на Егора и гадала — кто он? Откуда? Каким образом связан с нашими поисками? Спрашивать у нас не принято. Будет желание и возможность — расскажет сам. Да и Шеф опустил этот момент, представив его «наш коллега», даже фамилии не назвал. ФСБ? Или все же ГРУ? Но точно не армия и не МВД. Работает виртуозно. Но и мы не лыком шиты.

Я допила вино и показала глазами на пустой бокал.

— Конечно, — спохватился Егор.

Как же я порой не люблю свою профессию. Если даже в такой приятной и романтической ситуации, как ужин для двоих, думаю только о работе и подозреваю подвох…

— У меня есть тост, — провозгласила я. И глядя на улыбающуюся физиономию Егора, заявила: — Выпьем за то, чтобы ты, наконец, сказал те слова, ради которых меня сюда притащил. Не то чтобы мне здесь не нравилось — очень нравится и пицца здесь вкусная, не то чтобы я была против беседы с тобой — ты интересный рассказчик, но у моего любопытства заканчивается терпение. Да и поздно уже.

Он удивленно воззрился на меня, а потом оглушительно захохотал.

— Песец смердящий! Раскусила! Все-таки Антон большой умница, если умеет находить такие кадры!

— Раскусила я, а умница Ремезов? — притворно обиделась я. — Ладно, выкладывай, что у тебя там. Если можно, без притч, баек и прочих сказок. Ближе к нашей действительности.

Егор внезапно посерьезнел.

— Ладно. В принципе, Антон мне не начальство и приказов мне отдавать не может, а просьбы я могу и проигнорировать, если это не личное. Но будем считать, что просьба как можно меньше говорить с его сотрудниками о данном деле под категорию «личных» не подпадает. Хотя я с ним полностью согласен — об этом расследовании лучше помалкивать.

Он замолчал и принялся крутить салфетку, собираясь с мыслями. То ли не знал с чего начать, то ли вообще жалел о своем порыве откровенности. Но затем заговорил.

— Без притч говоришь. Если без притч, тогда так. Я понимаю, что это твое первое расследование, но постарайся выпутаться из него побыстрее, ситуация становится опасной и неуправляемой.

— Опасной? Ты, кажется, забыл, где я работаю? Не в салоне красоты, не в магазине детских игрушек и даже не в школе. Опасность — это то, с чем мне постоянно приходится иметь дело. Это раз. Два — я все еще следователь по делу. Ну и три — начальство пока еще расследование на полку не отправило.

— Нет, конечно, не забыл. Но это дело особое. Даже Антон не совсем ясно представляет, с чем вы столкнулись.

— И с чем же таким особенным мы столкнулись? Я вижу нарушения со стороны военкомата, неуставные отношения в воинской части, похищения людей, возведенные в систему, опыты на людях без их согласия… Это факты, вскрывшиеся за два дня. Есть что-то еще?

— Да, есть. И поверь, все перечисленное тобой по сравнению с этим «еще» покажется салоном красоты и магазином игрушек.

— Ты намекаешь на Советника?

— Советник — это клерк, эмиссар, смотрящий, если говорить языком криминала, а вот его хозяева — это серьезно. Очень серьезно! Игра переходит на такой уровень, который вам не потянуть. Антон интуитивно чувствовал это с самого начала, а теперь, после предупреждения Советника, убедился в этом наверняка.

— Предупреждения? Ты ничего не путаешь?

— Нет, не путаю. Все, что говорит и делает Советник, имеет даже не два, а минимум три смысловых уровня. Вспомни свое первое впечатление от визита в Кремль. Сначала тебе казалось, что вас вызвали лишь затем, чтобы устроить разнос. Но был ведь и второй, скрытый момент: узнать, на чем вы остановились, что раскопали. Но и это далеко не все — был еще и третий уровень, еще более завуалированный: предупредить, чтобы полковник выходил из игры. Не зря же Советник обронил фразу о «другой команде». Это и было предупреждение — игра началась по-крупному. Антон — умный и осторожный человек, он все понял и вскоре сдаст назад.

— А зачем Советнику нас предупреждать? Что-то мне слабо верится в его альтруизм. Такие люди вообще никого не предупреждают и ни о ком не беспокоятся.

— Например, затем, чтобы вы не путались под ногами, и ему не приходилось отвлекаться на вас. Такое объяснение устраивает? Не обижайся, но вы для него не противники и не игроки, вы — просто досадная помеха, мешающая делать дело, прости за тавтологию. Бессмысленные жертвы не нужны никому, даже ему, что бы там о нем не говорили.

Я невесело усмехнулась:

— Не слишком приятно осознавать себя досадной помехой, путающейся под ногами. Но что же это за такие всемогущие «хозяева», стоящие за Советником? Ротшильды — Рокфеллеры? Ястребы — ростовщики — менялы?

— Нет. Конечно, нет. Ротшильды и прочие Рокфеллеры — это уровень того же Советника, если не еще ниже. Настоящие игроки всегда остаются в тени. Чем больше засвечено имя, тем меньшим влиянием обладает данный человек. Если имя известно, если оно на слуху, то его носитель никоим образом не является настоящим игроком.

Не люблю конспирологию. И уж никак не думала, что встречу ее адепта в лице нынешнего собеседника.

— Тогда кто же это? Тайное мировое правительство? Хозяева истории? Мировая закулиса? Всемогущая и беспощадная? — в моем голосе звучал неприкрытый сарказм.

Егор молча складывал из салфетки дракона.

— Хозяева истории… — наконец медленно повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Да, для них подходит, хотя они себя называют Семьями. Они и есть очень древние и очень влиятельные семьи. Некоторые утверждают, что они вышли из черной аристократии Венеции, другие считают, что корни этих семей лежат гораздо глубже — Финикия, Вавилон или даже Египет, ну а самые радикальные исследователи в поисках истоков опускаются за пределы истории — в мифическую Атлантиду. Но это неважно. А важно то, что прячась за политическими лидерами, королевскими домами, громкими названиями корпораций, Семьи правят и владеют всем земным шаром. Они крайне редко вторгаются в нашу жизнь, предпочитая оставаться в тени. Оттуда они и разыгрывают партии на шахматной доске истории, передвигают игровые фигуры — королей, финансовых магнатов, президентов, устраивают войны и революции, балуются с наукой. За последние пару сотен лет они исключительно ювелирно вмешивались в нашу жизнь, число их акций можно пересчитать по пальцам одной руки.

— И? — жадно спросила я. — Что это за акции? Или это тайна?

Надо отдать Егору должное — он сумел разбудить мое любопытство.

— Тайна, — ответил он. — Но будем считать, что ты прошла инициацию.

Егор улыбнулся, правда, улыбка получилась усталой и невеселой, и начал рассказывать.

…9 апреля 1940 года немецкая армия вторглась в Данию и Норвегию. В ходе операции немцы потеряли довольно много техники, в том числе и обеспечивающей связь. Оставшись без связи со своей армией, Берлин обратился к правительству нейтральной Швеции с просьбой предоставить ее телефонные и телеграфные линии. Швеция дала согласие.

Естественно, вся передаваемая информация зашифровывалась. Для шифрования сообщений немецкое командование использовала машину Т52. Сейчас мало кто знает о ней, однако в те годы машина являлась верхом совершенства, знаменитой «Энигме» было до нее далеко. Считалось, что сообщения, зашифрованные с помощью Т52, не подлежат дешифровке. Какой толк в регулярном перехвате информации, если ее невозможно прочесть.

Попыток взломать Т52 было множество, но все неудачные. Однако профессору математики Арне Бёрлингу[5] из университета Упсалы удалось разгадать таинственный код всего за две недели. По словам ученого, при этом он не пользовался никакими техническими приспособлениями, лишь собственными мозгами.

Дешифрование немецких телеграмм продолжалось достаточно долго — с июня 1940 по май 1943. В эти годы Швеция фактически «получила доступ» к сверхсекретным сообщениям нацистов. Шведы одними из первых узнавали о планах Гитлера, в том числе и о нападении на СССР. Впоследствии Германия обнаружила утечку информации. Но что интереснее, утечка была и в Швеции: секретные данные передавались в Великобританию и США. Подозревались высокопоставленные шведские круги, имевшие тесные связи с разведкой этих стран, но конкретного виновника установить не удалось.

Бёрлингу часто задавали вопрос, как ему удалось разгадать код. Он всегда отшучивался: «Фокусник никогда не раскрывает своих секретов», — говорил ученый. В 1986 году Бёрлинг умер, так и не раскрыв своей тайны.

На первый взгляд ничего таинственного в этой истории нет. Был гений, которому оказалась по силам трудная задача. Это самая простая версия, для обычных обывателей. Была и другая — для любителей покопаться в архивах: код Бёрлингу дал служащий из штаба Гитлера, несогласный с планами фюрера. И это действительно так, служащий был, только действовал он не по собственной инициативе, а по велению мировой закулисы. Только об этом ни в одном архиве ты не прочитаешь. Да, это было вмешательство Семей. Точечное, ювелирное, тщательно выверенное. Которое не только оказало большое влияние на течение Второй мировой войны, но, главным образом, сказалось на послевоенной организации мира. Благодаря ему сейчас мы имеем ту историю, которую имеем…

— Но почему так сложно? Зачем нужен был этот ученый, который якобы взломал код? Не проще ли было просто передать код шведским властям?

— Нет, не проще. Так им удалось сохранить видимость естественного хода событий и остаться незамеченными. Читала «Конец Вечности» Азимова? Семьи действуют по тому же принципу — максимальный результат при наименьших затратах. Это раз. А два состоит в том, что раскрыв один секрет — узнав о том, что на самом деле Бёрлинг никакой код не расшифровывал, — обрадованный конспиролог дальше копать не будет. Ему даже в голову не придет, что здесь, словно в матрешке, скрывается еще один слой.

— Неужто Азимов знал о Семьях, когда писал свой роман?

— Знал. Он вообще много чего знал.

— А были случаи, когда кто-нибудь пытался сорвать планы закулисы?

— Конечно. Во все времена были люди, которые знали о Семьях и пытались противостоять их планам.

— И кто же это?

— Да хотя бы Распутин. Если бы он был жив, то не было бы позорного отречения, Россия не была бы втянута в Первую мировую войну, по стране не пронеся бы ураган революции и ужас гражданской войны. Да и вообще все пошло по-другому. Только эта «другая» история России никак не согласовывалась с планами закулисы. И убрав Распутина чужими руками, они направили нашу историю в нужное им русло.

Егор сложил из салфетки еще одного дракончика и посадил рядом с первым.

— А вот тебе еще одна история, имеющая непосредственное отношение к нашему сегодняшнему делу, — продолжил он. — В 1922 году в связи с болезнью Ленина правительство поставило перед лабораторией профессора Борсука, того самого, о котором рассказывал Верховский, особую задачу: превратить обычного человека в сверхсущество с паранормальными способностями. В первую очередь их интересовало целительство. Времени почти не было — Ленин одной ногой стоял в могиле. Но, несмотря на щедрое финансирование и привлечение таких гениев своего дела, как супруги Фогг, Борсук с заданием не справился. Более того, на тот момент это поручение вообще казалось ему невыполнимым. Вместо того чтобы обретать сверхспособности, подопытные гибли один за другим. Неудача следовала за неудачей, не оставляя ни крупицы надежды. Но вдруг в 1935 году неожиданный успех. И какой успех! С определенного момента лаборатория Борсука штампует экстрасенсов и прочих волшебников как на конвейере. Получается, некто подарил Борсуку технологию, позволяющую штамповать экстрасенсов.

Конечно, можно сказать и так: ученый долго и усердно работал, и однажды количество переросло в качество. Только не было там количества, вообще ничего не было, нечему было перерастать. И опять же, как и в случае с Бёрлингом, повторить результат Борсука не удается потом нигде и никому. Хотя подобные работы велись в Германии и Японии, а позже и в США. Более того, до 35-го года и немцы, и японцы намного опережали борсуковские разработки.

Как и Бёрлинг, Борсук словно воды в рот набрал о том, каким образом ему удалось решить задачу. А его спрашивали, и настойчиво. В те годы спрашивать умели. «Озарение снизошло», — скромно отвечал он. Так и отстали ни с чем. Его ведь даже посадить не могли — нужен был.

Разгадка наступила лишь в середине 50-х годов, уже после смерти Сталина. Возглавивший лабораторию полковник медицинской службы Монастырский обнаружил в кабинете Борсука личный сейф — чрезвычайно хитроумно сделанный и хорошо замаскированный. В сейфе лежала папка с подробными инструкциями, описанием технологии воздействия на мозг и подробной «картой» мозга. Еще там было письмо Борсуку от неизвестного благодетеля, датированное 1935 годом. Вот и возникает вопрос — что же произошло в далеком 1935 году в СССР, что мировая закулиса была вынуждена срочно вмешаться? И не только вмешаться, но и поделиться знаниями со страной, которая всегда была для них костью в горле.

— Может, это вовсе не Семьи, — заметила я.

— Это они. Кроме них просто некому. Никто на тот момент не обладал такими знаниями. Почему, думаешь, Запад своих сенсов не делает? Этика не позволяет? Совесть? Да ну! Не делают — потому что не могут, не умеют! Современная западная наука лишь подбирается к тому уровню, который показал Борсук в 1935 году, да и то идет иной дорогой.

Егор настолько разошелся, что посетители с соседних столиков удивленно поглядывали в нашу сторону.

— Тише, — прошептала я.

— Но и у нас прорывов больше не было, — продолжил Егор успокоившись. — До последнего дня. Диск, полученный Верховским от Советника, — это прорыв. Это кардинально новое. И опять ученый получает готовую информацию, превосходящую сегодняшний уровень мировой науки. Резонный вопрос — откуда дровишки? Потому как неоткуда этой информации взяться. Более того, сейчас они даже не скрываются — ведь Советник лично передал диск доктору. Почему они вышли из тени? Что за срочность? Что произошло в последние два месяца? Почему они вынуждены вмешаться, причем, открыто? Видимо, игра идет по-крупному. И, хочется надеяться, идет не по их сценарию.

От избытка информации и выпитого вина у меня кружилась голова. С трудом собрав мысли, скачущие по разным этажам моего сознания, я спросила:

— Но если они такие всемогущие, если им доступны знания, которые не доступны нам, то зачем они прибегают к нашей помощи? Зачем им Бёрлинг, Борсук, Верховский? Почему они сами не могут сделать то, что требуют от других?

— Есть у меня версия, — помолчав, ответил Егор. — Не столь они и всемогущи, какими хотят казаться. Существуют ограничения и для них. Но об этом надо или говорить подробно, а сейчас уже поздно, или не говорить вообще.

Однако, я была уверена, что сейчас он скормил мне полуправду, вернее, часть правды. Показал лишь верхушку айсберга. А сам айсберг в виде большой и наверняка неприглядной тайны теряется в темных глубинах истории. Откуда я это знала? Женская интуиция.

* * *

Ночью мне опять приснился Андрей. Уже без своих ужасных бинтов и в обычной одежде, но почему-то босиком. Он опять что-то говорил мне, но я слышала только отдельные слова.

Я беспомощно разводила руками и кричала ему: «Я не понимаю тебя! Я не понимаю!»

Он грустно улыбался, а я сквозь сон чувствовал свою беспомощность. Не оправдала, подвела. Он стал удаляться от меня, и тут наконец-то я хоть что-то расслышала. Это были два слова: «нет времени». У нас совсем нет времени.

День четвертый

Противостояние

И вновь меня разбудили два звонка, прозвучавшие одновременно. Бормоча проклятия — тапки опять забились под кровать — я бросилась босиком к двери. На лестничной площадке в своей неизменной кожаной куртке стоял Егор. Непринужденно прислонившись к стене, он крутил на пальце брелок с ключами от моей машины. Выглядел мой напарник вполне отдохнувшим и даже где-то довольным.

И чем это он ночью занимался, что теперь лоснится как кот? Говорил, что машина нужна для работы, а сам… Впрочем, не мое это дело.

Мобильник по-прежнему надрывался где-то в дебрях квартиры. Я зло уставилась на Егора, тот вопросительно поднял брови.

— Ну? — рявкнула я. — Что за трезвон? Тебе же уже открыли.

— А это не я, — хмыкнул Егор. — То-то я удивляюсь, почему ты трубку не берешь.

Чертыхнувшись в очередной раз, я ринулась на поиски смартфона. Вот он, на коврике рядом с тапками.

— Спишь? — голосом Шефа осведомился смартфон. Полковник в отличие от Егора с утра был хмур. — Сейчас к тебе зайдет Егор…

— Уже, — также хмуро ответила я.

— Что уже? — не понял Ремезов.

— Уже зашел.

— Молодец, — одобрил Шеф. Спросонья я не поняла, кого он похвалил — меня или моего гостя. — Сегодня ты мне не нужна, но будь на связи. Можешь помочь Егору, если он не против.

Помочь ему, значит. Если он не против. Значит, командует теперь он. И не только командует, но еще и может быть против.

Я недовольно уставилась на Егора. Тот, как ни в чем не бывало, положил ключи на стол, помахал мне рукой и, бросив через плечо банальное «я позвоню», ушел.

Ну что ж, раз у всех свои дела и я никому не нужна, то почему бы и мне не заняться своими — удовлетворить вчерашнее любопытство. Другого момента может и не быть.

Я быстро натянула джинсы с легкой курточкой, наскоро хлебнула кофе и уже собиралась выскочить за дверь, но что-то удержало меня. Удивляясь себе, я вернулась в комнату и достала из ящика стола свой пистолет. Мне, как и любому сотруднику отдела, положено табельное оружие. Но мы не носим его постоянно, берем только в исключительных случаях. Все последние дни я не чувствовала необходимости в оружии. Почему же сейчас я вспомнила о нем? Там, куда я собираюсь, оружие мне не понадобится. И все же… Покопавшись в себе и не найдя ответа, я мысленно пожала плечами и положила пистолет обратно.

* * *

Больничный морг расположился в подвале главного хирургического корпуса. Попасть в него можно было двумя путями: по старой, требующей капитального ремонта лестнице в торце длинного коридора или на столь же древнем, лязгающем и дребезжащем, грузовом лифте. Я выбрала лестницу.

Опираясь на ветхие, отполированные многолетними прикосновениями лестничные перила, я спустилась в подвал. Впереди начинался длинный безлюдный коридор с тусклыми лампами дневного света и выкрашенными до половины зеленой краской стенами. И мертвая тишина вокруг, — усмехнулась я пришедшему в голову расхожему клише.

Частично содранный линолеум на полу выставлял напоказ серые бетонные плиты. Стены и потолок хранили застарелые потеки, пыльные лампы подслеповато помаргивали, издавая тонкое, жалобное жужжание. Похоже, что небогатое финансирование, спускаемое сверху на здравоохранение, до этого пристанища мертвых не доходило никогда, заканчиваясь где-то выше — на этажах клиники. Что ж — живым деньги нужнее.

Использовался этот подвал, как и любой другой, для хранения старых ненужных вещей. Слева вдоль стены громоздились шкафы с покосившимися дверцами, рядом с ними приткнулись обшарпанные коробки от оборудования. Зато справа, возле шеренги дверей с черным оконным провалом в верхней части, оставался узкий проход. Лишь за одной дверью с надписью «лаборатория» виднелся неяркий желтоватый свет.

Как я ни старалась не привлекать внимание к своему визиту, мои шаги в тишине этого царства мертвых прозвучали гулким набатом. Из лаборатории тут же выглянул толстый лаборант в неряшливом халате, небрежно накинутым на мятую клетчатую рубашку, и вопросительно уставился на меня.

— Вы кого-то ищете? — отнюдь не дружественно осведомился он.

— Да, — кивнула я. — Морг.

Флегматично взглянув на мое удостоверение и выслушав мой не слишком связный рассказ, лаборант проводил меня до нужной двери, поковырялся в замке и впустил в помещение.

— Патологоанатома сейчас нет, но вы можете его подождать здесь.

Здесь — это значит на старом замызганном стуле возле заваленного бумагами письменного стола.

— Да, — я постаралась придать своему голосу весомость, — мы с ним договорились, если его не будет, я смогу сама осмотреть тело.

Лаборант пожал плечами всем своим видом показывая «делайте что хотите — меня это не касается» и, порывшись в шкафу, выдал мне одноразовый бумажный халат и перчатки.

— Холодильник там, — он неопределенно махнул рукой в сторону закрытой двери. — Здесь в шкафу медкарты, — взмах другой рукой в противоположную сторону. — Когда закончите — скажете, я буду в лаборатории, — буркнул он напоследок и ушел.

Оставшись одна, я бросилась к холодильнику. Осмотрелась, пытаясь соотнести увиденную вчера на записи картинку с действительностью. Так. Прозекторский стол находился слева от Андрея, значит, он стоял вот тут. Я встала на его место, нашла замеченную вчера на записи ячейку и потянула дверцу на себя.

Это была девушка. Молодая и, наверное, очень симпатичная в жизни. Русые волосы, тонкие и нежные черты лица. Ладная фигурка. Пули изрешетили всю правую половину ее тела. Даже мне, человеку далекому от медицины, было ясно: выжить с такими ранениями вряд ли возможно. На животе виднелись выходные отверстия. Значит, стреляли сзади и чуть сбоку. К ноге трупа была привязана бирка с номером.

Медицинской карты с интересующим меня номером в шкафу не оказалось, зато она нашлась в синем файлике на краю стола.

Звали девушку Камилла Неве. Гражданка Великобритании, двадцать лет. Смерть наступила 24 июня в 21 час 35 минут. Я с удивлением уставилась на дату. Вот интересно, труп гражданина другой страны лежит в московском морге более полутора месяцев, и никому нет до него дела? Все экспертизы и прочие мероприятия, связанные с расследованием, наверняка давно закончены, так почему же она все еще здесь?

Я пролистала карту. Нашла заключение о смерти, подписанное патологоанатомом, из которого следовало, что Камилла умерла во время операции, прямо на хирургическом столе «в связи с множественными ранениями, не совместимыми с жизнью». Вскрытие не проводилось.

Интересно, почему?

Я задумалась и не заметила, что в морге я уже была не одна. Рядом с телом стоял Андрей. В большой не по размеру зеленой фуфайке с капюшоном, накинутым на замотанную бинтами голову, и босиком. Крепко зажмурив глаза, он держал девушку за холодную белую ладонь. Вся его фигура выражала крайнюю степень напряжения. Как у человека, который, стиснув зубы, изо всех сил старается совершить невозможное.

Что происходит?

Осторожно, словно боясь вспугнуть его, я начала подниматься из-за стола. Медленно, очень медленно, мелкими шажками я приблизилась к Андрею. Его напряжение чувствовалось даже на расстоянии, а уж рядом с ним и подавно — все пространство вокруг было словно наэлектризовано. А сам он походил на натянутую струну — еще немного и не выдержит.

Внезапно он обмяк, отпустил руку и, открыв глаза, тихо прошептал: «Я не могу».

— Андрей, — позвала я. — Меня зовут Анна. Я…

— Я не могу, — повторил он чуть громче. — Я почти вытащил ее, почти…

В его голосе звучали неподдельное горе и отчаяние.

— Послушай меня, — я осторожно взяла парня за плечи. — Я знаю, что с тобой сделали. Я хочу помочь тебе. Мы попытаемся все исправить.

В этот момент я действительно верила, что все еще можно исправить.

Тишина.

— Андрей, ты помнишь, как попал сюда? Тебя кто-то привел?

Тишина.

Не знаю, понимал ли он, что я говорю, но сейчас он выглядел убитым горем человеком, потерявшим последнюю надежду и впавшим в полное безразличие. Сейчас он как никогда походил на зомби доктора Верховского. И если бы несколько минут назад я не видела его совсем другим, то решила бы, что Верховский сделал из Андрея свой очередной Номер.

Я потянула Андрея за руку:

— Пойдем со мной.

Внезапно он словно очнулся. По крайней мере, его взгляд сфокусировался на мне и обрел осмысленность. Пару мгновений он разглядывал меня, затем опять повернулся к телу:

— Еще раз, — пробормотал он. — Я должен попытаться еще раз.

Что попытаться еще раз? Неужели он собирается оживить полуторамесячный труп? Думает, что может воскрешать людей? Похоже, эксперименты Верховского в данном случае не лучшим образом сказались на той части мозга, которая отвечает за здравый смысл. Но если Андрей действительно считает, что может возвращать людей с той стороны, то почему не помогает своей девушке, которой еще можно помочь, а занимается мертвой иностранкой?

Ладно, сейчас не до этих загадок, сейчас надо просто увести его отсюда.

— Ей ты уже ничем не поможешь. Ты должен помочь себе. Должен поправиться, стать здоровым, набраться сил, тогда и сможешь помогать другим.

Тихонько бормоча успокаивающие слова, я бережно подталкивала Андрея к выходу из морга. К моему удивлению он не стал сопротивляться. Медленно, словно сомневаясь в правильности своих действий, он шел за мной. Мы аккуратно обогнули прозекторские столы, миновали шкаф у двери и вышли в коридор.

Поддерживая Андрея под руку и нашептывая ему на ухо какие-то убаюкивающие глупости, словно маленькому ребенку, я тихонько повлекла его к лифту.

Однако мы не сумели пройти и половины расстояния, как лифт, скрепя и сотрясаясь всеми частями, остановился в подвале. Створки дверей распахнулись, и прямо перед нами возникла высокая фигура в темном костюме. Даже скудного подвального освещения мне вполне хватило, чтобы разглядеть пистолет, направленный в нашу сторону. Я быстро толкнула Андрея к стене и прижалась рядом.

— Отдайте мальчишку, и я не причиню вам вреда.

Спокойная уверенность в голосе не оставляла никаких иллюзий — по наши души пришел профессионал. Я лихорадочно искала пути отступления и не находила. Но и просто так отдать им Андрея я не могла.

— Как хотите, — невозмутимо сказал убийца.

Глухой щелчок, как будто кто-то открыл банку пива, разорвал тишину подвала.

В меня не раз стреляли, но я никогда не видела полет пули. Такое просто недоступно человеческому глазу, ведь полет пули — это мгновение, миг. Но не в этот раз. Сейчас мне казалось, что время… нет, не остановилось, но сильно замедлилось, сделалось вязким, словно густое желе или прозрачная резина, которая тянет и тянет назад этот комочек железа, не давая ему впиться в мое тело. И чем больше это желе растягивалось, тем дальше отклонялась от своей первоначальной траектории пуля. Внезапно эта резина лопнула, и время вернулось к своему обычному ходу. Однако пуля, пущенная прямо мне в грудь, лишь обожгла мое плечо. Рукав голубого пиджака сразу же окрасился красным.

Машинально зажав рану, я привалилась к стене.

— Что здесь происходит? — ошарашенно вертя головой, в коридор выскочил лаборант.

Следующий выстрел, уже без нарушений законов физики, расплескал на его белом халате кровавое пятно. Лаборант схватился за грудь и сполз по стене. На его лице так и застыло выражение полнейшего недоумения.

Следующие три пули опять предназначались мне — отступать убийца не собирался.

И вновь я оказалась внутри тягучего прозрачного желе. Вновь я видела, как ко мне медленно приближаются раскаленные частицы металла, и вновь ничего не могла поделать — тело было сковано. На этот раз пули не просто прошли мимо, вопреки всем законам физики они словно планеты, движущиеся по орбитам, заломив крутой вираж, устремились назад.

Убийца, нелепо раскинув руки, упал. Под ним стремительно растекалась алая лужа — время опять вернулось к обычному течению. Но только теперь я заметила, что сзади кто-то тяжело, со всхлипами дышит.

Андрей?

Обернуться к нему я не успела — с лестницы донеслись глухие выстрелы, топот, возня, было слышно, как кто-то с кем-то борется. Потом этот кто-то с грохотом покатился по ступеням.

Я кинулась к распростертому на полу убийце, выхватила из его пальцев пистолет и прижалась к стене.

Как раз вовремя.

Двое мужчин, обнявшись, вывалились в коридор. Один в темном, как у стрелявшего, костюме и некто полузнакомый в окровавленной джинсовке. Темный костюм затих, уткнувшись лицом в пол. Он так и остался лежать посреди коридора, а человек в джинсовке, тяжело опершись на левую руку, правая при этом безвольно болталась вдоль тела, пытался встать на ноги. Ноги отказывались его держать, по голубым джинсам текла кровь, лицо представляло собой сплошную кровавую кашу.

Наконец, ему удалось встать на колено, неловко, боком, как будто половина тела была парализована. Он с трудом повернул окровавленное лицо ко мне, и я узнала Демина. Александр протянул руку в мою сторону — то ли прося помощи, то ли, наоборот, предостерегая от чего-то.

Но почему у него черная половина лица? И совершенно черные ладони?

Я бросилась к Саше, пытаясь помочь, но тут опять прозвучал выстрел. Демин упал. На лестнице показался еще один нападавший.

Стремительно развернувшись, я выпустила несколько пуль в его сторону, но убийца проворно шмыгнул обратно за угол.

В этот момент открылись двери лифта, и в подвал с пистолетом в руке ворвался Егор.

— Сзади! — крикнула я ему и опять выстрелила в высунувшего в коридор человека.

Безуспешно — тот успел юркнуть обратно на лестницу.

Но Егор и не думал слушать меня. Он бросился вперед.

Ко мне?

Нет, взгляд его был направлен не на меня, а куда-то за мою спину. И туда же полетели пули, выпущенные из его пистолета.

Но сзади же не было нападавших! И вообще, там никого не было. Кроме Андрея.

Однако удивиться я не успела, из-за угла вновь показался мужчина в темном костюме.

— Я не буду стрелять, если вы отдадите мальчишку! — крикнул он. — Живой он для вас опасен, а мертвый бесполезен.

Егор выстрелил не глядя в его сторону и бросился ко мне.

— Сильно ранена? — быстро спросил он.

Но я пыталась осознать слова нападавшего. Это про Андрея? Это он опасен?

Я обернулась. Андрея в коридоре не было.

Держась за раненую руку, я побрела назад к моргу, но и там за исключением мертвецов не было ни души.

И тут неожиданно меня окатило понимание: Егор хотел убить мальчика!

Но почему?

— Почему? — тихо спросила я, отстраняясь от Егора, пытавшегося обнять меня.

Я топталась на месте, оглядываясь по сторонам в надежде, что откуда-то сейчас появится нескладная босая фигура в зеленой фуфайке, но мой взгляд натыкался лишь на грязные стены и старые коробки.

Куда он делся?

— Где он?

— Ушел.

— Почему? — опять спросила я. — Почему ты хотел убить его?

— Потом, все потом, сейчас надо осмотреть твою руку.

Руку?

Во время сражения я совсем не чувствовала боли, но сейчас сильнейшие болевые волны скрутили мышцы, поднимаясь от кисти вверх, к плечу. Рукав пропитался кровью. Я посмотрела на свою ладонь, прямо на глазах она наливалась свинцом. Пальцы теряли чувствительность. То ли от вида крови — своей и чужой повсюду в подвале, то ли от выплеснутого адреналина, меня мутило. Побледнев, я начала оседать прямо в руки подхватившего меня Егора.

Егор мельком взглянул на мою синеющую ладонь, резко рванул полу своей куртки, и, нашарив во внутреннем кармане маленький шприц, воткнул его прямо через рукав в мое предплечье. Спустя несколько секунд серая муть перед глазами почти рассеялась, и я почувствовала себя лучше. Настолько лучше, что даже смогла сформулировать целую мысль: стимуляторы подобной эффективности могли быть только у элитного спецназа. Или еще в «Рубеже», если он действительно существует.

Следующие пару часов я была безучастным зрителем, на меня навалилось полнейшее безразличие, я все видела, все осознавала, но нигде не участвовала, предоставив другим делать со своим телом все, что они считали нужным. Тем более, что никто вокруг не только не интересовался моими желаниями, но и не стремился ничего объяснить.

Я будто бы выпала из этой реальности. Откуда-то извне я видела, как Егор, быстро набрал номер на своем смартфоне, резко приказав «все здесь зачистить», затем с кем-то договаривался об операционной. Смутно помню, как он на руках нес меня по коридорам больницы. Помню яркий белый свет операционной, зеленые хирургические простыни. Ножницы, разрезающие мой пиджак, затем легкий укол, после которого наступил провал. Невнятные тихие голоса, еще укол…

Что они мне вкололи? Я совсем не чувствую свое тело и очень хочется спать…

* * *

Я пришла в себя на любимом диване Шефа — есть у него в кабинете такой укромный уголок, где он отдыхает, оставаясь в отделе на ночь. Как оказалось, меня заботливо накрыли пледом, под больную руку подложили специальную подушку. И где только умудрились ее найти? Рядом поставили столик со стаканом воды. Какая забота…

Я скосила глаза влево — рука туго забинтована, моя любимая блузка заляпана кровью, рукав варварски срезан, пиджак попросту пропал. Прислушалась к себе — вроде не болит. Тогда я осторожно приподняла голову и осмотрелась.

Закаменев лицом, с плотно сжатыми губами (у него всегда такое лицо, когда кто-то из наших «уходит») Шеф расхаживал по кабинету. Сталкиваясь со смертью близких, с кем рука об руку работал долгие годы, и не просто работал, а делил опасность и вверял им свою жизнь, кто-то кричит, другие, как я, впадают в ступор, полковник же обрастал скорлупой и становился похож на гранитный монолит.

Егор сидел за компьютером Шефа и быстро двигал мышкой.

— Почему? — тихо спросила я.

Ремезов резко остановился и уставился на меня. Щелканье мышки и стук клавиатуры прекратились.

— Это несчастный мальчишка, которому очень сильно не повезло в жизни, что он вам сделал? — прошептала я, с трудом ворочая языком, чувствуя, как комок подступает к горлу.

— Ты даже представить не можешь, что этот несчастный, как ты выразилась мальчишка… — начал полковник, но продолжить у него не получилось.

Егор отложил мышку и стремительно подошел ко мне. Быстрый внимательный взгляд, еще один укол и я опять провалилась в черное безмолвие.

В этот раз вынырнуть из сна мне стоило многих усилий. Тяжелые веки никак не хотели подниматься. Тупая боль в руке билась пойманной злобной зверушкой. Мне казалось, что я слышу какие-то голоса, но, может, они были всего лишь плодом моего затуманенного лекарствами воображения? Не знаю, сколько времени я боролась с полузабытьем, носознание постепенно возвратилось ко мне.

С большим трудом я разлепила веки. Все тот же кабинет Шефа, только теперь окутанный вечерним сумраком, а я все так же лежу на диване в окружении подушек. Плотные шторы на окнах задернуты, лишь в небольшую щель виднелась полоска начинающего синеть неба.

Ремезов стоял возле окна и через эту дыру смотрел на пробегающие внизу трамваи. Мне была видна только его спина. Эта широкая спина с могучим разворотом плеч сейчас выглядела поникшей и очень усталой. Словно несла непосильное бремя.

Тишину нарушил резкий звук открывшейся двери, в полумрак кабинета ворвался холодный свет коридорных ламп, затем мужская фигура, казавшая сплошным черным силуэтом, шагнула в дверной проем. Не помню такого, чтобы кто-то без стука входил в кабинет Шефа. Даже высокие чины из министерств и аппарата президента, традиционно отличающиеся бесцеремонностью, и те стучали. Этот же визитер пару секунд постоял на пороге, привыкая к полумраку кабинета, затем уверенным шагом направился к креслу.

— Зачем ты пришел? — глухо спросил Шеф. В его голосе рвалась наружу с трудом сдерживаемая ярость. — Извиниться?

— Нет, извиняться я не буду, я просто хочу, чтобы между нами не было недопонимания.

Голос показался мне знакомым, даже очень.

— Ты это называешь недопониманием!? — теперь к ярости добавился нескрываемый сарказм.

Ремезов резко отстранился от окна. Два стремительных шага — не растерял Шеф форму с годами — и полковник уже стоял возле посетителя, грозно нависая над ним. Мне даже показалось, что сейчас он схватит за ворот незваного гостя, выдернет из кресла и вышвырнет его вон.

— Сегодня по твоей вине я лишился двух лучших людей! У одного ребенок только родился…

— Да полно! Я тебе всегда говорил — никогда не сближайся с подчиненными. Это расходный материал. С нашей стороны сегодня тоже были потери.

Мне было видно, скольких трудов стоило Шефу сдержаться, как он молча сжимает и разжимает кулаки. Визитер же, судя по голосу, был спокоен.

— Ты сам виноват, — невозмутимо заметил он. — Я тебя вчера предупредил — отзови своих людей, теперь это наше дело. Но ты по-прежнему путался под ногами. Собственно, дело ab initio[6] было нашим, ты напрасно встрял, amicus meus[7].

И тут я поняла, кто нанес непрошенный визит. Латынь, вставляемая к месту и не к месту, запах дорогих сигар… Это был Советник.

— У меня приказ, — неприятным голосом проговорил Шеф.

— Semper fidelis[8], — презрительно выплюнул Советник. — Можешь подтереться этим приказом. Один звонок и его нет. Если бы этот паникер Верховский не обделался от страха и не побежал докладывать куратору, вместо того чтобы сразу позвонить мне, этого приказа и вовсе бы не было. Как и тебя в этом деле.

Полковник молча отошел к окну.

— Изволь, — пожал плечами Советник. — Завтра утром получишь официальное уведомление. Я последний раз тебе говорю — не путайся под ногами. Больше предупреждений не будет. Causa finita est[9].

— Это угроза?

— Думай как хочешь. А впрочем, да, угроза. Мои партнеры…

— Лучше скажи хозяева, — небрежно бросил Ремезов.

— Пожалуйста. Пусть будут хозяева, у каждого из нас есть свой хозяин и каждый из нас является чьим-то хозяином. Мои хозяева, — Советник голосом выделил последнее слово, — творцы истории, и я горжусь, что служу им. А они крайне недовольны в последнее время. И прежде всего недовольны действиями российских спецслужб. Более того, и сейчас наблюдая за вами, они испытывают беспокойство.

Ремезов по-прежнему молча смотрел в окно. Советник достал из кармана пиджака сигару, повертел в руках, но курить не стал.

— Все очень серьезно. Очень, — проговорил он. — Де-факто мир сейчас на грани войны…

— А когда-то было по-другому? — вскинулся Шеф. — Мир всегда, если не на грани войны, так по уши в войне. И все благодаря твоим хозяевам. Стравливают белых и черных, северных и южных, кроят земной шар по своему усмотрению…

— Ты не понял! Я говорю не об управляемых конфликтах, а о хаосе, катастрофе, которая нас всех скоро захлестнет, и в которой частично повинен ты своими некомпетентными действиями, в том числе и сегодняшними.

Странно, но в голосе Советника не чувствовалось привычной уверенности. Наоборот, мне казалось, что он говорил взволнованно, искренне.

— Это твои хозяева привели мир к катастрофе, к бесславному финалу, — парировал полковник. — Это по вашей вине мы все сейчас в глубокой заднице, которой вы дали красивое название — глобальный мировой кризис.

— Идеалист, — с сожалением проговорил Советник, раскуривая сигару. — Глупый идеалист. Не добавили годы тебе ума. Нет никакого кризиса. Ни экономического, ни идеологического, ни цивилизационного. Все эти так называемые кризисы придуманы для вас. Это специальная информационно-психологическая операция. Так тебе понятнее? Надо же таким как ты объяснить грядущие глобальные изменения в мире. Вы живете проектами, вам создают виртуальную реальность, и вы в ней существуете. Венецианская республика, Ганза, Петровские реформы, Третий Рейх, Советский Союз — это все проекты, одни более успешны, другие менее, но я сейчас не об этом…

— Все ваши проекты показали несостоятельность. Закат цивилизации — вот к чему вы пришли. Ваш главный проект — Библейский — терпит крушение, клиническую смерть.

— Ну какое крушение? Ты меня удивляешь! Опять выдаешь желаемое за действительное. Библейский проект, как ты его называешь, не успешен? Чушь! Отработать почти без единого сбоя две тысячи лет — это, по-твоему, разве не успех? Что же тогда ты назовешь успехом? Но все рано или поздно приходит к своему завершению, даже самые успешные проекты. Необходимо движение, смена парадигм. Но тебе никогда это было не понять.

Шеф презрительно фыркнул и ответил что-то резкое, что именно я не расслышала. Но, видимо, сказал он что-то крайне обидное, раз Советник вдруг разом потеряв свою вальяжность, вскочил с кресла и отпустил ответную колкость.

Я лежала и слушала их ругань и препирательства. В обычной ситуации Ремезов, конечно же, выставил бы меня за дверь, но сейчас он этого не делал. Забыл обо мне? Думал, что я сплю? Так от их воплей и мертвый проснется. Так почему не сказал Советнику, что они не одни в кабинете? Неужели полковник хотел, чтобы я все это услышала? Вряд ли. Или дело зашло так далеко и ситуация настолько плоха, что уже все равно — услышу я что-нибудь сверхсекретное, не услышу — все одно: закат, крах и финиш. Acta est fabula[10]!

Черт! Я уже как Советник заговорила.

Узнала я многое, правда, поняла далеко не все. Что-то касалось дел давно минувших, о которых я ничего не слышала, иные полунамеки я просто не поняла. Например, что это за замок Грюйер, одна фотография которого стоила жизней нескольким людям? И что представлял собой эксперимент «Вселенная-25»? Упоминался и визит патриарха в Антарктиду, который они почему-то связывали с неким артефактом, вывезенным из Саудовской Аравии.

Единственный, о ком я имела представление, был некий разработчик искусственного интеллекта. Весь последний год Шеф пристально наблюдал за этой компанией, особенно, когда она подмяла под себя лучших специалистов в этой области из России, Японии и Индии, а затем вдруг полностью засекретила свои исследования и перевела счета в оффшоры. За подобной скрытностью всегда торчали уши военных, но не в этот раз. Здесь, наоборот, прослеживалась связь с крупными производителями смартфонов. Всеми сразу. И именно это больше всего и беспокоило Шефа.

Довольно часто полковник с Советником упоминали некое событие, случившееся в СССР в 1935 году. Но сколько я не напрягала слух, ничего конкретного не услышала, только идущее рефреном «тогда обошлось».

Задумавшись, я отвлеклась.

— 24 июня вам не простят никогда, — тем временем говорил Советник.

— Я к этому не имею отношения, — буркнул Шеф.

— Еще бы ты к этому имел отношения! Но вы проморгали момент. А теперь, вместо того, чтобы расчистить то дерьмо, в которое вляпались, еще и норовите усугубить ситуацию. Вы зарываетесь. Вас сотрут. Просто сотрут с лица истории. Скоро. А вместе с вами и всю страну. Всех тех простых людей, о которых ты так печешься. Ты этого хочешь? Тебе напомнить, что бывает с теми, кого списывают со счетов? Писарро еще не отплыл, но корабль уже стоит под парусами.

Писарро? Знакомое имя, что-то из истории Америки? Или нет?

— Мы не столь наивны и доверчивы, — усмехнулся Шеф. — Мы можем показать зубы.

— Пф! — фыркнул Советник. — Зубы! Нет у вас зубов! Ты устарел. Устарел, как и ваше оружие Судного дня…

— А что насчет оружия для дня после Судного дня? — вновь усмехнулся Ремезов.

— Вы не посмеете… — начал Советник и вдруг зашелся в кашле.

Отбросив сигару, он судорожно схватился за шею, пытаясь ослабить галстучный узел.

— Бросил бы ты курить, — устало проворчал полковник, доставая из холодильника минералку и протягивая ее Советнику. — Рак заработаешь.

— Не успею, — презрительно выкашлял тот. — Мы все скоро умрем и не от рака — взлетим на воздух, превратимся в радиоактивную пыль, если в самое ближайшее время не восстановим управление.

— Мы? Ты же всегда уверял, что твои хозяева не допустят массового ядерного удара на Земле. А на случай локальных конфликтов у всех вас приготовлены личные норки на островах подальше от берегов Европы и Северной Америки. Что-то изменилось?

В голосе Шефа слышались саркастические нотки.

— Если начнется хаос, то не помогут ни норки, ни острова, — Советник наконец-то откашлялся и вновь задымил сигарой. Бутылку с водой он презрительно проигнорировал. — Обезьяна с гранатой — знакомо выражение? Как думаешь, что может быть хуже? Только испуганная обезьяна с гранатой. Ты вообще в курсе новостей? Они же там от страха с ума посходили, старушка Елизавета призывает готовиться к Армагеддону, президент США объявляет всеобщую мобилизацию, финансовые воротилы сливают акции и прыгают в окна небоскребов, рынок трясет как ветхий лист под шквальным ветром. Папа с патриархом, словно пара испуганных котят, забывших свои мелкие распри, жмутся друг к другу. Элита, как они себя величают, сейчас будто детский сад без воспитателя, они же чувствуют, что над ними нет сильной руки. Они словно испуганные дети без присмотра — боятся сами себя. Одно неловкое слово, резкое движение, неважно с чьей стороны, и начнется хаос. Не выдержат у кого-то нервы, и протянется шаловливая ручонка к ядерной кнопке, а схватить-то за руку нынче некому.

В кабинете повисла тишина, только было слышно тяжелое с всхлипами дыхание Советника — этот монолог дался ему нелегко.

За окном тихо позвякивал трамвай, где-то на улице орали коты. Городская жизнь шла своим чередом, не ведая о грядущих опасностях.

— Антон, — Советник впервые назвал полковника по имени. — Дело действительно очень серьезно, нам нужен этот мальчик и нужен живым. Я не прошу у тебя помощи, я прошу не мешать.

Он положил на стол потухшую сигару и тяжело поднялся с кресла. Слова Шефа застали его на полпути к двери:

— Феликс, а как все-таки было бы хорошо, если бы мы могли сбросить со своей шеи это ярмо. Ты никогда не задумывался об этом? Может, сейчас у нас тот редкий, если не единственный, шанс?

Советник замедлил шаг, потом покачал головой, словно отгоняя от себя пришедшею в голову мысль, и вышел из кабинета.

Проводив взглядом закрывающуюся за Советником дверь, Шеф резким движением свернул крышку со стоящей на столе бутылки и жадно присосался к горлышку. Потом повернулся в мою сторону.

— Многое услышала?

Притворятся, что я сплю, больше не имело смысла. Я села, закутавшись в плед, и осторожно водрузила больную руку на подушку.

— Многое, — кивнула я. — Только поняла далеко не все.

Ремезов внимательно посмотрел на меня и, задержавшись взглядом на повязке, осведомился:

— Как рука? Болит?

Я молча помотала головой. Боль, ненадолго напомнив о себе, уже успокоилась.

Шеф пригладил седой ежик волос.

— Ну, спрашивай, — наконец нехотя разрешил он.

— 24 июня — это день, когда был убит Давыдов. Советник его смерть имел в виду, когда говорил, что нам не простят? Я и раньше подозревала, что убийство Давыдова — не простая бытовуха.

— Да. Стрелявший принадлежал к нашим спецслужбам, — неохотно подтвердил Ремезов. — Но не спрашивай, чья эта была операция. Детали я все равно не знаю.

Ладно, попробуем зайти с другой стороны.

— О какой катастрофе говорил Советник? Почему мир сейчас на грани войны? Почему грядет хаос? Каким образом здесь замешан Андрей? И вообще, как связаны Андрей и Давыдов? Если вообще связаны?

Вопросы, словно бусины, нанизывались на нитку один за другим, но все, что я услышала в ответ, было:

— Да уж… Гм…

— Зачем приходил Советник? Не поболтать же с вами о кризисе?

— А если и поболтать? Мы знакомы очень давно, со школы, даже дружили когда-то. Очень давно, правда. Но так уж сложилось, что оказались по разные стороны баррикад.

Ну а на этот вопрос я тоже не получу ответа:

— Почему Егор хотел убить Андрея?

— Убить?..

Неужели я смогла удивить Шефа?

— Нет, не думаю… — задумчиво протянул полковник.

— Но я сама сегодня видела, как он стрелял в Андрея! — возмутилась я.

— Задержать он его хотел. Не мог допустить, чтобы такой опасный, э-э-э… — Ремезов замялся в поисках подходящего эпитета.

Почему бы просто не сказать «человек»? Но назвать Андрея человеком полковник по каким-то причинам не мог. Потому что Андрей, по мнению Шефа, больше не принадлежал к людям?

— Видишь ли, хозяева Советника крайне редко лично вмешиваются в нашу жизнь. Известно всего лишь несколько случаев…

— Да, я в курсе. Егор просветил.

— Ну, тогда ты и сама должна понимать. Крылов — это редкий шанс понять, что замышляют хозяева Советника. Обычно мы узнаем об их вмешательстве постфактум, если вообще узнаем. И так уж получалось, что их действия никогда не шли на пользу нашей стране.

Я молчала, предоставив ему возможность выговориться.

— Игра на упреждение. Знаком такой термин? Мы давно держим под наблюдением Санаторий и Верховского, но делали это всегда крайне деликатно. Когда же была получена информация о визите Советника, и не просто визите, а спецзадании с самого верха управления, наше внимание стало более пристальным. Пропажа Крылова и расследование, которое нам удалось оттянуть на себя, — редкий шанс получить доступ в святая святых, а уж заполучить «пропажу» и изучить его — значит, в кои то веки не только оказаться в курсе планов закулисы, но и сыграть на опережение. Ты даже представить не можешь…

Шеф прервал фразу на середине, устало потер виски и подвел черту под разговор:

— Так что не думаю, что Егор стрелял на поражение.

Полковник как всегда был убедителен и логичен, только почему моя интуиция при этом кричала, что это не вся правда? Вернее, полуправда и умолчание, которые, как известно, хуже лжи.

Отчасти из-за опустившихся сумерек, отчасти из-за разговора с Советником, отнявшим у него много душевных сил, Шеф не заметил скептического выражения на моем лице. Все его выверенные, логичные, строгие как линейка первоклассника и непрошибаемые как бетонный забор, аргументы были бы действенны для мужской логики, но меня они не убедили. Ходить дальше вокруг да около не имело смысла. Или полковник ответит на прямой вопрос, или оставит меня дальше сомневаться в компании с моей интуицией.

Ну что ж, придется прибегнуть к женской хитрости. Я скривилась, схватившись за больную руку.

— Болит? — в голосе Шефа чувствовалось участие.

— Да, — я поморщилась еще раз. — Хотя рана не серьезная, но болит чертовски. Если бы не Андрей, все было бы гораздо хуже. Вплоть до того, что мы бы сейчас не разговаривали. Он меня сегодня спас. Понимаете?

При упоминании Андрея полковник поморщился, но промолчал.

— Что сегодня произошло до инцидента в подвале? Откуда Егор, Демин и гориллы Советника узнали, что там окажется Андрей? Почему вы считаете Андрея опасным? Что я не могу представить, как вы выразились ранее?

Шеф опять поморщился, посмотрел на окно, как будто бы оно могло вывести его из затруднения — не рассказывать того, о чем он говорить не хочет, но потом нехотя начал.

…Наш оперативник засек Андрея недалеко от больницы. Он в точности выполнил приказ: немедленно сообщил об обнаружении, установил наблюдение и не стал задерживать Крылова. Парень направлялся к моргу, и опер аккуратно следовал за ним на некотором отдалении.

Трудно сказать, что произошло. То ли люди Советника сами засекли Крылова, то ли их насторожил Демин, стремительно сорвавшийся из реанимации, но они также взяли след. И совершили ошибку — попытались задержать мальчишку. А за ними следом ту же ошибку совершил и Демин, который не мог позволить, чтобы разрабатываемый объект достался противнику. И эта ошибка стоила им всем жизни.

А ведь парень даже ничего не делал. Только бросил мимолетный взгляд в их сторону. И вот результат: Демин и люди Советника, опытные оперативники, прошедшие долгую выучку, отброшены невидимой силой, смяты и сломаны, словно окровавленные тряпичные куклы. Ну а дальше ты и сама знаешь…

— Поверь, он очень опасен, — добавил Шеф. — Если бы решал я, я бы его просто уничтожил. Это Верховский хочет изучать его. Это Егор надеется, что с его помощью раскроет планы закулисы. Это ты жалеешь его. А я так просто считаю, что столь опасному существу не место в нашем мире. Ну а теперь поезжай домой. Я вызову машину.

* * *

Дома я наконец сменила окровавленную блузку на старую мягкую пижаму. Рука почти не болела — сильными же аналгетиками накачал меня Егор.

Егор!

Я вновь вспомнила широкую улыбку, синие глаза, спадающую на лоб непослушную челку. Все мое существо говорило мне, что он хороший, правильный парень, не способный ни на что дурное. Но что стоит женская интуиция, когда дело касается таких вот красавцев? Сколько таких милых, обаятельных парней с выучкой профессиональных убийц, не дрогнув ни единым мускулом, отправят на тот свет любого, если решат, что так будет правильно. Если есть приказ.

И что потом? А потом Андрея словно подопытное животное начнут изучать. Препарировать. Исследовать. Только уже не в лаборатории Верховского, а в другом, столь же секретном и столь же мерзком месте. Во имя некой абстрактной цели. Прикрываясь высшими интересами. Что для них жизнь какого-то парня, которого они и за человека не считают, по сравнению с высшими интересами?

И еще мне не давала покоя мысль о том, как связан Андрей с Давыдовым. Все несчастья Андрея начались 24 июня — в день смерти Давыдова. Нет, это не простое совпадение. Попутно возник другой вопрос — а зачем вообще кому-то нужно ликвидировать этого артиста? Пусть и мегапопулярного. История, рассказанная телевизионной передачей, — обычная мыльная жвачка для домохозяек и обывателей — меня не убедила в своей правдивости. «Двадцатка» же, прослушанная в автомобиле, вообще могла заинтересовать только малолетних даунов с атрофированными компьютерными играми мозгами. Вспомнив нелепые вопросы радиопередачи, я улыбнулась. А вот что думают о Давыдове интеллектуалы или мнящие себя таковыми — это было бы интересно узнать.

Я набрала в Гугле «Иннокентий Давыдов». Хорошо, что мне подстрелили левую руку, а то справиться с компьютерной мышкой было бы гораздо труднее. Больше восьми миллионов ссылок. Очень много. Я знала, что Давыдов популярен, но никак не думала, что настолько. Форумы, соцсети, буквально каждый сайт, каждая страница кричала о Давыдове.

Пожалуй, стоит к нему приглядеться попристальнее, — подумала я, рассматривая на многочисленных фото улыбающуюся физиономию с микрофоном в руке. Попутно я нашла информацию о визите патриарха в Антарктиду в 2016 году, о «Вселенной-25», оказавшейся всего лишь научным экспериментом над мышами, и о некоторых других событиях, упоминаемых Советником и Шефом.

Блуждание в интернете, особенно, когда толком не знаешь, что искать, — дело не быстрое. Я заварила крепкий чай, сделала пару бутербродов и подтащила к столу кресло — теперь можно пускаться в долгое плавание по форумам.

Однако прошло не так уж много времени, прежде чем я поняла: практически везде обсуждалась одна и та же информация. Этот небольшой текст появился в сети 25 июня — на следующий день после гибели Давыдова, и затем, словно снежный ком, принялся гулять по интернету, обрастая все новыми и новыми подробностями и комментариями. Я нашла самое первое сообщение от пользователя с ником Hidden Hand, а также вытащила из кэша версию с удаленными комментариями, заинтересовавшими меня.

* * *

Hidden Hand

Я — потомок древней правящей династии. В определенные моменты времени согласно законам нашего Создателя членам Семьи предоставляется возможность выйти на связь со своими подданными, чтобы те могли задать им вопросы. Такая возможность была предоставлена вам осенью 2008 года. Отвечая на ваши вопросы на форуме Above Top Secret, я исполнил свой долг. Фамильные клятвы запрещают мне делиться с подданными информацией в другие моменты времени. Однако сегодня я сознательно иду на клятвопреступление. Я полностью отдаю себе отчет о последствиях своего поступка. Все игры в жизни определяются правилами.

Я пришел, чтобы сказать вам: 24 июня вы убили посланца вашего Создателя. В своей безграничной любви Он сделал вам божественный подарок — направил к вам высокую душу, но вы не приняли дар.

Для тех, кто все еще теряется в догадках, я говорю об Иннокентии Давыдове. Неужели вы не ощущали рядом с ним присутствие Создателя? Неужели на его концертах вас не переполняли восторг и любовь, которых уже давно нет в православных соборах и католических храмах, в мечетях и синагогах, в буддийском дацане и зороастрийском аташкаде? Неужели в те мгновения, когда звучал его голос, вас обошло стороной чувство единения с Вселенной и желание совершить нечто великое? И разве те редкие чудеса, что еще случаются в нашем донельзя рациональном и сумасшедшем мире, не происходили в те мгновения, когда звучала его музыка?

Но вы опять убили его.

Почему опять? Потому что такое уже бывало, и не раз. Кришна, Митра, Озирис, Адонис, Дионис, Орфей, Иисус…

Все они приходили в этот мир, чтобы нести добро и красоту. Когда Аполлон брал в руки кифару, дикие звери выходили из леса, очарованные его игрой. Львы и пантеры мирно ходили между коровами и овцами, оленями и сернами. Спокойствие и радость царили кругом. Когда Кришна играл на своей флейте в духовном мире, то его озорная музыка проникала через все мыслимые и немыслимые границы, распространяя свое влияние по всему мирозданию. Ее звучание тревожило умы всех живых существ. Все они начинали беспокоиться и искать смысл жизни. Орфей пением и игрой на лире очаровывал даже богов. После смерти Эвридики он спустился в подземное царство и пленил своим пением Аида и Персефону настолько, что они согласились вернуть Эвридику.

И что с ними стало? Кришна погиб из-за проклятия, Озирис убит Сетом, Диониса растерзали титаны, Орфея — злобные ведьмы, Иисус принял смерть на кресте… И вот теперь Иннокентий Давыдов.

Вы сделали это снова, и снова лишили себя возможности изменить этот мир к лучшему.

Комментарии:

Medved

Ну ты даешь, чувак! Давыдов, конечно, был крутым, и мне очень жаль, что его убили, но посланец Бога?.. Мессия?.. Так мы скоро договоримся до того, что и Коля Басков с Филей — подарок мироздания, который мы должны со смирением и благодарностью принять.

Iro4kin

А мне нравится мысль, что Кеша Давыдов бог! J Красив, как бог, талантлив, как бог, так почему же не бог тогда? J

Partizan

Яростно плюсую! Мне всегда казалось, что он необычный человек. Жаль, ушел рано, столько мог бы еще сделать!

Selena

Поддерживаю! Как же он мне нравился! Жаль, что мы больше не сможем его увидеть L. Каким же пустым стал мир без него! Пусть земля ему будет пухом L

Iro4kin

Почему не сможем? Остались записи, фильмы. Смотри сколько хочешь! J

Selena

Записи не то L Они никогда не передадут атмосферу его концертов. Разве можно запечатлеть чудо? Его можно только ощутить.

Skiff-89

Да, чудеса там, говорят, встречались.

Monk

Точно. Сам я на его концертах не был, в мою деревню он не приезжал — много чести, но приятель пару лет назад в Москве был на концерте. Рассказывал, что туда привозили всяких больных-убогих, даже на каталках. Вроде даже обратно кто-то на своих ногах ушел.

Iro4kin

А мне рассказывали, что однажды от его песни даже покойник ожил.

Ottuda…

Эй, Десница, ты позабыл английский и теперь пишешь по-русски?

Hidden Hand

Русский, как и английский, для меня не родной язык. Русский выбран потому, что целевая аудитория, к которой обращены мои нынешние слова, говорит на этом языке.

Ottuda…

Десница, раньше ты утверждал, что не можешь просто так раздавать информацию, ибо это нарушит какой-то там закон Свободы Воли и наше право «не знать». Сейчас ты уже так не считаешь?

Hidden Hand

Исключительные обстоятельства. Промолчать было бы хуже.

Ottuda…

Для кого хуже?

Hidden Hand

Для вас.

Ottuda…

Ты так заботишься о нас? И почему я тебе не верю?

Hidden Hand

Это твое право. Я не обязан ничего тебе доказывать.

Karma07

Давыдов — бог? Ха! Пока не воскреснет — не поверю!

Redut

А я не верю, что он умер. Мне кажется, что он жив.

Iro4kin

Конечно жив, только в другом мире.

Hidden Hand

Смерть — это всего лишь отбрасывание материальной оболочки, тела. Дух жив, и он здесь. Он никуда не ушел. Если вы нуждаетесь в нем, хотите, чтобы он вел вас дальше, достаточно попросить Создателя. В своей безграничной любви и мудрости Создатель может явить чудо.

Karma07

Неужели нас ждет воскрешение из мертвых? Запасаюсь попкорном J

Hidden Hand

Современные технологии позволяют многое. Я верю, что так или иначе, вы еще встретитесь. В этом мире и в вашей жизни. Возможно, очень скоро.

Courvoisier

Обычно боги приходят в наш мир не просто так, а с какой-то целью и в определенные переломные моменты истории человечества. Если я прав, то какова особенность нынешнего момента?

Hidden Hand

Если очень коротко, то все современные религии перестали отвечать требованиям времени. Церковь превратилась в крупнейшую финансовую корпорацию, священники не только не служат образцом благочестия, но и порой являются аморальными и безнравственными людьми. Из церкви ушла вера, живое слово, она отвернулась от человека. Невозможно идти к Свету, перешагнув через человека.

Courvoisier

Если Давыдов бог, то каков он? Боги были разные — миролюбивые и воинственные, добрые и гневливые.

Hidden Hand

Мне не нравится термин «бог». Он, как и все вы, частица Создателя. Если вы слышали его песни (если вы здесь, то наверняка слышали), то сами можете ответить на свой вопрос.

Antidot666

По-моему, запахло нью-эйдж…

Hidden Hand

Ты ошибаешься.

Partizan

А я вот не верю, что Давыдова застрелил какой-то алкоголик из ревности. Опять нам норовят скормить вранье. Доколе?!

Volchonok

Думаешь, это власти? Зачем им это? Давыдов ведь не лез в политику властей.

Partizan

Ну и что, что не лез? Тальков тоже не лез. И Гагарин не лез. А еще раньше не лезли Есенин, Маяковский, Лермонтов, Пушкин…

Volchonok

Да, поэт в России больше чем поэт.

Hidden Hand

Если под властями вы подразумеваете Кремль, то это не они.

Partizan

Заинтриговал прямо. Так кто же?

Hidden Hand

Это была операция спецслужб РФ.

Volchonok

А им это зачем?

Hidden Hand

Без комментариев.

Arina

Десница, почему ты говоришь, что виноваты все мы? Я в него не стреляла и себя виноватой не считаю.

Hidden Hand

Те, кто молча смотрел на страдания Христа, тоже не считали себя виноватыми.

Terra03

Не знаю, кто такой Давыдов, но не бог, это точно. Может, просто обыкновенный распиаренный артист? Или проект властей для оболванивания населения? Или агент мирового правительства? Выберите сами, что вам больше по вкусу.

(удалено модератором)

Medved

Ты чего несешь, трутень?!

Terra03

А что вы вообще знаете о Давыдове? То, что вам говорят о нем со страниц газет и экранов телевизора, — полное вранье. Я вообще думаю, что такого человека в реале не существует.

(удалено модератором)

Karma07

Ты что-то знаешь? Или просто так языком мелешь? Есть что сказать — говори!

Terra03

Легко. Во-первых, биография Давыдова — полное вранье. Никакой Иннокентий Давыдов в названную дату не рождался и не жил ни в одном городе на Алтае. Во-вторых, в возрасте 12 лет в соответствующий год никто с таким именем не переезжал из РФ на ПМЖ в Израиль. Он не служил в армии США, не учился ни в одном американском колледже и университете. То же самое и с его «родителями»: таких людей не было ни в РФ, ни в США.

(удалено модератором)

Karma07

А ты проверял?

Terra03

Да, проверял. Сам летал на Алтай, лично смотрел архивы, а в Америку и Израиль посылал запросы.

(удалено модератором)

Medved

Ага, так тебе и ответили из полиции Штатов!

Terra03

Ответили. Вы удивитесь, но на юридически грамотно составленный запрос они всегда отвечают.

(удалено модератором)

Terra03

Кстати, про чудеса на концертах тоже полное вранье. Случая с воскресшим покойником не было, даже аварии той не было. Джон Вулфорд, американский журналист, подробно занимался этим вопросом. Джон был убит два года назад. Также, как и еще трое журналистов, копавшихся в прошлом Давыдов. Я проверял несколько случаев якобы исцеленных на концертах у нас в РФ, тоже враньем оказалось.

(удалено модератором)

Redut

Да кто ты такой, чтобы втаптывать в грязь имя человека, мизинца которого не стоишь!

Terra03

А ты уверен, что этот человек существует? Что его не придумали для оболванивания населения или каких-то иных не очень понятных целей?

(удалено модератором)

Redut

А ты существуешь?

Terra03

Я существую J Я журналист. Мы собирались делать цикл репортажей о Давыдове. Издание афишировать не буду. Когда наверху узнали, что мы наводим справки о Давыдове, зарубили все.

(удалено модератором)

Redut

Ну и правильно, что зарубили. И тебя надо было уволить нафиг. Урод!

Iro4kin

Имей уважение к великому человеку! Хоть сейчас не надо лить грязь!

Medved

Брысь с форума, недоносок!

Terra03

(бан)

* * *

И вновь мне приснился Андрей. Он куда-то вел меня, держа за руку. Говорил какие-то слова, но я их не запомнила, а может, и не поняла. Заметила только, что мы проносились сквозь неведомые пространства, двигаясь все дальше и дальше, пока, наконец, не уперлись в стену. Стена была повсюду, ее невозможно было ни обойти, ни окинуть взглядом, она вздымалась ввысь и терялась далеко внизу. Древняя, из изъеденных временем огромных каменных блоков с неведомыми символами, напоминающими сразу все давние письмена, но от старости не ставшая менее прочной, она не пускала нас дальше.

Андрей пытался втолковать мне что-то насчет душ, которых тут держат взаперти, но я его не слушала. Меня беспокоила эта стена. Почему-то я считала — во сне редко такое бывает — что ее здесь не должно быть. И словно в подтверждение моих мыслей Андрей принялся разбирать эту стену. Блоки и камни летели во все стороны, но образовавшаяся дыра тут же затягивалась. На место вывалившегося блока сразу вставал новый.

Я принялась помогать Андрею. У меня получалось не так споро, но вместе мы все же пробили дыру. И я чувствовала, что Андрей был мне благодарен.

День пятый

Истина где-то рядом

По сложившейся в последние дни традиции меня разбудил рингтон моего мобильника. С трудом разлепив веки, я провела рукой по коврику возле кровати — настойчивая мелодия доносилась оттуда.

Есть.

Почему-то я была уверена, что звонит Егор, но меня ждало разочарование.

— Это Роман. Вы помните меня?

Я молчала, собираясь с мыслями. Бессонная ночь в интернете после ранения, изрядно сдобренная обезболивающими, не способствовала умственной активности. По уму вчера надо было завалиться спать, а не ползать по форумам, но сделанного не воротишь.

— Я друг Андрея, вы обещали статью написать. Я хотел узнать, как продвигаются дела, — напомнил о себе голос в трубке.

— Да, конечно, все материалы я передала в редакцию, но публикация зависит не от меня.

Я уже проснулась настолько, чтобы почувствовать, как уши постепенно наливаются краской. Опять мне пришлось врать!

— Это хорошо. Думаете, напечатают?

И почему мне кажется, что спросить он хотел вовсе не это? Вопрос о статье — всего лишь предлог, чтобы начать разговор. Не нужна ему никакая статья, а нужно совсем иное. И хотя Роман был далеко, я чувствовала, что он очень хочет что-то мне сказать и никак не решается на это. Еще меня тревожили странные звуки, прорывающиеся в разговор. А я никак не могла толком проснуться, чтобы сформулировать наводящий вопрос.

Наконец он решился.

— Я не знаю к кому обратиться. Может быть, вы сможете помочь? Может, посоветуете что-нибудь?..

Подавив очередной зевок, я подбодрила его:

— Конечно. Всем, чем смогу.

Я почти видела, как он набрал полную грудь воздуха и выпалил:

— Я сейчас с мамой Ники, мы ходили вместе с ней в больницу. Она считает, что вместо Ники в палате лежит другая девушка.

Странные звуки стали громче, и я поняла, что рядом с Романом сдавленно рыдает женщина.

— Но…

— Да-да я знаю, это звучит нелепо, — заторопился Роман. — Вы можете подумать, что… Но Ирине Матвеевне удалось пробраться в палату, когда медсестра вышла. Она уверена, что в реанимации лежит не Вероника. Эта девушка выше ростом, у нее нет родинки…

— Стоп.

Я наконец справилась с зевотой.

— Вы сейчас в больнице? Никуда не уходите. Я буду через полчаса. Там и поговорим! — выпалила я и бросилась одеваться.

Джинсы, блузка с длинным рукавом, скрывающим повязку на руке, рюкзачок, в который к обычному содержимому добавился пистолет из ящика стола.

Те десять минут, на которые я опоздала, ушли у меня на созерцание в зеркале мегеры с опухшим лицом и всклокоченными волосами, а также попытки превратить эту страхолюдину в нормального человека. Увы, безуспешные. Я всегда завидовала людям, которые могут провести всю ночь на ногах, а утром выглядят безупречно.

Через сорок минут я уже торопливо шагала по больничному дворику. Было по-утреннему нежарко. Скамейки пустовали — больные находились на процедурах и осмотрах. Лишь одинокая кошка, как и прошлый раз, лениво пробиралась по траве, следуя одной ей ведомым маршрутом. Я машинально посмотрела на скамейку, где впервые увидела Андрея, но его там, конечно же, не было.

Романа я нашла дальше, почти у самого входа в больничный корпус. Он обнимал за плечи худенькую женщину, горько рыдающую в платок. Узкие плечи, обтянутые серой шалью, судорожно вздрагивали. Из наскоро заколотого пучка волос выбилась седая прядь и теперь падала ей на лицо, но женщина не обращала на нее внимания. Как и на то, что зеленая вязаная кофта совсем не подходит к малиновым кроссовкам.

Роман гладил женщину по спине и шептал на ухо что-то успокаивающее. Если бы я была художником, то запечатлела бы их на холсте: вот они — горе и сочувствие в истинном виде — пиши с натуры, ничего не домысливая. Но я не художник. И не обычный сочувствующий. Я не имею права раскисать. Поэтому я уселась рядом и включилась в работу.

— Как хорошо, что вы пришли! — обрадовался Роман. — Просто я не знаю к кому обратиться. Понимаете…

Он замялся, беспомощно поглядывая на свою соседку.

— Ирина Матвеевна давно подозревала, что в палате лежит не Ничка, и уже однажды пыталась поговорить с врачом, но ей, конечно же, не поверили. Ее тут же накачали каким-то сильным лекарством, после которого она неделю в себя прийти не могла, а потом еще и направили к психиатру. Поэтому она и молчала.

— А тебе тоже кажется, что это не Вероника?

— Я не знаю, — растерялся Роман. — Меня же не пускают в реанимацию. Но Ирина Матвеевна не сумасшедшая. Не верьте, если вам будут говорить, что она от горя сошла с ума.

Женщина, наконец, подняла заплаканное лицо и на нем была написана такая бесконечная скорбь, что все мои душевные царапины и терзания последних дней показались сущей ерундой.

— Вы нам поможете? — спросила она.

— Постараюсь, — честно ответила я. — Но мне нужны факты.

— Так, — заторопился Роман. — Факты. Первое. К Нике никого не пускают, на нее можно смотреть только из-за стекла. Ее лицо все время закрыто бинтами. Это два. Ведь уже больше месяца прошло, неужели раны на лице до сих пор не зажили? В первые дни врачи давали противоречивую информацию о ранениях Вероники, путались, но потом, видимо, договорились. Это три.

— Пока все, что ты мне рассказал, это не факты, а конспирология, — я с сомнением покачала головой.

— А еще Ирина Матвеевна говорит, что эта девушка выше ростом, у нее другая форма рук, пальцы длиннее, ногти более вытянутые, у Нички ногти маленькие и круглые. И вообще она другая…

В этом деле накопилось уже столько странностей, что еще одна меня не удивляла.

— Ну, хорошо, допустим, больница выдает за Веронику какую-то другую больную, но зачем? — спросила я. — Ведь они это делают не просто так, должна же быть какая-то причин. И очень весомая. У тебя есть версия? И где тогда сама Вероника?

— Вы нам не верите, — горько сказал Роман.

— У меня есть фотографии, — вдруг хриплым, надтреснутым от слез голосом проговорила женщина.

Она порылась в сумочке и достала две фотографии, с которых на меня глядела улыбающаяся миниатюрная блондинка с ямочками на щеках. Легкий сарафанчик полностью открывал плечи и руки.

— Видите родинку на левой руке, на предплечье? А вот вторая, побольше, на груди. Я уверена, что у той девушки, которую выдают за Нику, этих родинок нет. Я ничего не могу доказать, но, поверьте, это не Ника! Я и раньше чувствовала, что моей доченьки больше с нами нет. Давно уже нет.

Женщина со всхлипом втянула в себя воздух, вытерла выступившие слезы и, глядя прямо мне в глаза, твердо сказала:

— Я не сумасшедшая.

Роман вновь успокаивающе приобнял ее за плечи.

Я взяла фотографии. Конечно, больничная койка не красит никого. Упитанный человек может превратиться в настоящие мощи, щеки с ямочками могут ввалиться, а кожа побледнеть или, наоборот, пожелтеть. Но родинки не исчезают. И все же я сомневалась:

— Но кому это нужно?

Ирина Матвеевна только горько покачала головой и уткнулась в платок.

— Я думаю, что все это как-то связано с Андреем, — встрял Роман. — Его же тоже в армию забрали…

— Стоп.

Я подняла руку, призывая Романа помолчать. Он так и застыл с открытым ртом. Меня уже пару дней терзала мысль, что я упускаю какой-то существенный факт, что-то мельком услышанное, но очень важное. И только теперь я вспомнила: ребята в воинской части тоже говорили, что Андрей сбежал после разговора о его девушке. Как там они сказали — «не Ника».

— Роман, ты звонил Андрею в часть, вы обсуждали это?

— Да, звонил, — удивился Роман. — А вы откуда знаете? Кто вы? Вы не из газеты.

Сказано это было утвердительным тоном.

Вот меня и раскрыли. Дальше притворяться журналисткой было бессмысленно и даже вредно — только потеряю доверие. И я потянулась к рюкзачку за своим удостоверением.

Рассказала я, конечно, далеко не все. Шалости доктора Верховского или перестрелка в больничном морге — это не для ушей обыкновенных людей.

Через час Роман с плачущей женщиной были отправлены домой, а мне предстояло нанести визит лечащему врачу Вероники. Но перед этим стоило зайти в морг — проверить версию, промелькнувшую в моей голове.

В вестибюле больничного корпуса, как всегда утром, было полно народа, однако моему наметанному глазу удалось выцепить наблюдателя. Он стоял именно в том месте, которое я и сама бы выбрала, если бы мне нужно было отследить входящих в корпус людей. Но раз прямо у входа мне уготована теплая встреча, значит, дальше будет еще горячее.

Поразмыслив немного, я решительно двинулась в сторону дальнего здания. Еще вчера я заприметила там магазин медицинской одежды и всяческой околоврачебной мелочевки. Через двадцать минут я была одета в голубую врачебную «пижамку». Обычно распущенные по плечам волосы я собрала в тугой пучок, а глаза спрятала за купленными там же очками с простыми стеклами. В этом прикиде я и сама не узнавала себя в зеркале, но для пущей конспирации на шее у меня болталась медицинская маска, за которой можно быстро спрятать лицо.

С некоторой опаской я вышла из лифта в длинный коридор морга. Здесь уже ничто не напоминало о вчерашней трагедии. Вымытый линолеум почти сверкал, кто-то очень старательный оттер кровь на стенах. Дверь лаборатории, на которой вчера алела широкая кровавая полоса, выглядела неестественно белой, зато в подвале тянуло запахом краски. И именно эта дверь, одна из всей дверной шеренги, сейчас была приоткрыта.

Из лаборатории быстро выглянул человек в белом халате, четкими движениями и цепким взглядом неуловимо напоминающий дежурившего в вестибюле наблюдателя. Лже-лаборант оценивающе мазнул по мне взглядом, но увидев обычную медицинскую сестричку, спешащую по коридору, расслабился и юркнул обратно.

Невольно оглядываясь по сторонам, словно из-за коробок и шкафов на меня могли наброситься вчерашние «гости», я дошла до морга. Там, к счастью, никого не оказалось — трупы не в счет.

Отлично. Значит, мне никто не помешает.

Я потянула за ручку холодильника, в котором покрывалось инеем тело Камиллы Неве.

Обе родинки — на плече и груди — были на месте. Как и белокурые волосы и ямочки на щеках. Зато медицинская карта, оставленная вчера на столе, исчезла. Но грош мне цена как специалисту, если бы я не запомнила фамилию хирурга, проводившего операцию. Как там его — доктор Залманов? Непременно наведаюсь. После того, как навещу отделение реанимации. Я вспомнила лечащего врача и его жидкую бороденку. Хорошо бы его за эту бороденку как следует оттаскать.

Сфотографировав тело, я отправила фотографии Ганичу с пометкой побыстрее разобраться с живыми, мертвыми и полумертвыми девушками. Хотя и без Ганича я была уверена в результате.

Решительным шагом я отправилась на отделение. Но не успела подняться на третий этаж, как меня догнала информация от Леонида. Все-таки он действительно гений! Потому что сделал то, о чем я и сама должна была догадаться — просмотреть записи «скорой». Десять минут потребовалось Ганичу, чтобы перекинуть мне нужные данные: обе пострадавшие во время стрельбы в концертном комплексе девушки на двух «скорых» были доставлены в одну и ту же больницу. Ту, где я сейчас и находилась. Из документов следовало, что Вероника Иртеньева получила многочисленные пулевые ранения спины, разрыв правого легкого, повреждения печени и правой почки, а Камилла Неве — пулевое ранение шеи и грудной клетки.

Но в больнице все было наоборот! Согласно медицинским картам, это заиндивевшая мисс Неве с многочисленными ранениями туловища спала вечным сном в холодильнике морга, а Ника цеплялась за жизнь в отделении интенсивной терапии. Права была мать Вероники, материнское сердце не обманешь.

Но когда же произошла подмена? И зачем?

Я нацепила на лицо маску и открыла дверь отделения реанимации. В боксе Вероники, вернее, уже лже-Вероники, дежурила медсестра. Причем, в других боксах личных сиделок не было.

В кармане моей врачебной куртки опять завибрировал телефон — Ганич прислал все, что смог отыскать по мисс Неве к этой минуте. Я вернулась на лестничную площадку, нашла укромный уголок и занялась чтением.

Итак, Камилла Неве оказалась гражданкой Великобритании, она действительно пересекла границу Российской Федерации 22 июня. Документы и виза в порядке. Цель визита — концерт Иннокентия Давыдова. Номер в той же гостинице, что и у Давыдова. Обратный билет в Лондон на 25 июня. К сожалению, на этом информация заканчивалась. Конечно, были еще странички мисс Неве в Инстаграмме и Фэйсбуке, на первый взгляд кажущиеся вполне правдоподобными, но их Ганич наградил презрительным эпитетом «липа». Некто, сварганивший эту халтуру на скорую руку, не думал, что ему придется иметь дело с нашим доморощенным гением. В интернете встречались и другие упоминания о Камилле, но для реальной девушки их было крайне мало. Мисс Неве не существовало. Это был фантом.

Ганич переслал мне копию ее паспорта. С фотографии на меня глядело миловидное личико с темными волнистыми волосами и выразительными черными глазами. Затем пришло смс: «Извини, но на этом пока все. Для идентификации настоящей личности не хватает данных».

Значит, придется их добыть.

Я вновь надела маску и с деловым видом шагнула к дверям отделения. Повертевшись на месте в поисках вдохновения, я заприметила тележку с бутылями физраствора.

То, что нужно!

Схватив бутыль и изобразив крайнюю степень занятности, я заглянула в интересующий меня бокс.

— Вас зав отделением просил зайти, — быстрой скороговоркой протараторила я. — Срочно!

Как только палата опустела, я была уже там и быстро прикладывала пальцы лже-Вероники к бутылке.

Чем это здесь пахнет?

В боксе витал знакомый, но совсем небольничный запах — смесь благовоний и свечного воска, более уместный в каком-нибудь восточном ашраме. Откуда он здесь? Хорошо бы еще размотать бинты — посмотреть на лицо девушки, но я боялась возвращения медсестры — привлекать к себе лишнее внимание не стоило.

Быстрый взгляд на медкарту, лежащую на столе. Операция проведена 24 июня, хирург Залманов. Опять Залманов!

Теперь поскорее переправить бутыль в лабораторию.

С трудом сдерживая себя, чтобы не пуститься бегом, я направилась к выходу.

На лестнице курили и сплетничали медсестры. Я уже собиралась пройти мимо, но услышанное заставило меня замедлить шаги.

— Представляешь, они ночью проводят какие-то ритуалы. Настоящая магия. Свечи, огонь, заклинания, — говорила высокая темненькая девчушка.

— Вам что-то нужно? — заметив меня, осведомилась другая, пониже и корпуснее.

— Ой, девочки! Вы так интересно рассказываете! Вы же с интенсивной, да? — затараторила я, изображая глупышку-медсестру. — У нас на гинекологии обсуждали ваши магические ритуалы, но я не поверила. Разве в больнице может быть такое? Я думала, доктор меня разыгрывает, клеится ко мне со своими небылицами. Неужели, правда? Неужели, кто-то верит в такие глупости?

— Когда медицина опускает руки, и не в такое верят, — назидательно заметила высокая. — Полтора месяца комы — тут во все поверишь, лишь бы человека вернуть.

— И разрешают?

— Разрешают, — подтвердила медсестра. — С этой пациенткой вообще все разрешают. Только почему-то к ней никого не пускают, даже мать.

— Значит, это не родственники ритуалы устраивают? — удивилась я.

— Нет.

— А кто же тогда?

— Откуда нам знать — кто? Нам не сообщают, — огрызнулась низенькая. — Если ты такая смелая, можешь сама у главврача поинтересоваться. Вряд ли эти спектакли по ночам идут без его одобрения.

— Иди-ка ты лучше работай, — поддержала ее высокая.

— Сами бы лучше шли работать — курение вредно для здоровья! — бросила я и побежала вниз по лестнице.

Я спустилась в сад, выбрала скамейку поновее (да, это не Санаторий!) и уселась, подставив лицо теплому летнему солнцу. Редкие прохожие не обращали на меня внимания — перерыв у сестрички, пусть позагорает девушка, лето же.

Мне, как и, наверное, медсестрам, нечасто выпадает такая радость — полчаса ничегонеделания, будучи при исполнении. Но эти полчаса, проведенные на лавочке в больничном сквере, пока я дожидалась курьера, не прошли даром. Многое удалось обдумать и уложить в голове. В результате размышлений, я решила оставить бороденку доктора из интенсивной терапии на потом, а сейчас вплотную заняться хирургом Залмановым. Ведь именно он был следующим звеном после «скорой».

Итак, решено.

Сунув бутыль физраствора примчавшемуся оперативнику, я отправилась в Первое хирургическое отделение.

— Доктор Залманов здесь больше не работает, — строго ответила мне молоденькая медсестра. — Вы разве не знали?

Откуда, радость моя?

— А вы случайно не в курсе, где его можно найти?

— Случайно в курсе, — также строго ответила она. — Он на Третьей хирургии.

И где эта Третья хирургия? Я пробежалась взглядом по табличкам на стене — в этом корпусе только Первая и Вторая, никакой Третьей и в помине нет. И не спросишь ведь ни у кого — раз на мне эта голубенькая медицинская «пижамка», значит, я здесь работаю. А раз я здесь работаю, значит, и сама должна все знать.

Поблагодарив девчушку, я спустилась в вестибюль. Пора заканчивать с моим маскарадом.

Перед доктором Залмановым я предстала уже в своем обычном виде и нормальном качестве.

В отличие от Первого и Второго хирургических отделений, где проводились серьезные операции, Третья хирургия занималась вещами несерьезными и малооплачиваемыми, а зачастую еще и крайне неприятными и грязными.

Располагалось отделение в старом и, пожалуй, самом ветхом корпусе больницы. Лечились здесь в основном маргиналы, ибо «скорые» по негласному распоряжению свозили сюда со всего города мигрантов без документов, бомжей и пьяниц. И трудились здесь либо совсем молодые врачи, только начинающие набираться опыта после медицинских вузов, либо дорабатывали до пенсии те, кто для серьезной врачебной работы уже не годился. Молодежь правдами и неправдами пыталась вырваться из этого захолустья, и у некоторых это даже получалось, а доктора, переведенные сюда из других подразделений, считали, что им выписан бессрочный волчий билет.

Именно так и чувствовал себя доктор Залманов — человеком с волчьим билетом. А еще жертвой грандиозной несправедливости. На его карьере был поставлен большой и жирный крест, хотя главврач и клялся ему, что это временная мера. Но, как известно, нет ничего постояннее временных мер.

Я нашла доктора в маленькой и тесной ординаторской, где он, примостившись со страдальческим видом на угол шаткого, загроможденного бумагами стола, заполнял медкарты.

— Ну как тут можно работать! — плаксиво взвыл доктор, когда стол в очередной раз накренился на сторону. — А какое здесь оснащение операционных? Вы даже представить не можете! Наверное, со времен Пирогова осталось!

Узнав, что я из органов безопасности, Залманов почему-то решил, что мне можно и нужно жаловаться на несправедливость, как будто бы я могла что-то изменить. Придется его разочаровать.

— Алексей Борисович, я пришла поговорить об операциях, проведенных вами 24 июня. Две девушки с пулевыми ранениями. По документам обе операции выполнены вами. Вы помните этот день?

— Еще бы я не помнил! Именно с этих операций и начались все мои нынешние беды!

Упрашивать доктора не было нужды, он и сам был рад поведать о событиях, положивших начало черной полосе в его карьере.

* * *

…24 июня доктор Залманов был вполне доволен собой и мирозданием. Утром он провел удачную резекцию желудка, затем приятно пообщался с родственниками — конверт лежал во внутреннем кармане портфеля. Еще пара таких конвертов и он вполне может позволить себе провести отпуск на Корфу или Майорке. Сентябрь — наилучшее время для Средиземноморья, бархатный сезон.

Прооперированный больной тоже ничем не омрачил благодушное настроение хирурга — вышел из наркоза вовремя, внутренних кровотечений не дал и вообще не сулил в будущем никаких беспокойств и осложнений. Предстоящее ночное дежурство также обещало пройти спокойно, а возможно и очень приятно, если удастся договориться с Мариной со Второй хирургии.

Будучи в хорошем расположении духа, доктор прошелся по отделению, заглянул в послеоперационные палаты, задержался подольше у своего сегодняшнего пациента, поболтал с дежурной сестрой и отправился в ординаторскую.

На город опускался теплый июньский вечер. Дневная суета уступила место тишине и покою. Залманов любил такие вечера в больнице, когда можно спокойно выпить чая с бутербродами и почитать последний роман Гранже, скачанный накануне из интернета как раз для сегодняшнего дежурства. Хирург включил электрический чайник и не спеша насыпал в собственный заварочный чайник настоящий «Эрл Грей», который приходилось прятать от любителей чужих припасов в нижний ящик стола. Пока вода закипала, Залманов застелил казенной простынкой диван, надел на подушку новую наволочку и расправил плед. Громкий щелчок чайника был сигналом к началу священнодействия — заварку чая он воспринимал именно так. И вот когда в комнате уже потянуло божественным ароматом, в ординаторскую ворвалась дежурная сестра.

— Алексей Борисович! — басом заорала она с порога. — Тяжелых везут, на двух «скорых»! Маша операционные готовит! Анестезиолог уже там!

Залманов с жалостью взглянул на чайник — когда закончится операция, чай останется только вылить. Но работа есть работа.

На пороге операционной Залманова поджидал Артюшкин — молодой, начинающий хирург. Из-под хирургической шапочки на Залманова глядели испуганные глаза, а светло-зеленая маска была почти одного цвета с побледневшим лицом.

— Алексей Борисович, говорят, очень тяжелые, — умоляюще прошептал Артюшкин. — Вы поможете, если что?

— Ладно, — снисходительно буркнул Залманов, входя в операционную. — Посмотрю обоих, тебе отдам того, что полегче.

Артюшкин облегченно выдавил «спасибо» и скрылся за дверью.

Залманов оглядел операционную — все было в полной готовности. Приборы включены, свет направлен на стол, хирургическая сестра заканчивала раскладывать инструменты. Анестезиолог, приткнувшийся в изголовье хирургического стола вместе со своими приборами, ждал отмашки.

В коридоре хлопнули двери лифта, помещение наполнилось голосами и топотом ног.

— Везут, — прошептал анестезиолог.

— Маша, — окликнул Залманов сестру, — скажи там, чтобы Артюшкину везли того, что попроще.

Пациент, вернее, пациентка, достававшаяся Залманову, действительно была в крайне тяжелом состоянии.

И где же тебе, девочка, так досталось? — сокрушенно бормотал Залманов, проводя наружный осмотр. — Это кто же так тебя изрешетил? Всю обойму, стервец, наверное, в тебя разрядил, не пожалел…

Анестезиолог тем временем подключил приборы, быстро и умело провел интубирование, проверил показания и кивнул Залманову — можешь начинать. Но приступить к операции хирургу не удалось, он так и остался стоять с зажатым в руке скальпелем, потому как в затылок ему уперлось дуло пистолета. Послышался щелчок — кто-то за его спиной взвел курок, а потом незнакомый голос произнес по-английски: «Опусти скальпель».

Залманов сделал, что просили, и медленно повернулся. Краем глаза он видел застывшего на месте анестезиолога и прикрывшую рот рукой, чтобы не закричать, операционную сестру Машу.

— Вы понимаете по-английски? — спросил Залманова незнакомый мужчина в черном костюме. — Вам нужно заняться другим пациентом! Немедленно!

Оторопев от неожиданности — не каждый день в операционных незнакомцы размахивают пистолетами, Залманов так и остался стоять, спадая с лица.

— Пошли! Быстро! — торопил его незнакомец и для пущей убедительности качнул пистолетом в сторону второй операционной.

— Но… как же… — начал, было, Залманов и осекся: пистолет оказался весомым аргументом.

Во второй операционной растерянный Артюшкин топтался возле распростертого на операционном столе тела.

— Ну? Что тут у вас? — раздраженно спросил Залманов, к нему начало возвращаться самообладание.

— Алексей Борисович, — заикаясь от волнения, проблеял Артюшкин. — Пришли рентгеновские снимки. Вот…

Залманов быстро просмотрел снимки — случай серьезный, но не настолько, как другой.

— Она должна жить! — с напором по-английски произнес «черный костюм». — Вы меня понимаете? Она не может умереть!

— Ладно, иди Миша, постарайся уж там, — с сожалением проговорил Залманов, отправляя молодого хирурга в свою прежнюю операционную.

На самом деле он не питал иллюзий — тот случай был крайне тяжелым и Артюшкин вряд ли с ним справится. Да что уж там говорить, он и сам не был уверен, что смог бы вытянуть ту девочку.

И Залманов принялся за работу. Теперь для него не существовало ничего, кроме пациента. Он выкинул из головы и человека с пистолетом, и невеселые думы о той, второй, пациентке, которую собирался оперировать. «Скальпель, тампон, спасибо сестра». И так все три часа, пока доставал пулю, удалял осколки костей, сшивал разорванные мышцы, боролся с кровотечением. Это потом ему рассказали, как спустя час от начала операции приехал зеленый от страха главврач больницы и заперся в своем кабинете. Еще через полтора часа в операционную ворвался, на ходу натягивая перчатки, Дольский — по негласному рейтингу лучший хирург Москвы, но, убедившись, что операция почти закончена и закончена успешно, не стал вмешиваться, а только наблюдал издали, чтобы в любой момент прийти на помощь. Как вызванная кем-то, в конце концов, полиция сначала было дернулась приехать — человек с пистолетом в операционной, это же ЧП! — но потом сверху пришел отбой.

Все это Залманов узнал уже после операции. Закончив, он устало кивнул анестезиологу и отправился в первую операционную — где-то в глубине души еще теплилась надежда, что он сможет справиться и там. Но, едва переступив порог, он понял: все кончено. Приборы отключены, тело накрыто простыней, а Миша Артюшкин, низко опустив голову и теребя хирургическую маску в руках, сидел возле операционного стола. Чуда не случилось.

Прооперированную пациентку тем временем перевели в реанимацию. Дышала она уже сама, показания приборов были в норме, насколько вообще после таких ранений может быть норма.

Однако, хотя операция и прошла удачно, но пациентка почему-то не приходила в сознание. Ни утром следующего дня, ни через день, ни через месяц. Один за другим ее осматривали светила науки. И все, как один, беспомощно разводили руками, даже выписанный на третий день после операции профессор из Германии. Ни он, ни другие зарубежные специалисты помочь ничем не смогли, они ограничивались лишь обычными рекомендациями, которые и без того выполнялись больницей.

А вскоре началось и совсем странное. Сначала, придравшись к какой-то мелочи, вынудили написать «по собственному» Мишу Артюшкина, а потом добрались и до Залманова, переведя его на Третью хирургию. Главврач, беспомощно разводя руками и отводя взгляд, успокаивал: «это только на месяц, не больше, пока страсти не улягутся». Но вот месяц прошел, скоро закончится второй, а Залманов так и прозябает на Третьей хирургии, вырезая вросшие ногти и зашивая полученные в пьяной поножовщине порезы. Убрали подальше и забыли…

* * *

— Скажите, я понимаю, что прошло много времени, но не помните ли вы фамилии пострадавших? — спросила я хирурга.

— Нет, фамилий я не помню. Могу сказать только, что пациентка, которую я оперировал, была ВИП-персоной, по крайней мере, мне так показалось. Знаменитость какая-то, наверное, но я ничего не нашел в газетах. Хотя и искал. Интересно мне было, из-за кого такой трам-тарарам поднялся.

— А внешность? Хоть что-то помните? Блондинка, брюнетка? — не сдавалась я.

— Внешность… Которая умерла — та, скорее блондинка, волосы светлые или русые. А та, которую я прооперировал, та темноволосая.

— Последний вопрос. У девушки сильно повреждено лицо?

— Лицо? — удивился Залманов. — Н-нет, насколько я помню… Ни у одной из них лицо не пострадало.

Поблагодарив грустного доктора, я вышла из больничного корпуса. Что делать дальше, я не представляла. Да, произошла подмена, в этом я была уверена на все сто процентов, — одну девушку выдают за другую. А еще я была уверена, что это не роковая случайность, а целенаправленное и злонамеренное действие. Но кто это устроил и зачем?

Сообщать о своем открытии Роману и несчастной матери Вероники я не спешила. Вряд ли это знание им чем-то поможет — Веронику оно не воскресит, зато ее мать опять объявят сумасшедшей, как уже было однажды. По уму надо бы доложить Шефу, но и от этого шага меня что-то удерживало. Дело приобрело настолько странный оборот, что теперь спешка могла испортить все. Действовать надо осторожно, очень хорошо подумав, прежде чем решиться на что-либо.

С такими мыслями я добралась до ближайшего кафе — чем не место пораскинуть мозгами.

В город наконец-то пришла августовская жара, и москвичи дружно рванули за город, не дожидаясь выходных. Поэтому я оказалась единственным посетителем маленькой уютной кондитерской — всего несколько столиков, где вкусно пахло свежесваренным кофе и ванилью.

Заказав капучино, я уселась возле огромного панорамного окна, откуда хорошо просматривалась почти вся территория клиники — подъезжающие «скорые», гуляющие по больничному скверу пациенты, редкие посетители, волочащие авоськи с кефиром и апельсинами. Даже небольшой самостийный рынок, торговавший всякой мелочевкой, и тот был как на ладони.

Я достала блокнот и шариковую ручку. Схемы, рисунки, а порой и просто черкания карандашом по бумаге частенько помогали мне собраться с мыслями.

Итак. 24 июня убили Иннокентия Давыдова и ранили двух девушек: Камиллу Неве, брюнетку двадцати лет, гражданку Великобритании, спутницу артиста, и Веронику Иртеньеву, блондинку девятнадцати лет, москвичку, случайно оказавшуюся не в том месте и не в то время, подругу Андрея Крылова.

На листке бумаги появилась дата 24 июня и четыре кружочка: Давыдов, Вероника, Камилла, Андрей. Давыдова я обвела жирной линией — как-никак он был ключевым персонажем в этой истории. От Давыдова к Камилле я пустила стрелку — это он привез Камиллу с собой Москву на концерт, и из-за него она попала под пули. Давыдов погиб сразу — я пометила его крестом, а Камилла жива, но находится в коме. Причем, под именем Вероники.

Теперь другая пара — Андрей и Вероника — случайные люди в этой истории. Их я соединила простой линией. Вероника умерла во время операции — в блокноте появился второй крест. И сейчас ее труп уже второй месяц лежит в морге под именем Камиллы. Я соединила девушек обратными стрелками.

Зачем нужна такая подмена? Чего они (кто «они» — пока оставим за скобками) этим достигли? Единственное, что пришло мне в голову, — кому-то было очень нужно, чтобы Камиллу все это время считали мертвой.

Но зачем?

Предположим, затем, что будь она жива, ее жизнь оказалась бы под угрозой. Возможно, убийца Давыдова стрелял не только в артиста, но и в Камиллу тоже. Но убийца мертв, значит, ей ничего не угрожает. Или угрожает? Тогда получается, что убийца действовал не один, а есть кто-то еще, кто желает ей смерти. И еще вопрос вдогонку: грозит ли ей опасность только в Москве или в любом другом городе? Если верен первый вариант, то не безопаснее ли было сразу же увезти ее за границу в какую-нибудь частную клинику? К тому же, в Европе и медицина лучше, чем у нас, и уход… Какой смысл таскать к нам светил из Германии и Швейцарии, когда намного проще перевезти девушку туда? Что же им помешало так поступить?

Понимая, что обращаюсь не совсем по адресу, я все же решилась поделиться своими сомнениями с Залмановым и набрала его номер.

Доктор, как и ожидалось, поотнекивался вначале — дескать, не его сфера компетентности, но затем все же поделился нужной информацией. Обычно после таких операций, какую перенесла Камилла, перевозить пациента нельзя дня четыре-пять, иначе могут возникнуть серьезные осложнения. Далее — по показаниям. Видимо, эти несколько дней и сыграли решающую роль. Ради них и была затеяна вся эта возня с подменой. Почему не перевезли потом? А в каком качестве? Как Веронику Иртеньеву? Тогда пришлось бы привлечь ненужное внимание российских компетентных органов, ибо с чего вдруг некто профинансировал дорогостоящее лечение за рубежом обычной российской девчушки. Как Камиллу Неве? Тогда все бы знали, что она жива и над ней опять бы нависла угроза. А если прав Ганич и Неве — это не настоящая личность, тогда почему бы ей не сделать новую личность и новый паспорт? Не-е-ет, здесь кроется что-то еще.

Я чувствовала, что мои мозги начинают закипать. Пора сделать перерыв. Я допила кофе, заказала вторую чашку и взглянула в окно. За стеклом с деловым видом пробегали редкие прохожие, от трамвайной остановки в сторону больницы тянулись посетители.

Скучающая официантка принесла заказ и включила телевизор. Начиналось очередное ток-шоу, бодрый ведущий которого вынудил меня отставить чашку.

Как же я могла забыть!

Ведь всего несколько дней назад сама смотрела такое вот шоу, в котором Андрей утверждал, что убийца стрелял вовсе не в Давыдова, а в Камиллу. Глупость, конечно… Но все же, если допустить, что парень прав, то выходит, что Давыдов получил шальную пулю, предназначавшуюся девушке? Значит, если вдруг станет известно, что она жива, то ей будет угрожать опасность.

Эту мысль я закрепила большим глотком кофе.

Кстати, тогда понятно, почему в морге лежит труп Вероники. Вечно в подвешенном состоянии эта ситуация находиться не сможет. Рано или поздно Камилла очнется или умрет. Если Камилла умирает, так и не приходя в сознание, то больница оформляет ее смерть как смерть Вероники и выдает безутешным родственникам Иртеньевой труп, именно для такого случая и хранящийся в морге. Если выходит из комы, то, видимо, ее по-тихому забирают из больницы и под чужим именем вывозят за рубеж, а родственникам Вероники опять таки выдают труп, но со свежей датой смерти.

Я обвела кружочком имя Камиллы и поставила рядом жирный знак вопроса.

Вокруг обычной двадцатилетней девушки такой огород городить не будут. Так кто же вы такая, мисс Неве?

А еще каким-то шестым чувством я чувствовала, что здесь замешан Андрей, но никак не могла понять, каким образом. Только ли как парень Вероники или тут кроется что-то большее?

Я подчеркнула имя Андрея и принялась дорисовывать и ему жирный вопрос, но от этого занятия меня отвлек телефонный звонок.

— Кто молодец? Я молодец! — завопил в трубку Ганич.

Он был очень возбужден. Настолько, что даже не мог говорить.

— Выдохни, сосчитай до пяти и рассказывай.

— Ух! Сейчас! Пробил я пальчики твоей спящей красавицы! Знаешь, кто это на самом деле? Ни за что не поверишь! Не, ну какой же я молодец!

Леонид действительно шумно выдохнул в трубку и начала рассказывать. При этом он даже позабыл о своей любимой цитате из братьев Стругацких, без которой обычно не начинал свой монолог.

Я слушала молча, не понимая, с чего вдруг он так возбудился. Фамилия, названная Ганичем, не сказала мне ничего, равно как и присовокупленный к ней титул.

— Ну и что?

— Как что? — опешил от обиды Ганич. — Уманская, ну ладно я технарь до мозга костей, но ты же вроде историю учила? Это старинный аристократический род, с одного бока у них Меровинги и Габсбурги, а с другого — черная венецианская аристократия. Они со всеми королевскими домами Европы повязаны. Я потянул только за одну ниточку — на большее времени не было, только чуть-чуть копнул, а там такое полезло! Ух!

— Сунь голову под холодную воду, — посоветовала я. — Сейчас закипишь. Шеф на месте?

— Да, на месте, приезжай скорее.

— Еду, — бросила я и поднялась со стула.

Черт!

За окном стоял Андрей. Как и прежде — в огромной не по размеру фуфайке, босиком, только сейчас на голове отсутствовали бинты, и были видны свежие шрамы, пугающие прохожих.

Я выскочила из кафе. Надо скорее забрать парня отсюда, пока сердобольные граждане не сдали несчастного сумасшедшего — а как еще можно интерпретировать его вид — в больницу, прямо в руки гориллам Советника.

— Я знаю этого молодого человека, я сама отведу его на отделение. Спасибо! Большое спасибо! — хватая мальчишку под руку и попутно оттесняя подошедшего мужичка, протараторила я. — Нет, помогать нам не надо, мы справимся, еще раз благодарю за участие.

Мужик с сомнением оглядел меня. Я натянуто улыбнулась — да отвяжись ты, наконец! — и потащила Андрея к своей машине. Хорошо, хоть он не упирался, а покорно плелся следом. По пути на рынке я купила бейсболку, которую сразу же набросила ему на голову. Не хватало еще, чтобы его узнали.

— Какой у тебя размер обуви? — спросила я Андрея.

Он молча переводил взгляд от лотка с вещами на меня.

— Андрей, пожалуйста, какой у тебя размер обуви?

— Сорок третий, — бросив профессиональный взгляд на грязные ступни парня, уверенно выдала продавщица.

Я быстро сунула ей деньги, подцепила кеды и….

Дьявол!

Андрея рядом со мной не было, а я так и осталась стоять с кедами сорок третьего размера в руках, озираясь по сторонам. Куда он мог подеваться? Ведь только что был тут…

— Вы кого-то ищете? — раздался вежливый мужской голос за спиной.

Твердая рука крепко схватила меня за локоть. Вывернувшись, я швырнула кеды в лицо державшему меня мужчине и метнулась в сторону.

Поздно.

Мне навстречу направлялись двое мужчин в темных костюмах. И ничто в их движениях не наводило на мысль, что они собираются спросить меня «как пройти в библиотеку?».

Я сорвалась на бег. Только бы добраться до машины, а там оторвусь.

По широкой дуге я начала огибать преследователей, краем глаза заметив, что в погоню бросились двое, а третий остановился и будто бы прицелился.

Я почти добежала до своего «рено» и уже нашаривала в сумке брелок с ключами, как ощутила легкий укол — будто пчела укусила в шею. Ноги вдруг перестали держать меня, с огромным трудом я сделала шаг и осела на землю. В глазах потемнело, шум машин, грохот проезжающего трамвая, голоса — все внезапно стало отдаляться. Словно издалека я услышала, как кто-то звал на помощь, крича «помогите, девушке плохо», на что вежливый мужской голос ответил «мы ей поможем». Последним уголком гаснущего сознания я почувствовала, что меня поднимают и куда-то несут.

* * *

Сознание возвращалось по частям. Сначала мне показалось, что я все еще лежу на диване в кабинете Шефа. Затем перед глазами на секунду возникли качающиеся стены и потолок, но это было настолько тошнотворное зрелище, что глаза закрылись сами собой. И только спустя… трудно сказать, сколько прошло времени, прежде чем я пришла в себя. Наверное, меня разбудили крики. Монотонные, изматывающие, то стихающие до невнятных рыданий, то переходящие в оглушительные озлобленные вопли.

Я лежала на боку на жесткой кровати… Да, это было похоже на палату для буйнопомешанных, как их любят показывать в фильмах, — отсутствие мебели, серые стены без окон, обитые войлоком, струящийся откуда-то сверху мертвенно-бледный свет. Я попыталась пошевелиться и обнаружила, что правая рука прикована наручниками к спинке кровати. Рядом послышался шорох, я скосила глаза — женщина в белом халате с суровым лицом складывала шприцы в чемоданчик.

Я в больнице?

Вопли в коридоре отдавались тупой болью в затылке, будто кто-то с каждым криком вколачивал мне в мозг гвоздь. Мучила изжога, очень хотелось пить. Я попыталась сесть, но приступ сильного головокружения буквально свалил меня обратно.

Женщина, уже собравшись уходить, внимательно оглядела меня и легко качнула головой словно бы в осуждение. Что-то в моем состоянии ей не нравилось. Однако звонок ее мобильника, прозвучавший в моей голове настоящим громовым раскатом, заставил ее поторопиться. Еще раз окинув меня тревожным взглядом, она торопливо вышла.

Дверь с громким щелчком захлопнулась.

Похоже, рассчитывать на чью-то помощь здесь не стоит. Я вновь попыталась сесть. Со второй попытки мне это удалось. Привалившись спиной к стене и судорожно сглатывая, я силилась подавить подступающую к горлу тошноту. Стараясь глубже дышать, я попыталась привести мысли в порядок.

Последнее, что я помню, — мне вкололи какой-то препарат. Снотворное? Вряд ли, скорее целый химический коктейль из арсенала спецслужб — сердце бешено колотилось, собираясь выскочить из груди, правую руку сводило судорогой. Но как бы мне не было плохо, надо выбираться из этого приюта скорби. Для начала надо встать с кровати и избавиться от наручников. Я уже собиралась реализовать эту идею…

Черт! Они же наверняка наблюдают за мной!

Вместо того чтобы встать на ноги, я наоборот, свалилась на кровать, но сделала это так, чтобы руки оказались накрыты подушкой, а дверь и большая часть комнаты была у меня перед глазами.

Не знаю, закончилось ли действие препарата или помог укол, сделанный местной докторицей, но я почувствовала себя лучше настолько, что смогла осмотреться. Окна действительно не было. Дверь без ручки и открывается только с другой стороны. Ладно, займемся моими кандалами.

Я слабо пошевелила правой кистью — а вот и первый просчет моих похитителей. Надетые на меня наручники были рассчитаны на широкое мужское запястье и я, миниатюрная девушка с тонкой костью, при наличии достаточного количества времени и некоторых усилий с моей стороны вполне могла бы их снять. Чем я и занялась, по-прежнему делая вид, что еще не пришла в себя.

Мое занятие прервал звук открывающейся двери. Сквозь щелочки чуть приоткрытых глаз я видела, как ко мне приближаются коричневые мужские ботинки. Затем чья-то рука бесцеремонно усадила меня, губ коснулся пластиковый стаканчик.

— Пейте, — прозвучал приказ.

Пить хотелось безумно, но я не спешила. Пусть думают, что я еще не пришла в себя.

— Пейте, это вода, — повторил незнакомый мужской голос.

Я выпила воду, пролив часть на себя, и уже собиралась свалиться обратно, но жесткая рука удержала меня, а мужской голос, на этот раз уже хорошо знакомый, проговорил:

— Нет, только не это. Вам недавно сделали укол, так что скоро вы придете в норму, если уже не пришли и не разыгрываете нас. Прошу простить за наручники, но мне нужно, чтобы вы меня спокойно выслушали. Также прошу простить за ваше самочувствие — сначала мощное снотворное, затем не менее мощный нейтрализатор, но ситуация не терпит отлагательств. Agere sequitur esse[11].

Я открыла глаза — притворяться дальше не имело смысла. Передо мной стоял Советник собственной персоной, а его горилла в коричневых ботинках крепко удерживал меня.

— Джамал, отпусти барышню, — приказал Майер.

Железная хватка, сковывающая мою руку, разжалась.

— Где я нахожусь? — хриплым после лекарств голосом спросила я.

— Хм, это так важно? В сумасшедшем доме.

— Почему?

— Хм, а почему бы и нет? Хорошее место для конфиденциального разговора, здесь нам никто не помешает. Мне — сказать все, что я хочу вам сказать, а вам — спокойно меня выслушать. Но сначала позвольте полюбопытствовать: почему вы пренебрегли приказом начальства и продолжили расследование? Желание проявить себя? Продвинуться по карьерной лестнице? Или вы действительно имеете к Андрею Крылову что-то личное? Или все вместе?

Я молчала.

— Не хотите отвечать? Ладно, не важно. Важно другое — почему вы все время оказываетесь на шаг впереди нас. И почему Крылов нисходит до разговора с вами. Да-да, только вы удостоились такой чести.

У меня не было ответов на его вопросы, но Советник расценил мое молчание по-своему.

— Будете упорствовать? Ну что ж, — вздохнул он. — Просто не получилось, придется идти длинным путем. Viam supervadet vadens[12].

— Вы меня убьете?

— Зачем? — поморщился Советник. — Нет. Если бы ваша смерть приблизила меня к цели, я не колебался бы ни секунды, но вы мне нужны живой. И нужны на моей стороне. Я собираюсь перевербовать вас.

— Думаете, получится? — в эти два слова я постаралась вложить весь сарказм, который смогла найти в себе.

— Получится, — уверенно кивнул серый кардинал.

Внезапно знакомая мелодия резанула уши — именно такая стоит на моем телефоне. Джамал запустил руку в карман пиджака, достал надрывающийся смартфон и вопросительно уставился на Советника. Тот кивнул:

— Пусть девочка поговорит с начальством.

Джамал включил громкую связь и приставил телефон к моему уху.

— Анна, открылись новые обстоятельства, срочно жду тебя в отделе, — прошелестел мобильник голосом Шефа.

Я молчала.

— Анна, ты меня слышишь? Ты в порядке?

— Нет, я не в порядке, — ответила я, постаравшись воспроизвести мрачные интонации Марселласа Уоллеса из «Криминального чтива».

— В чем дело? — в голосе Ремезова прорезалась сталь.

Я опять замолчала. Советник невозмутимо махнул Джамалу и тот передал ему мой смартфон.

— Приветствую, Антон. Твоя сотрудница у меня и сейчас мы с ней мило беседуем.

Из мобильника раздался мат.

Майер поморщился и укоризненно покачал головой.

— Bruta fulmina[13]. Ты можешь сквернословить сколько угодно, это ничего не изменит, она нужна мне.

— Зачем?

— Собственно, сама она нас мало интересует, но она удивительным образом умеет находить того, кто нам очень и очень нужен. Так уж получается, что хорошо подготовленные профессионалы не могут подобраться к объекту, а она делает это с завидной легкостью. Вот нам и нужна ее помощь. Ибо этот мальчик обладает такой степенью чувствительности, что за километр чует агрессию по отношению к себе. Впрочем, вы и сами имели возможность убедиться в этом. Если она выполнит все, что от нее требуется, никто не пострадает. Более того, очень и очень влиятельные люди будут ей благодарны. И тебе тоже. Негоже разбрасываться благосклонностью сильных мира сего.

Советник выключил телефон, передал его Джамалу со словами «уничтожь, не хватало нам еще незваных гостей» и вновь обратился ко мне:

— Итак, нас прервали. Я повторю: мне нужна ваша помощь, поэтому буду предельно откровенен. Начну издалека, а чтобы было понятнее, прибегну к самой простой аналогии. Вспомните свое детство, школу. Что происходило в классе, когда уходил учитель?

Он выжидающе уставился на меня. Я молчала. Мне оставалось только недоумевать — школа-то тут причем?

— Ладно, я помогу, — невозмутимо продолжил Советник. — Начинались беготня, крики, драки — настоящий хаос. И как менялась ситуация, когда учитель возвращался? Наступал порядок, совершалась работа, созидание. Вы согласны, что в данной ситуации руководство более опытного, знающего, мудрого человека было во благо?

Я удивленно промолчала, недоумевая, куда он клонит.

— Ладно, расценим молчание как знак согласия. Продолжим. Tacito consensu[14]. А теперь перенесите эту аналогию на человечество. Без управления, не важно, в какой форме, человечество просто не сможет существовать. Ситуация безвластия вызывает хаос, а это смерть, нищета, одичание. И вымирание в конце концов.

— Никто не спорит, что у стран должны быть правительства. Что дальше?

— Я говорю не об отдельных странах, а о планете в целом. У Земли должно быть единое руководство. В нашей системе аналогий Земля — это класс, а страны и народы — ученики. Среди стран, как и среди учеников, есть свои двоечники и отличники, тихони и хулиганы, вруны и ябеды, драчуны и паиньки. И вся эта разношерстная свора нуждается в едином руководителе — учителе. Сейчас мы переживаем тот исторический момент, когда за учителем только-только закрылась дверь, еще ничего непоправимого не произошло, но вскоре начнется хаос и вырождение. И если ученики в классе в худшем случае могут подраться и подпалить школу, то человечество, передравшись, подпалил Землю.

Он судорожно дернул кадыком, переводя дыхание, и продолжил:

— В настоящий момент на Земле происходит разрушение пирамиды власти, потому как отсутствует ее вершина — сакральная власть, данная свыше, точка сборки. Элита первой почувствовала отсутствие «верха». Она бросает мегаполисы и бежит на острова в океане. Правительства начинает лихорадить. Короли отрекаются от престола, финансовые магнаты теряют состояния. Папа Римский открыто говорит о конце света, а королева Великобритании в полном неадеквате предлагает подданным провести последние дни с семьей. Неужели вы не обратили внимания, что в последний месяц стало больше неадекватных высказываний и сумасбродных решений в верхах? Что значительно выросла вероятность решения конфликтов с помощью оружия, вплоть до ядерного? Что, если прямо сейчас какой-то испуганный идиот отдает приказ на запуск ракеты? Народ, чувствуя смуту наверху, усугубляет ситуацию — давит снизу, вытаскивая из небытия всевозможные пророчества о конце света. Военные вместо того, чтобы навести порядок, либо обостряют конфликты, либо просто бегут, побросав оружие. Я каждый день молю Создателя о том, чтобы нам дали время, ибо ситуация на Земле — это паровой котел, оставленный без присмотра и готовый рвануть в самое ближайшее время.

— Я поняла, куда вы клоните. Иннокентий Давыдов, верно?

Советник замолк и уставился на меня.

— Да-да, Давыдов, — сказала я устало. Длинные тирады серого кардинала не лучшим образом сказались на моем самочувствии — вернулась тошнота, в голове опять застучали отбойные молотки, и мне хотелось поскорее закончить разговор. — Та самая вершина пирамиды, «король горы», на отсутствие которого вы валите весь творящийся в мире бедлам. Как там… второе пришествие, мошиах? Каждая из религий обещала своего спасителя, кто придет и навсегда наведет порядок, приструнит хулиганов, погладит по головке паинек и всем объяснит, как надо жить дальше. И вот дождались, одного для всех, правда, разглядеть толком не успели. Но, поверьте, вы переоцениваете влияние…

— Нет, конечно же нет! — живо перебил меня Советник. — Вы меня неправильно поняли. Давыдов — всего лишь очередной пастух для стада, я же говорил о хозяине стада и земли, на котором оно пасется, о высшей, истинной власти. Да, Давыдов должен был стать новым лидером, собравшим под свои знамена все конфессии. Религии, придуманные нами и внедренные для управления человечеством, устарели, Библейский проект отработал положенное время, пора менять парадигму. Две тысячи лет — достаточно большой срок, чтобы возникла необходимость в кардинальных переменах. И в новой фигуре. В конце концов, сколько можно выезжать на смерти одного человека, случившейся две тысячи лет назад?

— Но почему именно Давыдов? — спросила я. — Что в нем особенного?

— А почему, собственно, не Давыдов? — вскинулся Советник. — Хорошая внешность, доверительная я бы сказал. Еще двадцать лет назад был просчитан и смоделирован образ нового лидера, максимально удовлетворяющего ожиданиям людей. Давыдов подходил идеально. Плюс актерские способности. Хотя внешность при современном уровне пластической хирургии легко корректируется, кстати, чтобы вы знали, даже Давыдов перенес пять операций. Актерские способности при такой мощной поддержке масс-медиа также не главное. Главное — личность, характер. Как думаете, какое главное качество, из-за которого выбор был остановлен на нем?

Советник пытливо смотрел на меня. Но я лишь молча пожала плечами, и ему пришлось ответить на свой же вопрос.

— Полное отсутствие предрасположенности к звездной болезни! Он всегда делал то, что ему говорили. Он — посредственность. И всегда знал, что он посредственность, какую бы роль ему не приходилось играть. Давыдов — актер, и всегда осознавал себя актером, играющим роль. Или проектом.

— Посредственность? Проект? — не вытерпела я. — Писать такие стихи и быть посредственностью невозможно!

Майер неприятно засмеялся.

— Ну что вы! Стихи писали другие. И вообще все делали другие. Поймите, наконец, Давыдов — не реальный человек. Он симулякр. Он придуман, сделан. На этот проект работали целые институты. За этим проектом стоят лучшие аналитики, режиссеры, пиарщики, социологи, психологи. Биография Давыдова написана лучшими писателями. Вот, к примеру, он даже не с Алтая, он канадец с украинскими корнями. Не знали? Все русское сейчас в моде, вот и сделали его русским. А сколько времени понадобилось лингвистам и логопедам, чтобы Кен избавился от ужасного выговора и начал говорить на чистом русском языке! Кстати, его настоящая фамилия Бондаренко, а «Давыдов» — отсылка к библейскому царю Давиду, к роду которого принадлежал Иисус и из рода которого, по мнению верующих, должен прийти будущий спаситель мира. Не были забыты и многочисленные предсказания о зороастрийском саошианте, который родится где-то на Алтае. Видите — учитывалась любая мелочь. Вернее, в таком деле просто нет мелочей. Любой его жест — это постановка, любое его слово выверено и просчитано. И не только слово, а даже цвет его рубашки или туфель для съемок. Этот проект был рассчитан на десятилетия — сценарий прописан до самой смерти Давыдова. Например, через год мир должен был увидеть настоящие чудеса, такие как знамения в небе и танец ангелов, японцы уже подготовили аппаратуру. Но, увы, вы сами лишили себя зрелища, хотя, возможно… Что такое?.. Вам плохо?..

Голос Советника, постепенно превратившись в монотонный бубнеж, стал отдаляться, и я начала падать в бездонный колодец, наполненный тьмой.

Очнулась я оттого, что манжет тонометра сильно сжимал мое предплечье, чьи-то холодные пальцы считали пульс.

«Я вас предупреждала, — с едва сдерживаемой яростью говорил женский голос. — Ваши коновалы чуть не убили ее, мне не нужны проблемы».

Чьи-то руки приподняли мой затылок, губ коснулся пластиковый стаканчик.

— Выпейте, это поможет привести давление в норму.

Я разлепила глаза, бросила в рот протянутые таблетки, запила их водой и легла на подушку. Не знаю, сколько прошло времени до того, как я услышала:

— Вы можете продолжать разговор?

— Могу, — ответила я. — Мы говорили о Давыдове. И что теперь? Будете искать ему замену?

— Зачем? — пожал плечами Советник. — Можно работать и со старым материалом. Две тысячи лет назад тоже пришлось на ходу перекраивать сценарий, когда нашего человека взяли за грабеж и подстрекательство к свержению власти. Но кто теперь помнит эти нестыковки? Процесс запущен, маховик раскручен, и его уже никому не остановить. Мы всего лишь немного изменим тактику, сделаем акцент на виртуальном образе — передачи по телевидению, радио, интернет, постепенно меняя информационную составляющую в нужную нам сторону. Не говоря уже о том, что можно подключить и искусственный интеллект. Его введение мы планировали несколько позже, но обстоятельства нас торопят. Так что через несколько лет уже никто не будет помнить, что и как было на самом деле, останется только то, что вам вложат в голову. Библия тоже была написана не сразу после известных событий. Но мы отвлеклись. Dictum sapienti sat est[15].

— Да, отвлеклись. Но если настоящий правитель земли не Давыдов, то кто же он тогда?

— Он? — хмыкнул Советник. — Нет, моя дорогая, это не он, а она! Королева!

— Неужели! — от пронзившей меня догадки я даже села.

— Да, именно, кто бы мог подумать.

Советник с улыбкой смотрел на меня. В ней одновременно играли множество чувств — понимание, снисходительность, радость сопричастности. Он получал огромное удовлетворение, наблюдая за моим ошеломленным видом. Наверное, с таким видом взрослые наблюдают за ребенком, узнавшим серьезную тайну или впервые попробовавшим мороженое. Интересно, сколько раз ему приходилось сообщать этот факт?..

Однако, как бы я ни была удивлена, голова у меня продолжала работать, и в ней возникло множество вопросов.

— Погодите, но почему такая паника? Наверняка же предусмотрен некто, кто занимает место вашей королевы во время ее отсутствия? В конце концов, она живой человек, и как любой человек подвержена смерти, болезням, непредвиденным случайностям.

— Все, что вы говорите, верно лишь для обычных правящих династий, которые располагаются гораздо ниже в пирамиде власти. К тому, кто вознесен на вершину, не применимы обычные человеческие критерии. Королева может быть только одна, никаких И.О. нет и быть не может.

— Я вас не понимаю.

В этот момент за дверью послышались приглушенные выстрелы. Я прислушалась. Точно, вот еще один. Надрывавшиеся и раньше сумасшедшие завыли еще громче.

Я перевела взгляд на Советника, но он, похоже, ничего не заметил.

— Во-первых, королева живет намного дольше обычных людей, за счет гм… скажем так, несколько иной генетики и несколько иного состава крови, — продолжал рассказывать он. — Она не подвержена болезням, ее жизни и здоровью ничто не угрожает, ни аварии, ни природные катаклизмы, ни другие опасности…

— Но… — встряла я.

Майер едва заметно поморщился — было видно, что ему неприятен вопрос, и он вовсе не стремится на него отвечать.

— Знаю, знаю, что вы сейчас скажете, но, поверьте, такие случаи крайне редки. Собственно, за обозримую историю подобных случаев, когда приходилось опасаться за жизнь королевы, было всего два. И оба произошли в России. Почему-то она становится уязвимой в этой части планеты. Обычно королева избегает Русскую равнину, но не в этот раз… Итак, королевы живут очень долго по человеческим меркам. Когда королева начинает стареть… нет, стареть — неправильное слово. Скажем, когда она начинает уставать от своей функции, то ее совет из десяти иерофантов выбирает десять элитных семей, которым предоставляется право произвести на свет… нет, не будущую королеву, а лишь кандидата на престол. Кстати, Гелиопольская Десятка, Совет десяти архонтов в Греции, Совет Десяти в Венеции — все это отголоски высшей десятки. Фрактальные отражения, так сказать. Далее эти десять девочек воспитываются как возможные наследницы королевы и затем лишь одна из них, которую выберет сама королева, становится ее преемницей. Но даже преемница не может выполнять королевские функции, пока не пройдет инициацию. Наша же королева совсем молода, поэтому вопрос о наследнице не ставился. Более того, пока даже не рассматривался вопрос о выборе семей.

— И каким образом в этой истории замешан Андрей Крылов?

— Не буду утомлять излишними подробностями, но элитным семьям, или мировой закулисе, как вы нас называете, доступны…

Советник не успел закончить фразу, дверь в палату распахнулась, и некто в белом халате и с пистолетом в руке хорошо знакомым голосом произнес:

— Я тоже хочу послушать вашу историю, но не здесь.

Персонаж, возникший на пороге палаты, несмотря на весь драматизм ситуации, выглядел настолько комично, что я, не удержавшись, расхохоталась.

— Смеяться будешь потом, когда выберемся, — с едва заметной обидой в голосе бросил мне Егор.

Он был наряжен в белый халат, размера на два меньше, чем нужно. Из-под халата выглядывали голубые медицинские брюки, едва доходившие ему до щиколоток. Видимо, врач, которого раздел Егор, доставал ему до плеча. Зеленая медицинская шапочка надвинута на самые брови, на шее болтается марлевая маска.

Внимательный взгляд в мою сторону:

— Ты в порядке?

— Да в порядке я, в порядке.

Я встала с кровати — ноги держали неплохо. От наручников я сумела избавиться, пока слушала откровения Советника.

— Пошли, быстрее.

— А его куда? — я мотнула головой в сторону серого кардинала, застывшего молчаливой статуей посреди палаты.

— Возьмем с собой. Мне очень хочется услышать из первых уст о последних шалостях за кулисами, — едко пошутил Егор.

Мы осторожно выглянули в коридор.

Егор уже было направился вперед, но я остановила его, кивнув на столик со сложенными чистыми смирительными рубашками.

— Некогда, — бросил Егор, но, поразмыслив секунду, передумал:

— Давай.

Схватив одну из них, мы юркнули обратно в палату. Нацепив рубашку на Советника прямо поверх костюма, мы крепко завязали ему за спиной руки. Егор разорвал наволочку и этот импровизированный кляп затолкал Майеру в рот, а чтобы наш произвол не слишком бросался в глаза, прикрыл это безобразие снятой со своей шеи маской.

Мы опять высунулись в коридор. Пусто. Только протяжные крики, давящие на мозги. Удивительное дело, но стрельба в психбольнице никого, кроме пациентов, не взволновала.

Выстроившись гуськом — Егор, Советник и я в качестве замыкающей — мы двинулись к выходу. Поравнявшись с комнатой охраны, я увидела завалившегося лицом на пульт человека в форме. Крови не было, видимо, Егор просто вырубил его. Зато на полу, раскинув руки, в кровавой луже лежал кто-то из свиты Советника. Джамал — его я узнала по коричневым ботинкам — сидел в углу, привалившись к стене, рядом валялся пистолет.

Егор зашел в комнату, переключил на пульте тумблер, затем быстро чиркнул вынутой из кармана пластиковой картой по замку и с видимым усилием нажал на железную дверь, перегораживавшую коридор.

— Там еще один пост, молчи, говорить буду я, — бросил он мне через плечо.

— А если этот, — я кивнула в сторону Советника, — что-нибудь устроит?

Егор выгнул бровь.

— Ну, пусть попробует. Только кто его слушать будет — он же псих.

Мы спустились по лестнице на первый этаж и попали в другое крыло больницы — в отделение для больных с легкими расстройствами. Да и больных ли вообще?

Стены здесь были выкрашены в позитивный салатный тон, на полу лежал керамогранит — явно не из самых дешевых, окна, правда, как и везде, были забраны решетками. У стен расположились мягкие диванчики и кресла, хотя и с антивандальным покрытием. Нашелся даже букет цветов в пластиковой вазе, стоящий на маленьком столике. Наверное, здесь выводят из депрессии светских бездельниц, обнаруживших свое новое платье на сопернице, решила я. Еще здесь могут приводить в порядок нервы биржевые трейдеры, утомившиеся от скачущих графиков и больших цифр, да и все остальные, кто не прочь на время отдохнуть от круговерти столичной жизни.

Две девушки с безупречным макияжем в дорогих спортивных костюмах с увлечением листали глянцевый журнал, на нашу процессию они не обратили никакого внимания. Зато невысокий щуплый очкарик, попавшийся нам навстречу, наоборот, проводил нас пристальным взглядом.

Мы поравнялись с очередным постом охраны. Егор шел не останавливаясь, по-хозяйски печатая шаг.

— Куда вы этого забираете? — высунулся из окна КПП толстощекий страж двери. — Мне никакие документы не передавали. Как я буду оформлять перевод?

Советник замычал.

— Не успели оформить, следственный комитет вечером пришлет, — буднично бросила я охраннику, предъявив удостоверение. — Мы его второй месяц за границей разыскиваем по линии Интерпола, а он вот где притаился. Слышали про хищения в Роснано? То-то же! Только после вашего лечения от него никакого толка. Даже разговаривать не может — лишь мычит, куда деньги дел — не помнит.

Ворча и сокрушенно качая головой, охранник нажал на кнопку. Егор скрытно показал мне большой палец, и мы вышли в безликий, похожий на все больничные холлы сразу, вестибюль клиники.

Егор крепко прихватил Советника за плечи, а я зажала в руке удостоверение. До распахнутых входных дверей оставалось каких-нибудь несколько метров, и я уже почти набрала в грудь воздуха, чтобы облегченно выдохнуть, но не тут-то было. До последнего момента флиртовавший с медсестрой доктор, неожиданно обернулся в нашу сторону. Смерив нашу процессию удивленным взглядом, он недовольно скривился.

— Это что такое!? — с неподдельным возмущением зашипел он. — А ну живо назад! Здесь приличные люди ходят, а не эти. Живо, живо обратно!

— Что там происходит? — из-за стойки регистратуры выглянула медсестра.

Я растерялась, а Советник опять замычал, бешено вращая глазами.

— Не волнуйтесь, мадам, все под контролем, опасный псих сбежал из мирового правительства, — скороговоркой протараторил Егор, подталкивая Советника к дверям.

Уф, вот я и на свободе!

— Направо, черный джип, — подсказал мне напарник.

Советника затолкали на заднее сидение, Егор бесцеремонно задвинул его в угол и уселся рядом. За руль пришлось сесть мне.

— Выехвав с больничного двора, я осведомилась:

— Куда едем? К нам в отдел?

— Пожалуй, нет, — задумчиво протянул Егор. — Есть у меня на примете симпатичный приватный подвальчик, там и поговорим.

На перекрестке с нами поравнялась потрепанная легковушка с дачным прицепом. Егор приоткрыл окно и, размахнувшись, запустил айфон Советника прямо в кузов с пустыми трехлитровыми банками и пластиковыми ведрами.

— Его высокопреосвященство отправился на шесть соток в деревню Косякино окучивать картошку, — хмыкнул он.

* * *

Как оказалось, под симпатичным приватным подвальчиком Егор подразумевал одну из переговорных спецслужб — оборудованную всем необходимым комнату в подвале офисного здания, где нас гарантированно никто не потревожит. «У спецслужб бывают не только конспиративные квартиры, но и конспиративные подвалы», — пошутил он.

Егор стащил с головы зеленую медицинскую шапку и устало вытер лоб — все-таки я переоценила его хладнокровие — затем вынул изо рта нашей добычи импровизированный кляп. Советника он усадил на стул, однако смирительную рубаху снимать с него не спешил.

В комнате было жарко. Я включила кондиционер на полную мощность, развязала узлы смирительной рубашки и принесла Майеру стакан воды. Он пил жадно, расплескивая воду на одежду. Обычно гладко прилизанные волосы теперь топорщились клочьями, глубокие морщины стали заметнее, дорогой галстук, выбившийся из-под помятого пиджака, съехал на бок.

Я смотрела как судорожно дергается кадык на тощей жилистой шее и больше не чувствовала в этом человеке той всесокрушающей властности, с которой столкнулась в Кремле. Обычный, далеко не молодой человек. Еще и нездоровый к тому же — выпив воду, Советник надолго закашлялся.

Выдавив из себя последние хрипы, Майер с кривой улыбкой взглянул на Егора.

— Господин Ракитин? Ну как же без вас! А я все гадаю, чьи там уши торчат из-за спины моего старинного приятеля?

Егор молчал, глядя на серого кардинала с нескрываемой ненавистью.

— Впрочем, я и сам мог бы догадаться, — как ни в чем не бывало продолжал Советник. — Кто же еще с упрямством, достойным лучшего применения, столько лет будет нас преследовать? Но я опять и опять говорю вам: мы вам не враги. К сожалению, вы способны узреть лишь то, что лежит на поверхности, а на поверхности вы видите всего лишь тени, оставленные реальными фигурами, а не сами фигуры. Вы не в состоянии разглядеть кукловода, прячущегося за занавесом. Если бы вы заглянули за кулисы, то больше бы не мучились поиском смыслов в этом абсурдном мире. И абсурден он для вас лишь потому, что вы не видите целостной картины, пребываете в театре теней. Я разочарован. Ваша юная коллега намного проницательнее и умнее вас. В этом мире должны жить такие как она. Вы устарели, как и мой друг Антон.

Я перевела взгляд на Егора, интересно, что он ответит на эту тираду? Но мой напарник вовсе не собирался дискутировать с Советником.

— Послушай-послушай, где еще такое услышишь, — невесело усмехнувшись, сказал он мне. — Первый раз это звучит захватывающе. А я пойду, пора эти больничные тряпки сменить на нормальную одежду. Сказочку о пользе пирамиды власти с королевой на вершине уже успел рассказать? А про «Вселенную-25»? Нет? Как же так? Теряете хватку, стареете, наверное.

И сокрушенно качая головой, Егор вышел. Советник выжидающе смотрел на меня.

— Что такое «Вселенная-25»? — спросила я.

Не люблю обманывать ожидания. К тому же мне было интересно узнать, насколько его версия будет отличаться от версии «для народа», прочитанной мной в интернете.

Советник поерзал на стуле, выбирая позу поудобнее, достал из внутреннего кармана пиджака сигару и вопросительно уставился на меня. Получив мой разрешающий кивок, он раскурил сигару и принялся рассказывать.

…В 70-х годах в Америке группа ученых под руководством Джона Кэлхуна[16] изучала поведение колонии грызунов. Конечной целью исследований было прогнозирование будущего для человеческого общества. Считалось, что эти эксперименты должны ответить на вопрос, как скученность и перенаселенность городов повлияет на человечество.

Кэлхун устроил настоящий рай для мышей. На большом и закрытом полигоне он разместил четыре пары здоровых и вполне довольных своей жизнью зверьков. На полигоне поддерживалась комфортная температура, в изобилии присутствовала вода и еда. Были даже продуманы гнезда для самок, где они могли выводить потомство. Там было безопасно — за мышами не охотились хищники. Днем и ночью опытные ветеринары наблюдали за здоровьем животных и при первых же признаках заболевания приходили на помощь. Настоящий Эдем за одним лишь минусом — из него было невозможно выбраться.

Оказавшись в раю, мыши начали усиленно размножаться. А что им еще оставалось делать?

Поначалу все шло прекрасно, но где-то к концу первого года эксперимента рождаемость замедлилась, а в мышином сообществе возникло расслоение — в раю появились первые иерархи и первые отверженные. Изгоями становились особи, не нашедшие своего места в мышином Эдеме, их можно было узнать по обкусанным хвостам и пятнам крови на шкурках. Почему они вдруг стали жертвами агрессии? И откуда вообще в условиях всеобщего изобилия могла взяться враждебность? Ответ ученые видели в следующем. В раю стало гораздо теснее. Продолжительность жизни выросла, стареющие мыши не освобождали места для молодого поколения. Зверьки стали агрессивнее и часто устраивали драки. То среднее поколение нападало на молодняк, то молодняк пытался отвоевать себе место у стариков, то не нашедшие себе место изгои устраивали кровавые драки между собой. Затем среди самцов проявилась и другая крайность — часть из них, сломленная психологически, оказалась не способной к защите своих самок и своего потомства от нападений других мышей.

В таких условиях женская половина рая проявляла крайнюю нервозность, что неудивительно, — ведь они больше не чувствовали себя и свое потомство в безопасности. Они были вынуждены драться, чтобы защитить свое потомство. Появилась жестокость и по отношению к детенышам. В результате рождаемость значительно упала, а смертность молодняка, наоборот, выросла.

Затем началась полная деградация. Фаза смерти — так назвали этот период исследователи. В раю появились «красавцы» и «отшельницы». Эти клички мыши получили из-за своего нехарактерного поведения. Красавцы отказывались спариваться, бороться за самку и территорию, всячески избегали конфликтов и вообще какой-либо деятельности. Они только ели и спали. Единственное, что их заботило, — это собственная шкурка, которую они постоянно с любовью чистили. Отшельницы также отказались от размножения и удалились в добровольное изгнание в верхние гнезда полигона.

Вскоре «красавцев» и «отшельниц» среди мышей стало большинство. Популяция гибла. И перенаселенность тут была не виновата — полигон мог прокормить и свободно расселить в два раза больше мышей…

— Так почему, по-вашему, они погибли? — спросила я.

Мне было интересно выслушать версию Советника. Из прочитанной в Интернете статьи я вынесла одно: экспериментаторы угробили кучу мышей почем зря, доказав лишь одно: без канализации и вывоза мусора человечеству придется туго. Но это мы и без эксперимента знали.

— Есть два объяснения. Первое было дано для научного сообщества. Трагический финал объясняли скученностью, которая привела к появлению особей, способных только к простейшему поведению — есть, спать и ухаживать за собой. К сложным поведенческим моделям, таким как ухаживание за самкой, забота о потомстве, защита территории и детенышей, участие в иерархических социальных группах, в этих условиях мыши оказались не способны. Но было и другое объяснение, о котором широко не говорилось. В условиях изобилия в замкнутом пространстве популяция, предоставленная сама себе, неминуемо деградирует, ибо теряет смысл жизни. Это аксиома. Как вы думаете, почему эксперимент назван «Вселенная-25»? Потому что это была двадцать пятая попытка. Все предыдущие завершились с тем же результатом — гибелью животных.

Советник внимательно взглянул на меня и добавил:

— Но, конечно, для любопытствующих вроде вас в провале мышиного рая обвинили некомпетентность исследователей и устроенную ими антисанитарию.

Майер выпустил струю дыма, задумчиво посмотрел вдаль и заговорил:

— В природе численность популяции поддерживается на оптимальном уровне естественным путем, но не это главное. Главное — что в природе созданы такие условия, что животные вынуждены прогрессировать — добывать пищу, спасаться от хищников, осваивать новые территории. Всего этого не было на полигоне. Спасти популяцию могли только сами исследователи, искусственно создав мышам условия, толкающие их к развитию. Вот мы и пришли к выводу: для выживания популяции в замкнутом пространстве с неограниченными ресурсами необходимо управление свыше. Это верно для любых живых существ, в том числе и для человека. Люди, как и лабораторные мыши, также живут в замкнутом пространстве — мы же не можем покинуть Землю. И сейчас у оставшегося без управления человечества крайне велика опасность придти к такому же печальному финалу.

— Но люди не мыши!

Советник заложил ногу на ногу и неторопливо поджег новую сигару.

— Вы в этом абсолютно уверены? — спросил он после долгого молчания. — Алчные, жестокие, живущие только животными инстинктами, неспособные даже вырастить и воспитать следующее поколение. Подавляющее большинство живет по инерции, не задумываясь ни о целях и задачах человечества, ни о смысле своей жизни в частности. А то, что сейчас творится в мире, — не напоминает ли это мышиный рай ближе к финалу эксперимента?

— Погодите… Я запуталась. Грызунами никто не управлял, и поэтому все они погибли. Человечеством всю его обозримую историю управляют… Вы управляете… И оно также идет к гибели. Получается, вы плохо нами управляли? А раз так, то не вы ли привели нас к трагическому финалу, если он действительно грядет?

— Да нет же!

Майер даже привстал от возмущения.

— К сожалению, мы приняли руководство слишком поздно, что подтверждается и исследованиями Кэлхуна. На третьей стадии эксперимента, когда в мышином раю уже появились агрессия и безразличие, из полигона были изъяты несколько маленьких групп мышей и переселены в столь же идеальные условия, но еще и в условиях минимальной скученности и значительного свободного пространства. По сути, были воссозданы первоначальные условия «рая». Однако, к удивлению ученых мыши не изменили своего поведения, они по-прежнему отказались размножаться. Все попытки экспериментаторов — а их предпринималось немало — закончились одинаково. Мы же, как и эти исследователи, получили человечество «с дефектом», можно сказать, на третьей стадии эксперимента. И теперь только наше вмешательство удерживает его от гибели.

Советник перевел дыхание и ослабил узел галстука. Я видела, как напряглись жилы на тонкой морщинистой шее. Этот разговор, похоже, давался серому кардиналу с большим трудом. Но зачем он тратит на него время и силы?

— Миф об Адаме и Еве — история изгнания человечества из рая — это отражение реальных событий, — вновь заговорил он. — Когда-то на Земле существовали идеальные условия, к слову, они и сейчас существуют, но человечество не только не развивалось, раз за разом оно дичало и впоследствии вымирало. До тех пор, пока его не изгнали из рая, — искусственно не создали такие условия бытия, в которых оно неминуемо вынуждено прогрессировать. Именно это — сохранение человечества и его эволюция — и является главной и основной функцией королевы.

От услышанного моя голова шла кругом, слова возмущения рвались наружу:

— То, что вы говорите, ужасно. Нет, это не может быть правдой! Я вам не верю! Мы не крысы! В мире много хороших, умных, добрых, бескорыстных людей. А как же герои, идущие на смерть за Родину? Как же матери, ради счастья своих детей готовые на все? И неправда, что люди не ищут смысл, в мире есть ученые, философы, писатели. Художники и поэты…

Советник грустно смотрел на меня. В его взгляде читались сожаление и снисходительность… Лично ко мне? К человечеству? И нечто еще, что я никак не могла ухватить. Я бы сказала, что такими глазами смотрят на безнадежно-больного человека, для которого все потеряно, но которому не решаются об этом сказать. Но ведь мы не безнадежны?

— Хотел бы я, чтобы это не было правдой, — произнес он. — В мышином раю поначалу тоже не все мыши были агрессорами, изгоями и деградантами. Большинство были обычными нормальными животными. Человечество еще не достигло стадии полного вырождения, но, к сожалению, уже прошло ту стадию, когда все люди остаются людьми.

— Если это так, то сколько у нас осталось времени?

— По нашим расчетам лет сто пятьдесят — сто семьдесят.

Всего-навсего сто пятьдесят лет. Я молчала, сраженная этими цифрами.

— Еще немного и будет поздно. Именно поэтому мы должны как можно скорее вывести нашу королеву из комы, для этого нам и нужен Крылов. Знания мировой закулисы, как вы часто пренебрежительно называете нас, значительно превосходят знания человечества, так как их достоянием стала вся информация, накопленная предыдущими цивилизациями. Эта информация никуда не исчезла, просто у людей нет к ней доступа. Возвращать людей из мира мертвых умели практически все культуры, до вас дошли только отголоски этих событий — миф об Орфее и Эвридике, шумерский миф об Инанне. Другой вопрос — чего это стоило. Раньше эти способности развивались естественным путем — длительными тренировками, результатом которых становились определенные физиологические изменения в работе мозга. Это долгий процесс, а мы сейчас не можем ждать. Именно поэтому мы и обратились к Верховскому.

— Ничего не понимаю. Но если в научном плане вы настолько опережаете человечество, то почему не можете справиться самостоятельно, без помощи Андрея и Верховского? Абсурд какой-то.

— Мы не всесильны. Мы… вернее, некоторые из нас могут добыть любую информацию, считать ее из инфополя Земли, но среди нас нет ни ученых, ни хирургов, чтобы ей воспользоваться.

— А если ничего не получится? Что тогда?

Еще один вздох сожаления.

— Тогда придется в очередной раз начинать все сначала. Однажды, около сотни тысяч лет назад, размер человеческой популяции резко сократился до двух тысяч особей, ваши ученые знают об этом. Кто-то очень образно сказал об этом явлении, что человечество прошло через бутылочное горлышко. Виновниками такого резкого падения численности людей называют природные или космические катаклизмы, но это не так. Это и было началом нового мира, когда мы отобрали лучших из оставшихся и переселили их в Африку — в то время безлюдную, но крайне благодатную землю с мягким и стабильным климатом. И на самом деле их было не две тысячи, а тысяча четыреста сорок четыре.

— Вы сказали «мы получили человечество». Значит, себя вы к человечеству не относите?

Майер молча курил, он вовсе не спешил отвечать на вопрос, ответить на который, в общем-то, было довольно просто — либо коротким «да», либо столько же коротким «нет». Наконец, он медленно, тщательно подбирая слова, проговорил:

— Еще Новалис задавал вопрос: «Все ли люди на самом деле люди?». И сам же отвечал на него: «Очень может быть, что есть существа с человеческой внешностью, совершенно отличные от людей». Это сложный вопрос, как-нибудь в другой раз.

Советник откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Похоже, он устал. Но я не сдавалась — кто знает, когда еще представится возможность услышать подобные откровения.

— А что будет с Андреем после того, как он разбудит вашу спящую принцессу? Вы убьете его?

— Да помилуй Боже! — всплеснул руками Майер, просыпаясь. — Если он вам так дорог, забирайте его себе. Сделает дело — и свободен. За кого вы нас принимаете?

Мне показалось, что Советник говорил вполне искренне, но я нисколько не сомневалась, что после решения проблемы ни за мою жизнь, ни за жизнь Андрея никто не даст и ломаного гроша. Не то чтобы кто-то специально хотел ликвидировать нас, хотя и такой исход нельзя полностью исключать, скорее всего, потом на нас всем будет наплевать…

В комнату ворвался Егор, он был в синих джинсах и черной футболке, в ухе поблескивала кнопка гарнитуры. Выглядел он как человек, которого постигло жестокое разочарование или которому только что сообщили пренеприятнейшее известие.

— Песец смердящий! — выругался он. — Значит, она жива?

— Жива, — подтвердил Советник. На его костлявом лице заиграла язвительная улыбка. — И очень надеюсь, таковой и останется на долгие годы. А вы, похоже, просто убиты этой новостью?

Егор уже собирался ответить что-то хлесткое, но его отвлек телефонный вызов.

— Нашли Крылова! — бросил он мне через пару секунд. — Опять в морге!

— Что он там делает? — живо спросил Советник.

Егор смерил старика уничтожающим взглядом:

— Два дела — держит за руку труп и одновременно убирает одного за другим моих и ваших людей. Какое их двух занятий для него важнее — пока неизвестно.

Мобильник Егора опять издал короткое жужжание.

— Жумар, — ответил он моментально. Из динамика послышался звук выстрелов, видимо, Егор включил громкую связь. — Что там у вас происходит?

— Перестрелка с людьми Майера, — раздался встревоженный голос. — Мы попытались задержать объект. Есть потери. Наши — Цапля и Латыш. Со стороны противника — минимум трое.

Советник с нескрываемым любопытством прислушивался к разговору.

— Что Крылов?

Прозвучало еще несколько выстрелов.

— В морге. Мы закрепились на лестнице, не можем к нему подобраться. Пустили жука. Он показывает, что объект стоит возле трупа без движения.

— Попробуйте ампулу.

— Пробовали. И мы, и люди Майера. Там какой-то барьер, нарушающий законы физики: все, что летит в него, возвращается обратно. И я не сошел с ума, если ты об этом собираешься спросить.

— Нельзя допустить, чтобы люди Майера взяли Крылова. Стреляйте на поражение, — приказал Егор.

— Вы посылаете своих людей на верную смерть, — вмешался Советник. — Вам не взять его.

— Но и вам мы его не отдадим, — парировал Егор.

— Лучше отступите.

— Обойдусь без ваших наставлений, — огрызнулся Егор. — Вы не в том положении, чтобы раздавать советы.

— Вы глупец, Ракитин. Вы воюете на два фронта — с этим мальчиком и с моими людьми. Вы ничего не добьетесь, только напрасно положите моих и своих людей.

Опять послышались выстрелы и чей-то сдавленный стон.

— Прекратите! — закричала я. — Оставьте Андрея в покое! Как вы не понимаете, что мешаете ему. И пока вы ему мешаете, он будет воспринимать вас как помеху, и все сделает для того, чтобы ее ликвидировать. Как можно быстрее и эффективнее!

— А ведь девчушка права, — поразмыслив, заметил Советник. — Дайте-ка мне телефон, я отзову своих людей.

И дождавшись, когда Егор протянет ему мобильник, громко и четко произнес:

— Это Майер. Код один-четыре-четыре-четыре. Прекратите стрельбу. Ждите.

Выстрелы затихли, и в помещении повисла напряженная тишина. Советник крутил в руках очередную сигару, но поджигать ее не спешил, просто мял и крошил, чтобы чем-то занять руки — нервы сдали и у железного серого кардинала.

Егор, тихо выругавшись сквозь зубы, мерил шагами помещение. Я его понимала. Мысленно он был вместе со своими людьми, в том самом больничном коридоре, и сейчас мучался от бездействия. Я тоже многое бы отдала, чтобы оказаться там. Я не знаю, что сделала бы, будь я там, но мне казалось, что я смогла бы помочь Андрею в этой патовой ситуации.

План созрел, когда Егор в сердцах швырнул мобильник на стол. Я встала и, сделав вид, что собираюсь налить себе воды, двинулась к столу, на котором лежали ключи от джипа и телефон Егора. Как же он доверял мне, что оставил их там. Выбрав момент, когда Егор повернется ко мне спиной, я быстро схватила оба предмета и шмыгнула за дверь, заперев ее снаружи, — как удачно, что эти переговорные одновременно служат еще и камерами задержания. Телефон я зашвырнула в самую середину клумбы с анютиными глазками.

Путь до больницы оказался небыстрым — вечерние пробки, будь они неладны. Бросив машину недалеко от лечебных корпусов — здесь образовался совсем уж грандиозный затор — я ринулась к зданию морга. Скатилась по лестнице, ведущей в подвал, и оказалась в пустом коридоре. Никого. Только пятна крови на линолеуме, да гильзы на полу. В морге тоже было пусто, труп Вероники не в счет.

Неужели я опоздала. Или нет?

Я бросилась к лифту.

Черт, где тут нужная кнопка?

Затем вперед по длинному переходу в соседний корпус.

И лишь оказавшись возле пустого бокса, где еще утром я снимала отпечатки пальцев у лже-Вероники, я поняла, что опоздала окончательно.

— Где она? — метнулась я к проходившей мимо медсестре.

— Не знаю, — удивленно посмотрела та на мое запыхавшееся лицо. — Наверное, перевели на другое отделение. Надо спросить у доктора.

— А он где?

Девушка махнула рукой в конец коридора на дверь с надписью «ординаторская». Под ее озадаченным взглядом, я ринулась туда. Ну что ж, вот я и дождалась повода вцепиться в куцую бороденку местного эскулапа.

— Где Вероника Иртеньева? — ворвавшись в комнату, выпалила я.

Доктор, говоривший по телефону, буркнул в трубку «я перезвоню», нацепил на физиономию скорбную мину и важно изрек:

— К сожалению, Вероника скончалась.

— К черту! — заорала я. — Вы знаете, о какой Веронике я спрашиваю! Не о той, которая уже почти два месяца покрывается инеем в холодильнике больничного морга, а о той, которая еще сегодня утром лежала в палате! Живая!

— К-какого морга?

От волнения он даже заикаться начал.

— Доктор, хватит придуривать! Я все знаю! И поверьте на слово, в моей власти устроить вам дальше такую жизнь, что сами будете мечтать о больничном морге. И никакие благодетели не помогут. Они далеко, а я тут. Где та девушка, которая лежала в боксе под именем Вероники Иртеньевой?

Доктор задумчиво щипал бороденку, оценивая опасность. С одной стороны, его наверняка предупреждали о том, чтобы держал язык за зубами, но с другой, разъяренная фурия в моем лице кружила вокруг него прямо здесь и сейчас. И грозила неприятностями. Близкими и вполне конкретными.

— Ее сегодня забрали. Куда — не знаю. Правда, не знаю.

— Когда?

— Вы опоздали на час.

Разбитая и уставшая, я поплелась к машине, раздумывая по пути, что делать дальше. На душе было пусто и гадко. Вряд ли мне когда-нибудь представится возможность увидеть Андрея. Скорее всего, я так и не узнаю о его дальнейшей судьбе и уже не смогу помочь ему. Но что-то подсказывало мне, что это еще не конец. А раз не конец, значит, надо действовать. Но самое большее, до чего я смогла додуматься, — это позвонить шефу и рассказать обо всем, не забыв, про запертых в подвале Егора с Советником.

Вспомнив их взаимные «симпатии», я кисло улыбнулась. У них будет достаточно времени, чтобы выразить друг другу свои чувства.

День шестой

Снежная королева

И вновь меня разбудил надрывный звонок.

Я опустила руку и пошарила под кроватью. Пусто. Пока я недоумевала, куда мог запропаститься мой смартфон, звонок неожиданно заткнулся. Я облегченно перевернулась на другой бок, но заснуть не успела — очередная душераздирающая трель сорвала меня с кровати. С трудом сообразив, что надсаживается вовсе не мой мобильник, а пережиток века минувшего — городской телефон, я поплелась в коридор.

— Да, — буркнула я, не открывая глаз.

— Мне надо с вами поговорить, — взволнованно сообщила трубка.

Я зевнула. Голос знакомый, но спросонья я никак не могла сообразить, кто домогается меня в такой час.

— Это Константин Верховский.

Вот уж сюрприз! От неожиданности мои глаза раскрылись.

В коридоре темень, за окном глубокая ночь.

— Сколько времени? — спросила я, переступая с ноги на ногу на холодном полу.

— Почти три. Прошу прощения, но дело не терпит отлагательств.

Черт! Я спала всего три с половиной часа! Неудивительно, что голова не варит, а глаза слипаются. Какие уж тут дела, тем более, безотлагательные. Но Верховский, словно почувствовав мое состояние, нашел, чем меня заинтересовать.

— Я видел Крылова, — быстро сказал он, опасаясь, что я положу трубку. — Вас еще интересует его судьба? Тогда я вас жду, я сижу на скамейке возле вашего подъезда.

— Ладно, сейчас выйду, — буркнула я, сдерживая очередной зевок.

Джинсы, кеды, плеснуть воды на сонную физиономию, мобильник… Куда, к черту, делся мой мобильник? Ах да, он же вчера остался в кармане Джамала.

Поеживаясь от ночной прохлады, я вышла во двор. Шумный и суетный днем, теперь он отдыхал от дневной суматохи. Припаркованные машины сонно помаргивали глазками сигнализации. Лишь вокруг тусклого фонаря танцевали ночные мотыльки, да где-то вдалеке, бахвалясь перед сородичами, выл кот.

Верховского я заметила не сразу. Сгорбившись, он сидел на качелях рядом с песочницей. Доктор был жалок, он не только смотрелся старше своих лет, но и казался каким-то сильно потрепанным и нездоровым.

— Плохо выглядите, — заметила я подходя.

— Три операции за два дня. Длинные и очень тяжелые.

Он снял очки и устало протер глаза.

— Радуйтесь, теперь вы сможете реабилитироваться перед Советником, и тогда наконец-то прекратится вся эта беготня, — язвительно заметила я.

— Увы, реабилитироваться не удастся. Первые два пациента скончались прямо на операционном столе, кровоизлияние в мозг. Третий операцию перенес, из наркоза вышел нормально, но нужных качеств не показал.

— Ну ничего, с этими не получилось, будут следующие. У вас ведь целая воинская часть.

Я даже не пыталась скрыть сарказм в голосе.

Верховский исподлобья тяжело посмотрел на меня.

— Я знаю, вы считаете меня монстром, вивисектором, чудовищем, — сказал он. — Но я ни то, ни другое. Я ученый. Государство нуждалось в этих экспериментах, требовало все больше и больше. Поверьте, если бы не я, так был бы кто-то другой, еще хуже.

О, сколько раз люди, делая мерзости, прикрывались этим «кем-то, кто еще хуже»!

Верховский поднялся с качелей и обвел долгим взглядом спящий двор.

— Может, мы куда-нибудь пойдем? Скорее всего, разговор будет долгим, и мне не хотелось бы здесь, у всех на виду…

На виду? Что-то я не наблюдаю зрителей. Нет уж, к себе я тебя звать не буду. Не дождешься, — сказала я ему мысленно и добавила вслух:

— Есть два варианта. Или к нам в контору, или в любое общественное заведение, открытое ночью, но кроме ночного клуба мне в голову ничего не приходит. В первом случае будет тихо, но к моему обществу придется добавить и общество полковника Ремезова. Во втором — будет шумно, но зато разговор останется между нами. Возможно, останется, — поправилась я. — Обещать ничего не могу. Решать вам.

— Ночной клуб. Пойдемте.

— Куда? Вы на машине?

— Нет, я не умею водить. Но есть такси, — и Верховский показал рукой на припаркованное в конце дома такси.

В машине Верховский назвал адрес и, задумавшись, забился в угол. Я тоже молчала, изредка поглядывая на его кривящийся профиль — так кусать губы мог только абсолютно отчаявшийся человек, дошедший до финальной точки.

Машина остановилась на тихой улочке где-то за Бульварным кольцом.

— Куда это мы приехали? — с удивлением спросила я, разглядывая темный фасад невысокого старого здания.

Никоим образом я не считаю себя знатоком ночной жизни Москвы, мы с ней существуем в параллельных пространствах. Нет, конечно, я бывала в клубах, но удовольствия мне эти походы не доставляли. Легкомысленная публика, громкая музыка, культ праздности вкупе с эпатажем — мне не по нраву такие развлечения. Да и не сказать, чтобы работа оставляла мне много свободного времени для развлечений. Но даже мой небогатый опыт сейчас пребывал в недоумении: ночные клубы выглядят по-другому. Вместо привычной броской неоновой вывески на входе висела неприметная медная дощечка. Вместо яркой рекламы — темные окна. А где призывно распахнутые двери, громкая музыка, очередь из страждущих? Только кодовый замок и тишина.

— Это несколько своеобразное заведение. Специфическое, я бы сказал, — видя мое недоумение, извиняющимся тоном пролепетал Верховский. — Но здесь нам никто не помешает. К тому же меня здесь знают, — несколько смущенно добавил он.

Верховский нажал на кнопку звонка, дверь распахнулась, и на пороге возник молодой человек в темном костюме с солидными бицепсами. Мельком взглянув на визитку, протянутую ему доктором, он посторонился, пожелав нам хорошего отдыха. Однако, я успела перехватить его цепкий взгляд, направленный в мою сторону.

Миновав полутемный холл, мы оказались на мигающем неоновыми огнями танцполе. Грохотала музыка. Я заозиралась вокруг — и это называется «можно спокойно поговорить»? Здесь даже сесть некуда! Все ложи, расположенные тремя ярусами вокруг небольшой танцевальной площадки, были заняты.

На сцене крутила выдающимися частями своего тела темноволосая полураздетая певица. Песня показалась мне знакомой, да и певица тоже. Я остановилась приглядеться. Неужели латиноамериканская дива, клипы которой не сходят с верхних строчек муз-парадов, унизилась до какого-то непонятного ночного клуба в далекой северной стране?

Я прокричала в ухо Верховскому известное имя, добавив:

— Это она или я еще сплю?

Но Верховский лишь неопределенно мотнул головой, схватил меня за руку и решительно потащил дальше.

Еще один полутемный холл, плотно закрытая дверь и нас уже встречал другой молодой человек, на этот раз с ухватками метрдотеля. Тоже далеко недешевого.

— Самый тихий столик, — шепнул Верховский метрдотелю и сунул ему в руку купюру.

— Что вам заказать? — спросил меня доктор, как только мы уселись.

— Кофе, если можно — спать хочется, — пробормотала я, оглядываясь по сторонам. — Но здесь и без кофе не заснешь.

— Нет, так нельзя, надо что-то заказать.

— Тогда все равно.

Верховский подозвал официанта и что-то шепнул ему на ухо.

Впрочем, я явно поторопилась, когда сказала, что здесь без кофе не заснешь. В помещении, больше напоминающем уютный респектабельный ресторан, чем ночной клуб, действительно было гораздо тише. На большом экране желающие могли насладиться скачущей на сцене латиноамериканкой, к которой присоединилась стайка таких же полураздетых танцовщиц. Но звук был приглушен.

Сам ресторан оказался оформлен со вкусом, неожиданным для заведения такого уровня — мебель из темного дерева, светлые кожаные диваны, мягкое, чувственное освещение… А, собственного, какого уровня? Как можно определить уровень заведения? Например, по посетителям. Я посмотрела по сторонам. Публика странная. Справа от меня сидели немолодые богатые иранцы, упакованные в дорогие костюмы-тройки. Зато слева расположились шведы в обычных летних брюках и рубашках-поло. Или эта видимая простота обманчива? Косвенно об уровне заведения может рассказать расстояние между столиками. Здесь оно было поистине огромным. Ну и по цены, конечно.

Официант тем временем расторопно расставил принесенную снедь и, пожелав нам хорошего вечера, удалился.

Доктор медлил с началом разговора. Пока он собирался с мыслями, я раскрыла меню. Да, заведение явно не для людей с моей зарплатой. Вот, например, заказанный для меня Верховским коктейль стоил дороже моей блузки. Золото они туда подмешивают что ли?

Но пора переходить к делу. Я отставила коктейль, глотнула кофе и спросила:

— Так что с Андреем?

Верховский, до этого задумчиво разглядывающий свой стакан с виски, вздрогнул.

— Жив. И, насколько это возможно, здоров. Сегодня ему здорово досталось. Я так понял, что пока его брали ваши и люди Майера, он истратил все свои силы. Когда я его увидел… Но давайте я лучше расскажу все по порядку.

Верховский отставил стакан, так и не притронувшись к нему, сцепил пальцы — я заметила, что руки у него дрожат, — и начал рассказывать.

— Мне позвонили сегодня…

— В котором часу? — живо перебила его я.

Верховский ответил. Это было в тот самый момент, когда я стояла в пробке на пути к больнице.

— Велели быстро собираться. Очень торопили, даже вертолет прислали. Где-то через час-полтора я уже был на месте.

— Что за место?

— Нечто среднее между бункером и клиникой для олигархов, — невесело хмыкнул доктор. — Кстати, не так уж и далеко от моего Санатория, разве что ближе к Москве. Крылов был уже там. Вялый, заторможенный, с сильной гипотонией и затрудненным дыханием, но в полном сознании. По крайней мере, на мои вопросы о самочувствии он отвечал — пока мог отвечать — вполне разумно. К сожалению, у меня с собой был только экспресс-диагност, и я не смог в полной мере оценить состояние мальчика, но о переезде в Санаторий они и слышать не хотели. Требовали, чтобы я привел его в рабочее состояние немедленно, видите ли, они больше не могут ждать. Но как бы я это сделал? Да и кому мальчик мог оказать помощь, если сам нуждался в ней?! Кого он мог вывести из комы, если сам терял сознание?! И что я мог там сделать! Только поставить капельницу с восстанавливающим коктейлем, который мы применяем для восстановления наших ребят после сеансов, чтобы Андрей поспал и хоть немного восстановил силы.

По тому, как Верховский произносил это «они», было понятно, насколько он ненавидит и презирает этих людей.

— Вы поняли, для чего им был нужен Андрей?

— Ф-ф-ф, — презрительно фыркнул Верховский. — Я понял это на второй день после визита Майера.

— Значит, все это время вы водили нас за нос?

— Да. Но вы поймете, почему я это делал, если выслушаете меня. Это длинная история, и уж простите, но начну я издалека.

Верховский потянулся к стакану, повертел его в руках, задумчиво глядя на переливающуюся всеми оттенками янтаря жидкость, и начал рассказывать.

— Медицина, несмотря на громкие заявления и многотысячелетнюю историю, так и не научилась исцелять человека. В лучшем случае, она может снять симптоматику. Современная медицина механистична, она утратила комплексность, целостный подход, она не видит человека, не понимает, как работает организм, и лишь пытается восстановить работоспособность отдельных органов. Терапия калечит организм химией. Лечат сердце — сажают печень и почки, воздействуют на опухоль — летит к черту иммунитет. Хирургия, трансплантология — это отрасли, у которых нет будущего. Лишь сам организм может исправить все повреждения, надо только научить его высвобождать скрытые резервы, помочь ему. Вот для этого и нужны наши мальчики. В современном мире, если не считать знахарей и прочих колдунов, доставшихся нам в наследство от первобытного мира, и, к слову сказать, в способности которых я слабо верю, лишь мои мальчики могли деликатно устранить все повреждения и восстановить целостную работу организма.

Но не только медицина нуждалась в способностях этих ребят. Почти все время своего существования Россия находилась в состоянии войны, если не явной, то холодной, скрытой. Войны, которую мы проигрываем. Разведка — запаздывает. ФСБ — ныне жалкое подобие некогда грозного КГБ — все знает, все видит, но сделать ничего не может, руки коротки. Только за счет таких вот мальчишек как-то и выезжают. Вы думаете, я получаю удовольствие от тех операций, которые вынужден проводить? Думаете, мне это нравится? Но что я могу поделать? Уйти? На мое место придет другой. Открыто выступить против системы? И чего бы я добился, по-вашему? Да я почти двадцать лет пытаюсь переломить ситуацию — сделать так, чтобы человек получил сверхспособности, не потеряв при этом себя. Двадцать лет! И все без толку!

Верховский говорил громко, почти кричал, на нас стали оборачиваться посетители за соседними столиками, но ему было все равно. За последние дни… Хотя, почему дни? Та горечь, что он сейчас выплескивал на меня, копилась в нем не один год, а нынешние события послужили лишь катализатором сегодняшнего откровения.

Наконец он замолчал, тяжело покачал головой и с отвращением выпил. Продолжил он уже заметно спокойнее.

— Когда я пришел в лабораторию, то и тогда мне казалось, что мы движемся в неправильном направлении. Мы поделили мозг на какие-то зоны и области, докопались до нейронов и аксонов, влезли внутрь генома, разложили организм на аминокислоты, но так ничего и не поняли в себе. Мы погрязли в частностях, мы не видим общей картины, не понимаем замысла Бога. За деревьями мы не видим леса, обшариваем каждый куст, каждую веточку, не понимая, ни где находимся, ни что там делаем. Мы уподобились трем слепым мудрецам, ощупывающим слона. Помните эту притчу?

— Конечно, — кивнула я. — Для первого, стоявшего возле слоновьей ноги, слон являлся колонной — круглой и могучей. Для другого, дергающего за хвост, слон походил на веревку. Третий держался за бивень и уверял, что слон как копье — твердый и острый.

— Да, — грустно согласился мой собеседник. — Все именно так.

Он ненадолго замолчал, а затем вдруг заметил:

— Знаете, когда-то давно, когда я был совсем маленьким, у моей бабушки стоял телевизор «Радуга», старый, советский. Он постоянно ломался. Бабушка вызывала мастера, тот что-то там чинил, менял лампы и платы, долго паял, но через месяц телевизор снова ломался. Опять приходилось вызывать мастера, тот опять что-то менял и долго паял. Современный человек напоминает мне этот телевизор…

— Чем же? — усмехнулась я. — Некачественной сборкой, плохими материалами или изначальный проект подкачал?

Но Верховский не обратил внимания на мой сарказм.

— Я никогда не понимал, откуда столько ограничений? Есть зрение, но почему оно устроено столь неэффективно? Охватывает ограниченную часть спектра с весьма небольшим углом обзора. Есть память, но почему доступ ограничен? Если есть ноосфера, то почему мы не можем ей пользоваться? Кожа — внешнее покрытие, но ведь и его можно было бы сделать более надежным. Если уж человек сотворен по принципу подобия, то создатель явно схалтурил. Но ведь Бог не халтурщик! Значит, кто-то намеренно — по незнанию или злому умыслу — испортил некогда совершенное творение. Как тот горе-мастер, чинивший бабушкин телевизор. Более того. Я пришел к выводу, что в нас встроен искусственный ограничитель, некий выключатель, который сейчас стоит в положении «выкл». Кто его установил и зачем — я не знаю, но именно он лишает нас возможностей, заложенных изначально. Именно из-за него мы не можем стать такими, какими были задуманы творцом. Этот выключатель ограничивает нас, не позволяет двигаться вперед, из-за него мы вынуждены топтаться на месте. Все это время, все двадцать лет, я искал его. И лишь задание Майера натолкнуло меня на мысль, что надо делать. Искушение попробовать было настолько велико, что я не удержался…

— Погодите, — растерялась я. — Так в результате вы сделали совсем не то, что требовал от вас Советник? И Андрей?..

— Да. Но не мог же я сказать вам тогда, что не выполнил задание Майера, поэтому пришлось врать. Майеру нужен был сенс, который мог бы вытащить человека из тяжелейшей комы, по сути, отправился бы в мир мертвых и за руку привел заплутавшего там бедолагу в мир живых. В тот день, когда привезли Андрея, первый осмотр дал крайне мало шансов на то, что мальчик переживет операцию. Реаниматолог не рекомендовал даже начинать, анестезиолог его поддерживал. Но я решил рискнуть — попробовать снять этот ограничитель. Если бы у меня ничего не вышло, то никто бы не узнал о моем самоуправстве, неудачу можно было списать на тяжелое состояние пациента.

— Но у вас получилось?

— Очень надеюсь. Одно могу сказать точно: Андрей не похож на остальных. Он помнит свою жизнь, свои привязанности, проявляет сочувствие, милосердие. У него есть цель, мы пока не знаем какая, но он действует осмысленно и самостоятельно. Это то, что я вижу, о чем знаю наверняка.

— Значит, Андрей — это человек без ограничителя?

— Да. Но его уникальность не только в этом. Хотя и один этот факт стоит того, чтобы мальчика охраняли и лелеяли, как самую большую ценность на земле.

Верховский грустно смотрел на меня. Его глаза под очками были красными и слезились — сколько же дней он не спал?

— У меня всегда была мечта. Сколько себя помнил, всегда мечтал услышать Бога. Это у меня от бабушки, она верила в Бога, хотя и была членом партии… Странно, не правда ли? — усмехнулся он. — Я никогда не понимал, если Бог есть, то почему мы не слышим его? Почему создатель не разговаривает с нами, почему забыл нас? Потом я пришел к выводу, что канал связи искусственно забит. Человек искусственно кем-то отлучен, мы заперты здесь на земле, словно в темном маленьком чулане, за которым большой и светлый мир. И я очень хотел найти и открыть дверь.

Верховский с жадностью выпил новый стакан, принесенный официантом.

— Возможно, Андрей и сможет вытащить кого-нибудь из комы, — продолжал Верховский. — Я не знаю. Он вообще для меня загадка. И не только для меня, но и для мироздания, так как с каждым днем меняется, развивается, узнает себя, свои возможности. Даже за те дни, что я не видел Андрея, он изменился. Как писал Майринк: «Существует бесконечная лестница. Первая ступень называется гениальностью, остальные толпе неизвестны и их относят к разряду легенд».

Я не стала говорить Верховскому, что Андрей во сне связывался со мной, и лишь кивком поощрила его к дальнейшему разговору.

— Я все это рассказываю вам потому, что Андрей нуждается в защите. Если Майер и его хозяева узнают, что мальчик представляет собой на самом деле, они уничтожат его. Ибо, как мне думается, Майер со компанией прямо или косвенно ответственны за ограничитель в нашем мозгу. Ваши коллеги тоже попытаются убить Андрея. Для них он угроза, не знаю, в чем именно, но они воспринимают его именно так. С вашим начальством говорить бесполезно. «Мы не можем рисковать», — вот и весь их ответ на то, когда я просил полковника отдать Андрея мне, а не Майеру, если они найдут его. Рисковать они не могут. А у меня, может, это получилось первый и последний раз! Три операции за два дня — и никакого результата. Ни малейшего! Ничего не вышло! Я даже начинаю думать, что в случае с Андреем это вовсе не я, такой умный и умелый, справился. Может, это там наверху кому-то нужно, чтобы такой вот Андрей появился на земле!

— Что-то я раньше не замечала в вас подобного фатализма.

— Тут поверишь и в Бога, и в дьявола, — отмахнулся Верховский. — Может, провидение в лице этого мальчика сделало нам подарок, который один раз в сотни тысяч лет делают, а мы от него отмахнемся, как уже бывало. Может, он наш единственный шанс выпутаться из этого порочного круга, понять, для чего мы здесь и чего от нас ждут там.

Он умоляюще посмотрел на меня.

— Остановите их, пока не случилось непоправимое. Вы сможете.

— Знаете, доктор, мне только сейчас пришла в голову любопытная мысль: если Андрей так ценен для вас, то не вы ли все это затеяли? Может, никакого похищения, никакого побега и не было? А?

Я думала, что Верховский с негодованием откинет эту мою идею как бредовую, но он молчал. Теребил ремешок от часов, уставившись в пространство, потом поднял на меня глаза.

— Да.

— Но как же вам удалось? И когда?

— Идея возникла спонтанно. Когда я понял, что у меня все получилось и Андрей выкарабкается — это было спустя пару часов после операции, первые минуты я ликовал. Я чувствовал себя человеком, ухватившим за бороду самого Бога или дьявола, или обоих сразу. Воздействие на мозг в этот раз было более щадящим, если можно так сказать, да и состояние пациента, поначалу расценивающееся как крайне тяжелое, таковым не оказалось, так что мальчик пришел в себя довольно рано. Как я и надеялся, личность, память, привязанности — все сохранилось. Более того, вы бы видели его глаза… Но потом меня пронзила мысль — ведь за ним придут! Я просто не мог отдать его им! Я…

— И что же вы сделали?

— Я понимал, что действовать надо быстро — пока мальчик в реанимации, ему ничего не грозит, но что потом? Доверять я мог только Алине — реанимационной медсестре. Мы знакомы очень давно, она мне абсолютно предана. Я понимал, что у Майера наверняка есть соглядатаи в Санатории, вряд ли он оставил без присмотра лабораторию, даже догадывался, кто это…

— И кто же?

— Какая сейчас разница… Но, если вам интересно, пожалуйста, — один из наших анестезиологов. Но, слава богу, в этот день на операции был другой.

— И как вам удалось провернуть этот псевдопобег?

— У меня есть квартира в Подмосковье, я иногда там останавливаюсь. Это Алина предложила вывезти мальчика туда. Пока я наблюдал за состоянием Андрея в реанимации, Алина подготовила одного из наших сенсов — вколола ему солидную дозу снотворного, одела в послеоперационную пижаму, забинтовала голову, уложила на каталку. Мы знали, что в коридоре есть слепая зона. Именно там мы и организовали подмену. Восемнадцатый поехал досыпать в реанимацию, а Андрея мы быстро переодели, пересадили в кресло, накрыли пледом. Пока Алина отвлекала охрану у мониторов, я испортил камеру в коридоре и вывез мальчика из лаборатории. Я вколол ему успокоительное и через три часа мы были на месте. Никто не знал, что я покидал территорию Санатория. Еще через некоторое время мы с Алиной опять отвлекли охрану, отключили камеру в реанимационной палате, перевезли Восемнадцатого обратно, и подняли шум.

— Погодите, как же тогда Андрей оказался на улице?

— Сбежал. Как только немного пришел в себя. Правда, пару дней возвращался, но потом пропал окончательно. Теперь вы знаете все. Вы поможете мне?

Ответить я не успела. Со словами «здесь свободно?» некто высокий и крайне бесцеремонный уселся за наш столик. Это был Егор, в своей неизменной куртке. Он окинул взглядом наши с доктором вытянутые от удивления физиономии, пустой стакан Верховского, мой недопитый коктейль и хмыкнул:

— Видели бы вы себя.

Я с удивлением уставилась на него.

— Это не то, что вы думаете, — начал оправдываться Верховский, но Егор, хмыкнув, перебил доктора:

— Да? Я тут мимо проходил, дай, думаю, зайду, может, знакомых увижу. Посидим, пива выпьем, повеселимся. И надо же — какая встреча!

— Как вы нас нашли? Вы следили за мной? — подозрительно спросил Верховский.

— Зачем за вами следить? — пожал плечами Егор. — Тот, кто хоть раз заглядывал в ваше досье, прекрасно представляет, где вы проводите вечера. И для чего.

Егор с ухмылкой мотнул головой в сторону барной стойки, перед которой, как на витрине, расселись вышедшие на ночную охоту дамы полусвета. Высокие, длинноногие, в броских нарядах и при полном боевом раскрасе.

Доктор буркнул «это не ваше дело» и, насупившись, забился в угол дивана. Егор тоже молчал.

— Тебе что-нибудь заказать? — спросила я, чтобы как-то разрядить это тягостное безмолвие, повисшее над столом. — Или вы с Феликсом Марковичем уже на брудершафт выпили, пока наслаждались обществом друг друга?

— Да, кстати, забыл тебя поблагодарить, мы провели на редкость приятный вечер, о многом поговорили, обсудили разногласия, — не остался в долгу Егор.

— Я рада, что тебе понравилось.

Официант тем временем принес очередную порцию виски Верховскому и вопросительно склонился к Егору.

— Э, нет, доктору на сегодня хватит, ему еще работать целый день, а это я возьму себе, — сказал тот, пододвигая стакан.

— Итак? — просил Егор, когда официант скрылся. — Где она?

— Вы хотели сказать он? — вынырнул из своего угла Верховский.

— Нет. Я сказал именно то, что хотел. Где она? — отчетливо, почти по слогам проговорил Егор.

— Но кто — она? — растерялся доктор. — Мы говорили о мальчике, Андрее Крылове, том самом, которого вы искали все эти дни, и которого все эти дни вы пытаетесь уничтожить, совершенно не понимая его ценность…

К концу фразы его голос звенел от негодования.

— В данный момент меня интересует только она. Сегодня вечером ее увезли из больницы. Куда? — нетерпеливо перебил его Егор.

Верховский подозрительно уставился на Егора.

— Я вам не верю! Вы нарочно пытаетесь меня запутать, приплетая…

— Мне все равно, верите вы или нет.

Доктор демонстративно сложил на груди руки. От выпитого лицо его раскраснелось, очки задорно блестели.

— Я ничего не скажу, — с пафосом произнес он.

Этот диалог, изрядно смахивающий на второразрядные голливудские боевики, начал мне надоедать. К тому же повязка на руке ослабла и грозила с минуты на минуту свалиться вниз на всеобщее обозрение.

— Пойду-ка я попудрю носик, — сказала я вставая.

На меня никто не обратил внимания. Словно пара драчливых котов, мужчины за столом продолжали буравить друг друга взглядом.

Запершись в кабинке, я осторожно сняла блузку. Повязка действительно держалась чудом. Я аккуратно размотала ее и, плотно прижав отклеившиеся края, начала заново туго закручивать бинт.

В этот момент в туалет, стуча каблуками и глупо хихикая, ввалилась толпа тех самых девиц, которые скучали у барной стойки. Сразу стало шумно: громко хлопали дверцы, звучал смех и громкие разговоры, вернее, типичные женские сплетни перед зеркалом между подкрашиванием губ и ресниц: шмотки, деньги, мужики…

А мужики-то вроде знакомые, так что, пожалуй, стоит прислушаться.

— Жанка, видела, твой секретный профессор объявился? И не один, а с какой-то серой крыской. Смотри, потеряешь постоянного клиента, — хихикнув, произнес высокий голос.

— Да, хороший клиент был, щедрый и непритязательный. Жаль, если сорвется.

— Не сорвется, не бойся, — вступило в разговор двух высоких голосов более низкое контральто. — Со своим самоваром сюда не ходят. Там дела какие-то, скорее всего.

— Ой, девки, да ладно вам про доктора! — восторженно воскликнул еще один высокий голос. — Вот парень, который подсел за их столик, — это высший класс! Такому можно и даром. Красавец! Как думаете, может, попробовать?

— Даром она, — хмыкнуло контральто. — А шведа, с которым уже договорилась, куда денешь?

— Ради такого парня шведа можно и на…

Раздался хохот.

— Не выйдет у тебя с этим красавцем ничего. Он сейчас как хищник на охоте, не до баб ему. А когда будет до баб, то все равно выберете не тебя, а, скорее, ту мышь серую. Пока она там, даже не надейся.

— Эх, ну почему все лучшее мышам достается?

— Закончили? Тогда хватит трепаться, работать пора, — подвело итог контральто.

Я закрепила бинт, надела блузку, но выходить не спешила — пусть сначала уберется эта компания. И лишь когда в туалете воцарилась полная тишина, я осторожно выглянула из-за дверцы.

За столом в мое отсутствие тоже многое изменилось. Словно пара закадычных друзей, Егор с Верховским сидели рядом и рассматривали карту на смартфоне Егора.

— Ну, что тут у нас нового? — спросила я, но на меня никто не обратил внимания.

— Похоже? — спрашивал Егор.

— Трудно сказать, вроде, похоже, — отвечал Верховский, склонившись к экрану так низко, что мне начало казаться, будто бы он не рассматривает изображение, а обнюхивает его.

— А этот квадрат? Смотри, здесь тоже поворот и лесок слева. Тогда нужный нам объект, видимо, вот это здание километрах в пяти впереди.

— И тут, вроде, похоже.

— Вроде… А точно сказать не можешь? Плохо, что ты на местности совсем не ориентируешься. Сейчас попробую с другого ракурса показать.

Я молча села на свое место. Девицы тоже вернулись на свой пост возле барной стойки. Правда, раньше их было чуть больше… А, вот в чем дело — пышная блондинка уже пересела к иранцам, изображая скромницу, разве что хиджаб не надела, а миниатюрная брюнетка с короткой стрижкой, громко хохоча, отбивалась сумочкой от порядком набравшегося и распускающего руки прямо в ресторане шведа.

При внимательном рассмотрении среди ночных бабочек оказалось и несколько особ мужского пола. Один из них с фальшивой улыбкой на лице раскрывал объятия какой-то солидной даме в обтягивающем изрядные телеса платье, а другой нежно поглаживал запястье пожилого иностранца. Впрочем, меня это не касалось. Но вот то, что пара девчонок явно еще не слезла со школьной скамьи, — это не дело. Надо будет не забыть и сообщить ребятам из смежного ведомства — пусть проверят, как школьницы зарабатывают себе на тетрадки в летние каникулы.

Пока я разглядывала посетителей ресторана, Егор с Верховским уже закончили разбираться с картой и обсуждали Андрея.

— Он будет спать где-то до семи вечера, — говорил доктор. — По крайней мере, я планирую приехать туда к семи. Нет, не думаю, что они начнут раньше этого срока, тем более без меня. Мальчик и к семи часам еще не полностью восстановит силы. Если же вдруг случится что-то экстренное, то мне обязательно сообщат.

Я потянулась за коктейлем. Вкусно.

Егор с Верховским нудно препирались о разных мелочах, и я опять принялась разглядывать зал. На большом экране, по-прежнему трясла телесами певица. Отвлекшись, я не заметила, как мужская половина нашей маленькой компании, собралась уходить.

— Эй, куда это вы? — возмутилась я.

Они застыли на месте, удивленно переглянувшись, словно спрашивая друг у друга: «А эта еще откуда взялась?».

— Але, гараж? — я помахала им рукой.

— Ладно, ты иди, — наконец сказал Егор Верховскому и уселся обратно на диван.

Доктор послушно направился к выходу.

— Все хотела спросить, почему у тебя такой странный позывной — «Жумар»?

Я сказала первое, что пришло в голову. Разговор следует начинать издалека, чтобы потом использовать фактор «внезапности», — так нас учили.

— А ты знаешь, что это такое?

— Конечно. Штука такая для подъема по веревке.

— А я вот не знал. И на тестировании в учебке ляпнул, что это приветствие французских коллаборационистов.

Я округлила глаза:

— Коллаборационистов?!

— Тут ведь как… Если не знаешь, отвечать надо быстро, уверенно, не задумываясь, авось прокатит. Не прокатило. С тех пор и приклеилось.

Егор нетерпеливо поерзал, и я его пожалела.

— Ладно уж, пошли, — сказала я, вставая.

Зря пожалела, наверное. Коктейли здесь вкусные. Когда еще удастся посидеть в таком заведении, еще и с таким красавцем.

— И куда это ты так рвешься? — спросила я по дороге.

— Довершить то, что не удалось сделать с первого раза, — уверенно ответил он.

— Ты хочешь убить ее? Или его? Или обоих?

— Этот мальчик так важен для тебя? Почему? Он все равно уже не сможет стать полноценным человеком, ты же видела подопытных Верховского. Это не жизнь, по-моему. Он нужен им, чтобы вытащить ее из комы, — Егор выделил голосом «ее». — Его смерть даст нам лишь отсрочку. Сделали этого, сделают и других.

Полноценным? Ха! Да это все остальные люди по сравнению с Андреем выглядят «неполноценными»! Но, похоже, Верховский не стал просвещать Егора о своих шалостях. Я тоже не спешила.

— Значит, только ее. А если прав Советник и без нее мы не сможем существовать? Если мы крысы?

— Нет, мы не крысы. Все совсем не так, как тебе рассказал Майер.

— Но «Вселенная-25»…

— Что «Вселенная-25»? Да, был такой эксперимент, результатами которого каждый манипулирует в своих интересах как хочет.

Егор замолчал, потом выругался, мотнув головой.

— Мы не крысы, — повторил он. — Но нас очень долго и старательно подводят к их уровню. Человечество деградирует. И в этом повинны Советник и его хозяева. Именно они ставят человечество в такие условия, что люди вынуждены тратить все свои силы на выживание, именно они низводят нас до уровня животных. Сначала они отняли у нас знания, потом переписали нашу историю… Нам досталась на редкость щедрая планета. Климат, плодородные почвы, обилие чистой воды, растений… Здесь все могли бы быть счастливы, но нет. Большинство… Подавляющее большинство здесь борется за жизнь. Еще немного, и борьба будет проиграна. Я тебе все расскажу, обязательно, а сейчас просто доверься мне.

Всю дорогу мы молчали. Иногда я поглядывала на сосредоточенный профиль Егора. Для него все было просто — есть враг, ясный и понятный, на которого можно свалить все беды. И до которого можно добраться, чтобы уничтожить. И ни единого сомнения в своей правоте.

Остановив машину возле моего подъезда, Егор молча провел рукой по моей щеке.

— Не мешай, очень тебя прошу, не мешай мне, — тихо сказал он.

Светало. На горизонте показалась узкая малиновая полоска. Начинался новый день.

Дома я вскипятила чайник, приготовила бутерброд, но поняла, что устала настолько, что съесть его не смогу. Снова разболелась рука. Запив таблетку обезболивающего прямо из бутылки с водой, я, не раздеваясь, растянулась на кровати.

Нет ничего хуже бездействия в то время, когда за твоей спиной готовятся действовать другие. Как же мне хотелось, чтобы сегодняшний день, словно видеоролик, промотался вперед до самого позднего вечера, когда все уже будет кончено.

* * *

Я проснулась с ощущением, что скоро произойдет нечто важное. Впервые за последние дни меня не разбудил телефонный звонок, и впервые во сне не пришел Андрей.

Солнце бесцеремонно заглядывало в окна, заливая комнаты густым желтым светом. Детские крики, гудки автомобилей, собачий лай, скрип качелей врывались в открытое окно.

Я поплелась на кухню и сварила себе кофе. Есть не хотелось, но надо, надо — иначе потом не будет сил. Что-то внутри меня подсказывало, что силы мне сегодня понадобятся. Насильно запихнув в себя йогурт и разогретый в микроволновке вчерашний бутерброд, я вновь прислушалась к себе. Ощущение чего-то важного не только не ушло, наоборот, оно усиливалось с каждой минутой.

Не зная, чем занять себя, я проверила электронную почту, прошлась по последним новостям в Интернете, включила телевизор, но почти сразу выключила его. Может, позвонить на работу? Ну и что, что шеф отпустил меня до понедельника. Могу же я просто узнать, как дела?..

Черт! Мобильник!

Вот и нашлось занятие на ближайшее время — надо решить проблему с телефоном. И срочно!

Я быстро влезла в джинсы, накинула на плечи летнюю курточку. На волосы нет времени — в ход пошел конский хвост. На ноги кеды, на плечо рюкзак.

Во дворе меня окружили яркие георгины, длинные гладиолусы и какие-то неведомые мне одуряюще пахнувшие растения. Надо же, оказывается возле моего подъезда столько цветов! И почему раньше я их не замечала?

Прямо под ноги плюхнулся футбольный мяч. Мимо пробежала стайка малышей, таща на подводке упирающегося щенка. Я подняла мяч и поискала глазами, куда бы его отправить. Заметив призывно машущих мне подростков, длинным пасом послала мяч в их сторону. В ответ прозвучало разноголосое «спасибо».

Поправив рюкзак, я свернула под арку и двинулась в сторону торгового центра. Далеко уйти мне не удалось — со мной поравнялась кричаще-красная «ауди». Из окна высунулся Верховский.

— Я никак не мог дозвониться до вас, — крикнул он мне. — И боялся, что не застану дома. Садитесь.

Я остановилась.

— Быстрее, быстрее, — торопил он меня, недовольно кривясь на мою недоумевающую физиономию. — Время не терпит. По дороге все расскажу.

Мысленно пожав плечами, я уселась на заднее сидение.

— Добрый день, — раздалось с водительского сидения. Голос был низким, хрипловатым, чувственным.

За рулем сидела дама бальзаковского возраста. Хорошая укладка, яркая помада в цвет «ауди». Явно неординарная женщина, если в таком возрасте она водит такую машину.

— Это Алина, а это Анна, — быстро представил нас друг другу Верховский, развернувшись назад с переднего сидения, и сразу перешел к делу: — Мы направляемся в ту частную больницу или что там она собой представляет. Думаю, вы нам не помешаете. Скажем, что вы — физиолог… Только молчите, не вмешивайтесь, говорить буду я.

— Медицинский халат в сумке на заднем сидении, — вставила Алина, внимательно глядя на дорогу.

Водила она виртуозно, на грани с лихачеством.

— Это замечательно, конечно, что вы решили взять меня с собой, но ничего не получится, — сказала я. — Вы забыли о Советнике, он же знает меня в лицо!

Верховский энергично затряс головой:

— Майер нам не помеха. Наоборот. Во-первых, его там нет, он в Кремле. А в этой клинике всем заправляет какой-то молодой щеголь из Голландии. А во-вторых, Советник сам позвонил мне и посоветовал прихватить вас. Настоятельно так посоветовал, — нервно хихикнул доктор.

Надо же, серый кардинал сумел удивить меня. По логике вещей сейчас он должен держать меня подальше от этого заведения, но он, можно сказать, своими руками направил меня туда. Чего-то я не понимаю в разыгрываемой нынче партии. Или не понимаю в самой себе.

Мы ехали уже больше часа. Алина в основном молчала, изредка вставляя короткие замечания — точные и остроумные, исключительно по делу, а на Верховского напал словесный понос — бывает у нервных людей в критические моменты. Перескакивая и путаясь, он пытался рассказывать одну историю за другой, так толком и не добравшись до финала ни в одной из них. Продолжалось это долго, пока Алина не усмирила его. Сделано это было коротко и грубовато:

— Костик, заткнись.

Костик заткнулся, а я задумалась. В голове прокручивался ворох событий последних дней и требовал разложить их по порядку.

Вот живет обычный, хороший парень, думала я. Однажды он со своей девушкой оказывается не в то время не в том месте. Что это — случайность или так было предопределено? Девушка погибает, но он этого не знает. Он пытается рассказать правду об убийстве, свидетелем которого они оказались, но ему затыкают рот, сплавив в армию — туда, где особо не разговоришься. И так получается, что попадает он именно в ту часть, откуда набирает ребят для своей лаборатории Верховский. Узнав о том, что в больнице находится не Вероника, он бежит из части — это глупо, но по-человечески очень понятно. На него охотятся, в него стреляют и калечат. Он не годится для исследований Верховского, и, тем не менее, оказывается на операционном столе. Он становится кандидатом для проведения одного эксперимента, но в результате на нем ставят совершенно другой. Если все это не цепь нелепых случайностей, тогда жизнь Андрея с момента выстрела в концертном зале — это противоборство неведомых и могущественных сил, играющих его судьбой. Так разбушевавшаяся стихия играет с падающим листком дерева. И под влиянием этих сил круг событий сегодня должен замкнуться. Началось все это со встречи с королевой, встречей с ней и должно закончиться.

Ныла рука, на душе скребли кошки, и мое первое дело — надо сказать, довольно бездарно проведенное — неумолимо катилось к концу. Похоже, это не я вела дело, это оно тащило меня через водоворот событий, людей, интриг и интересов. Я не влияла на события. По большому счету, все это время я оставалась простым наблюдателем. Но, повторюсь, если это не нагромождение случайностей, то ведь и мое участие в этом затянувшемся спектакле было кому-то и для чего-то нужно. Пойму ли я когда-нибудь — кому и для чего? Но сейчас мне было не до высоких материй. Оставалось совсем немного, и мне хотелось просто спасти тех, кто был мне дорог. Наверное, я не имела права так думать, но мне было все равно.

Тут Верховский закашлялся, и я очнулась. Последний отрезок пути мы проделали молча.

— Так, где-то здесь нас должны встретить, — проговорила Алина, сверяясь с показаниями навигатора.

Она снизила скорость и деревья, казавшиеся ранее сплошным зеленым каноном, приобрели свой обычный вид.

Мы медленно ползли по дороге до тех пор, пока впереди на обочине не показался человек. Рядом с ним я заметила спрятанный в кустах джип.

— Выходим, — приказал мне Верховский.

Алина припарковалась, и мы выбрались на воздух. Я с удивлением поглядывала по сторонам. Кроме автотрассы, проложенной через лес, вокруг ничего не было. Неужели здесь мог притаиться домик олигарха тире больница?

Верховский, отойдя в сторону, о чем-то долго разговаривал с встречающим. Доктор напирал, размахивая руками, тот уклончиво качал головой. Затем оба куда-то звонили и вновь спорили.

Наконец, Верховский подошел к нам.

— Они говорят, что пропустят только одного человека из персонала, — с возмущением сообщил он.

— Ну что ж, Анна помоложе, значит, ей и работать, — спокойным тоном произнесла Алина так, чтобы было слышно встречающему.

Мы погрузились в джип, на заднее сидение Верховский поставил свои сумки, строго-настрого приказав мне смотреть, чтобы там ничего не разбилось, сам уселся рядом с водителем.

Джип плавно тронулся с места. Деревья опять превратились в сплошную зеленую стену, но вскоре машина свернула на боковую дорогу, незаметную за густой зеленью. Если не знать, что она там есть, то пропустить ее ничего не стоит.

Минут пятнадцать неспешной езды, и мы уткнулись в высокий каменный забор. За все это время навстречу нам не попалось ни единой машины.

Наш водитель набрал на мобильнике код, и ворота медленно разъехались в стороны, пропуская машину. Мы обогнули большой тенистый сад и двинулись к гаражу. Покрутив головой, я успела заметить, что возле ворот дежурит пара крепких ребят в бронежилетах, а сад патрулируют охранники с овчарками. А еще в саду стояла очень подозрительная кирпичная беседка, больше похожая на бункер. Домик олигарха тире больница тире крепость?

Из гаража наш путь лежал в пустынный холл, где нас быстро и профессионально обыскали. И также быстро и профессионально проверили наш багаж.

Это был огромный особняк, переделанный под небольшую и, видимо, очень дорогую клинику. Гигантский, богато обставленный холл внизу, оформленный в спокойных тонах. Панорамные окна в два этажа, белый рояль у стены, пальмы в кадках, картины. Наверное, вечерами здесь собирались больные или гости — не знаю, как правильнее их назвать, но сейчас здесь было абсолютно пусто. В глубине холла виднелись двери лифтов, а прямо посередине начиналась роскошная мраморная лестница на второй этаж. Поднимаясь по ней, я беззастенчиво крутила головой, стараясь запечатлеть в голове все мелочи. В конце концов, молоденькой медсестричке, попавшей в столь шикарное место, вполне естественно проявить любопытство.

Лестница привела нас в уютную гостиную с большим балконом, который сейчас был закрыт. Из комнаты в обе стороны расходились широкие коридоры.

— Направо палаты, налево кабинеты, — шепнул мне Верховский. — Операционная, пара процедурных с диагностической техникой, физиотерапия, и что-то еще, не дали толком посмотреть.

Мы свернули направо. Затормозив у третьей двери, наш провожатый неслышно буркнул пару слов в рацию, и, дождавшись ответа, толкнул дверь.

Это была небольшая комната, напоминающая гостиничный номер.

— Вещи можете оставить здесь, — тычок рации в сторону дивана и шкафа.

Говорил наш провожатый по-английски с каким-то невнятным европейским акцентом.

— Как он? — быстро осведомился Верховский, ставя свои сумки на диван.

Дождавшись скупого «гуд», доктор кивнул и принялся доставать шприцы и ампулы. Разложил их на журнальном столике, пересчитал, повертел, разве что не понюхал и, наконец, отложил с довольным видом. Накинул на плечи больничный халат и, не застегивая, рванул в спальню, смежную с гостиной. Я тоже набросила халат и направилась следом.

На высокой двуспальной кровати лежал Андрей. Рядом на столике попискивали приборы, от которых к его груди и левой руке тянулись провода. Мальчик спал. В развернутом к дверям кресле сидел еще один бодигард — фактически близнец нашего провожатого, в таком же темном костюме, с рацией в руке и прорисовывающейся под пиджаком кобурой.

Верховский сверил показания приборов, пощелкав тумблерами, затем, словно не доверяя технике, пощупал пульс и, вооружившись фонендоскопом, обследовал Андрея. Словно типичный земский врач времен Чехова, доктор оттянул веко и заглянул в глаза своему пациенту. Наконец, проверив все, что можно было проверить, Верховский принялся бесцельно кружить по комнате, выписывая восьмерки вокруг кровати Андрея.

— Все в порядке? — спросила я его.

— А? — вскинулся доктор. — Да, вроде все нормально. Ждем, когда проснется.

Я подкатила к кровати пуфик и уселась рядом с Андреем. Лицо мальчика выглядело безмятежным. Если бы не знать о событиях последних дней, можно было думать, что он просто спит, нормальным здоровым сном, а вовсе не накачан ядреным коктейлем из успокаивающего с восстанавливающим. Я взяла его за руку. Теплая. И мягкая. Верховский при этом хотел что-то предостерегающе каркнуть, но быстро осекся, укоризненно покачав головой.

Я не знала, что мне делать. Мне очень хотелось вытащить Андрея из этой передряги. А еще меня беспокоил Егор. Не знаю почему, но в глубине души начинали скапливаться нехорошие предчувствия.

Мы так и сидели, слушая мерное попискивание приборов, пока не открылась дверь и с вопросом «скоро?» в проеме возник наш провожатый.

Верховский, приняв важный вид, пустился в долгие рассуждения на медицинские темы. Не забывал он к месту и не к месту вставлять профессиональные термины позаковыристее. Но и охранник был не промах.

— Будите, — не дослушав эскулапа, велел он по-английски. — Мы больше не можем ждать.

Доктор всполошился, словно потревоженная наседка. К медицинским терминам добавились всевозможные «импосибл» и «рискли».

Охранник спокойно выслушал вопли доктора и невозмутимо повторил:

— Будите.

Верховский, застонав почти в голос, отправился за своими ампулами. Вернулся он с наполненным шприцем. Сунув шприц мне, он измерил Андрею давление, вновь оттянул веко и, замысловато выругавшись, поставил укол.

— Минут через десять-пятнадцать должен проснуться, — буркнул доктор.

Я по-прежнему держала Андрея за руку. Именно поэтому я первой и почувствовала перемены — рука, оставаясь теплой и мягкой, больше не походила на безвольную тряпицу.

Вскоре он открыл глаза.

— Андрей, ты помнишь меня? — спросила я, наклоняясь к мальчику. — Я помогу тебе, я вытащу тебя отсюда.

— Помню. Спасибо, — едва слышно прошептал он.

— Благодарить будешь потом, когда все это кончится, — тихо сказала я, радуясь, что парень в норме.

— Это за Нику, — прошептал он. — Спасибо, что помогли вырвать ее из этого мира.

— Да, — сказала я, не совсем понимая, о чем это он. — Мы справились. И сейчас справимся. Ты можешь сесть?

Я осторожно приподняла его за плечи. Верховский, суетившийся рядом, больше мешал.

— Андрей, ты знаешь, чего от тебя хотят? — спросила я.

— Да, — кивнул он.

— Тогда давай договоримся: ни в чем не противоречь им, делай все так, как они просят, и мы выберемся отсюда. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Но не торопись, если не уверен — лучше не действуй, будь осторожен, — наставляла я его.

Андрей улыбнулся. Улыбка получилась грустной.

Верховский протянул парню пару таблеток со словами «это придаст тебе силы». Я налила стакан воды. Андрей пил долго, не обращая внимания на пристальный взгляд бодигарда, нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу в дверях. Верховский внимательно наблюдал за действиями Андрея, затем вдруг метнулся в другую комнату и вернулся с еще одним наполненным шприцем.

— Что-то он заторможен, — пробормотал доктор. — Пожалуй, не помешает.

— Ну, вы готовы? — наконец не выдержал наш провожатый.

Второй бодигард тоже поднялся с кресла и подошел к нам. Его взгляд говорил сам за себя.

— Идем, уже идем, — заметался Верховский.

Длинной процессией, растянувшейся гуськом, мы вышли в коридор. Первым шел наш провожатый, держа руку на кобуре, за ним я, придерживая Андрея, затем суетящийся и постоянно забегающий вперед Верховский. Замыкал процессию второй бодигард, постоянно с кем-то переговариваясь по рации.

Идти было недалеко. Вскоре мы уперлись в конец коридора, свернули направо и очутились в небольшом холле с двумя дверьми, одну из которых и открыл идущий впереди охранник, предварительно буркнув что-то в рацию.

Палата, в которой мы оказались, явно предназначалась для вип-персон. Очень и очень вип. Мы миновали большую гостиную с хорошей мебелью и панорамным окном до пола, за которым виднелась увитая плющом терраса, и двинулись в спальню, прятавшуюся за приоткрытыми дверьми. В спальне, помимо распростертого на кровати тела, были еще трое: молодая, спортивная женщина в обтягивающих черных брюках со спокойным и внимательным взглядом хищника, мужчина в белом халате, видимо, врач, и какой-то прилизанный молодой человек в дорогом костюме — наверное, то самое начальство из Голландии, о котором упоминал Верховский.

С нашим появлением в комнате, несмотря на ее солидные размеры, сразу стало тесно. Охранники, кивнув прилизанному, вышли. Меня тоже попросили подождать в гостиной. Уходя, я успела разглядеть девушку на кровати — сейчас она была без бинтов. Красивое бледное лицо с изысканными аристократическими чертами в обрамлении темно-каштановых волос на фоне голубых простыней казалось почти белым. Тонкие изящные руки с длинными пальцами, покоящиеся поверх простыни, сразу наводили на мысль о полотнах Эль Греко. Голубоватые веки выглядели полупрозрачными, бледные губы без намека кровинку… Снежная королева, почему-то подумалось мне.

Андрея усадили на стул подле нее. Он взял девушку за руку и закрыл глаза…

Все. Двери захлопнулись за моей спиной.

— В холодильнике есть напитки, — по-английски предложил мне один из охранников, располагаясь в кресле.

— Спасибо, — так же по-английски ответила я.

Пить мне не хотелось, но и сидеть сложа руки я тоже не могла. А вполне замотивированный проход через всю гостиную к бару — чем не повод разведать обстановку.

Я выбрала бутылку минералки и подошла к окну. Один из бодигардов дернулся в мою сторону, но, видя, что я не собираюсь выходить на террасу, успокоился.

Внизу виднелся ухоженный сад с цветочными клумбами и небольшим прудиком с парой лебедей. Сразу за высоким забором начинался лес. Садящееся за горизонт солнце огненными всполохами пробивалось сквозь плотную листву, золотя окна и укладывая на траву длинные тени.

Мне показалось, что я заметила шевеление в кронах деревьев возле забора. Если это Егор, то что он собирается предпринять? Штурмом эту крепость не взять. Если только по-тихому… А вот, кстати, в саду действительно стало тихо. И пусто — ни овчарок, ни молодцев в бронежилетах.

Из спальни показался прилизанный. Всем своим видом он источал недовольство.

— Долго, — брюзгливо бросил он охранникам. — Очень долго. Я рассчитывал, что до темноты все закончится.

— Да, дальше оставаться опасно, — подтвердил один из охранников.

Они говорили по-голландски, но отлично зная немецкий, я их неплохо понимала. Похоже, не только я ощущала висящее в воздухе напряжение, которое рано или поздно должно было лопнуть.

Внезапно в глубине дома прозвучали выстрелы. Охранники, дернувшись разом, как по команде, выхватили оружие. Наш провожатый бросился к двери и застыл, охраняя вход в спальню, второй бодигард осторожно высунулся в коридор.

Из спальни выскочила девушка в черных брюках. Да, я не ошиблась на ее счет: по тому, как она двигалась, какую позицию заняла, можно было с уверенностью сказать, что это весьма искусный и хорошо обученный боец. Удивительно. Что бы там ни говорили, из женщин не получаются хорошие «рукопашники», а оружия она не доставала. Да и неоткуда было — одежда обтягивала ее стройную фигуру, словно вторая кожа.

Прилизанный, непрестанно озираясь по сторонам и шепча голландские ругательства, ретировался в спальню. Девушка последовала за ним, окинув напоследок внимательным взглядом гостиную. На меня никто не обратил внимания, и я направилась следом.

Мое появление осталось незамеченным, я удостоилось лишь беглого взгляда девицы в черных брюках. Но, посчитав, что опасности для ее хозяйки я не представляю, она оставила меня в покое.

Это хорошо, что меня не берут в расчет. Значит, будет для них неприятный сюрприз.

Андрей по-прежнему сидел, не шевелясь, возле Снежной королевы. Зато Верховский нетерпеливо ерзал на стуле, пожирая взглядом обоих.

В доме вновь прозвучали выстрелы. Я видела испуганный, застывший взгляд прилизанного, затравленно бегающие глаза Верховского, кривую ухмылку девушки в черном. Голландец, наконец выйдя из ступора, наклонился и что-то шепнул ей на ухо. Она кивнула и незаметно выскользнула из комнаты. Он занял место возле кровати, направив пистолет на дверь.

Ну надо же, у него и оружие есть! Серьезно подготовился.

Беспорядочные выстрелы, перемежаемые стонами, теперь слышались значительно ближе. Я пододвинулась к Андрею и подобралась. Вряд ли я смогу сделать многое в данной ситуации, но убрать мальчика с линии огня я обязана.

Внезапно в соседней комнате что-то взорвалось, резко пахнуло химией, и воздух наполнился дымом. Я быстро стянула Андрея со стула на пол, усадив его за спинку кровати — какая-никакая, но все же защита. Шикнула Верховскому, чтобы тоже нашел себе укрытие. Я не знала, кто на нас напал. Егор? Тогда надо просто переждать и не попасть под пули. А если нет? Я без оружия, так что придется импровизировать.

В дверном проеме возник мужской силуэт. Прилизанный тут же выпустил по нему половину обоймы. Силуэт с грохотом упал. Изо всех сил я старалась хоть что-то разглядеть сквозь пелену дыма. Уф, отлегло — это упал охранник.

Прятавшийся за ним человек в камуфляже выстрелил в ответ, и голландец схватился за плечо. И тут же сам получил удар ножом в горло от выпрыгнувшей непонятно откуда девицы в черном.

Я отползла на пару метров в сторону. Отсюда я видела два распростертых на полу тела, и рядом с ними укладывалось третье. Это девица в черном пыталась изобразить из себя мертвую. Вот ведь стерва!

Еще один мужской силуэт вошел в гостиную, застыл, осматриваясь, и осторожно двинулся вперед. Егор? Что было сил я напрягала глаза, но мешал дым. И вдруг, когда лежащие на полу тела остались позади вошедшего, «мертвая» резво вскочила на ноги и выхватила нож.

А дальше время остановилось, как уже было однажды в этой истории. Снежная королева распахнула глаза, и я успела удивиться, какая черная и бездонная у нее радужка. В этот же миг я поняла, что вошедшим в гостиную был Егор. И в это же мгновение убийца за его спиной занесла руку. Нож неумолимо приближался к спине Егора.

Я заметила ужас в глазах Верховского, перекошенное болью лицо прилизанного голландца с пистолетом в руке, а также беспомощность и сожаление Егора. Не видя занесенного сзади ножа, он чувствовал приближение смерти. Все напрасно, придется умереть, так и не выполнив задуманного, — читалось в его глазах.

Я хотела броситься и остановить этот нож, но не могла выбраться из окутавшего меня невидимого кокона.

Мне хотелось крикнуть «Андрей, помоги!», но даже этого я не могла сделать. Однако каким-то неведомым образом он ощутил вопль, душивший меня и рвавшийся наружу. Андрей единственный мог перемещаться в этом воздушном киселе. Выставив перед собой руки, он бросился вперед. Нож, сантиметр за сантиметром приближавшийся к спине Егора, стал медленно отклоняться, описывая гиперболу. Пальцы судорожно разжались, и нож повис в воздухе. Но пока Андрей занимался ножом, я заметила, что к нему с другой стороны направляются пули, выпущенные из пистолета прилизанного голландца. Каким-то шестым чувством я поняла, что эти пули ему не остановить. И как только время примет свое обычное течение, они неминуемо вонзятся Андрею в спину. Я пыталась крикнуть, но у меня ничего не получалось, пыталась прорваться, чтобы остановить Андрея, но мое тело было сковано.

И вдруг все кончилось. Сразу, одновременно. Время вернулось к нормальному течению. Запоздало раздался оглушительный выстрел, а потом одновременно упали три тела — Андрей, Егор и убийца. Нож со звоном покатился по паркету.

Андрей упал сверху на Егора, широко раскинув руки, как будто бы хотел защитить его.

Я стремительно бросилась к ним. Оба были еще живы. Я перевернула мальчика на спину. Из его груди толчками хлестала кровь.

— Доктор, скорее! — крикнула я Верховскому, стараясь зажать рану на груди Андрея.

Андрей попытался улыбнуться мне.

— Зачем? — спросила я его.

— Так будет лучше для всех, — через силу, останавливаясь после каждого сказанного слова, тихо прошептал Андрей. — Он еще нужен здесь, а я хочу к Нике.

Он закрыл глаза и затих.

— Бесполезно, — потерянно сказал Верховский. — Такие ранения смертельны.

Я переметнулась к Егору, расстегнула куртку и начала осматривать раны. Он был без сознания, но пока жив.

Прилизанный так и стоял в углу комнаты на коленях, держа пистолет. Я быстро подошла к нему и, не давая опомниться, выхватила из его рук оружие. Затем вырубила его сильнейшим ударом.

И тут вдруг помещение наполнилось писком мобильников, обозначивших получение смс. А потом все смартфоны одновременно сами собой включились, отобразив на экранах лицо улыбающегося Иннокентия Давыдова.

«Приветствую. Я Иннокентий Давыдов, и я рад сообщить тебе, что теперь я всегда буду рядом с тобой. Я буду тебе другом и советчиком. В горе и радости я не покину тебя. Ты всегда сможешь поделиться со мной самым сокровенным, а я всегда смогу поддержать тебя. В трудную минуту ты всегда получишь мой совет и помощь. Если ты еще сомневаешься, спроси меня, о чем хочешь, и я обязательно отвечу тебе», — звучало отовсюду на разных языках.

Верховский с ужасом глядевший на свой смартфон вдруг с отвращением отбросил его. Но тот продолжал вещать голосом Давыдова. На экране по-прежнему улыбался Иннокентий Давыдов.

— Будь ты проклят! — заорал Верховский, вновь хватая телефон. — Будьте вы все прокляты!

Он кричал, бил и бил смартфон о стену, потом бросил его на пол и стал давить ногами. Обессилев, доктор уселся на пол рядом с телом Андрея и тихо заплакал.

Я открыла аптечку Егора и принялась останавливать кровь. И все то время, пока я отбирала у голландца пистолет, потрошила аптечку, занималась ранами Егора, меня преследовал пристальный взгляд с кровати. Не могу сказать, каким он был — добрым или злым, скорее, он был оценивающим и немного удивленным.

В аптечке Егора нашелся стимулятор. Хотелось верить, что это поможет ему продержаться до приезда наших. Тем более, что остановить кровь мне почти удалось. Затем я нашарила телефон у одного из убитых охранников и позвонила шефу.

Я села на пол, положив голову Егора себе на колени.

Не умирай, мысленно попросила я его, ведь тогда все будет напрасно, и самопожертвование Андрея в первую очередь. А это неправильно. К тому же ты нужен здесь, так сказал Андрей, он не мог ошибиться. А еще ты обещал мне все объяснить, помнишь?

Пошатываясь, ко мне приблизился голландец.

— Что вы собираетесь с нами делать? — спросил он по-английски.

— Уходите, — глухо сказала я. — Забирайте свою Снежную королеву и уходите.

Не знаю, права я была или нет. Возможно, когда-нибудь я сильно пожалею об этом своем решении.

Голландец поднял на руки Снежную королеву, и они ушли.

Следом за ними незаметно выскользнул доктор в белом халате и, припадая на одну ногу, ушел тот из охранников, который смог подняться. В здании воцарилась тишина.

— Вот и все, — тихо сказал Верховский.

Он так и сидел подле Андрея, невидяще глядя перед собой.

— Доктор, если вам от этого будет легче, то я поняла, почему у вас вышло с Андреем и не вышло больше ни с кем, — тихо проговорила я.

Он с удивлением поднял на меня глаза, словно услышал неуместную шутку.

— Да, я знаю, в чем дело, только вам это не поможет. Дело в самом Андрее. С кем вы работали до него? С испуганными, измученными мальчишками, которые бежали от унижений. Что они чувствовали? Только страх и боль. Что они видели впереди? Ничего, бежали куда глаза глядят, лишь бы подальше, как испуганные животные во время охоты. С Андреем все было по-другому. Им двигали любовь и надежда. В этом-то все и дело…

Примечания

1

Старые договоренности в силе. (англ.)

2

Для желающего нет ничего трудного. (лат.)

3

Опыт — лучший учитель. (лат.)

4

Отлично. (лат.)

5

Arne Carl-August Beurling (1905–1986)

6

С самого начала (лат.)

7

Друг мой (лат.)

8

Всегда верен (лат.)

9

Дело кончено (лат.)

10

Пьеса сыграна (лат.)

11

Действие вытекает из бытия (лат.)

12

Дорогу осилит идущий (лат.)

13

Пустые угрозы (лат.)

14

С молчаливого согласия (лат.)

15

Умному сказанного достаточно (лат.)

16

John B. Calhoun — американский ученый.

Content

Дмитрий Корсак
Евангелие от смартфона

Пролог

День первый А был ли мальчик?

День второй В логово к чудовищу

День третий Заглянуть за кулисы

День четвертый Противостояние

День пятый Истина где-то рядом

День шестой Снежная королева

Примечания