Дарья Всеволодовна Симонова

Дни, когда все было…

© Симонова Д.В., 2020

© «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2020

Часть первая

Пинг-понг жив

Памяти С.К., друга, негодяя и волшебника

1. …Совсем другой судьбы

Мы его слушались, хоть он и улыбался предательски, и не появлялся, когда его ждали, и обманывал до обидного легко, а если гостил, то выворачивал дом наизнанку и ломал любимую дедушкину трубку, единственную память… Не любил фетиши, плевать хотел на них, обсмеивал и сам после себя почти ничего не оставил, разве что шарфик полосатый, поеденный молью. Но это из того, что осталось мне, – а я, может, чего не знаю, не факт, что кому-то он и миллионы не припас в тайничке за домом, почему нет, с Марсика все станется. У него имя уменьшительное получалось кошачьим, потому что мама назвала его невообразимо – Марс. Она сочла, что раз у ее знакомой модистки дочка Венера, то какие тогда возражения. Марс – бог войны, ему приносят жертвы, чтобы победить? Тогда имя в руку.

Венера, кстати, здравствует по сей день, но кто бы мог предположить, что она – ружье, стреляющее в последнем акте. Не ружье, конечно, а дамский короткоствольный пистолетик, забыла, как называется, не забыла – никогда не знала, не люблю оружие.

Марсик любил гнездиться в центре города, среди архитектурных излишеств, где куда ни плюнь – попадешь в гида с японцами или в маршала на «Чайке», если лет сорок назад.

…Больше всех машин на свете я люблю нашу «Чайку». «Феррари» против «Чайки» – купчишка в фальшивой бирюзе. Марсик, впрочем, не чересчур играл в сноба и не гнушался выбираться к друзьям на выселки. Но уж на праздники пропадал в лучших домах, никому из нас неведомых, но милых. Мама родная, как я ему завидовала! Особенно на Новый год. Все вранье? Нет, во мне дело, я смакую блестящую брехню про посольских отпрысков, лобстере в аквариуме и крошечной морской живности, запечатанной в перстень. Красиво и жестоко – маленький осьминожек замурован на ПМЖ в безделушке. Марсик утверждал, что владелица медленно сходит с ума от жалости, ей подарил эту похабень один грек. Онассис, наверное… Надо ли писать Онассиса с двумя «с»? По-моему, это излишество.

В империи были две-три стоящие вещи. «Чайка» определенно в их числе. Стоило ли ради них столько людей загубить… Перебились бы без сливочных шоколадок. Только не надо про Микеланджело, заколовшего безымянного служку ради достоверности шедевра! Я исповедую мещанский гуманизм, я за теплую пестроту impression, за то, чтобы все были живы и никаких злодеяний, в том числе в пылу творения. Ко всем лешим катитесь, красоты диктатуры на крови и обагренная живопись туда же. И если Буонаротти бесчинствовал в Сикстинской капелле, то вот вам истоки католической манеры каллиграфично выписать Христовы раны на своих статуйках, все эти струйки и кровавые слезки, вылупившиеся у восковой Марии в заштатном испанском городке, и прочие мурашки для туристов. Отказать!

Я ни разу не была у Марсика на дне рождения, он его справлял последнее время с вычурной простотой – по свидетельству очевидцев. Три баллона пива, таранька от двоюродных родственников, ранние сумерки, цитаты из Лао-цзы и иже с ним, потом все ложатся на пол и смотрят телевизор, фильмы категории «В», то есть не номинированные на «Оскар» ни с какого боку. Вот это восточное в нас – мы тяготеем к церемониям, даже когда презираем их. Вручение голого лысого блестящего андроида с мечом и все сопутствующее…

но это еще ладно – вручение категорически не про нашу честь, значит, двойной тотем, церемония любви к церемонии, метацеремония, и куда бы делась эзотерическая харизма, если б ее можно было «потрогать». Нам бы еще погулять на церемонии лишения «Оскара», если таковую изобретут, позубоскалить… Хотя будем великодушны к одаряемым голливудским неврастеникам в швейцарских часах, не станем отбирать у детей игрушки. Мы даже отчасти с ними знакомы, то есть между нами не больше шести рукопожатий, как обнадеживает статистика, но жизни грешной дай бог на одно хватит в том направлении.

Родню с таранькой я видела однажды – чудные хлебосольные люди, трогательные, как зимние воробушки. У меня тоже есть такая: летом они наезжали к бабушке и наполняли дом свежайшими развлечениями типа походов на пруд, ловли раков и размещения вяленых рыбных гирлянд на чердаке… Лучистое теплое семейство, мама и дети кудрявые, папа лысоватый, компанейский – даже в экстерьере гармония! По незрелости я не раз хотела к ним дезертировать, когда у ближних завязывались неурядицы. Нам-то с братаном недосуг было добраться до мирных летних радостей, мы были так заняты вредительством: натягивали нитки через переулок, спускали кошек под гору в закрытой таратайке, мастерили могильные холмики из несчастных алкашей, рухнувших в тополиную тень… Сходство воспоминаний сближает несказанно, хотя отнюдь не свидетельствует о родственности вспоминаемого: богач и бедняк, толстый и тонкий, негр и чукча могут на удивление созвучно ностальгировать, суть не в континентах, кастах, сословиях, расах и даже не в половом признаке – у нас у всех абсолютно одинаковый орган радости внутри. Это мне сказал Марсик, когда мы познакомились. Он уже тогда начал свой поиск закономерностей, читая Лао-цзы и даже Дарвина.

Ни один из моих друзей ни до, ни после не читал Дарвина. Думаю, в честь Марсика, то есть в честь памяти о нем, завидя читающего Дарвина, я теперь пойду за ним на край света, – и пусть тогда будет лето, не слишком жарко, но солнечно и одиноко, воскресные дымящиеся улицы, пустые, напряженные городские мышцы, все в саду, и должно произойти то, что никогда не происходит, и несолоно хлебавши возвращаешься домой без приключения, зажигаешь свет, и хмель еще не вышел, и так все никчемно, ты как перст, а все твои в саду… Вот чтобы миновала сия чаша, пусть встретится мне читающий Дарвина в фиолетовых очках, рыжей рубашке в мелкую черную полоску, с ключами на цепочке, который открывает лучшие таинства мира, у которого, как у Марсика, между иронией и издевкой пролегает уютный язык полуслов-полужестов, которым он изъясняется с нами. То есть Марсик – с нами, а тот, кто встретится, – с тайно любимыми.

Марсик нас обязательно любил, мы – первые сливки, снятые им с шестнадцатилетия, до нас у него только дворовые компании и связь с маминой подругой. Да мало ли что было еще, но тому верить не стоит, то – бижутерия и алмазная пыль, которая требуется начитанным отравителям. Подумать только, какое дорогое и вычурное злодеяние – подсыпать драгоценную россыпь в чай, и жертва три дня в летальных муках! Не скажу, что мне не важно, что с Марсиком было когда-то, я теперь каждую крупиночку о нем собираю и кладу в несессер, который украла у ушлой квартирной хозяйки, купившей его в Таиланде и собиравшейся сбагрить одной гимназистке на бедность, но я сочла себя априори беднее той гимназистки. Ведь у богатых кто друзья и дети друзей? Тоже богатые, конечно, а если есть бедные, то им дарят совсем другие вещи, например, модные крышки для унитаза, или сам унитаз, или биотуалет, на худой конец, – одним словом, сугубо функциональное, симпатичный бисерный несессерчик, конечно, так никогда никому и подарен не был бы, если б не моя инициатива! И вот я, предварительно набрав кислорода в рот, просвистела «да» на вопрос, нравится ли мне эта безвкусица. Она говорит: забирай. А потом: подожди, мол, еще спрошу кое у кого. И зажучила. А потом однажды вздыхает якобы в неловкости вся: съехать, мол, тебе придется от меня. А ведь обещала, что я буду жить у нее долго и счастливо! И я так обиделась, и были ноябрьские дожди, мое шмотье в мокрых картоночках из-под бананов…

В общем, я впала в малодушие, ничтожество, меркантильную ревность и вещицу хапнула. Теперь храню в ней самое дорогое: бабушкин крестик, адрес одного таксиста в Нью-Йорке – потому что мне лень переписывать в записную книжку эту несусветную «черную мессу», где дом наперед улицы, и я не умею каллиграфично вывести рогатку Y, – несколько незначительных бумажных писем от значительных людей, шарик тигрового глаза и схему, которую давным-давно рисовал Марсик, чтобы я не заплуталась в столице и нашла его первую резиденцию. Ну, это было, скажу я вам! Марсик всегда с нежностью отзывался о тех изумрудных стенах в Микки-Маусах, низеньких тумбах, которые обзывались «стульчаками» и «стольчаками», статуэтке явно на тему Самсона, раздирающего пасть то ли свинье, то ли бульдожке (эта часть композиции скульптору удалась с чрезмерным гротеском), с темно-красными следами, между прочим, не исключено, что крови! Но подозрения-то бутафорские, для воспитания детективных чувств, и жить бы тут да жить, хозяева еще в доисторические времена имперской дружбы с угнетенными уехали в Алжир, потом пошло-поехало до Швейцарии. Надо заметить, что альпийский локоток от африканского севера близехонько, а ты попробуй укуси!

Шустрые благодетели… но и они не без изъяна, пришлось Марсику со всей оравой нахлебников и кредиторов освобождать ширпотребную эклектику, когда путешественники надумали от него избавиться. А что, если останься все как было, Марсик до сих пор жил бы. Дома и судьбы проходят сквозь нас бок о бок, и неизвестно, что первичнее. Сдающие нам счастливые апартаменты – не они ли ангелы по совместительству, счастливое время – не есть ли счастливое место прежде всего, которое до нас уже «нагрели» светлой полосой иные обитатели.

…Но возвращаясь все же к нежаркому дню: увижу похожего на Марсика – и, конечно, не пойду за ним, просто буду смотреть долго-долго, пока он по самые пятки не нырнет в свет уличный с эскалатора, и желать ему всяческих благ и судьбы не дай бог такой, как у Марсика, совсем другой судьбы.

А в окрестностях двадцатилетия мы валяли дурака и не сомневались в будущем. Отчасти. Я все-таки беспокоилась, что не вынесу никого из огня, не приму в парке стремительные роды у прогуливающейся беженки из стран третьего мира, не выхвачу чужого ребенка из-под колес и не закрою собой от пули… хотя последнее, пожалуй, чересчур, но подвиг мною тщательно планировался. Если не он – тошно и серо придется на земле моей бренной сущности. Да окажись я самой Склодовской вкупе с Кюри, каких высот интеллекта ни достигни, все равно жизнь человеку спасти значительнее, в едином моменте, что поперек горла главному и неколебимому инстинкту любой живности, – величие и бесконечность. Канонические мечты труса! Спасители взаправдашние едва ли мечтают о героической оказии, просто в нужный момент они сработали молодцом, и в какой пропорции и откуда взялись для того тренинг, допинг, кураж – неизвестно. Случиться молодцом – дорогого стоит! Подозревая, что у меня кишка тонка, я навострилась на менее накладные благодеяния, но даже немощные и близорукие, бредущие прямиком сквозь скоростное шоссе, попадались мне крайне редко, и тогда я набрасывалась с заботой на загрустивших, вполне себе о двух невредимых руках и ногах и мало-мальски здравой голове. Мыла посуду, бегала за портвейном, гладила по голове… Но, бог мой, великого так и не совершила! Потом запихивала мечту свою, как бабулька – очки, через секунду не помня куда, и вдруг вспоминала, теряясь от бессмысленности своей, когда рядом страдают – где-нибудь за гнилым деревянным перекрытием в пьяной драке гибнут лучшие. Лучшие – они всегда так. Шлиман, откопавший Трою, умер в клошарной ночлежке, – чтобы не приводить прочие хрестоматийные случаи. А то люблю помусолить желтые журналы про неурядицы идолов, больших и малых, жажду увидеть приписку «По понятным причинам фамилии героев изменены».

Но Марсик меня однажды спросил:

– А что делать будешь, когда победишь?

До сих пор ошеломлена. И вот бы знать! Он смотрит на меня и улыбается с завистью: «У тебя зрачки как „двушки“. Даже будто пожелтели». И что, думаю, хорошего?.. Теперь нет двушек. Музыка, запахи и деньги – вот устойчивые символы, оживляющие прошлое. Взять «Коней привередливых» и «Скалолазку», запах шашлыков из соседнего ресторана «Малахит» и мороженое за восемнадцать копеек – и можно по-прустовски воспроизвести детство. Что касаемо двушек, то в двенадцать лет я впервые попала в столицы – и вот тебе: на будках написано вместо «телефон» – «таксофон». Такса… не будь собаки, получилось бы приятное женское имя.

Так вот, Марсик вечно завидовал моим зрачкам и вообще тому, что меня прет бесплатно, безо всяких снадобий. И я ему возражаю сразу, дескать, зачем заранее делить шкуру, тем более удачу сглазить – плевое дело. А он говорит: «Неправда. Нужна стратегия. Удача приходит туда, где сервируют стол лишним прибором». Мне понравилось, как он сказал. Но как ответить, что я буду делать, когда спасу какого-нибудь рядового Райана? Да ничего! Жить дальше и покрываться изнутри известковым налетом тщеславия. Внешне я так особо чваниться не буду, но про себя оторвусь.

– Вот именно, – замаячил перстом в небе Марсик. – Замаячит совершенное безделье, жизнь завершит петлю… Благодари свою вершину за то, что дает тебе отсрочку.

Я только потом поняла, про что это он, хотя и так все как божий день. Продолжала творить благоглупости. Человека полюбила. Даже зуб пришлось вырывать, – прямой связи нет, впрочем… Пошла к хирургам. А народу в поликлинике – тьма, содом и гоморра. И вот крадется дама с мальчиком лет десяти. Почему-то ко мне. Объясняет, что у ребенка беда и как бы с ним в этой очереди не стоять. А меня пронзает: так это Его жена! И сын у Него того же возраста, и мальчик дамочкин очень на Него похож, и дамочка сама вполне была бы достойна, симпатичная такая, по глазам видно – не паскуда, добрая женщина. Излишне живописать, с каким воодушевлением я пропустила их вперед. Нас возвышающий самообман! Я все думала, посмешить ли того гаврика про встречу мою якобы с его семейством, но так и не стала. Он не впечатлительный.

Марсик его знал. Он меня с ним и познакомил, отнюдь не предполагая, без всякой задней мысли. Когда узнал, что из того вышло, был сумрачно удивлен. Сказал, что я не там ищу, и вообще скис по-отечески и одновременно презрительно, а потом напился и говорит:

– Я думал, у тебя глупость космическая, как у юродивых, а ты, оказывается, обыкновенная дура.

Я ужас до чего обиделась, все смириться не могла, что так меня высоко ценил Марсик, а я и не знала, – и вот по неведению все величие свое и сплющила. Но, с другой стороны, неужто жизнь личную псу под хвост спускать, дабы строго соблюсти юродивость! И потом я не думаю, что она мне так уж пригодилась бы. Сам-то Марсище себе выбирал девушек без перегибов.

Наверное, все началось с них. Интересно, кто сильнее верит в жизнь вечную – мужчина или женщина? На грани двадцатилетия Марсик объявил мне, что жизнь одна, и дело одно, и женщина одна, и она должна родить ему детей – таков закон единственный, и, мол, если я хочу возразить, тогда пусть приведу варианты. Без вариантов!

…Мне вдруг пришло в голову: хороший псевдоним – Гомо Сапиенс. Для противной блогерши. Противной, но умной. Марсик как раз с такими заводил «варианты».

2. Кодекс Харона

Вообще это был грустный разговор. На крыше. Мы должны были поделить небо или оставить его единым. Под нежным дождем, в четыре, в пять утра, на доме, где с такого-то по такой-то обреталась детская писательница сказок о кучерявых террористах Ульяновых. А пусть бы и Антонио Гауди, что, несомненно, дало бы дому сто пудов вперед, но не склалось у гения, у него и так жизнь буграми, куда б его еще к нам занесло, каталонцы не любят перемен… Я думала, что та шумная незнакомая шобла вернется быстро, но они, наверное, купили и пили втихаря на улице, или заплутали, или зашли к кому. Марсика это, на удивление, не обидело. Когда привыкнешь, и впрямь не обижает. Он титанически выдыхал дым вверх, словно от него зависело, сколько ажурных облачков проплывет сегодня над городом. У него в запасе был очень приятный напиток промежуточной крепости. Очень приятный, но мало. И я сердилась немного на улизнувших за алкоголем, а тут еще Марс завел о единобрачии, или однолюбстве, и наливал по наперстку, себе побольше. Ну и шут бы с ним, только такой вкуснотой можно было и погуще донышко мазать. И, помилуйте, к чему утыкаться в непреложные законы? Что же это за жизнь с одной любовью! Мне было не по себе это слушать, особенно от Марсика, который обычно сам блестит и переливается от излишеств, а в середине лета решил побаловаться аскезой и выводит философские паузы.

Я ему ответила, мол, не берусь тебе ни перечить, ни поддакивать, но, во-первых, это у тебя новая любовь, что ли, случилась? Он не ответил. А во-вторых, я, например, про себя определенно знаю, что у меня не случится старческих прогулок в парке рука об руку до гробовой доски, что перед лицом вечности я не буду, теребя флердоранж, бормотать про горе и радость, «пока смерть не разлучит нас», и что никакой моей половинки в природе не существует, а только четвертые, пятые, шестые и т. д. доли, все из которых я хочу отведать, потому что на то я и не Изольда, и не Сольвейг, чтобы и рыбку съесть, и не подавиться… может, поедем продолжать?

Хотя продолжать нечего, нет ни хмеля, ни дня, ни ночи, неразмеченное время… едем из оцепенения?! Ну, хотя бы дойдем пешком до аттракционов как раз к открытию, рожи покорчим в зеркальной комнате, уснем на чертовом колесе и, вздрогнув, не упадем… а то грустно с тобой здесь, намекаю я Марсику. Всего-всего должно быть побольше, а не по одному, много-много шкур на себя примерить, притереться к ним и выскользнуть, и дальше, – я и лошадь, я и бык, и Ло, и Гумберт-Гумберт, и просто Гумберт, на худой конец. Да не ты ли меня тому учил, зануда! Марс в позе химеры думал свою думу дальше, решив доконать меня ею окончательно. Но сна, как на грех, ни в одном глазу, хотелось движения, что нам, в конце концов, с утра к станку, что ли?! Нам никогда никуда с утра! Похоже, потому Марсик и затосковал на той крыше в незадавшуюся тихую ночь. У него свербило иногда: хотелось, чтобы хоть и не солдат, а спишь – служба идет, и в списки занесен, чтоб при втором потопе тебя не забыли погрузить в электроковчег. Одним словом, Марс мечтал быть сказочным клерком в золотых часах, которому не на работу – видимо, потому, что волшебником работает, не отходя от кровати. Острая Марсова прихоть обычно начиналась после недельной пирушки, длилась час или от силы сутки и, возможно, сопровождалась утопической пасторалью о единственной на все времена подруге жизни – однако пасторалью молчаливой. Но теперь Марсик проповедовал вслух, с неспешностью индейца, который за вечерней трубкой обдумывает пытку для свежепойманных бледнолицых.

А погода устроилась целительная, как апельсин с похмелья. Помню, что колокола начали звонить рано. Удивительно: стоит случиться судьбоносному моменту, так после узнаю, что тот день пришелся на христианский праздник. Я, кстати, к вере с большим почтением, когда мимо церкви иду, обязательно побирушек порадую и странников в лохмотьях – мне их особенно в жару жалко: сидят у ограды в тряпье душном, преют, о прохладительном и речи нет. Что за жизнь!

А у Марсика тогда любовь не появилась, а заканчивалась. И какая любовь – все прежняя мамина подруга! Приехала к нему на поезде, привезла гостинцев от родни, осталась на пару дней. Она и раньше так делала, и тогда Марсик предоставлял своим пассиям внеочередной отпуск, иногда даже оплачиваемый, и все это он делал, если верить его клятвам на байбле, ворованной из отеля фиолетововолосым европейским приятелем, чтобы разобраться в покое со старой кралей. То есть якобы ни-ни, не подумайте чего кровосмесительного, он, даже разговаривая с ней при свидетелях, садился нарочито поодаль и называл ее с фамильярным почитанием по имени-отчеству. Звали ее Эля. Она казалась женщиной ровной – до третьей рюмки, потом резко переходила в цыганское веселье, потом столь же внезапно замирала, и ее обнаруживали уже мертвецки спящей. У нее были тонкие короткие волосы, но когда она красила глаза, то получалась Одри Хепберн, как если бы та заслуженно трудилась на камвольном комбинате, много пила и вообще если б она поистерлась. Но, согласитесь, породу-то не пропьешь!

Эля рано стала бабушкой. Все, больше ничего про нее не знаю, но ясно одно: у нее сто лет не было мужчины, и, как честный человек, Марсик в общем-то был ей обязан, и его такие обязательства даже забавляли. В общем, грех он большой сделал, слишком много с ней смеялся, а это уже был не ее коленкор, она, конечно, пьянствовала с нами, вжавшись «под камелек», но наутро ей нужна была достойная старость в виде запеченной свиной ноги и разучивания азбуки с внуками. Но те ее даже не видели никогда, они родились уже в Америке, и бабуля нежилась в дилемме ехать или остаться. Может, Марсик врал, но она звала его с собой. Якобы. Вот был бы цирк: бабка с молодым проходимцем в нагрузку! Вероятность номер два: а что, если бы он поехал, так, может, все бы и обошлось?! Но, разумеется, эмиграция – лучшее яблоко раздора. Марсик на коне: его зовут с собой, но он не в силах оставить родину, – где еще найти предлог для расставания достойнее?! Подруга привязывается сильнее: за океаном ей явно не маячат бодрые друзья с огоньком – как здесь, как мы! Марсику там вообще ничего не маячит, дочь Эли вышла замуж лет в семнадцать за техасского животновода. На каком перекрестке его склеила?! Хотя она с младых ногтей танцевала в мюзик-холле… Эля оглянуться не успела, как стала заочной грейт мазер. Но тут еще одна тонкость: дочь лет пять ей не звонила. Одним словом, чем дотошнее углубляешься в чужие подробности, тем ближе конец света, что, впрочем, не опасная иллюзия. И Марсик вместо великого плача по любимой старушке устраивает ей великий аттракцион, чтобы она запомнила его на всю Америку, ведь ей теперь до конца дней своих с внуками вошкаться, надо же развлечься напоследок!

Надменная и простодушная одновременно, она, если приезжала, только и ворчала, дескать, вот выпить, да еще напиток хороший, вкусный, веселый – милое дело, а вот наркотики – не по-нашему, не по-русски. Даже марихуана не идет нам, нужно нутро иное иметь, нам алкоголь больше по профилю, не говоря уже, что наркота – дрянь редкостная и жизнь коту под хвост из-за нее. Марс ее подначивал, дескать, тебе-то, старая, можно, ты бы не подсела, зато краски новые увидела бы! Эля работала бутафором в театре, энтузиастка этого дела была, все кукол на досуге разрисовывала… И Элю однажды тоска очередная забрала, она давай к Марсу в «командировку» и «гостинцев передать», а зазнобыш ее тут и подогрел. Он сказал: только я понимаю, что тебе надо, без меня ты такого не найдешь, такого самого оно «смешать, но не взбалтывать»! «Без меня не найдешь… только я… только тебе…» Не надо забывать – барышне пятый десяток, она восприимчива к нежному подходу до судорог миокарда, она поверила. Марсик ее угостил, после чего Эля не попала в Америку, не увидала внуков, не простила свою блудную кровиночку. Эля умерла. Приступ.

Потом я не видела Марсика два года. Никто его не видел. Говорят, на похороны приехала Элина дочка красоты неописуемой и завела с Марсом шашни. Это все, что мне известно из недостоверных источников… Грех первый. Мне всегда хотелось порасспросить об этом, но сведения витали противоречивые, а ведь я не исповедник, чтобы Марсик мне сам все начистоту. Я его только спросила, где Элю похоронили, он ответил, что не здесь, больше ничего. Марсик взялся чаще ездить на родину, стал как будто серьезнее и злее, в гости не звал, то есть приглашал заходить как-нибудь, а это, кто ж не знает, равносильно «пошел вон». Без Эли мир нахохлился, волшебная избушка на курьих ножках встала к нам еще не задом, но уже вполоборота. Без Марсика мне непривычно, он нужен был хотя бы для опровержения. Ход событий веками укладывается в одно и то же русло под названием «тезис – антитезис – синтез», его еще никто не отменял. Согласно чему вначале Марсик научил меня пить, курить и, простите, все остальное, потом, как порядочная девушка, я должна была ему заехать в рожу, воспротивившись его картине мира, а в зрелости самое то подружиться на равных, как двум престарелым куртизанкам, наставив ретуширующих «цветуечков» на свои и чужие слабости. Не случись с Элей несчастья, мы благополучно бы позубоскалили в стадии антитезиса и взгромоздились бы со временем на третью ступеньку, но теперь никак.

А Марсик предпочел предложить мне готовую версию: «Ты точишь на меня зуб, мол, я убийца, не думаю, что этим ты отличаешься от прочих». Я выудила у него еле слышную, как шумы в сердце, вопросительную интонацию, и мне полегчало, потому что о «прочих» – это была уязвленная клевета. Его никто не перестал любить, просто притушили гимны, затихли, поставили гриф временного отсутствия и ожидания, когда пройдет срок давности. Не двадцать пять лет, конечно, мы в десятки раз легковеснее закона. Это я продержалась два года, и то потому, что сочла неприличным скорбеть меньше: Эля в один из нежданных карнавалов одарила меня початыми духами в коробочке «с чужого плеча». На ней лаконично зиял харизматический лейбл, но Эля меня утешила, развенчав мнимый авторитет: «Все „Шанели“ пахнут немолодой потной женщиной…» А те, что были внутри, неродные – они пахли учительницей французского. Молодой и, несомненно, не потной. Она добрая память и вифлеемская звездочка среди провинциального фарисейства. Может, только казалось, что случай подбросил мне кусочек моего горбатого счастливого малолетства, может, все дело в одном всего лишь заковыристом парфюмерном ингредиенте вроде иланг-иланг, что язык и склонять не рискнет. Так или иначе, Эля угадала, а это дорогого стоит.

И много вод c тех пор утекло и натекло под крыши и в подпол, двери наши теперь набухли и открываются с усилием и стоном, наши руки пахнут не ладаном, а утекшей водой, прилипшими к ладошке мокрыми In God we trust… Элины духи закончились, я искала их всюду – никто никогда не видел и не знал таких, они существовали в трансцендентально единственном экземпляре. До свидания, Эля.

Но, когда мы сидели на крыше, она была еще жива, Марс просто ее обидел. Я думала – ерунда какая, чужие примирения всегда кажутся неизбежными, а вот свои – отнюдь. Я так и вовсе падка на соседский каравай: зайду к кому на вечерок и жуть до чего хочу остаться. Насовсем. Потом в метро несу глаза свои осторожно, чтобы слезы не расплескать, а дорога дли-и-инная, муторная вечно, город – мутант кунсткамерный с башкой, словно нарост на планете. Мне кажется, Москва шарообразна тоже, и, если глянуть из космоса, заметишь на месте ее круглую бородавку. И едешь, едешь, а хочется повернуться вспять, и вынырнуть из-под земли в точке входа, и бежать, задыхаясь, обратно по снегам восемь троллейбусных остановок, вернуться – и чтоб тебе обрадовались снова, и сказали, ну об чем спич, живи у нас всегда, мы тебе устроим кроватку в кладовке и к делу приспособим, и тут же мы с радости шампанское выпили бы и музыку бы завели счастливую, скажем, Глорию Гейнор, песню про то, что я, мол, выживу везде, в смысле не я, а она. Я-то не знаю, выживу ли я везде, но песню люблю, и весь народ ее любил, и в восьмидесятом, когда Олимпиада была, бодрую Глорию-негритянку в ослепительных песцах по телику в «Утренней почте» крутили, и это был для нас всех первый видеоклип. А мы и не знали… Вот она, мечта моя тогдашняя.

Эля сказала однажды, что это у меня ненасыщенный семейный инстинкт, и после того, как дети родятся, должно пройти. Не факт! Я думаю, это совсем другой инстинкт, хороводно-племенной, не путать со стадным. Сесть у огня, преломить хлеба с мамонтиной ногой и прочий провиант, все пустить по кругу, затянуть песню, закурить трубку, замутить легенду вроде той, что про короля Артура и про рыцарей, попрошу заметить, Круглого стола. А чем мы хуже Артура – нам тоже каждому подавай рыцарей, апостолов, учеников, учителей, предшественников, последователей и стол, бог с ним, можно и квадратный, но сядем-то вокруг – и понеслась! Кстати, Марсик утверждал, что психоанализ, как наполеоновская армия, изможденный, покинет в конце концов эти края, израненный еще одним инстинктом – национальным. Мы, дескать, боимся потерять на кушетке душу, из которой, как из сельди, вынут хребет до единой косточки и располосуют на одинаковые дольки, и потому ни один из нас не скажет честно, сколько раз в неделю он имеет коитус, потому что это таинство и подлежит умолчанию. Тогда-то я и узнала задним числом, что такое «коитус» и что «кушетка» – медицинский термин.

Марсик навис интеллектуальным превосходством – он это любил, особенно с тех пор, как я поступила в университет, а он – нет. Все стимул Михайло Ломоносова изображал – догнать и перегнать… Но я думаю, что всякие разные афористичные красивости Марсик не сам придумывал, это ветерок с бережка Эльвиры Федоровны. А что касается «сингла», тут тоже без нее не обошлось. Еще, вероятно, Дарвин – он тоже приложил свой великий мизинец к Марсову вдохновению, даже беглое аллегро по сочинению классика не может пройти бесследно для неокрепшего ума. Просто поразительно, что остались еще материалисты, и это при том, что павшие так активно меняют козыри в наших играх! Эля придумала Марсику сингл, и чего только не случилось вследствие того, когда Элечки и след простыл… И чего только не стряслось со мной из-за Марсика, а ведь и до него уже далеко, гораздо дальше, чем до Эли, – так мне кажется. У Харона свой кодекс, чем тяжелее грехи – тем дальше он отвозит от земли, дабы не искушать более.

3. Отставная прокурорша

Так вот, когда мы сидели на крыше и мне жуть как хотелось продлить карнавал, Марсик не сворачивал с минора, потому что, видите ли, счастливым можно быть только один раз и не кажется ли мне так же? Разумеется, протестую, ваша честь! Я сочла, что мой долг перед человечеством – опровергнуть исчерпаемость главной нормы на душу населения, и набросала вкратце пару живописных примеров движения судьбы по синусоиде. Но Марсик отвечал, что волнообразие потока – всего лишь n в периоде, то есть одна решающая высота и бесконечный ряд ее бледных подобий, теней. Один раз в год сады цветут! Посему мудрый инстинктивно откладывает вершину поближе к выходу в тираж, – после нее ведь все равно остается покоиться на лаврах и уходить с миром. А он, Марсик, свое острие уже прожил – по глупости и невезению. Я фыркнула, мол, и чего ж теперь, положить тебя в русской рубашке под иконами? Тут он неожиданно вспылил – и все потому, что я в его понимании была не из достойных вникать в тему той ночи. Пришлось, нервно теребя извилины, поупражняться в дедукции на ближних, померить, у кого сколько «вершин».

К великому сожалению, никаких синусоид мной обнаружено не было, мои ближние куролесили в свое удовольствие, и у них как будто одна сплошная Среднерусская возвышенность вместо аверса и траверса, разве что одна барышня полюбила двоюродного брата и терзалась инцестуозными сомнениями, пока не принялась сожительствовать со зрелой вечной студенткой в модных круглых очках с прибалтийским акцентом. И они обе выглядели совершенно счастливыми, и так мило готовились к Новому году, столько гостей назвали, и у них впервые я живьем видела трогательные католические шишечки-веночки и прочие рождественские финтифлюшки – у нас ведь не было таких раньше. Идиллия закончилась весной. Сезонный роман – обычное дело, иные связи, словно флора и фауна, не в силах пережить смену погоды. К старшей подруге приехал сын, а при нем никакой содомии! Понять можно, но та, другая, барышня-подруга, хотя мы не дружили особо никогда… она так растерялась! Говорила, что ей и в маминой утробе так славно не было, как с той упитанной эстонкой с Санта-Клаусом под мышкой. Она затосковала. Я ее понимала наполовину – у эстонки была такая хата! Центровая сталинка с камином и с футбольными просторами гостиной, а в подъезде при входе – мохнатый автомат для чистки ботинок, и в холле украшали елочку, и лежали ковровые дорожки… Что касается самой эстонки, то это совсем не по моей части, я внутренне содрогаюсь при самой мысли… но чем черт не шутит, в конце концов, кто сказал, что удовольствие регламентировано ассоциативным рядом: Николай Крючков, Кларк Гейбл, Махмуд Эсамбаев и далее вплоть до Митхуна Чакраборти… Можно ли подобные истории причислять к «вершинам»? Если да, то плохи дела у той девчонки – связалась с теткой, малость нюх потеряла. И все-таки чушь собачья с этой выдумкой в духе Гюго! Именно он вспомнился со своим сакраментальным фатумом, который обжалованию не подлежит… и в который по ошибке протекли ма-а-аленькие земные радости.

– А ты еще подумай, подумай, тогда поймешь, что все именно так и есть у людей…

Я подумала, подумала, но только ради того, чтобы Марсика уесть с его упадочными умствованиями, что никогда не приносило мне успеха: ораторство мое хромает, в споре у меня всего лишь скулы сводит от несправедливостей и в досаде хочется съездить противнику по холеной физиономии. Но! Все это не значит, что не надо пытаться все же выйти победителем из риторической стычки. Тем более речь о том, без чего и смысла нет сажать березки, растить сына и писать, кажется, роман, но можно и повесть, и дочь, и сосенку – все равно нет смысла. Но мне, как назло, в голову лезла последняя ночная передача «Легенды мирового кино» про Дитрих: скажи на милость, упрямец, у нее вершина была с Ремарком или с Габеном?

– У нее не было вершины вообще. Она ее вынесла за скобки…

Потом мне припомнилось все вместе: и Эля, и разговор этот пустой на крыше. Пустой, но не бесследный. Никаких параллелей, но у богов есть уши, они иногда нас слышат, особенно когда мы забираемся поближе к небу. Наша болтовня – она еще аукнется. Берегись! Не говори о смерти со жвачкой во рту.

Чем крепче сопротивляешься – тем глубже сомнения. Марсик заронил свое испорченное зернышко, приходилось ловить себя на том, что вымеряю волнистость судеб направо и налево. Победил Достоевский – недаром даже Мэрилин Монро к нему тяготела. У него «макушка» аккурат к концу – «Братья Карамазовы». У прочих сплошная невнятность. Уточнила у Марсика: вершина – она где: в любви, в картах, в деньгах, в ремесле?

– Не важно, – отвечает, – где угодно может быть, но только одна.

Вот потому Марс – или Эльвира Федоровна, царство ей небесное, – и назвал плод размышлений синглом, что означает «один». Мало того что жизнь одноразовая, так еще и в горку один раз и под горку один раз, вот и вся недолга, и в придачу бесплатное шампанское, если раззадоришься прикупить два холодильника зараз в нашем фирмастом лабазе на первом этаже. Больше ничего бесплатного, разве что кеды в угол поставить: остановить Землю и сойти – этот аттракцион гарантирован доброй феей даром, она еще и холопов своих подошлет, дабы придали нам ускорение пинком под зад… неприятная у Марсика вышла теория, декадентская, горькая. Спрашивается, кому она могла сойти за чистую монету?! Отвечается: мегаполису свойственно лелеять мрачные сказки – это его помощь естественному отбору. Здесь тесно, а потому должен же кто-нибудь пугаться и отступать, чтобы освободить место настырным.

Впрочем, пугаться не обязательно, можно иронично выслушать и поставить рассказчику двойку за домашнюю заготовку, как и поступил Вацлав, странная птица в крупнозернистых платиновых завитушках, всегда влажно прилипших к розовеющим щекам, как будто только что спасался бегством и озадачен. Он не постеснялся демонически насмехаться над Марсиком, дескать, какие трюизмы обсасывают недоучки на своих наивных кухнях. Дело кончилось дракой и примирением. Марсик лучше дрался, а Вацлав лучше думал. Прекрасный союз! Они это сразу поняли. Вацлав козырял парой-тройкой незаконченных образований – один из выгоднейших плюсов: проверить нельзя, а хвастаться можно. Но одно он все же одолел – это если забегать вперед. И Марс с этим подозрительным поляком выдумали альянс на пустом месте. Хитрый Вацлав сразу смекнул, что Марсу нужна власть, девки, кутежи и в промежутках служба роду человеческому, но только, разумеется, если водка мешает работе, то ну ее, такую работу… Ваца не упускал случая пустить в ход обмылки своих университетов, умыть оппонентов академическим коктейлем и даже козырял отдаленным родством с высокопоставленным духовенством. На мой взгляд, Ваца не мог нравиться; к чему Марс затеял соревнование именно с этим альбиносом?! История не только умалчивает, она еще и отчаянно сопротивляется расспросам. Но язык у него был подвешен виртуозно.

Марс промолчал, лишь когда Вацлав замахнулся на Серафима Саровского. Есть у воцерковленных свои богоугодные кумиры, но и у них в биографии скользкие места с мирской колокольни. Уж где Ваца откопал компромат – не помню, но жила у Серафима в монастыре тихая монашка. У нее братец захворал нешуточно. И батюшка к питомице с просьбой: не можешь ли ты, невеста Христова, умереть заместо родственничка? Дескать, руки у него золотые, да и мужик-то в хозяйстве нужнее. И ведь послушалась, преставилась. Брат, кстати, тоже послушался. То есть оклемался. Я думала: сейчас Марсик покажет этому Саровскому. А тот словно рыба об лед – думает… Дивны дела твои, боже! Только девочку зачем загубили? Почему чудотворцу было не обойтись без жертв?

Словом, Вацлав оказался мне еретически близок. А Марсик – нет, что вышло нелепейшим сюрпризом. Теперь, мне кажется, я в силах истолковать парадокс: богоугодливость ни при чем, Марса завлек эксперимент Саровского – приглашение от имени Господа махнуться one way ticket. Это тебе не пика пикой с передачей, это масштаб. «Исцеляй и властвуй!» – вот что свербило у Марса промеж висков. А глупый поляк ерничал, подавленный Марсовым безмолвием, бормотал про Бога, которого он и в лицо-то не знает, так о каком «спаси и сохрани» может идти речь!

Прости меня, почтенный святой Серафим-батюшка, но едкий Вацлав посеял во мне стойкое, как ртуть, сомнение. Во мне теперь лет двадцать по санитарным нормам благодати не жить.

А потом я вспомнила, что Эля была религиозна. Не слишком, но и не чужда, так сказать. И я приняла иное толкование того, почему Марсика прибило: он силился придумать, что ответила бы его «старушка» на поклеп в сторону незыблемых. У меня тоже теперь такое бывает, только я в безвыходности про Марсика гадаю – какой бы фортель он выписал… например, прождав кого-нибудь час в метро и не дождавшись. Вероятно, Марс ушел бы восвояси. Но, быть может, отнюдь… в том и петрушка, что он умел и обычно, и необычно…

Окончательный прокол случился у Вацлава, когда в споре с Марсом он полоснул нежную тему Эльвиры поперек волокон. Полоснул доверительно, брутально и никчемно, потому как не спрашивали – не сплясывай, но поляку не терпелось испробовать на зубок свое влияние. Он провозгласил, что виноватость – дело гиблое и «каждый сам себе судьба». Так, кстати, называлось мое сочинение на вступительных экзаменах. По совпадению и Марсик выбрал ту же тему. Тогда мы были зеркально похожи: я получила пять, он – два. За грамотность…

Ваца зря затронул единственно совестливую струну в Марсе, ведь тот скорее умер бы, чем отпустил грех свой без внутренней борьбы. С ним надо было с точностью до наоборот, его надо было пригвоздить виной, а не освобождать от нее! Ведь Марсик первый и последний раз раскаивался в содеянном, а посему бичевание в радость, он жаждал выйти к миру выплаканным и обновленным и искупить нечаянное зло откровением Ньютонова масштаба. Но нет зла – нет и добра. Человеческая природа не прощает любой иголочки, впившейся в упругий задок эгоцентризма, даже в маленькой пакости ей свойственно искать признания. Была в вацлавской изощренности фатальная незамкнутость круга, и лучше бы ему меньше языком болтать… А он вздумал подвести под сомнение преступное деяние, в народе известное как погубил он ее. Уж кто-кто, а Марсик до скончания дней своих предпочел бы быть гонимым за то, что погубил сам, чем бегать в курьерах у высших погубителей. Посему он принялся мстить Вацику медленно, неудержимо, в каждом подтексте, выгадывая момент, страшно и смешно – смешно для нас, наблюдающих, несведущих… страшно для нас, узнавших все позже.

При Марсике мы помалкивали, а сами, уединившись, как только не прохаживались по синглу, обретавшему пока еще незавидную популярность в тесных кругах. Никогда не думала, что для народа как медом намазано там, где и словом не описать. Сколько Марс речей ни вел – все без толку, но на том и строилась интрига: великое не опишешь ни вкратце, ни всуе, не зря у Бога нет имени, точнее, оно не про нашу честь. Мы и про масонов не в курсе, про что они терли в своих ложах, но ужас до чего интригующе; в интриге же скоро захлебнемся – на улицах ступить негде, чтобы не попасть пальцем в эзотерику, вперемешку с бананами – тайные знания, розенкрейцеры, вуду и знаменитые кактусоведы. Модно! Почему я тоже не сподобилась на свою маленькую доктрину?! Это куда проще, чем завести мелкую лавочку, написать диссертацию или смастерить тысячу журавликов. Нет смысла стремиться к конечному продукту, главное – выдумать сюжетогенный намек, порождающий приятные аллюзии. «Вершина» – это… спасение гибнущего товарища, снега Килиманджаро, Высоцкий, Мимино, в конце концов… и масса всего трогательного и героического одновременно. И потом само название! Я всегда говорила, что слово, ласкающее ухо человеческое, – половина успеха любого начинания. Вначале было не просто Слово – Слово Благозвучное…

Эля – вот кто понимал это лучше других, посему я и не сомневаюсь в первоисточнике. Она любила красивое до патологии, «кукольным» своим зрением причудливо толкуя видеоряд. Убей бог, я не могу отличить красивый член от некрасивого, а она могла, пусть и твердила при том, что сие – лишь опыт, опыт… Нет, вранье, бабцы, кукующие веками без мужей, они это любят: свой несуществующий секс, своих отвергнутых женатых аполлонов, связанных досадными условными узами. Все рассказывают одно и то же: он любил меня до изжоги, но не мог бросить немощную – неприсобленную, глупую, многодетную – жену… Плюс рой обивающих пороги мужиков для праздника. На самом деле истинного опыта тут – воробей какнул, они давно забыли, как это делается, но ведь кошмар – признать себя едва прикуренной беленькой, с золотым ободком… брошенной во мрак с перрона, потому что подошел последний проходящий! Нерастраченность по женской линии – неприятный приговор. Еще бы! Да мне и фасонистую салфетку в кабаке жалко выбрасывать, пока я ее не зажулькаю до полной непригодности, а тут речь о даре Божьем – о неповторимом бытие.

…Кстати, пристойно ли сигареты Vogue уминать в единственное число, и если да, то случайно ли в этой форме они созвучны с женским органом?

…Так вот, кто знает, тот помалкивает, либо плотина прорывается скандально, на весь мир. Что опять-таки большей частью выдумка, но иные и впрямь резвятся не по-детски. Не знаю, как обстояло у Эли, никогда ничего не знаешь, пока одно из данных нам ощущений не подаст сигнал – вот оно! И, скорее всего, на это способно одно-единственное ощущение – интуиция. Мы уяснили однажды, что нам выгодно с Эльвирой Федоровной вместе ходить на вечеринки – нам нравятся очень разные мужчины. Всякие Брандо, Маккартни, Битти, Филиппы, Пеки, Делоны, Бельмонды – о многих я и понятия не имела о ту пору, но о ком имела – так то просто готовые болванки для кукол, по моему разумению, самые что ни на есть натурщики для матрешек мужескаго полу. Эле же они застенчиво нравились. Очень спокойно нравились. Вот что у нее на «файф пойнтс» – отсутствие пафоса проголодавшейся пенсионерки, нацепляющей очки для скрупулезного просмотра эротического триллера, дабы порадовать нас критикой из народа. Такие своих кумиров любят душно и напряженно. Эля же вела себя достойно, как человек с глубоким жизненным опытом. В своих предпочтениях она оставалась бутафором. Нет, я не говорю, что это плохо, это очень даже замечательно, потому как есть тема для ехидства. Разве интересно с теми, над кем нельзя по-легкому поглумиться?! Вот я и поглумилась: понимаешь, говорю, приятственность плоти налагает общественные обязанности. Кем должен быть красивый мужчина? Пункт «а»: бабником. Пункт «б»: голубым. Пункт «в»: другое. Но что? Актер, включая гения, он тоже либо бабник, либо голубой, либо «другое». Что за стадия в промежутке? Только неврастеник, ибо не в силах соответствовать ни первой касте, ни второй. Больше того, садясь промеж ролей или пытаясь усидеть на нескольких, заработаешь многие печали, вплоть до импотенции. Все-все болезни от нервов, и даже триппер от них же, потому что «страх от того, что мы хуже, чем можем». Он бьет в ту точку, о коей печемся.

– Вот, – привожу Эльвире пример, – твой Брандо. «Ты вглядись в его лицо!» Явно гондурас его беспокоит.

– Это не гондурас, – обиделась Эля, – у него с детьми проблемы…

Вмешался Марсик, ткнув меня пальцем в ямочку на подбородке: «Это твоя первая настоящая мысль. Поздравляю!» Я, конечно, тоже его ткнула в подбородок без ямочки, но про себя мне было лестно. И про каких детей Эльвира Федоровна! Во время, запечатленное в просмотренном эпизоде, у Брандо дети если и были, то махонькие… ему уж с ними тогда точно никаких проблем!

Эля спорить не стала, только призналась, что считала меня недалекой и со странностями, а теперь нет, отнюдь. Просто диву даешься, как, единожды сболтнув, меняешь тональность бытия и как важно, что о тебе подумают, и еще важнее прояснить это вовремя, ни раньше, ни позже. Мое тщеславие устроено без извилин: кто ко мне – к тому и я, принцип кукушки и петуха. Что касается грубой лести, так мне все чаще правду-матку, я не избалована реверансами, если и подмажут елеем, так и тут матка замешана. Стоит врагу мне подмигнуть – и я возлюблю его без аннексий и контрибуций. Эля объяснила, что у меня дурной характер, но с этим уж ничего не поделаешь, как с монеткой на дне океанском, не извлечешь. Я изменюсь неизбежно – она объясняет, – но пусть как можно более плавно, мягко, постепенно, как в медленном стриптизе, потому что медленный полезнее обоюдно. Она не пояснила, что значит «полезнее», но мне кажется, я поняла. Я ее спросила, почему она не останется здесь, в Москве, здесь и театров больше, и жизнь шебутнее, и вообще, подразумевалось, – Марсик…

Эльвира Федоровна прищурила слезящийся от дыма глаз, дескать, ну ты даешь! Думаешь, я не потаскалась по юности, думаешь, хуже тебя, пигалицы?! Знаю, знаю я Москву, эту отставную прокуроршу с новенькой челюстью, с шершавыми загорелыми ляжками, раздвигающими тугой шелковый разрез, и с туфлей на босу ногу, с хорошей туфлей, которую наденешь – и снимать расхочется, нога в ней спит. А Москва-душка любит дать поносить, любить за стол позвать, в яства носом потыкать, только ты успевай каждого попробовать, потому что накушаться не дадут, тут не кормят – тут показывают, вот, дескать, куда тебя пустили со свиным рылом твоим… Добрых рук едва коснешься, так что прощайся с ними сразу, они есть, да не про нашу честь, обещанное храни как память, не более, и телефоны пусть при тебе только те, что помнишь наизусть. Москва любовь подарит обязательно, и не одну, и любую, она не может при виде гостя по сусекам не поскрести, пыль не сдувануть, не плюнуть и растереть для новизны и не всучить прошлогодний календарик, забытый кумой зонтик, терку для мозолей… Принцип хорошего продавца – вначале втюхать залежалое, но клюнешь на удочку – и ведь парадокс: не пожалеешь, привяжешься! Потом – как проглоченный кусок говядины на ниточке из чеховской «Каштанки», – Москва вынет осторожно подарок, а глаза проникновенные! Все понимает, только деньги у нее уже посчитаны и скручены резинками. Тебя, прости, не ждали и прибора не поставили. Ты ж ведь не Удача! Выйди на балкон, остынь, здесь мало званных – сплошь избранные, Москва – она как хороводы наши детские: каравай, каравай, кого хочешь выбирай, – но выбирают всегда одних и тех же, по одежке, нелюбимых вовсе, но так повелось. Потому что внезапно она рассвирепеет, смахнет скатерти со столов, все вон пошли, окаянные… окинет разруху глазами, налитыми злым смирением… а ты тогда успевай схорониться по кладовкам и замри, замри… смотри в щелочку, что будет!

Кто такое, кроме Эли, скажет?

Еще она беспокоилась за Марсика. Сказала, что зря он играет в подлеца и ее не слушается – ему учиться надо, а не порхать, миру совсем не нужны эти мальчики как девочки и девочки как мальчики, мир ими надивится, а после исторгнет их как пестрый космический мусор, ведь с точки зрения эволюции они – ботва, пустое место. В воду глядела Эля, а мне было неловко за нее: засранец предал ее на корню невесть из-за чего, а она по нему чуть не в колокольчик звонит! Мы ведь о нем говорили перед поездом, когда Эльвира Федоровна собралась последний раз к себе. Потом она приедет к Марсу, но уже больше никуда не возвратится. Но никакой угадайки! Эля отличалась будничным предвидением. Это когда без помпы и рукоположений рюхаешь, кому чего грозит, в том числе и самому себе. Только вряд ли она опускалась до предположений, с какой стати Марсище не пришел ее проводить по-человечески, почему с ней оказалась всего лишь я…

А он поймал жирную рыбку в мутной воде и покоролевствовал на час в одном «лучшем доме». Не то чтобы совсем из-за денег – по интересу. Если честно, я понятия не имею, с кем эти три дня он был, я в том кругу никого не знаю. Много позже мы там Марсиковы поминки справляли, но можно ли судить по тому о близости? Пришел оттуда весь морщинистый от смеха, потный, дикий, в чужих носках… я тогда впервые узнала, что носки тоже могут быть от Валентино. Откуда мне известно, каким он пришел? Я тогда у него жила, у меня наметился просвет между стульями, то есть одна история кончилась, другая не началась, надо было переждать… Играл скулами, любопытство мое он побаловал года через три. И не про все рассказал… Тогда же он просто пропал, а подруга его здесь, со мной рядом нервничает. Марсик позвонил один раз – и голос чеканный, трезвый, я тут же подумала, что случилось чего. А он говорит, что да, случилось, мол, и Элю он проводить не сможет. «Побудь с Эльвирой Федоровной, ты вроде ее не раздражаешь…»

И началось у меня снова по песне: «страх, от того, что хуже, чем можем», – облеченная драгоценным доверием, опасаюсь его утратить; «и радость от того, что все в надежных руках», – разумеется, сделаю все, что смогу, буду метать икру и сдувать пылинки. Эльвира Федоровна сразу показалась старенькой недотепой, накупила на вокзале шанежек и колбас втридорога, осунулась. Я ее, понятно, стараюсь подбодрить любыми средствами, а ей тошно до того, что на меня ее мурашки спрыгивают, и мне даже выпить с тоски захотелось, хотя я это дело не признаю, я люблю принять с ветерком и с радости. И вдруг она спрашивает: «Пива хочешь?» Я ей: «Хочу ужасно, но покрепче». Эля: идет! Но это у меня без меркантильной мысли вырвалось, я и не знала, что она возьмется меня угощать, да и откуда деньги у женщины после путешествия?! Она ведь официально их себе выцарапывать умудрялась, хотя какие там командировки у бутафорши из провинциального театра! Но мы идем с ней в… Что бывает на вокзалах? Туда и идем. Блюз придорожной закусочной.

Мне приятно было вспоминать о том вечере, хотя хэппенинг готовился не для меня – для Марсика. «Накопила денежки, старая дура!» – так она сама говорила о себе. В кои веки накопила… По-моему, тогда именно она и решила взять курс на Западное полушарие. Злые или добрые языки – разве их разберешь! – объяснили мне, что в те дни Марсик получил трудный опыт. Будто в суматохе вертепа… Я закрывала глаза и уши. Не хочу ничего об этом знать. Тут ведь такая штука: нельзя умерщвлять харизму умерших. От этого начинаешь умирать сам. Так что до сих пор не знаю, что за окаянный опыт сбил Марса с путей и стал поводом к этакому паскудству – любимая женщина на вокзале закусывает вино любительской котлетой.

Господь с вами, а почему тогда поминки всегда в том логове?! В том самом, где он завис, пока мы с Элей… Но Марс вечно утыкан вопросами, как святой Себастьян – стрелами.

Я спросила тогда Эльвиру, – на мутном вокзальном кураже, – дескать, а вам никогда не хотелось прославиться? Она спокойно – нет, не хотелось. Вообще, ей действительно было не до славы. Не хочу думать, предвидела она или нет, – страшно мне думать, потому что сразу лезу в ее шкуру, цепенею. Думаю, скорее «да» чем «нет», предвидение бывает деятельным, она готовилась, только толком не понимала к чему. Просила меня бросить называть ее на «вы», я с горячностью соглашалась, потом соскальзывала обратно в ребяческий пиетет. Я опьянела молниеносно, у меня организм идеально послушен алкоголю, в том смысле, что ему скомандуешь: пить, веселиться! – и он мигом. Я, упиваясь миссией затейника, давай плести косички из лирических отступлений и наступлений. Вариации на тему глории мунди терзали меня изначально, со времен младенческой несознанки. Приеду в деревню бабушкину – и оторопь берет: буйные мужики, тихие старухи, сумрачные женщины с толстыми икрами пьют водку, полощут простыни в речке Ряске, судачат, ссорятся, встают в четыре утра, носят воду, угощают домашними яйцами, тарахтят мотороллерами, моются раз в неделю в горячем банном аду и тихо тонут в Лете, так и не узнав, что такое Кабо-Верде, Лонжин и каре миа – просто слов этаких не услышав. Да не из-за слов, конечно, обида, а из-за того, что люди исчезают легче пыли: молодые, старые, идиоты, умницы-разумницы, праведники, любимцы, подонки, – всех уносит в братскую могилу местного кладбища, чтобы лет через пятьдесят срытые их памятники свезли на свалку, а овальные портреты, каждый из которых заслужил слезу живую и прикосновение губами, морщились и тлели. Но Дориана Грея тут и конь не валялся…

Эля слушает меня насмешливо, интересуется, что же я предлагаю. Я отвечаю, что очень неправильное на Земле устройство. Пусть бы мы после кончины улетали на другую планету, потом на следующую, и так по кругу, и снова Земля, и дальше… Вот лучше бы так, чем полное загнивание в ящике, 9 дней, 40 дней, – и забвение. Оттого и тоска на планете нашей.

– Почему тоска? У кого тоска? – улыбается Эля.

– У меня, – бью себя в клетку, – тоска. Пропадаешь ни за что, – в грязи жил, в грязь и ушел. Неправильно это – лучший дар во Вселенной изводить как семечки. Его надо холить, лелеять и укутывать в красоту всякую, пусть иллюзорную и утопическую – в мечту, как в фильме «Безымянная звезда», помнишь? Мой любимый фильм!

Я, однако, глубоко подшофе. Ясен перец, у меня не один любимый фильм, но про «Звезду» есть маленько. Эля не отпускает улыбку.

– Да сдалась она, твоя звезда безымянная! – Зажмурившись, оголтело отпивает «Изабеллу». – Ты вздумала людей любить сильнее, чем их любит Бог. Глупости это и гордыня, и не выйдет ничего. Оставь человеку человеческое, какое ни есть – все с Его позволения…

Я притормозила. Вот уж не думала, что Эльвира Федоровна настолько не чужда, так сказать…

Кстати, Бога я в лицо, как и Вацлав признавался, тоже никогда не видела, только страх божий: скажу дурное – и он накажет. Не будь карательной составляющей, может, мои с ним отношения сложились бы иначе. А так они едва тлели, как беседа с чужим строгим мужем в то время, как хозяйка отлучилась по нужде. Сидим, пялимся в стороны, фантики мусолим, полный вакуум. А как подруга вернулась, так дундука ее и не замечаем, хихикаем. Хотя смутно догадываемся обе, что для чего-то он нужен тут, наверное, камешек на сердце замещает, чтобы мы слишком на веселящем газу не увлеклись в облака, чтобы не получилось досмеяться до беды. Вот и с Богом такая же неловкость. Но для Эли я не стала метать бисер, потому что перед свиньями не стоит, а перед людьми уж больно хлопотно. Она верующая оказалась, а я из колеблющихся-сочувствующих, кишка тонка мне растолковать ей, как забочусь о ближних порасторопнее Неизреченного.

Я перевела дух, полюбопытствовала, как она насчет фаталистических теорий друга, в курсе ли. И тогда она так произнесла красивое слово «сингл», словно сама его придумала, и ничуть ее не коробила идея, она погоняла вино в бокале по кругу и ответила, что так оно и есть для львиной доли человечества. Монро и Достоевских посоветовала не трогать, у них отдельный график, а мы, толпа… не твои ли, мол, недавние слова – в грязи живем, в грязи и дохнем… Я давай отнекиваться – речь ведь была совсем о другой толпе, как можно так переиначить?! Эля теперь уже не улыбалась.

– Толпа – она одна на всех. Разве тебе не страшно от того, как мало дается в этой жизни? Да и одна вершина нам – великое благо посреди беспросвета, разуй глаза! Вы молодые еще. А я вот смотрю на своих друзей – кто ж из них получил то, чего достоин? Погуляли в юности, теперь ярмо на себе тащат – и вся любовь. А кто и умирает медленно, а у кого с детьми драмы… Они для меня лучшие люди на земле – и какой же черствый кусочек счастья им выпал, чтоб годами размачивать…

У Эли блестели веки, и вся косметика сгрудилась в складочках. Я угадала ее трепет – старательно воздевать взгляд к небесам, чтобы не выплеснуть слезки, подкатившиеся к самому краешку, не размазаться совсем. Я вся истомилась от намерений ее утешить и отправить домой с наименьшими потерями, и чтобы на лице читалось скорее «да», чем «нет».

Я решилась на отчаянную ложь: «У Марсика долги…» Ложь не то, что долги, а то, что они ему помеха, но Эля не дослушала мою тонкую нетрезвую конструкцию:

– Еще скажи, что он играет на бирже…

Подошло время поезда.

Вот такая была наша последняя встреча с Элей.

4. Дочь Сатурна

В эру правления Вацлава и золотого тельца у Марса появилась Настя. Редкий типаж. Она являла собой превосходство Марса над прочими планетами, – похоже, Настю слепили на заказ, иначе как объяснить, что природа стерпела такое совершенство. Конечно, в первую очередь царь-девица должна была утереть нос Вацлаву – тому все с матримониальными планами не везло. Поляк у любой кандидатки в подруги прежде всего прочего пытался занять денег. Причем не плевую сумму – просить мало Вацику было стыдно и ни к чему, – он без шуток зондировал благосостояния и сетовал, что больше ему, бродяге, ничего не остается, и сетовал столь беззастенчиво убедительно, что пропитывал атмосферу правотой альфонса: ведь не последний кусочек изо рта какой-нибудь санитарки собирается стянуть, а снять сливочки, излишки. Наплывала медленная ясность: безлошадный Ваца без богатой партии стухнет, сникнет, наплачется. Только Настя его речами брезговала, старательно открывая нам велосипед про мужчину, коему негоже повисать на содержании у женщины. И у мужчины негоже. А мы-то думали, что это модно!

И мы не полюбили Настю. С ней Марсик сделался надменным затворником, пил неигристые сухие вина и взялся ходить в галереи. Два года после Эли он придумывал, как бы отомстить судьбе, и не придумал ничего нового. Настя между тем тоже знала, что такое «играть на бирже», хотя была художницей. Но это вам уже не Эля-бутафор, у Насти картины назывались «Василиск», «Страшный Суд», «Ифигения в Тавриде». Могучие полотна. Глядя на них, я с трудом балансировала под тяжестью опрокинутых канонов: до сих пор в графе «Великая художница» было пусто, разве что изломы и превратности подруги Родена Камиллы, но та скульптор… а тут на тебе – живая и гениальная! Улыбается. Светится. Причем как надо – без фанаберии, с нервозной иронией педанта подсматривающая за недолюбленным делом рук своих. Кто бы мог подумать, что передо мной трогательная мистификация! Настя – она, конечно, картинами баловалась, но все больше авангардом и фантасмагориями. А фундаментальности – это были работы ее отчима.

Впрочем, до меня эта весть дошла длинной тропкой. Уже после того, как Настя примкнула к Вацику. Но и тут Марс замешан – как бы ни презирали сослагательное наклонение. История его не знает, зато я знаю. Видимо, одной угробленной жизни мало, чтобы одуматься. Одна жизнь – еще не улика. Для верности нужна следующая. Дабы убедиться, что имеешь власть, да еще такую, сродни фантомной боли. Сродни собственным ягодицам, которые толком сам не увидишь, только с помощью особой композиции зеркал. Три человека на Марсиковой совести, Настя вторая. Вацлава задело рикошетом. Он жив. Одиночка с двумя детьми. Ему некогда скорбеть. Он заматерел, похорошел, наверняка пролезет куда надо. Он не Элечка и даже не Настя, безвестность для него – самое горькое несчастье. Этому его научил Марс, бог если не войны, то беспокойства. Изредка мы с Вацлавом – теперь, после всего, – видимся, и он угощает меня невыносимым национальным блюдом. То есть он не специально. Он кладет передо мной меню, а я с плохо скрываемым раздражением принимаюсь листать, требуя рекомендации. Все равно я в этой дорогущей хавке ничего не смыслю! Вацлав стервозно мычит невразумительное, и мне приходится самой тыкать пальцем в небо. Хотя не совсем в небо, все-таки одним принципом я руководствуюсь без перебоев: поменьше еды, побольше выпивки. Почему-то на выпивку в заведениях мне денег не жалко, особенно чужих. А поесть можно и без помпы.

Марсик учил: на что не жалко денег, на то не жалко жизни. Я не во всем с ним соглашаюсь. И насчет психоанализа – что он в плохом климате не приживается, – я тоже не поддерживаю.

И вот я быстро пью, а Вацлав медленно ест. У него теперь ни друзей, ни женщин. Одни коллеги, партнеры, рыбки в мутной воде, – все не то, не то. Если бы не марсианская путаница, поляк шел бы и шел себе самоуверенной и крепкой дорогой, как и подобает «твердому искровцу». Но Марс если уж для кого начался, то не проходил, задерживался в дверях, сквозило. А ему что… ведь он ненарочно, его пока держат за фалды, с ним рады… пойти в разведку, даже если вчера хотели убить. Даже если он умер. Вацлав скучает по нему. Что касается пропавшей без вести Насти, то ее он запер в себе на замок. Это простительная боль. А вот как он может тосковать по душегубу – это повергает его в злое изумление. Мы расходимся, хорошо понимая, что хотели сказать друг другу и не сказали. Тоже способ.

Мы остались дороги друг другу как память. Кто бы мог подумать…

Таким образом, Марс убил двоих, а третьего покалечил. Словно авария. Из меня мимоходом сделал… меня. Могло быть хуже, и до «хуже» ничтожный шажок. Если бы я для него значила чуточку больше, он бы убил обязательно. Из мести. Единственное, что он не мог пережить спокойно, – привязанность. Она могла его ставить только в страдательный залог. Действительным залогом он брезговал. Ему это удавалось! Возьмись вдруг я брезговать – черта с два. Впрочем, в морали толстовской Китти о том, что девушке не к лицу желать прохладного к ней господина, я разочаровалась еще раньше, чем получила паспорт. То есть как только мне понравился узколицый канадский фигурист на закате карьеры. Даже если бы мне и вздумалось взглянуть в его маленькие галльские глазки… а у меня и в мыслях не было, я забавлялась шизотимической определенностью: вот и у меня пришла пора, вот и я влюбилась. Степень недосягаемости объекта меня ничуть не огорчала. Другое дело Марс. Категорически не его репертуар. Хотя даже Китти, я думаю, не осудила бы его за безответную любовь – ведь он мужчина, ему как бы даже и положено. Выходит, мы с Марсиком оба не вписываемся – каждый в надлежащий ему образ. Я подавно с моей манерой не приметить слона: взяться за работу, не спросив о цене, заплатить за чай, сахар, килограмм гречки – забыть сдачу, и гречку, и чай, выйти за пластырем – купить черта лысого, даже ликер «Егермейстер», а пластырь начисто из головы вымести. Потом мозоли в кровь, неудачное свиданьице или на важной встрече скажут: «Приходите через полгода». А все оттого, что в кузнице не было гвоздя. И над сложившейся нелепицей возвышается инфернальный «Егермейстер»… являя собой вечное зарождение свежего сюжета.

Что касается Марса, непостижимые его фобии в отношениях взялись ниоткуда. Наследным кронпринцем он не родился, и даже единственным ребенком в семье, и даже не мыкался ни золотушным, ни астматическим, ни хилым. Так чтобы брезгливо отскребать излишки любви шпателем – это вряд ли. Думаю, в детстве он попал к злой старухе из сказки «Карлик Нос». Впечатление мое не было столь бесспорным и стойким, и я не знаю, кто был той старухой, к которой в лапы попадешь на семь лет, а она и не поперхнется. В сказке маленький Яков попадает в семилетнее рабство к страшной носатой ведьме… и через это, как можно догадаться, имеет в итоге почести, и славу, и благоденствие. Готический немецкий оптимизм. Хоть на том спасибо! И вообще, это замес для дитя полезный: дотрудись до мастера, будь кроток и милосерден – и воздастся тебе по заслугам. По сути – отодвигай «вершину», будь она неладна, не торопись. Старуха, разумеется, символ, или, допустим, некий персонаж, снаружи неподарочный, а внутри – драгоценная порода. Благодаря подобному опыту земля наша и качается, как в авоське, над Тартаром, не сверзлась доселе. Не знаю кто, но подозреваю, что был-таки женский персонаж в его детской жизни с инквизиторским абрисом, кто взглядом мух давил. Быть может, не нарочно!

По Фрейду, суровость матери – краеугольная улика, и по нему же, властная мама и мягкий отец – опасная диспозиция для сына. Но что, если на нас столь же сильно воздействуют боковые неродственные персонажи, встреченные в уязвимом возрасте? У меня такой был. И у Марса – тоже. Давайте сознаемся дяде Зигмунду, что он был у всех. И вот получается, что не будь у Марса той таинственной и неизвестной мне травмы, то его внутренний уничтожитель любви, который есть внутри всех нас, не работал бы с такой мощной силой, и Эля уезжала бы в Америку не покинутой, а временно разлученной, и у нее была бы надежда, и она осталась бы жива. А прекрасная Анастасия тем более.

Прекрасная Анастасия с чужими картинами. Отчим ее любил. Он всех любил, святой был человек, как мне рассказывали. Жил-жил кладовщиком, картин своих стеснялся, но подозревал, что подход ущербный, искусство должно принадлежать народу, а труд – вливаться толстой струей в труд республики. Правильный был человек. И вот в жизни его появилась Настя. Уже совсем взрослая. Неземная. То, что доктор прописал. Кладовщик кладовщиком, а промоутерская жилка вдруг проснулась и зачихала в нем, как спящая принцесска. Она согласилась «присвоить» папины художества. Такая девушка – еще и маслом пишет! Ее лицо родилось для успеха. Крушение стереотипов должно было сработать на «ура». Работами заинтересовались проклятые буржуины. Лед тронулся в Датском королевстве. Вопрос – куда. Настя величаво и покорно несла в подоле зародыш славы и вроде вот-вот должна была выйти замуж за иностранца – а чего желать еще было в смутные времена лучшему жеребенку в стаде? Но на тропке потайной на олимп столкнулась лбом с Марсиком. Тот ошивался у подножия и искал легких путей.

В первый же вечер она раскололась, выдала отчимову интригу, покаялась. Марсик набрал полную грудь воздуха, мысленно возблагодарил детскую секцию самбо, куда вовремя определила его родительница, и, зажмурившись, прогнал от себя бесов. Беспомощная душа просилась к нему на постой, с ней надо было поступить благородно. По самбо у Марса был трогательный учитель с евангельской закваской, он все больше силу духовную пестовал и зло искал в себе, чего желал и питомцам. И кто бы сомневался: идеальный бой тот, что не случился, потому что мимо стаи отморозков иди, возлюбив ближнего… и кому больше прощается, тот больше верит, и будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби, etc. Забавный, он мнил себя атеистом и лицедейски умалчивал, кого цитирует. Впрочем, допускал с интонацией прогрессивного доцента, что Иисус, Мухаммед и Гаутама – исторические личности. Оно, может, и верно, хотя Духа Святого назвать исторической личностью я бы не рискнула, что, по совести говоря, не мое дело, а богословское… Словом, механизм вытеснения у солнечного самбиста работал отменно, жаль, что он не перекрыл по значимости «злую ведьму».

Умолкаю на сей счет. Не мое собачье дело и даже не богословское. Просто память хранит артефакты. Когда Марса не стало, о нем думается без табу. О нем и о Насте, которую угораздило пройти его насквозь. Вначале она угодила в плодородную сущность, потом в пустыню. В пустыню лезть не стоило, в ней носились жестокие мысли. Не всегда нужно доходить до самой сути, иной раз не мешает вовремя вынырнуть на свет и перекреститься. Насте же не терпелось прояснить, есть ли жизнь на Марсе. И под Марсом, и около. И на солнечной его стороне, и на пинкфлойдовской dark side. Был в Насте странный нездоровый лоск. Она мертвых никогда не видела – ни людей, ни собак, ни кошек. И в доме таком жила, где никто не умирал по красивой случайности. Сюжет счастливый, нетронутый, но невозможный. Как она умудрилась… в детстве голубей не хоронить! Помню, мы тогда нашей птичке крестик из веток смастерили и венок сплели из помойных семицветиков, дети первобытно воодушевляются ритуалом… Неправильно это – козырять невинностью перед Танатосом, все ж там будем, даже самые ослепительные вроде Светличной из «Бриллиантовой руки». Если Насте удалось миновать печальной встречи, выходит, она непроизвольно брезговала. А это предательство ушедших.

Но что я, право, к ней прицепилась, повезло девочке – и славно! Я к тому моменту тоже не сказать чтобы сильно опытная была. Но я видела. Однажды лет в пять, когда в бабушкиной деревне умер уважаемый и неизвестный мне от загадочного слова «белокровие». А похороны в тамошних краях – на всю округу, оркестр, ордена несут на подушках, женщины рыдают, жара, жуть… С тех пор народные праздники не выношу. Нет-нет да затарахтит где-нибудь военная мелодия, а мне сразу так муторно, так тошно, и река времен, смывая нажитые фьорды, все скитания и университеты, волочет мне из бездны те подушечки красные, и зной, и пот, и долю человеческую размером с черный платок…

Откуда я знала про Настину танатофобию? Да подслушала. Мне ведь жуть как интересно, как люди меж собой говорят, все их обывательские драмы. Слышу, как Настя Марсу лепечет: не пойдем к госпоже такой-то, там мертвечиной несет. По совести говоря, я не знала, о ком там шла у них с Марсиком речь, но на всякий случай про себя окрысилась. Сама ты, думаю, мертвечина, восковая Настя с золотистым напылением вместо эпидермиса! Типун мне на язык бы, да поздно теперь. Мне бы примириться с ней от души. Почитают заблуждением, что благой жест меняет фабулу до неузнаваемости. Я же думаю, что чудо – только чье-то смирение, сохраняющее равновесие обеих подставленных щек. Только в нем спасутся все невыносимые Анастасии. И всетерпение часто бессильно, но это не значит, что в руке пустая карта, иной раз и поражение имеет смысл: не уберегли – но хотя бы уберегали, и птенчику было тепло. Джек Николсон в «Гнезде кукушки» говорит: «Я хотя бы попытался…» Из множества попыток одна в яблочко, даже если все они поперек буржуазных ценностей, такая вот выходит революционная ситуация задним умом. Не хватило мне пороху христианского на Марсову диву, я ж не знала, что будет, и не знала, что было, – про ее бескорыстный плагиат, – почитая прекрасную Анастасию за родню куклы Барби, за персону из рекламной сказки про жизнь. А она вон что!

Гнилой ход выбрал добрый отчим. Все скрытое опаснее открытого, кроткий дьявол страшнее отпетого. Марсик объяснял ей, что так нельзя, бросай, мол, это дело, ты же сама рисуешь, у тебя… он оскорбил ее словом «задатки». Не знаю, как Настя, а я бы фыркнула: ты, никак, старик Державин, чтобы сверху одобрять, – задатки-придатки, понимаешь! Девица без того своих опытов стеснялась, что Марса злило в ком угодно. Тернистый клубок, и кто мог предречь, что распутает его для меня Вацлав. Как тут не перефразируешь дражайшего Булгакова про людей, что откровенны, и, главное, откровенны внезапно. Ваце было врать без надобности, он к тому моменту давно уже утерял мятежное вдохновенное единомыслие с давешним братом по духу, дающее почву для всевозможных фальсификаций. Правда, обрел новый мотив, но о том позже, все равно он им не пользовался – в его устах и компромат не компромат: он видел, как Марсище бьет Настю по щекам, – но ведь ради науки, как еще из зомби дурь выбить. Не выбил! Она слушалась папу-отчима, он умолял не разоблачать его до срока, ведь скандалить нужно вовремя. Кладовщицкая сермяжная хватка! Она бы осталась в истории трагической графоманской возней, если бы теперь былому кладовщику не поперла масть. Болтают, что полотна его облюбовала знать, корпорации и все те же неближние гости столицы. Меня даже ангажировали заглянуть в одно посольство и оценить отчимову живопись на почетном месте, но мороз по коже продрал от будущей экскурсии, я уклонилась. А что, если это все-таки Настенькиной рукой писано, такой вот перевертыш? Молчание было мне ответом. Неудивительно: после случившегося это имя не бередят, а меня упрекают в борьбе за несуществующие права несуществующих индейцев. Но уж увольте от Сатурнов, пожирающих своих детей, пусть даже и неродных, пусть и не пожирающих, а так выходит из моей хлипкой обвинительной прихоти.

Впрочем, вся история с подменой авторства для непосвященных в увертюру граничит с плацкартной байкой вроде «в курсе ли вы, господа, что песню «Годы летят стрелою» написал не Макаревич?». В курсе, ну и что? Тот, кто написал, права качать не собирается. Дай бог, чтобы жив был. Права на экранизацию его биографии пока не купила ни одна «Парамаунт». А жаль. Но вот «Ифигению в Тавриде» уже купили. Хотя только ленивый ее «Офигенией в ставриде» не обозвал. Буржуям-то все равно, а для нас, пограничных детей эпохи, ставрида – самый дым отечества. В наших с Марсиком городах вместо мавзолеев царили ЦГ. Центральные гастрономы. Скудные районные Вавилоны с консервными пирамидами, с эмалированными усыпальницами для глыб цвета твердого гноя – жиров и маргаринов, мерзлых кубов мойвы. Времена рыбы! Одни рыбки – из неприкасаемых – куковали с нами, другие лоснились в мечтах. Они, точнее, она называлась балыком. Лет до шестнадцати я почитала ее самой серьезной рыбой на земле, кликуха у нее угрожающая, как у хана, я думала, что она и была Золотой…

В лучшем для меня отделе, кондитерском, выбор был побогаче, и то, не ровен час, снова пирамиды, только из коробок с сухарями, и продавщица затерялась, словно детей делает с грузчиком, чуть отойдя от кассы.

Казалось бы, нам, ротозеям, какая разница, кто чью песню поет, лишь бы выводил душевно. Редко кого тревожит, что если Икс поет песни Игрек, то по житейскому обыкновению из них двоих один норовит сгинуть, а другому вся маржа под хвост попадает. Икс на коне, Игрек в забвении или, напротив, Игрек фореве, Икс починяет примус. В лучшем случае делят меж собой славу и деньги, кому что больше нравится, – если, конечно, они вольны распоряжаться участью. Даже патриархи не всегда вольны. Лука, Матфей, Соломон, Иеремия, etc. – группа, прости, Господи, товарищей, чьих откровений дело – самая популярная книга на земле, и что же они имели? Подозреваю, что nihil. Но златоусты довольствовались Царствием Небесным, им наши пошлые искушения как слону дробина, а вот касаемо наследников – вопрос. Возможно, и нет среди них благолепного единодушия, но никто пока голос не подал. Значит, наследственность не подкачала. Нам, муравьям, тем более стыдно роптать. Все великое и лучшее родилось безвозмездно, пусть бы Игрек остался горд на свой манер, Икс – на свой. Однако Настя попала совсем в другой переплет, хоть и не тщилась войти в большую игру, она, как патриархи, – еще раз прости, Господи, – не за славу и не за деньги, за что же ее было наказывать? Но пока Марсик ее спасал, она казалась идеальной и вредной. Благополучие, оно же забвение о неблагополучии сирых и недолюбленных, а проступить тревоге на лице ее мешала заданная программа. Посему мы, не приближенные, не подозревали о драме, завидовали себе спокойненько и прохладно. Марс на самом деле за вершину свою отдувался, неловко ему было за Эльвиру Федоровну перед Анастасией. Бывает. У многих. Но у Марса все было чересчур и зашкаливало в противоположные страсти. Но это уже общее место – детская амбивалентность, кого спасаю – замурыжу до смерти, это все известно и легализировано классикой мелодраматического жанра. А толку!

В итоге коллизии были прикрыты ростом благосостояния. А если учесть, что Марс обожал вводить в заблуждение, даже не только из-за выгоды, а из любви к искусству, то я поверила Ваце на все сто. Глупая воспаленная планета, якобы такая близкая, что человечество вечно планы на нее имело. Вот кто точно не «как патриарх», кого торкали и слава, и деньги, – но дискретно, непредсказуемо, как придурочный петух в одно (да в любое!) место клюнет, – так и торкают, а в промежутках – душа алмазная, Дарвин, теории, все дела. Главное – гениальный сводник, кого надо с кем надо сводил, – и через это выходили правильные дела, дети, альянсы. Настя пропала без вести, а отчим попер в гору – и все началось с Марсика…

5. Синдром сопровождающего

…На могилу к нему сейчас никто не ездит. Далеко она. Да и нет его там, мне кажется, хотя сдается, что стыдно поддаваться штрейкбрехерству мегаполиса вроде «ехать, долго, не поедем…». У него сосны, окраина деревни. Нет, он определенно не вынес бы глухого затишья. Кощунственно и невозможно, но справедливее было бы рассыпать его в самой гуще центрового оживления, в точке welcom to kabaret, в точке пространственной, временной, метафизической и виртуальной одновременно, в точке с зазывно трясущейся стрелкой в сторону сиюминутного пира. И тогда Марсик продолжал бы свое завлекающее ремесло. Впрочем, он и без того продолжает – хожу по городу, а он рядом зудит: вот здесь я жил, а здесь мог бы, а туточки, помнишь, нам дали пострелять из ненастоящего пистолета… Тогда Марс переименовался в агента. Не он один. Хлопотливое занятие это – для всякой твари от лифтера до академика: смытые новыми ценами беспечные путники с надеждой вкушали агентской доли, но не всем хватало пороху дотянуть до первой прибыли, которая каплей материального смысла приводит в норму желудок и лицо. Однако Марсик тепло устроился, агентствовал в богемной сфере, и у него получалось. Оставалось приветствовать удачливого торговца в себе, что Марса смутило настолько, что он норовил спихнуть расторопное «я» в реку или спрятать в подпол. Но дабы не сконфузиться перед публикой, не обнаружить обывательских метаний, в нужный момент расторопный джинн с помытой шеей являлся как лист перед травой. Куда деваться, Марсик любил эту игру, деньгам приятно удивлялся, как сопутствующему банкету, как празднику, словно повседневность оплачивал из других средств. Выйти вечером с новой стрижкой, в куртке отставного летчика и обаять – вот пик удовольствия! Вытянуть как можно дольше ту ноту, когда барыш – еще дурной тон, но вопрос уже решенный, он уже в стадии алхимического перехода из замысла в материю, но пока не отяготил обязательствами, не замутил вдохновение. Сначала о сделке как будто нет речи, сперва китайская вежливость, уместно рассыпаться о том о сем, и вдруг показушный декор тихо треснет в самом живом месте, симпатия оплодотворит симпатию, найдутся общие неожиданные интересы вроде игры в маджонг или уральских художников-примитивистов. Общее пристрастие меняет окраску происходящего как психоделик, сама видела, находясь однажды в культурном шоке: оказалось, Марс столь же болтлив на языке мира, сколь и на родном. Брела за ним опять в смутном статусе младшей фрейлины, он – в диких фиолетовых ботинках. Сказал, оглядев меня насмешливо:

– Я сейчас на одну встречу. Твоя задача – хлопать глазами. Можешь и не хлопать, просто вызывать доверие, его же и демонстрировать.

Я спрашиваю, дескать, доверие какое? Оно ведь разное бывает, кроме всего прочего, вызывать доверие и выказывать – не одно и то же. Он отвечает:

– Не усложняй. Доверие пастушкино.

Ладно, пошли. Мы прибыли в темный бар, там Марсику пожал руку улыбчивый большеглазый потомок викингов из типа обаятельных подозреваемых наследников в английских романах… в того же фасона ботинках, как у Марса, только рыжих. Они тут же промеж собой залопотали, мне, тогдашней неофитке, налили виски, не нюханного доселе. Что ж, гнилой и благородный вкус. Мне тут же захотелось вставить слово, Марсик, как будто это предвидев, спросил меня о совершеннейшей чепухе, дескать, скоро ли отмотаю свой университет. Я собрала в пучок все знакомые европейские идиомы. Мне уже казалось, что будет мило заговорить на языке «оригинала», даже и утопая в невозможных транскрипциях. Меня поняли без фанаберий, виски – решительный демократичный напиток, при всей родовой неопределенности для русского уха, на вкус он, очевидно, мужского пола. Захотелось еще – и выпить, и лясы поточить, первое без второго никчемно. Но мне особенно нечего было развивать про университеты, иное, достойное молодых аристократов, в голове не шевелилось, как это всегда бывает, если лихорадочно меняешь тему.

– Пей еще, – сказал Марсик. – Тут такого никогда не будет, это тебе не «Джонни Уокер»…

Я послушалась, хотя аргумент мне остался не ясен. Я и сейчас не разбираюсь, чем плох «Джонни», но при случае не премину снобски фыркнуть в его сторону в память о хорошем. Неловко перед «Уокером», ну да с него не убудет, я думаю. В память о хорошем еще не то оговоришь. Хорошего, кстати, получился не особенный излишек: глядела потом на сумеречное людское движение в окне. «Они» там мыкаются, ползут по скучным причинам, а я тут вне графика прожигаю вечер. В другие дни так же ползу, даже хуже. Мелькнула и тут же пшикнула вспышка привычного отчаяния – остаться бы с Марсиком на каждый день и подружиться с чертом в табакерке, так нет, я не вписываюсь в компанию. У меня получается другое веселье, простодушное, бедное, сумасбродное, да и не в том перец. С Марсом даже если тихо, то все равно с огоньком, и время на мозжечок не давит, и балкон с панорамой, да пусть даже и первый этаж с видом на собачье дерьмо – все равно с Марсом лучше и безнаказанно, и свою бутыль можно распивать в заведении, в тепле, а не в парадной… это я к примеру.

Не помню, что было дальше. По мне, так действо напоминало встречу неблизких товарищей по Гарварду. Именно тогда Марсик договорился о продаже «Ифигении». Сказал, что я принесла ему удачу, но больше так особо в бары не звал, управлялся собственной легкой рукой, мой антураж в качестве персонажа уральского примитивизма уже не требовался. Анастасия все худела, «обострялась», словно сглазили ее, худела не по-хорошему, по-чахоточному. У нее и так ничего лишнего в габитусе не водилось, а тут стала походить на зловредную куницу. Путешествия в чужих шкурах до добра не доводят. Они стали всюду ходить втроем – она, Марсик и Вацлав. Эти оба хвастались, Настя молчала, что раздражало. Мы ж, дураки, не знали, что она подставное лицо. Каждый смущенно мял про себя мыслишку, что вот, дескать, все дано барыне, а она рот кривит. Определенно, нельзя совмещать в себе три абсолюта: красоту, талант и деньги, – не то каратнет! От одного элемента непременно придется избавиться.

У Насти денег вроде не водилось, но, похоже, и двух китов много. Может, тело сохло в предчувствии катастрофы? А может, синдром сопровождающего? Это когда великие люди обкладывают себя, как дренажом, оруженосцами, и в случае беды по ним пулемет и строчит, а туз с кровью на рукаве продолжает править. Нет, это не про политику, это про инстинкт: великий непременно поглотит за свою жизнь хотя бы одного своего стойкого солдатика, даже сам того не желая. Обычно это жена-секретарша или просто жена. Но часто и жена, и секретарша… Для безопасности прочих невинных жена должна совместить в себе все функции. Или есть еще вариант Тео Ван Гога. Но Тео – жемчужина редкая. Еще реже – если муж, да и больших жен – днем с огнем… Не надо приближаться к гению. Если невтерпеж – придумывай свои законы, не искривляй тщеславие, потому как из этого получается жертва… Кому это все нужно, живи без примесей, играй вчистую… Можно долго колупаться в моралях, но кто-нибудь все равно попадется в мясорубку, дай бог, чтобы не ты. У Вацлава и Марсика вполне хватало материала на одного из Аллеи звезд, нашей или ненашей, с ними опасно было водиться.

«Девочка, с которой детям не разрешали водиться» – помнится, была у меня такая книга в детстве. Немецкой писательницы. Немцы-австрийцы в искусстве отличаются крепкой воспитательной жилой. В сочетании с изуверскими вехами в их истории это приобретает зловещую окраску. «Госпожа Метелица», упомянутый «Карлик Нос», «Горшок каши»… все они сводятся к труду и смирению, а в награду получишь выстраданную полную чашу, иногда – как в случае с «Горшком» – чересчур полную. Получишь. Может быть. А может, и свихнешься, и станешь проповедовать верхом на ящике из-под пива посреди Вены, как ублюдок, начавший Вторую мировую. С одной стороны, идеи германских сказок полезны. С другой стороны, не для всех. Только для детей с устойчивой психикой. По-моему, их все меньше и меньше. Вот у французов – полный хаос сознания и совершенно немотивированный бред. Одна Красная Шапочка чего стоит, а также Спящие красавицы, Ослиные Шкуры и волшебные тыквы. Причинно-следственные связи отсутствуют, итог сопровождается нездоровой эйфорией. А касательно подсознания – страшно и подумать! Взять Золушку. Меня всегда настораживала ее нечеловечески крошечная туфелька. К несчастью, обувь – старинный эротический символ, означающий женский половой орган. Налицо намек на гинекологическую патологию под названием «детская матка». Если принц – тоже, надо заметить, с признаками вырождения в облике – из всего королевства выбирает именно эту девушку, то монархии конец. «Детская матка» редко умеет рожать, посему, я думаю, старик Перро вкрадчиво накликал французскую революцию. Такие они, французы, все у них через одно место, только не через то, что у нас, через соседнее.

В общем, со сказками осторожнее. Вскользь, не акцентируя… И поближе к скандинавам: борьба со стихией укрепляет им орган радости, порождаемые коим милейшие фантазмы в виде Карлсона, Нильса и Муми-троллей смягчают мир. Английская Мэри Поппинс тоже сойдет. Что касается прочих континентов, то все хорошо, что в меру…

Только одна полоумная добрячка Настю оправдывала. Говорит мне про нее: «Бедная, бедная, ей бы скорее девочку родить, именно девочку, потому что она отнимает у матери острие. Мальчик берет у отца, девочка – у матери, так должно быть…» Ну и бредни! Что за острие еще?! Чокнулись все на фаллофатализме – вершина, острие. Добрячка отвечает:

– Не бредни. Острие – это связь с Высшим миром. Острие – на макушке. У кого работает, у кого нет, кому бывает и вовсе не нужно. Без острия творить невозможно.

Выходило, что все хорошее в человеке от острия, этакий золотой наконечник башки. Я возмущаюсь: а дети, мол, при чем?! Она улыбается: это, мол, объяснять долго, не сегодня. Я не унимаюсь.

– А как же, – спрашиваю, – Марина Цветаева? Родила троих детей, в том числе двух девочек, а острие у нее только заострялось!

– А ты помнишь, какая у них у всех судьба жуткая? Помнишь?!

– И мерещится мне, что глаза ее горячие, как у Богородицы, неотвратимо приближаются сквозь накрывающую оторопь.

Хотя я и засиделась допоздна, а ночевать у той сумасшедшей барышни не осталась, потому что юродивым как возразишь? Мне уже по возвращении домой пришло: бывает же и сыновей пятеро, и дочерей не одна, тогда как? Раздел острия? Хорошая мысля приходит опосля. А как и впрямь я ничтожество и представить не могу первопричин бытия и небытия, я не знаю методов Бога, мне жалко до мигрени Цветаеву, и детей ее, и всех детей вообще… а что, если добрячка не набрехала?!

Разыскать бы эту дурищу теперь, поклониться в пояс. Пусть все-все мне расскажет. Если жива еще. Господи, оставь хотя бы оставшихся живыми.

…Только без пафоса, потому как сдается мне, что наша пунктуация имени Розенталя в просьбах ко Всеблагому неуместна.

Итак, отчим Анастасии, отпраздновав эпохальную победу, занемог. Как только продали портрет Ифигении, так тут же и скопытился, словно у него все внутренние органы увеличились по-нехорошему и результаты показывают грустные. С досады, наверное. Старику как не заерзать: раз одну картину можно продать, значит, и вторую, а вдруг с Настиным авторством зря накуролесили, вдруг можно было без экивоков свое имя обнародовать, а теперь поди ж ты, проясни дело… Глупая история. Особенно деталь ее в нижнем углу: первые свои творения рассеянный кладовщик не подписывал. Зачем, если открывался только голубкам на карнизе да паре приятелей. Потом научили, как надо. Хоть и считал это тщетным пижонством, а фамилию свою, никакими правами не защищенную, простецкую, царапал. На том Марс Григорьевич и погорел.

Смешно звучит – Марс Григорьевич. Мы ошибаемся в самом очевидном. Потом рассчитываем аномальный спин-эффект и еще шут знает что, отчего даже Луна должна повернуться к нам изнанкой. Все предусмотрим, но провал обеспечен оттого, что в кузнице не было гвоздя. Пока же провал не наступил – золотой век ожидания. Марсик с Анастасией и, как ни странно, с Вацей собрались в Биарриц. Получилось так, что гонорар Марсик просадил на путешествия. Но отчиму тоже досталось… на лекарства. Каждому свое. Почему Биарриц и не тот ли самый… и с какой стати замахнулись – да там и пукнуть нельзя бесплатно?! – все эти пузыри мои повисли в воздухе, потому Марсик позвонил и спросил первым, не знаю ли я, где можно купить платифиллин. У меня одно время родственница работала фармацевтом, потому и спрашивал, какие-то перебои тогда были с лекарствами. И заодно поразил мое воображение курортом декадентских гениев, болезнью отчима, заботой своей об оном отчиме, а также Настиным сиротством: оказывается, мама ее уже давно лежала в желтом доме. Я только охнула, не успев рассортировать хорошие и плохие новости. В поздней версии Вацлава бытописательская позолота померкла. Марсик действительно суетился для «папочки», но поистратился на него не сильно, на радостях загулял, решил всенепременнейше посетить с первых денег всякие заграницы. Ну как было не наплести простофилям про Биарриц! А ехали, конечно, в Польшу, потому что у Вацы там родня и можно бросить якорь.

В Польше Марсик пристрастился к муштарде – легкой горчице и фисташкам, размечтался. Побатрачить бы челноком, потом своя лавочка, потом, глядишь, – и магнат… Арт-бизнес померк пред предместьями Варшавы, захотелось незамысловатости, зашевелилась охота к перемене мест. Так давно ее не было, что круп ракушками оброс. И еще: никто не бросался ему на шею и не кричал, что он – самый лучший в мире Карлсон. Они совсем не рады! Они, то есть Настя с отчимом. Марсик для них старался – и, в конце концов, какая разница, кто написал эту чертову девицу со ставридой, раз она удалась и окупилась. Эти два тревожных суслика начинали Марса раздражать. А Красную планету нельзя злить, у нее и так из глаз кровь подтекает! Отчим мало того что скопытился, так он еще куксился о потере. Душу, дескать, продал за тридцать сребреников! Расстался с лучшим творением, затосковал. Хотел рыбку съесть и косточкой в зубах поковырять задумчиво. Неприятный сюрприз для «магната» Марсика: прибыль наказуема отсутствием у сапиенсов логики. Но старика Марс не трогал, изливал досаду на Анастасию, которая продолжала худеть. Напоминал, что душа продана гораздо дороже, чем за тридцать. Начитанная Настя напоминала в ответ, что образ Иуды не нужно трогать грязными руками, которыми его заляпали бытовые толкователи. Без ревнивого апостола Иисусу было не вознестись. Кроме того, отчиму не так много досталось, не забывай, друг!

Стоило ли удивляться, что в Польше реальность сменила регистр. Ваца втихую занял престол, Анастасия ему жаловалась. Девушке нужна подруга любого пола, чтобы жаловаться на друга, Марс прощал обоих, он уже начал свое обращение в волка, которого сколько ни корми, все в лес смотрит. Настя в отместку проявила обстоятельный недевичий интерес к теории одной-единственной «кочки» – эту свою остроту она непременно сопровождала победным икотным смехом, даже я слышала образец. Не растолковать мутный концепт сингла – это было выше вацлавских сил. К тому моменту Ваца уже подсосался логическими рукавами к разным модным терапиям и только и желал, чтобы его молили о комментариях. Ему казалось, что он сумел выдоить из сингла целую карманную философию выживания и посему имел право забыть, откуда у нее ноги растут. Растут из Марса, да тот давно в отказе от своих зародышей, выдумок за завтраком. А Вацлав любил игру в идею, вылизывал ее до псевдонаучного великолепия, и оное обнадеживало, потому что прогресс обязан хотя бы легонько, но оскорбить традицию, а потом постепенно ее свергнуть или мирно заместить. Покушаться на аналогию с хрестоматийными революциями у Вацлава не хватало духу. Во всяком случае, вслух. Он искал поддержки у не прославившихся пока современников.

Насте оказались близки его умеренные методы. Она почуяла настоящее дело – вот где есть местечко под солнцем! Синдром сопровождающего опять сослужил ей плохую службу, она ошиблась. Завершая один круг, не попадись в восьмерку, из которой уже навеки никуда. Но велик соблазн прибиться к обойме без особых потерь, прилепиться правой рукой, когда туловище уже готово. И вкалывать по-честному, самозабвенно. Уютный тупик со всеми удобствами. Главное – поступить машинисткой к подходящему «Достоевскому». Вацлав в этом смысле куда как пользительнее текучего ненадежного Марса. У Насти он денег не занимал – не успел испачкать впечатление. А то, что занимал у других и она знала и грозила пальчиком, – до того ли ей было теперь, когда она трещала по швам от дурных предчувствий.

Предчувствия ее пока не обманут, но теперь у Марса прихоть – Элькина дочь. У Насти дрожит нижняя губа: зачем ему Эля теперь?! Тем более ее дочь? Тем более если она в другом полушарии? «Она приехала в Европу, такой шанс…» Насте не нравится шанс. И мне бы не понравился. Пришел черед Вацлава чесать руки в терапевтических целях – в смысле выбить одним ударом истерику, чтобы бедная девочка забилась обратно в воплощение царевны, а не металась почем зря. Нашла о чем трепыхаться!

Взыграла живучая иллюзия воспитанного молодого человека про узкий круг мадемуазелей, годных для матримониальных планов, – якобы они особенные. У девочек, не обязательно воспитанных, та же иллюзия в сторону молодых людей. Чушь. В вопросах пола лучше исходить из дедуктивного принципа. Все как все. Во всяком случае, что касается страсти. А несчастливые семьи, что каждая несчастлива по-своему? Не так уж и по-своему, чудится мне. И Ваца давил убеждением. Иначе что? Не каленым железом, в самом деле. Как еще обучишь очевидности, что с Марсом все должно скоропостижно и по-английски кончиться, он – чтобы было что вспомнить. Не будь дурой, как все бабы, не продлевай агонию. «Хочешь, чтоб и я там был, мед-пиво пил, хочешь свадьбы? Ее не будет. И это правильно».

Может, это везение, когда чашу сию пусть не пронесли мимо, но быстро влили, похлопали по щекам, глядишь – наутро реанимирован и лучшее, конечно, впереди. Выходит, Насте повезло. Вацлав и не думал тогда еще, что женится на ней, но был всегда готов. Все-таки она из особенных. А он все-таки сноб. И тоже особенный, со своим крайним проявлением пушкинского святого братства. В двух словах его анамнез не обскажешь. Патологическое отождествление с единомышленником. Любить то же, что и он: того же Дарвина, те же рубашки, ту же женщину. Более того, не видеть в том ничего атипического. Марс, как кот от воды, брезгливо отряхивал лапы от наметившейся драмки, а ведь стоило ему мизинцем поманить, сотой долей улыбки своей обезьяньей – и инцидент исчерпан. Но он ехал за новым. Не за дочерью Эльвиры Федоровны, просто вышел из дома без дождя, без ключей, с розой маршрутов под ногами и опьянел от перспективы. Смылся, словом, на неделю. Мне кажется, клюнул его жареный петух наконец. Приспичило ему найти то одно-единственное дело на всю жизнь, за которое чуть пасть мне не порвал на незабвенной крыше. Не торговлю картинами с элементами подлога, и не дарвиновскую возню, и не сапожное ученичество, – было у Марса и такое обострение, батрачил в мастерской, гордый, засаленный и ненадолго вдохновенный трудами от сохи. Не дремучих дел ему захотелось и не чужих, а чтобы как Феллини! Почему Феллини? Да потому что. А что, разве плохо как Феллини?

6. Вечеринка с Хичкоком

У нас как раз с делом и случился запор, всех швыряло с корабля на корабль, и только некоторые выплывали на балу с мокрой хризантемой в петлице – но какой ценой, какой ценой… Марсику цена не нравилась. Он дрогнул, засмотрелся на Запад в польском предбаннике, но суеверие свое не отпустил, презирал само намерение отъезда, никогда не забывал Элю, из-за нее он просто не должен… таков был его маленький кодекс. Что при его непоседливости – большое мужество, пусть и напрасное, но потому и трогательное. А Элю свою он держал наготове, частил будничными упоминаниями: а у Эльки тоже… Элька любила вот так… Элька меня научила. Словом, суета печали. А вокруг все поеживаются и стучат вилками дальше. А теперь я также про Марсюшку, когда… да что угодно, халву в шоколаде покупаю. Он меня по Елисеевскому первый водил. И вообще везде водил. В 18 лет более всего на свете мне хотелось ходить за Марсиком и родить ребеночка. Увы, одно с другим никак не совмещалось, что навечно поделило меня на два сезона тисненой линией то ли сгиба, то ли отрыва: осенью и зимой – я «про детей», весной и летом – я в бегах. Пинг-понг получается, непрерывное смятение. Вацлав, правда, объяснил, что не в Марсе дело, а в цикличности всего сущего. Отошло много вод, и обнаружилось, что мы с Вацлавом в неких отношениях. Пустившись раз в откровения, он не смог остановиться; единожды попав под его раздачу, я осталась к его услугам. Я называла это «прогулки доверия». Получались они спонтанно, и я не задавала вопросов, чтобы не спугнуть порыв. Потом не сдержалась – и пошло-поехало, я озадачила его своими девичьими тайнами, нам стало смешно. Думаю, что даже если священнослужитель в ответ на покаяние расскажет пару-тройку своих историй, это изрядно оживит исповедальную процедуру. Вацлав давно жил с Настей, мы не знали, что Марсик умрет, и костерили его вовсю. Ему не привыкать. Про него всегда витали неприятные истории, он сам – ни про кого, разве что анекдота ради. Судьбоносный тренер по самбо не рекомендовал плодить сварливые мысли. Лучше вспыхнуть, но быстро простить, иначе неприязнь начнет фонить, как радиоактивные отходы. Поэтому Марсик, уже не простой, как голубь, но еще не мудрый, как змея, частично соблюдал заповеди «духовника». Что, возможно, ему легко давалось: он не говорил и не думал плохое, а сразу бил по намеченному органу. Но Вацлав все равно зачислил его в больные на всю голову. Вот, говорит, почитай, здесь все сказано… Ну хорошо, не все, только вот эти главы… Ладно, особенно – первую.

Ваца не дурак, понимал, что целиком его книга пока не может просочиться в мой мусорный информационный поток. А компромиссная первая глава засветила примирительное сакраментальное заглавие «О присущем всем». Хлипкая и без того сосредоточенность тут же вспугнутой пичужкой полетела скользить по другим страницам. Вацлав заметил легкомыслие и все же добился, чтобы я ознакомилась с чтивом в более располагающей обстановке. Позвал меня к себе домой, куда я входить панически отказывалась. Ладно, с Вацей еще кое-как ковыляем вокруг парка, курим одни сигареты и пьем один и тот же алкоголь, вроде мы с ним и не замечаем гендерной тревоги… пока не появится неземная Анастасия в пушистом пеньюаре с округлившимся чревом. Она ждала тогда первого ребенка, а тут я словно нестерилизованный инструмент. Мне и без того при ней всегда хотелось оправить одежду, чтобы спина не выглядывала, взбить несуществующую прическу и почистить уголки рта. И вообще мне казалось, что она меня не любит. А я ее что, люблю, что ли?! Но Ваца объяснил, что все это предрассудки и пора их выкинуть на помойку. Пора поговорить о главном – о наших патологиях. О сингле, значит, о его детище… Нет-нет, собственно сингл усох до одной-единственной главы, точнее, даже до половины главы, вот увидишь!

Ваца все боялся, уязвимая душа, что я до сих пор подозреваю его в плагиате, что он украл у Марса волшебное зернышко и взрастил из него поле. Нет-нет, имя Марсика тоже будет упомянуто на обложке, когда… если вдруг… ну, в общем, книжка выйдет… Марс – он же… «Как Сид Баррет для Pink Floyd, да?!» – помогла я смущенному поляку погуманнее выразиться. Куда делась его былая надменность! Вот что значит, человек увлекся созидательным процессом и счастлив в браке. Давно подозревала, что зазнайство и ксенофобии относятся к признакам полового голода. Сытые – они покладистые, веротерпимые, попустительствующие.

Вацлав передо мной зря бисер метал. Я ни в жизнь его не упрекнула бы. Марсик неуч, его и впрямь только на полглавы хватит. А там, у Вацы, ясен перец, целая система, со сносками и комментариями, такое Марсюше не выносить и не родить, он способен только опылять, безотчетно и безответственно. И вот я иду выдавливать из себя синечулочные мои предрассудки, нарушать чужую гармонию ночным скрипом половиц, а все потому, что со мной очередное не комильфо. Так-то бы ни за что! На мне никто жениться не собирался и вместо встречи нервической у фигурального моста Ватерлоо Никто уехал на уик-энд с братом ловить карпа одного-единственного, и то дай бог что поймают. А на заре мне поезд ранний встречать. И Ваца меня уговорил, дескать, выпить ему не с кем, языком почесать. Я сразу предупредила, что преклоняюсь перед его энтузиазмом, но книги психологические и прочий науч-поп читать гаком не умею, только выборочно, про примеры интересные, вроде случая больной Р.: раны детства, ее сны, ее перипетии, перверсии. Вацлав снисходительно напыжился: тебе, говорит, Ломброзо необходим как первопроходец и практик, у него сплошная сводка историй с бесноватыми, но ему положено было наблюдать, а нам пристало уже действовать.

Ночь я посвятила стопке вацлавских страничек с обилием опечаток. Теперь я чувствовала себя обязанной прочитать труд на совесть, много выпила и съела от смущения, но в чистейшей Настиной квартире с пушистым предунитазным ковриком веселья ни в одном глазу, а только одна сальная сытость, от которой сразу тяжелеешь килограммов на пять и появляются буржуазные мысли о борьбе с весом. Настя рано удалилась засыпать перед телевизором. Мне, между прочим, тоже захотелось полночных комических сериалов, только гогот на заднем плане раздражал, однако присутствие мое в комнате было невозможно, я успела заметить только, что у них на полу лежит модная циновка с этническим узором и они бросают одежду прямо на нее. Недоступная мне пока еще фаза быта, когда одежду можно на пол, едва не породила классовую неприязнь. Вацлав, как мог, пытался развлечь, но в жестах его улавливалась виноватая юркость мужчины, которого негласно зовут в ложе – не для функций, а просто потому, что жена легла и надо чтобы в доме стало тихо и темно. Но пойти сразу – показать свою слабость, и Вацлав еще долго смотрелся в красное липкое донышко фужера и радовался тому, что самый пораженный целлюлитом орган – это мозг. Мы еще пошебуршили прочими модными словами и болезнями. С ума сойти – Вацлав научился смешить! Вообще, мы становились печально схожи в чем-то нелучшем, чему не найду названия. Потом он отвалил спать, поставив меня в единственно возможные условия для прочтения его рукописи. Хороший прием для начинающих авторов – мягкое принуждение… иначе как заставишь этих остолопов ознакомиться с тобой, таким неизвестным, неловким?!

Рукопись мне неожиданно понравилась. Я быстро перехожу из недоверия в восторг. Не знаю, как насчет Марсика, разъяснения о коем Ваца анонсировал, но про себя я нашла сразу. Термин обнадеживал: «ложный симптом». Он принадлежал как раз к категории присущего всем, а ведь камень с души, когда недуг твой знаком человечеству как облупленный, да и что за недуг – просто смятение, брожение, скребущиеся мартовские кошки внутри, впрочем, кошки – не в ту степь немного. Не кошки, а Галина Уланова мечется своим знаменитым бегом из балета «Собор Парижской Богоматери», вот такое стремительное грандиозное беспокойство. У меня оно случалось обычно на закате. Вдруг ни с того ни с сего обволакивала невозможность мечты, спокойный поток из двух составляющих – обиженного смирения и жажды неуемных радостей именно теперь, сию же минуту. Радостей – читай, срочного вылета к пальмам, или корпоративной вечеринки с танцами на лобном месте, или давно не виданных друзей с лимонной водкой и жеваной-пережеванной кассетой Боба Дилана и «Калифорния Дримин» в порядке бонуса, или немедленной случайной встречи с давней и еще не выдохшейся персоной грата из интимной биографии. Но смирение, как прохладная атласная ленточка, крадется бегущей строкой «Ничего не выйдет. Переболей одна».

Теперь я уже слушаюсь, не борюсь с хандрой, поумнела чуток. Хожу из угла в угол, грызу ногти, потею. Сколько солнце ни тревожит закатом, но и он кончается. Не сегодня-завтра позвонят, услышат, вспомнят, жди. В смысле – ни в коем случае не жди, но если так себя стегать, то лишь усугубишь. Подсознание стирает все «не», а глагол усиливает, посему позволяй себе ждать. Все сумбурно описанное и есть «ложный симптом», если вкратце. Ваца, правда, поязыкастее изображал, с терминами, но суть та же: Александр Грин наш дорогой ошибся – это не власть несбывшегося. Это власть как раз сбывшегося. Петрушка в том, что счастье, о котором тщимся в острые минуты, уже было и забыто. И было слишком кратким. Так говорил Фрейд. Только он о грустном – о том, что мать рано бросила тебя кормить грудью, etc. Но и блаженство свое дитя не бережет, – и так говорит Вацлав. Потому и ловим не пойми что, в тоске своей уверенные – «оно» бывает, бывает с кем-нибудь, пусть и у меня побудет. Неверный посыл! Оно уже было, и именно у тебя.

В чем ложность симптома, мне так и не открылось. Захотелось скорее дальше. Видимо, симптом неложный от симптома ложного отличался тем же, что и государь от милостивого государя. Вроде как ничего серьезного, но повод задуматься. Наверное, редактор вырежет этот нелогичный кусок, а жаль, живенько написано, тепло. Я Вацу немедленно зауважала и час в оцепенении глазела в окно. Идеи общей я не раскусила, даже не пыталась, меня испугали таблицы, графики, диаграммы, приписанные вручную сноски на оборотах, но лирические отступления пришлись в жилу – или как еще обозначить проблески легкого жанра. Странный смысл в том есть: разделять на доли удачу. Народная мудрость «Не везет в картах – повезет в любви» тому пример. Иначе говоря, если одновременно везет в любви, в картах и в деле, то можно быстро сгореть. На потом останется серенькое время, взлет забудется, а главное – не оставит плодов, одну пустышку для самолюбивого эго. Кроме того, любая масть хороша вовремя, девочкам лучше не созревать раньше шестнадцати, например.

Вацлав и Лолиту помянул как величайший литературный образ, подтверждающий, так сказать… слишком рано жизнь прожила, разве нет? Да, да, – соглашалась я изумленно. Ночью, конечно, все острее, кроме критического отсека ума, днем-то я взяла бы самородка за жабры: что, мол, за чушь, как это можно научиться от лишнего фарта избавляться? Но только у меня накапливался гневный вопль, глядишь – слово за слово, и понимаю, что сама отклонилась от курса и плутаю в дреме, а Ваца про морковку, которую непременно прорежают, чтобы пожирнее созрела, а если не трогать, то одни крысиные хвостики к осени пожнешь. Все упиралось в разумную постепенность, в то, что счастье не должно нас порабощать, иначе гормоны не выстоят. Счастье надо уметь… экономить! Дальше – цепочка из нечитабельных химий. Но таки умер же один грек от радости, когда его колесница пришла первой! Допустим, мы от радости не умрем, сразу – не умрем, но вот замедленно… Пережив сильнейший позитивный стресс, организм вроде как постепенно сходит на нет. Это сродни атавизмам при размножении, упоминаемым Отто Вейнингером. На всуе и не всуе упоминаемого нами Отто навела, кстати, опять Эля, царство ей небесное! Суть атавизмов в том, что некоторые малозначительные твари типа пауков всяких после полового акта – чтоб не сказать «коитуса» – сразу мрут. Выполнили свое предназначение – и крышка. Помнится, Отто тем и объяснял наследство от непрямых предков – вопль удовольствия, уже человеческий: дескать, ой, сейчас умру, до чего хорошо! Иными словами, нельзя, чтобы в один день у тебя случился грандиозный оргазм и Нобелевская премия. Или – радости секса планируй ближе к пенсии, чтобы уж верняк, хоть знать, что пожил на этом свете, ежели что…

Не поймите меня правильно, как говорится, мои толкования ущербны, все гораздо тоньше и непонятнее. Ведь у Вацика теория, а теорию не перескажешь с полтычка. И еще цивилизация нас испортила, нам теперь для счастья так много надо, наши эндорфины все прихотливее, и идем мы к ним кривыми путями, вредными для нутра. Но все-таки мы идем и получаем свои неправильные вершины, потому что они всего лишь в отместку за черные дни.

В общем, Марсиков «сингл» оброс подробностями, а в подробностях намек – нужно уметь грамотно радоваться, и тогда радость пребудет с тобой. Мутно, конечно, зато без докторского пафоса, без дышите глубже, гуляйте чаще, любите ближнего. Внушает доверие без доскональностей. Я ведь и Отто Вейнингера своего обожаемого толком не прочитала, галопом по Европам, сразу видно – перчик умнейший, любила априори, по рекомендациям, с некоторыми так можно.

…Великий был человек и все успел до двадцати трех лет. Поторопился с синглом?

Еще у Вацлава встречались чудные советы, скажем, не хаять чужую рожу, – женщин особенно касается. Многие тетки не преминут вякнуть за глаза про ближнюю и дальнюю, мол, страшна как смертный грех и прочее. А это лишнее. Я согласна с поляком обеими руками, есть в этих оценщицах мимолетная гнусь. Ваца же считал, что злопыхательство на почве чужих телесных изъянов – признак неправильной радости, нездоровых гормонов и, как следствие, повод подумать о вечном. Быть может, книжка напоминала смесь цзенских опусов и «Диагностики кармы», быть может, это графомания и бред, но мне нравилось. Кто сказал, что графомания и бред не должны нравиться?! И кто сказал, что полное отсутствие причинно-следственных связей в твоей голове не может привести тебя к верному финалу… Иной раз достаточно квасить капусту на молодую луну и не квасить на убывающую и во время ежемесячных «трех дней Кондора» – Марс все думал однажды, какое бы название благозвучное отписать месячным, – иногда достаточно просто выполнять нелепые и малообъяснимые правила, чтобы преуспеть, ежу понятно. Одиноким женщинам – не заводить кошек, кошки отпугивают сожительские тенденции, ничего тут не попишешь. А собаки, напротив, способствуют беспорядочным контактам, хотя бы исходя из поздних прогулок. Впрочем, у всякого свой опыт, и свои монетки под пятки, и своя соломка там, где упадет. Мне, конечно, захотелось извергнуть свежую порцию вопросов, но некому, пустота, ночь вокруг, Ваца неприлично храпит, мне остались самые мучительные три часа до встречи с поездом, везущим посылочку.

Посылочки из родных краев приходят чаще всего, когда я в звенящем отчаянии. Пускай даже в гастрономическом – начинаю лопать гостинцы прямо на перроне. Вот и теперь я не в лучшем виде, но тенденция положительная: сразу на перроне харчеваться не тянет, налицо отчаяние более высокого свойства. Интересно знать, Марсик завидует? Он наверняка читал рукопись, собрав морщины в узел над переносицей. Если, конечно, Вацлав ему позволил. Он с польской поездки нерешительно следовал сценарию «мужская ссора» и сомневался, уместно ли ему кобениться: ведь формально он в выигрыше, чужую Настю увел. И смех и грех! Что касается истины, хоть и непознаваемой, она уж точно ровнехонько легла противоположностью любовному треугольнику, если в геометрии возможны антиподы. Это Марсик их обоих бросил, он им был нужнее, чем они ему. По-другому хитрец не дружил, и в гробу видел мужские ссоры, и женские тем более. Однако он читал письма Пушкина и там обнаружил концовочку «…и отсутствие любимой мысли». Вот эта самая любимая мысль и не давала ему покоя, потому как Вацлав, серенький козлик, умудрился себе ее найти, а Марсик, пуп земли, ни в одном глазу. И с Вацей он как ни в чем не бывало, что порождало беспокойство и обиду. Да ну их, думалось мне, и эту брезгливую Настю в том числе. Ваца из ущербного самолюбия хоть книгу написал, а она что? С нее-то вроде не убыло, ей не предлагали гонки с препятствиями, из-за амбиции она, собственно, и оказалась женой Вацлава, и бросала одежду на пол, и ела дорогие фрукты в марте. А потом она сгинула – но кто же знал тогда! Не уйди она к Вацлаву – осталась бы жива.

Сколько бы ни сочиняли теорий – умных или графоманских, а мы все равно скатываемся в подобные трюизмы. Мы зачем-то работаем над ошибками, словно этим можно что-то изменить, словно в следующем раунде можно это учесть и пластиковую фигурку королевы сохранить на поле…

Но это уже будет совсем другая королева.

Заигрался Марсик с оголенными проводами наивного тщеславия… Но как он мог снести, когда друг – ближе некуда – такое лепит! «Прославиться хочу!» Альбинос хренов. Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Амбиция хороша тайная и юркая, как куница. А мысль изреченная есть ложь. Кто сказал? Не помню! Как тут было не применить воспитательные меры, не указать, кто Юпитер, а кто бык, хотя ведь сам толкал претендовать на кесарево. А Вацлав, как дитя, принял вызов всерьез. Без этого разве ж он осмелился даже и предполагать Настю. Он не подлец. То есть подлец не он.

Утром – и никогда больше! – я не получила комментариев. Утром было не до этого, а потом не сложилось. И книгу-рукопись я больше в глаза никогда не видела, хотя, представьте себе, скучала по ней. Но потом такое началось! После того как Марсик сбежал от смятенных попутчиков в Польше, он вернулся к своим тщеславным друзьям. Свежий, просветленный. Имел наглость дарить подарки! Маленький кипятильник и сигару, а Насте – брошку с бирюзой. Отлучку трактовал без пафоса: счел упущением, что не довелось спать на варшавских газонах, а места исторические, приятные, и поляки так близки нам, чем Марс был совершенно очарован. Удивительно, что Настя его топором не зарубила. Она почуяла проверку: стерпишь – будем жить дальше, а если проблемы – тогда извини. Штука в том, что она хотела жить дальше. Пусть и зыбко, и ненадежно. Но на Вацлава в тот момент она положиться не могла. А остаться одной было позором – с такими-то данными! Ее бы гипотетически обсмеяли гипотетические подруги. Никаких подруг не было, но ведь «над вымыслом слезами обольюсь». Многие обливаются. Одни в недоумении: я красоты неописуемой, а все одна, почему? Другие наоборот: вот я, голубка серенькая, ничего особенного, а мужики ко мне липнут, спасу нет. Тут не знаю, кому сочувствовать больше, а счастливым обычно дела нет до рожи, они другие. А вообще, мелкая моя мещанская душонка плачет с поверженными, а от победителей нос воротит. Похоже, Настя на глазах меняла касту – из верховной в жалобную, да тут еще Марс подсобил. Не говоря уже о прочих женских постигших ее неприятностях. Но, слава Господу, она быстро забеременела от Вацлава, тут вроде все поправилось, бабушкины страшилки не сбылись, а это всегда приятный стимул.

А Марсик оплошал с картиной. Оплошал еще отчим, все выводя размашисто свою фамилию, а шустряку-агенту пришлось оплошать окончательно. Он не предполагал, что картину будет покупать русский. Заграничный русский, которому, как ни странно, интрига «больной, неказистый, но талантливый отчим – красивая падчерица» понравилась. В России его просто обязаны были обмануть, без мошенничества здешнее сафари бессмысленно, сценарий у ковбоя-обновленца удался. Марс смущенно дивился: какая ж разница буржуину, чью картину он берет, раз она ему приглянулась, речь ведь не о подделках Рембрандта. Дурачина, ты, простофиля, а то как пойдет художник в гору, станет цениться, а буржуин и не прочухает, что сделал удачное вложение, чепуха получится! Русский ковбой начинал раздражаться.

– Вот и славно, что все открылось, вот и чудненько. Тем более что ложь такая невинная, можно сказать, святая, и так хорошо укладывается в рекламный ход! – Марс не нашел ничего лучшего, как заворковать перед покупателем, а то вдруг убьют сейчас же, привет, мол, от русской мафии из Нью-Йорка.

До чего же страхи наши нелепые. Мы тоже однажды затеяли с моим добрым приятелем немного выпить. Еще был кто-то, но мы самыми стойкими оказались, песни пели, рыбу среди ночи купили вкуснейшую с белой мякотью горячего копчения. Вроде ажур неколебимый. И вдруг ни с того ни с сего мне друг мой показался опасным. Чокнутым. Сидит весь тощий, красный и истории неприятные рассказывает. Как одна девушка якобы, которая любит его до разрыва селезенки, живет теперь в глухой псковской деревне, одна в деревянном домике, зимой укутавшись в шалочку ходит к колодцу… Теперь вспоминаю эпизод: ну с грустинкой, но ведь не Хичкок! А тогда мне показалось, что именно Хичкок, ужас засасывающий, и взглядик у приятеля не мутнеет, как положено для нашей кондиции, а ясный, приветливый, понимающий даже, как у маньяка из черно-белого хрестоматийного «Психо», где убийство происходит в ванной комнате и налицо нездоровье режиссера-мэтра. Да шут бы с ним, со своим бы здоровьем разобраться. И я как забоюсь! Хоть к соседям стучи с воплем. Думаю, нет, к соседям не буду, пока он в туалет ходит, я спрячусь. И залезаю под кровать в комнате. На ней остатки компании дрыхнут, какая-никакая, а защита. Тот облегчился, вышел и молча меня ищет. Молча! Был бы в своем уме – позвал бы меня, покричал. А то молчит. А потом спокойно доводит до сведения: выходи, мол, я знаю, где ты. Матка боска! Кошмар достиг критической массы и весь вытек. Устала я под кроватью. Не то чтобы тесно и грязно, но чуть поодаль от меня лежала засохшая кучка кошачьего дерьма. Хоть и засохшая, а неприятно. Я и вылезла. И говорю ему, чтобы дул отсюда немедленно, а то… а то не знаю, что будет. Он медленно обулся и впрямь ушел. Послушался почему-то. Но мы и по сей день дружим как ни в чем ни бывало. Редко-редко и недоуменно вспоминая вечеринку с Хичкоком.

Так вот, Марсик тогда залопотал, залопотал о судьбах художников, о Тулуз-Лотреке, который всегда к слову, – ну и завел заморского господина к виновнику торжества. Чтобы убедился господин, что теперь уж без обмана. Вот он, талант без подлога! Отчим словно всю жизнь готовился к встрече, приободрился. Жилет вязаный напялил, кекс прошлогодний нарезал жирными ломтями – а ведь еще недавно болел по нисходящей. И тут у Марса волосы зашевелились. Дедулька-то чересчур ожил и давай лепить горбатого про дочку-шалунишку с дружком, что балуются с его картинами, шутки ради выдают за свои, но что с них взять – молодежь… Да, мол, мне и не жалко, лишь бы в люди показаться, а уж если и купят, так мне и так радость, а деньги с собой не унесешь – туда, в гроб. Марс уже тысячу раз проклял русскоязычие покупателя, но кто ж предположить мог, что Настин батя – сущая бестия! Свернуть ему шею на глазах у гостя не представлялось возможным, соучастие, пусть даже пассивное, в насилии, наверное, противоречило его принципам. Хотя пока что все происходящее гость воспринимал с ироничным воодушевлением. Ему нравилось.

И отчим поймал настроение. Он и оправдывался потом перед Марсиком в том ключе:

– Я специально. С картиной должна быть связана история, понимаешь? Легенда. Никто не пострадал ведь, слышишь, марсианин?! Настюша тоже будет только рада и ничуть не расстроится, она умная девочка, поймет, что маленькая клевета ради большого блага. Уймись, давай выпьем за встречу.

Выпили уже, сколько можно! Впервые Марсику не улыбалась перспектива дармового праздника. Все легко само собой завершилось. Шустрым оказался божий человечек. Его правда: разве повредит Насте разоблачение?! Чай, не перед всем народом в исподнем выставили и секут по голым ляжкам. Всего лишь заокеанский мистер, который вот-вот отчалит в Новый Свет, где относительно нас будет ходить… ну, если не вверх ногами, то все равно наоборот! Сплошное недоразумение в пределах ошибки, повод для маленькой досады. В конце концов, пусть нечаянно, без благого умысла, но Марсик избавил подругу от бесплодной игры. Да может, и ни к чему репетировать объяснения – не умная ли Настя девочка, в самом деле, не утешилось ли ее самолюбие новым польским витком? Любить, наверное, любил, но долго у Марсика не получалось, заключение брака сродни переходу спортсмена в профессионалы, выходу в тираж.

7. Take it easy

Сентенции сочиняются на лету, скоро сказка сказывается, по усам течет, да в рот не попадает. Отчим демонстрирует маккиавеллическую швыдкость. Вошел во вкус. Теперь он, пожалуй, и сам может себя продавать. Марсик лишнее накладное звено. А Настюша – просто лишнее. Все-таки она неродная. У него свои дети и даже внуки. Ее мать навсегда в дурке. И у нее начинает получаться… А ну как перегонит его, мэтра, почти Гогена? Значительные тоже опасаются, иначе они не елозили бы на своем троне, не болели ишемией, язвой, алкоголизмом. Да и с именами некстати путаница… лучше бы про Анастасию никто не знал! Но про нее слышали, не пропал даром скорбный труд. Слышали, разумеется, в узеньком кругу, но в нужном, Марсик постарался, по первости он старательный и удачливый. Вацлав уверяет Настю, что грех не воспользоваться проторенной дорожкой, пускай и кривой. Но Настя стала совсем плохая: честолюбие упало до нуля, ей плевать, что теперь не модно подполье, ее воспитывали так, что она обязана удачно выйти замуж, остальное – хобби, и о чем тут спорить. То есть она не говорит, но подразумевает. Хотя иногда и озвучивает свои подразумения. Объясняет, что с Марсиком устала от астральных эмоций, от ревности и гордыни. Я бы с ней согласилась: даже захудалый романчик должен позволять собственнические страсти, как собака, снисходительная к щенячьим укусам, иначе он несъедобен. Декларации полной свободы меня лично тоже раздражают, а Марс умело ими баловался и довел сноровку манипулировать до болезненного совершенства. Предлагал Насте любовь втроем, вчетвером плюс-минус бесконечность, в то время как мы, идиоты, фыркали в сторону «неразлучников». Все это оперетта, блеф с баттерфляем, пока не попадется на глаза. На мои глаза, к несчастью! Я свидетель конфуза, коего распирает от справедливого возмездия.

Настя плачет на кухне. Какой кухне?! Как там оказалась я? Фантастика. Наверное, для сюжета. По глупости можно было бы отчебучить что-нибудь в отместку в духе анекдота про «члены моего кружка» – ан нет, кролик не мстит удаву. Я раздумывала, что лучше сказать из этих глупостей: «на самом деле он тебя очень любит», «все пьяные», «Марс просто назло, понарошку, он брезгует ими, знаешь, что он о них рассказывал? Что там у одной половые губы как уши у слона!». Он правда мне такое рассказывал, не помню только точно, о ком шла речь, но не все ли равно – бр-р-р! Я бы обязательно расшевелила Настин упавший тонус одним из тех общепринятых клише, если бы она не указала мне неопределенным жестом на дверь и если бы она не была столь далека… В сущности, это то же самое, что поведать про уши слона Маргарет Тэтчер, к примеру, когда она задумалась о Фолклендских островах. И потом, я понимаю ее – не Тэтчер, а Настю. С Марсиком женские штучки не проходят, они что вода о масло. Отсутствие реакции на естественный раздражитель – не симптом ли из вацлавской книжки? А как прокомментировал бы любимый тренер по самбо? В Евангелии должно быть обо всем, и даже об этом – пусть под неожиданным евангельским углом. Кому много прощается, тот сильнее верит, кажется, так? И не только в Бога. Нелепым, сутулым, неухоженным, щербатым, картавым – больше радости? Критерия нет, но если я читаю на тюбике «для нормальной кожи» – значит, не для меня. Прощение – это ведь не о грехах, это об ущербах, иногда врожденных. Если мне простят гипотетические заячью губу, родимое пятно на щеке, жуткие волоски у сосков, потеющие ладони и даже слоновьи уши, то простивших я буду любить вечно, как поет соуллюбимица всех континентов Уитни. А если я буду любить, то и на меня Крокодил Гена найдется!

А как быть с теми, кому нечего прощать? Как Насте. И с теми, кому много прощается, а они не верят. И не любят вечно. Как Марсик. Если бы я с ними не имела чести, то можно было бы не тревожиться за человечество: совершенства нет, каждому прощается и каждый верит по мере сил. Но все оказывается сложнее. Жаль. На небе свой учет и контроль, такой же извилистый, как и земная бухгалтерия. Любая исключительность – риск, потому и кончили плохо оба, не вошедшие в целевую паству. Оба не каялись. Там этого не любят. А здесь по-разному.

Но сначала событийный ряд долго скручивал «не вошедших» в бараний рог. Настя встретилась с разоблачением лицом к лицу. Кажется, вскользь, на закрытой вечеринке с художественным уклоном. Тогда как раз появилась мода на закрытость. И на некоторых художников. Настя решила блеснуть уже собственной кистью, имея на то основание. Вацлав ее смущенно хвалил, конечно! И тут ее застигает чей-то лукавый вопрос: дескать а это ваши картинки… или папочкины опять-с?

Откуда ветерок подул, до Анастасии доходило минут пять. До конца не дошло, ибо где ей предположить предшествовавшую ее позору комедию положений, папочкино показательное выступление и Марсово попустительство маленькой лжи. Но и в момент нелицеприятности этой Анастасия еще не перешла в лагерь Вацлава. Она еще долго после того готова была принять от Марса битье челом в пол, и объяснительную, и покаянную записку. Но их все не несли на серебряном подносе, а Ваца задался целью догнать и перегнать. Он должен был перещеголять вероломного и единственного своего друга. Сколько можно было терпеть от него обидных катышков превосходства?

Я говорю Вацлаву, мол, что же Настя расстроилась, плюнула бы и растерла, тем более если у нее получалось лучше, чем у родителя. Это так… или нет? На этом Вацик начинал циклиться, вдавался в детали экспрессионизмов и уминал в мою голову очевидное: что у Насти с отчимом абсолютно непересекающиеся манеры и сранивать их – кощунство. Настя, вернувшись после конфуза, держала истерику в улыбчивой уздечке и тоже не понимала, чего это она… какое ей дело… ну и пусть… и к лучшему… освободилась… на каверзный вопрос она со светской стойкостью ответила: «Нет, не папочкины. Мои». А мир начал обретать неприятно обусловленные формы: папенькина отстраненность, Марсовы отлучки. Угрюмая служительница парка тормозит качели-лодочки: бухающие, шершавые толчки снизу, – примерно в тех же ритме и тональности Настя понимала, что с обоими, в сущности, не ведет общего хозяйства. Ни с отчимом, ни с Марсиком. А с кем не живешь, они уже отрезанные ломтики. Вацлав в тот вечер остался единственным другом. Есть люди, обреченные на это амплуа. С теплой сердцевиной и померзшей листвой снаружи.

В сущности, все – мои домыслы. Я понятия не имею, что в действительности чувствовал этот образец резьбы Господа по ребру Адама. Я совсем не Настя. Но я бы чувствовала, может быть, именно так. Я люблю прикинуть себя на чужое место под солнцем. Когда мне легко, я воплощаюсь в страждущего – на секундочку. От любой же паршивости сбегаю в автобусные сны о судьбоносных ангажементах. Заглядываю через плечо в книги. Там оказывается: «…в июле оперной диве позвонил директор Ла Скала и пригласил ее на роль… вместо заболевшей… но певица уже могла себе позволить отказаться». Вот и я сразу воображаю себя в недосягаемейшем состоянии, когда могу позволить отказаться. Я-то наяву ни от чего не отказываюсь! И самое странное – даже тогда, когда могу себе позволить, хоть потенции мои куда как скромнее, чем у сиятельной дивы. Но где наша не пропадала, держу руку козырьком, вперед и только вперед – к неизвестной жизни, с которой совсем не умею управляться. Держу наготове свободный прибор для удачи, как говорил Марсик. Чтобы, как певица, вовремя и правильно отказаться, дабы получить большее.

Страницу вовремя перевернули и уведомили меня, что означенная певица не просто из чванства нос воротила, она не желала чужих вакансий, она хотела получить только свою, только для нее. И получила. А вот что случилось дальше – я не в курсе. Но тоже помотало величайшую. Как и всех величайших. Как и не величайших большей частью. Величие – это очень-очень длинные деньги, часто посмертные. Изредка короткие, но на них рассчитывать не стоит. Быстро и много может быть только однажды – вот, собственно, и весь принцип сингла. Меня-то нелегкая хранила от «перегрева», в любви особенно: всякий раз я готова была «бросить все» – и всякий раз часом-годом позже несказанно радовало меня симпатичное все, к вящему удовольствию до сих пор присущее мне. Если приходится выбирать – Один Самый Что Ни На Есть и многообразные прочие, – я не без колебаний, но склоняюсь к последним. У меня непрекращающийся и разрушительный роман с миром.

Засим дальнейшее. «Пытаясь проникнуть в эту тайну, придешь только к тайне». Это из Лао-цзы. Я ведь познакомилась с Марсиком, когда по ошибке зашла не в тот подъезд, и на подоконнике последнего этажа – я решила убедиться в ошибке досконально – неколебимо спал юнец, подложивший под сальную голову редкую даосскую книгу. Тогда, во всяком случае, редкую. И – тогда еще юнец, хотя для меня он являл собой умудренного завлекательным опытом старшего товарища в момент слияния дурной и правильной компаний. То есть в самый-самый зачин, когда булькает пафос идти другим путем и в ходу прочие нигилизмы. Марсик был из тех, из первых, которые как феи на крестинах принцесски: какие феи – так и поплывем. Нет, потом тоже случаются любимые персонажи, но вкус у вина будет уже совсем другой.

И у сигарет, и у них! Какими же вкусными раньше были дрянные сигареты! До того вкусными, что Болгария гнездилась в моем плоско-птолемеевском географическом воображении где-то в самой европейской гуще. По нашим меркам, от Солнечного Берега до Лазурного рукой подать. Да и без того Болгария – эпоха. Эпоха дружб по переписке. С пионерами из братской республики. Цонка, Иванка, Данко… Пионеры на слова не особо тратились, все больше про погоду да про заслуги родного села. Зато что за красивости высылали, штучки-дрючки всякие, и даже трусишки! Это тебе было не суровое до самых подмышек бельишко арамильской фабрики, это была розовая и цыплячья нежность. И прочные до чего, и ноские, и живучие – с десятилетнего возраста и до самой потери девственности. Как говорится, от Ильича до Ильича без паралича! И осталось болгарское исподнее для меня талисманом, как ни надену – так приключение. Хотя не факт, что к добру. И не факт, что болгарские одни счастливые: сестра у меня переписывалась с девочкой из ГДР, та тоже ее баловала, а по наследству мне переходило… Да будь моя модельерская воля, я бы выдумала трусы для каждого темперамента, и для каждого случая, и для каждого настроения отдельные: и для приворота, и для бизнеса, и для вечеринки, и для севера, и для юга, и для похода в налоговую инспекцию, и для встречи с бывшим мужем, и, разумеется, с будущим, и со старым конем, который борозды не испортит, и для шабаша под названием «тридцать лет со дня окончания школы», и для шизоидов, и для истеричек, и для вечерней прогулки с черным терьером, и для поездки в роддом – там все равно снимут, но чтобы впитать позитив перед процессом. Если уж иные модницы себе на ягодице изображают специальный иероглиф со значением, то на трусах он пройдет на ура, главное – провести грамотную разъяснительную кампанию. Вот только не надо мне про красивое и дорогое, которое и без меня со времен Клеопатры изобретают! Великий шанс, который если молиться, то даден будет, – он не столько про красоту и деньги. Он не поддается бухгалтерии и анатомии, он рядом, но не там. Недаром экзамены лучше не сдавать в новых туфлях… само собой – суеверия, суета, бабушкины «первые звоночки», но ведь из того и состоим…

…Как в «Безымянной звезде» Козаков вразумляет Вертинскую: «Мона, из чего ты состоишь… из чего я тебя создал… Чуточку духов, море лени, немного фантазии…» И что, разве плохо получилось? И вообще, может, я – маленький Труссарди?

Истории, не ограненные литературой, страдают слабостью композиции. Все идет вроде, идет, вдруг – бух! Обрыв связи. Типа: с тысяча девятьсот… – далее заполнить – года мы с ним не общаемся. Потерялись. Почему? Так сложилось. Нет, причины есть, но они не пружинят, ни завязки, ни развязки. Кроме того, про одних вспомнишь за десертом – и вечер уже сложился. Про других – одно расстройство. Есть категория третья, объединяющая – по ним лучше печалиться молча, иначе рискуешь остаться непонятым до резкого охлаждения к тебе в дальнейшем. Даже после смерти Марсика хвалили осторожно. Стыдливо. И с оглядкой. На далекую могилу к нему не ездили, а что касаемо его потомства, рожденного Венерой, так с дочерью модистки никто дружб не водил и вообще мы были не ее круга. После того как Настя и Вацлав зажили по-семейному, а я случалась у них гостем, – можно было бы назвать наши прогулки приятельством, но уж больно слово обтекаемое, корректное, а во мне еще не догорели угольки юношеских максим про либо пан, либо пропал, либо обожаешь людей, либо шли бы они… после того Марсик исчез с моего перископа. Ничего из ряда вон, просто он менял кожу. Тогда он и успел заронить свое семя. Тут природный расчет: Венера поменяла много мужей, она ведь старше, кроме того, мужья гражданские. Но много. Она из типажа «ни дня без строчки» – постоянно с кем-нибудь, без пауз. На то она и Венера. Смуглая, строгая, татарских кровей. Из тех, кто вечно запряжет тебя на празднике покрошить салат. Но не беременела. А хотела. С Марсом вышло, нежданно-негаданно, хотя и урывками, и при дневном свете. Марсик рассказывал мне, что Венера была уверена всерьез, что зачатие может произойти только ночью. Когда ее оригинальная мама узнала, что символический голубок уже известил дщерь о скором чуде, то возликовала от того, что муж оказался факультативен. На нет и суда нет, что ж делать, главное, чтобы наследственность здоровенькая. Все-таки выведала знойная модистка, от кого ей в подоле внук принесен, побубнила, поворчала и успокоилась. Марсик – сын верной клиентки, уважаемой женщины в квартале, к тому же виновная сторона не поскупилась. А нянек в шумной Венериной семье хватало.

В разнузданной олимпийской полигамии Марс с Венерой отметились-таки эротическим казусом. Венерин муж Гефест поймал неловких любовников золотой сетью в момент совокупления и, насмехаясь, показывал прочим богам. Своеобразное было у мужика чувство юмора. Ну а насчет потомства никаких аналогий. Дочь Марса и Венеры могла получить единственное в мире имя, ежу ясно. Но как Венера согласилась – ежу не ясно. Наверное, у нее не было стойких предпочтений. Иначе получается, что обрюхатил, бросил, еще и отобрал священную привилегию: ведь папа придумывает для мальчика, мама – для девочки, одна из немногих законных возможностей посамодурствовать – назвать свое дитя… Или мое впечатление с поминок от лукавого.

Но хоть убей, а уступчивость я бы в Венере не заподозрила. Если бы мы обе актерствовали, то пригодилось бы клише «я была занята в единственном эпизоде с ней». Убрать только льстивую тональность ностальгирующей примадонны – и порядок. Камера, мотор. Дубль без номера, просто дубль, и все. Многолюдное гудение. Все возбуждены: они ведь Марсика как будто любили. Даже если не любили, всякому здесь найдется брудершафт. Мне объяснили кое-как, кто есть кто, и я получаюсь совсем из другой оперы. В основном здесь гости Марсова тщеславия. Венера шарится в «челночной» клеенчатой сумке среднего формата, ищет, как я ловлю краем уха, его побрякушку на память. Ищет для круглолицего парнищи, уже снявшего пиджак и ослабившего галстук, словно уже танцы начались и горячее сейчас внесут. Во мне вдруг заплескался дьявол: почему щекастику достанется безделица от Марсика, а мне нет?! У меня ничегошеньки от него, а во мне он поучаствовал куда как основательнее, чем в мордатом господине. В несвойственной мне заводке на ломких то ли от гнева, то ли от робости ногах я подошла к Венере. Пока дают – надо брать. Деликатничать нельзя, другого случая не представится, Венера больше не приедет, ничего не повторится, я никогда не встречу Марса на улице, а он это умел – волшебно вырастать из-под земли. Никто более не проведет меня черным ходом через тайны тайн, глотая портвейн, на крышу к теплому дождю, никто более не научит нырять в метро, показывая служительнице вечный жетон, никто не выстрижет мне за полчаса перед свадьбой модную челку. Я невнятно прошу что-нибудь скромное, совсем ненужное, в общем, что-нибудь. Я не могу произнести «на память» – меня вдруг душит неуместная здесь слезливая лавина.

Венера долго смотрит на меня. Сначала непонимающе, ощетиниваясь длинными и изрядно накрашенными ресницами. Тушь, видать, еще маминой юности, и я невольно вспоминаю Эльку, у которой вот-вот должны стечь черные ручейки, а не стекают. Потом смотрит с экспертизой, дескать, кто такая. Потом с явной неохотой. Потом едва устыдясь. Она постаралась одарить меня всей гаммой чувств, порожденных милостыней, но я выстояла. Я и не ждала легкой наживы. Тут она рылась подольше, чем с предыдущим гостем, бормоча «это – нет… это – нет», и наконец вытащила тот самый покоцанный молью шарф. На ее взгляд, большего я не стоила. И на том спасибо.

Дочку назвали Элей. Доложил Вацлав – он продолжал много знать об отставном друге. Я спрашиваю, неужели она Эльвира Марсовна?

– Наверное. А кем ей еще быть? – удивился Ваца.

Да мало ли… может, Венера успела замуж выйти и записать ребенка на супруга, слишком призрачным оставалось Марсиково отцовство. Никто о нем не судачил, Венера далеко. Зато Вацлав плодился всерьез. Не успели оглянуться, а у него уже двое. И Ваца – затюканный клерк. Ему уже не до прогулок. И у меня жизнь пошла с другими. Долгая жизнь, ведь на детей уходят годы, даже на чужих.

В один благоприятный во всех отношениях день я шла по пустынному воскресному центру города, шла по необременительному поводу, в кои веки ничего не предвкушая. И потому все кончилось хорошо. Но сначала я увидела Марса с поднятой рукой. В черном пиджаке и в чуть не до пуза расстегнутой рубашке. Импозантность на грани фола. В разрезе болтался крестик. Я и не знала, что он крещеный. Это был непростой крестик, но в тот день, не в пример другим дням, прожитым с Марсиком, я не узнала, что крестики бывают от Тиффани. Не было времени. Мы бросились обниматься и отмечать перемены друг в друге. Приятные, разумеется, перемены. Я говорю: ты сейчас куда? Это важно? А то идем со мной на мероприятие. Наконец-то мне представился случай позвать Марсика с собой, чтобы не я с ним, а он со мной! Он ответил, что вот честное слово – он бы с удовольствием, но никак не может. Он уходит сегодня в монастырь. Я обомлела. Что за фортель?! Нет-нет, оказывается, все давно решено. Я начинаю канючить, мол, как же так, давно не виделись, сегодня воскресенье… Может, с понедельника в монастырь, а? Ну с чего вдруг, что за глупости…

Он усмехнулся обезьяньей морщинистой улыбкой. Ты, говорит, все такая же. Я говорю, а как же мы теперь встретимся? Он отвечает, что, мол, обыкновенно. Он же не в тюрьму, он в монастырь. Он позвонит. Обязательно. Всенепременнейше. «Это такой хороший знак, что мы нашлись именно сегодня…» Хороший, об чем спич, как говорят поляки…

И принялся снова ловить тачку. А я шла и недоумевала: разве в монастырь уходят как в загул? В лучшем костюме, на случайной машине? По-моему, в монастырь надо уходить пешком, с мешком, по шпалам босиком, вдумчиво, не шикуя, – дорогущее центровое место он выбрал, водилы будут несговорчивы… Впрочем, не мне судить.

Кому я только не раззвонила новость – Марсик уходит в монастырь! «Бабетта идет на войну!» Вот уж повод позубоскалить, обмусолить его тиффанистическое распятие на шее… Позже, позже, после всего, в моей голове защелкал ржавый календарик. У меня хорошая память на даты. Только вот не забыть бы вспомнить. Но если пороюсь – найду обязательно. Тот светлый день был днем рождения Эльвиры Федоровны.

А дальше случилось до сих пор неутрясенное. Ни земными силами, ни прочими. Вацлав с Настей, оставив малолетних деток на бабушек, отправились на юг. Отдохнуть от трудов праведных. Я слишком много раз слышала эту историю, но к ней, противоречивой, много вопросов, а выскребать детали не подобает. Потому только самая суть. Отлучившись за чебуреком к островку цивилизации с дикого пляжа, Вацлав не увидел больше Настю никогда. Он – искал. Искала милиция. Местная и не местная. И черт знает какая. Дальше – обрыв связи. Настя так и не появилась. Ни в море, ни на суше. До сих пор.

Рассказывают, что они заехали в глухое место, морское, но не шибко курортное. И в округе водились беглые зэки. Рассказывают, что это и вовсе не море было, а средняя полоса. Рассказывают, что наследственность упряма и если учесть недуги Настиной матушки, то можно и не исключать суицидального приступа. Я не верю ни одной из версий, особенно самоубийственной: сам себя не ударишь оземь и не обратишь в пепел. По мне, так и утонуть умышленно невозможно. По мне, и зоны у моря быть не должно… по мне, и жить спокойно грешно теперь. Мои заикающиеся предложения были категорически не приняты. Хотя я долго готовилась, чтобы не произнести нечто вроде «если требуется помощь…» и тому подобные па, парализующие идиосинкразией. Но Вацлав не пускал меня в дом до тех пор, пока я протискивала ему дружеский локоть. Как только я просто о встрече – мы свиделись, но прошел изрядный срок.

Он показал мне Настины последние картины. Я не ценитель. Но к ним меня тянуло больше, чем к Ифигениям. Избороздив себя сомнениями, я все же решила, что нет! Отнюдь не из ужаса и не из жалости. Может, я не тем глазом смотрю на живопись… да какая к лешему живопись, нет теперь человека, а акварели с графикой живые, вот и все. Какие-то куклы, деревья, больницы, негритята – уютный мир. Я бы дома их у себя повесила.

Чего не скажешь об «Ифигении» из холста с маслом. Ваца было открыл рот, но не стал спорить. Он, наверное, по инерции хотел мне напомнить, что масло, акварель и графику не сравнивают, но не стал. Мне же до фени. А там, где не до фени, я и вовсе в дерьме. У меня ничего не просят, а я уже не предлагаю. Не могу ни утешить, ни изменить, ни обнадежить.

Даже рассмешить не могу теперь. Могу только подержать за руку. Кроме Вацика и двух детей малых, Настю никто не ждал. С матерью совсем плохо.

А отчим, взлелеявший «золотую девочку», – он слишком много стал суетиться. Он уже окончательный художник, никакого совместительства. Зачем-то просил ее работы, но Ваца не дал. Из суеверия, конечно… Какие работы, когда человека нет… Он опустился на скамейку.

– Ты знаешь, она исчезла как русалка… – Ваца изумлялся, в нем мелькнул прежний въедливый ехидный созерцатель с барахлящей системой защиты. – Интересно, Марсику до сих пор все равно, что с бывшими? Он впаривал мне… чтобы я никогда не заботился о прежних женщинах. Потому что это отсасывает энергию. Мучает, изводит. И когда просят о чем угодно, даже по мелочи, – не надо потакать, это все, дескать, их штучки, ловушки-уловки. Зависеть от прошлого – искушать смерть. В общем, болтал… И я ему говорю, что часто вспоминаю, с кем был, и мне интересно, что с ними… просто интересно, и даже повидаться по-стариковски я бы не прочь… А он говорит: а я, мол, прочь. У Насти после него не состоялось… Все не состоялось! Она была уверена, что у нее все с первого раза должно получиться. С первой попытки. Все. Амур, амур-пердюр… все. А вот – бац! – и не вышло. А ему – неинтересно. Есть люди – сучья порода, вот мы хоть в лепешку разбейся – а им все неинтересно!

Вскочил, пошел прочь. А я за ним, как дряхлая борзая. И вдруг для меня избушка крутанулась и встала невиданным еще не задом и не передом, а боком: у Насти, может, и не состоялось, а поляк точь-в-точь по книге своей зажил – избавился от ненужной ранней кульминации. Когда они поженились, смутно-смутно, но копошилось у меня нелепое сожаление о том, что вот и у белокурых бестий все наладилось, что же дальше? Я подозревала, что несомненности чьего бы то ни было благополучия не бывает – вот и сглазила как будто. Пусть по глупости, но не надо было подозревать, не надо, и все. Но Вацик – даю на отсечение любой орган на выбор – он заерзал. Он хотел мук творчества и горбатой судьбы, а семейные ценности пусть где-то поблизости, но не до такой степени. Бьюсь об заклад – он, как и я, до сих пор хочет куролесить в горячих марсианских хрониках. Он вовсе не мечтал выиграть принцессу. Он не герой и исповедует принципы израильской армии о высшей ценности – жизни первой ли, последней, в общем любой боевой единицы. Наипервейшая задача – сохранить себя действующим. Не в том ли единственная мудрость?! Я – за. Без этого – ничего. Мои воззрения даже радикальнее: лучшее средство борьбы за мир во всем мире – всеобщее уклонение от воинской повинности. По крайней мере, уклонение от гибели за геополитическую идею. Да что там – просто уклонение от гибели. Даже когда запахло клиническим керосином и белая фигура в темном тоннеле зовет туда. И по шатким свидетельствам, но уж какие есть – фигура искушающая, не страшная, инфернально симпатичная, симпатичная настолько, что подмывает с ней согласиться. И вот тут надо как с деньгами: быстрые и большие деньги за плевую работу – всегда обман. Не надо искать легких тоннелей. Не надо слушаться белых фигур. Все стоящее – дорого, трудно и медленно. Даже стриптиз, как выяснилось от Элечки. Ведь у нас остается еще тонкое удовольствие момента…

Да, все стоящее – дорого, трудно и медленно, но обратное не верно. Ваца, надеюсь, выкарабкается. Я звоню ему по пятницам и спрашиваю, как он. Спрашиваю без мессианских потуг. Даже если он делает вид, что не видит в том смысла. Смысл найдется.

Потом случился разговор с Марсиком, нетелефонный по телефону. Я в ужасе спрашиваю: неужто он из монастыря?! Да, говорит, несомненно, прямо с черной мессы. Мы встретились. Я спрашиваю: «Ты все знаешь?» Он отвечает, что сделал все, что мог. Он с Вацей на связи. Тон не без самодовольства, но Вацлав потом подтвердил, что это он сгоряча про Марсика, что тот не тварь, копнул нужную родню, и розыск объявили раньше положенного. Опять странные Марсовы связи… Но ничего более он сделать был не в силах.

Я молчу траурно. Марс мне говорит: сейчас же назови быстро все, что не любишь. Я напрягаюсь, недоуменно перечисляю. Не люблю колющие-режущие, насилие, эмалированные кюветки, баки с кипятком, остроконечные ограды, винтовые лестницы, последние этажи, скользкие перекладины, кульбиты на бревне, окровавленные ватки… ненавижу жуткие правдивые истории, не могу простить Набокову дочку из «Камеры обскуры»… еще конкурсы, экзамены, тесты, медосмотры, средний рост, средний вес – тут уж, разумеется, Набоков ни при чем.

Затем Марсик требует, чтобы я все это в голове своей стерла и перечислила все, что люблю. Я слушаюсь. Сперва потянуло на лингвистическое удовольствие. Люблю, значит, слова и названия: регтайм, Сан-Пеллегрино, Саграда Фамилия, «ламборгини», рококо, ариведерчи Рома, имена: Арсений, Аркадий, Артур, Джан Мария Волонте, Джакомо, Хьюго, Бартоломью… исчерпывающе про любимое навскидку не расскажешь, мы привыкли прятать его неглубоко, но вбок куда-то, для встречи с добрым человеком, для нечаянного успокоения.

А вот и неправильно, объясняет Марсик, любимое нужно держать наготове. Чуть нависла тучка-тоска, сразу бульк – и в любимое. Так и жить. Поняла ли ты, девочка с желтыми глазами? Желтыми, как двушки. Двушек давно нет, а глаза остались… Я с недоверием:

– Больно просто поешь.

Он усмехнулся:

– Старею. Тейк ит изи, такие дела.

И наказал мир лучший соединять с миром жестоким. Протянуть сообщающуюся трубочку и создать тягу. Объяснял, что все уже создано и надо только умело подсосаться. Мы шли с Марсюшей в темноте до метро, и я пыталась логично оппонировать. Что нет никаких раздельных миров и ни к чему нельзя безнаказанно подсасываться и манипулировать некрепкими душами, что нужно просто любоваться естественным отбором в своем саду или, напротив, быть гипербореем, спасая слабые особи… Дарвин, Вейнингер, помнишь про них?! Воздастся когда-нибудь и неумелому творцу! Марсик не дебатировал в тот день со мной. Он пообещал, что эту тему мы еще разовьем. Но больше мы никогда не встретились.

А я все развиваю. По-прежнему играю с сезонами жизни в пинг-понг. Да и Красная планета никуда не делась. Желаю всем здравствовать.

Часть вторая

Дни, когда все было…

[против меня]

Тем, кто в меня поверил, – с любовью и благодарностью

1. Братья Тарковские

Лучшее солнце – осеннее. Оно, как женщина после тридцати, знает, чего хочет, и не любит терять времени даром.

Но это пока ей не сделали странных предложений. Рано или поздно их делают всем. Хотя Анна еще недавно пребывала в убежденности, что – только обычным людям. Чтобы внести беспорядок в их устоявшиеся планы на жизнь. У Анны лишь планы-однодневки, а накатанных, как лыжня в Инсбруке или водяная горка на средиземноморском побережье, – нет. Анна странная. Быть странным – почти профессия. Она освобождает от бремени собственности. Странные люди обычно пользуются чужим имуществом. Потому у Анны нет телевизора, сковородки «Тефаль» и отчислений в пенсионный фонд. И только две пары обуви: голубые шлепанцы и черные кроссовки с красными шнурками. Излишкам комфорта она немедленно сопротивляется. Если мужчина хочет починить все электрические розетки в доме – это сущее наказание для Анны. Никто так не мешает ее работе, как домовитый доброжелатель. Только не надо думать, что странные люди – привередливые иждивенцы. Они просто стесняются пояснить, в чем дело. Каковы их цели и зачем они коптят небо. Перед такими вопросами странный человек непременно пасует.

Но разве не странен и тот, кто отвечает на них четко и быстро! Выходит, что Анна не такая уж и странная. Так себе, крепкий середнячок. Терпеть не может гипермаркеты, где джинсы, виски, табуретка – все по одной цене. Потому что дешевое и дрянное сокращает жизнь. Ее сжирают пятичасовые раскопки в залежах китайского барахла. «Дешево и сердито» – подходящее название для газовой камеры замедленного действия.

А странное предложение – это шанс.

Но кому поведаешь печаль… Сразу заподозрят в преступном презрении к быту, в неженственном минимализме, в излишествах психики, наконец, – и это в разгар эры распродаж и эпидемий женской прозы! До живой правды никто не дослушает, ведь сказано же, что после тридцати никто не хочет терять времени даром.

Только два человека в мире дослушают и поймут. Один из них много лет «временно недоступен». Второй – это Анжелика. Она даже сама сказала однажды: «Аня, я хочу, чтобы мы сели однажды спокойно на кухне и ты бы мне все по порядку рассказала. С самого начала, как ты уехала из Питера».

У Анжелики тогда не было кухни. Она жила в мансарде. Как крупная птица в чердачном гнезде. Места общего пользования обычно занимали птицы другой породы.

Друг и должен быть таким максималистом, иначе святое братство выльется в дряблое приятельство, в совместные походы с колясками на рынок… Как же долго мечтала Анна о таких вот походах – но она сама себя наказала, подалась «в Моськву, в Моськву», как три сестры! И ей, конечно, хотелось до самых косточек и потрошков открыться чуткой душе. Но столько не наездишься, не назвонишься. Нельзя по межгороду надиктовать всех «Ругон-Маккаров», вместе взятых…

И вот, млея на осеннем солнце, безнадежно репетируя исповедальность неведомой кухни, Анна сочиняла свой «Амаркорд». Но в голову глупую лезло все доисторически-питерское. Город, откуда растут кривые рахитичные ножки всех ее историй… Она поворачивалась к светилу и закрывала глаза ладонью. Лучший прием для игры во флешбэк. Видела августовский день, клонящийся к закату, и себя, входящую в арку, где постоянная лужа, даже в жару. Потом налево, в парадняк, мимо песочного брандмауэра с ржавыми подтеками, на пятый этаж, – туда, где было незабываемо, где все живо до сих пор, даже если дом стерт, снесен западлецо и на его месте Эмпайр-стейт-билдинг. Впрочем, какое там! Угол Лиговки и Обводного канала, окна на мутные, обводные-вокруг-пальца воды… Одухотворяет пейзаж колокольня, прекрасная и одинокая, указующая шпилем в небо, не такое, как везде. Любимое место любимого города. Отсюда выходят все дороги, ведущие в Рим. Но по нынешней фэншуйной религии здесь сплошной геопатоген.

Не путать с гематогеном, которым закусывали в кафе-рюмочной на первом этаже. Их было две, если одна закрыта, то обязательно открыта другая. Неужели все это было …дцать лет назад! Но некогда мелодраматично всхлипнуть – прошлое накрывало слаженно и сокрушительно. Стройно выныривали из Леты все любимые здешние люди, неувядающие даже в скупой нечерноземной памяти, все эти веселые водилы – Вовка, Буба, Мишка, Серега… не говоря уже об Анжелике и Федечке – эти двое, слава богу, всегда на связи.

А ведь Анна здесь числилась в самом хвосте тарифной сетки! Но в раю можно и халдеем… Теперь любимый дом, увенчанный шпилем в форме перевернутой рюмки, – дело не в алкоголе, а в святом братстве! – видела редко-редко, издалека, из вагонных окон в течение трех минут. Это если удавалось с ожогами и воем выловить переваренное тело из московского котла, приехать в Питер. Потереться по-кошачьи о старые запахи, замереть кверху брюхом – и, разрываясь от слез, вскочить на обратный поезд, не найдя в себе силы дойти до любимого перекрестка. А ведь от Московского вокзала по прямой рукой подать – хоть с завязанными глазами. И с раскинутыми руками. Потому что обязательно кто-то обнимет в ответ – здесь, на заговоренном судьбой пятачке, обязательно обнимет, пусть даже это будет призрак. Но он будет теплым. Теплым и влажным, как детская ладонь или крыша Людкиного дома после дождя – это тут неподалеку, на Достоевской улице, номер дома, кажется, 18.

Анна долго и мучительно приучала себя к простейшей истине: все, что ни происходит, никогда не повторится. Но там, на Лиговке, – это было лучшее Никогда в ее жизни…

Поэтому в Питер ездила все реже. Все эти дежа вю и дежа ню – суррогат! Тем более проездом, мельком, проезжая по мосту через Обводный, – стремясь сфотографировать перспективу жадным глазным дном. Тщетные муки папарацци – охотника за собственным прошлым… Словом, утро получается слишком нервное. А еще эти ностальгические грязные дома, стоящие вплотную к ж/д путям, будили горькие сослагательные наклонения. Анна представляла, как прожила бы здесь всю жизнь, никогда не уезжая из любимого города. Из его апокалиптического чрева, где окна сто лет не мылись. Но она и сама не любит мыть окна. Впрочем, есть тут один счастливый – как Анна его называла – балкон. Такой неожиданный в этих выселках, которые вроде близко к центру, но на тридцать лет отстают. Балкон, выступающий как неожиданная накладная грудь у тощей гимнастки, утопал в бегониях и амариллисах. Всегда был открыт. Манил.

Казалось, если б попасть туда на те самые пятнадцать лет раньше, все могло бы…

– А чё могло бы? Чё тебя не устраивает сейчас-то, чего ты все ноешь?! Чё у тебя не получается? У тебя, блин, все есть! – вклинивалось сердитое от Вадима. Он десять лет так ее воспитывал. И воспитал.

Поезд стремительно проезжал заветный балкон, торопясь вот-вот прибыть на Московский вокзал. Оттого, что все есть, становилось тревожно и немного обидно. Где оно, это «все», или «это», воспетое в советском анекдоте, можно хоть взглянуть на него? Хоть надкусить, отглотнуть… Но вместо кисло-сладкого Всего получаешь псевдомудрость, которая бормочет: «Никогда не возвращайся туда, где было хорошо». Нам бы ваши проблемы, господа учителя! Никто и не возвращается, потому что так и не может уйти. Так и не может, застревает на пороге, на сквозняке или бесконечно нарезает круги как намагниченный, как слепой в пьесе «Слепые», – и полагает сие священной спиралью бытия.

Вадим был алкоголиком-проповедником. Можно даже сказать, крестоносцем по духовному запалу. Несогласных не жалел. Буйный, но с интеллектом. Когда готовился опрокинуть рюмку, просил соблюсти минуту молчания, чтобы водка хорошо легла и не заблудилась в пищеводе. Порой любил размяться в легком мордобое, но непременно со сложной, непонятной для случайных собутыльников философской подоплекой. Но более прочих – случайных и не случайных, задушевных и плоских, проникновенных и примитивных, одаренных и одноклеточных – доставалось Анне. Даже если тебя не лупят, то найдется масса других способов воздействия на субъекта глупого женского пола. А вообще, нервно-паралитическое воздействие алкоголиков-проповедников описуемо лишь в анамнезе. Иначе публика закиснет, замолкнет, и не поймешь – то ли сочувствует, то ли просто никак не вникнет, о чем трагедия. Рассказывать бесполезно – надо привлекать братьев Уорнеров, Коэнов и Фарелли, сестер Эндрюс, Бэри, Лисициан.

Да и к чему словоблудие – ужас непроговариваем.

Вот и Анжела так испуганно замолкала, создавая мучительную паузу в эфире. Она страдала оттого, что не могла выполнить свое наиважнейшее предназначение не просто подруги, а бывшего руководителя службы психологической поддержки «Бетельгейзе». В скобках в логотипе значилось: [для женщин, терпящих домашнее насилие]. Службу финансировали веселые бандиты Игорь и Гоша. Они оказались непоследовательными защитниками угнетенных женщин – ведь и сами их поколачивали. Но каялись. Игорь, например, знал наизусть отрывок из поэмы «Мцыри» – со школы – и заканчивал его неожиданным выводом: «Восемь лет я проработал в милиции, а теперь я бандит…» Бандитом он был по-есенински условным, чаще сам был бит какими-то кривозубыми конкурентами, но была в нем дворовая кошачья неукротимость и шалманная галантность. Гоша был иным. Полагая себя предводителем, он был кряжист и неразговорчив, коротко стрижен и нес в себе некую эпическую тайну. Возможно, он, как Илья Муромец, тоже много лет лежал на печи у себя на родине в Тотьме или было ему видение, как отроку Варфоломею… Иногда, забывая, что должен по рисунку роли важничать, он простодушно смеялся над игоревскими посконными шутками в сторону девушек, вроде «будет тебе и сникерс, будет и тампакс»…

Вадим, если бы забрел в те далекие времена на Анины жизненные тропы, непременно пригрел бы Гошу. Он любил опекать пограничных людей. Предоставил бы парню матрас посреди комнаты и кормил бы куриными окорочками. Вовлек бы в воспитательно-исправительное дело. Не исключено, что подружились бы, учитывая непредсказуемость обоих.

Анна и сама попала к нему таким же гошей, или, если точнее, гейшей без опыта работы. С первого совместного дня начала прилежно этого опыта набираться. Правда, ее зашкаливало. Она стремилась стать соратницей во всем, а это значит, что ничего не делала безупречно, и сыпались на нее окрики. Потому что безобразен и апокалиптичен пьющий холерик. Именно так – как бы там ни воспевали прихвостни постмодернизма дикость гения или же свинство мятежной, глубоко мыслящей личности. Забыли, видать, прихвостни, каково личность утихомиривать и испражнения за ней затирать.

Но была у Вадюши одна особенность: он измывался и мучил во всем, кроме заветного. С призванием тайным, которого Анна и сама немного стыдилась, он обращался трепетно. Ему бы, грешному, передачу в совковом телике вести «Алло, мы ищем таланты». Вадим уважал любое народное творчество. Водил в дом угрюмых хроников, которые, запинаясь, декламировали свои верлибры. Да, именно так: если свеженайденный самородок земли русской не мог подобрать сносную рифму, Вадик приписывал его к аристократической гавани свободного стихосложения. Вадим ценил любой созидательный порыв. Кроме того, как это теперь принято называть, у него был дар продвижения товара на рынок.

И, конечно, Анну не обделил щедрым эпитетом. Вадя первый на свете, кто начал называть ее «писательницей», отчего у благоверной от спазма смущения холодел затылок. Она-то полагала, что писатели – это Достоевский, Маркес, Бальзак всякий и далее по курсу. В крайнем случае – Франсуаза Саган. А оказывается, себя тоже можно писателем назначить, что, не стесняясь, делали разные бесстыжие московские параноики.

В Питере талантливый человек живет тихо, кошачье дерьмо из-под кровати выгребает и грудью чахлой вперед не лезет. Живет как птица божья. Но в столице так долго не протянешь. Об этом Вадим с яростью проповедовал Анне. Она же годами сопротивлялась: это стыдно – нагло себя нахваливать, важничать и самовольно вывешивать свою физиономию на доску почета, пользуясь наступившей эрой всеобщего самоизбирательного права…

– Ты дура. У тебя шоры на глазах. Мозговинкой пошевели немного. – От пафоса и влитого внутрь градуса дикция Вадима становилась свистящей, как у шамана. – Не пропихивать, а проникать в верхние слои, – раздраженно поправлял и, присасывая, закусывал растекающимся глазом яичницы.

Лететь в верхние слои атмосферы, где полезный горный воздух, где все получается и нет толкотни, – пушкинские покой и воля, одним словом… Если получишь пропуск туда, в висячие сады Семирамиды, в мир везучих и благоденствующих, то дела уже пойдут сами по себе, и деньги потекут, и двери будут открываться сами собою. Словом, только плескайся, как бактерия в питательном бульоне…

Какой вздор, однако! Но оно и верно, так и есть. Так и есть…

Осмысленная, первая, стадия опьянения у Вадима протекала незаметно для непривычного глаза. В том смысле, что глаз не чуял кондиции, принимал за чистую монету Вадюшину проповедь. Принимала и Анна.

Однажды распечатала свои творения. Забыла только имя поставить от волнения. Понесла в прославленный журнал, воодушевленная мужем, налитая тщеславием, как грелка теплой водой. Озиралась по коридорам – все-таки природная робость пробирала. Особенно когда услышала из-за одной двери неприятный циничный баритон: «О нет, дорогая, я женской прозой просто задушен. Пощади мерзавца…» И хохоток крепкий.

Анна мгновенно вспомнила свою родную редакцию на Обводном. Самый цимес – насмешка над нелепыми внештатниками. Так же и здесь, наверное, издеваются всласть над графоманами. Имеют право, мерзавцы, получив такую синекуру. В общем, скисла. А тут еще злополучная дверь распахнулась, и вышел, насвистывая, упитанный баритон собственной персоной. Анна попыталась принять отрешенно-независимый вид, а в голове уже созрел смехотворный, просто-таки идиотский план.

– Вы к кому, барышня? – ехидно атаковал женоненавистник.

– А… мне дальше, наверное… в отдел прозы, – натужно изображая легкомыслие, ответствовала барышня, пробуя улизнуть от судьбы.

– Не-ет, тогда вам как раз сюда, – усмехнулся несносный и широким жестом палача пригласил в кабинет. – Я щас подойду, подождите секунду.

«Вот ведь незадача», – лихорадило Анну. В кабинете, к счастью, больше никого не оказалось. Значит, жестокий эпикуреец поносил женские литературные потуги по телефону. Хоть за это спасибо, а то ощетинились бы двое на одного. Анна, не мешкая, достала свои распечатки, схватила ручку с августейшего стола и… застыла. Она уже, конечно, придумала, что напишет на своей презренной женской прозе мужское имя. Но вот легенду еще не сочинила… А противник в любой момент мог застать ее врасплох, так что извилины задымились от мозгового штурма. В результате она нацарапала на рукописях «Братья Радельниковы». Пошла ва-банк, понимаешь… Во-первых, давненько не было братьев в нашей литературе. Вайнеры со Стругацкими давно в «верхних слоях атмосферы», а смены-то достойной нет! Вот кинематограф с театральными подмостками прямо-таки кишит родственными связями, а мы, писаки, рыжие, что ли?! Значит, братья – это свежо.

Во-вторых, был один знак судьбы. Даже не в доисторические, а в правремена, когда еще училась на первом курсе вместе с Екатериной. Надо было сдавать зачет по фотоделу. Выдали подругам один на двоих фотоаппарат, неплохой по тем временам, с зеркалкой. Впрочем, в фототехнике Катя с Аней разбирались слабо, зато снимки решили забабахать такие, чтоб Картье-Брессон нервно закурил в туалете. Простаки-одногруппники, не мудрствуя, нащелкали друг дружку и зачет оперативно сдали. Но не таковы были Аня с Катюшей, ведь «только раз бывает в жизни восемнадцать лет»! Они, как небезызвестный… отправились другим путем. Ударились в… словцо какое подобрать бы… то ли в авангард, то ли в андеграунд. Да какая, в сущности, разница, лишь бы мир пощекотать. И бродили бравые девицы по стройкам-свалкам-развалинам. Чтобы, значит, явить флегматичным преподавательским очам гумус Вселенной. Избушкин зад. Откуда приходим и куда уходим…

В результате фотоаппарат был благополучно сломан. Это уж, извините, издержки творческого процесса. Борис Беккер тоже не одну ракетку в ярости расколошматил…

Когда предстояло явить миру творения, был задействован Анютин папа. Проявлять и печатать фотографии адепты новаторской эстетики, конечно, не умели. В ночь перед крайним днем для сдачи зачета родитель кряхтел и недоумевал. Размытые и нерезкие очертания на снимках поначалу его несколько обескуражили. Анна и вовсе сникла: ну и мазня! А еще за фотик отвечать… Игра не стоила свеч, Картье-Брессон вместе с Борисом Беккером были бы явно на стороне практичных одногруппников, которые хотя бы не выпендривались… Папа, как мог, пытался поднять оптимистический градус.

– А в принципе что это за курятники? – миролюбиво спрашивал он, всматриваясь в сероватый хаос фотокомпозиций.

– Это не курятники! – захлебываясь обиженным смехом, протестовала Анна. – Это… развалины ушедших миров. Это, понимаешь, вроде зоны у Тарковского в «Сталкере»… или в «Ностальгии», где Янковский со свечой ходит.

Заслышав имя любимого режиссера, папа ощутил некоторую долю и своей ответственности за посеянное им культурное зерно…

– Тогда так и скажите! – вскричал он вдруг с горячностью адепта. – Мол, Тарковские мы! Вот и нафотографировали, понимаешь, выселки…

С тех пор Аня и Катерина в минуту слабости и уныния бодрили друг друга, называясь «братьями Тарковскими». Святое братство – намоленный символ. Благодаря чему – и никак иначе! – все сошло с рук: простили и фотоаппарат, и зачет поставили за курятники…

Теперь же, во вражеском журнальном тылу, Анне надо было быстро придумать замену звучной фамилии. Не тревожить ведь классиков, в самом деле! Радельниковы – дальние, ни разу не виданные родственники из Душанбе. И люди вроде хорошие, и фамилия светлая. Только легенда у Анны подкачала.

– Я принесла вам тексты очень талантливых… – затараторила поначалу с горячностью, но начала запинаться, и коварный редактор насмешливо поднял бровь. – Это два брата. Они инвалиды с детства. Детдомовские, – для убедительности прибавила Аня, хотя ведь знала, что чем скупее врешь, тем легче потом выкручиваться.

Но если уж понесло, так держи карман шире. Вот, мол, дети соседки-алкоголички. Мать умерла, дети выросли в приюте, теперь вернулись в родительскую конуру. Родни у них нет, живут как придется, с миру по нитке. Но Бог дал жажду самовыражения. И грех было бы не поддержать конструктивные стремления молодых людей с трудной судьбой…

– Конечно, конечно, – с подозрительно торопливым участием согласился зубоскал. – Оставьте рукописи, посмотрим. Напишите только их телефон на всякий случай.

– Я дам свой. У них нет. Так что лучше через меня. – Голос Анны наконец окрылился вдохновляющей энергетикой бескорыстного обмана.

Она ушла, чувствуя себя изобретательной и смелой. Не беда, что прием стар, как солдатский анекдот. Но в этом шарм традиции: даже Шарль Перро поначалу подписывал свои сочинения именем одиннадцатилетнего сына Пьера д’Арманкура. Перро скрывал свое авторство, ибо был государственным мужем и членом академии, которому негоже сказочками баловаться. А Анна скрывает половую принадлежность. Повод попроще, что и говорить, но ведь и времена другие. Сейчас члены академий только рады были бы свое имя сказочками прославить. А вот такую тривиальность, как пол и естественные предпочтения, приходится скрывать.

Вспомнилось о Федечке. Это первый укол назревшей разлуки с любимым городом. Потому что за Федю с городом случилось неравное единоборство. Нельзя тут рубить с плеча. На зыбких берегах не делай резких движений – увязнешь. Здесь надо быть терпеливой Царевной-лягушкой. Возможно, лет тридцать ждать снятия порчи. И все это время с малокровным достоинством и посильным приятствием для окружающих нести свое пупырчатое тело по волнам жизни. Ведь и для лягушек праздники случаются, в самом деле…

Феде приходилось скрывать здоровую тягу к женщинам. Впрочем, все по порядку. Познакомились в редакции на Обводном. Федор сразу предложил помощь: мол, зачем сама печатаешь материал, давай мне, я, между прочим, по одной из специальностей машинистка. Так и сказал. А потом добавил: в армии десятипальцевым методом научился. Федьку все любили, он же безотказный. Интеллигентный. С юмором. Свойский, ранимый. К несчастью, таких любят не только милые люди с Обводного канала, но и… немилые люди. Извращенцы. На политкорректность Анне было с некоторых пор наплевать. Усвоила накрепко: что такое «хорошо» и что такое «плохо». Хорошо – это мужчина с женщиной по обоюдному согласию. Все остальное – плохо, просто потому, что «несчастливо». И первое может быть несчастливым, но есть шансы на удачу, а в противном случае шансов нет совсем. Ну не придумал пока Господь реформу соития и воспроизведения! А пока он добро не даст, ничего не выйдет, сколько бы гей-парадов ни затевали. Вон сколько великих, чудных и благородных полегло в битве с традицией. Даже Меркьюри, а ведь какой мужик… Не надо больше жертв. Пусть мальчишки лучше будут шумными, вредными, даже немножко ядовитыми. А то на покладистых слишком легко влиять всякой мрази. Пускай в нужный момент срабатывает охранное шило… понятно где.

А никакой изначальной тяги к собственному полу нет, нет и быть не может! Это все плоды совращений. Прости, психоанализ!

Анна не афишировала свои взгляды. Какими-то они выглядели черносотенными. Но внутренне не колебалась – насмотрелась на Федьку и иже с ним. Сказывалась боевая юность в обществе есенинских бандитов. А может, причина лежала глубже, в детстве и отрочестве на ниве бескомпромиссно промышленного города. Учеба в школе, где когда-то «мотал срок» написавший бессмертные строки «и фальшивые монеты здесь Демидов шлепал где-то…». Подумать только, его тоже мучила картавыми историями об умирающем Ленине Магдалена Ивановна! Ее раскачивающиеся, как янтарные маятники, громоздкие серьги – все равно что серебряная ложечка гипнотизера. И вся новая российская история для Анны – под фатой этого морока. Ничего не вспомнить. Потому что она размышляла на уроках о судьбе смешной и строгой учительницы, девочки из городка Энгельс. Ее семья наверняка втайне блюла протестантство, а имя новорожденной дали тройное. Что-нибудь вроде Магдалена-Луиза-Терезия… Архитектурные германские излишества отвалились, как пуповина, осталась одна библейская прекрасная аллюзия, из Иоганновны переквалифицировалась в Ивановну, углубилась в Ленина и попала в царство уральских викингов. Рельефных носогубных складок, раннего трудового воспитания и позднего полового созревания. И неожиданно мягкого произношения «баушка» вместо «бабушка».

Впрочем, все это фантазии, а как дело было, знает лишь архив ЗАГС. Прости, Луиза-Терезия…

Так случилось, что Федьку заприметил один тип. Все произошло не без Фединой глупости, простительной по молодости. Еще до армии, до института. Феде предложили сфотографироваться. Просто для журнала – якобы. Продемонстрировать спортивную мужскую одежду. Что тут такого? В маленьком городке Артемовске развлечений немного. Даже старшая сестра, ничего не подозревая, одобрила.

Впрочем, Федины сестры – отдельная тема.

Федя не то чтобы быстро забыл о съемке, но постарался погасить тщеславные иллюзии на ее счет. А потом выяснилось, что журнал не журнал вовсе, а каталог известного свойства. Там-то его и заприметил человек с искореженной линией ума и, как следствие, неправильными потугами тела. Он пригласил к себе в гости, в ни разу не виданный доселе Петербург. «Хотя бы на „Аврору“ посмотришь…» – так сказал. Парень был без затей, но потом сориентировался, чем надо завлекать. Провинция не болото, а кузница прогрессивных кадров. Федя уж давно учился на геодезиста в областном институте, пережил первую робкую любовь, а тут на тебе! Питер, Розенбаум, водка «Абсолют»… Он воспринял приглашение как шутку. А потом как… дружбу. Если крепкая мужская дружба может начаться с драки, то почему не может с недоразумения? Пусть даже и такого скользкого. Просто беда с этой мальчиковой доверчивостью! Федьке было немногим более двадцати. Недостаточная арифметика. Всем известно, что только после тридцатника люди не любят тратить время даром и целыми сутками заняты, от греха и от соблазнов подальше. Потому что уже знают: при желании их обмануть очень легко. Надо всего лишь пригласить на концерт Агузаровой.

Правильную точку нащупал гад: не «Аврора» и не Эрмитаж, а концерт великой Жанны.

Федор любил ее преданно, с оттенком восторженного эротизма, и был отчаянным пропагандистом своей любимицы. Он начал бывать наездами в Питере. Гостеприимного доброжелателя стал жалеть. Какой-то он был неприкаянный, слегка нелепый в своем жлобстве с потугами на романтику. Его было жаль. Впрочем, Анна могла лишь предполагать, как все происходило, не лезть же к Федьке с расспросами. Хотя, что греха таить, пыталась! Надо же было реставрировать прошлое, чтобы понять корни проблемы. Чтобы разобраться, почему у Федьки не срастается с подругами – а он многим нравился… И зачем ему понадобилась недосягаемая и шикарная Диана Смолина, жена хозяина тира? К чему создавать своим чувствам непреодолимые преграды, когда есть вполне осуществимые варианты? Чтобы все отстали: ах, у него такая сложная «неразделенка», и поэтому толком нет подруги?.. А Федор лишь оправдывался, что опасается женщин, активно выражающих готовность.

Может быть, и так. Но Диана – это уж слишком. К счастью, она «длилась» недолго. И то, похоже, была срежиссирована Фединым злым гением, дружком, соблазнителем за счет Агузаровой. Именно он любил захаживать в этот тир, а Федя тащился с ним как наипервейший наперсник. К злому гению к тому времени приклеилось прозвище-эвфемизм Кузен. Его придумала Анжелика. Она первая начала догадываться о характере непростой дружбы. Но молчала, потому что думала, что вокруг нее не дураки и тоже догадываются. Но Анна оказалась дурой. Она, как и Федя в свое время, принимала все скабрезности за дань времени. И, как всегда, смехотворно полагала, что никакого гомосексуализма не бывает, тем более так близко от нее. Это ж Федька, друг ситный, а не Элтон Джон.

А меж тем Кузен с того момента, как Федя перебрался в Питер, свое плотное влияние усиливал. Анну и Анжелику он невзлюбил сразу, потому как нечего отираться вокруг его Феди особам женского пола. Мол, знаем мы этих друзей с жадными матками наперевес! А вот Диана, «не выражающая готовности», куда как безопаснее. Ее-то Феде не видать как собственных ушей. И все шептания на ее счет Кузена ничуть не трогали. Даже наоборот – он как будто сочувствовал.

Право слово, что за чел… Странный и мрачный. Лицо у него – словно нервозный художник-перфекционист писал маслом. Но портрет мастера не удовлетворял, и он перерисовывал без счета. Наконец вспылил и в гневе замалевал черты, а успокоившись, поверх мазни «нацепил» очки. Вот, дескать, и я умею не хуже Магритта. Поэтому примет у Кузена не было, кроме очков. А их он часто снимал, терял и менял. У него был совсем маленький «минус», так что носил он свой аксессуар не по медицинским показаниям. Да хотя бы чтоб с обоями не сливаться!

Кроме Феди Кузена еще жалела Екатерина. Нет, вовсе не потому, что в один день с ним родилась. Екатерина смотрела на людей вселенски. Она Бога лучше понимала, чем Аня с Анжеликой. И у нее была своя версия происходящего. Особенно когда в жизни Федора появилась прочная и взаимная привязанность к Соне-белошвейке – прозвища, данные Анжеликой, всегда приклеивались плотно и сидели на персонаже как влитые. Соня и вправду рукодельничала, оканчивала текстильное училище и мечтала продолжить образование с похвальными дизайнерскими амбициями. Но скоро всем друзьям, с матками и без оных, стало не до смеха и не до амбиций. Потому что Кузен наложил на Федечкины «натуральные» пристрастия жестокое вето. Пришлось тому бегать к белошвейке тайком, как Арамису. Хотя у мушкетера были экзистенциальные трудности иного рода.

Но шила в мешке не утаишь. Пришли трудные времена. Федю выселили из съемной комнаты. Пришлось временно переселиться к Кузену, да так и остаться у него на многие годы. Под неусыпным оком Большого брата, точнее, Большого Кузена любовь не скроешь, в общаге у зазнобы не заночуешь. И однажды прелюбодея настигла кара. Кузен его избил и отобрал одежду. Справедливости ради стоит сказать, что силы были вопиюще не равны. Федин дружок был на две весовые категории мощнее. К тому же он был запойный, и водка будила необходимый для расправы адреналин. Человеку Фединой комплекции такого типа в одиночку не одолеть. Разве что он Брюс Ли-Уиллис какой-нибудь совокупный.

Вопиющее и кошмарное избиение случилось, когда Анна давно и плотно жила в Москве. Единственный, кто был готов нанести ответный нокаут и вырвать Федьку из лап «гомосекшн революшн», – конечно, Вадим. Во всем Питере не нашлось… Но и Вадим, хоть и любил поиграть мускулами, тоже понимал, что на тех, других, брегах нельзя рубить с плеча – увязнешь. И к тому же Екатерина все примиряюще объясняла.

– Феде нужен Кузен больше, чем белошвейка. Неужели вам, заступничкам, непонятно… А вот когда перевесит другая чаша весов, Федя сам уйдет. Оставьте человека в покое.

«Оставьте Габсбурга попам!» – кричали Парацельсу, когда он появился при дворе и вылечил-таки умирающего монарха плесенью, соскобленной со стен склепа. Не отдал августейшего в лапы преподобным, опробовав на доходяге прадедушку пенициллина. Анна тоже с азартом лезла не в свое дело, но с меньшим успехом. Сначала стань Парацельсом, а потом залупайся! Словечко из диких времен торговли шампунями на проспекте Ветеранов, так что в экстренные моменты употребляемое. Но ведь пока Анна доучится до волшебника, Федор, умничка-лапочка-интеллигент, окончательно превратится в потрепанную тапетку! Хоть Катерина и утверждает, что у Кузена не животная, а трансцендентальная ревность, он обижен корявым скупым детством, он хочет снова прожить его, но уже как следует, по-подростковому кровожадно и неистово, и мучить Федьку, как младшего брата или как… кошечку, которых ему недоставало когда-то. Короче, дело не в анусе, а в тонусе, и никаких позорных сношений нет, а вместо них – глубинное эмоциональное порабощение, подкрепленное вполне материальными тремя китами, имя которым – всем трем! – квартирный вопрос. Феде негде жить. А с Кузеном Федя в складчину купил стиральную машину. А что есть у белошвейки?

Патриархальный постулат о мужчине-добытчике, который сам платит за квартиру и даже – с ума сойти! – на свои кровные покупает бытовые приборы, а не пристраивается к чьим-то, даже не вспоминался. Какие могли быть добытчики в Питере в конце 1998 года, – я вас умоляю! Только Анжелика порой вздыхала о том, что в каждую семью неплохо было бы внедрить наблюдателя ООН. А то потом вечно никому ничего не докажешь…

2. Совместное предприятие «Гений и злодейство»

Случилось чудо невероятное: рассказы братьев Радельниковых приняли! Однажды в телефонной трубке раздался жизнерадостный баритон журнального редактора – и душа запела осанну.

– Только давайте не будем грешить против истины и подпишем тексты вашим именем, – потребовал насмешник. – Никаких братьев не существует, я правильно понял?

– Правильно. Правильно! – заторопилась Анна, без смущения ликуя.

Не ломаться же теперь. Выходит, женская проза – как старая засахарившаяся сгущенка в холодильнике. С голодухи и она душевно идет с растворимым кофе, который обильно пьют в редакциях пыльных, толстых, одышливых, больных диабетом и гипертонией журналов. Увядают, курилки, но не сдаются, обещая по капле выдавливать из себя литературное золото партии. Странно и удивительно мечтать в них напечататься, но Анна сразу пресекла в себе всякий ложный стыд. Сюда хотя бы пускали таких Ломоносовых – Тарковских с пакетиком прозы, как она… А в новых, мускулистых, прогрессивных, с зубами из заморского фарфора действовал загадочный фейсконтроль. Временами публиковали кого-то стоящего, как ревниво замечала Анна. Но к ней это не относилось, она так и не прорубила модную фишку, не поняла, что важнее – красиво изложить или одеться. Свой стиль она определяла как «вышла на минутку, или Мэрил Стрип на отдыхе». Невеликая хитрость: напялить добротный секонд-хенд с вкраплениями распродаж. А потом убедить себя (убежденность – самый важный элемент гардероба!), что в доме полным-полно от-кутюр, но «я-то Мэрил Стрип на отдыхе, вышла за хлебом в качественной и потертой джинсе и слегка великоватом кашемире, и в этом мое антиснобское величие!».

Особый и необходимый дар – прыгать из грязи в князи. Литературных князей без грязи не бывает, они рождаются в ней, как Афродита в пене. Памятуя об этой закономерности, Анна довольствовалась местами, где пьют так называемый растворимый кофе из жестяных баночек. Еще там пьют трогательное густое какао, воображая, что это и есть горячий шоколад, пьют чай, но стыдятся этого, пьют портвейн и мадеру (без них не бывает литературы, доказано классиками!), пьют коньяк, иногда даже аутентично армянский, пьют джин, виски, абсент, «Мерло» – да и водку с пивом, конечно, никто не отменял. В общем, пьют всё, потому что жрать особо нечего.

И там, в этих странных местах, иногда встречались чудные, дивные и добрейшие люди. Более того – энтузиасты, превращавшие вверенную им 250-страничную макулатуру в достойное чтиво. С одним из них Анна была знакома. Встретился этот светоч в конце извилистого туннеля, в котором пришлось блуждать, не подозревая, предусмотрен ли финиш. Это была черная полоса улучшенной планировки – дьявол давно овладел риелтерской терминологией. Полоса последовала после нежданной удачи с выдуманными братьями Радельниковыми. Первая удача, как известно, коварна своими последствиями. Первый блин должен быть комом. И близкие люди должны сопротивляться твоему занятию – насмехаться, проклинать за то, что подался в богему, в лучшем случае – оставаться равнодушными к твоим опытам. Жесткие условия игры закалят характер, и за стойкость воздастся тебе. Придет Державин и, в гроб сходя, благословит. Сим победиши.

У Анны выходило не по канону. Вадим верил в ее писательство, практически не читая, – хотя от «захарившейся сгущенки» у него была изжога. Но так уж он устроен: его способ любить мир – взращивать непризнанных, удобряя их теплым словом. Выдавать похвалы авансом даже недостойным – дабы поощрить трудное борение с материей. Конечно, что касалось Анны, то для профилактики за щепоткой пряника следовала непропорционально щедрая доза кнута. Но она была по поводу невыполнения на должном уровне прочих обязанностей гейши. Ведь ей предписано не только изящной словесностью пробавляться!

А еще Аню поддерживали трогательными аплодисментами друзья и мама, что совсем смахивало на тепличные условия. И с чего тогда появиться громогласному, спасителю от гонений, долгожданному Державину?! От чего спасать зажравшуюся девицу?

Вот и получалось: «Чё тебе не хватает? У тебя, блин, все есть!» Оно и верно, так и есть, так и есть. Точнее, так оно и было, пока не появился Данила Дмитриевич. Добрый и с виду покладистый, он с первых же дней совместной жизни, – революционных и страшных дней, – отвешивал одну словесную оплеуху за другой. Это была беспорядочная и беспощадная атака на смысл.

– Зачем ты все это пишешь-то? Да еще так долго. Чего там тянуть – сел и написал. Это ж не в шахте работать. Разбаловались… все теперь пишут! Писатели в таком количестве не нужны. Надо их сократить. Оставить только тех, кто писаниной семью кормит. Пускай представят справку о доходах. Нет доходов – меняй профессию. Экономика в основе всего. И сразу столько людей освободится от графоманского невроза! Еще спасибо скажут.

Теперь-то, удалившись от тех термидорианских страстей на расстояние выстрела серебряной пулей, Анна понимала, что с ДД надо было сразу как с болезным. С юнгианским спокойствием. С терапевтической улыбкой медсестры частной швейцарской клиники. Не надо было астматически хватать воздух возмущенно отвисшей челюстью. Спорить и заходиться в рыданиях в ванной комнате со сломанной защелкой, – в это Станиславские не верят! И, главное, не надо было мусолить шекспировский вопрос о том, почему от Данилы Дмитриевича, такого с виду жертвенного, похожего на Николая II без усов, хотелось сбежать обратно в темницу, к распутинским бесчинствам Вадима. Очень вредно изводить и грызть время, мысли и ногти, пытаясь ответить на глупые вопросы. Чтобы они не возникали в голове и не вытягивали энергию с жадностью молодого вампира, надо кое-что усвоить.

Например, что ключевые персонажи всей нашей жизни появляются на сцене одновременно. И первые, и вторые мужья-жены. И старшие, и младшие братья-сестры. Первые и последующие книги. Младенческие складочки и морщины. Каждый из нас – эксперимент Господа нашего. Он помещает своих созданий в разные пробирочки. То в кислотную среду, то в щелочную, то половинку начистит зубной пастой, то полбашки помоет новым шампунем – и смотрит, что будет с человечком. И когда он какую-нибудь Анну выдает замуж за какого-нибудь Вадима, то Боженька прекрасно знает, что потом ему придется подбросить на Анину дорожку какого-нибудь Данилу Дмитриевича. Господь ведь его уже создал, куда ж его теперь девать. А уж что выросло, то выросло. От подмоги рыло воротить грешно. Какой бы она ни была. Подмога, между прочим, кандидат наук. Не действительный тайный советник, конечно, но уж коллежский асессор точно – примерно серединка Табели о рангах.

Роптать не стоит. Всевышний всякий раз хочет как лучше, он пробует – а как без этого изобрести совершенных нас… Он до сих пор создает мир. Точнее, редактирует. Результат будет, только надо подождать – не дольше того, как выходит книга. Полный печатный цикл, включая многолетнее паломничество все с тем же с пакетиком прозы по редакциям, вежливые отказы и мимолетную утреннюю суицидальность, – все это есть грехи по христианским канонам. Данила Дмитриевич приводил в пример иконописцев, которые не ставили своего имени на иконах и за славой не гнались. А Аня, к стыду своему, гналась, – прими, Анжелика, первый пункт исповеди.

Но даже чуткий труженик издательства, ангел небесный, открывший двери ходоку с потным лицом, не сможет поторопить события. Ведь милосердный редактор куда более загружен чтением безвестных мифотворцев, чем редактор отвергающий. Ему надо ознакомиться и утвердить… Космически не скоро рождается плод долгожданный, уязвимый для порчи критиканов и последующего забвения, – книжица со склеенными, как реснички младенца, страницами. Медленно мелет мельница. Быстрее иной раз долететь до Бетельгейзе, – и там, на прекрасной звезде, поведать о домашнем насилии. Которому, кстати, подвергаются отнюдь не только женщины. Все писатели – точно. Человек, пишущий не для продажи, не может не раздражать.

Закономерно, что некоторые ранимые и нестойкие творцы уходят в мир иной, не дождавшись своего склеенного, только что исторгнутого из чрева типографии «младенца». Анна о них читала в причудливой энциклопедии с расплывчатым названием «Русские писатели. Современная эпоха. ХХ век». Издание напомнило Книгу памяти жертв холокоста. Или просто жертв чего бы то ни было: давно известно, что литература крайне вредное и неблагодарное производство. Каких людей загубила! Удачных судеб – процентов пять. Книжицу можно подсовывать в нагрузку к премии «Дебют» – дабы призеры не питали иллюзий о благополучии. В издании встречались, конечно, персонажи-миллионщики по тиражам, урвавшие заслуженного барства. Их надо бы поблагодарить за надежду, вместо того чтобы завистливо шептаться вслед о блате и пронырливости. Хорошо, что хоть кому-то откололись щедроты жизни. Но глаз цеплялся не за них, а за известных лишь в узком кругу, которые срывались с крыш, гибли в автокатастрофах, пали от рук гопников, сами прыгали из окон… А чего стоит «погиб на третьем курсе из-за нелепой случайности»?! И смерть не своя, и жизнь взаймы: мыкались в плену, чалились по зонам, едва выжили детьми в блокаду… «После тюрьмы мать на порог не пустила, пошел работать в шахту…» – и так через одного-двух. Определенно Анна была счастливее, пока не прочитала эти печальные истории.

Но, судя по иным фигурантам, тяга к художественному слову порой вполне совместима с жизнью. Так что в общей трагедии были вкрапления фарса и анахронических безобразий. Скажем, основным литературным достижением писателя Н. явилось то, что он приложил все силы, чтобы в журнале Н.Н. не напечатали роман глыбы русской словесности Н.Н.Н. Так и сказано: «Н. тем и знаменит». Или же сочинительница детских рассказов о природе И.С. Казалось бы, чего тетеньке не сиделось в безмятежной нише. Пиши себе про ежиков и радуйся. Но нет, надо было «сыграть зловещую роль в судьбе знаменитого Ю.Д.». Тема-то старинная: чтобы попасть в историю, достаточно вставлять палки в колеса тому, кто попадет в нее впоследствии. Логика слегка потоньше геростратовской – лаять на слона, пока он еще слоненок. Только вот не все подлецы знают прикуп, растрачивают себя на мелких рыбешек, которые потом не прозвучат. На таких, как Анна, одним словом.

Она не метила в неудачницы, просто поневоле пришлось примерить на себя горькую участь канувших в толщу лет. Тех, о которых было написано кратко: «Выпустил несколько книг скучнейшей прозы», «стихи автора не нашли отклика у читателя» или «издатели не знали, куда девать не раскупленный тираж его книги»… Тут под ребром начинал зудеть вечный вопрос, как правильнее жить: ярко, коротко и кошмарно или так себе серенько, но без потрясений и откликов читателей. Снова Анна тратила время на несуществующие дилеммы, от коих сильно разило советским воспитанием. Обмирала от стыда! Но куда деваться от своих корней: не дано ей было грозовых перевалов Великой Отечественной, не знала она блокадного хлебушка. Все потрясения детства – номерные горшки в шкафу ясельного туалета.

Ан нет! Зато потом неженке в отместку за баловство были даны две эпопеи – Вадим и Данила Дмитриевич. Ее личные войны с Алой розой и с Белой розой. Выходит, есть надежда на то, что из Анны Мельниковой выйдет толк. С другой стороны, нельзя забывать, что и «средние писатели» терпят муки, а холеные потомки, пороха не нюхавшие, выбиваются в дамки. Талант не пропорционален страданиям, его можно получить незаслуженно. Есть такие перцы – им легко пишется, поется, рисуется… они сразу родились в верхних слоях атмосферы. Прелесть их загадки в том, что ее не надо разгадывать, а можно просто любоваться ею. Легкостью тоже можно заразиться. И не мучиться более риторическими глупостями. Впрочем, Анна оправдывала себя тем, что у каждого, даже великого-превеликого, найдется хотя бы один мучительно детский вопрос к бытию. Невозможно все время строить из себя глыбу русской словесности или прогрессивного стилягу-матерщинника, – когда-нибудь непременно обнаружишь на себе воспетое Булгаковым пятно на парусиновых штанах.

Наипервейшие из пятен – испражнения критиков. Впрочем, некоторые перлы настолько цветисты, что могут даже и украсить писательскую одежку. Типа «…уникальная ревизия постмодернистской центонности с крайне нетривиальным использованием интертекстуального инструментария». О как… Подобной конструкцией как ни пытайся – не обидишь. Чтобы такой виртуозный сарказм расчухать, надо самому быть едва ли не доктором филологии. А ведь «писатели – народ темный», как верно подмечено у любимого классика в «Сталкере». Жаль, что и критиков с непосильным интеллектуальным багажом немного. Чтобы жизнь в литературном котле булькала и не давала расслабиться, некоторые из них пишут совершенно обыденные гадости. Оно и понятно – работа такая. Тем не менее Анна нашла повод для расстройства и вдруг тихо разрыдалась – так накатило от несправедливости, пусть и к маститым, и славы хлебнувшим…

Случилось это после очередной Вадюшиной вакханалии, после которой она совершенно выбилась из сил. Уложить буйного пьяницу спать – этому даже жесткая кащенская психиатрия толком не научилась. В бытовых условиях, без подручных средств, исключительно лаской и убеждением – как на медведя с голыми руками. Но Аня насобачилась. Далеко не всегда операции по усмирению проходили успешно. Порою бывала битой. Но чаще просто выслушивала поношения и угрозы. Поначалу помнила, что надо терпеть и слушать. Но простое непротивление злу не прокатывало – необходимо было сразить чем-то неожиданно оптимистичным и свежим. Например, стриптизом. Или мудрыми речами, что сложнее – Вадим был человеком интуитивно эрудированным и фальшь чуял с полтычка. Да и без фальши был параноидально недоверчив, потому и стриптиз оценивал критически. В общем, не будучи вышколенной медсестрой частной швейцарской клиники, Анна рано или поздно срывалась и шла ответным огнем. Это всегда был путь к поражению. Только однажды ощутила боевое превосходство, когда со всей мощью твари божьей, которой вторые сутки не дают спать, обрушила на Вадюшину голову томик Стругацких. То ли оттого, что Вадим нежно чтил этих фантастов, то ли по другой, биохимической, причине, но безобразник затих. Сначала всхлипнул, забормотал что-то обиженно, а потом захрапел, выводя затейливые фиоритуры раненого мамонта. Алкоголики довольно авангардно храпят, в духе Шнитке и Родиона Щедрина.

Нынешней отчаянной ночкой Анна так легко не отделалась. Спасибо еще, что под утро угомонился, а мог бы еще сутки колобродить. Обессилев, Анна ликвидировала кухонный разгром и решила наградить себя за усилия жасминовым чаем с припасенными лакомствами. Тут-то и зачиталась энциклопедическим эпосом, который заботливо приобрел Вадим на книжной барахолке. Вот уж утро подперло бессонной тошнотой, а она все не могла оторваться от драматических писательских судеб. Но сломалась на нескольких вопиющих эпизодах. Прежде всего – с баритоном. Разумеется, с тем самым, который принес Анне первую благую весть, вдоволь насмеявшись над братьями-сиротами с православной фамилией. Он ведь не только заместительствовал в журнальном отделе прозы – он и сам пописывал, как это часто бывает с членами редколлегий и даже королевских академий, памятуя о Перро. О творчестве баритона в последнее время густо писали разные колумнисты. Вадим подначивал смущенную Анну попросить у именитого и даровитого какой-нибудь протекции. Анна старательно набиралась смелости для этакой навязчивости – ведь дядька и так для нее много сделал, не рано ли опять семенить по проторенной дорожке?! А тем временем… писатель пописывает, читатель почитывает, однако… как метко подметил тов. Ленин. Иной, не последний на этой планете, читатель не просто почитывает, зевая, а выдвигает писателя в лонг- и шорт-листы. Похвальный почин, в результате которого самый красивый баритон среди литераторов и лучший литератор среди баритонов получил премию. Настоящую, в виде денег, а не поощрительную, в виде водки и яблока. Такой поворот дела не понравился… отчиму новоявленного лауреата. Невероятно, но анамнез некоторых, вполне зрелых и состоявшихся господ отягощен наличием злобного, по сей день здравствующего отчима! Золушкин сюжет в мужском варианте. Месть завистливого гоблина, который тоже имел касательство к литературе, была незатейлива – тиснул рецензию-пасквиль в замшелой газетенке, которую никто не читал, и только заботливый составитель энциклопедии приберег цитату из нее для кучности. Но Анну поразило, что злопыхатель в начале отповеди выставляет напоказ степень своего сомнительного родства: дескать, смотрите, что пасынок мой вытворяет!

Непостижимая логика старого литературного маразматика… Хотя мало-мальски грамотный пиарщик счел бы это нормальным «продвижением товара на рынок»: чудовищный отчим поневоле рождает симпатию к пасынку. Тем более пасынку юморному, обаятельному – да еще баритону! От поклонниц наверняка отбоя нет… Впрочем, на тот момент пиар был для Анны чем-то мифическим, вроде клонированной овечки или изучения английского языка во сне.

Следующим потрясением стали нападки на детского писателя А.А., взрастившего миллионы отроков, – можно сказать, классика… Когда-то он скрасил Анютины дни в детской больнице. Томик повестей одновременно увлек, полоснул душу, рассмешил и утешил – а что еще нужно… и кто еще так может? Руки прочь от А.А., старые литературные стервятники, обвиняющие его в малодушии и податливости! Сами валите на баррикады и бронепоезда, а тот, кто умеет писать, – пусть пишет, даже если он давно живет в Израиле (что он там делает?) и его настоящая фамилия Перельмутер.

А потом Анна и вовсе потекла ручьем. От чувств-с! Оттого, что одного лауреата госпремий и всяческих регалий чуть было не расстреляли в 1942 году в двухлетнем возрасте. Уже было зарывать в общую яму стали, а мать его, будучи в тифозном бреду, вырвалась из рук увещевателей, прибежала к братской могиле и свое дите не дала закопать заживо. Маме тоже нужно было дать премию – за героическую интуицию. Давно пора учредить такую награду для тех, кто спасает и нянчится. И не только по количественному принципу матери-героини – скольких вырастила, но и по качественному – кого вырастила…

И с кем мучилась – тоже важно. Женам порой не меньше достается. Не все из них зарятся на наследство или топорами исподтишка лупят. Кто-то вместо топора использует щадящих Стругацких… и Анна всплакнула, теперь уж о себе, а потом снова – о ближних и дальних, потом снова о себе и далее – везде. Ничего не поделать, таков народный характер, все по песне: сначала я тебя, потом ты меня, потом снова я, потом снова ты… Слезы капали на энциклопедию – неисчерпаемый источник познания! – и чуть было не смыли краткую справку о мужественном и молодом почти что Хемингуэе, пережившем среднеазиатский кошмар срочной службы и написавшем роман о мытарствах. А некий критик-эпигон о нем обмолвился: ах, дескать, пафос понятен и кровью писан, но все равно неинтересно… Сволочь ты штатская, как же у тебя язык поворачивается! Солдатиков-то хоть не трогай, если сам отмазался и теплое местечко нашел… А даже если б ты и загремел в армию, все равно такие как ты… в общем, не берут таких в космонавты! Разгневалась Анна с устатку. Сама себе удивилась. Видела этого критика единственный раз по телевизору. Малахольный, уравновешенный, немногословный. Анжелика, например, смогла бы его полюбить – ей нравятся тугодумы. Хоть, право, это излишние порывы!

Накалилась Анна до предела и уже сама себе напоминала бабушку на красно-коричневом митинге. Хорошо, что от самобичевания ее спас нежданный телефонный звонок. Объявился тот, кто лет десять уже был недоступен. Связь с ним была односторонней: он звонит, а ему – нельзя. Таков негласный уговор неведомых сил, от которого можно сойти с ума. Бывало, сидишь, поджав ноги в кресле эпохи зрелого Брежнева, как нынче Анна, переживаешь за судьбы горемычные, а тут в телефоне бодрый вопль:

– Вонг Кар-вай, Вонг Кар-вай, кого хочешь – выбирай!

Это Паша Вепс выходит на миротворческую тропу. И его сразу можно завалить вопросами насущными и праздными, экзистенциальными и эзотерическими, и он будет охотно и пространно отвечать, как депутат накануне выборов в Думу. Только по-честному! Насколько это возможно.

– …И скажи мне теперь, Паша, после всего мною прочитанного, существует ли ответ на вопрос: отделимы ли тексты от тела?

Паша подумал-подумал и ответствует:

– Нет, душенька. Тексты – плоть и кровь моя. Любишь меня – люби и их. А не любишь… – Паша шумно набрал в легкие воздуха…

– Поняла, поняла! – поспешила опередить его Анна. – Вонг Кар-вай, Вонг Карвай, кого хочешь – выбирай!.. Кстати, у меня есть невкусный торт. Заходи на огонек.

– Только если невкусный!

Паша Вепс следил за фигурой, то есть за маслами и намеком на то, что буйное воображение могло бы назвать пивным брюшком. И одновременно Паша был гурманом, который тем не менее мечтает казаться суровым и неприхотливым. Настоящим диким вепсом из финно-угорского племени, коренным жителем Ингерманландии, где был построен Питер, Город-Спас-на-Крови-Вопреки-и-на-Радость. Паша и был вепсом по родословной, но, видать, модифицировал предков в своем лице. А лицо у него было неповторимое и пятиугольное, с улыбкой задиры. Впрочем, тролли и викинги непредсказуемы во всем, включая гастрономию. Таков и Павел. Широта его пристрастий необыкновенна – как вокальный диапазон у мировой оперной дивы. Скажем, у Марии Каллас. Хотя вот ее как раз Вепс не то чтобы не любил – жалел. Страдала она много и голос погубила, потому что села на диету и похудела. Нельзя земной женщине доверять такой голос. Нельзя земной женщине доверять талант. Непосильная это ноша… женщине нужно не крест нести – а так, крестик, иначе пропадет. Экий вздор, однако! И все же так оно и есть, так и есть…

Паша Вепс умудрялся жить и в Питере, и в Москве. Дружить и с Вадимом, и с Данилой Дмитриевичем. Когда Анна металась между ними, а после варфоломеевской ночи ушла к Даниле, Паша Вепс был единственным, кто признал молодую республику в виде нового союза, но при этом еще и усмирял Вадюшу. Тот обращался в полыхающую боеголовку и готовился к священной войне. Анна бежала по горящему мосту, а Вепс в это время раскуривал сигару в клубе «Курвуазье» и вел неспешную беседу с Дианой Смолиной. Отдыхал от миротворческой миссии. Диана, давняя любовь Федора, всплыла, как статуя-поплавок, на жизненном пути Вепса, сначала немного закрутила с ним, покрутила-покрутила, а потом наняла охранником в свою фирму. Да, с тех пор, как эта женщина с безупречно вздернутым носиком, дама доброжелательная и шутливая, состояла в браке с директором тира, – с той поры много воды утекло. И Федечка о ней давно забыл, и Диана тем временем сменила четвертого мужа. Но она, несмотря на породу, была совсем не роковой и не спесивой. Она меняла мужей не как перчатки – не цинично и пренебрежительно. Она меняла их внимательно, сочувственно и вдумчиво. Никогда ни о ком не вспоминала с надрывом – ни хорошо, ни плохо, только нейтрально-рационально, вроде «когда мы жили с Аркашей, я увлеклась йогой». Так владелец агентства недвижимости, человек стреляный и ушлый, вспоминает о собственных квартирах, рассуждая о достоинствах и недостатках каждой спокойно, без придыханий.

Еще одну особенность Дианы подметил в свое время Кузен. Иногда в компаниях он мог развеселиться, чем несказанно угнетал окружающих. Веселье у Кузена выходило корявое. И вот в кумаре и вскриках всплыла в разговоре Диана – как всегда словно совершенная статуя-поплавок.

– У нее попа и грудь совершенно одинаковые, – вдруг резюмировал Кузен. – Абсолютно! У меня глаз-ватерпас. – И тихо рассмеялся.

– А на ощупь? – попросил уточнить кто-то.

Кузен, расчувствовавшись, не ответил. И было совершенно непонятно, что у него за чувства. Он был, конечно, сомнительным ценителем женщин. И тем не менее всем присутствующим запомнились его «замеры». С тех пор при случайных встречах с Дианой любопытствующие, вне зависимости от пола и воспитания, не могли сдержаться и украдкой оглядывали ее с двух сторон. Быть может, загадка уравновешенности некоторых персон, плывущих по жизни с достоинством статуй, заключается в физических пропорциях?

Так или иначе, но релаксирующее рандеву в «Курвуазье» с нечеловечески пропорциональной особой заставило Пашу Вепса вспомнить… об энциклопедии, так сложно пережитой Анной. Потому что нынешний муж Дианы Смолиной был писателем, которому в этом томе была посвящена обширная статеища. О нем писали, что его последний роман «неприятно удивил навязчивыми мотивами инцеста и полового неистовства героев». Диана этому по-детски радовалась. И Вепсу ничего не оставалось, как с ней согласиться: действительно, после таких слов хочется немедленно «неприятно удивиться» вслед за рецензентом. Тут, в сигарном дыму и к слову, он и походатайствовал за старую подругу Анну. Обрисовал несомненное литературное дарование, столь никчемное сейчас, когда неистовствуют инцесты… Естественно, о горящих мостах он не упоминал – не тот случай, когда можно бить на жалость. Это как у знакомого олигарха клянчить сотню баксов. Диана, как выяснилось, совсем не помнила Анну, но вальяжно упомянула об одном своеобразном субъекте, который может помочь сделать литературное имя. И даже поведала, кому он это имя сделал, только – тс-с-с! Потому что никто не знает, что он берет взамен своей услуги. А те, кто знает, не говорят. Не деньги! В том и изюминка.

– Душу, Дианка, душу, – качал головой Паша и подливал захмелевшей Диане коньячка из своей уютной коричневой фляжки. – Ну не тела же сморщенные писательские! Хотя… есть вполне ничего себе.

А Диана уже соскочила с крючка темы и ностальгировала про редакцию на Обводном, куда ее однажды пригласили и где с ней наперебой заигрывали водители.

– Зачем здесь столько водителей? Подарите и мне парочку, – кокетничала Смолина.

Не можем, говорили ей, здесь у нас контора-то посерьезнее рогов и копыт газетных. Газетка-то так, баловство нашего генерального, который ниточки на самый верх в пятерне держит. Сюда не суйся. Хотя… не берите в голову, прекрасная панна, здесь банальное совместное предприятие.

– Совместное предприятие кого с кем? Гения и злодейства?

Примерно так. А телефон загадочного субъекта Вепс у Дианы выудил. На всякий случай.

3. Жесть

Вепс понимал, почему Анна ушла от Вадима к Даниле Дмитриевичу. Вепс видел Анну со свежеоплывшим подбитым глазом – это убедительнее шума и ярости, и даже статей в «Нью-Йорк таймс». Где-то на коварной подкорке даже самые сочувствующие и сострадательные из человеческого племени пока не увидят – не верят. Посему все близкие, кроме Паши, об Анином сокрушительном разводе нехорошо молчали. С обидной озадаченностью. Одна Анжелика молчала понимающе. Она – друг, к тому же нельзя сбрасывать со счетов жертвенную службу в «Бетельгейзе». Но и ей требовался анамнез, предыстория и все-все пыльные забытые детали. Анна их тщательно собирала в рундуках памяти, а если надо было срочно срываться с насиженных съемных мест, то пихала в пакетик с прозой – только уже пакетик мысленный. Проза сминалась и жалобно пищала. И все никак было не довезти эти сокровища с раскопок жизни до метафизической кухни. И потому исповедь получалась рваная, клочкообразная и дистанционная – посредством ненадежной связи. А далеко не все события, даже ярчайшие и переворотные, – телефоногеничны. Электронной эпистоле тоже не всегда доверишься – не хранит свежесть ран. В результате Анна привыкала безмолвствовать и копить. Писать, а не говорить. А написанное когда еще прочтут, да и прочтут ли? Кто ж читает собственных друзей, даже если они не какие-нибудь Радельниковы, но Гонкуры или Бронте?! Редкие птицы ценных пород читают. Кстати, Анжела к ним принадлежала и прочла бы без зубоскальства. Но ведь написанное надо еще и издать, а на это, как уже известно из писательской энциклопедии, иной раз и жизни едва хватает. Так что «редкая птица» оставалась в запущенном неведении. Прости, Анжелика!

Хотя и к лучшему. Таких, как она, нельзя перегружать дурными вестями. Если они не могут ничем помочь, их душа изнемогает от оборотов вхолостую. Когда Анжела слышала крик отчаяния, ей непременно нужно было действовать. Иначе – асфиксия от невозможности. Не молчание, а немая агония. И далее – психосоматические боли различной степени тяжести. Острая непроходимость благих намерений.

Далеко не случайно в ее имени задействован ангел. На сей раз банальная параллель правдива, подружка у Анны – хранитель и оберег не по характеру и не по экстерьеру: никакой кучерявой херувимости в облике! Она ангел по нечаянно обретенному призванию. У ангелов все серьезнее, чем у врачей: не смог выручить страждущего – значит, снимай погоны. Ты уже не ангел и сгоришь в очистительной геенне. Позор – допустить такое, если тебе доверились однажды. Наградили, не глядя, ролью, от которой не отказываются. Анжи рассказала об этом Анне в один из вечеров, когда распахни любую дверь – и тебя ждут. Момент волшебный, ошеломительный и неподвластный меркантильным устремлениям. Ведь успеваешь открыть всего лишь одну дверь, первую попавшуюся, а не Ту Самую, для каждого свою… Но даже вера задним числом в то, что мог бы словить невероятную удачу, если б загодя предупредили о великом шансе, – даже простая вера в то, что неуловимое возможно! – давала живительный и чудный прилив благодарности миру. Так бывает в сентябре, когда то самое солнце, которое как женщина после тридцати… Но даже солнцу полагаются исключения. В такие дни оно теряет время даром и совершенно не знает, чего хочет. Разве что пообещать вслед за гениальным шестнадцатилетним балбесом Пресли: все в порядке, мама. Во всяком случае – пока.

Анна восхитилась: мы в лучшем месте и в лучшее время! Анжелика, однако, возразила: мол, да, теперь лишь Питер… но только теперь, когда исчез ее родной город. То был рай не умышленный, а естественно произрастающий. Не северный, а южный. Его уже не повторить. Лучше этого города нет и не будет. И даже произносить всуе его имя теперь не имеет смысла. Его название умерло, вместо него – фонетическая мумия, всего лишь эхо оскверненной сказки. Нет, не стоит даже сотрясать воздух наболевшей вибрацией – этим словом теперь называется совсем другой город… Анна знала страшную историю мельком и не любопытствовала лишний раз. Анжелику изредка прорывало саму, и она рассказывала о том, как появился у нее навязчивый страх, что может подойти неслышно сзади кто-то, обхватить левой рукой, а правой разрезать молочную железу. Почему? Никто не знает. Наверное, что-то слышала во время дней погромов, хотя слово «погром» появилось в сознании позже. Отец Анжелики к тому времени уже умер. Он был намного старше мамы, он был ироничен и мудр. Зашла речь однажды о межконфессиональной неприязни – дети и не поняли, о чем, собственно, он. Какие-такие погромы? Папа замялся и свел все к чистой политике, что вовсе для отроков пустой звук. Резюмировал родитель примирительно: ежели какая заваруха, то всем достанется. Называется «конец света». Много лет Анжелика ломала голову, как бы объяснил произошедшее отец, если бы все это увидел. Он, как ученый с нежной специализацией «теплофизик», всему находил щадящую трактовку.

И вот та ночь… от соседей напротив послышался вскрик. Мама Анжелы была женщиной взрывной и любвеобильной, но чтобы настолько – этого младшая дочь не предполагала. Старшие дети – сестра и брат, – созревшие птицы, упорхнули из гнезда, учились в столице, у брата уже была семья. А мама все не верила, что надо уезжать. Во-первых, им нечего бояться национальных чисток. Во-вторых, ну не может же быть… Годы спустя просто не верится, сколько людей погибло из-за этого «не может быть». И вот у соседей началось. Соседи в райском городе – это та же родня. Но многие квартиры уже пустовали. Мать вдруг зачем-то схватила папину куртку – ее было решено так и оставить на вешалке, на память, – и с участившимся дыханием вдруг выбежала на лестницу. Анжелика осталась смотреть телик, там показывали смешной грузинский фильм по сценарию Резо Габриадзе. Очень не хотелось от него отрываться. «Мам, ты куда? Ма-а-ам… Мама!» Анжелика злилась на тапки – залезла на диван с ногами, а в тесные шлепанцы с орнаментом теперь не втиснуться. Они давно маловаты, но это подарок отца, тоже память, теперь потерянная… Может, никуда не бежать? Но опять крики. Кажется, уже мамины. Что-то про Мадонну. Господи, что происходит?

Происходила смерть. Соседская дверь напротив висит на одной петле. Толпа, вопли, мама продирается сквозь черные повязки. Запомнилось, что у некоторых были такие на головах. Мама надрывно выкрикивает чьи-то имена. Чьи?! На полу кровь, но до Анжелики все дошло только потом. В тот момент она была любопытным зверьком, всем телом обращенным в погоню. Почему-то знала точно: надо юркнуть вслед за мамочкой, которая сошла с ума и вопит, что у соседей застряли чужие дети. Дети Мадонны. Ну конечно, Мадонна – это имя соседки с третьего этажа, но она тут при чем? И почему ее дети должны быть тут? На все вопросы был вполне логичный ответ, но ведь до сей поры в этом городе ребятня делилась разве что на темненьких, рыженьких и русых. Национальностей было слишком много – всех не упомнить.

Следующую сцену Анжелика изо всех сил старалась забыть. Изо всех сил проскакивала на следующий кадр, когда мама рванула к детской кроватке, где спал годовалый ребенок, и с какой-то пастушьей сноровкой подбросила его, одновременно обернув папиной курткой. Получился живой тюк – осталось вскинуть его на плечо, словно барашка. Потом и маму с живым грузом, и Анжелу отнесло к стене, и слышен был только сиплый шепот в ухо: «Хватай его!» Потом толчок – и Анжелика рухнула сквозь стену. Ковер прикрывал вход в другую комнату. В ней сидел мальчонка постарше, года три ему, кажется. Теперь его не скрыть от мрази с ножами. Анжи наконец поняла, что его-то и надо хватать. Накрыв собой ребенка, – молчал ведь, умничка, – она замотала его собственным халатом, слилась с ним телом, стала толстая, неповоротливая, бежать теперь невозможно! От ужаса тоже принялась вопить: «Мадонна, Мадонна!» И Мадонна услышала их. Нет, не персидская красавица с третьего этажа, а Та, другая… Пока хозяйка дома оседала в углу, а толпа убивала отца младенцев, Анжелика с отчаянной, стремительно седеющей матушкой и детьми прорвались к выходу. Вбежав к себе, мать долго не могла запереть второй замок, которым сто лет не пользовались. Он был не нужен до сей поры – не от кого было прятаться…

Когда все было позади, с мамой стало худо. Она долго сипло рыдала, обнимала Анжелику и повторяла: «Ты наш ангел, ангел, ты ангел, ты спасла нас…» Анжела беспомощно гладила мать по голове, пытаясь перекричать ее: «Да при чем тут я? Я же ничего не сделала, это все ты, мама…» А мама ей вдруг совершенно трезво ответила: «Не кричи, детей напугаешь».

– Откуда ты знала, что за ковром второго ребенка спрятали?

– Но я же помню, что у них еще мальчик. И мне ли не знать, что за ковром еще комната, я планировку знаю как облупленную. Ты же помнишь тетю Нину, которая тут жила с сыновьями… такие люди хорошие!

– Их помню, а планировку не особенно. Я бы не сообразила. Мам, ты… так быстро сообразила выдать мальцов за детей Мадонны! Неужели если бы… детей тоже…

– И нас тоже. И нас.

И с незнакомым горестным шепотом уткнула лицо в платок. Семья напротив вселилась сюда не так давно. Родня тети Нины, с которой родители Анжелики успели сдружиться накрепко и писали им письма в другой город… Кажется, только под утро, после всех слез, прибежала Мадонна-соседка и шептала, что надо немедленно уезжать. И забрала своих названых детей, и дала Анжелике полшоколадки. Потому что начались новые слезы. Взрослая девочка, крупный молоденький ангел еще со щенячьей подростковой полнотой, совсем не хотела никуда уезжать. Что за вздор! Нет, она, конечно, собиралась поступать летом на питерский филфак, но родные места сдавать без боя не собиралась. И кому – шайке в черных повязках?! И с какой стати, мама?! Анжелика по молодости быстро исторгла кошмар из визуальной памяти. С возрастом он вернулся со всеми невыносимыми кадрами, но сразу после казался наваждением.

– Мама, ведь нас гораздо больше, чем их!

– Воюют не числом, а умением.

Нас – то есть тех, кто не пойдет убивать. Тех, кто прятал. Тех, кто хотя бы не болтал лишнего. Тех, чьи дети не знали, что писать в пятой графе, – в раю ее и быть не может… Конечно, нас было больше. Почти все мы уехали из лучшего города на земле. С тех пор Анжелика запирала все замки. И в невыносимую минуту заворачивалась в папину куртку и шептала: «Мадонна, Мадонна». Почти «Авессалом, Авессалом». Ей уже никуда было не деться от запыленных белых крыльев. С годами отощала, жирок сошел вовсе, но оставалась крупной красивой птицей, и миссию, принятую в страшный день, никто не отменял.

Впрочем, мама просила ее не откровенничать о драме с чужими. Матушка, желая вырезать невыносимую часть прошлого как опухоль, стала недоверчива и скрытна, особенно к бывшим землякам. С водой выплескивала и ребенка – на всякий пожарный удалила вместе с опухолью много здоровой ткани. Вынесла рай за скобки.

Чего не скажешь о дочке – та мечтала найти попутчика-земляка, чтобы съездить на могилу отца. И однажды такой смельчак нашелся – тоже из «райских», из возросших на родном песчаном берегу. Он сохранил его на холстах и акварелях, в которые Анжелика немедленно влюбилась. С ним, сердечным, правда, никуда съездить не удалось, зато прожили вместе два с половиной года. Мама была готова костьми лечь, чтобы разорвать, аннулировать, изничтожить опасную любовь. Она даже ничего не говорила, только смотрела так, будто сейчас ее настигнет кара за спасенных пацанов и она получит свое перо в подреберье. Паранойя на склоне лет не поддается лечению. Наивная Анжелика, пользуясь тем, что родительница жила с семьей брата в дальнем городке Ленинградской области, пыталась инсценировать окончательный разрыв с неблагонадежным типом. Бесконечный двухгодичный разрыв. Нелепо и печально: парень-то никак не мог взять в толк, что ему инкриминируют. Он вообще не про это – художник, реставратор, творец… Он, конечно, был одним из нас, но теперь-то пятую графу, – которая исчезла из анкет, но с физиономий никуда не делась, – разглядывали куда как пристальнее… И его несостоявшаяся теща навсегда поставила свой бронепоезд впереди всех скорых и пассажирских. Она означенную графу теперь бдила даже в дружественном лагере и, конечно, нацистом оказалась неумелым.

Ладно, дело прошлое. Но по прошествии всех прошлых дел Анжелика осталась верна призванию. И теперь понимала даже то, что своя «Бетельгейзе» нужна и мужчинам, которые тоже терпят домашнее насилие. Она понимала всех, вне зависимости от граф. Такую ширь и глубь сложно вынести даже крупной птице. Потому она и молчала в телефонную трубку – но молчала наполненно, напряженно и осмысленно.

Что она могла сделать, получив «ориентировку»? Только сочувствовать, понимая, как мучительно терять насиженных покровителей, не имея новых. А мужчина, с ее точки зрения, – всегда покровитель, иначе союз невозможен. Каждый в чем-то консерватор: Анна не верила в гомосексуалистов, Анжелика – в рафинированное равенство полов и раздельный семейный бюджет. Вадима она, во-первых, боялась, во-вторых, считала надежным мужчиной, в-третьих, жалела, в-четвертых, ценила как неисчерпаемую мишень для иронических импровизаций. Это вполне сочетается на евразийском пространстве – сколько бы автоматическая компьютерная орфография ни сигналила о перегруженной пунктуации этого предложения! Десять лет бок о бок с таким типом сравнимы, пожалуй, с небольшим погромом, когда все остались живы, но клок из души вырван, и, как говорила одесская знакомая Фаины Раневской, «эта революция таки стоила мне полздоровья»… Впрочем, неприятно признавать, но при всех безобразиях Вадим умудрялся быть покровителем. А интеллигент Данила Дмитриевич – нет. Совсем не тянул! И признавать это было куда неприятнее. Выходит, Анна ошиблась, поменяв сильную особь на слабую? Отчаянный вопрос, который с надрывом хотелось предъявить всем скептикам! Анжелика объясняла, что ответят «да» только особи коммерческих форматов, которые в качестве угощения подают горку сухофруктов и живут в сталинских квартирах, доставшихся от бабушек. Особи, которые пороха не нюхали. А уж она, Анжелика, которая знает, что такое быть изгнанной из рая, все понимает. Но сказать ничего не может! Ей надо подумать. А пока… «Анюта, есть комната в Питере на Сенной, может, в ней пересидеть?»

Спасибо, маркиза ангелов. Тебе просто сразу не понравился словесный портрет Данилы Дмитриевича. Один раз услышать – и сто лет не видеть. Звериная интуиция.

Анну познакомил с Данилой, конечно, Вадим. Раз уж второй – следствие первого, так ему и начинать. Знакомство прошло в атмосфере сонного штиля, опасность которого осознается много позже. Уж лучше пусть сразу пронзят нутро гром и молнии, и встреча получит моментальный статус роковой и безжалостной. Потом – любовная агония, наваждение, грех, покаяние, возвращение в лоно семьи и, может, даже церкви. Обычная поправимая история, хотя и у нее бывают разные категории сложности и последствий, как у пожаров или катастроф. Но трамплин постепенного нарастания интереса – он самый сложный, потому как таит в себе высокую вероятность необратимости. Бывает, все и обойдется, симпатия останется на неосознанных слоях, получит легальный выход в чинном приятельстве и совместных прогулках по Ботаническому саду – а то и на Гарри Гродберга в Зал Чайковского. Какая благодать – не переступить эту грань!

Но мучиться потом несбывшимся?! Увы, не наш диагноз. Данила Дмитриевич увлек шелестящим говорливым спокойствием. Чем, кстати, умиротворял даже Вадима, что мало кому удавалось. Он не спорил и не возмущался безобразиям, он только смиренно ссылался на святое: «Вадик, не ругайся в Рождество, тебя Бог накажет». И Вадим на время становился напряженно-задумчивым. «Вот оно как!» – брала на заметку Анна. Но в ее устах смиренный упрек не имел силы – ведь сама некрещеная. Да и Данила Дмитриевич не всякий раз был услышан, чаще был бит изощренной отповедью со ссылкой на Вадюшиного крестного отца (ох и широких взглядов господин!).

Данила, упругий и скользкий, как сама истина, мирно переводил тему в иное русло. Не обижался, не отрицал и не отказывался от угощений. Вадим угощал с кавказской настойчивостью: кем-кем, а жадиной он не был. Конечно, при этом приходилось терпеть его диктатуру. Однако… Данила как будто все сносил велеречиво и смешливо, словно все вокруг не всерьез и драки с гопниками за соседним столом ни при каких обстоятельствах не будет. Для Анны с растянутыми мышцами-связками тела и риторического аппарата – от постоянной необходимости удерживать своего бедолагу от эксцессов – это было в новинку.

Случались, конечно, на ее пути мудрые равнодушные советы: мол, пусть себе Вадюша носится в ночи, ищет приключений себе на макушку, а ты спокойно спать ложись. Ну поколотят, ну ввяжется, ну пролетит… так он же, мятежный, сам просит бури. Сколько можно бегать за страшным небритым мужиком и ловить его над пропастями во ржи! Тем более что он совсем над другими пропастями, куда Анне путь заказан и о которых она своими куриными мозгами даже не догадывается и с крыльями куриными никогда не долетит (это уже от Вадима получала, когда ему надоедала вздорная неумелая опека).

Иначе строил защиту Данила Дмитриевич.

Он по праву старшинства подкупающе уходил в прошлое:

– Я и сам, и сам был таким, Анечка. Ты не представляешь, насколько я узнаю в Вадике себя пятнадцатилетней давности! Не бойся, он сейчас вернется. Целый и невредимый, а мы с тобой лучше тут посидим, выпьем. Вот уверяю тебя: лучшее, что можно сделать, – не поддаваться истерике. Быть собой. Молиться…

О том, что молитвы Данилы выходят боком, Анна пока не знала. В тот момент ее расположило к миротворцу отсутствие постылой, просто-таки ненавистной идиомы «не обращай внимания» или ее же вариация «не бери в голову»! Речевой аппарат доброхотов автоматически воспроизводит эти указания, давно вписанные в генетическую память. Могли бы изобрести что-нибудь новенькое! Так и хотелось в ответ врезать по репе – да хоть бы и теми же Стругацкими, раз уж они удачно прошли испытания. А после ответить тем же необременительным сочувствием: «Не бери в голову, подруга…»

Вадим, как и было обещано, вернулся невредимым и даже довольным своими успехами на невидимом фронте. Позднее предсказания Данилы Дмитриевича тоже сбывались – но только плохие. Он больше по ним спец. И молился он за ближних своеобразно. Был у него старый верный друг. Умница, детский доктор, авторитет в тонких хирургических делах. Анна так много слышала о нем от своего любимого комнатного Нострадамуса, что как будто и сама знала. Однако светило-хирург никогда не появлялся в ее поле зрения. Его жена чем-то страдала, была слабой и немощной. В общем, гейша из нее не проклюнулась. И Дмитрич пожалел друга по-мужски. Помолился за его здоровье, чтобы личная жизнь наладилась и рассосался бы застой в предстательной железе. Что ж, Господь лучший доктор… Вскоре друга увела из семьи энергичная коллега из ординатуры. Как будто все разрешилось благополучно. Для предстательной железы – как минимум. «А душе каково?» – интересовалась Анна. Ей не давала покоя судьба брошенной и больной жены. Разве с ней обошлись справедливо? «Так, значит, Богу угодно», – философски разводил руками Данила Дмитриевич.

Дальше – больше. По «подсказке» усердного молитвенника Богу стало угодно, чтобы один преуспевающий, но нервный предприниматель разорился и уехал в тамбовскую деревню разводить овец. Здесь для души польза очевидная: от стяжательства и соблазнов – к праведному семейному житию на лоне живительной экологии. Пятеро детей обучались столярному делу. Красота!

– А в столице в него бесы вселялись, – вспоминал Данила о бывшем начальнике. – Мог, например, выпустить для острастки приказ о применении телесных наказаний для подчиненных. Правда, он отходчивый, в тот же день все отменял…

Как известно, все к лучшему в этом лучшем из миров. Однако когда Анну в недельный срок попросили освободить квартиру, Паша Вепс сощурился: «Видно, Данила свет Дмитриевич за тебя помолился…» Внезапный, никак не объяснимый форс-мажор! Смешок попал в точку – Анна и сама подозревала. Данила-мастер умел устроить best regards, а уж если примешивались обиды, которых при расставании накопилось… Но расставание и исход из полюбившегося гнезда – они когда еще будут! Хаотичное повествование норовит забежать вперед, торопливая исповедь проглатывает дни и месяцы счастья. Зачем мы так торопимся к развязке?!

Чтобы нас скорее отогрели на метафизической кухне, разве непонятно! Но пока, если вернуться на дни, месяцы и даже годы назад, – то необходима лишь одна ремарка: Анна мимолетно насторожилась. Взяла на заметку: пускай Данилушка не будет в курсе всех проблем, а то еще помолится сгоряча. И тут же забывала поостеречься! Усыпляла бдительность нежданная персиковость происходящего. Гуляли по Замоскворечью. Падали крупные снежные слитки, горели окна кафе, в которых сидели нога на ногу располагающие к себе статисты. Они – спасибо им! – придавали неторопливый уют картине мира. Важнейшая деталь – окружение. Незнакомцы и незнакомки, остающиеся на фресках наших приключений навсегда. Недаром содержание норовит перетечь в фон, и нередко в любовных историях самые симпатичные – герои второго плана. В общем, снежное, влажное новогоднее преддверие. А гулять с Данилой Дмитриевичем было одно удовольствие. Он хоть и не покровитель, но знаток. По ориентированию на местности у него твердая пятерка. Умел нырнуть от центральных улиц в укромную мякоть города. Туда, где судьба давно не ищет никого за печкой, потому что жильцы здешние уже либо упакованы «от и до», либо ничего им не надо. Сами себе кудесники не от мира сего, старики и дети на убитых квадратных метрах под снос. В стенах трещины. Из одеял, свешивающихся с балконов, лезет вековая вата. В мозгах у аборигенов то ли опилки, то ли золотая стружка. Не понять, как живут эти хоббиты, кто их рожает и выхаживает их, – дееспособный люд не пеленгуется в этих сказочных дырах города.

После приятных скитаний хорошо зайти в кинотеатр «Иллюзион» – и припасть к иллюзиям бесповоротно. Но в старом кино есть пленительный обман. В него приятно окунаться, когда реальность накатанная, как лыжня в Инсбруке, – и не мешало бы ей придать эстетический вектор. У Анны, напротив, назрело мятежное перепутье. Она пряталась за Лелюша, а потом приходилось вылезать из кадра и распутывать свой клубок противоречий с того же места. Пока находилась с Дмитричем, усыплявшим ее маниловщиной, – мерещился правильный выход. Хотя Данила ничего не обещал – только жаловался на Аниных предшественниц. Жаловался любовно, щедро выстраивая для каждой оправдание.

Ему удивительно шло великодушие – как костелу рождественское убранство! Первая любовь – отвергла его без объяснений. Первая жена – изменила ему. Вторая жена… вот ее как раз Анна немного знала и была с ней солидарна, и даже вместе с Данилой энергично жалела о порушенном не своем счастье! Там детки супруги выросли и разлюбили отчима, вот в чем дело. Неразрешимый переплет. Но когда после кино опять нагуляешься по мокрым черно-белым «иллюзионным» набережным, и надо уже домой, и Вадим звонит, который всё знает, потому что с ним решено обойтись по-честному, – будьте вы неладны, высокие отношения! Так вот, в сию минуту роковую так сладко послушаться вкрадчивого Данилиного искушения и присесть на полчасика в укромной кофейне. Всего-то по капучино в кукольной посудинке – и переплет кажется разрешимым. Надо волевым усилием прервать цепь личных неудач. Сколько можно здоровому, честному и доброму мужчине куковать неудачником, потом затворником, а теперь в намеченной перспективе – монахом?! Надо еще дерзнуть, рискнуть, попробовать… Словом, когда с холода заходишь в тепло, уровень оптимизма в крови подскакивает. Любовь требует воплощения. Правильный выход уже не мерещится – он вопиет о себе.

Вадим тоже вопиет. Но ведь он специально такой невыносимый был все эти годы – он втайне хочет, чтобы Анна ушла сама! Тем самым дала бы ему повод еще и покуражиться, сорвать куш сочувствия с безмозглых, кому можно голову заморочить. «Измена! Измена!» – покричат особенно ретивые Кибальчиши. В числе коих – свита собутыльников и особое подразделение барышень, которым Вадик чинил компьютеры. Не их собачье дело, – заранее грозила кулаком Анна. С Данилой Дмитриевичем она расправляла запылившиеся, поблекшие от невостребованности паруса. Правда, по дороге домой вся легкокрылость сдувалась. Вадима пока любила. С ним прожито и понято немало, как некогда пелось… На Страшном суде припоминают не только страшное. С Вадимом тоже поначалу радовали статисты и антураж. Только они были совсем иными. Начиналось в Питере. Гуляли совсем по другим берегам, по другим людям, в другое время года. Был конец мая, и встретились подряд три голые женщины. В предзнаменование чего – неясно. Одна, совсем молодая, пыталась утопиться, сиганув в Фонтанку с гранитного причала. Ее кто-то спасал и урезонивал. Через двадцать шагов другая дама, возраста элегантности, с шикарной седой завивкой, высунулась по пояс из окна, будучи неглиже, и помахала Ане и Вадиму сигаретой. Третья… а вот третья забылась. Может, парила в небе, как любовники Шагала? Это было бы вполне по-петербуржски, как язвила Анжелика. Ведь тут даже птичьи чучела летают, за которыми не уследил однажды Федечка, перейдя из спецкоров в сторожа.

Смешная история. Печатный орган на Обводном со временем накрылся, зато прочие, непечатные, вполне себе процветали. «Гений» захирел, зато «злодейство» набирало обороты. В качестве компенсации Федечку, а потом и Анну оформили охранниками. Жалко было на улицу выгонять самых неустроенных и сирых. Охранная миссия нехитрая: вечером запирали входную дверь на клюшку и звали друзей. Куролесили до утра, благо что места много, и на кожаные диваны можно было укладывать притомившихся, как морских котиков. Сколько было здесь выпито, выяснено, сочинено и продекламировано… В этом коридоре храпел даже светоч рок-н-ролльного авангарда, но что теперь об этом! Не стоит культивировать убогую манеру помечать события жизни громкими именами для пущей важности: дескать, на этом стуле сиживал внучатый племянник Штрауса, а в тот платочек сморкалась сама Агния Барто. И без них ночи были туго набиты судьбоносным. Сама муза Клио спускалась порезвиться на угол Лиговки и Обводного.

И вот одно дежурство выдалось тихим, без компаний. Федор идиллически почитывал свою любимую Сельму Лагерлёф, когда в дверь позвонили. На дворе полдвенадцатого ночи. В глазке наш храбрый страж видит… потом он назвал пришельцев «группой мужчин-с», и этот эпитет вошел в анналы. Федор запустил группу мужчин-с, потому что не увидел в ней ничего опасного. Разве что натопчут! К генеральному частенько захаживали такие группы. Узнав, что Сам отсутствует, шумная группа что-то долго обсуждала в его кабинете. Даже коньяком хотели Федю угостить, наивные! Эка невидаль: у генерального была припасена канистра, из которой особам приближенным было разрешено цедить. Посовещавшись и назначив себя приближенными, Аня с Федей цедили, но речь не о том. Коньяк был в канистре знатным, так что от чужеродного напитка храбрый страж отказался, дабы не нарушать сложившуюся биохимию организма. Группа мужчин-с не стала настаивать и шумно-хохотливо удалилась. Кто мог предположить, что они унесут какие-то чучела птиц? Федор клялся, что никаких пернатых, живых или мертвых, в руках у незваных гостей не приметил. Собственно, на прямой вопрос начальника «Где?» Федечка простодушно пошутил: «Улетели!» Не то чтобы генеральный директор был страшен в гневе или, как знакомый Данилы, мечтал о телесных наказаниях для подчиненных, но все ж таки ему было на что обижаться. Человеком он был с виду незлобивым, но за плечами у него был Афган и какие-то «нити, ведущие на самый верх», о которых шептались в кулуарах. И он совершенно справедливо недоумевал по поводу полночных ковбоев, которые ищут его на рабочем месте в столь неурочное время. А также по поводу охранника, который таким ковбоям дает зеленый свет.

Дела давние, Федечка был прощен, птицы официально констатировались «улетевшими». А все к тому, что в Питере не бывает героев второго плана. Для фона они слишком активны и затмевают основной сюжет. Даже вклиниваются в любовные истории, превращая их в болезненные многоугольники. Главные герои не выдерживают и отдают им свою любовь, потому что нуждающимся надо отдавать лучшее. Нешуточные жертвы нужны, чтобы осчастливить голых женщин, одетых мужчин и оживить чучела птиц. Оттого здесь так запутаны исповеди, Анжелика.

А Данила Дмитриевич не любил Питер. За беспорядки и скудость трапезы. Что касается великих, засыпающих в коридорах, то о них высказывался еще резче. Сжечь на кострах возрожденной инквизиции, чтобы не сбивали молодежь с пути истинного! Весь этот рок с джазом – сатанизм и бесовщина. Анна, услышав такие речи, поперхнулась, коротко вспылила, потом быстренько придумала оправдание – разница в возрасте. О ней Дмитрич и сам любил всплакнуть: «Я старый для тебя!» Мужчина ранимый, ворчливый и желчный – это было внове. Надо было срочно подвести теоретическую базу – чтобы Вадиму диагноз поставить, годы ушли. Подумала и решила: на старуху нашлась проруха, тишайший Данила тоже подвержен помутнениям рассудка, что суть следствие больной печенки. Но что ценно – он отходчивый, не в пример Вадюше. Значит, патология неглубока.

Вывод, конечно, типично дилетантский, но надо было быстрее помириться. Встречались редко, времени было мало. Зато потом, когда мосты сгорели и поселились вместе, Данила каркнул во все воронье горло. Тут был попран не только град Петров и патлатые рокеры-богохульники, но и все источники Аниной силы. «Я думал, ты жертва, а ты своему Мельникову под стать! Оба вы, неучи, норовите обидеть кандидата наук», – спесиво морщился Дмитрич, еще недавно обильно посылавший кучерявые эсэмэсочные нежности. Впрочем, по части словес за ним никогда не застоится. Они для него на вес, тоннами и килограммами, гадости и нежности, все в куче. Смешает, взболтает – и щедро выльет в чужие уши, как в унитаз, половину своих кулинарных творений. Готовил он, кстати, отлично, если не портил блюдо порочной тягой к фальшивому фьюжну.

Кто не ценит слово, тот и дело не делает. Анна мудрость усвоила, но поздновато. Хотя, быть может, надо было с другой стороны заходить: она оказалась банальным объектом мести за Вадимово превосходство? Превосходство, зачем-то старательно предполагаемое Данилой и такое банальное, что о нем даже «Спид-инфо» устало писать. Стыдно ученому-то кандидату завидовать чужой брутальности. Но в ученом жил невротичный подросток, избалованный и недолюбленный одновременно. Подросток жалил очень больно, защищаясь от несуществующих лярв. Это лишь брутальный Вадик мог себе позволить не добивать врага, практикуя половинчатую кару. Как делали это за соответствующую мзду царские палачи, что жили когда-то в Палашевских переулках. Палачи ведь не только умерщвляли – они ведали и более щадящими наказаниями, что сводились к битью батогами по пяткам. Процедура была чревата параличом или сумасшествием для наказуемого, но можно было с истязателем договориться, в смысле забашлять. И тогда он выдавал спасительные куски жести, которые прятали в сапоги. Жесть защищала пятки несчастного, и он отделывался синяками и неделей постельного режима. Так вот, Вадим-мучитель давал подложить жесть. А Данила, светоч гуманитарный и неподкупный, наказывал как будто не так страшно. Подумаешь – словесная иголочка под ноготь! Но – без всякой жести и без аффекта. Трезво и чинно, с сознанием собственной правоты. И кто бы объяснил Анне, чей путь душеспасительнее…

4. Нож для своих

Странное предложение – то самое странное предложение, если ты еще помнишь о нем, Анжелика! – поступило после предательства госпожи Смагиной. Предложение не было утешением, а предательство – предательством, если начистоту. Разве что и Бога считать предателем, который то дал, то взял. Взял – его право. Также и с госпожой Смагиной. Как можно винить ее в том, что она впустила птицу удачи в окно, а потом пернатая, заскучав, вылетела на волю! Остыв после неприятного эпизода, Анна жестко урезонивала свое разыгравшееся эго. Которое, увы, лишь подтверждало принцип «не делай добра – не получишь зла». Нравоучения имели слабое воздействие: натуры человеческая и животная с трудом принимают внезапное пресечение потока того самого добра. Болеют и мстят. Сосуды рвутся от недоумения: как же так, еще вчера сиживал по правую руку от его величества, а теперь на порог не пущают! И ведь правильно делают. Все ради блага Анны Мельниковой, которая иначе пустила бы корни у первой попавшейся помойки. Ведь она ленива. Ей только волю дай – и оседлает «добрый поток», объедаясь бананами и тортом «Муравейник». Внезапный взбрык потока и сбрасывание с корабля современности мобилизуют и концентрируют творческие силы организма. Дают стимул искать новое его величество – ведь, как известно, величества изнашиваются, не сходя со своего трона. А глупые подданные не знают своего счастья быть свободно согнанными с теплого местечка, познать новые горизонты и получить в награду за скитания нечаянную радость.

Так что госпожа Смагина учинила полезное вероломство. О том предупреждали законы мироздания – слишком уж хорошо с ней начиналось!

Любовь Грантовну Смагину, как золотую рыбку, поймал широким неводом Вадим. Надоели ему робкие Анины экспедиции с пакетиком прозы. Для начала неплохо, но долго на мелкомасштабной ниве зависать не стоило, о чем Анне неоднократно напоминалось. Больно нерасторопно она пробивалась к верхним слоям атмосферы. По пути норовила поверить обещаниям разной степени сомнительности. Чуть было не попала в сборник, который собирались издавать аж в Брюсселе. Составитель выглядел преуспевающим щеголем. Правда, подозрительно молодым, с навязчивым румянцем на скулах. Он был похож на выпускника брайтонского колледжа, который надел на важную встречу папино пальто, притом что папа – банкир где-нибудь в Восточной Европе. Что ни говори, фасад бравого молодца выглядел как будто подходяще для того, кто самоотверженно продвигает русскую словесность на Запад. И то, что молодой человек обладал натуральной сочно каштановой мастью, и то, что мог внезапно прервать телефонную болтологию загадочным «все, пока, мне еще встречать делегацию!», и то, что в качестве талисмана носил в портфеле виниловую пластинку «Радионяни», – все это импонировало и увлекало в родной мир грез, в нескончаемый «Иллюзион». Деловой и удачливый культуртрегер (вечно свежее и напористое призвание!) именно таким и представлялся: стремительным и маняще необычным. Анне уже украдкой мечталось, как возьмет в руки элегантную книжку, оформленную в пастельных тонах, и обнаружит в оглавлении свою фамилию. Ей даже были показаны нежные акварели многообещающей художницы, которой было доверено придумать обложку… Сиреневые и пурпурные проблески на телесном, едва зеленоватом фоне – так могла бы выглядеть кожа инопланетянина-подростка.

– А на каком языке будет сборник? – для поддержания разговора поинтересовалась Анна, хотя ответ сам по себе был ясен. Раз Брюссель, значит…

– На бельгийском, – невозмутимо ответствовал культуртрегер.

Анна пыталась убедить себя, что это шутка. Но румяный пацан не шутил, истинно веруя в существование бельгийского языка. Позже Вадим, умиротворенный похмельем и полуторасуточной игрой в WarCraft, напоминал о своих мудрых предостережениях. Он-то сразу раскусил румяного шустрилу и советовал Анне не тратить на него время. Она же упрямо шла методом собственных проб и ошибок, закидывая собственный невод, пусть и не столь приемистый, как Вадимов. Если б она не тратила время на всякую попавшуюся ей рыбку – хоть девять из десяти оказывались несъедобными, – то не выловила бы дражайшего Николая. Того самого, что, презрев суету, преобразил пыльного 250-страничного «толстячка» в достойнейший из журналов. В благодарность коллеги на юбилейном номере изменили выходные данные и тиснули «Главный редактор Николай Чудотворов». Хоть он и был Уговоров – тоже не последняя на грешной земле фамилия по осмысленности.

Забегая, как обычно, вперед в своем нефеллиниевском «Амаркорде», Анна записала на манжетах, что за Николая ее даже Вадик похвалил. В ту пору уже улеглась пена страстей болезненного разрыва, и Вадюша был хладнокровно рационален. Правда, не преминул напомнить, что у человека пишущего таких угодников должно быть несколько. Много он понимает, воевода виртуальных карликов, мастер компьютерного градостроительства! Такие, как Уговоров и тем более Чудотворов, выдаются человечеству в единственном экземпляре, и копирование без разрешения Автора запрещено. Дражайший Николай, конечно, не вел частых бесед по телефону, прерываемых неведомыми делегациями. Он выходил на контакт внимательно и по существу. Не потому ли он один из первых получил от Анны внятный отчет о ее кошмарной переправе от Алой к Белой розе. От Вадима к Даниле Дмитриевичу. О том, как стала персоной нон-грата и для Антанты, и для Тройственного союза. Для наибов Вадима и союзников Данилы. И как долго потом, натирая на душе мозоли, завоевывала осторожное доверие тех и других.

– Есть способ все это перемолоть, – деловито заверил Николай, попусту не комментируя и не осуждая ни одно действующее лицо драмы. – Ты как можно более точно описываешь события. Лучше ручкой на бумаге – компьютерный экран погрузит тебя в рефлексию, ты запутаешься в ней, и терапевтический эффект ослабнет. Так что бумага и ручка остаются лучшим инструментом врача и следователя. Далее: написала, выплеснула, омыла слезами – и в Лету. То есть в реку. Желательно быструю. На географии я не настаиваю – Рейн, Тигр, Евфрат, Терек – что будет под рукой…

– А в море нельзя? – спросила Анна, у которой, конечно, назрело много других, более важных вопросов по процедуре. Но она решила, что сойдет за умную, если попросит уточнить чисто функциональную подробность.

– Лучше река. Наглядность течения! Твою боль уносят воды времени, уносят от тебя далеко-далеко. А море оставляет теоретическую возможность, что твои треволнения опять прибьются к берегу.

– Да-а, понятно… – протянула Анна, озадачившись.

Николаю она верила безоговорочно, поэтому и речи быть не могло о том, чтобы увильнуть от предписания. Правда, с рекой затруднялась, но Данила Дмитриевич туманно поманил поездкой в сторону Кавказа. И хотя он успевал поменять любое решение в среднем четыре-пять раз за минуту, надежда на лермонтовские воды Арагви и Куры затеплилась. Прорвемся, – махнула рукой Анна и принялась писать. И хорошо пошло! Настолько, что захотелось оставить и себе экземплярчик, не только водам горных артерий. Графоманское тщеславие нарушило чистоту эксперимента. Инструменты врача и следователя были попраны, Анюта горячо застучала по клавиатуре. Компьютерный экран, как и предупреждалось, навредил психике. Отшвырнул на острые края деталей, изранил… Рефлексия – это еще мягко сказано. Вспомнилось все. Или почти все. Предохранительные клапаны памяти кое-где срабатывали, не давая бередить самые уязвимые места.

Но разве существуют неуязвимые? Обернешься – все кровоточит. Истерзанную ткань времени, чтобы не заживала, тревожит память. Ее разъедает привычный комплекс вины – примерно так же, как цирроз прожигает печень. Ее буравит уже привычный упрек Вадима, на все лады повторяемый и для общественности праведный:

– Ты зачем его привела сюда, в мой дом? Я тебя просил не водить его сюда, а ты привела…

Обыденный иезуитский идиотизм. В переводе значит: ты пошто с подмогой пришла, одной-то тебе легче мозги законопатить, помучить ночку-другую пьяной истерикой. Ишь, чего надумала – не одна пришла, «с кузнецом»…

Словно Анна пришла измену Мальчишу-Кибальчишу учинять на его же территории! Словно бы вот такая гулящая, ни стыда ни совести, прямо под носом у труженика-мужа, который непосильным трудом ей, барыне, хату снимает. И не только! Кормит ее, одевает… «У нее, блин, все есть!» – а она, змея гнилой питерской породы, вон что надумала. Вадим виртуозно владел тактикой «гнев праведно-патриархальный, ментально управляемый, в упаковке с дозатором». Первейшее орудие манипуляторов. Этим грубым компостером для мозгов некоторые на удивление тонко работают. Анна-гусыня вздумала идти против такого виртуоза неумелой лобовой атакой – и ее порыв был обречен на стратегический провал. Но чего только не сделаешь в аффекте бунта, осмысленного, но все равно безобразного. Идея освободительного движения бывает и чиста, и справедлива, но вот исполнение из рук вон. За содержание пять, за грамотность два. Экзамен провален.

До нее потом доносились голоса скептиков о том, что надо было все тщательно подготовить.

– Анюта, вышло действительно некрасиво: ты привела в дом любовника – ведь так?! Естественно, тем самым спровоцировала драку, ведь так?! И Данила не хотел идти сам, это ты его просила, ведь так?! Ну зачем… Ведь он в результате чуть было… А кто знает, чем могло бы все кончиться?! От удара бутылкой по голове можно и кони двинуть – если неудачно. И, конечно, можно понять Варвару, к которой вы потом заявились среди ночи: кто такая, почему тебя ищет муж? Ищет не где-нибудь, а у нее дома! Откуда он может знать?! Он следит за тобой? Да еще и угрожает ей, ни в чем не повинной, которая ни сном ни духом! А у нее дети! И что с того, что вы не с ними в квартире, а на другой территории? Да сколько бы у нее ни было квартир, это не твое дело! Человек пустил тебя на принадлежащую ему жилплощадь, в одно из своих гнезд, а за тобой охотится какой-то уголовник. Ведь Вадик ужасно сквернословит, по телефону его можно принять за отъявленного бандита! И это человек, с которым ты прожила десять лет! А что же тогда можно сказать о тебе, Аня?! Неудивительно, что Варвара была против… Ну и пусть когда-то Данила ей помог. Но это было давно. Теперь другие времена. И это он ей помог, а при чем здесь ты? Ведь если бы не ты, ему бы и не потребовалось политическое убежище. Он жил бы себе да жил с родителями и сестрой. Человек уже настроился на буржуазное загнивание, отдельный холодильник себе купил, рыбок завел…

Потрясенная риторикой упреков, увязшая в сизифовых оправданиях, Анна не сразу осознала, что никаких скептиков и их голосов не существует. И даже Варвара приютившая – не особенно-то она кипятилась. Весь этот недовольный ропот – лишь глас Данилы Дмитриевича, который умеет расслаиваться и умножать ядовитые сущности – псевдодрузей, которые якобы осуждают. Еще одна манипуляторская наработка – только теперь уже другого маэстро чеканки по мозгам. Все-таки кандидат наук, язык у него без костей – и к тому же один из немногих органов Данилы Дмитрича, что работают бесперебойно. Вадюша хоть и пил, но был здоровее и на апостолов не ссылался. Это ведь больше академическая привычка, а Вадя академиев не кончал. Он никогда не обвинял по принципу «мы, народ…» – он нес честную отсебятину.

Беда в том, что Данила никак не мог реабилитировать Анну за то, что безоглядно вняла зову его души и плоти, а не духа. Эти три кита у Дмитрича совсем не дружат. Коллизия несколько сложнее, чем у лебедя со щукой и раком, – в товарищах не было согласия, но они хотя бы играли на равных. А Данила пытался насиловать себя внутренней иерархией. Плоть, как и положено, умерщвлял. Дух, как и положено, назначал Верховным главнокомандующим. Душа получала почетное второе место. Но рано или поздно начинала страдать, неприкаянно металась в своем «промежутке», чего-то ждала. За ней принималась волноваться плоть: «Почему всегда я? И так вся больная, изношенная, армией и панкреатитом покалеченная… За что? Чем провинилась, мой господин?» Заканчивалось все банальным «низы не хотят, верхи не могут» и последующим революционным переворотом. То есть обыкновенным человеческим счастьем, кратким мигом полета, за которым следовало наказание. Не только бунтовщицам душе и плоти, но и их сообщницам. В данном историческом контексте – Анне Мельниковой.

– Видишь ли, христианская вера – это, в сущности, подготовка к смерти, – вздыхал задним числом Паша Вепс. – Она устраивает человеку такую земную жизнь, что ее конец видится приятной перспективой. Но нужно иметь очень сильный характер, чтобы устроить себе аскезу, будучи здоровым полноценным мужиком в самом расцвете лет. Потому и недотягиваем до горчичного зерна…

– А ты?

– А что я… верую в единого Бога. Я – ортодоксальный христианин…

– Опаньки! Даже так? – пугалась Анна.

– …и именно поэтому я никогда не принуждаю женщину принять мою веру. Как многоуважаемый твой Данила… кстати, он не потомок князя Барятинского? Очень похож. Я как раз сейчас набрел на книжку о Кавказской войне. Какое поучительное чтиво – его переписка… «больной и слабый Шамиль»! И это не победитель и побежденный – это две глыбы, друзья по переписке, два великих правителя. Прости, все время забываю, что женщинам это неинтересно. Они не знают истории.

– Нет-нет, очень даже интересно, – поторопилась Анна, которой, по правде говоря, было куда интереснее подкрепиться аргументами против Даниловой апологетики. – И что же там дальше? Почему Шамиль «больной и слабый»? Это Барятинский его довел?

– Господи, Аня! Я же сказал, что женщины не знают истории! Барятинский наоборот… впрочем, не стоит всуе ковырять ноготками пласты культурного наследия.

– Хорошо. Тогда ответь пока, почему ты не стал бы принуждать женщину принять твою веру?

– Потому что это гордыня – полагать, что и рыбку съешь, и в Царствие Небесное войдешь. Буду по-честному гореть в аду за свои грехи.

Вот так же честно подписаться бы под последним письмом – «больная и слабая Анна»! Но где ж найти благородного и милосердного адресата… Нынешний век – сплошная показуха. Страдания без эффектной обертки, без приличного промоушена не принимаются. Николай Чудотворов вел речь о другом. Он просил без всяких форматов вспомнить все по-честному, без купюр. Беспощадно к самой себе и к врагам рейха. Довести истерию своей вины до абсурда и избавиться от нее. Таков незатейливый метод аутотренинга. Метод шоковый, доморощенный, из той же серии, что и больной зуб, привязанный к дверной ручке. Как и православная вера, это путь для сильных характеров. Анна недотягивала. А до веры – тем более. Данила Дмитриевич ее предупреждал! Тут надо отдать ему должное. Анна не послушалась слабого, но бескомпромиссного голоса Духа, который в тот момент был монархом в изгнании. Дух требовал: «Креститься и венчаться, иначе во грехе погрязнете!» Анна рассеянно кивала, успокаивая себя: «Не всерьез же он!» Еще как всерьез, не по-детски. Просто в те благословенные времена тон задавали подружки душа и плоть. И они умоляли: детка, иди к нам!

Данила Дмитриевич, им послушный, наполнял левый глаз слезами. Правый у него был поврежден в детстве и никогда не плакал. Обычно, напротив, повреждение слезной железы влечет усиленное увлажнение, но здесь-то организм особый. Левый глаз слезно просил избавить Данилу-мученика от растянувшихся во времени страстей. Как было при первом разводе. Он растянулся на несколько лет, он изнурил и вымотал. Супруга-изменница все не решалась – ведь уходила к человеку неприятной наружности, без рельефных выпуклостей характера, с некрасивыми пропорциями лица и тела. Зато – молчун и трудоголик, мечта самодурши. И все-таки женщине, травмированной обаятельным болтливым невротиком, похожим на князя Барятинского, тяжко было привыкать к обыденному психотипу. Подобное лечат подобным. Скорее даже не лечат, а пытаются лечить, тяготея к щадящим неправославным методам. Анна в мыслях о первой супруге ДД прошла все стадии преодоления фарисейства – от гневного обличения до полного и бесповоротного прощения. Последнее, конечно, пришло с опытом, когда Анна познала Данилушку в быту, в ближнем бое, как говорится.

Уже в знаменательную ночь, когда она решилась на спринтерскую дистанцию по горящим мостам, наметились трещины. Но что ей до мелочей, когда Вадим уже вычислил ее место дислокации. На этом месте и не пахло прелюбодеянием: Анна вместе с Данилой провожали гостью из Питера. Гостья была драгоценной. Давно не близкой, но «родня по юности», из тех, кто давно перешел с портвейна «Три семерки» на родной португальский первоисточник, но еще может напеть «В трамвайном депо пятые сутки бал». Она, единственная из Аннушкиных друзей, внушила ДД безоговорочную симпатию. Еще бы – изящная, длинноволосая и несуетная. Анну даже уколол комарик ревности, но она едва успела его заметить. Потому как вскоре под лопатку воткнулось нечто куда более весомое – целое копье, отравленное мстительным ядом. Только не собственным, а Вадюшиным, разумеется. Большие корабли не мелочатся. Вадим был мрачен и неукротим, как Советское информбюро. «Бюро» посредством мобильной связи извещало о том, что злой Вадик уже ступил ногой каменного гостя на территорию Ленинградского вокзала и скоро всем будет возмездие. Погоня! А меж тем он еще пару часов назад выказал редчайшие намерения, как то: быть сегодня трезвым, уложить сына спать, почитать ему «Винни-Пуха», учинить полезный воспитательный процесс, оказать позитивное отцовское влияние…

На сем эпизоде откровения упорно спотыкались. Так оно всегда с детьми выходит. Прихотливая субстанция. О них либо все, либо ничего, иначе выйдет лживость и приторность. Невыносимая «засахаренная сгущенка», от которой прячутся красивые редактора-баритоны. Но Анне негоже было бояться – ныне она сознательно писала «в стол», то есть в реку! Однако терапевтически исповедального эффекта не получалось – там хотелось урезать, здесь прибавить. Причесать непроизвольный поток чувств, на всякий случай вписаться в какой-нибудь формат, – а об искажениях в хронике событий и говорить нечего. Память человеческая тут успевает напортачить поперек мозга, недаром показания участников одной и той же эпопеи обязательно будут друг дружке противоречить. За примером далеко ходить не надо. Данила Дмитриевич упорно не помнил, как панически вопил Вадиму, что он оставляет его жену в покое – только пусть тот даст ему уйти восвояси.

– Аня, я такого не говорил. И даже если и говорил – я же о маме беспокоился! Я так ее измучил. Хоть мы с ней и ссоримся, но я знаю, что сам не подарок. Старушка много пережила из-за меня. Она бы совсем зачахла, если бы Вадим меня порешил. А ты тоже хороша! Зачем потащила меня к себе домой?! С точки зрения любого закона я не прав. Вторгся на чужую территорию. Увожу чужую жену. Ты же фактически меня этим подставила. Все могло кончиться гораздо хуже. Но все женщины таковы – они лживы и стервозны по своей природе. Сталкивают мужчин лбами и смотрят, что будет. Но моя беда, что я всегда их слушаюсь, а потом страдаю. А я за тебя знаешь как заступался перед Варварой?! Она была в истерике от нашего появления, а я умолял ее не выгонять нас, в ногах у нее валялся… Видишь, в какое положение ты меня поставила, Аня! И я все терплю, и тебе не в чем меня упрекнуть. Я честный и порядочный человек. У меня все четко. Это меня могут подвести, а я – никогда.

Матерый человечище, ничего не скажешь. Такому не повредят никакие детали и детальки, на которых строил свою дедукцию старик Холмс. А деталек-то хоть отбавляй, каждая из которых аннулирует догмат о непогрешимости папы Московского Данилы Дмитриевича, первого, или второго, или какого угодно, несть им числа… Насчет «в ногах валялся» Анна пробовала напомнить, что и на нее он яростным челобитьем воздействовал, требуя скорее приступить к совместной жизни. Вот она и приступила – в острый отчаянный момент, когда надо было поставить точки над всеми i, констатировать завершение одного брака и начало следующего. Забрать неспящего сына, которому нетрезвый папа не стал читать «Винни-Пуха» на ночь, – и бежать по мостам. И кого, как не любимого человека, просить о помощи в эту роковую минуту, прости, Господи, за высокопарность?! Чем, чем провинилась Анна, силы небесные… Разве что внезапностью порыва. Но мало кто из смертных может чинно и цивилизованно разорвать аорту. Честь и хвала тем, кому удается. Анна не входит в их число. Впрочем, «господа судьи и кулуарные арбитры, обращаюсь к вам, как достопамятный Гумберт Гумберт: неужели десять лет активной борьбы за мир в одной безумной семье не засчитываются?! Разве в ответ на миллион тумаков, моральных и физических, нельзя поставить точку в виде одного большого синяка. Неужто он – превышение необходимой обороны?».

«Но так вышло, что означенный синяк, – вступает воображаемый Обвинитель, – на голове непогрешимого Данилы Дмитриевича. Что вы на это скажете, уважаемая?»

Анна скажет на это, что и Вадиму Завоевателю досталось. А уж о ней и речи не идет. И еще скажет о вопиющей несправедливости суда, который даже не рассматривает опасность, исходящую от гневливого, невоздержанного, пьющего… и так далее. Бремя этой опасности она честно несла все эти годы, и вот теперь, когда попросила о помощи, она же и оказалась виноватой. Но даже сам Вадик, когда бури улеглись, признал ее правоту. Даже Варвара, в общем-то добрая тетка, давно все забыла и зовет ее в гости на блины. Так почему же неловкая Анна не реабилитирована до сих пор в сумбуре собственного сознания?

Потому что Данила Дмитриевич не любит, когда аорты рвутся в непосредственной близости от него. Вот порвала бы Анна сама, без него, в одиночку, получила бы пару ласковых – ей же не привыкать! – совершила бы парочку Геракловых подвигов, а потом бы и звала Данилушку-мастера за накрытый стол. А то столько беспокойств доставила его родным и близким!

Между прочим, родные и близкие Данилы – очень милые люди. Они все поняли правильно. Но об этом Анна узнала позже, когда уже получила удар по нервам и необратимые изменения в самоидентификации. О, какие неуместные для исповеди слова! Править приходилось много, и трудов своих стало жалко. Рецептура эксперимента нарушилась бесповоротно. И раз пошла такая пьянка, финал сценария изменился в корне. Во-первых, написанное было сброшено не в могучий Терек, а за неимением его в Москву-реку, пресытившуюся страдальцами насмешливую речку. Во-вторых, второй экземпляр повествования, условно названного «Дни, когда все было против меня», Анна отнесла досточтимому Чудотворцу. Прямо как соискатель научной степени отсылает копию диссертации в Высшую аттестационную комиссию. Николай был примерно тех масштабов для мятущейся души. И среагировал отменно!

– Я предполагал, что так и будет, – кивнул он буднично, пресекая все экивоки и объяснительные преамбулы. – А чего еще ждать от писателя. Он и свою речь перед казнью умудрится отослать в издательство. Ну что ж, буду читать вас, Анна…

Прочитал и напечатал. Своевременно утешил после отказа госпожи Смагиной. Хотя стоит ли припоминать ей отказ, если она тоже из благодетелей и, значит, в светлом списке…

Пора бы наконец и Смагину описать правдивым словом. Вадим ей позвонил без всяких рекомендаций и был необычен в своем порыве. Мало кто из мужей будет просить редактора за никому не известную жену. И на месте Любови Грантовны другие бы съехидничали: мол, а жена сама где? В коме? В Коми? В Эмиратах? Или, быть может, в более отдаленных местах? Но разговор пошел совсем по другой колее, в чем заслуга обеих составляющих – и дочери загадочного капитана Гранта, и напористого Вадюши, который отвечал на вопросы без околичностей. Смело и вальяжно, словно только и делал, что пристраивал романы своих и чужих жен в разные издательства. Уверенным и вместе с тем уважительным напором он достигал главного – с ним соглашались, даже если поначалу не слишком доверяли. Своим появлением он, видимо, обещал власть имущим смутные приключения. Он мог внушить стойкую симпатию и участковой терапевтше с одышкой, и успешному предпринимателю спортивного телосложения. Анна, грешным делом, досадовала: видели бы они этого чинного малого во время весеннего обострения! Извечная зависть первого к последнему, выстрадавшего к незаслужившему. Даже когда завидующему на руку такая прыть, все равно чужая удача изумляет и коробит, если она необъяснима моральным кодексом. Но разве дано знать смертным в полной мере, кто истинно достоин земных радостей, а кто обойдется и неземным блаженством…

Анна знала, что поддается неправильным чувствам – но не одной ей приходилось ломать голову над феноменом Вадика: грубиян, дикарь, самоучка, а ведь как складно порой лепит! Любовь Грантовна была не из доверчивых, но и она попалась. Впрочем, почему «попалась»? Вадик ее не обманывал, он чистосердечно предлагал «пакетик прозы», только и всего. Но Анна была уверена: явись она с тем же пакетиком собственной персоной – Грантовна и пальцем не пошевельнула бы. С другой стороны, о ней ничего нельзя сказать наверняка.

Ведь она женщина с белым котом с пурпурным пятнышком от глинтвейна. Его однажды облили, не удосужившись отмыть. «Ну как его мыть, он же кот…» – равнодушно отвечала царственная хозяйка. Анна не успевала переварить впечатления от первого и единственного визита в дом к редакторше. Она крайне редко звала к себе в дом авторов, даже любимых. Для Анны было сделано августейшее исключение, что само по себе заставляло волноваться. А еще госпожа Смагина постоянно меняла текст автоответчика. «Вы позвонили по телефону 322-47-28. Меня нет дома. Я в Венеции. Вернусь 5 июня. Не верьте мне», – вот что услышала Анна из телефонного динамика, когда Любовь Грантовна не стала брать телефонную трубку. Услышав себя, нежно улыбнулась собственным шалостям. «А это я забыла сменить текст. Лень придумать новый – а надо. Такая у меня гимнастика для риторического аппарата». Меж тем автоответчик ей парировал мужским голосом: «Любаня, срочно позвони мне, я нашел гениальное решение нашей проблемы…» Грантовна прыснула, немедленно заглушив доброго волшебника: «Наш главный лезет во все щели!» Анна изо всех сил сопротивлялась обострению чинопочитания: ей казалось, что Любовь Грантовна – очень важная персона, раз ей сам Главный на блюдечке преподносит гениальные решения. А она еще и дразнит его игривыми репризами про Венецию.

– Там хорошо? – рассеянно спросила Анна.

– Где? В Венеции? Хорошо. Пенсионерам и ужам. Как в «Песне о Соколе» – тепло и сыро.

Госпожа Смагина не восторгалась исторической перспективой, не дорожила воспоминаниями и не чтила прошлые заслуги. Даже признанных мэтров без жалости предавала забвению, если переставали писать так, как нравилось именно ей. Анна догадывалась, что существует естественный, как снег и ветер, закон Вселенной, который отвечает за обновление и гласит: нельзя нравиться вечно. Ни Любане, ни кому бы то ни было. Рано или поздно внутричерепное давление в писательской голове подскочит, и мозг выдаст нечитабельное новаторство. Оно, может, и впору придется незамылившимся умам, но коммерчески важную часть электората новатор неизменно потеряет. У него наступит не коммерческий, но метафизически важный период жизни. И кто в силах предрекать его заранее… Так что Анне приходилось стойко закрывать глаза на перспективу и верить, что она не разочарует свою благодетельницу, которая допустила ее «пакетик» к издательскому процессу.

Итак, у Анны вышла книга. И никакие воды не расступились перед нею, и горы не разверзлись. Потому что ничего в этом особенного нет. Сколько в мире ежесекундно рождается детей, столько и книг. Чай, не «Фауст» и не «Декамерон»! Грантовна, выдавая авторские экземпляры, мимоходом поздравила, слегка картавя. Дефекты речи она позволяла себе в расслабленные минуты. Но тут же по телефону торопливо отшила графоманшу, безжалостно сетуя, что у некоторых личностей даже сам голос бывает глупым. Анна рефлекторно откашлялась от мысли, что и она может попасть в категорию аудионеприкасаемых. С Любаней надо было держать ухо востро – она была воплощением изменчивости успеха. Не оттого ли сама ничего не писала? А могла бы. Хотя редактору чертовски трудно писать самому. Как хирургу сложно быть гомеопатом. Но неисповедимы пути! Пишущий редактор – это страшная сила. Но редкая. Здесь необходимо, как сказал некто из великих, мужество невозможного. Любовь Грантовна явно не страдала этим благородным неврозом. Ее недуги были спрятаны где-то глубоко под пунктирной картавостью, которая, как известно, не бывает глупой, подобно разным графоманским дискантам. Картавость может быть трогательной, в худшем случае – вредной. Но под ней непременно спрятана драма.

До которой Анне не суждено было докопаться. Не то чтобы она из кожи вон лезла, чтобы узнать биографию загадочной и небрежной к священным законам бытия Любани. Отношения автора и его редактора вовсе не литературные. Они проникнуты магнетизмом, пытливой мнительностью, ревностью и мучительными предчувствиями разной тяжести. Анна сильно сомневалась в том, что ее скромная персона занимает мысли госпожи Смагиной. Сама же думала о ней с изнурительным постоянством, то приписывая ей чуть ли не ангельские свойства, то неумеренно демонизируя. Те, с кем связана удача, непременно окутываются магической дымкой, сознание не в силах подходить к ним с общей мерой. Но это до поры до времени. Пока даритель удачи не отфутболит тебя, сам того не желая, с неосторожностью Аладдина, без задней мысли потеревшего лампу. Однако не исключено, что с его стороны все вполне рационально. Не зря Любовь Грантовна умела стремительно закруглять телефонные разговоры. Она, наверное, давно поняла, что если не будет защищаться, то ее счастливый родник быстро осушат жадные писателишки. Неосторожно хватаясь за нити Фортуны, которые редакторша держит в астеничных пальцах, порвут связь времен…

Словом, таких людей до обморока, до омертвения нервных клеток боишься разочаровать. Потому непременно разочаруешь, как иначе. Но прежде чем Анна отхлебнула от этой чаши, она подсмотрела одну утешительную подсказку, которая потом скрасила ее дни затмения. В Любином доме она смотрела в оба, но ничего интересного не обнаружила. В том смысле, что ничего такого, что приоткрывало бы завесу над тайной. Дом как дом – в спальном районе. Не в самом худшем, но называть его «престижным» было сильным прегрешением против истины. Здесь Грантовне отказывали филологическое чутье с редакторской выучкой, и она допускала соседство двух взаимоисключающих характеристик. Поясняла: «Люблю лесопарки». Всякий кулик свое болото хвалит. Особенно московский кулик. Симпатичная сторона купеческой натуры. В Питере про городской уголок, в котором проживаешь, принято сперва страшилки рассказывать, а уж после с едва сдержанной слезой выказать привязанность.

Грантовна всегда была готова поддержать питерскую тему. Она, по-московски спесиво веселая, любила Питер. И даже ее питерская приятельница нашла время, когда названивать, – как раз когда Анна бодро озиралась в редакторском логове! Хозяйка надолго погрузилась в разговор. Она совсем не Аристотель, и друг ей был дороже истины. Фирменное умение завершать сеансы связи не потребовалось. Напротив: похоже, она только и ждала этого звонка. А быть может, это была и не приятельница вовсе, а приятель! И не просто приятель, а друг Платон. Платоническая любовь. Но, увы, расслышать ничего было нельзя – Смагина предусмотрительно закрыла дверь на кухню, ободряюще кивнув гостье, мол, посмотри там журнальчики покамест… Анна рассеянно фантазировала, листая совершенно излишнюю в данном случае прессу. Потому что она увидела нечто куда более личное. Под стопой макулатуры лежала фотография-открытка. Размер нестандартный. Больше, чем девять на двенадцать, но меньше А4. Вид а-ля замки Луары. И надпись на другой стороне: «Моей дорогой Любе, которая, как все безбожники, любит красивые религиозные обряды…» Подпись неразборчива. Еще бы! Больно жирно еще и имя автора получить на блюдечке. Его пассаж заворожил: а ведь Анна такая же! Любит красивые религиозные обряды, особенно экзотических конфессий. Сама некрещеная. В те времена она еще не была знакома с Данилой Дмитриевичем. Упрекать за невоцерковленность было некому. Не жизнь, а малина! Можно было любить внешнее, не вникая вглубь и вширь. Витамин легкомыслия необходим организму, в самом деле! Хотя бы в малых дозах…

В эпизоде, однако, осталась недосказанность, которая всплывала время от времени. В той безжалостной грации, с которой Грантовна управлялась с чужими судьбами, действительно сквозила дьявольщинка. Или Анна накручивала лишнего? Накрутишь тут, в беспрерывном кофейном допинге… Грантовна пила крепчайший итальянский сорт, от которого даже у Анны-кофеманки начинался легкий тремор конечностей. А Люба пила по пятнадцать чашек в день, притом могла еще и задумчиво подъесть гущу. Напоминало это действо «усиленный» гадательный ритуал: не только узнать рисунок будущего, но еще и съесть его для верности. Так чего было ждать от этакой ворожеи? Чем больше она делает для тебя, тем сильнее удавка благодарности сжимает твою глупую жертвенную шею. Интересно знать, кого подразумевал даритель открытки под «безбожниками»? Не сатанистов же, право слово. Может, тех, у кого вера меньше горчичного зерна? Тогда это все население планеты за редким исключением. Паша Вепс добавил бы, что исключение составляют больные и немощные, которым легче блюсти аскезу… Нет, нет, дело не в схоластике, здесь другое. Анна так волновалась, потому что в чем-то они с Грантовной так схожи. Например, ей тоже друг дороже истины. О красивых обрядах и речи нет. Свежемолотый кофе – очевидный общий интерес. Небрежность в обращении с начальством – пожалуй, тоже. Только у Анны давно не было начальства. Со времен редакции на Обводном канале. Все последующие записи в трудовой книжке можно считать случайными связями по сравнению с большой первой Обводной любовью…

Да что там начальство – Любаня и с мужьями наверняка не церемонилась. Здесь Анна пас. Уместно напомнить, что она во многом, что подвластно Грантовне, пасует. Несмотря на призрачное сходство. Аня – бледная копия благодетельницы. Ее аккомпаниаторша, если вспомнить трактовку Нины Берберовой. Вот что огорчало и приводило к крайним суждениям – Анна стремительно снижала самооценку в присутствии этой любительницы лесопарковых зон. Тем временем удавка благодарности затягивалась еще сильнее, потому что Любаня включила Анюту в несколько сборников. Так стоило ли попрекать дорогую «крестную фею» в том, что она отказала во второй книге?! Она ведь спасла девочку от благодарной смерти от удушья…

Зато на целые сутки повергла в суицидальный шок. Любовь Грантовна отказывала так же легко, как и принимала в свой круг. С небрежной философской подоплекой.

– Анечка, я разочарована. Мне совершенно не понравилось. Какой-то неприкаянный роман… Я человек динамичный, мне необходимо действие. Хочешь чай с печеньицем? Подожди чуть-чуть…

Она с видимым облегчением отвлеклась на телефонный звонок. Боковым слухом потрясенная Анна улавливала ее вздорную болтовню. Госпожа Смагина рассуждала о детях. Новая тема в ее репертуаре:

– Танюша, дело в том, что прежде чем рожать сына, надо родить ему старшего брата. Неразрешимая воспитательная задача, сама понимаешь. Так что пусть твой муж радуется, что у тебя будет девочка!

Интересно, кто такая Танюша? Родственница? Могут ли быть родственники у демонических сущностей? Дети? Но Анне никогда не приходило в голову рассматривать Грантовну в материнской ипостаси. Нечеловеческая музыка получается. Нет-нет, чур меня, глупости все это! Когда-нибудь Анна встретит милосердного и животворного редактора, а не… железное чрево. Замерло на миг и растаяло как дым страшное озарение, так и не расшифрованное. Оцарапало послевкусием ужаса: слава богу, что Любаня закрыла издательский рог изобилия для Анны. Одному дьяволу известно, чего избежала девушка с пакетиком мятой прозы.

И все же, все же… она не знала, куда деваться от обиды, усиленной горечью недоумения. Кипятилась: неужели нельзя было отказать ей по телефону?! Любаня такой телефонный виртуоз. Зачем ей понадобилось вызывать Анну в издательство многообещающей завлекалкой «есть разговор»?! Неужели затем, чтобы горемыка краем глаза успела увидеть гордость российского кинематографа, который на секунду заглянул к Смагиной, редактирующей его мемуар… Та моментально выгнула спину и зажурчала приветствия. Большой Актер выдавил щепотку улыбки. Издательство, видимо, слегка напортачило в его книжке, и теперь Грантовна заглаживала вину. «Мы… мы же вас так любим. Ну правда, любим!» – включила свое нежное грассирование Смагина, вытягивая губы. Заходили другие проштрафившиеся официальные лица. Они тоже любили Большого Старого Человека. Даже Анну как током пронзил верноподданнический импульс сделать книксен и выдать глас народа, который тоже любил. Ох как любил! Но Анну душило слезное облако. Ее-то пока не любили. Ей небрежно-оскорбительно отказывали. Ее втаптывали в пантеон безымянных. Если бы кто-то сейчас подошел к ней и шепнул, что нечего распускать сопли из-за пустяков, она запросто могла бы скончаться от отека Квинке. Есть минуты, когда здравый смысл смертоносен.

Закончив суету, разведя бледными астеничными пальцами пару Карибских кризисов, Любовь Грантовна обратилась к агонизирующей плаксе. Как опытный режиссер, решила, что сцену утешения затягивать не стоит. Не по злобе. Ангелы удачи не злятся, они просто уходят, этого вполне достаточно.

– Тебе нужен хороший муж. Вадим, конечно, монстр. Тебе с ним было тяжело. Вы разошлись, насколько я помню? Он сейчас один?

– Нет, не один, – вздохнула Анна.

И добавила про себя: «Прости, Любаня, но при всей экзотике натуры, ее соцветий и плодов, ты – растение под названием «стерва обыкновенная». Не ангел удачи, а бес. И потому объяснима твоя словесная атака. Вместо «Ты сейчас одна?» – «Он сейчас один?». Уж если играть в задушевность, можно было прежде поинтересоваться Аниным статусом, хоть он и трудноопределим. Почему вдруг любопытствовать о бывшем муже? Обзывать его монстром, хотя еще совсем недавно ты его толковала как предприимчивого благодетеля. Нет, не возьмешь, старая ведьма, голыми руками жалости! Это не меня бросили, я сама ушла. Слышишь, сама! У меня есть… Данила Дмитриевич! Мал золотник, да дорог…» Здесь по сценарию следовало бы истерически захохотать и в апогее выдать нечто вроде «ты понял, в натуре».

Любовь Грантовна Смагина не понимала. Ведь Анна помалкивала, вся непроизнесенная пламенная отповедь осела на органах дыхания, на стенках желудка, засорила печень. Неужели и здесь она должна трясти своими неравнобедренными любовными треугольниками! Не дождетесь. Думай что хочешь, ласковая вампирша. Ты вышла в тираж. В истории болезни Анны М. тебе больше нет места. Нет места, но есть месть.

Чего только не придумает «больной и слабый Шамиль»… Какая такая месть? Гоп-стоп разве что. Может быть, только он способен освежить восприятие фрейлины книжного мейнстрима. Нечто свеженькое в болоте книжных новостей: чисто литературное убийство. Ладно, пусть не убийство, но покушение. Пощекотать заносчивую судию перышком «для своих». Сюжет из ранних баек Вадима, когда он приезжал в Питер и по-московски хлебосольно и стремительно охмурял Анну. В его арсенале были истории в духе Гиляровского. Вадику довелось однажды выпивать с суровым человеком. Одно неосторожное слово – и тот набычился. Вынул нож. Вадюша еле выскользнул из клинча, получив боевое крещение по убалтыванию противника. Ладно, обошлось, пьют дальше. Тут суровый человек качнулся, как купол неба, дабы встать и выйти по нужде. У него из преступных недр выпал другой нож. Его лезвие посередине было перемотано черной засаленной изолентой. Вадя полюбопытствовал, мол, это для чего так. «А это, – ответствовал господин из преисподней, – нож для своих. Для друзей, значит…» Анна не сразу и догадалась, какая фора друзьям выпадает – быть льготно порезанными! По детской дозе, до половинки…

5. Пятеро из Махачкалы

Прости, дочь капитана Гранта. Ты ведь знаешь, что помечтать о мести полезно. Успокоение и раскаяние следуют за нею. Только надо мечтать на полную катушку. Скрупулезно и натуралистично. Уже не в Тарковских надо перевоплощаться, а в братьев с другой фамилией. Скажем, сицилийского происхождения. Отчаяние длилось сутки, если считать все его фазы. Острая стадия длилась несколько часов. Кто бы знал, какая острая! Анна едва не задыхалась от горчайшего изумления.

Ведь она не знала, что будет скоро море по колено. Но чем ближе к «странному предложению» – тем больнее ожог в игре «горячо – холодно». Экий вздор, однако! И все же так оно и есть, так и есть…

Четыре года ожидания – не повод убиваться. В жизни случаются истории пожестче. Друг Паши Вепса писал свой роман добрых тридцать лет. И не ждал, что по завершении титанического труда его понесут на руках по Невскому проспекту к Дворцовой площади, где в честь него будет дан салют и споет приглашенный Пол Маккартни без ансамбля. Человек терпеливо, сквозь горести и насмешки, писал свой отчет перед Богом. И не закатывал истерики в лицо творческим импотентам, которые рисовали на его затее жирный крест. У всякого свой Данила Дмитриевич, а у кого и не один. Всегда есть кому положить камень в твою протянутую руку. Но и всегда есть дверь, которая откроется. Бог не фраер, он читает все, присланное в редакцию. А также просматривает все аудио-, видео-, кино- и художественные продукты. Он найдет, как «подвинуть товар на рынок». Странно было бы в это не верить. Редакция у него нерядовая, сроки рассмотрения не лимитированы. Если повезет, то пара-тройка столетий. Плюс-минус бесконечность. Зато гарантия и никакого товарно-денежного рабства. Твори и не суетись. Большие люди не торопятся.

А «тридцатилетний» роман был издан. Анна прочла на одном дыхании. Обзавидовалась. Но это была блаженная зависть на грани нирваны: достойный написал достойное. Бывает ведь так, что писатель сволочь, а пишет отменно. И это уже совсем не нирвана. Черная натура все равно проступит сквозь строки, пусть даже и через столетия. Неотделимы тексты от тела, ох неотделимы. И что же дальше? А ничего. Чел написал роман и отдыхает теперь. Обдумывает новый. Не скулит.

Вот так, в поисках внутреннего гусара, Анна медленно мирилась с реальностью. Плюс рыдания, кофейный дурман и запрещенная Данилой аварийная пачка сигарет. Нарушенная норма – не больше пяти в темное время суток. Дабы скрыть грех, распахнула окно. Декабрь, холод, насморк моментальный. Не позволила сыну пускать кораблики в ванне. Накричала на ребенка. Отягчающие обстоятельства на полную катушку. Писатель хреновый – это еще куда ни шло. Но плохая мать…

Хорошо, что Данилы не было рядом, а то он подлил бы ядовитого маслица в огонь. Но он, как Красная Шапочка, уехал со своим ядовитым маслицем к дражайшим родственникам. Чтобы и они не расслаблялись. Дмитрич полагал, что его вредность закаляет домашних и продлевает им жизнь. Воистину блаженны самовлюбленные… В семье у Данилы роли давно были распределены: уклад и жизнеобеспечение выпало на долю старшей сестры Веры, трудяги со спартанским оптимизмом. Младший брат Данилушка – анфан террибль, вечный возбудитель споров и, как следствие, валокординового духа квартиры. Мама в преклонных годах была хрупка, как греческая амфора, чудом уцелевшая и извлеченная из недр пытливыми археологами. Величественная уязвимость и добросердечие этой женщины, вкупе с ее грандиозным гостеприимством, не допускали даже мысли о том, что к такой маме можно иметь хоть какие-то претензии. Однако на головы жертвенных матерей падают самые несправедливые упреки. Похоже, в связи с этим школьным учительницам в пыльных шлемах (в смысле – в ореоле борьбы за нравственность) давно пора решить важную педагогическую задачу. Отроковицам-школьницам надо уметь тонко объяснить, отчего не следует становиться слишком хорошими матерями. Одни страдания и драмы от этого. В лучшем случае прилежная дочь пожалеет. Зато сын покоя не даст. Вот и пример готов. Сестру Данилы следовало бы занести в Красную книгу Москвы и Московской области – за то, что вкалывает, содержит всякого, кто зашел к ней на огонек, притом на жизнь не ропщет. Вера называла родительницу «муттер» и никогда ей не перечила. Только оберегала и приносила халву «Дружба». Сыночек, напротив, требовал от восьмидесятилетней добрейшей женщины десятидневного голодания и двенадцатиразового отжимания. На упреки в абсурде и возмутительной черствости Данила отвечал, что именно жесткие меры со стороны близких мобилизуют жизненные силы увядшего организма. Потакание слабостям и заслуженный отдых – быстрая дорога к могиле. Самоистязание – источник долголетия.

Стоило ли удивляться тому, что домашние привыкли стойко обороняться от Данилушки. Тот обижался и, как воинственный кочевник, разорял их нервную систему идеологическими набегами, вздорностью и вредностью. Но притом сам беспомощно завяз в семейной драме. Любимый как болезненное дитя, но не уважаемый как редкий специалист. Родные в рамках оборонной политики не принимали всерьез его кандидатство и признание в узких кругах. Считали слишком скудной наградой его дипломы и удостоверения. И даже поездку в Америку по приглашению Библиотеки Конгресса. Что это, дескать, за предмет изучения – древние акты? Кому это надо…

Все было несколько иначе, чем казалось обиженному. Его любили матриархально. С того самого момента, как было обнаружено тазовое предлежание младенца. Уже в утробе ДД доводил семью до цугундера. Семья привыкла отдавать младшему бунтарю лучший кусочек. Матриархальная любовь всегда мечтает вырастить идеального мужчину вопреки всем предлежаниям, астмам, геморроям и желтухам. Это ведь самая чистая и страшная на свете любовь. За такую любовь мстят. Во избежание дурных и очень дурных последствий необходим невозможный старший брат, – Любовь Грантовна подметила верно! И ведь брат существовал, природа позаботилась и бросила соломинку. Но не в коня корм. Брат не единоутробный, по отцу. Этого родства не хватило.

С самого рождения Данилушка рос с песней протеста за щекой. Как же достал, сердешный… Родители были вправе надеяться, что хотя бы после всех превратностей с перитонитами, реанимациями после стычек со шпаной, – не только Анна ищет в себе внутреннего гусара! – а также после пятилетнего поступления на факультеты безнадежных восточных языков и трагического многоточия первой любви они вздохнут спокойно. Данилушка, конечно, дал им относительную передышку. Закончил компромиссный вуз, женился, родил дочь. Оперился. Полетел. Культурная миссия набирала обороты и даже перенесла через Атлантику. И тут крушение на взлете!

Развод, раздрай и королевский подарок семье – квартира, которую кооперативно выстрадал отец. Семья – то есть прежде всего имелась в виду дочурка, но ведь и жена-изменница с новым мужем там зажили душа в душу. Куда они денутся! И как им простишь… Со временем, конечно, шок рассасывается, но болезненный узелок в памяти остается навсегда.

Что поделать, Данила Дмитриевич в молодости любил жесты благородные, но обременительные. И ведь не отругаешь за них! Страдали от проявлений широкой души по-прежнему родители и сестра. Подкосил их Данилушкин развод. Осталась горькая досада и недосказанность. Быть может, если бы благородные чувства были сметены печалью и вышел бы скандал, то было бы проще примириться с потерей. Но выпускать пар по низменному поводу – это было здесь не принято. Данила Дмитриевич – вполне закономерное дитя семейных традиций. По местной традиции благородство обязывает, связывает по рукам и ногам, скручивает в бараний рог. Когда-то сюда приехали пятеро из Махачкалы с ковром на плече. Они заселили квартиру на полгода и жили на полном пансионе. Родственные нити, что привели их в странноприимный московский дом, не поддавались распутыванию. С тех пор Данила Дмитриевич решил пристально изучить собственную генеалогию. Он полюбил родню, родня любила его. В практическом смысле это мало что поменяло. Родственные ручейки не пересыхали. А вот сам Данила Дмитриевич менялся. Потрясения превратили щедрого рыцаря в скупого. И все от любви. Виной тому впечатлительность и излишняя эмоциональность, а вовсе не расчет. Происхождение скупости – былая щедрость. Антитеза щепетильному воспитанию. Вот и объяснение трудных детей у легких родителей…

Однако возможно ли соблюсти золотую воспитательную грань, оставаясь не слишком, но все же хорошими матерями и отцами. Чтобы вырастить счастливого Юрия Гагарина, который проживет до глубокой старости. Желательно, чтобы он совмещал в себе свойства академика Лихачева и Мишеля Платини, и неплохо бы добавить щепотку Конан-Дойла и дознячок Дмитрия Харатьяна. Последняя составляющая допускает позитивные вариации от Евгения Евстигнеева до Сергея Юрского. Талантливый удачливый долгожитель, аттестованный на пять и по профпригодности, и в личном, так сказать, экстазе и в семейном кругу. Чтобы создать такой образ, даже воображение потело. А материализовать? Это ж лет пятнадцать перед зачатием надо петь волшебную мантру. Где ты, граф Калиостро…

Чем дальше Анна уходила в лирическое отступление, тем призрачнее ей казалось ее нынешнее поражение. Такое неправдоподобное, глупое, кукольное. Перспектива стремительно удаляла точку росы, Любовь Грантовна превращалась в еле видимую насечку на линии горизонта. Само ее имя, неубедительно эклектичное, было предназначено для быстрого растворения в облаке прошедшего и далекого. И на следующий день Анна жалела, что в порыве отчаяния написала Екатерине письмо в есенинском духе. «До свидания, друг мой, до свидания…» – было его декадентским девизом. «Внутренний гусар» захлебнулся в меланхолии. Анна писала, что ее вера в себя треснула, а без нее и жить не стоит. Она никудышный человечишко, бездарность и дурная мать, которая не умеет устроить ребенку приличного отца. Или отчима. Или просто достойный мужской пример перед глазами! Она умеет только травмировать детскую психику аллюром по горящим мостам со старым пледом под мышкой. Она, если смотреть здраво, куда обременительнее и бесполезнее для ближних, чем пятеро из Махачкалы. Потому что они, в конце концов, неплохо устроили свою жизнь. И кто-то из потомков оных странников – уже в министерстве. Ковер, привезенный ими, – тонкий, из натуральной шерсти, редкость по нашим временам, – до сих пор служит. На его фоне сомнительный плед с весомой примесью синтетики выглядит бледно. Не говоря о министерстве…

Катюша ответила резонно: а нельзя ли попросить ответной помощи у товарищей из министерства? Кстати, в каком конкретно? Они могут очень даже пригодиться, эти «Пятеро в звездолете». Помнишь такую книжку?

– Издеваешься! Ты сама много ли помощи получила от незваных гостей? Что-то не припомню! Хотя на недостаток постояльцев не жаловалась.

– Это ты о ком? – простодушно поинтересовалась Катя и осторожно умолкла.

«Да о ком, о ком… об упыре твоем вонючем», – в сердцах могла бы ответить Анна, если бы собиралась отвечать. Катюша позвонила ей, чтобы утешить, а чуть было не получила нож под дых. Тот, наверное, что все мы припасаем для друзей. Не по злобе – от обиды. Анна и прочие старались придержать язык по поводу Катиного мезальянса. Однако зубоскалы слишком громко думали о нем плохое. В качестве обороны Катя выбрала самую верную тактику – мужественную самоиронию:

– Везет нам с тобой как утопленницам. Нет чтобы познакомиться с мужчиной, когда у него «щедрый» период, а не «скупой»! Почему мы вечно привлекаем тех, кто уже однажды «все отдал» и окидывает окрестности взглядом престарелого бульдога. А мы предназначены для того, чтобы реабилитировать перед ними женский пол: дескать, и среди нас еще остались жертвенные клуши, готовые взять для вас кредит на свое имя. Которые карман не опустошают, а наполняют, еще и от подагры лечат.

– Уж не взяла ли ты, матушка, кредит?! – насторожилась Анна.

– Вот так всегда: всех интересует кредит и хоть бы кто справился о подагре! – бодро посетовала Катя, спешно натягивая на себя оптимистическую броню. Это был ее конек: Анна и Анжелика в приближении атаки противника либо впадали в ступор, либо обнажали словесные шпаги. Рисковая Катюша не в пример им бесстрашно улыбалась. – Понимаешь… Сеня очень много сделал для меня. Ты не поверишь, но он может быть очень чутким и внимательным. Не спорю, у него отвратительные манеры и он может производить мерзейшее впечатление. Да что уж там, временами он обыкновенный агрессивный хам. Вдобавок с виду он урод, у него плохие зубы. Он мочится мимо унитаза. Шепелявит, брызжет слюной и неприятно пахнет. Но при этом… он настоящий, понимаешь?

– Понимаю. Искусственный, конечно, не может похвастаться таким богатством проявлений.

– Что-что? – переспросила Катя, не расслышав.

Ничего-ничего, Катюша. Концы в воду. Оставим скользкую тему, на которой мы множество раз поскользнулись и столкнулись лбами и даже жаловались друг на дружку Анжелике. Какой стыд, однако. А со стороны Анны – еще и коварство. Негоже сеять и углублять раскол среди самых близких друзей. Ведь Анжелика тоже терпеть не может Катиного мужа. Даже она, добрейшая и тишайшая, однажды сказала: «Катя, у него простатит мозга». Катька тогда… в общем, плохо было с ней, дело кончилось чисткой крови. Пошла вразнос, а Анжелика пыталась расхлебать, развести беду руками, но рука бойца колоть устала. Перенапряглась и, не сдержавшись, выпустила пар. Нажила себе врага – того, который настоящий, а не искусственный. «На лицо ужасный, добрый внутри». Немало их таких. На всех Кати не хватит, а они перед ее дверью в очереди выстраиваются. Очень уж она теоретически и практически подкована по части десяти заповедей. Она словно монахиня-кармелитка в госпитале для прокаженных. У нее принцип «Чем другие хуже меня?». А общепринятое «Чем я хуже других?» приводило Екатерину в грустную задумчивость. Она честно пыталась ответить!

«Взгляни на человека, даже самого отвратительного, глазами его матери», – говорила Катя, и взгляд ее становился строгим и хрупким, и вздрагивала в руке сигарета, и на мгновение становилось космически легко полюбить каждого. Анна пробегала мысленным взором по своим ближним и дальним знакомцам, потом совсем по дальним, потом – по окровавленному виску бомжа, сидящего в луже собственной мочи у метро… Она старалась секунду-другую побыть хорошей матерью и для него тоже. Попытавшись один раз, она уже обречена была возвращаться к этому упражнению во вселенском материнстве. И какие уже могли быть мелкобуржуазные тезисы о пустяшном приданом и лучших партиях.

Болезненное и раненное жизнью дитя, как известно, матери милее. Катя была последовательна в своих порывах. Вот, например, есть мужчина. Наверное, не самый, но вполне себе отвратительный. Катя с ним знакома несколько лет, дружит. Иногда он приглашает ее на утомительные прогулки по лесным массивам. Там ей по ушам ездит, дает ей диски с эстетскими фильмами, книги разные чернушные, – то есть просвещает. Ему приятно, что его слушают. А все, кому это приятно, начинают хотеть большего. Не только чтобы слушали, но и слушались. Он начинает проявлять настойчивые знаки внимания. Екатерина пугается, колеблется, а потом, как это ей свойственно, начинает с хайдеггеровской строгостью к себе размышлять о том, почему бы ей на эти знаки внимания не ответить взаимностью. Действительно! Ведь чем этот хмырь с потным носом хуже ее?! Он тоже создание божье, и ни у кого нет права задирать перед ним нос, даже и не потный. Непоколебимая христианская логика. Точнее, Материнство.

Можно, правда, заподозрить, что Екатерина просто ловит рака на безрыбье. Что она себя не любит и оттого самоуничижается. И что недобрый был у нее отец. И что детская психологическая травма… Но все эти предположения, – кроме последнего, насчет которого история умалчивает, – не верны, чему Анна свидетель и под чем кровью подпишется. Катя с ее пепельными кудрями и веснушками получала предложение даже от… а впрочем, не все ли равно. Зачем ворошить неприкосновенное. Беспощадная к себе Екатерина имела четкую идеологическую платформу. Она знала, что отказать сильному здоровому мужчине – меньшее зло, чем обидеть отказом слабого, больного и невыносимого. Спорить с Катей бессмысленно. С миссией не спорят. Тем более жалкими доводами о возможной лучшей участи.

Кроме того, Кате палец в рот не клади, она откроет спокойный и улыбчивый встречный огонь. Дескать, покажи пример, Анна-искусница, найди хотя бы для себя человека, в котором все прекрасно – и душа, и тело, и лицо, и мысли. Пока ты вроде бы в таком же безуспешном и напряженном поиске, что и я.

И с величайшими муками поменяла шило на мыло. Только к «мылу» прибавляешь уважительное отчество – видимо, в подтверждение того, что мучилась не зря. Был просто Вадим, теперь – Данила Дмитриевич. Но ты по-прежнему сотрясаешься от рыданий! Так твоей ли коровушке мычать…

Риторика Катина будет не язвительной, а сочувствующей. И сольются их с Анной голоса в мелком бисерном сетовании, – вместе им слишком весело для того, чтобы огорчиться всерьез! – о том, как тяжела их общая миссия с тайным смыслом. Смысл тайный и с годами не проясняется, а затуманивается. Ну зачем же они всеми перстами вцепились и держатся за своих невыносимых и неприкаянных, с отчеством и без оного? Если все так беспросветно, и никакой радости, и никакой гармонии, то какого лешего столько лет на них убито и не пора бы открыть кастинг на сайтах знакомств, уехать бебиситтером в Калифорнию, вернуться к родителям на Урал…

Постылые варианты на выбор станет перечислять Анна.

Постой, постой, – заартачится Екатерина. Гармонии, может, и не было, но радость-то, радость была! Она накрывает как волна, и предъявлять ее, как паспорт, никому не нужно. Она для каждой твари божьей своя. Кому хорошо перетряхать нутро в атлантическом шторме, переплывая на яхте с одного Канарского острова на другой, а кому – в «Икее» купить этажерку провизорской наружности. А кого прет от того, что кубышка растет, и санузлов в жилище все больше, и движок у тачки все мощнее. И любая радость имеет смысл без всякого оправдания в налоговой и товарищеских судах. Ныне и присно.

Екатерина умела идеологически взбодрить. Она вдруг произнесла с неожиданной резкостью в голосе:

– Знаешь, есть такой человек… Он может помочь. Только слушай сейчас внимательно.

И от этой фразы полетело эхо в прошлое и будущее одновременно. Анна слушала невнимательно, не проникаясь знамением. За добрый порыв, конечно, спасибо, но пропущу сказку о Настоящем человеке мимо ушей. Как в такое верить?! Даже из Катиных уст. Дело не в Катюше, просто питерские рецепты не действуют в Москве. Примерно как имена Бога, которые имеют этническо-географическую привязку. В Индии скорее помогут Будда, Кришна или Ганеша, нежели Христос, Аллах или Иегова. Что отнюдь не расшатывает вероисповеданий, как полагала Анна. Однако своим спорным тезисом не злоупотребляла, просто знала про себя: то, что в Питере в самый раз, в Москве не катит. Но Екатерина непривычно настаивала. «Есть такой человек» казалось смехотворным заклинанием, которое, впрочем, сумело произвести гипнотический эффект. Потому что пока живу, надеюсь. Очень сложно запретить себе верить в Такого человека… как сумрачно выражался Вадим, «одного из тех четырех, что понесут твой гроб». Бр-р, чур меня, чур, отгоняйте катафалк, я пока пешочком! Так отмахивалась Анна от пугающих образов, порожденных весенними депрессиями бывшего мужа. Но бывший муж все никак не становился бывшим – цепкие у него образы, и время от времени хотелось поговорить с ним по-хорошему. Не то чтобы обратно под его холерическую пяту, но на денек вернуть все как было, проплакаться, отмокнуть, – да хотя бы постирать белье в его стиральной машине, что когда-то мнила себя совместно нажитым имуществом. За что было перед Данилой Дмитриевичем стыдно. Анна даже сознавалась ему в своей печали. Данила сам просил о честности. Но даже будучи разочарован ею, все равно испытывал горькое торжество от того, что все его подозрения оправдались. И вот тогда приходилось с трепетным гневом опровергать, спорить, доказывать, посыпать голову пеплом полуправды. «Нет, ты не понял, я имела в виду совсем другое. Я скучаю не по Вадиму, а по той жизни. Нет, это не значит, что мне в ней было хорошо!.. А что же значит?

Если начистоту, Данила Дмитриевич, то это жгучая ностальгия Анны по своему прошлому «я». По сравнению с теперешним прошлое «я» было беззаботным и неопытным. Ему не приходилось напряженно искать пристанище и бабло. Прошлому «я» попадало от пьяного Вадима, но зато можно было исхитриться, усыпить чудовище – и красота! Устраивайся поуютнее в кресле на кухне, пиши-смотричитай, наслаждайся карамелькой «Гусиные лапки» вкупе с энциклопедией про безумных писателей. В сущности, тому «я» было немного надо, оно существовало в гармонии минимализма. Оно нечасто задумывалось о том, тяжело ли Вадюше нести материальное бремя. Чего задумываться – и без того попрекнут благополучием в грубой форме. В ответ можно было возразить: у нас, дорогой, совместное предприятие. Я выполняю всю рутинную работу, есть и моя доля в наших странных непостоянных доходах, кроме того худо-бедно хозяйничаю, да еще терплю твои гнусные выпады, буйства и свинства. Мы квиты. Я не обуза!

Отвратительная бытовая правда. Ее трудно произносить, она совершенно неубедительная. Разве можно быть искренне уверенным в своем праве на воздух, на крышу над головой, на койко-место, на места общего пользования? На правую руку, на левую руку… Уверенность в данности, стремление доказать аксиому – это болезнь разума, порождаемая браком. Опасно привыкать к этим упражнениям.

Впрочем, иногда удавалось избежать дрязг и полюбовно примириться. У всякого свое бремя, и Вадим, как всякий мудрый деспот, понимал, что зависит от ближних, и по-своему берег их. Данила Дмитриевич не сказать что не берег – они были ему не по карману. Бремя поиска пристанища и бабла для него оказалось непосильным. Он перенапрягся еще в 90-е годы. Не по злобе жадничал, по немощи своей гуманитарной. Оттого злился и на себя, и на своих, и на чужих. Оттого и устраивал истерику о том, что Анна никчемная графоманка, и ничего у нее не получится, и надо ей валить с ребенком к маме и папе, ибо нефиг московское небо коптить. На примирение Данила Дмитриевич шел быстро, жалобно негодуя, когда на него обижались всерьез. Дескать, а что я такого сказал; а я этого не говорил; устал-болен-бредил; бес попутал, – и так далее… Но примирение с Данечкой, – который каждое свое доброе дело записывал себе в похвальный перечень, а вредность и поганый язык списывал на бесов, – не приводило к равновесию. Увы! Они оба с Анной были ведомыми. При этом каждый искренне полагал себя ведущим и более заслуженным на ниве жизнеобеспечения семьи. Семьи, впрочем, не было. Была женщина с ребенком и мужчина, которые влипли.

Данила страшно обиделся бы на такое резюме и, возможно, даже заплакал бы. Пусть одним глазом – оттого ведь еще жальче. Внезапно и тихо плачущий мужчина – разве можно остаться к нему равнодушной? Чай, не герой турецкого фильма. И что, скажите на милость, лучше – терпеть Вадюшину пьянку или Данилушкин душещипательный анамнез? Вонг Кар-вай, Вонг Кар-вай, кого хочешь выбирай… Поневоле начнешь хвататься за Человека, Который Может Помочь. Совершенно не важно, окажется ли он впоследствии в числе тех четверых, – лишь бы не оказался как эти двое, прости господи.

– Я несправедлива к обоим, – каялась Анна. – Меня послушать, так они оба какой-то мужской неликвид. Это неправда! Они оба уникальные в своем роде. Из них двоих можно такого классного мужика слепить. Вот скажешь, что это старо и по Гоголю. Пускай! Я не нос к ушам лепить собираюсь. Ты не представляешь, какой характер можно составить из Вадима и Данилы, убрав все вредное и ядовитое, соединив лучшее, созидательное и солнечное!

– Известно ли тебе, Пигмалион-многостаночник, – вздохнула Екатерина, – что почти из любых произвольно выбранных из человеческой массы двоих мужчин можно слепить нечто стоящее. И что с того? Природа не заинтересована в таких слияниях, ее больше интересуют генные вариации. Кстати, в твоем идеальном эгрегоре кого будет больше – Вадика или Дмитрича? Ты подумай. Кого больше – с тем и надо оставаться. Это я так, в порядке бреда, – извинилась Катя.

Анна долго пузырилась. Кричала о том, что она не на рынке помидоры выбирает и назад ей хода нет. И о том, что у Вадюши уже есть другая девушка, а Данилу Дмитриевича нельзя заставлять в третий раз переживать развод. «Ага! – победительно набрасывалась Катя. – Желания твои ясны как день. Значит, ты хочешь вернуться к Мельникову и тебе мешают только моральные обстоятельства. А ты знаешь, с точки зрения эволюции такие обстоятельства не являются непреодолимыми. С точки зрения эволюции их вообще нет!»

Друзьям всегда хочется перемен в твоей жизни. Скандалов, скитаний и мытарств. Так легче сохранить святое братство. Счастливые в браке люди друзья лишь друг другу. Чтобы сохранить нетленное единение душ, надо всегда создавать пищу для пересудов. Тогда твоя фигура будет скреплять самую разношерстную компанию. Почетная роль!

Тем более что в компании встречались даже такие персонажи, как Человек, Который Может Помочь! На него Екатерина долго и безуспешно собиралась перевести тему. И ей удалось – когда она произнесла условие странного-престранного предложения (внимание, Анжелика, ангел ты наш коллективный!):

– Одному, скажем так, не последнему на этой планете человеку нужно, чтобы за него написали, скажем так, прощальное письмо…

– Катенька, ты трезвая?

– Как никогда! – заверила Катенька и продолжила скороговоркой свои «скажем так». – Это в своем роде конкурс. Нет-нет-нет, не официальный, разумеется. Строго говоря, никакой не конкурс. О нем знают очень немногие. Очень! И мне стоило большого труда, чтобы застолбить место. Ты знаешь, в ответственных делах я умею добиваться своего. Правда, не для себя.

Катя умела добиваться «своего для других» – факт. Чего стоила ее операция по устройству скромняги-землячки в туристическую фирму, коммерческий директор которой был неравнодушен к Екатерине целых два года. Она свела с ним деловое знакомство еще в бытность свою на радиостанции. Раскрутила его на рекламу, много говорила о нем, а он мучил ее, обучая фламенко, менуэту, шейку, сарабанде – увлеченный был господин и мечтал о собственной танцевальной школе. Неловкий мечтатель и затейник, в сущности, добродушный дядька. Давно уж вытравлены такие персонажи из руководящего звена. Но камнем преткновения стал его «коммерческий» статус. Кате втемяшилось, что ее хотят купить. Глупость пионэрская. Любить благополучных Екатерина себе не разрешала, во всяком случае, пока на ее сердце претендовали неблагополучные. А блага в первую очередь полагаются льготным категориям…

Пользуясь расположением, Екатерина пристроила на работу к мягко отвергнутому ею директору свою одноклассницу. Та приехала в Питер, растерянно и жадно вращая вокруг глазами. Она носила элегантное расклешенное черное пальто, но без капризов кушала пустой рис и мучительно переживала свою неприкаянность. Боялась стать обузой подруге. Своим страхом она мудро заразила Катю, и та легкомысленно озадачилась. Нежно погладила волосатую лапу, оказав скромнице энергичную «туристическую» протекцию. Скромняга, в отличие от однокашницы, не страдала сложной душевной организацией и, как выражался Паша Вепс, вгрызлась в косяк. То есть охотно ответила на ухаживания директора-ветреника. Впрочем, еще неизвестно, кто на чьи ухаживания ответил. Важно, однако, что девушка получила неплохие стартовые условия и не упустила шанс. Насчет девической провинциальной хваткости зубоскалят лишь завистники: директор-то женился! А семья – исход серьезный. Катя выпускает из рук только подлинных птиц удачи.

Именно потому Анна внимательно вслушивалась в абсурдную историю о конкурсе на прощальное письмо. Как бы сие ни выглядело на первый взгляд, это обязано было быть правдой. Но где ж такому поверить! Некто маститый и состоятельный, чье имя держится втайне (уже смешно), хочет мирно расстаться с одной особой. И при этом он не хочет ее обижать. Он имеет возможность расстаться красиво, дело за малым – за прощальной эпистолой, которая должна быть написана так, как еще никто и никогда не писал. Что там утешительные кабриолеты, уютные жилые метры в тихом центре и пожизненная рента, – отступные как раз не проблема в данном уникальном случае. А вот точное филигранное слово, которое залечит рану, – оно до их пор не найдено!

– Кто это, Катя? Что за разводка? Это твои фантазии? Розыгрыш?

– Нет, слушай сюда! – зло оборвала Катя, и голос ее стал угрожающе сипеть, что свидетельствовало о серьезных намерениях. – Я совершенно случайно узнала о том, что этот чел уже просил нескольких людей написать за него эту… эпитафию. Ну не любит дядя письма писать! И не умеет. Да он, может, и алфавита толком не знает. Нам с ним детей не крестить.

– Но какова чуткость! Разве ж достигнет таких нравственных высот невежда?

– Невеждой его не назвать, прямо скажем. Он очень компетентный в своей области. Торгует всякой аппаратурой, в общем, электронщик по образованию. Технарь-бизнесмен, сэлф-мейд-мэн. Он много лет жил в гражданском браке с одной женщиной. Это был роман-утешение. Утешение для нее. История в некотором роде необычная. У бизнесмена, назовем его Борис, был друг, который рано умер. Друг опекал свою сестру, которая родила ребенка без мужа и нуждалась в поддержке. Таким образом, после смерти друга Борис взвалил это бремя на себя. В общем, так постепенно и сошлись без излишнего трепета. Дела давние. Как ты понимаешь, союз, основанный на одном чувстве долга, рано или поздно идет ко дну…

– Честно говоря, я не знаю, на чем должен быть основан союз, чтобы рано или поздно он не пошел ко дну, – опечалилась Анна. – Твоя история напоминает изнурительные тесты при приеме на работу. Типа «как вы поступите в данной ситуации, варианты ответа – а, бэ, вэ…». Не бывает таких ситуаций, не бы-ва-ет! Все иначе. Зачем городить нелепые сказки? Их должны придумывать профессионалы. Где он, новый Бажов? Где-то наверняка творит, но молва о нем пока не набрала силу. Все на свете начинается с убедительной сказки. Пускай срочно учредят стипендию Вильгельма Гауфа, иначе мир выродится и захиреет.

– Я тебе дело предлагаю, а тебе стипендию подавай, – рассердилась Катя. – Я, уж прости, не Бажов и не Гауф, я другой. Сама знаешь, какие финты судьба выписывает. И не только с нашим братом балбесом, но и приличные люди попадают в тупик. Захотелось понимаешь, мужику жениться по любви. «Не может ни один, ни один король…» Смешно? Правда бывает смешной. Теперь, куда деваться, надо дать гражданской жене отставку. Не просто жене – сестре умершего друга. Отягчающее обстоятельство! Конечно, Борис не обязан был на ней жениться. Но теперь уж они связаны куда прочнее, чем обещание об опеке и попечительстве. Как я уже сказала, материальных проблем там нет. Нужно всего лишь придумать тонкий сюжет, который не только оправдывал бы Бориса в глазах бывшей жены, но и преподносил бы развод лучшим из возможных исходов. Нужна фишка, гипнотическая деталь… креативный подход!

– Катюша, бога ради… это же личное письмо, а не реклама подгузников. Ты бы еще Цвейгу посоветовала быть креативным, когда он писал «Письмо незнакомки».

– Не люблю Цвейга. Он надрывный.

Нет, это Анжелика его не любит за то, что он ребенка убил. В «Письме…» – она так считала – надо было оставить мальчика живым. И тогда фабула имела бы смысл. А так – тухлятина, австро-венгерская безнадега. Для Катюши, напротив, Цвейг служил оправданием ее жертвенным концепциям. Она его, конечно, любила и ненавидела одновременно за «нетерпение сердца», за тему саморазрушительной верности любимым, которые либо недостойны, либо увечны. В своем нынешнем состоянии Анна была готова умозрительно сжечь такие книги, – примерно так же, как Данила Дмитриевич во время приливов желчи хотел выслать всю богему за 101-й километр. Иногда так хочется вырезать из себя сокровенную и мучительную часть души, побегать голышом под дождем, отречься от престола… Как-то все это пугающе неслучайно – предложение от Екатерины написать прощальное письмо, избавляющее от чувства вины фантасмагорического совестливого «Гэтсби». Хотя почему бы и нет? Если деловые письма пишут секретари, мемуары строчат литературные негры, подарки женам босса покупают его референты, то ничего странного в том, что черкнуть последнее «прости» вышедшей в тираж супруге занятой человек поручает, например, Анне Мельниковой. Может быть, он настолько щепетилен, что не хочет посвящать во все это даже верных помощников-соратников или, как теперь модно, работников домашнего офиса. Решил поберечь приближенных, ведь иные из них обречены на пожизненное заключение в его особняке, ибо слишком много знают. И потому «объявлен конкурс» среди не приближенных. Не дорогих сердцу. Чтобы счастливчика, выполнившего высокохудожественную задачу, можно было на всякий случай убрать. Как-нибудь аккуратно, непыльно, сообразно его литературному дарованию…

– Знаешь, есть одна задорная детективная авторица, такая мордатенькая, телик как ни включишь – она густо хохочет. Так вот, ты могла бы не хуже ее сочинять, – хорохорилась Катенька, веселая и обескураженная одновременно.

Конечно, ей было обидно, что с таким шикарным предложением еще и навязываться приходится. Кинь она клич – этот шанс с руками вырвут! Потому что – а-а-ап! – победитель нашего шоу получает главный приз: автомобиль!

Полно ерничать. Там якобы призовой фон посерьезнее. Вплоть до отметки «проси что хочешь».

– Квартиру подарят вряд ли, – деловито предупредила Катя. – Но найдут недорогую съемную без посредников запросто! Оплатят за год вперед – это я к примеру говорю, а так, может, и больше. Так что смело обозначай квартирный вопрос. Я тебе говорю – это нормальный мужик. Он сам помыкался и котлеты у соседей воровал. С Борисом можно без церемоний, и это очень ценно. Теперь понимаешь, почему я хотела сберечь его именно для тебя?!

Анна твердила всяческие «спасибо» и кляла себя за лицемерие позорное – тараторила-то с тайной мыслию о подвохе. Особенно что касается квартиры – явный перегиб. Видимо, на фоне эксклюзивности услуги такая замануха должна была выглядеть правдиво. Где уж тут сопротивляться соблазну, если вместе с Данилой приличное жилье уплывало из рук. Не везло. Варианты попадались гнилые. Такой отборной хозяйской вредности Анна еще не встречала. С Вадиком потому и уживались вместе целое десятилетие, что не так часто скакали с места на место. А тут пошла текучесть адресов, переезды, нервы, грязь, пот… Живая иллюстрация к вопросу о том, почему кочевники жестче и безжалостнее оседлых народов. Впрочем, удаляться в исторические перспективы было некогда. Анна хватала, что дают, – жить где-то надо… Данила спихивал невезение на неугодность их союза Господу. Паша Вепс – на падение нравов. Анне просто мечталось о мистическом ауте материального воплощения: если существует медитация как отсутствие мыслей, то пусть будет медитация как отсутствие телесной необходимости в адресной координате. Пару-тройку месяцев позависать бы так в мировом эфире всей семьей, пока не появится сносная хата в нужном районе. Йоги умеют.

Анна пока не волшебник, только учится на слабую троечку. Попадается на приманки, то есть в переделки. Попал в переделку – терпи! Будут с алчным вожделением ездить по ушам, наобещают с три короба и отпустят с кровоподтеками на органе, который вырабатывает канцерогенную надежду, тем самым нарушая обмен веществ, – кстати, где он, этот мучительный аппендикс? Нет, лучше не знать: удалишь его – снова нарастет, как аденоиды. Потому что помощь все же приходит, но не сразу и с неожиданной стороны. Вот и получается dum spiro spero. Овидий – довольно востребованный автор для пробующих себя в молодежном искусстве граффити, – шоб вы знали…

Катя, разумеется, чиста, она туфту не гонит. Экспериментальный подход к жизни у нее в крови, но все подставы от многочисленных пройдох, которые крутятся вокруг нее, она интуитивно проверяет на себе. Где еще таких подруг найдешь: Катя в переводе на героическую символику – Александр Матросов, Анжелика – сестра милосердия…

– Только попробуй прощелкать клювом, Анна! Считай, что я от сердца Бориса оторвала. Не загуби авантюру, прошу… а то обижусь и на порог не пущу!

И вот что еще повторяла Катя: «Я в тебя верю!» Еще подозрительнее становилась затея – к чему так прессовать? Она верила в друзей своих с самого рождения, сильнее, чем все гардемарины, вместе взятые. Об том знали даже Молдаванка и Пересыпь, не говоря уж о Сенной площади и Фонтанке. Екатерина одаряла обычно без ажиотажа. А с этим Борисом вдруг раскудахталась. Подрядилась бы сама сочинять от его имени письмо низвергнутой фаворитке – и получила бы в подарок полцарства! Но Катя не желала более дискуссий: приз должен был достаться ее лучшей подруге, и точка.

Как-то утонул в прениях штришок о том, что несколько эпистол привередливый Борис уже отверг. И даже одного известного писателя бортанул, по слухам. Он, видите ли, писал слишком по-мужски. А ведь только женщина поймет женщину. В смысле – обманет. В смысле, уничтожит. И так далее. Словом, вся надежда – на женский почерк. Почерк мыслей и чувств.

Анна положила трубку после энергичного разговора и поняла, что не сказала самого главного: ей лень писать это письмо. Вот лень и все. Пыхтеть над прославленным жанром письма, в коем столько корифеев, начиная с Пушкина, – само по себе занятие сомнительное. А тут еще знатных претендентов надо переиграть. Лучше было ничего не знать о потугах известного писателя. Между тем откладывать затею, тянуть время и лениться было никак нельзя – Екатерина ждала текста через сутки. Сутки! Екатерина, кажется, рокотала о том, что ставить перед собой сверхзадачи творческому человеку просто необходимо. Анна скорбно соглашалась, а заодно пыталась выведать о заказчике Борисе хотя бы скудные сведения. Ей был ответ уклончивый, суть которого – меньше знаешь, крепче спишь.

Анна не спала совсем. Разве что пару часов подремала со звериной чуткостью. И доказала себе опытным путем, что от некоторых сверхзадач необходимо отказываться. Не важно, убьешь ли сутки на них или целую жизнь, – они по природе неразрешимы. Они с тремя неизвестными. И спасибо Катюше, что она позволила помучиться всего-то день да ночь. Для инициации или получения сакрального знания это сущий пустяк. На исходе ночи Анна поняла, что изобретает вечный двигатель, но продолжала вгонять себя в гиперборейский ужас. В нее верят! Она не должна ударить лицом в грязь! Грош цена ее словесным упражнениям, если они при необходимости не могут послужить насущным человеческим потребностям! Подстегивая себя кнутами самолюбия и общественного долга, Анна пыталась произвести на свет идеальное прощальное послание. Которого, конечно, не может существовать в природе. Оно может быть только предсмертным. И даже тогда несгибаемые герои умудряются ввернуть щадящую ложь. Анне, по меньшей мере, следовало бы стать автором народной классики масштаба «Черного ворона»: «Ей скажи, она свободна, я женился на другой». Но народ смягчает, прямо скажем, жестковато. Разве говорится в песне о том, что, дескать, я, милая, жениться-то женился, но под нашей старой липой схоронил для тебя сундучок с червонцами. И, вообще говоря, женился-то я на страшной ведьме, потому что подцепил страшную болезнь, так что тебе только лучше будет без меня, зануды грешного, тем более что наш есаул (председатель колхоза, начальник ЖЭКа, нужное подчеркнуть) давно на тебя глаз положил…

Кроме смертельных заразных болезней и прочих трагических неразрешимостей Анна пыталась использовать и другие аргументы в пользу Бори: например, его потребность быть счастливым. И ничего абсурдного в таком повороте – даже странно, что Борис чрезмерно усложняет дело и давно не выложил все начистоту супруге без всяких сомнительных посредников. Он был ее благодетелем и сделал все, что мог. И тут неуместны разговоры о предательстве – союз был скреплен прежде всего гуманитарными побуждениями. Более того, дама и ее дитя обеспечены пожизненной рентой, чего еще желать! Анна на их месте сама бы писала письма – целый благодарственный эпос. Может, покидаемая супруга – понятливый и милосердный человечек. И она не без горечи, но со смирением и кроткой верой в то, что и на ее улице возгорится пламя подлинной, а не утешительной страсти, отпустит своего Борю на все четыре стороны.

И после этого говорят, что женщины после тридцати не любят терять времени даром! Анна, видимо, вопиющее исключение: сочинять письмо незнакомца к незнакомке, потому что он уходит к другой незнакомке. Сущий бред! Но неугомонные духи стремления к абсурдному совершенству еще мучили ее, и она придумала, что напишет письмо самому Борису. А что, если именно в этой контратаке и теплится истинное решение? В предутреннем бреду простительны перегибы. Анна забарабанила по клавишам. Она писала неведомому Боре и всему человечеству в его лице. Что уж там, развернулась, по-бетховенски порубив в капусту всю суть затеи. Бросьте, мол, Борис, эту вашу утонченность. Не нужно никаких писем! Зачем такие траты – лучше поезжайте в Доминикану ловить океанскую волну. Или постройте храм. Или больному ребенку оплатите операцию. Зачем расточительствовать, потакая эфемерным причудам… Кто, кроме вас, найдет нужные слова? Стыдитесь своего малодушия. А еще лучше хорошо подумайте, стоит ли вообще… менять шило на мыло?! Вот я, Анна Мельникова, ушла от алкоголика к интеллигентному человеку. Вроде все делала правильно – а оказалось, что надо делать неправильно! Я-то, дуреха, думала, что разрываю гордиев узел, стремлюсь чрез маргиналии жизни к звездам. Прекращаю играть в жертву и, как советуют прогрессивные журналы, превращаюсь в сильную и свободную личность. А на хрен мне эта личность! Вот говорят, что лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Но что, если алкоголик богаче и здоровее… А Данила Дмитриевич – хороший, если не слишком наводить фокус. Но вы, дорогой Борис, все равно семь раз отмерьте перед тем, как бежать по горящим мостам.

Вот какое письмишко сочинила Анна. Ей уже было не до признания и королевских подарков. Она устала ломать голову на заданную тему. И вообще, писать тренировочные прощальные письма – плохая примета.

И плохо оплачиваемая, как полагал Данила. Он появился дома как раз к кульминации Аниных творческих судорог – вернулся из командировки по архивам. В состоянии истерической доверительности Анна ответила правду на нежно-саркастический вопрос о том, над чем работает нынче знатный акын нашего аула. Услышав о том, что Анна уже навострилась за большие деньги писать письма, – подробности исполнения задачи были опущены, – Дмитрич шумно одобрил и даже аплодировал этакой хватке. Но сразу опроверг себя, как это ему свойственно:

– Анюта, зачем ты опять занимаешься чепухой? Какое-то сиранодобержерачество – писать за других личные письма! Кто за это платит? Сразу видно, что все вы – люди без образования. Никакого системного мышления, полное отсутствие здравого смысла и… да что там говорить, все женщины таковы!

– Во-первых, платит не женщина. Во-вторых, твоя банальная сентенция – первый шаг к серийным убийствам. Ты в курсе, что мужчин, которые усвоили сексистские обвинительные клише, будут теперь ставить на учет в психдиспансеры?

Данила был не в настроении и чхать хотел на диспансеры:

– Что ты можешь сказать, кроме глупостей? Хоть бы говорила их на иностранном языке, что ли. Просил тебя, давай вместе изучать итальянский. Куда там! Недалеких всегда раздражает интеллект. Скольких разводов не случилось бы, если б современные женщины умели ругаться на латыни. Или на идиш…

Все! Если затронут идиш, то брюзжание затянется. Знание идиш – это передний край интеллектуального развития. И последний аргумент в словесной драке. «Ну-ка, скажи, что значит фамилия Гизунтерман? Не знаешь! Проще некуда – это значит «здоровый человек»! Достаточно немного знать немецкий…» Для полного лингвистического винегрета не хватает арабского и китайского. По десятку слов из каждого – и рецепт обогащенного мировым знанием духа готов. Данила Дмитриевич будет пыхтеть не то чтобы долго, но достаточно для того, чтобы испортить жизнь на целый вечер. Потом он виновато умолкнет, потому что сам знает, что невыносим. Станет спокойно, как в аду. Не выдержав паузы, станет просить прощения, словно веселый толстый ребенок, который не верит в наказание, что бы ни натворил. Сколько раз все это было! Начиная с горящих мостов, будь они неладны…

– Анюта, а вообще это выход – продавать творческий продукт, – журчал Данечка час спустя, выпустивший пар и заметно подобревший после пары стопок. – Точнее, даже не продавать, а расплачиваться им. Экономика не выдумала ничего лучше натурального хозяйства! Сеть кишит такими предложениями типа «возьмете на лето мою кошку, а я посвящу вам песню». Какая-то начинающая певичка пишет. И раз пишет – значит, клюнут! Ты тоже так можешь. Главное – набить цену своему товару.

– Я, напротив, от своего товара отговариваю. Я антизазывала!

– Так это ж самая эффективная реклама!

Так Анна впервые заслужила похвалу от графоманофоба. Правда, Данила уверил, что история с письмом – это так, для мелочи на карманные расходы. Приличного гонорара не жди – состаришься. Но тенденция такова, что услуга «напишу роман о вашем дедушке» скоро будет востребована не меньше, чем антикварная мебель. Экая чушь, однако! И ведь оно и правильно, оно и верно…

6. За Луну или за Солнце

Уговор дороже денег. Анна, как обещала, отправила злополучное письмо Кате, потом долго пребывала в ступоре, потом Данила опять сказал что-то обидное, и тут уж разревелась. Можно бесконечно носить в себе набухший слезный мешок, но любая пустячная шпилька его легко прорывает. И в этом милосердие вскрывающего раны, пусть даже он колупнул из вредности. Куда денется – ему же придется срочно творить добро, подставить жилетку под извергающиеся воды отчаяния, – если, конечно, он не последний мерзавец. Данилушка не мерзавец, плачущему он сострадает, если в этот момент не плачет сам.

– Лапочка, забудь ты эту историю. Написала бы, что в голову взбредет, и послала всех подруг подальше. Я тоже когда-то надеялся на Человека, Который Может Помочь. Пока не понял, что это Господь Бог. С тех пор к нему и обращаюсь. Все прочее – иллюзии… Ты же знаешь нас, московских мякишей! Тот, кто может, тот не хочет, тот, кто хочет, тот не может. Повторяй как скороговорку. Креститься и молиться, другого выхода нет. И тогда все у тебя будет, Бог милостив. Я бы на твоем месте бежал из Москвы, сверкая пятками. Где родился – там пригодился. Почему ты не живешь там, где родилась? Культурный большой город, не захолустье. Там у тебя все условия – и жилье снимать не нужно, и родители рядом, и ребенку было бы лучше подальше от столичной клоаки. И чего тебе не сиделось…

– В этом городе у меня никогда не было… близости. Биохимия не намоленная, понимаешь? Там нет любви для меня. Гений места отомстил мне за неверность. Я с пяти лет мечтала о других городах.

– Зря. Люди там зато…

– Да, да, успокойся, люди там зато! Люди душевные. Люди – наше главное полезное ископаемое. А вовсе не нефть! Людей надо вывозить с собой. Вагонами и составами. Чтобы сразу – готовый клан. Вековой переселенческий опыт о том гласит. Ехать сразу всем вместе, через пустыню – так уж всем народом! Расселиться по околоткам московским, чтобы, случись что, – на помощь к своим. Свои не скажут «это твои проблемы». Свои пустят хотя бы в чулан и поделятся кусочком благодати. Эффект одновременной судьбы – вот великий мотив! Те земляки, что давно обосновались и плотно сидят в своей раковине, – до них не докричишься. Залог взаимопомощи – синхронность, понимаешь? Всех своих вожу с собой. Принцип Моисея.

Данила не понял напора трансцендентальности и на всякий случай откатил на позиции бытовой обороны:

– Да эти твои и так каждый день вагонами высаживаются в Москве и оседают твердым осадком.

– Ага, испугался, мякиш московский! Сразу до провинциальной душевности стало как до звезды, да?! Удобней, конечно, ее любить издалека и в малых дозах! А ведь сам знаешь, в происходящем есть элементарная закономерность: весь двадцатый век людей вывозили эшелонами на восток и на север. А теперь они эшелонами едут обратно. Твоя любимая диалектика!

– Ой-ой, можно подумать, ты что-то понимаешь в диалектике! – Данила перешел в чванливое наступление.

Надо было задушить изнурительный спор в зародыше, и путь только один – замолчать. Пусть выльют пару ведер словесных помоев на голову – молчи. И тогда не выльют третье. Жаль, что в состоянии беззвучного вопля до родных людей не докричишься. Вопль таки беззвучный! Хотя в молодости получалось. Как наябедничаешь беззастенчиво в трубку – и вот оно, хоть какая-то иллюзия своего кагала поблизости. С годами стыдишься, потому что у всех свои слезки на колесках, зачем взгромождать еще и свою ношу. Потому учишься заменять реальный разговор вымышленным. Внешние истерики – внутренними. Анна приучилась испытывать мощный внутренний катарсис, когда внутрь себя извергала клокочущую окровавленную обиду. И словно бы ее кто-то слушал и сочувствовал и, возможно, дарил ей разные утешительные призы. Их воображаемость не смущала, скорее имела эффект плацебо, успокоительной пустышки. И вот уже можно бродить по бульварам и набережным, где стоят давно выбранные Анной дома. Дома, где она наметила себе пожить, – мечтать можно бесплатно. Их даже можно коллекционировать, упражняясь в расширении сознания. Раньше мечталось в духе социалистического распределительного принципа «не больше одной квартиры в одни руки», а потом Аня смекнула, что квартир-то в собственном оффшорном зазеркалье можно приобрести сколько угодно. Экономическая свобода! Итак, набережная Фонтанки шла номером первым, потом Колокольный переулок, за ним Петроградка… Нет, пожалуй, она самая первая в рейтинге, или все-таки близость Новой Голландии тоже обозначить в тройке лидеров? А еще не забыть бы модерновый дом там, где улица Декабристов упирается в Вознесенский проспект, хотя в 1990 году он еще назывался проспектом Майорова.

Нет, так можно надорваться на преданиях старины глубокой. На том недоперекрестке слишком много чего перекрестилось, судьбоносное нельзя трогать всуе! Здесь началась эпоха, отсюда Анну повел гриновскими тропами случай, который был в руках рискового парня. Того парня уже нет на свете. Он из Тех, Кто Может Помочь, – безусловно. Только он знал, как пройти к заветному балкону, который проезжает поезд минут за десять до прибытия на Московский вокзал. Он знал множество путей – и насквозь через дворы, и в обход вдоль фасадов, и каждый из них вел в верхние слои атмосферы. С ним можно было стоять на покатой ржавой крыше и смотреть, как монетка падает вниз, – рука крепкая, удержит, если что. Но Анна забыла его тропы, и сколько ни плутала после, выходила новая история, и другой маршрут, и следующая любовь. Балкон остался недосягаем, как мираж. Только с поезда и виден до сих пор, и никто не знает, как такое может быть. Точнее, никто не удивляется, это ж Питер.

Меж тем тот, кого нет больше на земле, закодировал: «Доберешься сама до заветного адреса – сложится твоя мозаика, сбудется стрекозиная мечта, теплое пингвинье счастье…»

Не объяснил, мудрец, разницу между «искать» и «найти». Анна себе дома подбирала, а про главный дом забыла. Забыла, что волшебство дается лишь в бескорыстные руки. И видится незамутненному глазу.

– …Анюткиному глазу, желто-синему, местами ядовито-фиолетовому… мне, как художнику, всегда казалось странным…

Данила Дмитриевич плотно увяз в своей любимой кондиции – пьяная дрема под ночной телик с советскими фильмами. Безмерное благодушие и миролюбие. Новый виток покаяния с разрешением даже ударить его. Торопливый отказ от предыдущих показаний:

– Девочка моя, разве я когда-нибудь тебе говорил, что ты «понаехала тут»?! Я не говорил! Это тебе, наверное, Вадим говорил!

– Нет, не говорил!

– А кто говорил? Кто тебя обидел, кто?

– Кто меня может обидеть? Дворник-таджик? Электрик-казах? Или, может, наш слесарь, бывший лимитчик из Великих Лук…

– Вот видишь, как все хорошо. Налицо единение всех волн миграции. А ты говоришь «одновременность»…

– Брось, «волны» ни при чем. Вот я отвечу тебе сейчас, почему я здесь. Иду я, бывало, утром после бессонной ночи. И чувствую себя совершенно неправильной оттого, что все на работу бегут, пыхтят, а я только и мечтаю свернуться кульком на диване. Пусть у меня ночью был аврал – все равно, думаю, кому он нафиг был нужен… и чем я буду за квартиру в этом месяце платить. Надо было влиться, как белый человек, в структуру. Медленно, но верно делать карьерку на теплом местечке. Взять беспроцентную ссуду на работе, купить квартиру, вставить зубы, ездить в Турцию. Хотя бы четыре пары обуви завести – четыре, а не две – зимой кроссовки, летом шлепанцы. Вылечить свое плоскостопие – да мало ли что еще. И вот так ковыляю я, и мысли меня душат. Тем временем навстречу мне идет мальчик с портфелем за спиной и букетом мелких хризантем в целлофане. Идет, наверное, поздравлять свою учительницу. И мальчик этот вдруг улыбается мне и здоровается, словно бы я уважаемая и всем известная такая… Сельма Лагерлёф. Или Агния Барто хотя бы, или просто гардеробщица в школьной раздевалке. В общем, человек признанный, при деле, понимаешь? И оттого, что со мной поздоровались так, все в моей жизни на мгновение обретает смысл. Потому что мир любит меня. И даждь нам днесь и ссуду, и квартиру, и портки, и шузы. Вот за эти моменты я люблю этот безумный город. И самостийно верю в Бога. Ты скажешь, конечно, что так не считается. А для меня очень даже считается! Для меня не считается то, что ты твердишь про вздутые цены, про дома во Флориде, которые якобы стоят дешевле, чем двушки в Черемушках. Что мне с этой Флориды? Там, поди, никто не поздоровается. А как дойдет до дела, хваленый дом окажется прохудившейся хибарой в Небраске. Нельзя верить заманухам, отфотошопленным картинкам и людям-бутербродам!

Данила уже спал. Когда разгоряченная исповедью Анна забиралась рядом под одеяло, он, как это свойственно гениям, проснулся и оказался в теме. Гении во время сна не то что слушать, даже диссертацию писать умеют…

– Ты мой самый лучший на свете… писатель-деревенщик, – пробормотал гений. – Значит, все-таки тебе в Москве лучше, чем в Питере. Признавайся!

И через минуту снова засопел. «Ты за Луну или за Солнце?» – вспомнилась Анне детская ловушка. Во избежание внутренних дуэлей пора точить зуб на апартаменты в шестнадцатом округе Парижа.

Но это чужая мечта, ее нельзя мечтать! Парижем утешал себя Федор. У него там давно обосновалась двоюродная сестра, которая его звала к себе. В это было трудно поверить, но Федя и не уверял никого, не доказывал свою неожиданную богоизбранность. О сестре вспоминал редко, с тихой блаженной радостью человека, которого беспокоит только одно: как он перевезет на rue de Clignancourt свою страдающую всеми мыслимыми женскими болезнями кошку. Изредка Федечка, конечно, вызывал раздраженное недоумение у близких: зачем прозябать под гнетом малограмотного деспотичного Кузена, если в Париже ждет потрясающая хлебосольная кузина, самая что ни на есть родная, с вкуснейшими драниками и вишневым пирогом под мышкой?! Да, по рассказам Федечки, его сестрица Галя, или Галушка, как ее называли в детстве, – знатная кулинарка. Она вообще мастерица на все руки и даже умеет делать плетеные табуретки, и вообще душа-человек! Но нетрудно догадаться, что у таких сказочных вариантов обязательно есть жирное но. Его роль в данном случае играл муж. Нервный и вспыльчивый, очень неудобный муж, страшно разочарованный «заграницей». Чтобы не нарушить его хрупкое жизненное равновесие, в доме нельзя было ничего менять. Это могло его фатально расстроить. Тем более что он бросил курить, отчего его мнение о парижанах упало ниже плинтуса: дескать, романтики вымерли еще в 20-х годах, осталась одна меркантильная шушера. Он любил брюзжать на тему собственной внезапной смерти, рисуя готические картины семейного упадка. Естественно, в центре сюжета было презрение к трауру новоиспеченной вдовы и опасное мезальянсное замужество! Впечатлительная и легкомысленная супруга, к которой в дом вечно ходят разные богемные шалопаи, непременно пойдет вразнос, когда над ней еще будет метаться путешествующая в земных пределах душа благоверного. Он будет наблюдать, как нажитое им станет транжирить какой-нибудь буржуазно-эгоистичный подмастерье. Бедные дети…

Впрочем, детишки в этой клоаке тоже растут прохиндеями.

Всем был недоволен сердитый муж. Ведь он был немолод. Гораздо старше жены. А она – гораздо старше Федора. Но изобретательности с годами не растеряла. Она уверила своего меланхолика в том, что избежать морального падения ей поможет как раз прибытие и поселение на ПМЖ в семейном гнезде возлюбленного брата. Он в качестве надежного помощника по хозяйству как раз и послужит гарантом ее чести и достоинства. Он, такой величественный в своей строгости и чистоте, не позволит проникнуть в ее сердце и недвижимость альфонсам с грязными помыслами! Благо что муж Галушки никогда означенного родственника не видел…

Итак, мужа уломали. На это ушло, правда, лет десять, но за ценой не постоим. Позади Питер, впереди Париж. Но в промежутке Москва.

– Я еду! – кричал Федя в телефон непроснувшейся Анне одним прекрасным утром. – Буду в Москве проездом… нет, не в Париж, в Артемовск! – Его было очень плохо слышно, уловить некоторые слова, а тем более логику действий было трудно. – Можно я к тебе заскочу? – Последовала скорбная смущенная пауза, после которой Федя уведомил: – Я буду с кошкой.

– Хоть с аллигатором, Федечка! – кричала ошарашенная Анна.

У Феди от волнения испортилась дикция. Но поволноваться было от чего. Нервозный парижский свояк дал посадку Федору, но без отягчающих обстоятельств. То есть без кошки. Ничего личного, просто аллергия. И вообще, братан, кончай борзеть, тебе дают великий шанс, какие могут быть кошки в натуре!

И вот, оказывается, полгода Федор пребывал в метаниях и пароксизмах совести. Он страдал молча и ни с кем не делился своей шекспирианской дилеммой. Мало того что ему предложили благополучие в обмен на предательство, – он был абсолютно лишен дружеского сочувствия и поддержки. Кто ж будет сочувствовать в таком казусе?! В лучшем случае фыркнут «нам бы ваши проблемы». И не без резона, надо заметить. Именно этих жлобских резонов и боялся Федор. Кошка, пусть и больная на всю мочеполовую систему, много значила для него как боевая подруга, утешительница в минуты отчаяния и незаменимый лекарь в часы похмелья. Совместно пережитое и с кузнечиком сдружит… в общем, предательство далось Федору нелегко. Но надо было принимать судьбоносное решение. На работе в очередной раз отказали в долгожданном повышении. Кузен пил и бесчинствовал. Счастливый поворот судьбы был необходим как воздух. И Федор отправился припасть к могилам предков в родной Артемовск. Там и только там добрые люди обещали обеспечить должный уход немощной старушке Пенелопе.

Несмотря на расставание с нею, Федечка все-таки был в радужном предвкушении. На вопросы о технических деталях переезда отвечал уклончиво. Точнее, так ни на один и не ответил – ускакал на встречу с достопамятной Дианой Смолиной. Проститься со старой любовью перед отъездом в Париж – как было избежать горьковатой сладостной боли с примесью превосходства! Не маячь впереди скромный парижский триумф, Федор в жизни не стал бы искать давнюю зазнобу. Но раз выдалась такая оказия… тем более что в Москве он бывал не намного чаще, чем Париже. Тем более что Диана была так рада слышать его голос:

– Феденька! Я так вспоминала тебя, я так вспоминала… Ты светлый мальчик, ты похож на Леонида Харитонова в роли солдата Ивана Бровкина. Его фотографию моя мамочка дала мне как талисман, когда я уезжала учиться в Питер, представляешь? Я была влюблена в эту фотографию целых полтора года!

«Лучше бы она была влюблена не в фотографию, а в тебя!» – вздохнула Анна, когда Федор вернулся со встречи. Промокший под дождем. Немногословный и мудрый. Как тут было не вспомнить о сложной судьбе Леонида Харитонова, которая отомстила ему за невероятный успех. Впрочем, дальнейшие впечатления о Диане выведать почти не удалось. Федор только ухмыльнулся:

– Похоже, она сделала пластическую операцию. Смотришь на нее теперь и думаешь: как такие толстые губы держатся на таких тоненьких ножках!

И все?! И все. Вместо удовлетворения сплетнического инстинкта Анна получила встречный огонь. Федечка пристрастно расспросил о ее нынешнем анкетном положении. Даже родители старались касаться этих тем косвенно, а Федька вдруг рубанул с плеча! Такие простые и страшные вопросы… Сколько времени Анна с Данилой Дмитриевичем? Каков его имущественный статус? Имеет ли он недвижимость? Готов ли прописать на ней Анну? Каковы его доходы? Перспективы роста? И, кстати, как принял Анютин сынишка смену караула?

– Прекрасно принял! Он в восторге! Чем больше партнеров по играм в пиратов, тем лучше!

Анна с энтузиазмом отстреливалась только по тем пунктам, которые не таили в себе опасности, и ответы на них изобиловали позитивом. Папа так учил отвечать на экзаменах, благо что сам много лет преподавал. Но друг Федор внезапно стал беспощаднее всякой приемной комиссии. Позитив он пропускал мимо шей и продолжал атаковать. Помогает ли Вадим? Приискал ли себе девушку? Оформил ли с ней отношения? Ждет ли она ребенка? Каковы ее отношения с мамой Вадима?

– …И испытываю ли я личную неприязнь к гражданину Папишвили! – хохотнула Анна любимой цитатой. – Федька, что с тобой? Очнись! Я вижу, что надутые силиконом губы Дианы сдули весь твой кураж. Или ты репетируешь парижский буржуазный прагматизм?

– Диана увеличила не только губы.

– А что еще?

– Мозг.

– Какой, однако, смелый вариант оперативно-косметического вмешательства! Ну и чем тебя огорчил ее мозг?

– Тем, что она все правильно мне предсказала, понимаешь! Все правильно, все!

Только теперь стало заметно, что Федор был в отчаянии. Анна давно с ним не виделась: она забыла, что перед тем, как поделиться плохим известием, Федечка долго ходит вокруг да около. Он надеется, что так ничего и не скажет. Что поступит наконец по-мужски и оставит печаль гнить внутри своего – увы! – пока не увеличенного мозга. Что никого не обременит необходимостью сочувствовать и утешать. Короче, надежды на новую жизнь потерпели сокрушительное фиаско: Федя больше не едет в Париж. Так сказал изменчивый свояк. Экстренный звонок от сестры – и судьба разбилась. Почему разбилась? Потому что Анна видела Федора таким лишь однажды – когда разбился почитаемый им автогонщик Айртон Сенна.

– Нашли время менять решение – когда ты уже на полпути с Пенелопой, когда ты все рассчитал! – риторически сокрушалась Анна. – Они тебе уже и приглашение прислали, наверное… Не прислали, только собирались? Но тогда… зачем ты кошку заранее перевозил… отпуск только сейчас дали, а потом некогда… надеюсь, ты с работы пока не уволился?!

Федя, Федя, не стоит репу чесать по полгода! Куй железо, пока есть шанс. Хотя парижане тоже не лыком шиты – не торопились слать бумагу. Ковырнешь наши шансы – а внутри требуха. Словом, Диане вряд ли потребовался наращенный мозг, чтобы сделать дурное предсказание за двадцать минут до рокового звонка… Чтобы утешить друга, Анна принялась скрупулезно отвечать на все Федины вопросы. Пускай скорее отвлечется на чужие неурядицы! Итак, у Вадима все отлично. За два года он вполне оправился. Женился на веснушчатой девушке, которая на одиннадцать лет моложе Анны. Она спокойная, добрая, с высшим образованием. Она прекрасно поладит с любой мамой планеты Земля, а тем более с мамой Вадима, золотой женщиной. Могла ли она быть иной, ведь давно знаем закономерность: непростой сын – добрейшая мама. И есть справедливость, согласно которой у мужа, которого бросили, в дальнейшем все должно сложиться удачно. А ту, которая мужа бросила, жизнь должна наказать. Анна всегда была сторонницей именно такого миропорядка. И поэтому ей ли роптать, даже если мишенью для возмездия стала она сама…

– Федь, ты чего на меня так смотришь? Да, представь себе, так бывает! Какой мне резон приукрашивать действительность. Я знаю, ты, и Анжелика, и Катюша – вы все попали под Вадимово обаяние. Вам казалось, что я зря от него дала деру. По-дружески вы отрицаете благополучие его второго брака. И тем не менее, как бы это ни резало стилистически чуткое ухо, Вадик женат на очень хорошем человеке!

Федор даже не улыбнулся. Он, напротив, посерьезнел донельзя:

– Мы не обязаны любить тех, кому уступили свое место.

Торжественно-печальный опыт. Уходя, мы поневоле кому-то что-то уступаем, но разве пристало ставить это себе в заслугу? Федечка, помыкавшись, утвердительно кивал. Кивал со мстительностью к обидчице-судьбе. Ведь альтруизмом он заработал только язву желудка. Теперь он выбрал другую тактику, складывая в свое портфолио каждое нечаянно доброе дело. Что и Анне советовал. Соблазн послушаться был, чего уж скрывать…

– А Вадим учил по-другому. У него любимый афоризм «Делай добро и бросай его в воду».

– Вот пусть и бросает. А я набросался, теперь буду ловить.

Может, Федя и прав. Даже Вадюша, проповедник неведения правой руки по части того, что творит левая, – и тот свои заслуги заносил во внутренний реестр, при случае бережно и гордо его демонстрируя. Кто-кто, а он умел показать свой товар лицом. Возразить Феде было нечего, Анне оставалось соглашаться и обдумать его новое предложение. Предложение озадачило, потому что было не совсем странным. На кой оно надо! Анна теперь ждала лишь совсем странных, прочие ее смущали пресностью и тем, что заведомо не укладывались в лекало непредсказуемого бытия.

Итак, несмотря на разразившийся крах мечтаний, Федор не преминул ходатайствовать перед Дианой-охотницей насчет Аниной книги. Ведь должна быть еще одна книга, а потом и следующая, и так далее, до собрания сочинений. Федор простодушно полагал, что в том нет никакого волшебства или везения, что если человек пишет, много и упорно, значит, его должны издавать, принимать в союзы писателей и посылать на симпозиумы в теплые страны. И там он, попыхивая сигарой, обязан выступать перед публикой с идеями переустройства Североатлантического блока и прочей чепухой. А потом падать пьяным в бассейн и всевозможно кутить!

Ладно, взамен симпозиумов должна быть получена хотя бы служебная жилплощадь. Здесь, подобно Даниле Дмитриевичу, Федор путал писателей с дворниками, что вполне простительно по причине смежности профессий. Зато он завоевал расположение Дианы Смолиной. Расположение перетекло в романтический интерес, которого мучительно недоставало когда-то. Не выездной в Париж Федор вызвал у дивы бурю эмоций – от жалости до влечения. Однако натиском чувств Диану было не сломить. Она не забыла, что ее генеральная линия – искреннее увлечение своим, условно говоря, сорок первым замужеством. Поэтому Федору особо ловить было нечего. Допустим, звезда стала ближе и можно с ней закрутить тонизирующий роман. Можно, как Паша Вепс, устроиться к ней оруженосцем и наблюдать пышное увядание этой самой звезды, некогда любимой. Но эти варианты сюжета не грели. И Федор трогательно вспомнил о старой подруге Анне, которая надоела своей неустроенностью и крайне неудачным выбором мужчин. Кто бы говорил, Федя…

– Позвони Смолиной. Я рассказал про тебя, она обещала посодействовать, – вздохнул Федор, но тут же голосом подчеркнул настоятельность своей рекомендации. – Не затягивай с этим, у нее в одно ухо влетает, в другое вылетает. Вдруг что-то получится, а?!

Анна не стала упрямиться и ворошить прошлое. Федечке, расстроенному и потерянному, не стоило знать о том, что он шел по проторенной дороге. Некогда Паша Вепс тоже молвил Диане словцо за непутевую подругу. И даже записал магический номер телефона большого литературного человека, который славился уже не вспомнить чем. Что толку, его телефон стабильно молчал. Анна решила тогда, что Вепс находит таких же телефонно-недоступных помощников, каким являлся сам.

Федор с ненавистью вернулся в Петербург, но очутился совсем в не том городе, из которого уезжал. Старенькая Пенелопа после нервного путешествия почуяла вину перед хозяином. Умная персидская кошка решила никогда больше не рушить чужих планов. И угасла. Кузена тоже постигло раскаяние, он бросил пить, «зашился», устроился прорабом. И наконец, Федя получил долгожданное повышение. Теперь он стал главным «господином оформителем» в своей рекламной фирме и мог осуществлять свои импрессионистические идеи, не испытывая давления со стороны всяких бездарных серых кардиналов. При таком стечении обстоятельств Париж весьма померк. Конечно, потерю Пенни было пережить нелегко. Анна хотела было рвануть на своем любимом питерском поезде на 00:50 утешать друга, но идея захлебнулась в житейских путах. Останавливаться негде. Кузен-то, может, и смягчился, но на Федькиных ностальгических подружек таки по-прежнему глядел с подозрением. Анжелика, как всегда, проживает в многонаселенных квартирах. Приглашает самозабвенно, но ее нужно поберечь. Пашка Вепс погряз в личных коллизиях. Остается Катя, которая с ликованием давала посадку, пока у нее не поселился мрачный хмырь, муж Сеня. Тут без вариантов, Анна и Сеня питали друг к другу глубокую неприязнь. Получалось, что в любимом городе негде приземлиться и осуществить благородную миссию утешения Феди – единственного мужчины, которому Анна прощала любовь к кошкам. «Кошачья» примета работала безотказно: если мужчина любит кошек и не любит собак – от такого держись подальше. Бывали, правда, в истории исключения, но с личностью исторической детей не крестить. К этой примете можно долго приводить рациональные обоснования, но они не приняты в народном жанре. В общем, собаки – условие недостаточное, но необходимое. Пусть даже любые требования к мужчине излишни, пусть даже мир изобилует опровержениями, пусть даже кошкам разрешено входить в алтарь. Прости, Господи!

Анна не поехала. Конечно, не найти местечка в Питере – смехотворное оправдание. Захотела бы – нашла сколько угодно. Самолюбие заело неправедное. Хотелось, чтобы в родных приделах принимали с распростертыми, на полную катушку. Однако на сей раз энтузиазм был хиловат. По правде говоря, Федорино горе было не единственной причиной, которая заставляла с тоской изучать железнодорожное расписание. Анной двигало щемящее желание опять сплотиться с друзьями. Не на день-два, а взаправду. Утопическая прелесть этой затеи заставляла смущенно ее замалчивать. Конечно, все знают, что нет возврата к старому, но Анне с шаткой московской колокольни было легче поддаться обострению иллюзий. Увы – очередному! Именно нынешний момент показался подходящим, чтобы реанимировать заржавевшую машину времени и попробовать вернуться в год… хотя бы в тот самый, 1993 год. Для кого-то кровавый, для кого-то – лучший. Хотелось повиниться перед Вселенной за банальность желаний, но все же выторговать для себя повтор некоторых кадров. Щепотку самого счастливого Никогда в жизни…

Вселенная сказала: «Обойдешься! Не смей киснуть. Лучше позвони Диане Смолиной». Ах да, вот о ней-то Анна запамятовала. Вовремя подоспевшее упражнение по усмирению гордыни. Шли дни, Анна тянула с трудным разговором. Притягивала за уши нескладную мистику в оправдание своего бездействия. Уверяла себя, что звонить не стоит, потому что фамилии Смолина и Смагина подозрительно похожи, и это не может быть случайным, и лучше держаться подальше от повторения пройденного с Любовью Грантовной. Всего две буквы не совпадают, но такие пустяки порой выходят боком. Числа управляют событиями. Пятеро из Махачкалы, четверо, провожающие в последний путь, трое – Троица, двое – Вадим и Данила, два мужчины, две столицы, а один… Одним может быть только Бог. Даже ребенок не должен быть один. Пора опровергнуть сентенцию Любови Грантовны о «невозможном» старшем брате. Нельзя родить старшего брата, но можно – младшую сестру! Для формирования правильной мужской натуры это даже полезнее…

Возрадовавшись собственной внезапной мудрости, Анна делала что угодно, только не звонила толстогубой Диане. Ей и без нее стало замечательно и вдохновенно. Она набиралась сил для нового витка походов с пакетиком прозы. Ворошила свои «Дни, когда все было против меня», нещадно выбрасывая из них мелочи и длинноты. Засыпала, не раздеваясь, под ночные фильмы, к великому неудовольствию Данилы Дмитриевича. Посыпала голову пеплом, соглашаясь, что беспредельничает и нарушает святые принципы домостроя, но ничего не могла с собой поделать. Во сне рождались нужные слова о том, например, что Вадим – это кипяток в фужере, а Данечка – кефир в заварочном чайнике. Тонкое стекло трескается, фарфоровый носик забивается, пить в обоих случаях неудобно и нелепо, но ведь можно исхитриться! Анна далеко не самая потерпевшая сторона в вопросах брака, особенно если вспомнить пациенток службы «Бетельгейзе». Она не бедная овечка, она умудренная опытом… овца со странностями. И сама себе Бетельгейзе. Какой вздор, однако. И ведь так оно и есть, так и есть…

Елейный голос Дианы, несмотря на телесные преобразования, не изменился. Анна слишком долго готовилась к разговору с ней, начала чуть ли не с низкого старта, заикалась и путалась. Ей самой была не слишком ясна цель мероприятия. Что она просит у женщины с безупречной непроницаемой формой и невидимым содержанием? Разве такие люди делятся секретами? Стучаться надо в ту дверь, которая хоть раз открывалась, в противном случае это стена и ее придется ломать… За ту минуту, пока Анна громоздила приветствия, она успела раскаяться в том, что опять повелась на чужую блесну, полезла не в свою лазейку и вот-вот сядет в лужу… Диана никоим образом не способствовала смятению чувств, она, напротив, была ровна и доброжелательна. Это было сродни благодушию ротвейлера, наблюдающего за мышью, – позавтракать он ею брезгует, а потому пускай себе шуршит. Госпожа Смолина силилась припомнить Анну внешне, выделить ее из редакционной толпы, из милых сердцу питерских застолий. Расспрашивала о семейном и профессиональном статусах, определить которые было сложно. Но Диана утешила, что нынче так у многих. Что время наступило вязкое, не духовное, культура буксует и выдает поток вторсырья. Все книги, песни и фильмы большей частью напоминают ей еду в советской столовке – как будто это уже кто-то кушал. Иной раз сквозь дребедень и проклюнется нечто стоящее, но и тогда не отвязаться от аналогий. Вроде пробрало от песни, а потом думаешь:

да это ж примерно пол-Высоцкого или треть Янки Дягилевой. «Цепанул» актер – а потом вспыхнет запоздалая похожесть, потому что в парне просто штрих от Юрия Богатырева или щепотка Олега Даля. Хотя и это редкость, вокруг сплошные клоны.

– Есть такое дело, – созналась Анна. – Но жемчужины попадаются.

Войдя в азарт, она принялась перечислять деятелей искусств нашего безвременья, которыми может гордиться держава. И тут проклюнулось музыкально-кинематографическое родство душ с Дианой – кто бы мог подумать! Обе любили «Несчастный случай», «Ундервуд», «Маркшейдер Кунст», «Хоронько-оркестр», Юрия Наумова, Петра Налича и, естественно, Агузарову, куда ж без нее. Обеих согрели фильм «Агитбригада «Бей врага!» и лучшие из кинолент Алексея Учителя, а шрамы от нападок толпы только украшают мастера – хотя нападки случились позже, но это не важно. Потом далее по курсу вспомнились еще несколько дорогих имен. У Анны ладошки вспотели от внезапного единомыслия, они с Дианой перебирали свои общие вкусы, как две подруги, которые, попав на распродажу, жадно роются в нарядах. Литературы, правда, не касались, но Диана объяснила, что здесь не надо заранее нагнетать ассоциативный ряд. Она прочтет Анину книжку, и вот тогда будет тема для прений. О, Диана предвкушает… Она знает, что настоящие жемчужины можно найти лишь такими неисповедимыми путями. Все ценное сейчас где-то на дне, в кулуарах и по случайным рекомендациям залетных молодцев.

– А… как ваша фамилия? – напоследок смущенно вопросила Диана.

– Мельникова. Анна Мельникова, – с бондианской гордостью произнесла Аня.

Последовала пауза. Диана отчего-то замялась и вдруг смешливо выдохнула:

– А вы не та ли Анна Мельникова, которая отговаривала Бориса жениться?

Последующие откровения могли расположить к веселости кого угодно, только не Мельникову Анну. Диана Смолина – новая жена того самого сентиментального господина «с письмом»! Что же ты, Катюша, душенька, так облажалась в нашем самом тесном из миров?! Хотелось издать звериный вопль конфуза, но Катин номер молчал. Честно говоря, Анна только в эту роковую минуту осознала, что по умолчанию надеялась на благоразумие подруги. На то, что Катюша прочтет присланную Аней эпистолу, забракует ее с пониманием и сочувствием и никуда пересылать не будет, естественно! Однако Екатерина – друг, она выполнила обещание. Сработала оперативно. Вышла осечка, карты спутались – бывает… Как видно, она совсем не знала мифического Бориса и не подозревала, что достопамятная Диана заняла трон рядом с ним. Впрочем, Анну просили утешить жену предыдущую, а не свергать нынешнюю. Инициатива наказуема. Разве что госпожа Смолина развлеклась, будучи женщиной с юмором. Ей ли бояться Аниных нечаянных кляуз! Она даже похвалила стиль и деликатность, которые придали письму очарование. Нет, Борис его не читал, конечно, потому что затеей руководила Диана, которая жена, референт и советчик в одном лице. Но, на ее взгляд, Анна Мельникова слишком «живо и своеобразно пишет» для той цели, которые преследовала эта милая оригинальная акция. Цель – отобрать авторов для некоего проекта… но пока рано об этом говорить, пока не разглашаем, так сказать, идею. В любом случае это интересный опыт, правда? С изящной доброжелательной иронией Диана попрощалась, пообещав непременно свистнуть, если у нее появится что-то подходящее. Ведь к питерским братушкам-сеструшкам у нее особое отношение… «Так что, Анечка, позванивайте мне!» Вот оно, истинное великодушие Людей, Которые Могут Помочь.

Но Анна решила, что с нее хватит «позванивать». И коллекцию Таких Людей она более пополнять не будет. Она сама себе Бетельгейзе, сама себе Бэтмен и Супермен. Точнее, Бэтвумен, Супервумен и Женщина-кошка до кучи. И хватит причитать о слабой творческой натуре, которая не в силах взвалить на свои плечи тяготы быта. Если у творческой натуры возникла острая необходимость, то она наведет шороху, будьте покойны. Не надо басен о стрекозах, когда глаз налит кровью, а дряблая мышца готова к отпору. Мы уж как-нибудь сами. С Божьей помощью как-нибудь. И пусть те Четверо похоронят иллюзии, но не спешат хоронить рабу Божию Анну.

Вместо эпилога

– И в довершение мне приснился сон. Будто подходит ко мне субъект, мерцающий, как переливная картинка, многими родными мне лицами. На всех похожий и чужой. Со смутной олигархической улыбкой. Ну как у этого… короче, ты понял, о ком я. И он говорит мне: «Я болен неизлечимой болезнью. И ту, которая станет жить со мной, я так отблагодарю, так отблагодарю. Я издам все ее книги. Я сделаю ее самой знаменитой в стране. Ею будут все зачитываться. Все мечты ее сбудутся, и не будет она нуждаться ни в чем, только вот заразится от меня и умрет. Но зато как проживет остаток жизни, как проживет… Эх!..» Не помешательство ли у меня? А Федька в Питер зовет. Будто бы нашел мне работу, а Анжелика нашла квартиру с бабушкой, за которой нужен легкий посильный уход, а жить можно бесплатно. По словам Анжелки, бабушка задорная, рыжая, в голубых носках. Любит Вагнера.

– И наверняка больна чудесной неизлечимой болезнью, – умилился Паша Вепс и поставил поклажу, чтобы перекурить.

Он всегда самоотверженно помогал Анне переезжать, за что она была ему благодарна. Не каждый из телефонно-недоступных появляется пред тобою, как Сивка-Бурка, дабы облегчить ношу твою.

– Только я не могу вернуться в Питер, пока точно помню, как там хорошо.

– Ты свяжись с Екатериной, – запыхтел Паша сквозь беломорину. – Она в трансе, переживает из-за глупой истории с Дианой. Катя, конечно, ни сном ни духом. И вообще, этого Бориса ей подсунул Сеня, столь непопулярный среди нас. Случился у Сени и Кати спор насчет тебя. Муженек подначивал: мол, ни на что твоя подруга Анна не способна. Вот ежели она такая великая писательница на заборе, пусть докажет! Пусть напишет как надо хотя бы обыкновенное письмо. Подстава чистой воды! А Катька, ты ж знаешь ее. Она ему верит и спорит по-честному. И в тебя она верит. И потому отправила письмо не виданному ни разу Боре, не читая. Я, говорит, не уполномочена чужие письма читать. Вот и вышел казус.

– Ладно, забыли. Конечно, я ей позвоню.

– А как твои «Дни…»? Прояснилось на горизонте?

– Боюсь сглазить. Пока на стадии допечатной подготовки.

– Я не про книгу, а про жизнь. Наладилось у тебя с Данилой-то?

– Разрешите вопрос проигнорировать, товарищ Вепс. Как есть… так и пусть будет. Иной раз окажется, что «Дни», когда все было против меня, и «Дни», когда все было, – это одни и те же дни, понимаешь? Они же «окаянные» Бунинские, они же и «Дни любви» с Мастроянни. Они же и в Питере, они же и в Москве. Они же и были, они же и будут.

– Какое смирение, однако. И ведь так оно и есть, так и есть.

Content

Дарья Всеволодовна Симонова
Дни, когда все было…

Часть первая Пинг-понг жив

1. …Совсем другой судьбы

2. Кодекс Харона

3. Отставная прокурорша

4. Дочь Сатурна

5. Синдром сопровождающего

6. Вечеринка с Хичкоком

7. Take it easy

Часть вторая Дни, когда все было…

1. Братья Тарковские

2. Совместное предприятие «Гений и злодейство»

3. Жесть

4. Нож для своих

5. Пятеро из Махачкалы

6. За Луну или за Солнце

Вместо эпилога