Ярослав Морозов

Ларин Пётр и волшебное зеркало

ГЛАВА 1

Зеркала и золото. Золотые сторожа. Влюблённый чернокнижник. Узнику стальной клетки снится гадкий мальчишка. «Я хочу, чтобы он умер!» Дело плохо.

Тронный зал Стеклянного Дворца, служившего резиденцией Её Величества Королевы Островов, был построен в форме огромного алмаза. Грани этого алмаза были зеркальными. Пол, стены, потолок — всё это были сплошные зеркала, так что, куда бы Королева ни обратила свой взгляд, она повсюду видела себя самоё. Зеркала множили её отражение, повторяя его бессчётное количество раз, и Королеве казалось, что она находится в точке пересечения бесчисленного множества сияющих ледяным стеклянным блеском пространств, населённых ослепительно красивыми женщинами, одинаковыми, как близнецы.

Вся мебель в тронном зале была сделана из прозрачного стекла. Королева не хотела, чтобы, кроме неё, в зеркалах отражалось что-то ещё. Что за радость видеть бесконечное множество совершенно одинаковых стульев или даже тронов? Даже один трон может надоесть, если на него смотреть слишком долго. Единственным предметом, которым Королева могла любоваться до бесконечности, была она сама, и тронный зал давал ей отличную возможность предаваться этому приятному занятию так долго, как ей того хотелось. Здесь она могла рассматривать себя со всех сторон и на любом удалении, даже не поворачивая головы. Тронный зал напоминал гигантский и очень сложный калейдоскоп, где роль цветных стекляшек играли бесчисленные отражения Королевы в наклонных зеркалах алмазных граней. Всякий раз, как она шевелилась, сложный узор калейдоскопа менялся, и временами Королеве начинало казаться, что она уже не может отличить себя от отражений, а отражения — от себя. Тогда у неё начинала кружиться голова, и она покидала тронный зал, поняв, что на сегодня с неё хватит. Найти дорогу к выходу в такие моменты бывало непросто: стоило Королеве двинуться с места, как отражения бросались врассыпную. Одни шли ей навстречу, другие шагали прочь — вправо, влево, вверх, вниз, во все стороны и со всех сторон. Зеркальный пол создавал ощущение полёта в пустоте, наполненной всё теми же бесконечными двойниками-пере-вёртышами, и не раз бывало, что Королева падала, потеряв сознание, так и не дойдя до дверей. Тогда в тронный зал входили молчаливые слуги, бережно клали свою госпожу на специально сконструированные для таких случаев носилки и уносили в спальню.

Но сегодня Королева выбралась из тронного зала самостоятельно. С самого утра у неё было скверное настроение, и, пожалуй, впервые в жизни вид собственного лица, бесконечно повторенного зеркалами, вызывал у неё не гордость и удовольствие, а какое-то глухое раздражение. Королеву одолевали дурные предчувствия, причина которых была ей неизвестна, и, чтобы успокоить расшалившиеся нервы, она отправилась в Золотую гостиную.

Золотая гостиная, как следует из её названия, была сделана из золота. Её Величество любила в жизни только три вещи — себя, власть и золото. Поэтому здесь, в Золотой гостиной, всё действительно было золотое — не позолоченное и даже не обитое золотыми пластинками, а именно золотое. Тяжёлое литое золото сверкало и искрилось повсюду. Матовые, слегка шероховатые поверхности золотых стен рассекали узкие полосы полированного металла; белое золото чередовалось с жёлтым, жёлтое — с червонным, и всё оно было самой высшей пробы. Золотые орхидеи вечно цвели в золотых вазах, тяжёлые золотые шторы висели на окнах, рамы которых были изготовлены из чистейшего золота, и даже оконные стёкла имели тёплый золотистый оттенок. Мебель в гостиной тоже была золотая, тяжёлая и вычурная, а на полу сверкала затейливая мозаика, выложенная из золотых пластинок — белых, жёлтых и червонных. Да что пол, что мебель и окна! Даже Королева, войдя в гостиную, волшебно преобразилась. Её белоснежные волосы моментально приобрели глубокий золотистый оттенок, а сверкавшее ледяным зеркальным блеском платье заструилось тяжёлыми волнами золотой парчи. Алмазное колье, лежавшее у неё на груди, превратилось в массивное ожерелье червонного золота, набранное из затейливо переплетённых фигурок прыгающих, играющих, дерущихся пантер. В тёмно-карих глазах Её Величества вспыхнули и разгорелись тёплые золотые искры, ногти на руках заблестели яркой позолотой, а на белоснежной коже заиграли золотые блёстки.

Королева глубоко вздохнула и на мгновение прикрыла глаза, наслаждаясь упоительным ощущением богатства и власти, но тут же открыла их снова — как всегда, не видя своего золота, она испугалась, что его могли украсть. Но испуг немедленно прошёл: золото было на месте, и его было очень много.

Чтобы окончательно успокоиться, Королева прошла в дальний угол гостиной, где в задёрнутой сотканным из толстых золотых нитей занавесом нише располагалась потайная дверца. Её Величество положила узкую белую ладонь с острыми золочёными ногтями на сверкающий завиток сложного растительного орнамента, которым была украшена стена, и массивная плита чистого золота бесшумно отошла, открыв вход в хранилище. В огромном хранилище ровными рядами громоздились высокие, бесконечно длинные штабеля золотых слитков. Хранилище было заполнено уже на три четверти, и Королева подумала, что нужно строить новое — это скоро наполнится.

Неожиданно из-за ближайшего штабеля послышалось странное жужжание, какой-то лязг, скрежет, и из-за угла в узкий проход шагнул двухметровый гигант в сверкающих полированным золотом доспехах. На голове у великана был похожий на перевёрнутое пожарное ведро остроконечный конический шлем с узкими прорезями для глаз. В прорезях мерцали недобрые красные огоньки. Эти огоньки уставились на Королеву; левая рука гиганта медленно поднялась, и прикреплённая к закованному в золотые латы предплечью тусклая стальная трубка нацелилась ей в грудь. В правой руке гигант сжимал конец золотой цепи, другой конец которой был прикреплён к массивному ошейнику какого-то зверя — не то крупной собаки, не то мелкого льва, не то ягуара. Зверь тоже был вызолочен от ушей до кончика длинного гибкого хвоста и скалил на Королеву длинные стальные клыки, сверкая красными, как рубины, глазами.

Её Величество, однако, ничуть не испугалась этих закованных в драгоценный металл стражей. Она строго кашлянула в кулак, и всё переменилось. Злой рубиновый огонь в глазах латника и зверя погас, сменившись ровным мерцанием; зверь сел, лязгнув когтями по золотому полу, а латник опустил своё оружие и медленно, со скрипом склонился в почтительном поклоне.

Королева не ответила на приветствие. Повернувшись к сторожам спиной, она вышла из хранилища, и тяжёлая потайная дверь задвинулась за ней с едва слышным шорохом. Секретный замок звонко щёлкнул, и сейчас же, будто по сигналу, на камине начали бить часы. Хрустальный перезвон разнёсся по гостиной, путаясь в многочисленных подвесках тяжёлой золотой люстры и растопыренных лапах канделябров, в которых горели витые золочёные свечи. Часы пробили полдень; с двенадцатым ударом дверь гостиной распахнулась, и в неё, грохоча железом, одновременно шагнули два гиганта в чёрных стальных доспехах, с длинными стреляющими трубками наперевес. На какое-то мгновение они замерли на пороге, а потом одинаково чётким движением расступились, став по бокам двери, и снова замерли, неподвижные, как статуи.

Вслед за ними, сложившись пополам в глубоком поклоне, в гостиную вошёл какой-то человек в просторной чёрной мантии, волочившейся за ним по полу. На голове у него был остроконечный капюшон, почти целиком скрывавший лицо, а костлявая ладонь сжимала длинный деревянный посох с окованным железом заострённым наконечником. Верхний конец посоха был украшен искусно вырезанной фигуркой какого-то крылатого существа — не то дракона, не то демона, не то обыкновенной летучей мыши-вампира. Это был придворный маг Её Величества, могучий чернокнижник Кассиус Кранк.

Положение у Кассиуса Кранка было незавидное. Некогда он был вторым по силе и могуществу волшебником на Островах. Быть вторым — горькая доля. Всю жизнь, из века в век, слышать одно и то же: «О, конечно, Кассиус Кранк — великий чародей, Кассиус Кранк — это да, но давайте-ка всё же спросим совета у Властимира Могучего. Ведь Властимир Могучий — это о-го-го!», — это, согласитесь, невыносимо. Сотни лет упорного труда пропали понапрасну — Кассиус так и не сумел превзойти своего соперника ни в мудрости, ни в мастерстве, ни даже в умении показывать простенькие чудеса на потеху деревенской ребятне. За что бы ни взялся Кассиус Кранк, неизменно оказывалось, что у Властимира Могучего это получается лучше; какой бы ученый труд ни о О написал Кассиус, всякий раз выяснялось, что Властимир Могучий уже выпустил книгу на эту же тему месяцем, а бывало что и неделей раньше. К тому, что говорил Властимир Могучий, нечего было добавить; то, что сделал первый маг и чародей на Островах, незачем было переделывать. Он поспевал везде и никому не отказывал в помощи, так что бедняге Кассиусу со временем стало совершенно нечем заняться.

С горя ударился он в изучение заплесневелых фолиантов, содержавших в себе запретную мудрость великих чернокнижников седой старины. Тонкий, едва уловимый аромат древнего Зла, похожий на сухой запах библиотечной пыли, исходил от исчерченных странными символами ветхих страниц. Этот аромат незаметно для Кассиуса отравил его душу и мозг. Зло коварно; оно умеет быть привлекательным и способно в случае необходимости прикинуться даже более добрым, чем само Добро. Сотни тысяч лет прошли с тех пор, как Властимир Могучий победил в честной схватке последнего чёрного мага и изгнал его за пределы Островов; сотни тысяч лет Зло было заперто в покоробленных, разбухших от сырости кожаных переплётах и успело как следует стосковаться по настоящей работе. И когда под руку ему подвернулся несчастный, обиженный на весь мир, разочарованный во всем на свете Кассиус Кранк, Зло, не теряя ни секунды, взяло его в оборот.

Чем дальше углублялся Кассиус во мрачные дебри запрещённой премудрости, тем яснее ему становилось, что он наконец-то получил шанс стать первым. Пусть Власти-мир Могучий кичится своим титулом первейшего на всех Островах Белого Мага. Пускай! Зато он, Кассиус Кранк, может стать первым среди чёрных магов — первым и единственным, непревзойдённым и недосягаемым! И ничего, что для этого ему придётся служить Злу. В конце концов, он просто восстановит нарушенное равновесие, потому что Добро без Зла никому не нужно. Не бывает света без тени, аверса без реверса и правого без левого. Да и Властимиру Могучему не помешает заиметь по-настоящему сильного противника — пускай старик покажет, остался ли ещё порох в его пороховницах!

Эти и другие подобные им мысли сами собой приходили в голову Кассиуса Кранка, пока он сидел один в мрачных подземельях Императорской библиотеки на острове Ту-банга — самом большом из островов Южного Архипелага. Тысячелетия минули с тех пор, как последний император Островов во всеуслышание отрёкся от престола, передал власть Большому Совету Цехов и Гильдий и занялся разведением морской капусты. Но Императорская библиотека сохранилась, и в её подвалах оставшийся не у дел волшебник отыскал дорогу к собственной погибели.

Но окончательно Кассиус погиб только после того, как встретился с Королевой. В те времена, почти пять веков назад, она ещё не была Королевой. Простая смертная, прошедшая сквозь Ворота, она выглядела как богиня — не слишком добрая, с равнодушным холодком в немного раскосых карих глазах, но ослепительно прекрасная. И несчастный Кассиус, только раз посмотрев на неё, сразу понял, что пропал. До сих пор он ещё сдерживал себя, не поддаваясь на соблазнительные уговоры пропитанных Злом древних рукописей, но теперь забыл об осторожности и швырнул к ногам равнодушной возлюбленной своё тёмное могущество.

Без малого три столетия длилась битва всесильных чародеев. Почти три века Добро насмерть билось со Злом; гремели сражения, приходили и исчезали без следа великие воины, создавались и рушились игрушечные королевства, горели неприступные крепости и тонули гордые корабли. Наконец Добро уступило. Добро мягкосердечно и всегда уступает, щадя жизни тех, кто за него сражается. Властимир Могучий принародно сломал об колено свой магический посох и удалился в добровольное изгнание, потому что понял: если так пойдёт и дальше, то через пару веков на Островах не останется никого, кто разделил бы с ним радость победы или горечь поражения.

Тогда влюблённый Кассиус возвёл свою Королеву на трон и первым принёс ей клятву верности. Увы, он так и не дождался обещанной награды: возложив на свою прекрасную голову древнюю корону властителей Островов, Королева не спешила сделать Кассиуса Кранка Королём. Ему пришлось довольствоваться скромной ролью придворного чародея и астролога. По ночам несосто-явшийся Король скрипел зубами от чёрной обиды, но он был прикован к Королеве двойными узами — узами своей несчастной любви и узами клятвы, которую так опрометчиво дал, стоя на коленях перед древним Императорским троном.

Правление Королевы с самого начала не было безоблачным, а потом сквозь Ворота прошёл великий воин, появление которого едва не стоило ей трона. Он был дерзок, непредсказуем и бесстрашен, этот чужеземец, но он так и не сумел отыскать Властимира Могучего и заручиться его поддержкой. Он проиграл свою войну, но перед тем, как его навеки заключили в темницу, успел сделать пророчество, и пророчество это так напугало Королеву, что она скрылась от людских глаз, став Королевой-Невидимкой. По её приказу верный Кассиус разыскал и доставил в новую королевскую резиденцию магические ключи от Ворот, что связывали Острова с соседним миром. Королева всегда хранила ключи при себе, в своей отделанной перламутром и жемчугом спальне. Там им было самое место, ибо ключи от Входа и Выхода представляли собой два маленьких зеркальца и легко терялись в груде безделиц и украшений, которыми был завален ночной столик Королевы. Теперь мир Островов был надёжно заперт, и ключи от него находились в руках Её Величества Королевы-Невидимки.

Два века правила она Островами, не показываясь на глаза своим подданным, и два века подряд Кассиус Кранк ежедневно входил в Золотую гостиную Стеклянного Дворца для получасового доклада. Это были полчаса, в течение которых он имел счастье лицезреть свою Королеву во всём блеске её неувядающей красоты. По окончании аудиенции золотые двери вновь закрывались перед ним, и верный Кассиус, как пёс, дожидался следующего полудня…

Не разгибая спины, Кассиус дошёл до середины гостиной и опустился на колени.

— Можешь встать, — раздался мелодичный голос Королевы.

Кассиус Кранк поднялся с колен, выпрямился и откинул капюшон. Королева сидела на золотой кушетке, сделанной в форме потягивающейся пантеры, и была прекрасна, как никогда. Бесчисленные огоньки свечей, отражаясь в полированном золоте, бросали на её лицо тёплый отсвет, смягчая его холодное и неприступное выражение. Королева всегда была хороша, но по-настоящему прекрасной она делалась только тогда, когда её окружал любимый металл — золото. Стальные корабли морской гвардии днём и ночью доставляли в столичную гавань золото со всех концов мира Островов, и только его завораживающий блеск мог на время смягчить каменное сердце Королевы.

И, как всегда, несчастный чернокнижник ошибся, приняв игравший в глазах своей госпожи отблеск золота за тёплый огонёк благосклонности. Едва взглянув на него, Королева брезгливо поморщилась и спросила:

— Что стало с твоей физиономией, Кас? Зачем ты сбрил бороду? Она тебе шла, поскольку скрывала твой черепаший подбородок — вернее, его полное отсутствие.

Чародей невольно провёл ладонью по гладко выбритым щекам и поклонился.

— Прошу прощения, госпожа, но вы сами велели мне сбрить бороду во время вчерашнего доклада. Вы изволили выразить надежду, что без бороды я стану выглядеть моложе и, быть может, даже привлекательнее…

— Я ошиблась, — резко и холодно прервала его Королева. — С бородой ты был безобразен, а без неё сделался попросту уродлив. Ты похож на бледного червя. Бедняжка Кас! Ну хорошо, оставим это. Я жду доклада.

Кассиус снова поклонился.

— На Островах всё спокойно, Ваше Величество, — ровным голосом заговорил он. — За неделю кораблями морской гвардии доставлено восемнадцать тысяч мер чистого золота…

— Я миллион раз просила, чтобы ты не упоминал при мне об этих своих мерах! — резко перебила его Королева, повысив голос. Она почти выкрикнула это, заставив чернокнижника склонить голову и потупить глаза. — Я не знаю, что такое эти ваши меры, и не хочу этого знать! Изволь выражаться яснее!

— Как будет угодно Вашему Величеству. — Кассиус ещё ниже склонил голову. — Доставлено десять с половиной тонн чистейшего золота. Корабли уже разгрузились, золото переплавлено и помещено в хранилище Стеклянного Дворца…

— Десять тонн?! — воскликнула Королева тоном, который не предвещал ничего хорошего.

— Десять с половиной, Ваше Величество, — почти шёпотом уточнил Кассиус.

— Молчать! Что творится в моём королевстве? В позапрошлом месяце было доставлено семнадцать тонн, в прошлом — четырнадцать, а в этом — только десять с половиной! А каких-нибудь сто лет назад корабли доставляли в гавань по пятьдесят тонн золота ежемесячно. Что происходит, Кассиус Кранк?

— Запасы золота на Островах иссякают, Ваше Величество, — ответил чернокнижник. — Они не безграничны, да и суши у нас маловато.

— Так научи этих бездельников добывать золото со дна океана! — почти взвизгнула Королева. — Отрасти им жабры, если это понадобится! Или преврати все эти бесполезные скалы, которые вы называете Островами, в золото! Маг ты или тряпка? Неужели ты не сможешь сделать своей Королеве такой пустячный подарок?

— Могу, Ваше Величество, — с поклоном отвечал Кассиус. — В древних книгах описан процесс превращения любого вещества в золото…

— Так за чем же дело стало?

— Осмелюсь заметить, Ваше Величество, в тех же книгах сказано, что превращение щепотки пыли в несколько крупинок золота убьёт всё живое на много миль вокруг. Золото, полученное таким способом, будет в течение многих лет испускать ядовитые лучи…

— Ты говоришь о радиации, — небрежно перебила Королева и передразнила: — Ядовитые лучи… И это говорит один из самых образованных людей в этом диком мире! Да какое мне дело до тех, кто умрёт?

— Кем же в таком случае вы намерены править? — осторожно поинтересовался Кас-сиус Кранк.

— А кем я правлю сейчас? — Королева неожиданно вскочила, подбежала к окну и сорвала с него тяжёлую золотую портьеру. В комнату хлынул солнечный свет, и за золотистым стеклом стали видны заросшие лесом, затянутые плющом развалины башен и стен, над которыми беззвучно кружили вёрткие твари, похожие на огромных чёрных птиц — драконы-охотники. На взломанной корнями растений дороге, накренившись, стоял какой-то древний, проржавевший до дыр механизм на вросших в землю высоких металлических колёсах. Сквозь дыры в ржавом железе проросли молодые деревца. — Это и есть моё королевство?! — гневно спросила Её Величество, ткнув в сторону развалин тонким пальцем с острым золочёным ногтем. — Где же в таком случае толпы восторженных подданных? Где балы, приёмы и пиры? Где придворные, наконец? Меня все боятся и ненавидят в этом глупом мире, и я ничуть не расстроюсь, если он в одночасье опустеет, превратившись в огромный склад золотых самородков. А кем править, я найду, не сомневайся! На свете есть места, где люди знают цену золоту. Там золото даст мне всё — власть, почёт, уважение и даже любовь, о которой здесь мне приходится только мечтать.

Только не вздумай говорить мне о своей любви, мой бедный Кас! Взгляни на себя в зеркало. Сколько тебе лет — десять, двенадцать тысяч? Ты выглядишь сорокалетним мужчиной, но от тебя веет холодом гробницы. И запомни: мне нужно как можно больше золота!

— Вы намерены перенестись с ним обратно в свой мир? — догадался Кассиус.

— Представь себе! Неужели ты думаешь, что я намерена прозябать здесь до конца своих дней? Да, здесь, на Островах, я могла бы прожить хоть сотню веков, но разве это можно назвать жизнью? Здесь даже не с кем поговорить!

— А я?

— Ты? О Кас, не смеши меня! О чём с тобой говорить? Мы знакомы почти полтысячи лет, и ты всё время твердишь одно и то же, как попугай. «Я люблю вас, Королева, я не могу без вас жить!» — противным тоненьким голоском передразнила она и совсем не по-королевски плюнула на пол. — Тьфу! Впрочем, я подумаю о том, чтобы взять тебя с собой. Пожалуй, мне пригодится слуга, который умеет развлечь гостей, показывая фокусы.

— Я способен на большее, — заметил Кассиус Кранк.

— Твои способности там не понадобятся, жалкий старый шут! В моём мире тот, кто имеет достаточно золота, не нуждается в волшебстве. За золото там можно купить всё, даже молодость. Когда моё сердце состарится и начнет болеть, я куплю себе новое. Когда моя кожа покроется морщинами, золото снова разгладит её. Золото — вот главная сила в моём мире! И у меня его будет много — больше, чем у кого бы то ни было. О, конечно, в моём мире тоже есть недостатки, — добавила она с улыбкой, от которой у Кассиуса сжалось сердце, — но, имея золото, с ними можно примириться. Так ты раздобудешь для меня немного золота, Кассиус Кранк?

— Я попытаюсь, Ваше Величество.

— Это не ответ!

Голос Королевы прозвенел, как удар стальной шпагой по стеклу. Кассиус Кранк вздрогнул и ещё ниже склонил голову с бритыми впалыми щеками и сединой на висках.

— Я сделаю это, Ваше Величество, — прошептал он.

— Вот и отлично. — Повеселев, Королева вернулась на кушетку и изящно подпёрла голову рукой, поставив острый локоток на голову золотой пантеры. — Теперь расскажи о нашем пленнике.

— Он спит, Ваше Величество, — сказал Кассиус. — Спит и видит сны.

— И что же ему снится? — насмешливо спросила Королева.

— То же, что и всегда. Странные места, которых нет на Островах, кровавые битвы, друзья и враги… Иногда ему снитесь вы. Но чаще всего он видит во сне мальчика и мысленно призывает его на помощь.

Королева вздрогнула, и её бледное лицо стало ещё чуточку бледнее.

— Проклятье, — прошептала она. — Неужели он никогда не забудет этого мальчишку?! Неужели ничего нельзя сделать, Кас? Мне вовсе не хочется, чтобы пророчество сбылось. Ещё чего не хватало — возиться с этим маленьким паршивцем!

— Мы сделали всё, что могли, Ваше Величество, — ответил Кассиус. — К сожалению, волю этого человека невозможно сломить, даже когда он спит. Он тоскует о своих близких, и я боюсь, что эта тоска рано или поздно сумеет пробиться даже сквозь стены построенной нами тюрьмы. И если мальчик попадёт на Острова, он услышит зов и придёт сюда. Но на Острова ему не попасть, ведь ключи от Входа и Выхода находятся у вас. Это хвалёное пророчество — пустая угроза, забудьте о нём.

— Я сама разберусь, о чём мне забыть, а о чём помнить! — резко возразила Королева-Невидимка. — Покажи мне его!

Кассиус с поклоном извлёк из складок мантии магический кристалл, с торжественным видом водрузил его на маленький круглый столик литого червонного золота и принялся совершать над кристаллом сложные пассы руками. Поверхность кристалла подёрнулась рябью, пошла полосами, потом на ней появилось смутное изображение человеческого лица и, мигнув, пропало.

— Одну секунду, Ваше Величество, — засуетился Кассиус, — я сейчас поправлю…

— Оставь, — презрительно бросила Королева. — Твои фокусы, как всегда, ниже всякой критики. Придётся снова всё делать самой.

Она взяла лежавший на кушетке прямоугольный золотой брусочек с россыпью платиновых кнопок, нажала на одну из них, и в стене открылась ниша. В нише стоял полированный золотой ящик с непрозрачным стеклянным окошком. «Panasonic» — было написано на вделанной в его переднюю стенку пластинке. Для Кассиуса Кран-ка эта надпись была просто набором непонятных закорючек. Как всегда, ему стало интересно, что она может означать, но он, как всегда, не отважился спросить об этом у Королевы.

Её Величество снова нажала на какую-то кнопку, и тёмное стеклянное окошко в ящике налилось светом. На нём проступили очертания стальной клетки, в которой висел распятый на цепях человек. Он был одет только в поношенные кроссовки и пятнистые зелёные штаны. На его мускулистом загорелом теле тут и там виднелись светлые полоски шрамов, русая голова свесилась на грудь. Человек действительно спал — спал уже без малого двести лет и мог проспать ещё тысячу.

Королева нажала на кнопку, и волшебное окно в золотом ящике погасло, снова сделавшись тёмно-серым, непрозрачным. Золотая плита стенной панели с негромким шорохом стала на место, скрыв потайную нишу. Кассиус Кранк украдкой перевёл дыхание: его магическому кристаллу было далеко до той штуки, что стояла в нише.

— Спит, — с какой-то странной интонацией промолвила Королева, играя золотым бруском пульта. — А знаешь, мой милый Кассиус, мне начинает казаться, что мы совершили ошибку, подарив ему жизнь.

— Такова была ваша воля, — ответил Кассиус. — Это вам хотелось всё время иметь его под рукой, чтобы иногда потешаться над ним.

— Хорошо! — сварливо выкрикнула Её Величество. — Это была моя ошибка! Моя, а не наша! Теперь ты доволен?

— Я слуга Вашего Величества, — смиренно ответил Кассиус Кранк и замолчал, хотя ему было что добавить.

— Вот что, — решительно сказала Королева и резко поднялась с кушетки, — я хочу, чтобы он умер. Немедленно!

— Как будет угодно Вашему Величеству, — поклонился чернокнижник. — В таком случае не будет ли Вашему Величеству угодно доставить сюда ключи от Входа и Выхода?

— Это ещё зачем? — Королева подозрительно уставилась на него, но тут же спохватилась. — Ах да! Я совсем забыла, что эта клетка открывается только с помощью зеркал… Это очень неудобно, Кассиус.

— Зато надёжно, — возразил чародей. — Замок, запертый зеркальными ключами, не сможет открыть никто, кроме вас. Если кто-то попытается взломать дверь, сила заклятья разрушит тюрьму, и наш пленник будет заброшен неведомо куда — быть может, в мир, из которого пришёл к нам, а может быть, в один из бесчисленного множества сопредельных миров.

— Знаю, знаю, — идя к дверям, проворчала Королева. — Тысячу раз слышала. Бред сивой кобылы… Надо же было такое придумать! Ничего здесь не трогай! — строго приказала она, остановившись на пороге.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Как только Королева вошла в свою отделанную перламутром и жемчугом спальню, она снова преобразилась. Её короткие пышные волосы сделались пепельными, платье приобрело нежный перламутровый оттенок и оторочилось белоснежным птичьим пухом, а тяжёлое золотое ожерелье опять превратилось в колье, на этот раз жемчужное.

Её Величество подошла к своему туалетному столику и принялась рыться в груде украшений и дорогих безделушек, разыскивая зеркала, которые в последний раз брала в руки лет пятьдесят, а то и все семьдесят назад. Одно зеркальце — ключ от Выхода — нашлось сразу, а вот второе куда-то запропастилось.

Королева копалась в своих сокровищах всё быстрее. Бусы, флаконы с духами, золотые гребешки и баночки с притирками и благовониями градом сыпались на перламутровый пол. Наконец, придя в ярость, Королева смахнула всё с туалетного столика и ещё раз оглядела беспорядочную россыпь изящных безделиц.

Зеркальца, отпиравшего Вход, нигде не было.

Оставшийся в Золотой гостиной Кассиус Кранк услышал полный бессильной ярости вопль Её Величества и понял, что дело плохо.

ГЛАВА 2

День рождения отменяется. Реверс — это не фамилия. Лекарство от застенчивости. Медвежья услуга. Нет худа без добра и нет добра без худа.

Сырой ночной ветер швырнул в окно горсть холодных капель. Капли дробно пробарабанили по стеклу, как чьи-то костлявые пальцы. Деревья старого графского парка недовольно шумели в темноте — скрипели ветвями, шелестели листьями, кряхтели и бормотали. В этом шуме чудилось неодобрение: деревья как будто знали о дневном происшествии и теперь обсуждали его между собой — дескать, как ни крути, а так всё-таки нельзя. Много, дескать, нынешней молодёжи дозволено, а надобно её, молодёжь, держать в ежовых рукавицах. То ли дело в наше время!..

Слушая этот сердитый шум, Пётр вертелся в постели, вздыхал и кусал губы. Ему хотелось открыть окно, высунуться наружу, в дождливую ночную мглу, и крикнуть деревьям, чтобы они замолчали, перестали ворчать. Много они понимают! В ту пору, когда самые старые из них были тоненькими саженцами, мальчишки тоже озорничали и строили весёлые каверзы. И множество проказников, так же, как Пётр этой ночью, вертелись в постелях, ожидая наказания. Им, как и Петру, наверное, казалось, что это самое ужасное происшествие в их жизни. А потом они выросли и стали великими людьми, чьи имена известны всем и каждому. Александр Сергеевич Пушкин, например, никогда не был паинькой, и ему, наверное, частенько попадало, и деревья в Царскосельском парке так же неодобрительно шумели, обсуждая с ночным ветром очередную проказу юного поэта. И что? И ничего! Пушкин стал великим человеком, а деревья, как стояли на месте, так и стоят. Ведь они только и умеют, что сплетничать…

Ветер за окном зашумел сильнее. Он разорвал сырое одеяло туч, повисшее над зданием старой графской фабрики, где разместилась школа номер семь, и в прореху выглянула круглая физиономия луны, похожая на серебряную монету. Пётр снова вздохнул и от души ткнул кулаком в подушку. Эх!.. Что кивать на Пушкина? Пушкин стал великим поэтом, а вот станет ли Ларин Пётр великим волшебником — это, ребята, большой вопрос. Очень может быть, что уже завтра садовник Захар, тяжело вздыхая и трепля свои косматые бакенбарды, проводит его до ворот, отдаст сумку с вещами и помашет вслед своей широкой и твёрдой, как лопата, ладонью. Расставаться с Петром ему, наверное, будет жаль, но у него, Захара, множество дел и забот, и грустить об отчисленном из школы мальчишке ему будет некогда. Да и станет ли он вообще грустить? Может быть, Захар считает, что Пётр получил по заслугам, что так ему и надо и что таким, как он, не место среди будущих чародеев?

Пётр рывком сел на кровати и завернулся в одеяло, как в старинный плащ. В носу у него подозрительно защекотало, и он понял, что вот-вот разревётся, как последняя девчонка. Надо же было такому случиться! И как раз накануне дня рождения… Если бы всё пошло чуть-чуть иначе, завтра утром он принимал бы поздравления и подарки и завтрак в школьной столовой начался бы с поздравительной песенки в его честь. А вместо всего этого он сидит под замком, как какой-нибудь преступник, и, как настоящий преступник, ждёт суда. Вот тебе и закон реверса!

Он посмотрел на яркую монетку луны, всё ещё сиявшую в прорехе между тучами, вздохнул и отвёл глаза. Закон реверса был одним из основных законов практической магии. Впервые услыхав про этот закон, Пётр решил, что Реверс — фамилия волшебника, который его сформулировал. Фамилия, конечно, странная, но у волшебников всё странно — и внешность, и привычки, и фамилии…

Оказалось, однако, что это никакая не фамилия. Оказалось, что реверсом называется обратная сторона монеты. В общем-то, закон был простой и сводился именно к этому: не бывает аверса без реверса, орла без решки и худа без добра. К сожалению, у закона реверса, как и у монетки, имелась своя обратная сторона: добра без худа тоже не бывает. Совершая любой поступок и тем более творя волшебное заклинание, ты как будто подбрасываешь в воздух монетку. Монетка вертится, поблёскивая на солнце, и поди угадай, какой стороной кверху она упадёт!

Честно говоря, поначалу Петру показалось, что в этом законе нет ничего особенного или очень важного. Пожалуй, он его не очень-то понял. При чём тут какие-то монетки? Если ты хочешь помочь человеку, если делаешь для него добро, то как, спрашивается, оно может обернуться злом? Нет, конечно, если у твоего приятеля болит живот, а ты угощаешь его яблоком, такой поступок трудно назвать по-настоящему добрым. Но ведь и злым его не назовёшь! Разве что глупым…

Пётр принялся раскачиваться на кровати, как будто у него сильно болели зубы. Ему было стыдно, потому что его вчерашняя выходка как раз и являлась такой вот глупостью: хотел помочь человеку, а натворил беды, и теперь неизвестно, чем всё это кончится. И ведь знал же он, что за это дело его по головке не погладят! Знал, конечно, но уж очень жалко ему стало Валерку…

Валерка поступил в школу номер семь только в этом году. Он был способный, но очень застенчивый. В школе, где он раньше учился, его всё время дразнили, потому что он был толстый и носил очки. Здесь такого, конечно, не водилось, но Валерка всё равно стеснялся и старался держаться особняком. Он умел делать вещи, которые были под силу далеко не каждому, но только тогда, когда знал, что на него никто не смотрит. В классе же он терялся, краснел, начинал заикаться и всё валилось у него из рук. Его ответы у доски были непонятны даже ему самому, а на практических занятиях от него старались держаться подальше: никто не знал, что произойдёт после того, как Валерка произнесёт даже самое простенькое заклинание. Однажды, пытаясь сотворить обычный цветочный горшок, Валерка с грохотом и треском провалился под пол. Как выяснилось позже, произнося заклинание, он подумал, что у него всё равно ничего не получится, и захотел от стыда провалиться сквозь землю. Вот и провалился, и хорошо ещё, что лаборатория практической магии расположена на первом этаже…

Словом, не было ничего удивительного в том, что накануне контрольного зачёта по материализации Валерка ходил сам не свой. Экзамен действительно предстоял сложный, и даже самые способные из учеников спецшколы чувствовали себя не совсем уверенно. Никто не знал, каким будет задание, и все прикидывали, хватит ли у них сил создать из ничего что-то более сложное, чем пресловутый цветочный горшок. Пётр знал, что справится, но всё равно чувствовал себя не в своей тарелке. Что уж говорить о Валерке! С самого утра он ходил как в воду опущенный, а к обеду и вовсе пропал. Пётр едва сумел его отыскать в старом, запущенном графском парке. Валерка сидел на берегу пруда и наблюдал за маленьким парусником, который плавал в нескольких метрах от берега. Ветра не было, но парусник лихо носился взад-вперёд, кренясь на поворотах так, что почти касался краешком паруса поверхности воды. Он был длиной с руку, его изящный корпус блестел тёмным лаком и надраенной медью, на мачте развевался какой-то вымпел, а на корме трепетал Андреевский флаг — косой синий крест на белом поле. Проплывая мимо Валерки, кораблик каждый раз салютовал ему выстрелом из носовой пушки. Стоя в кустах, Пётр видел, как блестит начищенный медный ствол и взлетают белые пушистые облачка порохового дыма. Звуки выстрелов были совсем тихие, не громче хлопка в ладоши. Шкода Машка, неразлучная Валеркина приятельница, сидела у него на плече, цепляясь за воротник его рубашки длинным голым хвостом с кисточкой на конце, и радостно попискивала. Машка была весёлой шкодой, совсем незлой и абсолютно безвредной, за что её и изгнали из родной стаи. Удирая от своих кусачих товарок через все девять измерений, Машка случайно очутилась в школе. Здесь её все любили и с удовольствием с ней играли, однако своим лучшим другом шкода почему-то выбрала Валерку — наверное, чувствовала в нём родственную душу.

Валерка смотрел на кораблик не отрываясь. Он всё время что-то шептал, а его толстые пальцы с обгрызенными ногтями шевелились в воздухе, как будто подтягивая маленькие канаты и вертя крошечный штурвал. Вот он снова сделал плавное движение ладонью, парусник лихо развернулся, подняв мелкую волну, и пошёл назад. Проплывая мимо камня, на котором сидел Валерка, кораблик опять выстрелил из пушки, а шкода на Валеркином плече вытянулась по стойке «смирно» и дурашливо отдала честь, приложив маленькую коричневую ладошку к пушистому виску.

Пётр так загляделся на эту картину, что совсем забыл об осторожности. Под его ногой хрустнула ветка. Валерка вздрогнул и обернулся. Шкода Машка испуганно пискнула у него на плече, а кораблик вдруг исчез. Теперь на его месте была обыкновенная коряга с торчащим кверху сучком, который, если очень захотеть, можно было принять за обломок мачты. Набрав разгон, коряга ещё какое-то время плыла по инерции, потихонечку теряя скорость, а потом и вовсе остановилась, уткнувшись в берег.

— Извини, — виновато сказал Пётр, выбираясь из кустов. — Жалко, хороший был кораблик.

Валерка покраснел и потупился.

— Это так, срупда, — сказал он. — Подумаешь, кораблик. Обыкновенная игрушка.

— Ничего себе обыкновенная! — искренне сказал Пётр, усаживаясь рядом с ним на камень. Валерка подвинулся, давая ему место, а Машка в знак приветствия скорчила уморительную рожицу, глядя на которую Пётр едва удержался от смеха. — Ничего себе обыкновенная! — повторил он и дружески толкнул Валерку локтем. — Я бы, наверное, так не сумел. Мне бы такие способности!

Валерка вздохнул и совсем опустил голову.

— А что толку? — уныло спросил он. — Подумаешь, способности. Кому от них польза, если я всего боюсь? Вот понадобится, к примеру, человеку помочь, а я вместо этого опять под землю провалюсь. Вместе со способностями. Или ещё чего похуже…

— Да брось! — сказал Пётр. — Чего ты киснешь? Пора бы уже перестать бояться всех на свете. Никто тебе не желает зла, никто над тобой не смеётся…

— Да? — Валерка грустно улыбнулся. — А в тот раз, когда я прямо из лаборатории в подвал ухнул? Разве тогда никто не смеялся?

Теперь настала очередь Петра заливаться краской смущения. Тогда над Валеркой действительно все хохотали, и он, Пётр, не отставал от остальных. Да и как не засмеёшься, когда это действительно было смешно?

— Так ведь это и вправду смешно получилось, — сказал он, будто оправдываясь. — Над любым бы смеялись.

— Но провалился-то не любой, — возразил Валерка, — а я. С тобой такое хоть раз случалось?

Пётр честно попытался припомнить хоть один похожий случай, но так и не сумел.

— Вот видишь, — сказал Валерка, не дождавшись ответа, и снова горестно вздохнул. Шкода Машка сочувственно пискнула и принялась гладить его по волосам, между делом заплетая их в косичку над ухом. — Выгонят меня, — продолжал Валерка, с тоской разглядывая плававшую у берега корягу, минуту назад бывшую парусником. — Вот засыплюсь на завтраш-нём зачёте, и выгонят.

Пётр открыл рот, собираясь возразить, но тут же его закрыл. Возразить было нечего. Валерка не умел справляться со своей стеснительностью, и было ясно, что на завтрашнем зачёте ему несдобровать: там, где все остальные будут волноваться, он просто умрёт от переживаний. То есть не умрёт, конечно, но впадёт в свой обычный столбняк и ничего не сумеет сделать. Да, на одних только способностях и впрямь далеко не уедешь… И ведь он прав: не так уж важно, что именно мешает тебе справляться с делом. Важно, что ты с ним не справляешься. А раз не справляешься, значит, займись чем-нибудь другим, чем-нибудь, что окажется тебе по плечу…

Пётр закусил губу. Это было несправедливо! Из Валерки мог бы получиться настоящий волшебник, ему просто нужно было преодолеть свою застенчивость. А если он провалится на завтрашнем зачёте, то совсем потеряет веру в себя. Из школы его, конечно, не отчислят. Директор, Илья Данилович Преображенский, ни за что не совершит такого жестокого поступка. Он будет сражаться за Валерку до конца, стараясь ему помочь. Но если Валерка сам не поверит в свои силы, толку от него будет немного. Так он и будет стесняться, прятаться по углам, пока его и впрямь не выгонят за неуспеваемость. И потом застенчивость будет мешать ему всегда и везде, за что бы он ни взялс^. Да и не захочется ему ни за что браться, потому что волшебство, магия — это его настоящее призвание. Это же видно с первого взгляда! Один только кораблик, сделанный из гнилой коряги, чего стоит…

Нужно было срочно что-то придумать.

— Слушай, Валерка, — сказал Пётр, — но нельзя же просто опустить руки!

— Нельзя, — тусклым, безразличным голосом согласился Валерка. — А что можно? Понимаешь, я не могу… Вот мы завтра придём в лабораторию, рассядемся по местам и станем ждать, когда из кабинета директора доставят конверт с заданием. И я буду придумывать себе всякие ужасы и в конце концов запугаю себя до такой степени, что ничего уже не буду соображать.

— А ты возьми себя в руки, — посоветовал Пётр, — успокойся и ничего такого не воображай.

— Пробовал, — вздохнул Валерка. — Не помогает. Ты пойми, я ведь ничего специально не воображаю. Оно само воображается…

— Слушай, а что если на тебя наложить заклятье? — предложил Пётр. — Успокоительное, а? Или хотя бы загипнотизировать…

— Ага, — сказал Валерка. — Ну и чего я под гипнозом наколдую? Тем более под заклятьем…

Пётр шумно почесал в затылке.

— Да, — сказал он смущённо, — действительно… Об этом я как-то не подумал. А может, эта твоя застенчивость и есть заклятье? Может, тебя надо не заколдовывать, а, наоборот, расколдовывать?

Валерка пожал плечами.

— Откуда я знаю? Даже если и так, то такая задачка нам с тобой не по зубам. Да и нет на мне никакого заклятья, это же ясно. Просто я, наверное, занимаю здесь чужое место. Надо уходить отсюда, пока не выгнали.

Он говорил совсем тихо и не плакал, но в его голосе слышалось такое безнадёжное отчаяние, что Пётр едва не заплакал сам. Это решило дело. Засунув руку в карман брюк, Пётр нащупал там похожую на улитку металлическую штуковину и решительно заявил:

— Никуда ты не пойдёшь. Я знаю, как тебе помочь.

Валерка недоверчиво посмотрел на него. Стёкла у него в очках были толстые, и Валеркины глаза сквозь них казались огромными, как чайные блюдца.

— Я знаю, как сделать, чтобы ты не волновался, — уверенно продолжал Пётр. — И не надо никакого гипноза, и даже валерьянку пить не надо. Завтра ты справишься с заданием лучше всех, понял?

— Это как же? — недоверчиво, но с робкой надеждой спросий Валерка.

— А очень просто! Если ты заранее узнаешь, какое задание будет на зачёте, то не станешь из-за этого волноваться. Наоборот, подготовишься, потренируешься, а когда наступит время, спокойненько сделаешь всё как надо.

— Ха! — сказал Валерка. — Узнать задание… Может, ты мне предложишь сразу сделаться директором школы? Тогда и зачёт сдавать не придётся, и волноваться будет не о чем… Конверт с заданием лежит у Ильи Даниловича в столе. Конверт запечатан, ящик заперт, замок заговорён… Никто не может узнать задание раньше срока!

— Я могу, — сказал Пётр.

По спине у него пробежали мурашки, дух захватило, как будто он только что прыгнул с обрыва. Теперь пути к отступлению не осталось: нужно было или идти до конца, или признать себя вруном и хвастунишкой. Чтобы не испугаться, он вынул из кармана свисток и показал его Валерке.

— Вот, — сказал он.

Свисток был хитро свёрнут из медной трубки и с виду немного напоминал боцманскую дудку, какими пользовались в старину на парусном флоте. Пётр смастерил его своими руками — два месяца мастерил и ещё столько же отлаживал, доводил до ума, чтобы игрушка работала как надо.

— А, — сказал Валерка, — твой свисток. Помню, ты долго с ним возился. Ну и что?

— Это не простой свисток, — сказал Пётр, — а волшебный. Помнишь, нам рассказывали про музыкальные заклинания?

— Помню, — сказал Валерка. — У Соловья-Разбойника был Мёртвый Свист, сирены своим пением заманивали мореходов на камни… Помню. Ну, и что дальше? Ты своим свистком околдуешь Илью Даниловича, чтобы он дал нам заглянуть в конверт с заданием?

Шкода Машка, подавшись вперёд, с любопытством разглядывала свисток, тихонько попискивая от нетерпения. Шкоды обожают блестящие предметы, и Машку явно подмывало схватить свисток и удрать с ним на самую макушку какого-нибудь старого дерева, чтобы там вдоволь наиграться с новой красивой безделушкой. Глаза у Машки были карие, бархатные, очень большие. Они выглядели совершенно невинными и такими печальными, что Машку так и хотелось пожалеть и угостить вкусненьким. У всех шкод, сколько их есть на свете, именно такие глаза, особенно когда они замышляют очередную проказу или только что где-то нашкодили.

— Понимаешь, — сказал Пётр, на всякий случай убирая свисток подальше от Машкиных лап, — я тогда долго думал и придумал вот этот свисток. Мне хотелось сделать универсальный инструмент для музыкальных заклинаний. Чтобы можйо было наколдовать что угодно, понимаешь?

— Ого, — сказал Валерка, с опаской косясь на свисток. — Ты даёшь! И как, работает он у тебя?

— Более или менее, — признался Пётр. — В основном по мелочам. Вот, смотри.

Он поднёс свисток к губам, сосредоточился, вспоминая последовательность нот, и осторожно подул в медную трубку. Над прудом разлилась простенькая мелодия из трёх нот. Последняя нота всё ещё дрожала в воздухе, а на месте коряги уже покачивался на мелкой прибрежной волне маленький парусник с медной пушечкой на носу — тот самый, с которым забавлялся Валерка. Шкода на Валеркином плече изумлённо пискнула и восторженно захлопала коричневыми ладошками.

— Ого, — снова сказал Валерка.

— Это была мелодия Повтора, — объяснил Пётр. — Есть много мелодий, на любой случай, просто я ещё не всё подобрал.

— А не страшно подбирать? — спросил Валерка. — Вдруг случайно подберёшь что-нибудь такое…

Пётр вспомнил кое-какие из своих музыкальных упражнений и зябко поёжился. До сих пор никто в школе не знал, откуда в графском парке появился фиолетовый паук размером с овчарку. Это кошмарное животное однажды вбежало во время обеда в столовую, устроило там переполох и улизнуло в окно, унося с собой сладкий пирог с яблочным вареньем. Больше его никто не видел, но некоторые будущие волшебники, не говоря уже о волшебницах, до сих пор побаивались выходить в парк.

— Ну, — уклончиво сказал Пётр, — это ведь всё-таки свисток, а не труба… В общем, ничего особенно страшного с его помощью не высвистишь. Так, игрушка, учебная модель.

Парусник у берега начал медленно таять, исчезать и, наконец, пропал совсем, оставив после себя только старую корягу с отставшей чёрной корой и торчащим кверху сучком.

— Понимаешь, — продолжал Пётр, — ящик директорского стола заговорён от проникновения извне. А если конверт с заданием сам захочет выбраться…

— Оставь эту затею, — сказал Валерка. — Вот увидишь, ничего у тебя не получится. И вообще, это некрасиво. В Дисциплинарном Уложении прямо сказано, что воровство несовместимо со званием волшебника…

— А кто говорит о воровстве? — удивился Пётр. — Мы ведь только посмотрим и сразу же отправим конверт на место. Никто ничего не узнает.

Говоря это, он поёжился. Ему представился завуч школы Егор Васильевич, проводящий традиционный «разбор полётов». Петру стало не по себе: завуч всегда знал о проделках учеников если не всё, то очень многое. Не нужно было долго гадать, чтобы представить, как он отнесётся к тому, что затеял Ларин. Но собственная идея уже захватила Петра целиком, и он мысленно махнул рукой: авось обойдётся! В конце концов, он ведь не для себя старается!

— Всё равно это некрасиво, — сказал Валерка.

— А из школы уходить красиво? — горячо возразил Пётр. — Куда ты пойдёшь? Обратно в свою дикую школу, где тебя будут дразнить жиртрестом и мясокомбинатом?

Валерка вздрогнул и опустил голову. Петру стало стыдно, но ведь он же хотел этому чудаку только добра!

— Решено, — сказал он. — Приготовься, я начинаю.

Он встал с камня, повернулся лицом в сторону кирпичного здания бывшей фабрики и поднёс к губам свисток. Знакомый медный привкус на этот раз показался ему сильнее, чем обычно. Губы почему-то онемели, и Пётр размял их, состроив парочку жутких гримас. Ему стало не по себе. Валерка говорил правду: в том, что он затеял, действительно было что-то не очень красивое. И впрямь, нет худа без добра, но и добра без худа не бывает. Закон реверса!

Он выдул одну дрожащую, вкрадчивую ноту, потом другую, третью… Во рту у него вдруг пересохло, и на четвёртой ноте свисток дал такого петуха, что сидевшая у Валерки на плече шкода Машка испуганно подпрыгнула, едва не свалившись со своего насеста.

— Ничего, — торопливо проговорил Пётр, вытирая губы рукавом рубашки. — Это ничего, я сейчас поправлю…

Он понимал, что поправлять поздно. Заклинание было бесповоротно испорчено, и единственное, на что он ещё надеялся, это что оно не успело сработать. Надежда была слабенькая, но Пётр всё равно поднёс свисток к губам и повторил мелодию. На этот раз он просвистел её без единой ошибки, и результат не заставил себя долго ждать.

— Ух ты! — сказал Валерка, увидев возникший на посыпанной толчёным кирпичом дорожке толстый конверт из коричневатого пергамента.

Конверт был большой, солидный, с эмблемой школы, вытисненной на лицевой стороне. Пётр спрятал свисток в карман, наклонился и поднял конверт, показавшийся ему неожиданно тяжёлым.

Печати на обратной стороне конверта не было. Она не была сломана, срезана или удалена каким-то иным способом — она просто отсутствовала. Пётр поёжился от нехорошего предчувствия. С одной стороны, окажись печать на месте, он бй, наверное, не знал, что с ней делать. А с другой стороны, куда же она всё-таки подевалась? А вдруг он высвистел конверт прямо из рук у директора в тот самый миг, когда тот собирался его запечатать?

Он посмотрел на Валерку. Лицо у Валерки было бледное и испуганное. Шкода Машка сидела, сжавшись в комочек и накрыв лохматую голову лапами. У всех без исключения шкод отменное чутьё на неприятности, особенно на те, которых уже нельзя избежать.

— Как ты думаешь, что там? — почему-то шёпотом спросил Валерка.

— Не откроем — не узнаем, — громко ответил Пётр и решительно откинул клапан конверта.

У него закружилась голова и перехватило дыхание, когда он вытащил из конверта лист плотной голубоватой бумаги с официальным школьным штампом в правом верхнем углу. Ниже штампа было на машинке напечатано следующее:

«Предписание. Настоящим предписывается получателю сего, Ларину Петру, незамедлительно прибыть в кабинет директора школы. При себе иметь настоящее предписание и волшебный свисток».

Больше на листе ничего не было, кроме числа и размашистой подписи директора. Пётр вздохнул, засунул предписание в конверт, а конверт согнул пополам и затолкал в карман. Руки у него дрожали.

— Что там? — спросил Валерка. — Ты куда?

— Да так, — ответил Пётр и неопределённо покрутил ладонью в воздухе. — Пойду пройдусь. Познакомлюсь поближе с некоторыми статьями Дисциплинарного Уложения.

Валерка молча указал пальцем на конверт, который наполовину высовывался у Петра из кармана. Пётр так же молча кивнул. Шкода Машка сочувственно попискивала, вытягивала дудочкой чёрные губы и грустно моргала слезящимися глазами.

— Шкода ты, Машка, — сказал ей Пётр. — Не могла раньше предупредить…

Несмотря на протесты Петра, Валерка увязался с ним. Как ни горько было Петру, какие бы предчувствия его ни терзали, но наблюдать за Валеркой всё равно было интересно. Поначалу Пётр был уверен, что Валерка окончательно оробеет и отстанет от него, едва завидев впереди здание школы. Потом он решил, что Валеркиной смелости не хватит дальше парадного подъезда, потом — что Валерка скиснет на лестнице, в коридоре… Но Валерка упрямо шёл вперёд, и Пётр решил, что его знаменитая робость в данный момент либо спит, либо взяла выходной. Это было приятно. Валерка оказался настоящим товарищем, хотя толку от его геройства Пётр не видел никакого. Ну, выгонят двоих вместо одного — кому от этого легче?

Правда, Валеркина решимость пропала попусту. Дверь приёмной директора просто не пропустила его. Петра пропустила и даже не пикнула, а перед Валеркой захлопнулась, да так, что только гул пошёл по старинному сводчатому коридору. Пётр немного постоял у порога, слушая, как Валерка с той стороны барабанит по двери кулаками и что-то кричит, а потом вздохнул и вынул из кармана предписание. Дверь была права: всю эту историю затеял вовсе не Валерка, и делать у директора ему было нечего.

Приёмная была пуста, но это, как обычно, вовсе не означало, что здесь никого нет. Пётр огляделся и сказал:

— Здравствуйте.

Старинная пишущая машинка, стоявшая на столике у окна, вдруг ожила и с грохотом напечатала что-то на торчавшем из-под валика листе бумаги. Пётр вздрогнул от неожиданности, а потом подошёл и взглянул на лист.

«Здравствуй, Ларин Пётр, — было напечатано там. — Предъяви предписание».

Пётр вынул предписание из конверта и положил его на стол. Ему стало ясно, что дело плохо: слишком уж официально всё происходило. Илья Данилович даже не захотел его видеть, передоверил разговор пишущей машинке. Наверное, смотреть на Петра ему было неприятно, а может быть, он боялся, что не сумеет быть с уличённым в краже учеником достаточно суровым.

Машинка снова затрещала, загремела, забила рычажками по бумаге. Вытянув шею, Пётр следил за тем, как на белом листе одно за другим появляются слова.

«Всё верно, — печатала машинка. — Теперь можешь сдать свисток».

Пётр вздохнул и вынул свисток из кармана. Ящик стола сам собой выдвинулся ему навстречу. Пётр заглянул вовнутрь. Чего там только не было! Какие-то фонарики, ножики, две или три рогатки, что-то вроде самодельной подзорной трубы, медная масляная лампа наподобие той, в которой жил джинн, и ещё много всякой всячины.

— Это всё волшебное? — удивлённо спросил он.

«Не всё, — отстучала машинка, — но многое. Примерно половина. Клади свисток сюда».

Пётр послушался. Ящик задвинулся с негромким стуком, ключ сам собой повернулся в замке.

«Теперь, — протрещала пишущая машинка, — отправляйся в медицинский изолятор и оставайся там до тех пор, пока не будет принято решение по твоему делу. Не пытайся покинуть помещение. Дверь и окно будут заперты Большим Ключом».

— Но за что? — возмутился Пётр. — Что я сделал?»

Машинка опять затрещала.

«Пункт третий параграфа двенадцатого Дисциплинарного Уложения Практикующих Магов гласит…»

— Не надо, — сказал Пётр. — Я сам знаю, что он гласит: воровство несовместимо с высоким званием мага и чародея. Но я же ничего не украл! И вообще, мне предписано явиться к директору.

«Директор занят, — ответила машинка. — Он пытается созвониться с твоей тётей, но пока безуспешно. Её домашний телефон не отвечает, а мобильный отключён. Ты не знаешь, где она может находиться?»

— Не знаю, — буркнул Пётр. — И знать не хочу, — добавил он, подумав. — Послушайте, я же не хотел… Я хотел как лучше!

«Неважно, чего ты хотел, — резко протрещала машинка. — Важно только то, что ты сделал, то, что получилось. Нет худа без добра и нет добра без худа. Это закон реверса, молодой человек. Отправляйтесь в изолятор и ждите. Изолятор расположен на первом этаже, в комнате номер сто двадцать три, по коридору налево».

— Эх! — сказал Пётр, повернулся к машинке спиной и пошёл к дверям. На пороге он остановился, обернулся и вежливо сказал: — До свидания.

Машинка не ответила — в ней кончилась бумага.

ГЛАВА 3

Дисциплинарное Уложение Практикующих Магов. Бедный сиротка. Заклятие Большого Ключа. Арестованный паук и таинственное послание. «Дураков у нас и без тебя сколько хочешь!» Бывают ли безвыходные положения? Пропавший без вести. Волшебство — это превращение желаемого в действительное. Ответственное решение.

Пока Пётр предавался горестным воспоминаниям и мечтал повернуть время вспять, ветер прогнал тучи куда-то в сторону Финского залива и в старом парке наступила тишина. Полная луна светила в окно, освещая накрытый белой скатертью столик и серебря страницы лежавшей на нём открытой книги. Книга была очень толстая и изрядно потрёпанная. Отполированные прикосновениями множества рук медные‘застёжки на кожаном переплёте горели в лунном свете, как глаза какого-то ночного животного. Кроме этой книги, на столе ничего не было; помимо стола, в комнате стояли только кровать, на которой сидел Пётр, белая больничная тумбочка, в которой было пусто, да железный стул с выкрашенным в белый цвет фанерным сиденьем. Книга была Дисциплинарным Уложением Практикующих Магов; Пётр не знал, кто принёс её сюда, но не сомневался, что это было сделано специально для него. Он вздохнул, шмыгнул носом, почесал в затылке. Спать ему от этого не захотелось и веселее тоже не стало.

Честно говоря, до самой ночи он ждал, что недоразумение вот-вот разъяснится и его выпустят из-под замка. Ну, может быть, слегка пожурят, ещё разок объяснят насчёт закона реверса и посоветуют в другой раз сначала думать, а после уж дуть в волшебный свисток. Иначе просто быть не могло! Ведь он действительно не хотел ничего плохого, и Валерка, если он настоящий товарищ, должен был всё объяснить. Неужели толстяк струсил? Неужели Пётр пошёл на такой риск ради обыкновенного труса, способного бросить друга в беде?

Когда башенные часы в актовом зале пробили одиннадцать, Пётр окончательно понял, что сегодня за ним никто не придёт. Никто не собирался выпускать его из-под замка; с другой стороны, это означало, что до его тётки так и не дозвонились и что сегодня, по крайней мере, его не увезут из школы. Тогда он призадумался: а что дальше? Хорошо, сегодня до Карины-Скарлатины не дозвонились, она за ним не приедет, и отъезд отодвинется хотя бы на день. А завтра? А послезавтра? Рано или поздно Карину отыщут, и ей придётся его забрать, хотя как раз она-то будет этому рада даже меньше, чем сам Пётр. И что тогда — жить с ней? Вот уж ни за какие коврижки!

Но что он мог поделать? Оправдываться и валить вину на других Пётр не любил. Да и не было в этой истории виноватых, кроме него. И зря он злился на Валерку, потому что Валерка тут действительно ни при чём. А раз Валерка не виноват, то и втягивать его в эту историю незачем…

Он представил себе, как Карина-Скарлатина приезжает за ним на своём чёрном «Ягуаре» и идёт по аллее парка — высокая, стройная, черноволосая, с круглым, очень белым лицом, с ярко накрашенными губами и густо подведёнными, немного раскосыми глазами. Тётка всегда напоминала ему змею: она была такая же гибкая, красивая и смертельно ядовитая. В общем-то, Карина не приходилась Петру родственницей. Он была женой маминого двоюродного брата, дяди Иллариона. Дядя Илларион служил в армии и однажды пропал без вести, не вернулся из командировки. Это случилось ещё до исчезновения мамы. Пётр очень переживал, когда дядя Илларион пропал, потому что с ним всегда было интересно и весело. А вот Карину Пётр почему-то всегда не любил, хотя виделись они до нынешнего лета нечасто.

Пётр поморщился, вспомнив о нынешнём лете. Когда кончился учебный год, школу закрыли на ремонт. Ученики разъехались по домам. Пётр рассчитывал, что за ним приедет бабушка — единственный близкий человек, который у него остался. И какой же это был неприятный сюрприз, когда однажды утром у ворот школы остановился блестящий чёрный «Ягуар» Карины-Скарлатины! Оказалось, что бабушка лежит в больнице, навещать её нельзя (так сказала Карина) и лето Петру придётся провести в гостях у «любящей тёти». Карина обещала Илье Даниловичу заботиться о «бедном сиротке», как она называла Петра. Петру очень не хотелось с ней ехать, но по существу возразить было нечего, и он решил, что как-нибудь потерпит эти несчастные три месяца. В конце концов, будущему волшебнику необходимо тренировать силу воли. Эх, знал бы он тогда, сколько этой самой силы воли ему понадобится, чтобы худо-бедно дотянуть до первого сентября!

Он решительно встал с кровати, подошёл к окну и взялся за ручку. Вернее, попытался взяться — ручка была словно покрыта льдом, таким скользким, что его даже нельзя было ощутить. Ладонь просто соскальзывала с бронзовой завитушки, сколько Пётр ни пытался за неё ухватиться. Да, с Большим Ключом не поспоришь! То, что заперто Большим Ключом, только им и отопрёшь, а всё остальное не поможет — хоть топором по стеклу бей, бесполезно…

Пётр стукнул кулаком по оконной раме, и кулак скользнул в сторону, наискосок прошёлся по окну, не касаясь его, и опустился на пухлый том Дисциплинарного Уложения. Пётр проследил за ним взглядом и горестно вздохнул, увидев чуть выше своего большого пальца следующие строки:

«Практикующий маг обязан дважды в день, утром и вечером, независимо от обстоятельств чистить зубы».

Пётр подумал, что практикующим магом ему теперь уже, наверное, не стать, а зубы чистить всё равно придётся. Это было обидно.

В эту минуту со стороны ванной послышался шум, как будто с полочки в раковину упала зубная щётка — упала, понятно, вместе с пластиковым стаканчиком, в котором стояла. Пётр вздрогнул от неожиданного звука и замер, прислуппваясь. Шум не повторился, но Пётр был уверен, что ему не послышалось: грохот был такой, словно кто-то нарочно сбил стаканчик со щёткой с полки. Ну пускай не нарочно, а нечаянно, но кто он, этот кто-то?! Ведь в помещение, запертое „Большим Ключом, не проберётся ни одна мышь, не залетит никакая, даже самая лсвкая, муха… Да что муха! Если комнату заперли Большим Ключом, туда не проскочит даже микроб!

Пётр почувствовал, как по спине у него пробежали мурашки. Чистить зубы окончательно расхотелось. Тогда он понял, что просто боится идти в ванную, и жутко разозлился на себя: ему, будущему чародею, не пристало бояться мышей! Вот только мышь ли это?

Он сбросил с плеч одеяло и решительно прошлёпал босыми пятками в ванную. В маленькой прихожей он остановился и зажёг свет, после чего резко распахнул дверь.

В ванной, как и следовало ожидать, никого не оказалось. Висевшее на стене над умывальником зеркало отразило бледную физиономию Петра и его всклокоченные волосы. Отодвинув пластиковую занавеску, он заглянул в ванну. Ванна была пуста и суха, лишь маленький паучок, напуганный светом и шумом, торопливо удирал в тёмную дыру стока. Тогда Пётр отпустил занавеску и заглянул в раковину.

В раковине лежал свалившийся с полки стаканчик, зубная щётка тоже была здесь. Пётр поднял стаканчик, поднёс его к стеклянной полочке и замер: на полочке, как раз там, где до сих пор стоял стаканчик, лежал свёрнутый в трубку и перевязанный грязным кожаным шнурком лист пергамента. Пергамент тоже был грязноватый, захватанный пальцами, мятый и даже надорванный по краям. На шнурке болталось что-то вроде печати — просто бесформенная лепёшка пчелиного воска, на которой кто-то оставил глубоко вдавленный отпечаток большого пальца. Поверх отпечатка были чем-то острым нацарапаны буквы «Н» и «Т». Выглядело всё это так, словно пергамент с силой вылетел прямо из зеркала, сбил с полки стаканчик и задержался на самом краешке. Пётр посмотрел в зеркало, но не увидел там ничего, кроме собственной встревоженной физиономии.

Тогда он осторожно поставил стаканчик на край полки и потянулся за пергаментом, но тут же отдёрнул руку. Всё-таки что-то было не так. Пергаментному свитку просто неоткуда было взяться в запертой Большим Ключом комнате, но сейчас Петра беспокоило не это. Что-то было не так то ли с самим пергаментом, то ли с зеркалом, то ли… В том-то и дело, что он не мог понять, что именно не в порядке!

Чтобы разобраться в этом сложном вопросе, Пётр прибег к испытанному приёму: повернулся к зеркалу боком и посмотрел на него искоса, боковым зрением. Ему показалось, что теперь в зеркале отражается не ванная, а какая-то совсем другая комната, и даже не комната, а пещера с низким закопчённым сводом, на фоне которого виднелось какое-то смутно знакомое лицо. Пётр быстро повернулся к зеркалу и увидел в нём то же, что и раньше: ванную комнату с выложенными белой кафельной плиткой стенами и себя самого — бледного, взъерошенного, стоящего в одних трусах посреди ванной и зябко поджимающего пальцы босых ног на холодном кафельном полу.

И вдруг он понял, что именно не в порядке. В зеркале было всё: дверь в прихожую, крючок с полотенцем, ванна с пластиковой занавеской, Пётр Ларин в одних трусах, стеклянная полочка над умывальником и стоявший на этой полочке красный пластмассовый стаканчик с синей зубной щёткой внутри. А вот чего там не было, так это пергаментного свитка, который лежал на полке рядом со стаканчиком. Стаканчик был, Пётр был, а пергамента не было!

Пётр протёр глаза, прищурился и посмотрел на пергамент сначала правым глазом, а потом левым. Пергамент по-прежнему лежал на полке и по-прежнему не отражался в зеркале. Петру были известны только две вещи, которые не отражаются в зеркалах: вампиры и галлюцинации. Вампиром пергаментный свиток быть не мог. Значит, он был галлюцинацией — то есть, попросту говоря, мерещился Петру. Но галлюцинации не сбивают с полок стаканчики с зубными щётками!

Существовал только один способ проверить, чем на самом деле является странный клочок пергамента, и Пётр незамедлительно прибег к этому способу — просто протянул руку и взял свиток с полки. Свиток был самый настоящий — шероховатый, увесистый, с болтающейся на грязном кожаном шнурке восковой блямбой. Пётр посмотрел в зеркало и увидел там свою свёрнутую трубочкой ладонь, в которой ничего не было. У него возникло странное ощущение: ему казалось, что зеркало за ним подглядывает. Ему даже послышалось чьё-то хихиканье, но вот это уже точно была галлюцинация: кроме Петра, в изоляторе никого не было, а зеркала не хихикают.

На всякий случай Пётр показал зеркалу язык и вышел из ванной, плотно прикрыв за собой дверь. Неприятное чувство, что за ним подглядывают, сразу исчезло. Пётр вернулся в комнату, включил ночник и сломал восковую печать.

Как он и ожидал, на пергаменте было написано письмо. Странное это было письмо, что и говорить! Корявые буквы расползались в разные стороны, как тараканы, некоторые были написаны наоборот, как будто их писал несмышленый малыш, не до конца освоивший азбуку, а уж ошибок и клякс было столько, что Пётр даже не пытался их сосчитать.

«Прехади к пруду где ты сиводне свес-тел, — гласило странное послание, — это очинъ важно для тибя. Прехади адин, а то ничиво не палучица. Я тибя Ъчинъ жду!!! Если ты умный, найдёш дарогу, а если глупый тагда седи где седиш, дуракоф у нас и без тибя сколко хочиш. Тарапис а то будит позно».

Подписи под посланием не было, если не считать подписью отпечаток грязного пальца и буквы «Т» и «Н» — точно такие же, как на сломанной восковой печати. Пётр прочёл послание ещё раз и пожал плечами.

— Да уж, — сказал он, разглядывая испещрённый кляксами и жирными пятнами свиток, — дураков у вас и впрямь достаточно. Кстати, где это — у вас?

В глубине души он надеялся, что ответ как-нибудь сам собой появится на пергаменте, но ничего подобного не произошло. Тогда Пётр зачем-то приложил свой большой палец к грязному отпечатку на свитке. Палец совпал с отпечатком тютелька в тютельку, но это ничуть не помогло Петру. Мало ли у кого такие же пальцы, как у него! И без того видно, что писал мальчишка, для которого такое занятие в диковинку — вон как карябал, бедняга! Семь потов, наверное, сошло, пока написал, а всё туда же — «дураков у нас и без тебя сколько хочешь»…

Пётр бросил мятый пергамент на стол, прямо поверх Дисциплинарного Уложения, и принялся торопливо натягивать штаны. Рубашка, как назло, перекрутилась на спине жгутом, и Петру пришлось повозиться, прежде чем воротник оказался сверху, а подол внизу, там, где ему положено находиться. Он очень спешил, потому что в голову ему пришла одна мысль: а вдруг автору письма известно что-то важное? Вдруг этот грамотей хочет передать ему весточку от мамы?

Застегнув рубашку и кое-как затолкав её под ремень, Пётр остановился и тяжело вздохнул. Он совсем позабыл о Большом Ключе, а между тем забывать о нём не следовало. Изолятор по-прежнему был надёжно заперт, и открыть дверь без ключа не смог бы даже сам директор Преображенский. «Замуровали, — с отчаянием подумал Пётр. — Посадили в тюрьму, как настоящего преступника, и даже подкоп не сделаешь — Большой Ключ не обманешь, сквозь его защиту и муравей не проползет… «Если ты умный, найдёшь дорогу…» Сами сначала попробуйте, а после говорите! Большой Ключ — это Большой Ключ, его ни умом, ни силой не возьмёшь. Но выйти-то надо! Нас ведь учили, что безвыходных положений не бывает! Сами учили, а сами заперли меня тут, как таракана в банке, — ищи выход, бегай по стенкам до посинения…»

Бегать по стенкам Пётр, конечно же, не стал. Вместо этого он снова присел на краешек кровати и стал думать. Все, кого он уважал, начиная с отца и кончая сказочным бароном Мюнхгаузеном, в один голос утверждали, что безвыходных положений не бывает. То есть совсем не бывает. В принципе. Они считали, что выход всегда найдётся, если хорошенько поискать. До сих пор Пётр просто принимал это утверждение на веру, потому что никогда не попадал в ситуации, которые казались безвыходными. До сегодняшнего вечера любую, даже самую неприятную, ситуацию можно было разрешить очень просто: пойти и попросить прощения. Сказать, что всё осознал и больше так не будешь. Объяснить, что не хотел ничего дурного, что ошибся или просто плохо подумал, а то и не подумал вовсе. Обычно этого оказывалось достаточно. Взрослые в таких случаях говорили: «Вот видишь, до чего доводят упрямство и своеволие! Ладно, ступай и впредь будь умнее». Сверстники выражались ещё проще: «Да ладно, чего там! Замнём для ясности. Мир, что ли?» И оставалось только ответить: «Мир» — и пожать протянутую руку.

Но теперь всё было иначе. Никто не ждал от него объяснений, никто не нуждался в его оправданиях, никто не хотел его извинений. Его просто посадили под замок, а замок заперли Большим Ключом. Как будто нарочно, чтобы он не мог сказать ни слова в свою защиту, не имел возможности объясниться… Конечно, при прочих равных условиях можно было бы подождать до утра, но ведь автор письма советовал поторопиться! А вдруг это действительно весточка от мамы? А вдруг она нуждается в помощи? А сын оставит её в беде только потому, что не может выбраться из запертой комнаты…

Но Большой Ключ!..

Выйти из помещения, запертого Большим Ключом, было невозможно, и оставаться в нём Пётр тоже не мог, не имел права.

Следовательно, он впервые в жизни попал в безвыходное положение. Но ведь безвыходных положений не бывает! Или всё же бывают?..

Он до звона в ушах стиснул зубы и изо всех сил зажмурился, пытаясь хоть что-то придумать. В голове по-прежнему было пусто, как в старой дырявой канистре из-под бензина. Мыслей не было, зато на их месте неожиданно появилась картинка. Сначала она была мутная, словно не в фокусе, а потом очертания предметов приобрели резкость, налились цветом, и Пётр увидел…

Вообще-то, такое случалось с ним и раньше. Иногда он видел события, свидетелем которых не являлся, и людей, с которыми никогда не был знаком. Если бы такое происходило с ним только во сне, Пётр не обратил бы на свои видения никакого внимания — мало ли что может присниться человеку! Но эти странные сны порой приходили к нему наяву и были такими правдоподобными, что Пётр просто не знал, как это объяснить. Возможно, во всём была виновата его богатая фантазия, а может быть, это проклёвывался, прорастал в нём дар провидёния, присущий, по слухам, некоторым особенно одарённым волшебникам…

Он увидел пыльные, выжженные яростным нездешним солнцем горы с редкими пятнами выгоревшей зелени. Это был мир скал, пыли и раскалённого щебня. Горы дышали зноем и вековым равнодушным злом, над раскалёнными валунами дрожало белёсое знойное марево, из расщелин торчали пучки жёсткой рыжевато-зелёной травы, сухой и ломкой, как хворост. Пули щёлкали по камням, разбрасывали щебень, вздымали облачка едкой пыли, расшвыривали во все стороны сбитые стебли травы. Среди камней тускло блестели россыпи медных гильз, на ближних склонах мигали вспышки выстрелов — сверху, снизу, справа и слева — со всех сторон. Горное эхо гулко вторило грохоту автоматных очередей, взрывы гранат напоминали глухой кашель простуженного великана, а ри-кошеты визжали, как вырвавшиеся на свободу демоны ада. Кровь смешивалась с пылью, становясь тёмно-бурой, почти чёрной, и сухая трава начинала дымиться там, где к ней прикасался раскалённый ствол автомата.

Среди валунов лежали люди в пыльной пятнистой форме без знаков различия. Они напоминали сломанных кукол, брошенных в песочнице капризным ребёнком; они не шевелились, и белёсая доломитовая пыль запорашивала их, делая тела похожими на каменные надгробия. Они были мертвы, а пули всё сыпались со всех сторон, разбрасывая щебень и выбивая из серых валунов острые каменные брызги. Позади, на извилистом горном серпантине, догорал подбитый бронетранспортёр с гвардейским значком на борту, и жирный чёрный дым столбом уходил в бледно-голубое раскалённое небо. Здесь царила смерть, но в самом сердце её пыльного царства, в дыму и пыли, среди щёлкающих по камням пуль и рвущихся гранат, всё ещё оставался живой человек, и он не просто жил — он сражался.

На человеке были пыльные камуфляжные штаны, поношенные кроссовки и пятнистая безрукавка на голое тело. Загорелая кожа побелела от каменной пыли, на левом плече виднелся грязный, пропитанный кровью бинт, На непокрытой голове топорщились жёсткие от вездесущей пыли русые волосы. Он лежал за большим обломком скалы и прицельно бил из автомата по ближнему склону. Он стрелял одиночными, экономя патроны, но те всё равно кончились — затвор лязгнул, и боёк с коротким щелчком упал на пустой патронник. Человек отбросил ставший бесполезным автомат, повернулся на бок и вынул из кобуры чёрный тупоносый револьвер. Другой рукой он отцепил от пояса последнюю гранату, зубами вытащил чеку и стал ждать, притаившись за камнем и глядя в небо спокойными серыми глазами.

Стрельба прекратилась, и вскоре стали слышны шаги. Их было много; враги приближались со всех сторон, осторожно ступая по каменным осыпям и негромко переговариваясь на непонятном гортанном языке. Это были бородатые черноволосые люди в такой же пятнистой форме без знаков различия. Человек, притаившийся за камнем, терпеливо ждал, рассчитывая перед смертью прихватить с собой хотя бы нескольких бородачей. Но враги оказались хитрее: они остановились на безопасном расстоянии, взяв его в плотное кольцо, и одинаковым движением навели на него автоматы.

— Вот ты и попался, урус, — насмешливо сказал один из бородачей — видимо, главный. — Бросай свой пугач и выходи с поднятыми руками.

Человек за камнем не ответил. Он примеривался бросить гранату, но понимал, что не успеет — сотня автоматных пуль вопьётся в него раньше, чем он как следует размахнётся. Он был в безвыходном положении: сдаваться было нельзя, а победить не получалось. Враги тоже понимали это. Они не спеша двинулись вперёд, сжимая кольцо, и вдруг человек за камнем исчез. Только что он был, и вдруг его не стало, остался лишь разряженный автомат, россыпь медных гильз да бурое пятно подсыхающей крови на сером камне…

…Пётр шумно перевёл дыхание и утёр рукавом рубашки мокрое от слёз лицо. Он только теперь заметил, что плачет, но ему не было стыдно. Он узнал этого одинокого бойца. Похоже, Пётр только что видел последний бой своего пропавшего без вести дяди Иллариона — тот самый бой, из которого он не вернулся. Ни живым не вернулся, ни мёртвым… В письме, которое прислали из части, так и было написано: «пропал без вести». Карина-Скарлатина немного поплакала для виду, а потом сказала, что пропасть без вести — это всё равно что умереть. Погиб человек, а тело не нашли, вот и пишут — пропал, дескать, без вести… Пётр ей тогда не поверил. Он вообще не верил тётке — ни в чём не верил, никогда, так с какой стати должен был поверить сейчас? Он сказал, что это неправда, что дядя жив, а Скарлатина ответила, что он уже большой мальчик и не должен выдавать желаемое за действительное. А Пётр ей ответил, что это она выдаёт желаемое за действительное, и тогда Скарлатина закатила ему пощёчину. Ладонь у неё была узкая, с длинными тонкими пальцами, с острыми ярко-красными ногтями. Она оказалась холодной и неожиданно жёсткой, прямо как ракетка для настольного тенниса — сверху, тонкий слой упругой резины, а под резиной твёрдая слоёная фанера. И вот этой своей наманикюрен-ной ракеткой тётка залепила Петру звонкую оплеуху — первую настоящую оплеуху в его жизни. Пётр до сих пор не понимал, как он тогда не превратил Скарлатину в какую-нибудь жабу. Вообще-то, проделывать такие вещи он пока не умел, но в тот раз этот фокус у него запросто мог получиться — уж очень он разозлился. И что, спрашивается, спасло Карину-Скарлатину от жизни в каком-нибудь болоте? Да всё оно же, Дисциплинарное Уложение Практикующих Магов, где чёрным по белому говорится, что практикующий маг ни в коем случае не должен причинять вред ни одному живому существу…

Пётр тряхнул головой, прогоняя неприятные воспоминания. Что же он всё-таки видел? Неужели это было на самом деле? Или это всего лишь плод его мальчишеской фантазии? Может быть, он и вправду выдаёт желаемое за действительное?

— Ну и пусть, — пробормотал он, ударив кулаком по подушке. — Ну и хорошо! А что такое волшебство? Волшебство, если разобраться, это сплошное превращение желаемого в действительное.

Как бы то ни было, странное видение неожиданно успокоило его, и он начал размышлять, как на экзамене. Что ему было нужно? Выбраться из запертой Большим Ключом комнаты. Что для этого требовалось? Требовалось всего ничего — отпереть дверь всё тем же Большим Ключом. Достать Ключ, сидя взаперти, Пётр не мог; значит, он нуждался в помощи извне.

Он почувствовал, что зашёл в тупик. Звать на помощь было некого. Валерка с радостью согласился бы ему помочь, но он был слишком неуклюж и непременно попался бы при попытке выкрасть Большой Ключ из специального шкафчика в учительской, где тот хранился. С этой задачей отлично справилась бы Машка, но она была шкодой, а во всех помещениях школы, кроме спален и коридоров, недавно установили специальную противо-шкодную сигнализацию, так что Машкина попытка проникнуть в учительскую непременно закончилась бы жутким тарарамом. Впутывать в эту нехорошую историю кого-то ещё Петру решительно не хотелось. Он сам заварил эту кашу и сам должен был её расхлебать — всю, до последней ложки.

Он покосился на пергаментный свиток, всё так же лежавший поверх раскрытого на середине пухлого тома Дисциплинарного Уложения. Это был обыкновенный кусок свёрнутого в трубку грязного пергамента, но от него по изолятору расходились невидимые волны нетерпения и тревоги. С того момента, как Пётр получил послание, прошло уже полчаса, а он всё ещё не придумал, как выбраться из заточения. В самом деле, как?! «Если ты умный, то сумеешь найти дорогу» — кажется, так было сказано в послании. Что и говорить, ценный совет!

Осенённый внезапной идеей, Пётр вскочил с кровати, побежал в ванную и потрогал зеркало. Зеркало было как зеркало — обыкновенный кусок стекла, гладкий и прохладный. Пальцы скользили по нему, даже не думая проходить насквозь. Даже если пергаментный свиток появился оттуда, то для Петра этот путь явно был закрыт.

Пётр отдёрнул пластиковую занавеску и попробовал просунуть палец в сток ванны. Ему ещё ни разу не доводилось путешествовать по канализационным трубам, но он читал, что это возможно. Увы, погрузившись в сток до половины, палец наткнулся на невидимую преграду и пробкой выскочил наружу. Вместе с пальцем из стока выбежал давешний паучок — тоже оказался взаперти, бедняга…

И тут Пётр кое-что вспомнил. Это был рискованный шаг, но он чувствовал, что другого выхода нет. Или это, или ждать утра, а утром будет поздно…

Он вдруг понял, что утром действительно будет безнадёжно, окончательно поздно. Он не знал, откуда у него такая уверенность, но опредёленно чувствовал, что утром, ровно в девять тридцать, к воротам школы подкатит на своём чёрном лакированном «Ягуаре» Карина-Скарлатина, и ни о какой прогулке к пруду даже речи не будет — ни за что не пустит, ни под каким предлогом! Не драться же с ней, в самом-то деле…

Нужно было действовать.

— Ладно, — пробормотал Пётр. — Из-за тебя я в это впутался, ты меня теперь и выручай.

Он сосредоточился. Ему ещё никогда не приходилось творить заклинание Одушевления.

Честно говоря, ему даже не полагалось знать это заклинание, он прочёл его случайно в забытой кем-то на столе в алхимической лаборатории старинной книге. Это было одно из заклинаний, к которым редко прибегали даже опытные, знающие волшебники. В Дисциплинарном Уложении Практикующих Магов по этому поводу было сказано следующее:

«Одушевляя неживой предмет, практикующий маг автоматически берёт на себя ответственность за все дела и поступки одушевлённого им предмета, а также за иные мыслимые и немыслимые последствия одушевления».

Вспомнив этот параграф и представив себе, на какие дела и поступки может оказаться способным одушевляемый им предмет, Пётр зябко поёжился. О мыслимых и немыслимых последствиях ему даже думать не хотелось. И ведь потом ничего не поправишь! В случае крайней необходимости волшебник, даже начинающий, имеет право дать жизнь любому предмету — хоть столу, хоть стулу, хоть придорожному камню. Дать — пожалуйста, а вот отнять — ни-ни. Отнять жизнь — значит совершить убийство, самое страшное из всех злодеяний, после которого волшебник раз и навсегда превращается в чёрного мага, раба Мирового Зла. Именно поэтому одушевление неживых предметов считается делом ответственным и небезопасным. Кто знает, как поведёт себя одушевлённый предмет, и кто может угадать, будет ли этот предмет рад своему одушевлению? Какая, например, радость живому футбольному мячу от того, что его всё время пинают ногами, заставляя кататься по грязи?

Но другого выхода Пётр по-прежнему не видел. Поэтому он несколько раз вдохнул и выдохнул воздух, нахмурил брови, зажмурился и тихонько, одними губами, произнёс заклинание. Воздух едва ощутимо вздрогнул, когда древние слова привели в действие ещё более древние силы, но прошло ещё минут десять, прежде чем за дверью раздался шорох и чей-то тоненький голосок произнёс свистящим шёпотом:

— Хозяин, ты здесь? Я не могу войти! Это я, твой Свисток!

Пётр утёр со лба обильный пот, подошёл к двери и, опустившись на корточки, подробно растолковал Волшебному Свистку, что от него требуется.

ГЛАВА 4

Фокусы-покусы. Медный скандалист. Фиолетовый паук со свистком. Давно ли победила Мировая революция? Побег. Чем дальше, тем хуже. Зеркальце в траве. Полуночное солнце.

Ждать пришлось минут двадцать. По истечении этого срока, показавшегося ему вечностью, Пётр услышал за дверью странные звуки: пыхтение, царапанье, какое-то кряхтенье, а потом — тяжёлый металлический стук и приглушённый возглас досады.

— Эй, — негромко позвал он в замочную скважину, — Свисток, ты где? Что там у тебя случилось?

— Что, что, — послышался из-за двери сердитый шёпот. — Упали мы, вот что случилось!

— Кто это — вы? — удивился Пётр.

По правде говоря, он не столько удивился, сколько испугался: а вдруг, помимо Свистка, он нечаянно оживил ещё что-нибудь? Или надо говорить: «кого-нибудь»?

Свисток не дал ему времени на решение этого сложного вопроса.

— Мы — это я и Большой Ключ, — сквозь зубы процедил он. — Видишь ли, Ключ действительно очень большой, а я, если ты помнишь, как раз маленький.

Вообще-то, зубов у свистков не бывает, но Петру показалось, что Волшебный Свисток разговаривает с ним именно сквозь зубы, и притом очень ядовито. Кажется, начинались последствия, о которых предупреждало Дисциплинарное Уложение.

— Извини, — сказал он. — Мне жаль, но я действительно не знал, к кому обратиться.

— Разумеется, — сердито проворчал из-за двери разговорчивый Свисток. — Если бы не крайняя нужда, я бы так и валялся в этом пыльном ящике. Преподобные ноты, с кем я связался! Этот мальчишка вспоминает обо мне только тогда, когда нужно что-нибудь свистнуть. Ещё бы! Ведь на то я и Свисток…

— Извини, — повторил Пётр. — Я действительно в отчаянном положении.

— Это я в отчаянном положении! — резко возразил Свисток. — Этот Ключ раз в десять больше меня, дверь гладкая, а я не штатив и не альпинист, я — Свисток и этим горжусь!

— Ты — Волшебный Свисток, — напомнил Пётр. — Просвисти заклинание Невесомости, и дело в шляпе.

— Интересно, а кто будет в меня дуть? — ядовито осведомился Свисток.

— Интересно, а кто дует в тебя, пока ты болтаешь? — не менее ядовито поинтересовался Пётр, которого болтовня Свистка уже успела утомить.

Похоже, ему удалось поставить Свисток в тупик. За дверью наступила тишина. Пётр уже начал волноваться, не ушёл ли разобиженный Свисток восвояси, но тут в коридоре послышался негромкий мелодичный свист — Свисток выводил заклинание Невесомости.

Потом мелодия оборвалась, и Свисток сердито сказал:

— Ну? Вот он я, болтаюсь в метре от пола, как космонавт посреди орбитальной станции. И что я, по-твоему, должен делать дальше? Никакое заклинание не сможет протолкнуть такой огромный Ключ в такую маленькую замочную скважину! Это всё равно что пытаться протащить верблюда сквозь игольное ушко. К тому же его мало засунуть в замок — надо ещё и повернуть!

— Просто дотронься им до замка, — сказал Пётр, решив до поры до времени не обсуждать со Свистком его манеры.

— Фокусы-покусы, — презрительно фыркнул Свисток. — В этом доме ничего не делается по-человечески. Одни сплошные фокусы!

— Ты на себя посмотри, — посоветовал Пётр. — Сам-то ты кто?

— Вот об этом я и говорю, — вздохнул Свисток. — Ладно, отойди-ка от двери, а то мало ли что…

Пётр отступил на пару шагов, отдавая должное предусмотрительности Свистка. Магия Большого Ключа была изучена не до конца, ею просто пользовались, не зная толком, как она работает. Честно говоря, никто не мог даже с уверенностью сказать, откуда вообще появился в школе Большой Ключ. Он просто был, как и многое другое, и с ним приходилось считаться.

Воздух снова дрогнул, на этот раз гораздо сильнее, чем когда Пётр оживил Свисток. Послышался немелодичный звук, похожий на металлический скрежет, дверь озарилась неярким зелёным светом, в замке что-то щёлкнуло, звякнуло, хрустнуло. Пётр стоял в сторонке, ожидая продолжения, но больше ничего не произошло. Изумрудный свет медленно угас, дверь осталась закрытой. «Ничего не вышло!» — решил Пётр, но тут из-за двери снова послышался слегка шепелявый голосок Свистка.

— Так и будем стоять? — язвительно поинтересовался Свисток. — Или ты ждёшь, что я стану надрываться, открывая перед тобой все двери подряд? Я Свисток, а не привратник!

— И тем гордишься, — закончил за него Пётр, взялся за ручку и открыл дверь.

— Совершенно верно, — с достоинством ответил Свисток, входя в изолятор.

Пётр вздрогнул, увидев его. Свисток остался медным, но теперь напоминал не боцманскую дудку, а металлическую змейку с дюжиной крошечных ножек, расположенных по бокам её трубчатого тела. На обоих концах трубки появились совершенно одинаковые медные губы, а спереди, прямо над губами, прорезались круглые глазёнки — выпуклые, как у краба, очень живые и бойкие.

— Господи, на кого ты похож! — не удержавшись, воскликнул Пётр.

Свисток не обиделся. Он гордо приподнял верхнюю половину туловища, выкатил глазки на тонких медных проволочках и с явным удовольствием оглядел себя со всех сторон.

— Ни на кого, — самодовольно сообщил он. — Ни на кого, кроме себя, единственного и неповторимого.

Он прошёлся по тесной прихожей, смешно семеня многочисленными лапками и тихонько насвистывая что-то среднее между «В лесу родилась ёлочка» и «Боже, царя храни». Вид у него был цветущий, если можно так выразиться, говоря о медном свистке.

— Что это ты такое свистишь? — спросил Пётр.

— Заклинание Хорошего настроения, — откликнулся Свисток, удобно располагаясь в тапочке Петра, как в шезлонге.

— Странно, — сказал Пётр. — Мне казалось, что оно звучит как-то по-другому.

— Ты ничего не понимаешь, — заявил Свисток, скрещивая на металлическом брюшке все шесть пар лапок. — Заклинание Хорошего настроения — это такая штука… Это такая штука! В общем, — деловито закончил он, — неважно, что именно ты свистишь. Главное, чтобы у тебя от этого поднималось настроение, понял?

— Ага, — сказал Пётр.

Манеры Свистка были ниже всякой критики, но приходилось признать, что время от времени он говорит вполне разумные вещи.

— Ну хорошо, — деловито сказал Свисток, сползая с тапочки. — Куда мы теперь направимся? Что нужно свистнуть на этот раз?

— Не знаю, — честно признался Пётр. — Там увидим. А ты что, намерен идти со мной? — спохватился он.

Свисток присвистнул, встал вертикально, опираясь на четыре задние лапки, а остальные восемь опять скрестил перед собой.

— Интересное кино, — обиженно протянул он. — Как дверь открыть, так без Свистка ни туда ни сюда, а как прогуливаться, так Свисток не нужен? Конечно! Кто я такой, чтобы со мной свистаться… то есть считаться?! Так, кусок медной трубки! Бывший топливный шланг от бывшего грузовика, давно пущенного на металлолом… Конечно! Они большие, им видней. Зачем им, таким умным, какой-то Свисток? Дверь-то уже нараспашку!

А Свисток может проваливать куда глаза глядят. Его по дороге сюда чуть было кошка не съела. Ну, так пускай доест. Может, подавится, пучеглазая…

— Погоди, — растерянно пробормотал Пётр, совершенно сбитый с толку этой горестной речью. — Постой, я же совсем не то хотел сказать!

— И не уговаривай, — заявил Свисток и горделиво отставил в сторону ногу. — Никуда я с тобой не пойду. Удалюсь в изгнание. Поселюсь в кустах и буду пересвистывать соловьёв. Они у меня все с ума от зависти сойдут! Хотя, — добавил он, подумав, — какой там у них ум… Свистульки в перьях, только и всего.

И он издал трель, которой действительно мог бы позавидовать любой соловей.

— Да погоди же! — с досадой воскликнул Пётр. — Что ты заладил: изгнание, изгнание… Ты свисток или попугай? Вот зарастёшь ярью-медянкой, позеленеешь с головы до ног, как Медный Всадник, узнаешь тогда, что такое изгнание! Кто тебя будет пастой ГОИ чистить? И вообще, нечего старших перебивать! Я просто хотел сказать, что благодарен тебе за то, что ты согласен составить мне компанию. Ведь это может быть опасно…

— Опасно? — голос Свистка дрогнул и дал петуха. — Опасно, ты говоришь? А насколько опасно?

— Не знаю, — развёл руками Пётр. — Думаю, очень опасно.

Свисток неожиданно выгнулся подковой, так, что его передние губы очутились как раз напротив задних.

— Фью! — свистнули передние губы.

— Фью-фью, — ответили задние.

— Фью-фью-фью? — настаивали передние.

— Фьюить! — решительно заявили задние, и хвостовая часть Свистка опустилась, со стуком коснувшись пола медными лапками.

— Занятно, — задумчиво сказал Свисток. — А что ещё, кроме смертельной опасности, поджидает нас в этом путешествии?

— Тайна, — сказал Пётр.

— Вот это по мне! — бодро заявил Свисток и весело присвистнул. — Тайна! Где бабушка Дуся прячет земляничное варенье? Решено! Мы немедленно отправляемся в путь! За мной! Вперёд!

И он решительно направился к открытой двери, слаженно топоча своими ножками, — сначала шестью левыми, потом шестью правыми, потом опять левыми, и так далее. Пётр шагнул было следом, но спохватился.

— Постой, — сказал он. — Через дверь… как-то… На выходе охранник, дядя Дима, да и в коридоре… Мало ли на кого мы наткнёмся?

Свисток отчётливо, как на плацу, повернулся кругом и замер, тараща на Петра круглые бусинки глаз.

— Да, — сказал он, — действительно. Охранник… Ну, охранник, это ладно. Но вот кошка… А что, нам надо наружу, на улицу?

— В парк, — уточнил Пётр.

— У-у-у, — загрустил Свисток, — в парк… А паук как же?

— Какой паук? — спросил Пётр.

Он знал какой.

— А фиолетовый, — сказал Свисток. — Большой такой, в жёлтую крапинку… Пироги с вареньем любит.

— А, — сказал Пётр, — этот… Даже не знаю, что тебе ответить. Не понимаю, откуда он взялся. Я, помнится, хотел наколдовать как раз пирог с яблочным повидлом, а получился почему-то паук, который такими пирогами питается… Ты не знаешь, с чего бы это?

— Ну, это… того… — засмущался Свисток. — Это, как его… Да ладно! Уже и пошутить нельзя! Ты шуток, что ли, не понимаешь?

— Я-то понимаю, — заверил его Пётр. — Но вот пауки, насколько мне известно, полностью лишены чувства юмора. А у тебя как раз цвет такой… золотистый. Знаешь, как у яблочного повидла. Ну просто точь-в-точь.

— Но-но! — испуганно сказал Свисток и попятился поближе к двери в ванную. — Забыл Дисциплинарное Уложение? Ты несёшь за меня полную ответственность! За все мои дела и поступки, а также за все мыслимые и немыслимые последствия…

— Да какие там последствия, — мстительно сказал Пётр. — Подумаешь, беглый волшебный паук проглотил беглый волшебный свисток. Будет фиолетовый паук со свистком, только и всего. И потом паук — это не моя работа, а твоя. Это ты несёшь ответственность за все его дела и поступки. Сначала он тебя слопает, а потом ты за это будешь отвечать. Здорово, правда?

— Это кому как, — пробормотал Свисток.

Его медный блеск заметно потускнел, и Пётр подумал, что так, наверное, бледнеют медные свистки. Ему стало жаль этого болтуна, да и время не стояло на месте — башенные часы в актовом зале как раз начали бить полночь.

— Ладно, — великодушно сказал Пётр, — полезай ко мне в карман.

— А паук? — осторожно спросил Свисток.

— Паука я беру на себя, — ответил Пётр. — Тем более что его никто не видел уже целых полгода.

— Меня поджидает, — уверенно сказал Свисток. — Затаился где-нибудь в кустах и ждёт. Знаю я этих пучеглазых, мохноногих…

— Никто тебя не неволит, — сказал ему Пётр. — Можешь отправляться обратно в ящик.

— Друг называется, — заметил Свисток.

Пётр промолчал, поняв, что в противном случае они будут разговаривать до самого утра, по-прежнему стоя на месте. Свисток задумчиво почесал лапкой затылок — вернее, место позади глаз, вздохнул с присвистом и решительно начал карабкаться по штанине Петра. Пётр наклонился, подхватил его и посадил в карман. Свисток немного повозился там, устраиваясь поудобнее и покалывая Петра сквозь ткань брюк медными лапками, а потом затих. Пётр запустил в карман руку и осторожно потрогал его. Свисток был как свисток — металлическая штуковина, формой напоминавшая то ли улитку, то ли боцманскую дудку.

— Тебе удобно? — спросил Пётр.

— Сойдёт, — приглушённо послышалось из кармана. — Не «Хилтон», конечно, но для сельской местности сойдёт.

Пётр невольно улыбнулся, несмотря на снедавшие его тревогу и нетерпение. Часы в актовом зале хрипло ударили в последний раз и замолчали. Наступила полночь — время, когда на старой графской фабрике сами собой творились странные и жутковатые вещи. По ночам в школе действительно бывало страшновато. Несколько десятков наделённых магическими способностями мальчишек и девчонок вместе с преподавателями и воспитателями создавали такое напряжение психодинамического поля, что привидения буквально лезли из стен, как лезут из клумбы дождевые черви после сильного ливня. Здесь можно было встретить полупрозрачных дам в кружевах и кринолинах, блестящих гвардейских офицеров, сквозь которых виднелись стены и окна, тучных царедворцев, увешанных колючими звёздами орденов и с головы до ног перевитых лентами, а также нежить помельче — заблудившихся домовых, русалок из соседнего озера, растерянных леших, которые до сих пор не могли понять, куда подевались росшие здесь в незапамятные времена леса, и прочую чепуху в этом же роде. Однажды ночью Петра остановил по дороге в туалет бледный призрак в потёртой кожаной тужурке, хромовых галифе и пыльной будёновке с синей кавалерийской звездой во лбу. Бренча шпорами, скрипя засаленной кожей и стуча ножнами сабли о деревянную кобуру маузера, призрак поинтересовался, сколько лет назад победила Мировая революция. Пётр не нашёлся с ответом. Врать ему не хотелось, а огорчать несчастное привидение не хотелось ещё больше. От растерянности он осенил привидение крестным знамением и бросился бежать, не дожидаясь, пока оно рассеется. Привидение, однако, и не подумало рассеиваться: обозвав Петра поповским прихвостнем и мракобесом, оно выхватило саблю, прорубило дыру в стене и скрылось в неизвестном направлении. Между прочим, дыру потом заделывали целую неделю, а Пётр всю эту неделю думал, как хорошо, что у привидения не оказалось при себе трёхдюймовой пушки…

Словом, по ночам не территории бывшего графского поместья иногда бывало жутковато, и Пётр вынужден был отдать должное отваге Волшебного Свистка, который рискнул после наступления темноты в одиночку бродить по скупо освещённым сводчатым коридорам, волоча на себе украденный в учительской Большой Ключ. За это ему можно было простить многое: и излишнюю болтливость, и откровенное самодовольство, и не слишком умную шутку с фиолетовым пауком, и многое, многое другое. По крайней мере, одушевлённый Петром предмет оказался верным товарищем и весёлым, жизнерадостным существом. Он был рад своему одушевлению, а значит, хоть в чём-то Пётр не ошибся и кое-какие из мыслимых и немыслимых последствий одушевления ему всё-таки удалось предугадать.

Он выглянул в коридор. В коридоре было тихо и пусто, но это ровным счётом ничего не значило. Буквально за секунду до встречи Петра с воинственным призраком в пыльном суконном шлеме в коридоре было точно так же тихо и пусто. Да Пётр и не собирался идти коридором; его интересовало совсем другое.

Он опустил глаза и увидел Большой Ключ. Ключ был серебряный, потемневший от времени и действительно очень большой — с полметра, наверное, а то и больше. В темноте он светился неярким белым светом, а формой напоминал обыкновенный французский ключ — плоский, с разновеликими треугольными зубчиками, продольными бороздками и круглой головкой, на которой можно было без труда прочесть выбитый номер — 57072756. Оставалось только гадать, каким образом тщедушный Свисток дотащил эту громадину до изолятора. Впрочем, у Петра имелись кое-какие мысли на этот счёт. Пустотелый хитрец наверняка использовал заклинание Невесомости и даже не вспотел, доставляя свою непосильную ношу со второго этажа на первый. Наверняка так оно и было, иначе Свисток просто не сумел бы сдвинуть Ключ с места. А разыгранный им под дверью изолятора спектакль предназначался, по всей видимости, для того, чтобы разжалобить Петра.

«Надо бы с ним построже, — озабоченно подумал Пётр, — не то совсем разбалуется. Нянчись потом с ним как с писаной торбой…»

Он наклонился, поднатужился и поднял Ключ. Ключ весил, наверное, тонну. Ну, может, и не тонну, но килограммов десять-двенадцать наверняка. Кряхтя и постанывая от натуги, Пётр взял его наперевес, как ружьё, и пошёл через весь изолятор к окну.

— Тяжело? — с деланным сочувствием осведомился из кармана Свисток. — Может, помочь? Заклинание Невесомости или, к примеру, Уменьшительная Трель?

Предложение было заманчивое, но тон, которым это предложение было сделано, показался Петру чересчур наигранным.

— Спасибо, — почти простонал он, с огромным трудом удерживая на весу тяжеленную железку, — сам справлюсь. Без фокусов-покусов, понимаешь…

— Как хочешь, — ответил Свисток, и в его голосе Петру послышалась неуверенность. Похоже, медный хвастунишка сомневался в способности своего хозяина справиться даже с такой простой задачей, как открывание окна.

«Я тебе это припомню», — подумал Пётр, быстро прошёл через весь изолятор и коснулся концом Ключа оконной рамы.

Послышался знакомый скрежет, как будто где-то рядом отпирали огромный и ржавый амбарный замок, окно озарилось зелёным светом. Пётр с облегчением поставил Ключ в угол, прислонив его к стене, отодвинул шпингалет и открыл окно.

В старом парке, разбитом ещё в позапрошлом веке, было пустынно и тихо. Лунный свет серебрил чисто выметенные ветром аллеи, огромные деревья мрачно чернели со всех сторон, как стоящие на страже темнокожие великаны. Пётр не слышал ничего, кроме своего учащённого дыхания и скрипа гравия под подошвами кроссовок. Даже болтливый Свисток окончательно умолк, затаился в кармане, приняв свою первоначальную форму, как будто никакого одушевления и в помине не было. Теперь это был просто свисток — затейливо свёрнутый обрезок медной трубки. Запустив руку в карман и пощупав его, Пётр не нашёл ни колючих лапок, ни любопытных глазёнок, ни болтливых медных губок. Помня о фиолетовом пауке, который, очень может статься, всё ещё бродил где-то здесь, подстерегая добычу, Свисток почёл за благо притвориться мёртвым куском металла. Сколько Пётр ни теребил его, сколько ни щекотал пальцами медные бока, всё было тщетно — Свисток молчал и не шевелился.

— Эх ты, трусишка, — сказал ему Пётр и решительно зашагал к пруду.

Ему было немного страшновато, но поведение Свистка заставляло его держать себя в руках. Со страхом всегда легче справиться, когда рядом есть кто-то, кто трусит сильнее тебя, кто-то, кому надо подавать пример. Кроме того, Пётр не сомневался, что если он хоть как-то проявит свой страх, то позже, когда опасность минует, Свисток непременно ему это припомнит и будет припоминать долго — характерец у медного болтуна оказался вздорный, и Петру вовсе не хотелось выслушивать его насмешки.

Впрочем, до пруда они добрались без приключений. Пётр легко отыскал место, где накануне Валерка играл со своим корабликом. Плоский кусок гранита, на котором они вчера сидели, лежал на прежнем месте, в двух шагах от берега. Он был мокрый после недавнего дождя, но Пётр и не собирался сидеть — ему и без того было прохладно, чтобы не сказать холодно. Из одежды на нём было только то, в чём его посадили под замок — брюки, кроссовки и рубашка с коротким рукавом. Даже спичек, чтобы развести костерок, у него не было. Да и какой может быть костёр, если кругом всё мокрое, хоть выжимай?

Взобравшись на камень, Пётр огляделся. На берегу по-прежнему никого не было. «А может, не по-прежнему? — вдруг подумал Пётр. — А может — уже?»

Он страшно перепугался, решив, что опоздал и что неизвестный автор письма ушёл, не дождавшись его. Или его спугнуло присутствие Свистка? Ведь не зря же он настаивал на том, чтобы Пётр явился к пруду один! Впрочем, Свисток по-прежнему не подавал признаков жизни, и со стороны заметить его присутствие было, наверное, невозможно. Или возможно?..

Пётр почувствовал нарастающую растерянность. Неужели он стал жертвой чьей-то не слишком умной шутки? А вдруг это действительно розыгрыш? Если так, то Пётр оказался в очень неприятном положении. Чтобы явиться сюда, он нарушил категорический запрет директора, сбежал из-под ареста, произнёс запрещённое заклинание Одушевления и совершил кражу со взломом — то есть натворил таких дел, по сравнению с которыми его вчерашняя провинность выглядела обыкновенной детской шалостью. А что в итоге? Да ничего. Пустой берег, тихий пруд, знобкий ночной холодок да вчерашняя гнилая коряга, наполовину выброшенная из воды сильным ночным ветром…

Пётр вздохнул, ещё раз огляделся по сторонам и присел на корточки, обхватив руками колени. Пожалуй, всё было кончено. Он вспоминал, как хорошо бывало ему когда-то, как он радовался, попав в эту школу, какие строил планы, какие надежды питал… И вот всё рухнуло. И, главное, из-за чего? Из-за Валеркиной робости и чьей-то дурацкой шутки…

Потом он вспомнил о маме, об отце, о пропавшем без вести дяде Илларионе, о бабушке, которая до сих пор без сознания лежала в больнице, и в носу у него предательски защипало. Но, подумав об отце, он вспомнил и кое-что ещё. «Бери что хочешь, но не забудь заплатить», — часто повторял отец, и лишь теперь Пётр по-настоящему начал понимать, что он имел в виду. Человек должен сам отвечать за свои поступки, а не искать виноватых. В конце концов, Валерка не просил его воровать конверт с экзаменационным заданием. Наоборот, он был против, но Пётр его переупрямил. Ну ещё бы! Переупрямить Валерку мог кто угодно, и гордиться тут было нечем. А что касается розыгрыша…

Пётр припомнил способ, которым загадочное письмо попало в запертый Большим Ключом изолятор, и странное видение, на миг явившееся ему в зеркале. Для розыгрыша всё это было чересчур сложно. Пожалуй, с такой задачкой справился бы далеко не каждый из преподавателей школы. Что уж говорить об учениках! Все они кое-что умели — кто-то больше, кто-то меньше, — но преодолеть заклинание Большого Ключа не сумел бы ни один из них. Значит, письмо всё-таки не было розыгрышем. Значит, автор этого послания действительно знал что-то важное и хотел поделиться этим знанием с Петром…

И ведь в письме вовсе не было сказано, что на берегу Петра будет кто-то дожидаться! Возможно, неизвестный грамотей оставил здесь какой-то знак, а Пётр теряет время, предаваясь горестным размышлениям и жалея себя!

Он вскочил и сразу увидел справа от себя, в траве, серебристую искру лунного луча, отражённого каким-то гладким предметом. Это мягкое голубоватое сияние сразу напомнило ему серебряный блеск Большого Ключа. У Петра перехватило дыхание. Он напомнил себе, что это может быть что угодно — например, брошенная кем-нибудь из туристов пустая бутылка. Но вход посторонним на территорию школы был строго воспрещён. И потом Пётр всей кожей ощущал присутствие здесь, на берегу пруда, могучего волшебства. Волосы у него на затылке знакомо шевелились, норовя встать дыбом, по коже бегали мурашки, и ночной холодок явно был здесь ни при чём. Он соскочил с камня и, путаясь кроссовками в высокой мокрой траве, побежал на этот чудесный блеск.

Он остановился и присел. В траве лежало обыкновенное карманное зеркальце в дешёвой оправе из розовой пластмассы. Такими обычно пользуются девчонки, совсем маленькие девочки, когда играют в парикмахерскую. Они расчёсывают своим куклам их искусственные волосы, а потом подносят к их глупым резиновым лицам вот такое зеркальце и говорят: «Смотри, как красиво! Правда, ты теперь самая красивая?»

Разочарование было таким сильным, что Пётр едва удержался от слёз. Он протянул руку и поднял зеркальце. Как только круглая стекляшка чуть-чуть переместилась, серебристый лунный отблеск погас, волшебство ушло. Конечно, это было не то. Совсем не то! Просто сюда, на берег, приходила какая-то маленькая девочка и обронила зеркальце.

Потом она, наверное, плакала и повсюду искала своё сокровище, но недолго. Подумаешь, зеркальце! Мама новое купит…

Пётр зачем-то поднёс зеркальце к лицу и посмотрелся в него — просто так, механически. Так уж устроен человек, что, если у него в ладони лежит зеркало, он в него обязательно заглянет хоть одним глазком, даже если совсем не интересуется своей внешностью. Вот и Пётр заглянул в зеркало и увидел там именно то, что и ожидал увидеть, а именно собственное огорчённое и растерянное лицо с растрёпанными волосами. Вид у его отражения был настолько глупый, что Пётр не удержался и показал зеркалу язык. Отражение ответило ему тем же, и вдруг черты его дрогнули, исказились, а в следующее мгновение Пётр зажмурился, ослеплённый ударившим из зеркала нестерпимо ярким солнечным светом.

Через некоторое время он осторожно открыл глаза и тут же зажмурил их снова, но увиденное мгновенно отпечаталось у него в мозгу и продолжало маячить перед его внутренним взором, как фотография. Того, что он увидел, просто не могло быть, но…

Вот именно — но! Пётр всем телом ощущал солнечное тепло, его лица касался тугой солоноватый ветерок, а в ушах, как эхо, отдавался глухой рокот прибоя. Он снова открыл глаза. Прохладная ночь каким-то непонятным образом превратилась в яркий солнечный день, пологий травянистый бережок, на котором стоял Пётр, преобразился в отвесную каменную стену головокружительной высоты, а на месте тихого пруда теперь раскинулась безбрежная водная гладь, при одном взгляде на которую как-то сразу чувствовалось, что это даже не море, а самый настоящий океан.

Пётр всей грудью вдохнул солёный морской воздух, наклонился и пощупал камень у себя под ногами. Камень был серый, шершавый и очень тёплый, почти горячий. Он был самый что ни на есть настоящий и ощутимо вздрагивал от ударов волн, неутомимо бившихся о подножие гигантской скалы.

«Ну что же, — подумал Пётр. — По крайней мере, теперь ясно, что это не розыгрыш. Интересно, что будет дальше?»

Спохватившись, он посмотрел вниз, на свою ладонь. Ладонь была пуста. Зеркальце в розовой пластмассовой оправе исчезло, словно его и вовсе не было.

ГЛАВА 5

Это не Иссык-Куль. Кроме людей, здесь абсолютно нечего есть! Микроволновка для чужестранцев. Обыкновенное гиблое место. Несъедобный разведчик. Там зубы!

— Ой-ёй-ёй! — сказал Свисток и протяжно присвистнул.

Он до половины высунулся из кармана и теперь с опаской заглядывал вниз, в стометровую пропасть, судорожно цепляясь за штанину Петра четырьмя передними лапками. Его бойкие глазёнки были вытаращены до предела, а медные губы округлились и вытянулись трубочкой.

— Ага, — сказал Пётр, — проснулся! С добрым утром. А я, признаться, уже успел о тебе позабыть.

— Ты много чего успел, — проворчал Свисток. — Например, втравить меня в историю. Ты куда меня затащил?

— Понятия не имею, — честно признался Пётр. — Видишь, океан…

— Честно говоря, я предпочёл бы море, — заявил Свисток. — А ещё лучше — озеро.

Слушай, может быть, это озеро? Есть же на свете большие озёра! Байкал, например, или это, как его… Иссык-Куль. А?

— Ага, — сказал Пётр. — Ты что, не чувствуешь, какой солёный ветер? Нет, братец, это не Иссык-Куль и тем более не Байкал. Вокруг Байкала тайга, а тут одни камни…

— Камни — это мягко сказано, — объявил Свисток, опять покосившись вниз, на пенное кружево далёкого прибоя. — Ты не мог бы отойти от обрыва? Я боюсь высоты, у меня от неё голова кружится.

— Что у тебя кружится? — удивился Пётр, но от обрыва всё-таки отошёл и присел на источенный солёным морским ветром обломок скалы. Камень ощутимо пригревал сквозь штаны, и чувствовалось, что скоро он начнёт по-настоящему припекать.

Вокруг них действительно не было ничего, кроме серых камней, блёкло-голубого неба с каким-то непривычным жемчужным оттенком и пронзительно-синей воды. Солнце стояло почти в зените, было жарко, и Пётр почувствовал, что ему начинает хотеться пить. Во рту у него пересохло, и он поспешно отогнал от себя видение запотевшей бутылки с кока-колой. В принципе, сотворить немного воды ему было нетрудно, но вода, созданная из ничего, не утоляет жажду, так же как и сотворённая из воздуха пища, как бы она ни была вкусна, не может насытить голодного человека. Пресную воду можно было добыть из морской и даже просто из воздуха, но это был сложный и трудоёмкий процесс, а Петру для начала требовалось разобраться в обстановке.

Свисток тем временем окончательно выбрался из кармана, сполз на землю и прошёлся взад-вперёд, скребя медными лапками по камню.

— Ох-хо-хонюшки, — вздохнул он и озабоченно поскрёб в затылке. — Ну и местечко! Клянусь скрипичным ключом, в ящике директорского стола было уютнее. Океан, говоришь? Да, похоже на то… А какой океан? Тихий или Атлантический? Или этот… Индийский?

— Откуда я знаю? — огрызнулся Пётр. — Скажи спасибо, что не Ледовитый.

— Спасибо, — ядовито сказал Свисток. — Пламенное мерси! Эх!.. Нет, я сам во всём виноват. Не надо было с тобой связываться. Говорила мне мама…

— Кто говорил? — изумился Пётр. — Какая ещё мама?

— А ты не придирайся к словам, — сказал Свисток. — Объясни лучше, что я буду делать, когда ты тут умрёшь от голода и жажды. Бродить по камням в гордом одиночестве? Слуга покорный!

— Ас чего это ты взял, что я умру от голода и жажды? — возмутился Пётр. — Ещё чего не хватало!

— Умрёшь, умрёшь, — уверенно заявил Свисток. — Ведь ясно же, что это необитаемый остров. Тут даже трава не растёт, видишь?

Пётр поморщился. Хорош попутчик! Утешил, нечего сказать! Приободрил, оказал поддержку…

— Ты чего? — настороженно спросил Свисток, поймав на себе задумчивый взгляд Петра. — Ты что так смотришь? Учти, я несъедобный!

— Я думаю, — ответил Пётр. — Думаю, во что бы тебя превратить. Во что-нибудь тихое, молчаливое…

Свисток поспешно юркнул за камень.

— Дисциплинарное Уложение, — напомнил он из укрытия.

Голос у него был осторожный и слегка подрагивал от испуга. Было непонятно, напуган он на самом деле или просто притворяется. Пётр решил, что притворяется: при всех своих недостатках пустоголовый медный болтунишка был далеко не глуп и понимал, конечно, что Пётр не причинит ему вреда.

— Вылезай, — сказал Пётр, — хватит валять дурака. Надо идти.

— Куда? — поинтересовался Свисток, живо выбираясь из-за камня.

— Куда-нибудь, — Пётр пожал плечами. — Надо найти людей и узнать, куда нас занесло.

— А КАК нас сюда занесло, тебе не интересно? — спросил Свисток, карабкаясь по его штанине.

— Сейчас это неважно, — сказал Пётр. — Все это неспроста. Кто-то очень хотел, чтобы мы очутились здесь. Значит, рано или поздно всё выяснится само собой, если мы не будем просто сидеть на месте.

— Оптимист, — проворчал Свисток, забираясь на насиженное место, в карман.

Пётр решительно повернулся спиной к обрыву и двинулся вперёд, в глубь материка. Он надеялся, что это всё-таки материк, а если даже и остров, то достаточно большой, чтобы на нём жили люди. Мало ли где встречаются пустынные берега! А вдруг вон за той каменной грядой он увидит плодородную долину, населённую приветливыми, хлебосольными аборигенами? В противном случае его действительно не ожидало здесь ничего хорошего. Пётр вспомнил поговорку, гласившую, что, надеясь на лучшее, надо готовиться к худшему, и тихонько вздохнул. Свисток ведь тоже надеялся, что попал на какое-нибудь озеро…

«Интересно, — подумал он, ступая по горячим камням и чувствуя, как беспокойно возится в кармане Свисток, — почему Свисток не предположил, что мы на Финском заливе? Ведь море совсем рядом, но даже в его пустую медную голову не пришло, что это Балтика. Потому что это никакая не Балтика, и даже не похоже. Куда же нас занесло, в самом-то деле?»

Он обернулся и увидел круживших над краем обрыва чаек. Чайки были непривычно крупные, на Балтике таких нет. Одна из них неожиданно резко изменила направление полёта и стремительно пронеслась прямо над его головой. Свисток у него в кармане испуганно пискнул, но его голос потонул в пронзительном крике чайки. В птичьем крике Петру почудился вопрос, но что это был за вопрос и был ли он на самом деле, Пётр не знал. Чайка сделала над ним широкий круг, ещё раз крикнула и улетела в море, камнем упав за край обрыва.

Пётр ещё раз вздохнул и продолжил путь, ориентируясь на маячившую впереди каменную гряду. Гряда была не слишком высокая, и он намеревался вскарабкаться на неё и как следует осмотреться. Боковым зрением он всё время улавливал то слева, то справа от себя какое-то странное поблёс-кивание. Блестело не на земле, а прямо в воздухе, и блеск этот действительно был очень странным: вытянутый в длину, острый и яркий, он напоминал то, как блестят на солнце края только что разрезанного стекла или рёбра алмазных граней. Казалось, Пётр был заключен в толще огромного прозрачного кристалла. Впрочем, стоило ему только повернуть голову, как сверкавшие в воздухе стеклянные грани исчезали, будто их и вовсе не было. Постепенно к Петру вернулось знакомое ощущение присутствия где-то совсем рядом могучего древнего волшебства. Место было дикое, пустынное и на первый взгляд жутко унылое, но никакого уныния Пётр не испытывал. Напротив, он всё время ждал, что с ним вот-вот что-нибудь произойдёт. Он не удивился бы, наткнувшись за очередным поворотом тропы на сложенную из обломков скалы хижину, на пороге которой его встретила бы седая сгорбленная колдунья, которая дала бы ему отведать колдовского отвара и растолковала бы наконец, куда и, главное, зачем его угораздило попасть. Но тропа сворачивала, огибая очередное препятствие, и за поворотом опять не было ничего, кроме всё тех же надоевших, раскалённых солнцем мёртвых камней.

Только теперь он заметил, что уже какое-то время действительно идёт по тропе. Тропа эта более всего напоминала козью тропку, по которой никто не ходил уже по крайней мере лет сто. Но это всё равно была тропа, дорога, проложенная если не людьми, то хотя бы животными, живыми существами, которые, наверное, ходили по ней на водопой…

— Мы идём по тропе, — сообщил он Свистку.

Свисток завозился в кармане, высунулся наружу и подозрительно огляделся по сторонам.

— Ну и что? — спросил он сварливо.

— Её кто-то проложил, — терпеливо объяснил Пётр. — Может быть, даже люди.

— Людоеды, — уверенно поправил его Свисток.

— Почему обязательно людоеды?

— Потому что, кроме людей, здесь абсолютно нечего есть, — объявил Свисток.

— Тьфу ты, — сказал Пётр с досадой. Когда Свисток молчал, становилось скучно и хотелось, чтобы он заговорил, а когда он начинал разговаривать, сразу же начинало хотеться, чтобы он замолчал.

Тропа сделала петлю, огибая гигантский обломок скалы, формой и размерами напоминавший кремлёвскую новогоднюю ёлку, и нырнула в неглубокую ложбину. Пётр зажмурился, ослеплённый ударившим в глаза блеском. Ему показалось, что он угодил на свалку, куда годами ссыпали битое стекло, но это было не стекло, а слюда. Её было здесь великое множество, куски и пласты блестящего минерала валялись повсюду, а то и стояли торчком, отражая солнечный свет. Поначалу Петру показалось, что они разбросаны беспорядочно, но очень быстро он убедился, что это не так: многочисленные обломки слюды кто-то старательно расположил таким образом, что они, как огромная линза, собирали солнечный свет и отбрасывали его прямиком на тропу.

В тот самый миг, как он это сообразил, Свисток беспокойно завозился у него в кармане и спросил:

— А ты заметил, что у тебя дымятся брюки?

Пётр бросил быстрый взгляд на свою одежду и увидел лёгкий голубоватый дымок, поднимавшийся от его шерстяных форменных брюк. Рубашка на нём была светлая и нагревалась медленнее, чем тёмные штаны, однако, когда Пётр шевельнулся и лёгкая материя на миг коснулась его кожи, он едва не взвыл от боли.

Свисток пронзительно затрубил тревогу, но Пётр в этом уже не нуждался. Он во весь дух припустил по тропе, почти уверенный, что его одежда и волосы уже полыхают ясным пламенем. Злой блеск отражённого слюдой солнца бил ему в глаза, в воздухе пахло палёной шерстью, справа и слева плясали и переливались призрачные алмазные грани, Свисток в кармане верещал, как будто его резали. Ложбину замыкала огромная скала, в которой ветры и дожди пробили что-то вроде полукруглой сводчатой арки, напоминавшей ворота. Не снижая скорости, Пётр влетел в эту арку и остановился, почувствовав на лице дуновение прохлады.

В каменном тоннеле царил приятный полумрак, под ногами вместо надоевшего камня лежал мягкий белый песочек. Это было в высшей степени приятное место, особенно после испепеляющего зноя предательской ложбины, которую Пётр немедленно окрестил Зеркальной. Вот только пахло здесь нехорошо — примерно так, как пахнет из печной трубы, когда на улице дует сильный ветер.

Пётр поморщился от этого неприятного запаха и осмотрел свою одежду. Вопреки его ожиданиям, одежда оказалась цела, даже брюки ни капельки не обгорели. Волосы тоже были на месте, и Пётр удивился: откуда же в таком случае так сильно пахнет печной гарью?

— Что это было? — спросил он.

— Микроволновая печь, — буркнул Свисток. — Днём она включена на полную мощность, а вечером, когда солнце сядет, сюда приходят местные людоеды и собирают жареных путешественников.

— Ты очень мрачный тип, — сообщил ему Пётр. — С чего бы это?

— Как знать? — философски отвечал Свисток. — Может быть, до того, как сделаться топливным шлангом грузовика, я был трубой в похоронном оркестре? Когда медь отправляют на переплавку, у неё не спрашивают, кем она была раньше и кем хотела бы стать в будущем… Кстати, — деловито добавил он, — на твоём месте я бы не прислонялся к этой стенке. Рубашку испачкаешь… Ну вот, уже испачкал. Беда с этой молодёжью! Посмотри на себя. Ты же настоящий трубочист!

Пётр, который прислонился плечом к стене тоннеля, встал ровно и, вывернув шею, попытался заглянуть себе за спину. Рубашка на плече действительно была испачкана чем-то чёрным. Пётр попытался стряхнуть грязь, но только размазал пятно и испачкал ладонь.

— Поросёнок, — сказал Свисток и очень натурально хрюкнул.

Пётр не обратил на него внимания. Он с растущей тревогой осматривал стены и свод тоннеля, которые, как оказалось, были сплошь покрыты толстым слоем жирной копоти; она и издавала так не понравившийся ему сразу запах печной гари. Копоти было так много, как будто здесь когда-то сожгли сто тысяч бочек с бензином. Правда, самих бочек нигде не было видно: короткий тоннель просматривался из конца в конец, и в нём ничего не было, кроме Петра со Свистком да парочки случайных камней, тоже густо покрытых копотью.

— Нравится? — ядовито осведомился Свисток. — Как ты думаешь, что здесь было?

— Костёр, наверное, кто-нибудь разводил, — неуверенно ответил Пётр.

— А дрова? — не отставал зловредный Свисток.

Он был прав. Пётр путешествовал в здешних краях уже часа полтора, и за всё это время ему не встретилось не то что кустика, но даже и чахлой травинки. При помощи магии он мог бы, наверное, развести костёр даже из самых сырых дров, но обойтись совсем без топлива было нельзя — камни не горят.

— А что дрова? — сердито огрызнулся он. — Обломки кораблекрушения, например. Чем не дрова?

— Гений, — язвительно восхитился Свисток. — Значит, кто-то разбился о скалы там, под обрывом, а потом вскарабкался по стометровой отвесной стене, держа под мышкой обломки собственного корабля?

Пётр промолчал. Свисток опять был прав. К тому же даже тысяча костров, горевших здесь тысячу лет, не сумела бы так закоптить стены и сводчатый потолок.

— Странно, — сказал он, так и найдя объяснения этому непонятному явлению.

— Ничего странного, — объявил Свисток. — Обыкновенное гиблое место. Из лощины с зеркалами нас загнали сюда… и, наверное, не нас первых. Знаешь, как это называется? Из огня да в полымя. А всё из-за тебя.

— Перестань ныть, — сказал ему Пётр. — Мне всё это тоже не очень-то нравится. Ты можешь что-нибудь предложить?

— Да, — с готовностью откликнулся Свисток. — Я предлагаю уносить отсюда ноги, да поживее.

— Ну а я что делаю? — рассердился Пётр. — Я только тем и занят, что ищу дорогу отсюда.

— Ищешь дорогу, а находишь только новые неприятности, — поддел его Свисток. — Ну хорошо, раз ты такой штурман, говори, куда мы двинемся теперь.

Пётр пожал плечами. Вообще-то, он об этом ещё не задумывался, но ответ на вопрос Свистка казался ему очевидным.

— Как куда? — сказал он. — Вперёд!

— Да-а? — с огромным сомнением протянул Свисток. — Вперёд? А что там, впереди, ты знаешь?

— Я знаю, что позади, — ответил Пётр. — Там Зеркальная ложбина. Солнце уже в зените, так что я не уверен, что мне удастся ещё раз пробежать по этой сковородке и не зажариться. Да и куда бежать? За ложбиной обрыв, на котором мы с тобой уже были и где нам совершенно нечего делать. Ни вправо, ни влево дороги нет…

— Вот как раз это мне больше всего и не нравится, — признался Свисток. — Всё будто нарочно подстроено.

— Да, — согласился Пётр, — похоже. Странно всё это. Все эти зеркала…

— Какие зеркала? — спросил Свисток, который ничего не знал про письмо. — Это не зеркала, это обыкновенная слюда. И не надо забивать мне голову бабушкиными сказками! Это озеро Байкал, понял? Или, в самом крайнем случае, Балтийское море.

— Почему ты так решил? — спросил Пётр.

— Потому, что я так хочу! — объявил Свисток. — Потому что, если это не Байкал, не Балтика и не Иссык-Куль, нам с тобой не поздоровится. Что ты об этом думаешь, ученик чародея?

— Неважно, — сказал Пётр. — Ну что, идём?

Свисток немного помялся, а потом решительно махнул медной лапкой.

— Эх! — залихватски воскликнул он. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Только знаешь что, — добавил он тоном ниже, — давай-ка я схожу вперёд, разведаю, что да как… Всё-таки я, во-первых, очень маленький, незаметный, а во-вторых, несъедобный.

Пётр опешил.

— А не боишься? — спросил он осторожно.

— Можно подумать, ты сам не боишься, — блеснул проницательностью Свисток. — Просто у меня гораздо больше шансов, понял?

Пётр пожал плечами.

Не дожидаясь другого ответа, Свисток соскользнул на землю, вытянулся в змейку и вдруг нырнул в песок — в точности так, как другие ныряют в воду. Песчинки расступились перед ним и снова сомкнулись. Пётр увидел, как на поверхности песка возник и начал быстро перемещаться в сторону выхода из тоннеля маленький бугорок.

Из бугорка торчали любопытные глазёнки на тоненьких медных проволочках. Они так и стреляли по сторонам, но в тоннеле по-прежнему было тихо, пустынно и сильно пахло гарью.

Вскоре песчаный бурунчик, обозначавший продвижение отважного Свистка, скрылся из вида. Пётр немного постоял на месте, дивясь неожиданной храбрости своего болтливого попутчика, а потом потихоньку двинулся вперёд. Он чувствовал себя ужасно глупо, без дела стоя на одном месте, да и Свистку могла понадобиться помощь.

Это случилось даже раньше, чем рассчитывал Пётр. Впереди внезапно послышался громкий шорох, и он увидел что-то вроде маленького песчаного смерча, приближавшегося к нему с огромной скоростью. Песок разлетался во все стороны, как вода из-под носа быстроходного катера, и в самой середине этого песчаного вихря что-то поблёскивало ярким блеском начищенной меди. Петру было совсем нетрудно догадаться, что это было.

Последние полтора метра Свисток пулей пролетел по воздуху, вцепился в штанину Петра своими медными лапками и вскарабкался ему на плечо так стремительно, словно был не Свистком, а белкой. При этом он не переставал тоненько свистеть, как закипающий чайник, и мелко дрожать. Очутившись у Петра на плече, он первым делом попытался юркнуть ему за воротник, но Пётр пресек эту попытку, поймав его за медный хвостик.

— Что случилось? — спросил он. — Кто там? Это опасно?

Свисток перестал дрожать.

— Н-не з-з-знаю, — ответил он, заикаясь. — С-с-с-с-страшно. 3-з-з-зубы. В-вот такие, п-понял?

И он во всю ширину раскинул свои тоненькие лапки, показывая, какие там, впереди, были зубы. Судя по этому жесту, зубы были размером с собачьи, не слишком крупные, но и не маленькие. Собак Пётр не боялся, да и волков тоже, потому что умел с ними ладить. С любым зверем можно договориться, если, конечно, он ПРОСТО зверь…

— Надо посмотреть, — сказал Пётр.

В глубине души он рассчитывал, что Свисток станет его отговаривать, потому что идти вперёд ему как-то вдруг расхотелось. Но тот лишь сказал: «Как хочешь», после чего свернулся клубочком и всё-таки провалился за воротник Петровой рубашки, явно не желая принимать участие в предстоящем приключении.

Пётр пожал плечами и двинулся вперёд. Поведение Свистка его немного успокоило. Если бы на той стороне тоннеля его подстерегала настоящая опасность, Свисток бы его предупредил или, по крайней мере, отказался идти вперёд. Но медный болтун лежал смирно, затаившись у него за пазухой, и Пётр глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться: ему не хотелось, чтобы Свисток слышал, как часто бьётся его сердце.

Песок бесшумно подавался под подошвами его кроссовок, запах гари не усиливался и не ослабевал. Вдоль тоннеля тянуло ровным тёплым ветерком, и по-прежнему не было слышно ни звука. Светлое пятно выхода постепенно увеличивалось, росло, приближалось, и Пётр поневоле замедлял шаги, ожидая услышать злобное рычание зверя и увидеть оскаленные клыки.

Потом тоннель кончился. Пётр крадучись сделал ещё один, последний шаг, выглянул наружу и остолбенел, увидев зубы, о которых говорил ему Свисток.

ГЛАВА 6

Мёртвый колосс. Откуда здесь столько железа? Дракон-воин. «Петя и Свистя здесь были». Как убить дракона, который умер двести лет назад? Спасены! Ларин Пётр так Ларин Пётр. Стихотворная магия. Даже самозванцем быть непросто

Свисток сильно преуменьшил размеры этих зубов. Вернее, у него просто не хватило рук, чтобы показать, какими они были на самом деле. Пожалуй, попытайся Пётр проделать то же самое, у него бы тоже ничего не вышло, потому что зубы, которые он увидел, выйдя из тоннеля, были не просто большие, а гигантские. Самый маленький из них был больше Петра, а кривые, как турецкие сабли, клыки достигали в длину самое меньшее трёх метров.

Помимо зубов, тут было и всё остальное: огромный, выбеленный ветром и солнцем череп размером с гараж для карьерного самосвала, похожий на железнодорожный состав из нефтяных цистерн позвоночник, гигантские, как шпангоуты океанского лайнера, рёбра и громадные костлявые лапы с такими когтями, что от них не спасла бы даже самая крепкая броня самого современного танка. Это была самая большая груда костей, которую Петру когда-либо приходилось видеть. Однажды он видел в музее скелет динозавра, но рядом с этим скелетом тот был всё равно что мышонок рядом со слоном. Костей было действительно очень много, но первым делом в глаза бросались именно зубы — огромные, плотно сомкнутые, они были похожи на лес сталактитов и сталагмитов в известковой пещере. И с первого взгляда было заметно, что их гораздо больше, чем у собаки или даже у крокодила.

И ещё одно Пётр заметил сразу же, с первого взгляда. С левой стороны нескольких зубов не хватало, и гигантский череп в этом месте треснул и раскололся до самой глазницы. Оставалось только гадать, какая сила сумела одолеть этого клыкастого колосса. Разве что ещё один такой же колосс…

Подумав о ещё одном таком же звере, Пётр испуганно огляделся и только теперь заметил, что попал в довольно интересное, хотя и не слишком приятное местечко. Огромный скелет лежал в большой котловине, со всех сторон окружённой чёрными скалами. Очевидно, в незапамятные времена здесь было его логово: чёрные стенки котловины были отполированы шкурой чудовища до матового блеска. Наверное, оно веками ворочалось тут, устраиваясь на ночлег или поджидая неосторожного путника, выскочившего через тоннель из погибельной Зеркальной ложбины.

Вся котловина была густо усеяна старым, проржавевшим до дыр железом. Тут были помятые шлемы, рваные кольчуги, расколотые пополам щиты и множество самых разнообразных мечей, от лёгких кривых сабель до тяжеленных железяк в человеческий рост, которые нужно было держать двумя руками. Всё это вооружение пролежало здесь десятки, а может быть, и сотни лет. За это время солёный морской воздух привёл его в полную негодность: лезвия мечей истончились, сделались рыжими, пористыми и хрупкими от ржавчины, а когда Пётр дотронулся до деревянного древка торчавшего из песка копья, оно рассыпалось в пыль. Шлемы напоминали проржавевшие насквозь консервные банки, какие можно найти в любом пригородном лесу. Пётр поддел один ногой, и тот откатился, разваливаясь на части.

Всё это напоминало Петру что-то очень знакомое, он только не мог понять, что именно. Он как будто уже видел эту картину, но где?

Свисток раздвинул полы его рубашки между двумя пуговицами и выставил в дырку любопытный нос.

— Ну что, насмотрелся? — пропищал он. — Понял теперь, почему тоннель такой закопчённый?

— Почему? — спросил Пётр, который уже начал понимать, но ещё не мог поверить.

— Ты не понял, кто это такой?! А ты поднимись повыше, тогда сразу всё поймёшь.

Пётр не стал унижаться, требуя у этого хвастуна объяснений, а просто последовал его совету. Стенки котловины были довольно пологие, но при этом очень скользкие, и Петру пришлось изрядно попотеть, прежде чём он поднялся достаточно высоко и сумел увидеть гигантский скелет целиком.

У него перехватило дыхание, и он едва не скатился кубарем на дно ложбины. Он действительно всё понял, но по-прежнему не мог поверить собственным глазам. Однако сомневаться не приходилось. Скелет превосходно сохранился — морские птицы просто не могли растащить такие громадные кости, а других зверей здесь, очевидно, не было. Поэтому Пётр имел отличную возможность полюбоваться и на носорожьи рога, торчавшие из переносицы мёртвого зверя, и на зубчатый гребень вдоль всей его спины, и даже на стреловидный наконечник длинного гибкого хвоста. Но главное, у скелета были крылья! Широкие, перепончатые, с острыми кривыми когтями на концах, они были широко раскинуты, как будто перед смертью дракон пытался взлететь.

Отсюда, с высоты, было видно, что дракон лежит на боку, вытянув длинную шею в сторону тоннеля и бессильно откинув задние лапы. Вход в тоннель выглядел сильно оплавившимся, и теперь Пётр действительно понял, откуда на стенках тоннеля столько копоти. В незапамятные времена здесь произошла великая битва, которую дракон проиграл. Но Пётр по-прежнему не мог себе представить, с какой силой нужно было ударить, чтобы несокрушимый, как гранитная скала, череп крылатой рептилии раскололся, будто гнилой орех.

Но теперь он, по крайней мере, сообразил, что именно напоминала ему вся эта картина. Гравюру из старинной книжки, вот что! Там, на дне котловины, лежал скелет так называемого дракона-воина — жуткого чудовища, способного в одиночку сокрушить любую крепость. Это был самый страшный из крылатых драконов — так, по крайней мере, утверждали старинные рукописи, которым в наше время перестали верить даже дети. Никто и никогда не видел драконьих скелетов ни целиком, ни по частям, и драконов давно объявили выдумкой. Пётр остро пожалел о том, что у него нет с собой фотоаппарата, а ещё лучше — видеокамеры. Ведь он совершил самое настоящее открытие!

На противоположном конце котловины, почти напротив тоннеля, виднелась широкая расселина, полого спускавшаяся к морю. Сверху Пётр хорошо видел крошечный песчаный пляж и лазурную воду окружённой высокими скалистыми стенами бухты. Значит, они всё-таки были на острове! И вряд ли кто-то из людей отважился жить по соседству с логовом мёртвого дракона… Выходит, рассчитывать им по-прежнему приходилось только на себя.

— Пошевеливайся, — торопил его Свисток. — Или ты хочешь дождаться его детишек и внучат?

— Да нет здесь никого, успокойся, — сказал ему Пётр. — Лет двести не было и ещё столько же не будет…

Тем не менее он сел на скользкий склон и съехал по нему, как по ледяной горке, до самого низа, под встревоженное верещание Свистка. Свистку не терпелось поскорее покинуть это страшное место, но Пётр вернулся к драконьей морде — ему хотелось напоследок ещё раз полюбоваться огромными зубами.

И вот тут-то, уже собираясь уходить, он заметил кое-что, чего не видел раньше. Чуть ниже огромной драконьей глазницы к шершавой, обглоданной солнцем и ветром кости прилип какой-то серый комочек. Кость была изрыта продольными бороздами и трещинами, в ней было множество каких-то дырочек и ямок, так что серый комочек было очень легко проглядеть, но Пётр его заметил и почти сразу понял, что это такое. Честно говоря, он ожидал чего-нибудь именно в этом роде, потому что по-прежнему не мог представить себе чудо-богатыря, одним ударом лишившего дракона чуть ли не половины зубов и расколовшего толстый драконий череп.

Он подпрыгнул, пытаясь дотянуться до серого комочка, но не сумел — тот был слишком высоко. Свисток возмущённо пискнул, но Пётр не обратил на его протесты внимания. Он поставил ногу на торчавший из нижней челюсти обломок клыка, ухватился за шершавый край верхней челюсти, подтянулся и вскоре уже стоял на краю широкой, как магистральная труба газопровода, драконьей ноздри. Ему показалось, что оттуда всё ещё тянет гарью, но этого, конечно, просто не могло быть.

— Сумасшедший, — ворчал у него за пазухой Свисток. — Ну, и зачем мы сюда вскарабкались? Может быть, ты хочешь сфотографироваться на память? Или нацарапать что-нибудь вроде: «Петя и Свистя здесь были»?

По-прежнему не обращая внимания на его воркотню, Пётр потянулся вперёд, ухватившись рукой за край глазницы. Старая, иссечённая трещинами, изъеденная океанской солью кость неожиданно обломилась с громким сухим треском, однако Пётр успел схватить маленький серый комочек и крепко стиснуть его в кулаке. Как он и ожидал, комочек оказался твёрдым и увесистым. Он был свинцовый; это была пуля.

В следующее мгновение он упал на четвереньки в мягкий белый песок. Свисток вывалился у него из-за пазухи, отлетел в сторону и с глухим звоном ударился о ржавый шлем крестоносца, похожий на старое жестяное ведро.

— Ты что?! — возмущённо завопил он тоненьким фальцетом. — Ты что делаешь, а?! А если бы мы упали на меч?

Пётр опять не ответил. Он всё ещё стоял на четвереньках, глядя прямо перед собой в разрытый песок. Это продолжалось так долго, что Свисток забеспокоился.

— Эй, ты чего? — взволнованно спросил он, подбегая поближе. Его тоненькие лапки увязали в песке, губы сочувственно округлились. — Сильно ушибся?

Пётр отрицательно покачал головой, поднял что-то с песка и показал Свистку.

— Знаешь, что это? — спросил он.

— Медь, — без запинки ответил тот. — Медная трубочка. Свистулька. Совсем как я, только я красивее. Смотри, она же вся позеленела! Брось её, и пойдём отсюда. Ну, ты чего? Старых свистулек не видел?

— Сам ты свистулька, — сказал ему Пётр. — А это гильза. Гильза от револьвера… — Он поднёс гильзу к глазам, пытаясь разобрать заросшую ярью-медянкой надпись на донышке. — Ну да, точно, от револьвера. От бельгийского револьвера тридцать восьмого калибра…

Он сел на песок, сжимая в одном кулаке гильзу, а в другом пулю. Свисток озабоченно бегал вокруг, осторожно дёргая его за штанину.

— Ну что с тобой? — суетливо спрашивал он. — Ну хорошо, ну не свистулька, а гильза… Ну и что? Может, всё-таки пойдём? Здесь же совсем нечего делать!

Пётр не отвечал. Он закрыл глаза и снова, совсем как вчера, увидел человека в камуфляжных штанах и пятнистой безрукавке на голое тело, с забинтованным плечом. В левой руке у человека был тупоносый револьвер, а в правой — последняя осколочная граната…

…А прямо перед человеком был дракон. Он был огромен и свиреп, этот древний ящер-воин, его бронированная чешуя была тускло-чёрной с прозеленью, глаза сверкали яростным жёлтым огнём, а в широко раздутых ноздрях клубилось дымно-оранжевое пламя, готовое в любую минуту выплеснуться наружу испепеляющей всё на своём пути струёй. Солнечные блики сверкали на острых кончиках отполированных драконьих рогов, меж оскаленных клыков извивался раздвоенный змеиный язык. Дракон не спешил. Он был уверен в победе, потому что был рождён для того, чтобы побеждать, и никогда не слышал, что бывает иначе. Дракон питался гигантскими синими китами, вылавливая их из океана так же легко, как пеликан ловит на тёплой отмели мелкую рыбёшку, а человек был для него просто лакомством, редкостным деликатесом, который оставалось только проглотить…

Земля дрогнула, когда гигантская лапа опустилась на песок, раздавив ржавый рыцарский нагрудник, как яичную скорлупу. Человек отлетел в сторону и упал. Лёжа на песке, он вскинул руку с револьвером и дважды нажал на курок. Выстрелы были похожи на хлопки детских пистонов. Дракон досадливо дёрнул огромной головой, когда пуля ужалила его чуть пониже левого глаза, и издал громовой рык, странно похожий на издевательский хохот. Длинная струя дымного пламени вырвалась из его пасти и с шипением ударила в то место, где только что лежал человек. Но человека там уже не было — он успел откатиться в сторону, потому что привык иметь дело с противниками хоть и менее громоздкими, но зато гораздо более проворными, чем дракон. Он уже понял, что стрелять в дракона бесполезно и что у него есть один-единственный шанс победить в этой неравной схватке. Нужно было только не проворонить момент…

Дракон со свистом втянул в себя воздух — видимо, ему требовалось какое-то время, чтобы собраться с силами для нового огненного плевка. Человек хладнокровно ждал, следя за каждым его движением спокойными серыми глазами. Неожиданно дракон пригнул голову к самой земле и сделал стремительный змеиный выпад шеей. Его чудовищная пасть разинулась и сомкнулась с громким костяным лязгом, но человек снова отскочил, успев сделать быстрое движение правой рукой. Дракон поднял голову, высматривая добычу и всё ещё не веря, что она опять ускользнула, и тут между челюстями у него что-то громко треснуло. Сверкнуло бледное пламя, драконья голова резко подпрыгнула, из пасти повалил дым — не чёрная драконья копоть, а желтовато-серый тротиловый дымок. Целую секунду дракон молчал, замерев в странной позе, а потом дико заревел и принялся метаться по котловине, беспорядочно молотя перепончатыми когтистыми крыльями и хлеща во все стороны страшным хвостом с костяным стреловидным наконечником. Один из ударов хвоста задел человека по ноге, и тот кубарем покатился по земле в вихре песка и ржавых обломков, оставшихся здесь от прежних паладинов, проигравших неравный бой.

Это продолжалось долго — час, а может быть, и больше. Потом тяжёлая драконья голова с гулким грохотом упала на песок, заставив землю содрогнуться, и наступила тишина. Тогда человек медленно поднялся из-за камня, протёр запорошённые песком глаза, вложил в кобуру свой чёрный тупоносый револьвер и, заметно прихрамывая, пошёл в сторону расселины, что вела к морю…

…Пётр ещё немного посидел с закрытыми глазами. Ему хотелось узнать, что было дальше, куда его дядя отправился, покинув остров, но видение, как и в прошлый раз, побледнело и рассеялось. Эти видения явно не зависели от желаний Петра, они приходили и уходили сами по себе и показывали только то, что считали нужным показать.

— Что с тобой? — донёсся до него встревоженный голос Свистка. — Почему ты плачешь? Ты что-нибудь себе сломал?

Пётр сердито утёр глаза тыльной стороной ладони, шмыгнул носом и дал себе страшную клятву больше не плакать — никогда, ни за что.

— Нет, — сказал он. — Со мной всё в порядке, успокойся. Просто здесь был мой дядя. Эта гильза и эта пуля — из его револьвера. Это он убил дракона.

— Этой свистулькой? — усомнился Свисток.

— У него была граната. Граната, понимаешь? Которая взрывается… И он скормил её дракону.

— Ого, — с уважением сказал Свисток. — Вот так гостинец! Ловкий парень твой дядечка!

Пётр только глянул на него, и Свисток увял.

— Извини, — сказал он почти нормальным тоном. — Я имел в виду, он настоящий герой. Только… Ты не сердись, но всё-таки… Ты говоришь, он пропал полтора года назад. И ты же говоришь, что этим костям самое меньшее лет двести. Так как, скажи на милость, твой дядя мог убить дракона, который умер двести лет назад?

Пётр сердито пожал плечами. Он сам только что подумал о том же, и бестактный Свисток, как всегда, ухитрился с завидной точностью попасть в самое больное место.

— Откуда я знаю? — сказал Пётр. — Может быть, здесь время идёт совсем по-другому.

— Где, на Байкале? — переспросил упрямый Свисток.

— Отстань, — сказал Пётр. — Я знаю не больше твоего. А ещё я знаю, что двести лет назад никаких револьверов не было и в помине. Что же, по-твоему, дядя Илларион развлекался, стреляя по костям? Да ты на гильзу посмотри! Её же насквозь проело. Она пролежала здесь не полтора года, а самое меньшее полтораста. А если не веришь, слазь к дракону в пасть. Вот увидишь, там полно железа — маленьких таких, острых осколочков. Ну, давай, полезай!

— Ага, — сказал Свисток, — сейчас. Только галоши надену… Да нет, я тебе верю. Мне просто жалко расставаться с мыслью, что мы на Байкале…

Пётр встал, вытер лицо насухо подолом рубашки, отчего тот сразу сделался серым, и решительно зашагал к расщелине — туда же, куда ушёл его дядя. Ушёл два века назад… Нет, в это было просто невозможно поверить. И не поверить тоже было невозможно…

Всю дорогу до моря Свисток помалкивал — понимал, наверное, что Петру сейчас не до шуток. Ступив на песчаный пляж, он заметно повеселел и даже принялся насвистывать — на этот раз какой-то энергичный военный марш. Пётр хотел было осмотреть пляж в поисках следов, но сразу понял, что это бесполезно: во время прилива пляж наверняка целиком уходил под воду и волны бились прямо в отвесные скалы, обрамлявшие бухту с трёх сторон. Так что, даже если дядя Илларион оставил здесь весточку, её давно смыло океанской водой.

Тогда он сел на песок в двух шагах от линии прибоя и стал смотреть вдаль. Делать было нечего, оставалось только ждать неизвестно чего. Можно было, конечно, заняться опреснением морской воды, но Пётр решил, что это успеется. Он неожиданно почувствовал себя усталым и разбитым. Его веки отяжелели, он прилёг на бок, свернулся калачиком, немного повозился, устраиваясь поудобнее на тёплом песке, и даже не заметил, как провалился в сон.

Его разбудила тревожная трель Свистка. Он вскочил, не понимая, где находится, протёр кулаками глаза и увидел метрах в пятидесяти от берега вёсельную шлюпку, которая полным ходом шла прямо к нему. Свисток укрылся за его ногой и, осторожно выглянув оттуда, свистящим шёпотом спросил:

— Пираты?

Пётр пригляделся. Шлюпка была выкрашена в весёлый ярко-голубой цвет с белоснежной каймой, на корме развевался разноцветный вымпел. Рядом с вымпелом сидел какой-то человек и приветливо махал Петру широкополой шляпой. Пётр вежливо помахал ему в ответ, и только теперь до него дошло, что человек в шлюпке один. При этом шума мотора слышно не было, зато торчавшие по бокам шлюпки восемь пар длинных деревянных вёсел ритмично поднимались и опускались, вспарывая прозрачную воду бухты. Пётр решил было, что человек приводит вёсла в движение с помо> щью какого-то мудрёного механического устройства, но нет: моряк сидел на корме в свободной позе, облокотившись одной рукой о румпель, а в другой держа свою широкополую шляпу.

— Какие пираты? — ответил Пётр на вопрос Свистка. — Видишь, он совсем один и даже без оружия.

Свисток вскарабкался по его ноге до колена и, приложив переднюю лапку козырьком к своим рачьим глазкам, внимательно вгляделся в приближающуюся шлюпку.

— Ура! — закричал он, спрыгивая на песок и пускаясь в пляс. — Спасены!

И он засвистел что-то развесёлое.

Шлюпка приблизилась к берегу. Человек на корме что-то негромко произнёс — Петру показалось, что это были какие-то стихи, — и все восемь пар вёсел разом поднялись в воздух, сверкая на солнце мокрыми лопастями. Тяжёлый нос шлюпки с шорохом врезался в прибрежный песок. Пётр подался вперёд, чтобы помочь своему спасителю вытащить шлюпку на берег, но остановился, увидев, что моряк не торопится соскакивать в воду. Он по-прежнему сидел облокотившись о румпель и улыбался Петру, держа шляпу на отлёте, как фокусник, готовящийся выудить из неё живого кролика или парочку голубей. Да он и был, наверное, фокусником, потому что шлюпка сама собой до половины выползла на берег, а вёсла с деревянным стуком легли вдоль бортов.

Убедившись, что всё в порядке, человек выпрямился на корме во весь рост и снова помахал Петру шляпой. Он был лыс как колено, редкие седые кудряшки обрамляли блестящую загорелую макушку, а широкое кирпично-красное лицо окаймляла седая борода, имевшая такой вид, будто её ровняли топором, и притом не слишком аккуратно. В ухе у человека покачивалась тяжёлая серебряная серьга, в зубах дымилась короткая глиняная трубка. На человеке были просторные кожаные штаны до колен, полосатые чулки и грубые кожаные башмаки с серебряными пряжками. Тельняшка в широкую красно-белую полоску туго обтягивала его объёмистый живот, а поверх тельняшки красовался потрёпанный жилет, расшитый потускневшим серебряным позументом. Шея моряка была небрежно обмотана цветастым платком, концы которого торчали под левым ухом, а на широком кожаном поясе болтался тяжёлый кортик в поцарапанных кожаных ножнах.

— Здравствуй, странник! — хриплым морским голосом приветствовал он Петра, не выпуская из зубов своей трубки. — Добро пожаловать на борт! Поторопись, ибо близится время прилива, и мне будет тяжело выгребать против течения.

— Что-то я не заметил, чтобы он сильно надрывался на вёслах, — прошипел Петру на ухо Свисток, который, оказывается, уже успел вскарабкаться к нему на плечо. — Подозрительный тип!

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Пётр и нерешительно шагнул вперёд.

— Добро пожаловать, странник, — просипел моряк, пробираясь на нос шлюпки и протягивая ему широкую, как лопата, ладонь. Он разговаривал по-русски правильно, но с каким-то непривычным акцентом и чересчур медленно, как будто ему приходилось тщательно выбирать слова. Да и вид у него был какой-то нерусский; честно говоря, моряк здорово напоминал ряженого. — Давненько, давненько не подбирал я на этом берегу путников с той стороны, — продолжал моряк, попыхивая трубкой. — Я уж думал, что больше никогда не встречу здесь чужеземца, а вот, поди ж ты… Ну, полезай, юнга! Капитан Раймонд приветствует тебя!

— Здравствуйте, капитан Раймонд, — повторил Пётр и тоже представился: — Меня зовут Ларин Пётр.

Протянутая рука капитана Раймонда дрогнула и опустилась. Улыбка сбежала с его лица, седые брови нахмурились над выцветшими глазами, а прокуренные усы встопорщились. Некоторое время капитан сосредоточенно сопел трубкой, как будто обдумывая какой-то сложный вопрос, а потом неопределённо пожал широкими плечами.

— Ну что ж, бывает и такое, — как-то уклончиво произнёс он. — Ларин Пётр так Ларин Пётр… Да, бывает, бывает… Хорошо, Ларин Пётр, полезай в шлюпку! Капитан Раймонд никогда не отказывал в гостеприимстве странникам с той стороны, так зачем изменять доброй традиции? Надо же, — добавил он в усы, явно адресуясь к самому себе, — Ларин Пётр! Да, дела…

И снова протянул Петру руку.

Чувствуя, что происходит какое-то недоразумение, но не зная, как поправить дело, Пётр взялся за эту руку и залез в шлюпку. Рука у капитана оказалась неожиданно мягкая, без единой мозоли, и Пётр подумал, что Свисток прав: капитан Раймонд явно не утруждал себя греблей.

Усадив Петра на покрытую потёртым ковром скамью, капитан Раймонд вернулся на корму, принял там прежнюю позу, нахмурился, поскрёб мизинцем лысину под шляпой, вздохнул, крякнул, снова вздохнул и вдруг продекламировал:

Чтоб вернуться в лоно вод,

Дай-ка, шлюпка, задний ход!

В то же мгновение лежавшие вдоль бортов вёсла взлетели в воздух, описали в небе короткую дугу, упёрлись в песок и одним слаженным движением столкнули шлюпку в воду. Судёнышко закачалось на мелкой спокойной волне, а вёсла замерли параллельно воде в ожидании новой команды.

Эй, скорлупка, не ленись, Носом в море развернись!

Стишки были так себе, но шлюпка послушно развернулась носом в открытое море. Вёсла левого борта при этом остались висеть параллельно воде, а вёсла правого принялись так энергично грести, что поворот осуществился с поистине волшебной скоростью и чёткостью. Пётр смотрел во все глаза, стараясь разглядеть скрытый механизм, при помощи которого весёлый капитан заставлял своё судёнышко двигаться, но в шлюпке не было никого и ничего, кроме Петра, капитана Раймонда, Волшебного Свистка, нескольких скамеек и восьми пар тяжёлых шлюпочных вёсел, которые с такой готовностью выполняли команды капитана, словно, находились в руках у опытных, бывалых матросов.

Капитан немного подумал, крякнул, поморщился, будто от непосильной тяжести, и громко объявил:

Рвётся в море мореход.

Вёсла на воду, Вперёд!

Петру показалось, что он сочиняет свои стишки прямо на ходу. Приходилось признать невероятное: капитан управлял шлюпкой при помощи примитивной стихотворной ворожбы, от которой все уважающие себя волшебники отказались много столетий назад ввиду её малой эффективности. Соль тут была в том, что стихотворные заклинания не должны повторяться. С помощью умело подобранных слов можно было заставить шлюпку плыть, но только однажды. В следующий раз приходилось сочинять новое заклинание, а поскольку далеко не все маги были заодно и поэтами, то от этого вида волшебства пришлось отказаться. Похоже, капитан Раймонд недаром кряхтел, чесал в затылке и жаловался на то, что ему тяжело выгребать против течения!

Вёсла погрузились в прозрачную воду и разом оттолкнули её назад. Шлюпка пошла легко, как по воздуху, вдоль бортов зажурчала вспененная океанская вода. Постепенно она темнела, пока не сделалась густосиней, ультрамариновой. Мимо шлюпки, лениво шевеля щупальцами, проплыла большая розовая медуза. Повисший было вымпел на корме ожил, затрепетал, и Пётр увидел, что на нём изображён серебряный якорь на красно-синем поле.

— Это флаг вашей страны? — спросил он, чтобы не молчать.

— Страны? — капитан Раймонд удивлённо поднял седые брови. — Ах да! Страны… Нет, это не флаг страны. Это флаг моей гильдии — гильдии Вольных Мореходов.

Он произнёс это с такой гордостью, что Пётр понял: капитан очень дорожит своей принадлежностью к гильдии и ни на что её не променяет.

Шлюпка миновала узкое горло бухты, и Пётр увидел стоявший на рейде корабль. Это был трехмачтовый парусник, оснащённый, помимо парусов, множеством длинных вёсел, расположенных вдоль бортов в три ряда. Он напоминал странную смесь фрегата и античной галеры; ещё более странным Петру показалось то обстоятельство, что корабль стоял на месте с поднятыми парусами. С моря тянуло ровным крепким ветерком, паруса раздувались, но судно стояло неподвижно, как скала. Оно было красивым, как все парусные суда, но из-за этих поднятых ни к селу ни к городу парусов казалось каким-то ненастоящим.

Впереди родимый борт. Не зевать, держать на норд!

Повинуясь новому заклинанию, румпель под локтем капитана слегка сместился, шлюпка изменила курс и пошла к кораблю.

— Фокусы-покусы, — завистливо пробормотал Свисток.

Капитан остро глянул на него из-под лохматых бровей и кашлянул в кулак.

— Твой приятель — забавный парень, — сказал он Петру. — Разве что немного болтлив. Он, случайно, не называет себя Волшебной Боцманской Дудкой?

— Я — Свисток и тем горжусь, — объявил Свисток и оскорблённо замолчал, с независимым видом глазея по сторонам.

— И то хлеб, — непонятно отозвался капитан и, спохватившись, скороговоркой произнёс:

Чтоб корабль не протаранить,

Срочно надобно табанить!

Вёсла вспахали воду, шлюпка замедлила ход и плавно причалила к высокому борту корабля. Сверху послышался чей-то голос:

Воротился старый краб,

Поживей спускайте трап!

Ну а если не устали,

Заодно спускайте тали!

— С ума можно сойти, — пробормотал Свисток.

— Твоя правда, братец, — сказал капитан, у которого, похоже, был отменный слух. — Ну, да тут уж ничего не попишешь. Лёгкой работы на свете не бывает. Даже самозванцем, наверное, быть не так-то просто. Правда, Ларин Пётр? — обратился он к Петру.

— Не знаю, — сухо сказал Пётр, которому намёки капитана нравились всё меньше. — Не пробовал.

— Ну да, ну да, — кивая, согласился капитан, — конечно. Что ж, добро пожаловать на борт «Каракатицы»!

Сверху, разворачиваясь на лету, упал верёвочный штормтрап. Пётр оглянулся на капитана. Как воспитанный молодой человек, он собирался уступить старшему дорогу, но капитан Раймонд опередил его. Сняв шляпу, бородатый мореход сделал ею широкий приглашающий жест в сторону трапа. Глаза у него были хитрые, улыбка двусмысленная, а радушный жест, которым он указал на трап, показался Петру издевательским. Впрочем, отступать было некуда, и Пётр, ухватившись за нижнюю ступеньку, ловко полез по трапу наверх.

— Озеро Байкал, — пробормотал он по дороге, и Свисток впервые промолчал, не найдясь с ответом.

ГЛАВА 7

Что такое каракатица. Весёлый чужестранец. Остров Ворот, он же Драконий, он же Остров Скелета. Здесь должно быть полно девчонок. Бывают двери, в которые легко войти, но трудно выйти. У меня никого нет, кроме этого мальчишки!

— У вас красивое судно, капитан Раймонд, — сказал Пётр. — Не понимаю, откуда такое странное имя — «Каракатица»?

Капитан почесал в бороде.

— Имя как имя, — сказал он. — Я привык. Раньше эта посудина звалась «Морской Волшебницей», а «Каракатицей» её назвал один чужеземец, такой же странник, как ты, подобранный мной на этом гиблом берегу. «Ну и каракатица!» — воскликнул он, впервые увидев мой корабль. У меня были веские причины прислушиваться к каждому слову этого человека, и я решил: так тому и быть. К тому же рифмовать «Каракатицу» всё-таки легче, чем «Морскую Волшебницу». Каракатица — катится, пятится, схватится… Кстати, тот чужеземец так и не сумел объяснить мне, что это за зверь — каракатица. Я понял только, что он живёт в море.

— А разве в вашем море нет каракатиц? — спросил Пётр. Ему не очень хотелось огорчать капитана, но за полчаса знакомства тот ухитрился столько раз огорчить Петра, что слегка отомстить ему было просто необходимо.

— Никогда не слыхал, — ответил капитан. — Может, и есть, только называются по-другому. Это, случайно, не тот зверь, которого мы зовём дельфином?

Свисток тихонько хихикнул. Капитан строго посмотрел на него, и медный клоун немедленно придал своей дурашливой физиономии серьёзное выражение.

— Нет, — из последних сил сдерживая улыбку, сказал Пётр. — Дельфин — это дельфин. А каракатица… — Он поискал глазами вокруг, не нашёл ничего подходящего и протянул руку к капитанской шляпе: — Вы позволите?

— Это ещё зачем? — насторожился капитан, но тут же расслабился. — Желание гостя — закон. Прошу!

Он картинно сдёрнул шляпу с головы и протянул её Петру. Его лысина засияла на солнце, как начищенный корабельный колокол — рында. Бестактный Свисток опять хихикнул в медный кулачок, но капитан не обратил на него внимания. Похоже, он тоже понял, что пререкаться со Свистком и учить его хорошим манерам бесполезно.

Пётр с благодарностью принял капитанскую шляпу и аккуратно положил её на отмытую до блеска дощатую палубу. Шляпа была великовата, но Пётр решил, что так даже лучше: пусть капитан разглядит невиданного зверя как следует, в увеличенном виде. Это наверняка сделает его скромнее…

— Свисток, — позвал он, — ты готов?

Хитроумный Свисток, разумеется, был готов. Он давно понял, что задумал Пётр, и, похоже, горел желанием помочь хозяину в осуществлении его замысла. Во всяком случае, спорить он не стал, а сразу сложил лапки, втянул глаза и свернулся улиткой, в мгновение ока сделавшись тем, чем был раньше — обыкновенным медным свистком, слегка похожим на старинную боцманскую дудку.

Пётр сосредоточился, поднёс его к губам и подул. Над палубой разнеслась протяжная мелодичная трель.

— Тысяча морских дьяволов! Три тысячи водяных! — сипло закричал капитан, поспешно отскакивая от пятнистого чудища, шевелившегося на том месте, где секунду назад лежала его шляпа. — Что это за тварь?! В жизни не видел ничего уродливее!

Крупная каракатица судорожно скребла по палубе всеми десятью щупальцами и разевала жёлтый попугаичий клюв. Каракатицу не назовёшь красивой, даже когда она свободно плавает в море, а уж грубо выдернутая из привычной среды, она производит воистину отталкивающее впечатление. К тому же мстительный Свисток не преминул добавить кое-что от себя; Пётр строго кашлянул в кулак, Свисток тихонечко свистнул, и седая борода, торчавшая в разные стороны из-под клюва каракатицы, моментально исчезла.

— Сожалею, капитан Раймонд, — кротко произнёс Пётр, стараясь не улыбаться, — но это вот и есть каракатица.

— Правда? — недоверчиво произнёс капитан и наклонился к Петру. — Ну-ка, парень, посмотри капитану Раймонду в глаза!

Пётр спокойно выполнил это требование. Некоторое время капитан внимательно вглядывался в его зрачки, а потом вздохнул и выпрямился.

— Правда, — сказал он упавшим голосом и почесал лысину. — Это действительно каракатица. Сто тысяч морских чертей! Ну и ну… — Он неожиданно улыбнулся в бороду. — Ладно, ничего не поделаешь. Эта посудина давно привыкла к своему имени, чего уж теперь… Ай да чужеземец!

Он расхохотался. Пётр тоже улыбнулся. Ему нравились люди, которые умели иногда посмеяться над собой, и капитан Раймонд, проявив эту редкую способность, сразу сделался раз в десять симпатичнее.

Между тем созданное Свистком наваждение постепенно рассеивалось, и к тому моменту, когда капитан перестал хихикать и всхлипывать, каракатица окончательно исчезла. Пётр поднял с палубы капитанскую шляпу, вежливо отряхнул с неё несуществующие пылинки и протянул капитану. Тот принял шляпу с опаской, придирчиво осмотрел её со всех сторон и только после этого с великой осторожностью водрузил на макушку.

— Ловко проделано, ребята, — похвалил он, набивая табаком свою глиняную трубку. — Признаться, я удивлён. Обычно чужеземцы, которых подбирают на Острове Скелета, ничего не смыслят в магии.

В борт ритмично ударялись океанские волны, и в такт этим ударам негромко поскрипывал такелаж. Все паруса «Каракатицы» по-прежнему были подняты. Пётр любил паруса, но смотреть на парусное вооружение «Каракатицы» ему было трудно: судно бойко бежало против ветра, и все паруса до единого надувались в обратную сторону. Это было похоже на сон, и Пётр избегал поднимать голову.

С кормы доносилось рифмованное бормотание рулевого, который управлял движением корабля, не прикасаясь руками к рукояткам штурвала; толстый кок в корабельном камбузе гремел кастрюлями и сковородками и сердитым голосом читал стихи, уговаривая кипящее масло не брызгаться, а печку — не дымить. В десятке шагов от того места, где стояли Пётр и капитан, полуголый матрос занимался рыбной ловлей. Делал он это как-то странно — просто сидел на палубе, свесив босые ноги в шпигат, и держал над самой водой большой сачок на длинной деревянной ручке. Он тоже что-то непрерывно бормотал, обращаясь, насколько понял Пётр, к рыбе. И глупая рыба послушно выпрыгивала из воды, ныряя прямиком в сачок. Тогда матрос вытягивал сачок наверх и вытряхивал добычу в большую деревянную бадью. Когда бадья наполнилась доверху, матрос положил сачок на палубу и отдал бадье приказ отправляться на камбуз, в распоряжение кока. Приказ, разумеется, тоже был в стихах; бадья послушно приподнялась над палубой и, покачиваясь, удалилась в сторону камбуза.

Петру всё время хотелось тряхнуть головой и протереть глаза, чтобы избавиться от наваждения. Похоже, все до единого матросы на этом корабле, начиная с убелённого сединами капитана и кончая последним юнгой, были опытными чародеями. Во всяком случае, сам Пётр со своим умением творить мелкие чудеса им в подмётки не годился…

— Скажите, капитан Раймонд, — обратился он к капитану, — а как вы узнали, что я чужеземец?

— Странный вопрос, — ответил капитан, попыхивая трубкой, которая уже каким-то образом успела раскуриться. — На Острове Скелета других не бывает. Этот остров — ворота между вашим миром и нашим. Раньше он так и назывался — Остров Ворот. В те времена, если верить моему прадеду, чужеземцы прибывали к нам частенько. Но потом Королева-Невидимка поселила на острове дракона-воина — уж и не знаю, с какой целью, — и подбирать на берегу стало некого. Все, кто проходил через ворота между нашими мирами, попадали прямиком в драконью пасть. Тогда остров стали называть Драконьим, и целых триста лет корабли обходили его стороной.

— А потом? — спросил Пётр, предчувствуя, каким будет ответ. Он даже затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова о дяде, но капитан Раймонд его разочаровал.

Он пожал плечами, затянулся трубкой и сказал:

— Потом… Потом остров стал называться Островом Скелета. Надо полагать, с той стороны пришёл кто-то, кто оказался дракону-воину не по зубам.

— И это всё, что вам известно? — огорчённо спросил Пётр.

Капитан промолчал, ограничившись простым кивком. Смотрел он при этом куда-то в сторону, и Петру показалось, что старый морской волк неумело лжёт, и даже не лжёт, а просто не говорит всего, что знает. Наверное, к тому имелись свои причины. Похоже, капитан не очень-то доверял Петру, хотя и принимал его как дорогого гостя. В общем-то, он был довольно симпатичным дядькой, этот капитан Раймонд, и странности в его поведении начинались только тогда, когда ему приходилось называть Петра по имени. Пётр заметил, что капитан всеми силами этого избегает: он называл Петра то странником, то чужеземцем, то юнгой, то попросту парнем, а уж если ему приходилось произносить имя гостя, то делал он это с какой-то странной двусмысленной улыбочкой, как будто не верил, что Пётр — это именно Пётр, а не кто-то другой. Пётр решил, что непременно с этим разберётся, но позже, когда выяснит, кем приходится ему капитан Раймонд — другом или врагом.

— Выходит, — сказал Пётр, — я попал в какой-то другой мир? Вы это хотите сказать?

— А куда, по-твоему, ты попал? — вопросом на вопрос ответил капитан. — Проснись, парень! Ведь ты же прошёл сквозь зеркало, так к чему эти глупые вопросы?

Свисток на плече у Петра тихонечко вздохнул и закатил глаза.

— Так что же, — настаивал Пётр, — получается, что я в Зазеркалье?

— Некоторые называют это так, — кивнул капитан, попыхивая трубочкой. — А сами мы зовём свой мир просто Острова.

— Зазеркалье, — изумлённо повторил Пётр. — Ну и ну! Я думал, это сказки. Но тогда здесь всё должно быть наоборот! Тогда вас должны звать не капитан Раймонд, а… а… капитан Дномйар!

Капитан усмехнулся в бороду и покачал головой.

— С чего ты это взял? Мы живём не в зеркале, паренёк, мы — ЗА зеркалом. Чувствуешь разницу? Впрочем, зеркальные двойники, о которых ты говоришь, у нас существуют. Их не так много, но они есть. Понимаешь, юнга, наш мир насквозь пропитан магией, и, если кто-то из вас, чужеземцев, слишком много и подолгу торчит перед зеркалом, любуясь собой, здесь возникает его зеркальный двойник.

— Тогда здесь должно быть полным-полно девчонок, — заметил Пётр.

Капитан хохотнул, отдавая должное шутке, и снова сделался серьёзным.

— Ты напрасно так думаешь, странник, — сказал он. — Ох напрасно! Впрочем, ты ещё очень молод и плохо знаешь людей.

— А насчет магии, — сказал Пётр. — Простите моё невежество, капитан Раймонд, но я не понимаю некоторых вещей. Я вижу, вы управляете кораблём с помощью стихотворных заклинаний. Но зачем в таком случае на корабле паруса и вёсла?

— Как это зачем? — искренне изумился капитан. — Для красоты. Разве это не красиво? — Он с гордостью указал чубуком дымящейся трубки на паруса, надутые в обратную сторону. — Кроме того, это дань многовековой традиции. Гильдия Вольных Мореходов свято чтит традиции — так же, впрочем, как и любая другая гильдия на Островах. Корабли с незапамятных времён оснащали парусами и вёслами, и я не вижу причин к тому, чтобы отказываться от этого.

— Но ведь это не просто украшения! — настаивал Пётр. — Ведь для красоты можно было просто разбить клумбы или расставить статуи. Ведь и парусами, и вёслами можно пользоваться!

— Ты так думаешь? — озадаченно спросил капитан. — Да, я слышал что-то в этом роде… Есть легенды, предания… Да. Но, по-моему, всё это обыкновенные суеверия. Что может быть надёжнее и проще доброй старой магии?

Пётр не стал спорить, хотя имел на этот счёт собственное мнение.

— Что же, — спросил он, — у вас на Островах живут одни волшебники?

— А как же иначе? — снова удивился капитан Раймонд. — Разве может быть по-другому? Ведь без ворожбы и горшка не слепишь! Правда, чужеземец, которого я подобрал на Острове Скелета перед тобой, говорил, что в вашем мире всё иначе, но, по-моему, он просто шутил. Он был большой шутник, этот чужеземец! Одна каракатица чего стоит… Так вот, он говорил, что в вашем мире суеверием и бабушкиными сказками считают как раз магию. Конечно, это была шутка. Ведь ты, насколько я могу судить, с магией в ладах.

Пётр промолчал о том, что таких, как он, в его мире очень немного. Вода весело журчала вдоль окрашенных в голубой цвет бортов «Каракатицы»; судно по-прежнему шло против ветра, который свистел в вантах и надувал в обратную сторону белоснежные паруса. Чтобы проделать такой фокус, нужно было в совершенстве владеть магией и вдобавок обладать воистину выдающимися способностями. Очевидно, в этом мире магия была развита так же хорошо, как наука в мире Петра, и то, чего люди Земли добивались с помощью хитроумных приспособлений, жители Островов получали иными путями.

Перевесившись через фальшборт, Пётр посмотрел назад, но увидел на месте Острова Скелета только небольшое облачко. Внизу пенилась синяя вода, корабль мерно покачивался на пологой океанской волне. Капитан Раймонд стоял рядом, облокотившись о перила мостика, и дымил своей неразлучной трубочкой. От него крепко пахло табаком, кожей и промасленными верёвками, а встречный ветер трепал его седую бороду и уносил назад дым капитанской трубки.

— А вы часто пристаёте к Острову Скелета? — спросил Пётр, осенённый новой идеей.

— Только тогда, когда надо подобрать странника вроде тебя, — ответил капитан. — Этот остров — просто кучка голых камней, на нём нет даже пресной воды, так что мореходам на нём делать нечего.

— Тогда мне повезло, — сказал Пётр и зябко поёжился, представив, что стало бы с ним, не окажись поблизости судна капитана Раймонда.

— Везение тут ни при чём, — возразил капитан. — Нам пришлось сделать изрядный крюк, чтобы подобрать тебя, путник.

— Но откуда вы узнали, что меня надо подобрать? — изумился Пётр.

— Оттуда же, откуда и всегда. От чаек. На этот раз весточку принесла чайка Маргарита. Она пролетела полторы сотни миль, чтобы рассказать о появившемся на острове чужеземце и болтливом медном червяке, который его сопровождает.

— Это кто тут червяк?! — вскинулся задремавший было Свисток.

— А ты в зеркало на себя смотрел? — спросил капитан, посмеиваясь в бороду. — Вылитый червяк!

— Не смотрел я ни в какие зеркала, — обиженно буркнул Свисток. — И не буду! Дайте только вернуться домой, я к этим вашим зеркалам на пушечный выстрел не подойду! Между прочим, — добавил он, обращаясь к Петру, — я не понимаю, что мы делаем на этом старом корыте. Если ворота между мирами находятся на острове, нам нужно просто вернуться туда и пройти в них ещё раз!

— Это совсем не просто, дружок, — сказал капитан Раймонд. — Те ворота, что на острове, открываются только в одну сторону. Ты можешь бродить по острову хоть тысячу лет, пока совсем не сотрёшь те нитки, что у тебя вместо ног, но так никуда и не попадёшь.

У Петра перехватило дыхание. Это был удар, которого он не ожидал. Ему вовсе не хотелось возвращаться домой прямо сейчас, не повидавшись с автором таинственного послания, но он, по крайней мере, полагал, что знает, как это сделать. А оказалось, что ничего он не знает…

— Но если есть вход, — с надеждой произнёс он, — то где-то наверняка есть и выход, правда?

— Есть, — согласился капитан. — Только никто не знает, где он. Где-то на Островах лежит маленькое карманное зеркальце, посмотревшись в которое ты сможешь вернуться домой. Но где оно? Этого я тебе не скажу, парень, потому что не знаю. Оно может оказаться где угодно, даже на дне океана.

Свисток длинно присвистнул, а у Петра опять предательски защипало в носу. Этот мир был полон загадок и тайн, здесь Петра наверняка поджидала масса приключений, но теперь, когда путь к возвращению домой вдруг оказался отрезанным, наш герой понял, что все эти тайны, загадки и приключения ему вовсе не интересны. Ему хотелось обратно в школу, к друзьям и привычной жизни — да хоть снова в изолятор, под замок, только бы домой!

— Да, юнга, — сочувственно сказал капитан, искоса наблюдавший за Петром, — на свете бывают двери, в которые легко войти, но трудно выйти. Что ж, этот мир не так уж и плох. Ты привыкнешь, поверь, тем более что с магией у тебя полный порядок. Если хочешь, оставайся на «Каракатице». Лет за сто — сто пятьдесят я сделаю из тебя настоящего морехода!

— Я столько не проживу, — буркнул Пётр, борясь с подкатившим к горлу комком.

— Ещё как проживёшь! — уверил его капитан. — У нас на Островах время идёт совсем не так, как в вашем мире, да и живём мы подольше вашего. Я, например, уже и не упомню, сколько мне лет — то ли четыреста, то ли шестьсот… А ты что скажешь, свистулька? — неожиданно обратился он к Свистку.

— А мне безразлично, где жить, — неожиданно заявил Свисток, выпрямляясь на плече у Петра во весь свой крошечный росточек. — У меня всё равно никого нет, кроме этого глупого мальчишки, — ни там нет, ни здесь. И если кто-то попытается его обидеть, я… я… я не знаю, что с ним сделаю!

— Ну-ну, — проворчал капитан и деликатно отвернулся, давая Петру возможность без свидетелей утереть всё-таки выступившие у него на глазах слёзы.

ГЛАВА 8

Весёлый кит огорчает капитана. Ты слишком бросаешься в глаза. В тумане. Чёрные гиганты. Предъявите дурака! Взятки и угрозы. Железо не плавает. Так держать, юнга!

К вечеру ветер улёгся, на море наступил мёртвый штиль, и паруса на мачтах «Каракатицы» бессильно обвисли. Тем не менее судно продолжало резво бежать вперёд, рассекая острым форштевнем гладкую, как зеркало, поверхность океана. Перед самым закатом Петру удалось увидеть гигантского синего кита, который неожиданно всплыл из морской пучины по левому борту. Кит был совсем не такой, как те, что водятся в земных океанах; больше всего он напоминал картинку из детской книжки. У него была такая же круглая спина, огромные весёлые глаза и широченная, чуть ли не в половину похожего на громадную каплю туловища, дружелюбная улыбка. Заметив корабль, кит приветственно помахал плавником (Пётр не поверил собственным глазам, но что было, то было), а потом перевернулся на спину и трижды ударил по воде огромным хвостом, подняв в воздух целые тучи брызг. Несмотря на одолевавшие его грустные размышления, Пётр засмеялся при виде этого весёлого представления и помахал киту рукой. Но капитан Раймонд, который стоял рядом с ним на мостике и смотрел на кита в большую подзорную трубу, почему-то не развеселился, а, напротив, помрачнел и впал в задумчивость.

Потом огненный шар солнца коснулся воды, и наступили быстротечные южные сумерки. На мачтах «Каракатицы» вспыхнули яркие жемчужно-розовые огни; медный корабельный колокол сам собой прозвенел, отбивая склянки. Судовой кок подал ужин, состоявший из жареной рыбы, приправленной какими-то пряными водорослями, зеленоватого хлеба, отдающего морской капустой, и крепко заваренного настоя каких-то неизвестных Петру трав, заменявших, по всей видимости, чай. Уплетая рыбу и запивая её чаем, Пётр поглядывал на капитана. Старый морской волк вяло ковырялся в своей тарелке и молчал, время от времени поднимая взгляд к горизонту. Он явно чего-то ждал, и вскоре Пётр понял, чего именно.

Когда с ужином было покончено и грязная посуда своим ходом отправилась на камбуз мыться, на горизонте показалась полоска тумана. К этому времени уже почти стемнело, и белёсая пелена была отлично видна на тёмно-синем фоне вечернего неба.

Капитан Раймонд помянул морского дьявола, встал с бочонка, на котором до этого сидел, долго что-то бормотал, недовольно шевеля бородой, и, наконец, сердито продекламировал:

Острые рифы скрывает туман,

Серого цвета серей.

Чтобы на дно не пойти, капитан,

Лечь полагается в дрейф.

«Каракатица» замедлила ход и, наконец, совершенно остановилась. Поднятые паруса повисли, как тряпки, крупные незнакомые звёзды ярко сияли в окончательно потемневшем небе, споря с горевшими на мачтах корабля фонарями. Почти вся команда «Каракатицы» собралась на носу, с тревогой наблюдая за тем, как с востока на судно надвигается белёсая стена густого тумана. Пётр остановил капитана, который, громко стуча башмаками, расхаживал взад-вперёд по мостику, и спросил:

— Что случилось, капитан? Чем все так озабочены? Неужели вы боитесь обыкновенного тумана?

— Это не обыкновенный туман, — мрачно пыхтя трубкой, ответил капитан. — Тебе ещё многое предстоит узнать, паренёк, прежде чем ты с полным правом сможешь называться хотя бы юнгой. М-да… И вот ещё что, чужестранец. Если… — он странно замялся, теребя разлохмаченную бороду, — в общем, если что, ты лучше помалкивай. Говорить буду я, понятно? Притворись немым… Хотя о чём это я? Немому на корабле делать нечего, от него же никакого проку… Короче, молчи и не отвечай ни на какие вопросы, кто бы их тебе ни задавал. Ты хорошо меня понял?

— В общем, да, — неуверенно сказал Пётр, который, по правде говоря, не понял ровным счётом ничего.

— На флоте принято отвечать: «Слушаюсь, капитан», — проворчал капитан Раймонд и, не дожидаясь ответа, повернулся к Свистку. — А тебе, свистулька, я очень советую спрятаться подальше и не высовывать наружу свой любопытный нос, пока всё не кончится. Притворись, что тебя нет.

— Ещё чего, — заартачился строптивый Свисток. — С какой это радости? Я…

— Ты отправишься прямиком на дно, если не сделаешь, как я сказал, — предупредил его капитан. — Учти, мне не до шуток. Если ты хоть чуточку предан своему другу…

— Ну, если вы так ставите вопрос… — протянул Свисток. — Что ж, это меняет дело. Но учтите, хоть меня и не видно, я начеку.

С этими словами он свернулся улиткой, спрятал лапки, зажмурился и бесшумно соскользнул в своё укрытие — то есть в карман Петровых брюк.

— Между прочим, — послышался оттуда его приглушённый голос, — здесь намечается дырка. Я могу потеряться!

Пётр не ответил. Он во все глаза смотрел на капитана, озадаченный его загадочным поведением, но капитан уже перестал обращать на него внимание. Он снова стоял у перил мостика, вглядываясь в наползающий туман. Потом он будто спохватился, обернулся к Петру и сказал:

— Тебе лучше спуститься вниз и смешаться с командой, паренёк. И постарайся сделать что-нибудь со своей одеждой. Ты слишком бросаешься в глаза.

«Кому?» — хотел спросить Пётр, но промолчал: капитан явно не был расположен к долгим объяснениям.

Он спустился с мостика и первым делом занялся своей одеждой. Он не знал, что имел в виду капитан, советуя ему не выделяться из команды, но сделал всё, что мог. Для начала Пётр разулся и спрятал кроссовки вместе с носками под бухтой просмоленного каната. Затем он закатал брюки до колен, снял рубашку и обвязал её вокруг головы на манер платков, которые, как он заметил, заменяли половине команды головные уборы. Закончив с этим, он посмотрел на капитана и поймал на себе его одобрительный взгляд. Осторожно ступая босыми ногами по тёплой дощатой палубе, Пётр прошёл на нос. Кто-то подвинулся, давая ему место у фальшборта, и он стал Еместе со всеми смотреть, как надвигается туман.

Честно говоря, смотреть было не на что. Уже совсем стемнело, и носовой фонарь освещал только небольшое пространство перед бушпритом «Каракатицы». Розовый свет фонаря отражался в чёрной воде, и было видно, как на него сплываются рыбы, глупо тараща из-под воды круглые бессмысленные глаза. За продвижением тумана можно было следить только по звёздам, которые одна за другой гасли, проглоченные невидимой серой пеленой. Стоять у фальшборта и смотреть в темноту было скучно да вдобавок ещё и тесно, и Пётр давно ушёл бы, если бы не приказ капитана, велевшего ему находиться в гуще команды. Оглянувшись, он увидел горевший на мостике фонарь — не колдовской, а обычный, масляный — и капитана Раймонда, который беспокойно расхаживал по мостику из конца в конец, время от времени с тревогой вглядываясь в ночную тьму. Собравшиеся на баке матросы молчали. Все они явно ждали чего-то плохого. Чего именно, Пётр не знал, а спрашивать было неловко.

Потом в круг света, отбрасываемый носовым фонарём, бесшумно вползли первые пряди тумана. Косматые, белёсые, они жутковато шевелились над самой поверхностью воды, как щупальца какого-то призрачного морского чудовища. На носу кто-то громко вздохнул и сказал:

— Всё-таки не пронесло.

— Не пронесло, — уныло согласился другой голос.

— Тише вы, балаболки, — угрюмо произнёс бородатый боцман в кожаной безрукавке на голое тело. — Хотите, чтобы, вас услышали?

Разговоры умолкли, и люди начали понуро разбредаться по палубе, потеряв всякий интерес к происходящему. Между тем туман придвинулся вплотную, навис над «Каракатицей» плотной белёсой стеной и вскоре проглотил корабль целиком — от носа до кормы и от ватерлинии до клотика. Розоватый свет фонарей едва пробивался сквозь этот серый кисель; вытянув перед собой руку, Пётр не смог разглядеть собственные пальцы. Туман был сырой и холодный, и голый до пояса Пётр начал мёрзнуть. Заметив это, кто-то из матросов набросил ему на плечи свою брезентовую куртку. Куртка была твёрдая, как жесть, и пахла смолой и рыбой. Пётр благодарно кивнул. Ему сразу стало теплее.

Потянулись тоскливые, ничем не заполненные минуты. Все по-прежнему чего-то ждали. Петру было тяжелее всех, потому что он не знал, чего ждёт. Кроме того, поведение капитана, которое при свете звёзд показалось ему просто загадочным, теперь, в тумане, стало выглядеть попросту пугающим. Похоже, Свисток придерживался того же мнения, потому что не подавал никаких признаков жизни, как будто его и впрямь здесь не было.

Потом в серой туманной мгле возник странный рокочущий звук, показавшийся Петру удивительно знакомым. Капитан Раймонд на мостике вполголоса помянул чёрта; со стороны камбуза донёсся протяжный тоскливый вздох толстого кока. Звук приблизился, стал громче, и вскоре в тумане загорелся красный фонарь. Он трижды вспыхнул и погас; капитан отдал команду, бородатый боцман с огромной неохотой пробормотал заклинание, и на грот-мачте «Каракатицы» потух розовый фонарь, а на его месте разгорелся ярко-зелёный.

Тогда странный металлический рокот в тумане стих, и снова стал слышен негромкий плеск волн. Пётр заметил, что туман уходит, рваным серым одеялом сползая от носа к корме. Наконец палуба полностью очистилась от косматых сырых прядей, и в то же мгновение впереди вспыхнул ослепительно яркий свет. На палубе «Каракатицы» стало светлее, чем днём. Каждый гвоздь в обшивке, каждая деталь такелажа были видны до мельчайших подробностей, как сквозь увеличительное стекло. Слепящее световое пятно медленно приближалось; на него было больно смотреть, и Пётр поневоле отвернулся.

— Постройте команду, капитан, — раздался в тишине громкий, как из мощного репродуктора, голос.

Голос был какой-то металлический, совершенно лишённый интонации и даже слегка дребезжащий, как будто говорили в дырявое жестяное ведро. От него закладывало уши и почему-то хотелось сжаться в комочек и сделаться незаметным. Свисток в кармане у Петра при звуках этого голоса беспокойно шевельнулся и опять затих, затаился.

— Да уж не без этого, — проворчал капитан. — Команде построиться на деке! — зычно приказал он и стал спускаться с мостика, тяжело топая своими грубыми башмаками. Лицо у него было хмурое и даже злое, но, как только капитан очутился на палубе и повернулся лицом в ту сторону, откуда доносился металлический голос, на нём расцвела льстивая улыбка.

Команда живо выстроилась на квартердеке лицом к левому борту. Петру, как самому низкорослому, досталось место на левом фланге, в самом конце шеренги, и он подумал, что, стоя здесь, вряд ли сумеет затеряться среди других матросов. Источник нестерпимо яркого света приблизился вплотную, скользнул в сторону, и Пётр успел разглядеть низкий тёмный силуэт другого корабля, прежде чем тот с глухим стуком коснулся борта «Каракатицы». На единственной короткой мачте неизвестного судна горел мощный фонарь, который вернее было бы назвать прожектором. Теперь его луч был направлен вдоль борта «Каракатицы», упираясь в плотную стену тумана, неподвижно стоявшую в десятке метров за её кормой.

Теперь, когда корабли стояли борт о борт, Петру была видна только эта мачта — совсем короткая, заметно скошенная назад и совершенно лишённая такелажа. Ни рей, ни парусов не было на этом сером наклонном шесте, а был только фонарь в цилиндрическом жес-I тяном корпусе да ещё какая-то плоская металлическая тарелка на самом верху. Всё это выглядело очень знакомо, но Пётр решил, что скорее всего ошибается: того, что ему почудилось, здесь, на Островах, просто не могло быть.

Внизу глухо залязгало, заскрежетало железо. Над бортом «Каракатицы» появился конец металлической лестницы, оснащённый двумя крюками. Крюки со стуком вцепились в белый фальшборт, как когти какого-то хищника, и тот тяжело заскрипел, когда кто-то, до поры невидимый, стал подниматься по лестнице.

Этот кто-то оказался двухметровым гигантом, с головы до ног закованным в чёрную стальную броню. Броня маслянисто поблёскивала в свете фонарей, и Пётр заметил, что на ней дрожат мелкие капельки осевшего тумана. Гигант тяжело ступил на палубу, и та застонала под его тяжестью. Вслед за первым гигантом через фальшборт перебрался второй, за вторым — третий.

Они были одного роста, и доспехи их тоже выглядели совершенно одинаковыми. Только у того, кто первым поднялся на борт, на чёрном стальном наплечнике ярко поблёскивали две латунные полоски, здорово похожие на сержантские лычки. Двое других держали в руках длинные металлические трубки, и Пётр с удивлением разглядел торчавшие сбоку этих трубок плоские чёрные штуковины, напоминавшие обоймы. Такая же трубка, только немного покороче, была намертво прикреплена к левому предплечью «сержанта», как мысленно окрестил верзилу с нашивками Пётр.

Забрала чёрных конических шлемов были опущены, и Пётр невольно вздрогнул, разглядев тлеющие в их чёрных прорезях красноватые огоньки глаз. Если внутри воронёных доспехов скрывались люди, то это были, судя по всему, очень странные и неприятные типы. Да и поведение капитана Раймонда красноречиво свидетельствовало о том же: грубоватый капитан был сама предупредительность и буквально расстилался перед закованными в железо гостями.

— Кх-уда следуете? — не утруждая себя приветствием, кашляющим металлическим голосом спросил «сержант».

На капитана он при этом не смотрел. Недобрые огоньки, горевшие в прорезях шлема, неторопливо обшаривали замершую по стойке «смирно» шеренгу матросов. Двое других молча стояли у него за спиной, держа свои страшные трубки наперевес.

— На Тубангу, господин Старший Морской Гвардеец, — торопливо ответил капитан, сгибаясь в угодливом поклоне.

— Гх-руз? — по-прежнему не глядя на него, прокашлял господин Старший Морской Гвардеец.

— Китовые кожи и сельскохозяйственные орудия, господин Старший Морской Гвардеец, — отрапортовал капитан, сопроводив свои слова новым поклоном.

— Пх-редъявите судовую роль.

Капитан был готов к этому требованию. Свёрнутый в трубку список экипажа уже торчал из-за левого отворота его расшитого потускневшим серебром жилета. Теперь капитан с готовностью выхватил его оттуда и протянул чёрному латнику. Гвардеец небрежно принял у него свиток, развернул мятый, засаленный пергамент и бросил на список всего один мимолётный взгляд.

— Здесь значится двадцать чх-еловек, — проскрежетал он, — а в строю дх-вадцать один. Кх-то лишний?

Спрашивая про лишнего, он немного приподнял левую руку, а вместе с ней приподнялся и ствол прикреплённой к предплечью зловещей трубки. Похоже, господин Старший Морской Гвардеец привык обходиться без лишних церемоний. У Петра похолодело в животе и ослабели колени, а Свисток у него в кармане дёрнулся, как от удара током.

— Не лишний, — торопливо заговорил капитан, — совсем не лишний, господин Старший Морской Гвардеец! Это юнга. Я взял его на борт неделю назад, на Сератонге. Видите ли, господин Старший Морской Гвардеец, у меня там живёт троюродный брат, и этот мальчишка — его сын. Брат очень просил приставить мальца к морскому ремеслу, и я не мог отказать ему в этой просьбе. Всё-таки родственник…

— Пх-очему не внесли в судовую роль? — дребезжащим голосом перебил его гвардеец. — Это нарушение установленного пх-орядка.

— Виноват, господин Старший Морской Гвардеец, — кланяясь как заведённый, скороговоркой забормотал капитан, — как есть виноват! Не извольте гневаться, но мальчишка оказался сущим дураком, абсолютно неспособным к морскому ремеслу. Я думаю списать его на берег в первом же порту. Родство родством, но зачем мне на борту дармоед?

— Скх-ормите его рыбам, — посоветовал гвардеец и издал протяжный металлический скрежет, означавший, по всей видимости, смех. Капитан тоже угодливо захихикал, но гвардеец оборвал его, небрежным жестом ткнув ему в руки судовую роль. — Пх-редъя-вите дх-урака. Впх-рочем, я сам вижу.

Грохоча железом, он неторопливо двинулся вдоль шеренги. Доски палубы гнулись и скрипели у него под ногами, чёрные латы скрежетали, а недобрые красные огоньки, мерцавшие в прорезях конического шлема, казалось, разгорелись ярче, когда он остановился прямо напротив Петра.

— Кх-то такой? Гх-овори, я пх-риказываю! Пётр молчал, изо всех сил тараща глаза. Только это он сейчас и мог — молчать и глупо таращиться. Данные капитаном Раймондом инструкции оказались излишними: при всём своём желании Пётр не сумел бы издать ни единого звука, пока на него смотрели эти жуткие красные глаза.

— Действительно, дх-урак, — прокашлял наконец гвардеец и повернулся к Петру спиной. — Тем не менее вы обх-язаны внести его в судовую роль. Пх-отом, кх-огда решите, кх-ак с ним поступить, вычеркнете.

— Слушаюсь, господин Старший Морской Гвардеец, — забормотал капитан, кланяясь и приседая. — Будет сделано, господин Старший Морской Гвардеец!

Скрипя досками и громыхая доспехами, гвардеец двинулся обратно. Облегчение, которое испытал при этом Пётр, было так велико, что он едва устоял на ногах. Казалось бы, ничего особенно страшного с ним не произошло, но от черного латника веяло таким равнодушным злом, что внутри у Петра всё смёрзлось в крошечный ледяной комок.

Неожиданно гвардеец остановился и принялся с отчётливым скрежетом вертеть головой во все стороны, явно что-то высматривая. Похоже, капитану было отлично известно, что он ищет: бравый морской волк заметно приуныл, перестал льстиво улыбаться и даже как будто слегка уменьшился в размерах.

— Пх-озвольте, — прогромыхал гвардеец, и в его бесстрастном металлическом голосе Петру послышалось что-то вроде удивления. — А кх-де Всх-евидящее Око?

Капитан совсем сник. Похоже, это был именно тот вопрос, который он более всего опасался услышать.

— Прошу меня простить, господин Старший Морской Гвардеец, — разведя руками, сокрушённо сказал он. — На траверзе Белых Близнецов мы попали в дьявольский шторм. Клянусь, я не знаю, как это вышло, но Всевидящее Око сорвало с мачты, и оно упало в море. Мы пытались его выловить, но оно камнем ушло на дно. Я очень сожалею, господин Старший Морской Гвардеец.

— Ты будешь сожалеть ещё сильнее, кх-огда тебя вышвырнут из гх-ильдии, а твою пх-осудину сожгут на рейде! — отбросив напускную вежливость, загрохотал гвардеец.

Капитан вдруг гордо выпрямился и скрестил на груди толстые волосатые руки.

— Такие вопросы может решать только Совет гильдии, — заявил он, воинственно задрав клочковатую седую бороду.

— Вашу гх-ильдию давно пх-ора разогнать! — рявкнул гвардеец. — Р-р-распусти-лись, мх-ерзавцы!

Боевой пыл капитана угас так же внезапно, как и вспыхнул. Толстяк опустил руки по швам и снова согнулся в поклоне.

— Как вам будет угодно, господин Старший Морской Гвардеец, — покладисто согласился он.

— Кх-ак будет угодно Кх-оролеве, — остывая, поправил гвардеец.

— Да здравствует Её Величество, — сказал капитан.

— Да здравствует Королева! — в двадцать глоток рявкнула команда, заставив Петра испуганно подскочить на месте.

— На Тх-убанге пх-олучите новое Всевидящее Око, — проскрежетал гвардеец. — Закрепите его кх-ак следует. Вы взяты на учёт, кх-апитан. В следующий раз за малейшее нарушение пх-орядка я пх-росто пущу вас ко дну вместе с вашей пх-осудиной.

— Будет исполнено, господин Старший Морской Гвардеец, — с очередным поклоном пообещал капитан Раймонд. — Не извольте беспокоиться.

— Я никогда не беспокоюсь, — заявил чёрный латник, и это было похоже на правду. — Сами бх-еспокойтесь.

— Так точно, господин Старший Морской Гвардеец.

Всё было сказано, но гвардеец почему-то медлил, как будто чего-то ждал. Капитан вдруг засуетился, хлопнул себя по лбу, по локоть запустил руку в карман своих коротких кожаных штанов, вынул оттуда тяжело звякнувший кошелёк и опустил его в протянутую железную ладонь. Гвардеец не шевельнулся. Капитан посмотрел на него, вздохнул, крякнул, полез в другой карман и положил рядом с первым кошельком второй, побольше и потяжелее.

— Пх-риятного пх-утешествия, — с явной издёвкой пожелал гвардеец.

Он повесил оба кошелька на специальный крючок у пояса. Пётр заметил, что крючок отполирован до блеска — очевидно, гвардеец частенько вешал на него самые различные кошельки и мешочки со звонкой монетой. Кивнув своим молчаливым подчинённым, чёрный громила стал спускаться по трапу, громко лязгая железными подошвами по железным ступенькам. Пётр мысленно пожелал ему свалиться в воду, но тот, конечно, никуда не свалился — через несколько секунд стало слышно, как он с грохотом и лязгом спрыгнул на палубу своего судна.

Двое других гвардейцев всё так же молча последовали за своим командиром.

— Разойдись, — негромко скомандовал капитан Раймонд, растирая натруженную поклонами поясницу. — Приказываю всем выпить по кружке рому! Всем, кроме юнги, черт бы его побрал, — поправился он и вынул из кармана неразлучную трубку.

Внизу, у самой воды, раздался глухой металлический рёв. Покинув разбредающийся строй, Пётр подбежал к самому борту и перевесился через него. Он понимал, что это опасно, но знал, что не успокоится, пока не увидит судно гвардейцев.

И он его увидел.

Оно было низкое, широкое и уродливое, целиком склёпанное из ржавого железа со следами серо-зелёной краски. Зализанная, как башня танка, палубная надстройка слепо таращилась в туманную мглу узкими амбразурами, прорезанными в толстой броне, единственная мачта была заметно наклонена назад, а на плоской железной палубе неправдоподобно ровными рядами стояли чёрные фигуры гвардейцев. Они застыли в совершенно одинаковых позах, неподвижные, как манекены, и держали наперевес свои длинные стреляющие трубки.

Утробный рёв перешёл в мерный рокот, вода за кормой стального корабля вскипела, и над ней знакомо потянулся сизый дымок. Металлическая посудина легко отчалила от борта «Каракатицы» и пошла, вспенивая чёрную воду, прямо на стену тумана. Пётр широко распахнул глаза, увидев, что туман, до этого неподвижно стоявший на месте, начал пятиться перед кораблём гвардейцев с такой же скоростью, с какой тот удалялся от «Каракатицы». А следом за ржавой посудиной, держась от неё на одном и том же расстоянии, шла вторая стена тумана. Вот она наползла на «Каракатицу», разом приглушив звуки и заставив померкнуть огни фонарей, и вскоре судно капитана Раймонда опять погрузилось в мутный серый кисель.

— Дьявольские солдаты, — послышался над ухом у Петра усталый голос капитана. — Дьявольские корабли… Слышал, как рычит демон, сидящий внутри этой ржавой жестянки? Видел дым, который валит у него из ноздрей? Он воняет пеклом — вот что я тебе скажу.

— Это не демон, — осторожно возразил Пётр.

— Демон, демон, — сказал капитан. — Кто же, если не демон? Где это видано, чтобы железо плавало по воде? И этот туман… Они всегда приходят в тумане. Они возят его с собой, понял? Каждая такая посудина окружена кольцом тумана, и туман этот движется вместе с ней, не обгоняя и не отставая.

Пётр не стал спорить. У него было слишком много вопросов к капитану, чтобы тратить время, знакомя его с азами современного кораблестроения.

— А кто они такие? — спросил Пётр.

— Морская гвардия Её Величества Королевы-Невидимки, — с непонятной горечью сообщил капитан. — Это всё, что о них известно. Никто не знает, откуда они приходят и куда уходят со своей добычей. Они следят за порядком на Островах — вернее, делают вид, что следят за порядком, а на самом деле только и ищут, к чему бы придраться, чтобы получить свою мзду. Хотя я никак не возьму в толк, зачем этим железным болванам золото! Известно также, что с ними шутки плохи и что они никогда не бросают слов на ветер, обещая кого-нибудь утопить. Так что придётся мне на Тубанге приколачивать к мачте новое Всевидящее Око…

— А что такое Всевидящее Око? — спросил Пётр.

— Всевидящее Око — это всевидящее око, — объяснил капитан. — Это глаз самой Королевы. Насколько я понимаю, это обыкновенный магический кристалл, но выглядит он как настоящий глаз — правда, большой, размером с хороший арбуз. Они повсюду, эти глаза. Днём и ночью Королева наблюдает за нами, заботится о нас… — Он длинно сплюнул через борт. Пётр не видел этого из-за темноты и тумана, но звук смачного плевка ни с чем невозможно было спутать. Этот звук сказал Петру едва ли не больше, чем вся предыдущая речь капитана. — Забота Королевы-Невидимки о своих подданных так велика и горяча, что того, кто пытается от неё уклониться, действительно могут утопить. И поделом, — добавил капитан, немного подумав.

— А зачем вы сказали гвардейцам, что я ваш родственник? Ведь вы же, наверное, здорово рисковали, говоря неправду. Мне показалось, что эти железные болваны шутить не любят.

— Потому-то я и врал, — просто сказал капитан. — Видишь ли, Королеве-Невидимке почему-то очень не нравятся пришельцы с той стороны. Ведь недаром она поселила на Острове Ворот последнего в наших краях дракона-воина! Надо сказать, парень, тебе крупно повезло, что наше Всевидящее Око утонуло во время шторма.

— А оно на самом деле утонуло во время шторма? — после недолгих колебаний отважился спросить Пётр.

— Ну-у, как тебе сказать, — замялся капитан. — В общем, оно и впрямь утонуло.

— Поня-а-атно, — протянул Пётр.

— Ну а раз ты такой сообразительный, — сказал капитан, — то должен понимать, что есть вещи, о которых лучше помалкивать. Отправляйся-ка ты в кубрик. Утро вечера мудренее.

Он постучал трубкой о фальшборт, вытряхивая из неё горячий пепел, и повернулся, чтобы уйти. Пётр остановил его, поймав за рукав.

— Спасибо, капитан Раймонд, — сказал он. — Не понимаю, зачем вы со мной возитесь. Ведь я же вам совсем-совсем не нравлюсь!

Капитан крякнул и шумно почесал бороду.

— Во-первых, это неважно, — сказал он. — А во-вторых… Во-вторых, я ещё не составил о тебе определённого мнения. Отправляйся в кубрик, юнга, и ложись спать. Это приказ!

— Спокойной ночи, — сказал Пётр и побрёл в кубрик.

Пожилой матрос по имени Сван помог ему найти свободный гамак. Пётр улёгся, укрывшись брезентовой матросской курткой, и неожиданно для себя самого провалился в глубокий сон. Во сне он опять увидел дядю Иллариона. Дядя ничего ему не сказал, но подмигнул с самым заговорщицким видом, из чего следовало, что в целом он одобряет действия Петра. Его взгляд словно говорил: «Так держать, юнга!» И Пётр мысленно ответил ему: «Есть так держать!»

В то самое время, когда Пётр карабкался в подвешенный к потолку кубрика верёвочный гамак, туман ушёл, следуя за железным кораблём гвардейцев. Ночное небо очистилось, и в нём засияли мохнатые, как астры, южные звёзды. Вахтенный нараспев произнёс заклинание, и «Каракатица», неслышно тронувшись с места, тихо пошла вперёд, призрачно белея во тьме поднятыми парусами и оставляя позади себя слабо мерцающий пенный след.

ГЛАВА 9

Бездельник на палубе. Мне жаль, что я не чайка. Трёхсотлетняя склочница. Палуба — это святое. Надвигается шторм. У него в каюте персональный акваланг! Порченый корабль. На мостике юнга! Ад и дьяволы. Те, чьё появление было предсказано

На кораблях, бороздящих безбрежные океанские просторы, не существует общего для всех распорядка дня. В то время как часть команды стоит на вахте, другая часть отдыхает после тяжкого морского труда. Поэтому никто не бегает по кораблю, вопя во всё горло: «Подъем!» Не звонят будильники, не бьют колокола, никто не стаскивает с вас одеяло, не поливает вас холодной водой из чайника и не опрокидывает ваш гамак, вываливая вас, сонного, на палубу вместе с постелью. На кораблях, бороздящих океанскую ширь, такого не водится. Усталый вахтенный проходит по спящему кубрику, трогая за плечо тех, кому пришло время заступать на вахту, и привыкшие к размеренному чередованию сна и бодрствования матросы молча встают и начинают торопливо одеваться, спеша сменить усталых товарищей, много часов подряд сочинявших стихотворные заклинания. В свободное время матросы на Островах молчаливы: им приходится слишком много говорить на работе.

Поэтому, если вы по какой-то причине не включены в состав ни одной из сменных вахт, ваш сон никто не потревожит, пока вам самому не наскучит это приятное занятие. Пётр как раз и был таким человеком, не входившим ни в одну из вахт, и потому выспался так, как не высыпался уже давненько. Проснувшись, он даже подумал, что теперь не сможет заснуть в течение, по крайней мере недели, а то и двух.

В окошко с частым переплётом, прорезанное в потолке матросского кубрика, светило яркое полуденное солнце. Половина гамаков пустовала, в других спали усталые ночные вахтенные. В углу кубрика кто-то молча штопал выбеленную морской солью полотняную рубаху; ещё один матрос, вытянув шею, скоблил густо намыленный подбородок остро отточенным кортиком. Поймав на себе взгляд Петра, он дружески подмигнул, но ничего не сказал — наверное, не хотел будить спящих.

Пётр выбрался из гамака и сладко потянулся. Матрос, который вечером одолжил ему свою куртку, спал в соседнем гамаке.

Пётр осторожно пристроил куртку рядом с ним, взял из своего гамака мятую рубашку и двинулся к трапу, который вёл на палубу.

Капитана он нашёл на мостике. Старый морской волк, подбоченясь, стоял у перил, а на перилах, прямо напротив него, сидела крупная морская чайка. Заметив Петра, чайка разинула длинный жёлтый клюв с острым крючком на конце и пронзительно крикнула. Капитан обернулся и приветственно дотронулся до своей шляпы.

— Здоров же ты спать, чужеземец, — сказал он. — Познакомься с Маргаритой. Да не забудь поблагодарить, невежа! Ведь это она принесла весть о твоём появлении на Острове Скелета.

— Ио моём тоже, — заметил Свисток, вскарабкиваясь Петру на плечо. Он широко зевнул и потянулся, весело блестя на солнце своим медным брюшком. — Кстати, пусть эта пингвиниха посмотрит на меня повнимательнее и убедится, что я вовсе не похож на червяка.

Чайка презрительно каркнула и демонстративно клюнула перила мостика, как делают вороны, склёвывая дождевых червей. Свисток поёжился и на всякий случай сменил позицию, укрывшись за шеей Петра.

— Вот и верно говорят: птичьи мозги, — пробормотал он, забираясь под воротник Петровой рубашки.

— Здравствуйте, Маргарита, — вежливо поздоровался Пётр и даже склонил голову, как будто приглашал чайку на танец. — Мне очень приятно с вами познакомиться. Разрешите от всей души поблагодарить вас за оказанную мне услугу, — он немного подумал и добавил: — Я ваш должник. Можете располагать мной в любое время.

Чайка заинтересованно смотрела на него круглым жёлтым глазом. В её облике было что-то непривычное, странное. Да, она была чересчур велика для обычной морской чайки, но дело было не в этом: Пётр видывал птиц и покрупнее. Наконец Пётр понял, в чём дело: в круглом птичьем глазу светился живой и пытливый интерес. У Маргариты даже было выражение лица, если можно так выразиться, говоря о птице. Словом, эта чайка явно была разумна, и Пётр перестал удивляться тому, что в здешних краях чайки могут сами, по собственной инициативе, передавать какие-то сообщения. Скорее всего это была та самая чайка, что сделала круг над головой Петра, когда он направлялся к Зеркальной ложбине. Это делало их почти что старыми знакомыми, и Пётр дружески улыбнулся чайке. Чайки не умеют улыбаться, но Пётр был готов спорить на что угодно, что Маргарита улыбнулась ему в ответ.

Потом она отвернулась от Петра и коротко крикнула, адресуясь к капитану. Капитан ухмыльнулся и сказал:

— Она говорит, что ты недурно воспитан для своих лет.

Чайка снова крикнула — как показалось Петру, сердито.

— Ну, извини. Я просто не хотел смущать мальчугана, — сказал ей капитан и обернулся к Петру: — Видишь ли, Маргарита настаивает на более точном переводе. Так вот, она сказала, что впервые в жизни жалеет о том, что она не человек. Сказала, что ей было бы приятно с тобой… ну, словом, подружиться.

Пётр почувствовал, что краснеет. Однако стоять столбом и пламенеть, как маков цвет, было глупо и неприлично. Он посмотрел прямо в круглый птичий глаз и сказал, твёрдо выговаривая слова:

— В таком случае мне искренне жаль, что я не чайка.

Маргарита разразилась весёлыми воплями и так энергично забила крыльями, что едва не свалилась со своего насеста. Капитан расхохотался.

— А ты востёр, юнга! — воскликнул он. — Маргарита от тебя в восторге. Она говорит, что на Островах нет ничего невозможного. Будь осторожен, — добавил он от себя. — Маргарита — дама практичная. Смотри, как бы тебе не пришлось до конца дней таскать в её гнездо рыбу, выкармливая птенцов.

Чайка Маргарита возмущённо каркнула и попыталась клюнуть его в руку, но капитан с неожиданной при его комплекции ловкостью увернулся.

— Женщины, — вздохнул он. — Повсюду они одинаковы… Хорошо, что ты не дра-кониха, — сообщил он чайке.

Та отпустила какое-то пренебрежительное замечание, уронила на чистую палубу чёрнобелый комочек, взмахнула широкими, как у орла, крыльями, сорвалась с перил мостика и улетела.

— Скандалистка, — проворчал капитан Раймонд, разглядывая чёрно-белый катышек. — Знает, как плюнуть в душу моряку. Палуба — это святое!

— Весёлая птица, — заметил Пётр. Он всё ещё был немного смущён.

— Да уж куда веселее. — Капитан неожиданно помрачнел. — Мне жаль, парень, но Маргарита прилетала не только для того, чтобы познакомиться с тобой и запачкать мою палубу. Она принесла дурные вести. Похоже, Королева-Невидимка всерьёз интересуется твоей персоной. Железные лохани морской гвардии рыщут повсюду, разыскивая чужеземца, и ещё раз обмануть этих чёрных дьяволов нам вряд ли удастся. К тому же с норд-оста надвигается шторм. По словам Маргариты, такой жуткой бури она ещё не видела. Скажу тебе как на духу, юнга: за свои триста лет Маргарита повидала многое, и, если она говорит, что буря сильна, значит, на нас движется настоящий ад!

— Триста лет? — переспросил Пётр. Он был ошарашен.

— Салага! — сказал капитан. — Именно триста, и ни днём меньше! Я не зря предупреждал тебя об осторожности. Эта морская бестия в два счёта окрутит кого угодно!

— М-да, — расстроенно сказал Пётр. Он уже успел сочинить сказку, в которой вместо Царевны-Лебеди фигурировала Царевна-Чайка, и теперь болезненно переживал крушение иллюзий. — Так что вы говорили о шторме?

— О шторме нечего говорить, — ответил капитан. — К нему надо готовиться! Да вот и он, лёгок на помине.

И он указал на едва заметное облачко, темневшее на далёком горизонте. Оно напоминало капельку фиолетовых чернил, упавшую в ванну с водой и наполовину в ней растворившуюся. Увы, в отличие от капельки, тёмное облачко не только не растворялось в небесной синеве, но и, напротив, прямо на глазах становилось темнее и больше. Петру не приходилось видеть, как приближается шторм, но даже он сразу понял, что капитан прав: на них с огромной скоростью нёсся шквал.

— Шквал с норд-оста! — закричал вперёдсмотрящий из своего гнезда на верхушке мачты. — Идёт прямо на нас!

— Сам вижу, — буркнул капитан, поднял помятый медный рупор и железным голосом прокричал на весь корабль: — Есть шквал с норд-оста! Свистать всех наверх! По местам, ленивые тюлени, если хотите когда-нибудь вернуться в порт!

Потом он опустил рупор, бросил взгляд на какой-то прибор, вмонтированный в колонку красного дерева рядом с корабельным компасом, и удручённо сгрёб бороду в кулак. Его лицо, до сих пор бывшее просто озабоченным, вдруг сделалось тёмным и угрюмым, как у человека, только что получившего какое-то воистину страшное известие.

— Что случилось, капитан? — спросил Пётр.

— Дело плохо, юнга, — после долгого молчания ответил тот. — Мне жаль тебя огорчать, но ты должен знать, что нас ожидает. Понимаю, ты ещё слишком молод, чтобы выслушивать такие известия, но боюсь, повзрослеть тебе уже не удастся. У тебя просто не будет на это времени, парень. Через десять минут шквал будет здесь, а ещё через минуту все мы окажемся на дне. Теперь ты всё знаешь и можешь умереть как мужчина — мужчина, которым ты мог бы стать, но уже не станешь. Поверь, мне очень жаль, что всё так вышло.

У Петра немного похолодело внутри, но на протяжении последних суток это случалось с ним так часто, что он уже начал понемногу привыкать. К тому же для человека, готовящегося умереть, капитан выражался чересчур цветисто. Наверное, сказывалась привычка всё время говорить стихами и неисправимый романтизм, свойственный всем настоящим мореходам. Словом, если бы капитан Раймонд сказал просто: «Мы пропали», Пётр, наверное, испугался бы сильнее. Сейчас он тоже испугался, но вместе со страхом испытал что-то вроде раздражения: капитан произнёс целую речь, но при этом ухитрился так и не объяснить, в чём дело.

— В чём дело, капитан Раймонд? — повторил он. — Неужели вы никогда не попадали в шторм? Вам ли, потомственному моряку, бояться обыкновенного шквала?

— Все вы, чужеземцы, одинаковы, — горько сказал капитан. — Всё у вас обыкновенное — обыкновенный туман, обыкновенный шквал… Если бы шквал был обыкновенный, мой оракул предсказал бы его за сутки! А сейчас — полюбуйся на него!

И он сердито постучал пальцем по выпуклому стеклу прибора, на который минуту назад смотрел и который привёл его в столь мрачное расположение духа.

Пётр шагнул к прибору и взглянул. Корабельный оракул представлял собой что-то вроде старинного барометра. Ни цифр, обозначающих атмосферное давление, ни надписей на круглой шкале оракула не было. Их заменяли картинки — искусно выполненные изображения каких-то невиданных зверей, рыб, птиц, скалистых островов, грозовых туч, бородатых гномов и прочих диковин. Витая бронзовая стрелка с затейливым наконечником указывала на стилизованное изображение солнца. У солнца были толстые извилистые лучи, пухлые лоснящиеся щёчки, весело сощуренные глаза и широкая, почти как у вчерашнего синего кита, улыбка. Не нужно было кончать морскую академию, чтобы разгадать смысл этой незатейливой картинки: корабельный оракул предсказывал отличную погоду, попутный ветер, ясное небо и все мыслимые и немыслимые виды морской удачи. Между тем шквал, вопреки его предсказанию, стремительно приближался, и Пётр уже ощущал на своём разгорячённом лице первые, пока ещё совсем слабые, дуновения прохладного ветерка.

— Подумаешь, — сказал он, отворачиваясь от оракула. — Он просто испортился, вот и всё. Не понимаю, что вас так огорчило. Зачем вам предсказания, когда всё видно невооружённым глазом?

— Ты ничего не понимаешь, — сказал капитан и вдруг принялся набивать свою трубку, как будто ему было больше нечем заняться. — Корабельные оракулы не портятся и не ломаются. Они начинают давать неверные предсказания только в одном случае: если на них наслали порчу. А порченый оракул — это порченое судно. Это не простая буря, юнга, и нам остаётся только попрощаться с жизнью.

— Безобразие! — заверещал Свисток. — Немедленно сделайте что-нибудь!

— Я и делаю, — хладнокровно ответил капитан Раймонд. — Я набиваю свою трубку. А если ты не станешь мешать мне, глупая свистулька, я даже успею её с удовольствием выкурить. Королева-Невидимка сегодня милостива: она дала мне шанс перед смертью ещё разок выкурить трубочку доброго морского табаку!

— Это саботаж, — объявил Свисток. — Он сговорился с этой своей Королевой и просто хочет погубить нас. Уверен, у него в каюте припрятан персональный акваланг! Мы утонем, а он получит новый корабль и мешок золота!

— Молчи, безмозглая медная трубка! — рассвирепел капитан. — Вольные мореходы не признают золота! Это грязный металл, и мы возим его с собой только затем, чтобы давать взятки морским гвардейцам!

Свисток разинул рот, собираясь ответить, но Пётр заставил его промолчать, просто накрыв ладонью и сжав ладонь в кулак. Свисток пискнул и затих, а Пётр обратился к капитану.

— Извините моего друга за горячность, капитан, — сказал Пётр, — но кое в чём он прав. В нашем мире не принято сдаваться перед лицом опасности. У нас есть притча про лягушку, которая упала в кувшин со сметаной и должна была утонуть, но барахталась до последнего и в конце концов сбила из сметаны твёрдое масло.

— Ад и дьяволы! — взревел капитан. — Да как вы не поймёте, что это — не ваш мир! Я тоже знаю притчу про лягушку, но… — Он безнадёжно махнул рукой. — Спорить с вами, молокососами… Смотрите сами!

Он сосредоточился, подумал немного и громовым голосом продекламировал заклинание. Стихи были недурны, но взволнованный Пётр их не запомнил. Смысл заклинания сводился к тому, чтобы развернуть судно на сто восемьдесят градусов, кормой к приближающемуся шквалу. В этом был резон: позади расстилалась безбрежная океанская гладь, по которой шквал мог гнать «Каракатицу» хоть неделю, не причинив ей особенного ущерба. Капитан явно знал толк в морском деле, но, увы, его слова насчёт порченого корабля оказались чистой правдой.

Судно повиновалось заклинанию с огромной неохотой. Медленно и неуклюже, как груженная гравием баржа, оно повернулось на девяносто градусов и встало как вкопанное левым бортом к надвигающемуся шквалу. Его поднятые паруса бессильно хлопали вразнобой; отовсюду доносились отчаянные голоса матросов, читавших заклинания, па которые «Каракатица» совершенно не реагировала. Между тем зловещая фиолетовая туча расползлась уже на четверть неба. Она стремительно росла, приближаясь с каждым мгновением. Вода стала свинцовой и подёрнулась злой мелкой рябью с белыми барашками пены.

— Великолепно, — с горечью сказал капитан. — Нет, это действительно великолепно! Теперь первое же дуновение шквала опрокинет нашу посудину кверху килем, и все мы благополучно отправимся на корм рыбам. В самом деле, зачем мучиться? Вы правильно сделали, парни, что заставили меня подставить шквалу борт. Теперь всё кончится в считанные мгновения. Жаль только, что я так и не успел выкурить трубку.

Пётр настолько растерялся, что разжал кулак, и Свисток немедленно этим воспользовался.

— Мы погибли! — простонал он. — Всё кончено. Всё кончено! О! О-о-о!!! О, я несчастный!

Пётр закусил губу.

— Капитан, — сказал он, — а такелаж у вас настоящий?

— Самый настоящий, — безразлично откликнулся капитан. — А что толку? Никакой такелаж не выдержит того, что нас ожидает…

— Ещё один вопрос, — быстро и деловито сказал Пётр. — Вы говорили, что на Островах профессия моряка передаётся по наследству?

— Совершенно верно, — глядя на приближающийся шторм, откликнулся капитан. — Каждый из моих матросов может проследить свою родословную самое меньшее на две тысячи лет, и все мужчины в его роду — моряки. Послушай, юнга, к чему эти вопросы?

— Есть шанс, — так же быстро сказал Пётр. — И если вы на время уступите мне свои полномочия, я попытаюсь им воспользоваться.

— Хочешь напоследок побыть капитаном? — горько усмехнулся старый морской волк. — Да, ты действительно ещё совсем ребёнок… Что ж, попробуй. Не дело это, конечно, — уступать мостик сопляку, — но попробуй… В конце концов, на Островах всё возможно. Ты нас в это впутал, тебе и выпутывать. Попробуй. — Он снова поднёс к губам свой рупор и рявкнул: — Слушай мою команду! На мостике юнга! Его голос — мой голос, его рука — моя рука! Слушать юнгу!

Отголоски медного рёва ещё катились над палубой, блуждая среди поднятых парусов, а Пётр уже отобрал у капитана рупор и поднёс его к губам. Ноги у него вдруг сделались ватными, во рту пересохло, волосы на голове поднялись дыбом от волнения. Он понимал, что слишком много на себя берёт: ему приходилось ходить под парусом по спокойной глади подмосковного водохранилища, но тяжёлый трёхмачтовый фрегат — не детское пластиковое корыто с плоским дном и косым парусом чуть побольше носового платка, на каком привык плавать Пётр. Но другого выхода у него не было, разве что попросить у капитана напоследок разочек затянуться трубкой, чтобы узнать, что хорошего находят взрослые в курении.

Свисток, как всегда, подлил масла в огонь.

— Не боишься опозориться? — вкрадчиво спросил он.

— Подумаешь, — сказал Пётр. Ему вдруг стало легко и свободно. — Если даже и опозорюсь, об этом всё равно никто не узнает.

— Ты меня утешил, — саркастически заявил Свисток и полез прятаться в карман.

Пётр снова поднял рупор, откашлялся и сказал:

— Слушай мою команду! Убрать паруса! Гребцы, на вёсла! Развернуть судно носом к ветру! Левый борт — табань! Правый борт — вёсла на воду! Да не так! — закричал он, услышав знакомую разноголосицу заклинаний. — Руками! Руками работайте, лентяи!

Он опустил рупор. Всё было напрасно. Матросы старались изо всех сил, но работать руками они совершенно не умели. Они бестолково суетились на палубе, дёргая шкоты в безуспешных попытках убрать паруса, и бестолково махали вёслами. Вёсла то зарывались слишком глубоко, то едва задевали гребни волн, то скрещивались с * громким деревянным стуком, грозя перело-j миться пополам. Первый порыв настоящего ветра ударил в незащищённый борт, паруса захлопали с пушечным гулом, мачты затрещали, заскрипели, но выдержали. Корабль опасно накренился и медленно, нехотя выпрямился. Пётр посмотрел налево, на при-; ближающийся шквал, и понял, что убирать паруса уже поздно. Высокие злые волны ударяли в борт, как тараны, крепкое просмолённое дерево угрожающе трещало и скрипело, а ведь настоящий шторм ещё и не начинался!

— Руби мачты! — закричал Пётр в рупор. — Гребцы, навались!

Ветер дико завывал в вантах, паруса хлопали, мачты трещали и скрипели, но матросы услышали команду и попытались её выполнить. Они суетливо забегали по палубе, ища топоры; гребцы ещё усерднее и ещё бестолковее замахали вёслами. Одно весло вырвалось из уключины и закачалось на волнах, быстро удаляясь от корабля. Наблюдая за этой отчаянной суетой, Пётр едва не заплакал от бессилия. Он вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, который прямо с борта игрушечного кораблика, построенного на детской площадке рядом с песочницей, попал на капитанский мостик настоящего фрегата и теперь не знал, что делать с этой большой взрослой игрушкой.

Но то-то и оно, что он отлично знал, что надо делать! Будь команда «Каракатицы» укомплектована настоящими матросами или хотя бы мальчишками из яхт-клуба, а не этими трёхсотлетними колдунами, Пётр непременно спас бы и корабль, и экипаж. Всего-то и надо было, что срубить мачты, развернуть судно носом к ветру и удерживать его в таком положении, пока шторм не уляжется. Казалось бы, чего проще! Но эти люди не могли даже срубить мачту, не говоря уже о том, чтобы управиться с тяжёлыми корабельными вёслами. Одно слово, Вольные Мореходы!

Пётр понял, что напрасно надеялся на память далёких предков нынешних Вольных Мореходов. Да, древние островитяне явно умели пользоваться и парусами, и вёслами, иначе они бы их просто не придумали, но их далёкие потомки совершенно утратили это древнее искусство. Теперь оно считалось суеверием, бабушкиными сказками. Пётр надеялся, что память предков проснётся в матросах «Каракатицы», но она не проснулась. Или он просто не сумел её разбудить?..

Оставался только один, последний способ.

Пётр сунул руку в карман, и в этот миг шквал обрушился на «Каракатицу» всей своей мощью. Огромная волна захлестнула палубу, ветер завизжал, заревел, и грот-мачта, переломившись, как спичка, с ужасным треском рухнула в воду вместе со всеми парусами и такелажем. По дороге она снесла часть фальшборта; прочные просмолённые канаты лопались, как нитки, и их треск не был слышен за торжествующим рёвом бури. Судно накренилось, касаясь концами рей бурлящей чёрной воды; повисшая на уцелевших вантах грот-мачта не давала «Каракатице» выровняться. Петра сбило с ног и швырнуло на перила мостика так, что его глаза едва не выскочили из орбит. Это было ужасно больно, но главное, перила устояли, не проломились, иначе оглушённый Пётр неминуемо очутился бы в воде.

На погибающее судно обрушился ливень пополам с градом. Ветер был так силен, что тяжёлые градины размером с голубиное яйцо летели почти горизонтально, пробивая насквозь прочную ткань парусов, как выпущенная из пушки картечь. Огромные волны одна за другой перекатывались через палубу накренившейся, полузатонувшей «Каракатицы». Пётр нащупал в мокром кармане холодную медную загогулину и сжал её в кулаке. Обезумевший от ужаса Свисток сопротивлялся, цепляясь за мокрую материю колючими медными лапками, но Пётр был сильнее и всё-таки вытащил его наружу.

— Морские команды знаешь? — прокричал он.

Свисток приоткрыл один глаз.

— Мы уже утонули? — жалобно пропищал он.

— Морские команды! — снова крикнул Пётр, выплёвывая горько-солёную морскую воду. — На тебя вся надежда!

Свисток открыл второй глаз.

— Давно бы так! — пискнул он.

Его тонкий голосок не мог перекрыть рёв ужасной бури, но он пробивался сквозь грохот и треск, как пробивается тонкое сверло через толщу металла. Впрочем, вопреки обыкновению, Свисток не стал пускаться в долгие разговоры и пререкания: он шевельнулся у Петра в руке, вытянулся в прямую линию и снова свернулся улиткой, но немного не так, как свернул его когда-то Пётр. Теперь он не просто напоминал боцманскую дудку — он стал ею. Пётр поднёс дудку к губам и свистнул, вложив в этот свист все свои силы.

Он не пытался выдуть из дудки какой-то особенный сигнал, положившись на умение Свистка. И Свисток не подвёл: над гибнущим кораблём разнеслась пронзительная прерывистая трель, отлично различимая даже сквозь рёв и грохот бури.

И случилось чудо. Беспорядочная суета на палубе внезапно прекратилась. Матросы на мгновение замерли в странных позах, а затем снова забегали, но теперь эта беготня больше не напоминала бестолковое копошение муравьёв на развалинах родного муравейника. Каждый знал, что делать, и каждый делал, что мог. Застучали топоры, и через несколько мгновений поваленная мачта была сброшена с борта в кипящую штормовую воду. За ней с поистине волшебной скоростью последовали две другие. «Каракатица» сразу выпрямилась и заплясала на волнах, как пробка. Боцманская дудка в руках Петра продолжала пронзительно, резко свистеть, подавая команды, которые выполнялись с удивительной быстротой и чёткостью. Тяжёлые вёсла одновременно | погрузились в пенные буруны и слаженно заработали, разворачивая судно носом к ветру. Ещё одна водяная гора, втрое больше и страшнее предыдущей, нависла над кораблём, но он уже развернулся, подставив напору урагана острый нос, с которого свисали разлохмаченные обрывки верёвок. Волна подняла его, норовя опрокинуть, бушприт целиком зарылся в бурлящую воду; потом гребень волны сломался, обрушившись на палубу с неимоверным грохотом и плеском. Пётр увидел капитана, который из последних сил цеплялся за деревянную стойку корабельного оракула. Рулевой на корме геройски боролся с норовящим вырваться из рук рогатым штурвалом, удерживая судно на курсе, по палубе текли пенные струи и прыгали крупные градины.

Еще один беспощадный удар заставил «Каракатицу» вздрогнуть от носа до кормы. Петра всё-таки перебросило через перила мостика. Он упал на палубу, больно ударившись локтем и коленом, но при этом ухитрился не выпустить боцманскую дудку. Волна накрыла его с головой, проволокла через всю палубу и разочарованно схлынула, уйдя в шпигаты. Хрипя, отплёвываясь и жадно хватая воздух разинутым ртом, Пётр сел, прислонившись спиной к фальшборту. Под руку ему подвернулся мокрый обрывок линя; Пётр с трудом пробрался на середину палубы, привязал себя к обрубку мачты и снова поднёс к губам солёную от морской воды медь…

…Колдовской шторм закончился так же внезапно, как и начался. Пётр не знал, сколько прошло времени, но, взглянув на очистившееся небо, с удивлением увидел, что солнце уже далеко перевалило за полдень и начало клониться к горизонту. Ветер стих, океан в предзакатных лучах сверкал, как полированная бронза, и только крупные градины, медленно таявшие на опустевшей палубе «Каракатицы», напоминали о недавнем безумстве стихии.

Кораблю досталось крепко. Мачты отсутствовали, фальшборт был разнесён в щепки. Всё, что не было закреплено, смыло в океан и унесло неведомо куда. Нижние вёсельные палубы погрузились под воду; над водой оставались только последний, третий ряд вёсел да верхняя палуба. Наполовину затонувшая «Каракатица» грузно покачивалась на месте, распластав по поверхности мёртвые щупальца оборванных фалов; матросы у люков ожесточённо работали ручными помпами, откачивая воду из затопленных трюмов, но судно продолжало медленно, едва заметно погружаться — очевидно, где-то внизу, ниже ватерлинии, образовалась течь.

Хрустя тающими градинами, к Петру подошёл капитан Раймонд. Он остановился перед Петром и вдруг, сдёрнув с головы размокшую, бесформенную шляпу, низко ему поклонился.

— Приветствую тебя, Ларин Пётр, чьё появление на Островах было предсказано! — торжественно произнёс он. — Приветствую тебя, Волшебная Боцманская Дудка! — добавил он, обращаясь к Свистку.

Свисток завертел головой во все стороны, высматривая Волшебную Боцманскую Дудку, но не увидел никого, кроме матросов, которые, побросав работу, стояли навытяжку на разорённой палубе тонущей «Каракатицы» и отдавали ему честь. Тогда он выпрямился во весь рост, тоже отдал честь и громко объявил:

— Да, я — Волшебная Боцманская Дудка и тем горжусь!

Петру такое заявление показалось немного нескромным, но команда «Каракатицы» придерживалась на этот счёт иного мнения: хвастливая речь Свистка была встречена троекратным «ура».

После этого капитан произнёс заклинание, и трюмная вода тугими фонтанами ударила из всех отверстий в бортах и палубе «Каракатицы». Затопленное судно буквально на глазах поднялось из воды. Солёная влага водопадами стекала с бортов; над спасённым кораблём с приветственными криками кружили чайки, и Петру почудилось, что он различает в этом нестройном хоре пронзительный голос Маргариты.

Запечатав разошедшиеся швы крепкими морскими заклятиями, капитан Раймонд нараспев прочёл новое заклинание, и разбитый корабль побежал вперёд так же легко и резво, как и до бури.

ГЛАВА 10

Чудо-юдо рыба Кит. Остров мастеров. Крылатый лоцман. Королева трижды не ошибается. Загадка предсказания. Всевидящее Око. Хронический радикулит. Кажется, это сработает. Пророчество Большого Илла. Я вам покажу кузькину мать!

Издали остров Ремонтный был похож на чудо-юдо рыбу Кит из сказки о Коньке-Горбунке. Он был такой же длинный, горбатый и так же густо порос лесом. Над синеватой щетиной деревьев неподвижно висело странное треугольное облако, и, только оказавшись в какой-нибудь миле от лесистых берегов, Пётр понял, что облако на самом деле было снежной вершиной огромной горы.

Остров имел обрывистые берега и был окружён опасными рифами, сильно затруднявшими судоходство в здешних водах. Лишь один узкий, извилистый проход вёл с внешнего рейда в спокойную бухту, на берегу которой раскинулась маленькая рыбацкая деревушка. Только здесь, на Ремонтном, сохранились запасы драгоценной корабельной сосны. Местные жители были не столько рыбаками и охотниками, сколько искусными корабельными плотниками и ещё более искусными лесоводами. Если бы не их постоянная забота, густые леса острова Ремонтного давным-давно исчезли бы с лица земли, пущенные на мачты, кили и шпангоуты. Не проходило и недели, чтобы к причалу Ремонтного не приставал какой-нибудь нуждавшийся в починке корабль. Тогда на берегу начинали стучать топоры и раздавались голоса мастеровых, выводившие заклинания, а лесники отправлялись в лес и колдовали над свежими пнями, чтобы к следующему утру те снова превратились в молодые, полные сил и жизненных соков сосны.

Капитан Раймонд бросил якорь на рейде. Долго ждать не пришлось: через каких-нибудь полчаса в воздухе раздался свист крыльев, и на воду перед самым носом «Каракатицы» с шумом опустился очень крупный пеликан. Увидев, в каком состоянии находится прибывшее судно, пеликан удивлённо разинул клюв и издал странный икающий звук. Придя в себя, он что-то крикнул капитану, который смотрел на него, перевесившись через фальшборт, повернулся к «Каракатице» хвостом и важно поплыл впереди, указывая дорогу.

«Каракатица» осторожно, будто на цыпочках, двинулась вслед за пернатым лоцманом. Как и предупреждал капитан, проход в рифах оказался чрезвычайно извилистым и таким узким, что, несмотря на все меры предосторожности, «Каракатица» то и дело с очень неприятным скрежетом задевала окованным медью днищем подводные камни.

Капитан мрачно мерил шагами мостик, заложив за спину руки и нещадно дымя трубкой. Свисток, который вовсю пользовался оказываемым ему уважением, расхаживал по перилам мостика, также заложив за спину половину своих лапок и пародируя каждое движение капитана. Он больше не менял форму: получив почётный титул Волшебной Боцманской Дудки, медный хвастунишка изо всех сил старался ему соответствовать. Весело поблёскивая на солнце медными боками, живая боцманская дудка разгуливала по перилам мостика, хитро поглядывая на капитана, но тот не обращал внимания на ухищрения Свистка, с головой уйдя в какие-то мрачные раздумья.

Наконец Пётр не выдержал и спросил, что случилось.

— Ничего хорошего, — был ответ. — Это место — готовая западня. Двигаться дальше на нашем разбитом корыте нельзя, но боюсь, что ремонт дорого нам обойдётся. До сих пор Королева могла рассчитывать на то, что мы благополучно пошли ко дну во время посланного ею шторма, но, как только установленное в деревне Всевидящее Око нас заметит, ближайший патруль морской гвардии устремится сюда со всей скоростью, на которую способна их железная лохань. Остаётся надеяться лишь на то, что мы успеем убраться из этой ловушки раньше, чем они явятся. Но это очень слабая надежда, Ларин Пётр: дважды допустив промашку, на третий раз Королева вряд ли ошибётся. Да что там говорить! Обычно она попадает в яблочко с первого раза. То, что она уже дважды промахнулась, лишний раз доказывает, что ты — это именно ты, а не кто-то другой. Твоё появление предсказано, и предсказание не сулит ей ничего хорошего, оттого-то она и бесится.

— А что говорится в предсказании?

Капитан пожал могучими плечами.

— Откуда мне знать? Я не книжник, я мореход. Мне известно лишь то, что я тебе уже рассказал: где-то в старых книгах наших колдунов сказано, что однажды с той стороны на Острова явится некто по имени Ларин Пётр и с ним будет Волшебная Боцманская Дудка. А о том, что будет дальше, разные люди говорят по-разному. И, как мне кажется, все они врут почём зря. Одно я знаю наверняка, Ларин Пётр: если железный корабль морской гвардии запрёт нас в этой бухте, деваться нам будет некуда. Тут не помогут ни мои заклинания, ни твоя дудка. Нас перебьют всех до единого, а «Каракатицу» сожгут, как вязанку дров.

Пётр вздохнул. Теперь капитан именовал его не иначе как Ларин Пётр; это звучало как королевский титул и, так же как титул, налагало на его обладателя огромную ответственность. Именно так Пётр себя сейчас и чувствовал: как король, взошедший на престол в то время, когда его королевство со всех сторон осадили враги, и вместо пиров и почестей получивший одни только заботы и тревоги.

— Ну и капитан нам достался! — вмешался в их беседу Свисток. — Нытик какой-то, а не капитан! Не дрейфь, старый осьминог, с тобой сам Ларин Пётр, чьё появление предсказано, и Волшебная Боцманская Дудка! Уж мы тебя в обиду не дадим!

Шея капитана налилась кровью, большие волосатые кулаки гневно сжались. Старый морской волк запыхтел, как готовящийся закипеть чайник, борода его затряслась, но он сдержался и ничего не сказал: капитан умел помнить добро и не хотел ссориться с Волшебной Боцманской Дудкой, которая не так давно спасла его корабль от неминуемой гибели.

— Молчи-молчи, — подзуживал его окончательно распоясавшийся Свисток. — Зачем попусту болтать языком, если сказать нечего? Эх ты, лысый морской ёж! Что бы ты без нас делал?

— Замолчи, — сказал ему Пётр, — или мне придётся тебе помочь.

— Вольно, юнга! — скомандовал Свисток, но вовремя понял, что слишком далеко зашёл, и прикусил язык.

Между тем разбитая «Каракатица» осторожно обогнула лесистый мыс, и перед путниками открылась деревня. Крутая каменистая тропка вела от деревянного причала к лепившимся над обрывом бревенчатым хижинам, крытым тёсом. Под обрывом, на узкой полоске галечного пляжа, сохли рыбацкие сети. Сети были прочные, с крупной ячеёй: рыба в здешних местах водилась большая и сильная. Глядя на эти сети, Пётр задумчиво закусил нижнюю губу.

— Как бы мне повидать здешнего старосту? — спросил он у капитана, когда «Каракатица» устало привалилась к причалу и они сошли на берег.

— Проще простого, — сказал капитан. — Ступай за мной. Мне тоже надо встретиться с этим старым пройдохой, чтобы договориться насчёт ремонта. Заодно спросишь его про предсказание. Старик это отрицает, но я по глазам вижу, что он — колдун. Не теперешний выскочка, кое-как затвердивший пару-тройку заклинаний, а ещё из старых, настоящих… В общем, книги у него должны быть, надо только как следует потрясти старого хрыча за бороду. Только будь осторожен и держись подальше от Всевидящего Ока. В прошлый раз, когда мы заходили сюда сменить подгнивший шпангоут, оно было установлено на площади, прямо на общинном дереве. Не надо, чтобы Королева тебя видела. По крайней мере, тогда я смогу наврать, что тебя смыло за борт во время шторма, а мы спаслись только чудом…

Капитан осекся на полуслове и резко остановился, сделав странное движение, как будто хотел спрятать Петра за спину. Тропа вывела их на край обрыва, и они почти налетели на врытый в каменистую землю железный столб. С верхушки столба на них внимательно уставился глаз.

Глаз был огромный, размером с большой астраханский арбуз, и прятался в морщинистом кожаном мешке серовато-коричневого цвета. У него были веки и даже ресницы; глаз был карий, выглядел совсем как настоящий и произвёл на Петра крайне отталкивающее впечатление.

— Какая гадость, — сказал Пётр. — Это и есть Всевидящее Око Королевы?

— Оно самое, — упавшим голосом подтвердил капитан. — И оно тебя засекло. Ад и дьяволы! Но кто же мог предположить, что они его переставят? Пошли, юнга. Нечего здесь торчать. Нам надо торопиться.

Пока он говорил, глаз дважды моргнул и прищурился, как будто пытаясь получше их разглядеть. Пройдя вслед за широко шагавшим капитаном полтора десятка метров, Пётр обернулся. Глаз был повёрнут в их сторону и внимательно смотрел им вслед.

— Теперь жди гостей, — на ходу бормотал капитан, теребя бороду. — Эх, Ларин Пётр, Ларин Пётр! Не знаю, что там говорится в предсказании, но пока что ты приносишь несчастье не Королеве-Невидимке, а мне.

Характеристика, данная капитаном деревенскому старосте, оказалась на удивление меткой. Старик производил странное впечатление: то он вёл себя как мудрец, проводящий дни и ночи за чтением тайных рукописей, то вдруг принимался вести себя как торговец с рыбного рынка и отчаянно набивал цену. Правда, когда отчаявшийся добиться толку капитан сказал, кого он привёл с собой, вопрос об оплате ремонтных работ решился моментально: староста переломился пополам в низком поклоне, коснувшись длинной седой бородой неметёного пола, и так, не разгибаясь, объявил, что судно, везущее Ларина Петра, будет отремонтировано бесплатно.

— Наконец-то ты начинаешь приносить пользу, — буркнул капитан.

Староста продолжал стоять согнувшись, и Пётр не сразу сообразил, что древний старец просто не может выпрямиться. Им с капитаном пришлось вдвоём разгибать страдающего застарелым радикулитом мудреца, и это слегка подпортило торжественный момент. Затем заметно повеселевший капитан удалился, тихонько дудя в бороду какую-то морскую песенку, а Пётр остался: ему ещё нужно было кое-что обсудить со старостой.

Начал он с просьбы, которая в данный момент казалась ему более важной, чем какие-то старинные предсказания. Выслушав эту просьбу, староста очень удивился, но перечить Ларину Петру не отважился и сразу же послал вниз, на причал, мальчишку — передать рыбакам распоряжение.

Честно говоря, Пётр не понял, как относится к нему староста. Возможно, он вовсе не был рад его появлению на острове Ремонтном, но опасался спорить с магической силой древнего предсказания. В конце концов, причин для искренней радости у старика действительно было мало: он наверняка понимал, что вслед за Петром на остров придёт морская гвардия, и очень боялся последствий этого неизбежного события.

На какой-то миг Пётр потерял уверенность в том, что поступает правильно. Он подвергал опасности множество ни в чём не повинных людей, а ради чего, спрашивается? Чтобы свергнуть власть жестокой Королевы-Невидимки? Это было просто смешно. Что бы там ни говорилось в старых книгах, Пётр вовсе не ощущал себя достаточно сильным для того, чтобы схватиться хотя бы с одним из железных гигантов, не говоря уже о самой Королеве. Ведь он был всего-навсего мальчишкой со средними магическими способностями, которые в здешних краях стоили очень немногого.

Вместе со старостой он вышел на край обрыва, чтобы посмотреть, как выполняется его просьба. В лесу уже вовсю стучали топоры, по палубе «Каракатицы» бродили бородатые озабоченные плотники в длинных подпоясанных рубахах с засученными рукавами. Они подгоняли складные плотницкие метры, которые сами собой ползали вдоль покалеченных бортов, производя замеры. По фальшборту разгуливал, блестя начищенной медью, неугомонный Свисток. Судя по всему, он подавал плотникам ценные советы. Плотники показывали на него пальцами и изумлённо качали головами, а медный хвастунишка открыто наслаждался повышенным вниманием к своей персоне.

Рыбаки уже вышли в море. Их утлые лодчонки, как ткацкие челноки, сновали по узкому проходу в рифах, перегораживая его крепкими сетями. Пётр заметил капитана Раймонда, который, стоя на краю причала и дымя трубкой, наблюдал за рыбаками. По тому, как были приподняты капитанские плечи, Пётр догадался, что капитан пребывает в тягостном недоумении. В этом не было ничего удивительного: приверженный традициям парусного флота, капитан ровным счётом ничего не знал о двигателях внутреннего сгорания и гребных винтах.

Пётр посмотрел на Всевидящее Око. Как он и ожидал, Око внимательно разглядывало его, не обращая никакого внимания на то, что творилось в бухте. Это было просто чудесно, и Пётр нарочно торчал на краю обрыва до тех пор, пока рыбаки не закончили свою работу.

Только после того как последняя рыбацкая лодка ткнулась острым носом в галечный пляж, Пётр обратился к старосте со своей второй просьбой — поведать ему о предсказании. Старик вздохнул, покосился на Всевидящее Око, взял Петра за рукав и увлёк его к своей избе.

— Видишь ли, Ларин Пётр, — едва ли не виновато объяснял он по дороге, — сто лет назад в деревне случился большой пожар, и хранившаяся в моём доме копия интересующей тебя рукописи сгорела почти целиком. Память у меня уже не та, что в молодости. Я помню только, что рукопись повествовала о подвигах великого чужеземного воина по прозвищу Большой Илл, но рассказать тебе, что это были за подвиги, уже не сумею — всё позабыл, да и не так уж это важно… Главное, — добавил он, заметив, как вытянулось лицо Петра, — главное, что страница, на которой начертано сделанное Большим Иллом пророчество, чудом уцелела. Она у меня дома, и я с радостью познакомлю тебя с пророчеством Большого Илла.

Пётр шёл за ним не в силах произнести ни слова. «Большой Илл, — стучало у него в голове, — Большой Илл… Илл — Илларион? Ох, не знаю… На Островах всё может случиться, это верно, но всё-таки…»

Они вернулись в приземистую и темноватую избу старосты, и тот достал откуда-то высокий, сильно запылённый глиняный горшок.

Невнятной скороговоркой пробормотав заклинание, он снял с горшка явно заговорённую крышку, по плечо запустил руку в горловину и вынул оттуда сильно обгоревший листок пергамента, сверху донизу покрытый какими-то выцветшими закорючками. Очевидно, это была местная письменность, которой Пётр не знал.

Впрочем, староста и не собирался отдавать своё сокровище в чужие руки. Порывшись в складках своего просторного зеленоватого балахона, он извлёк оттуда огромные очки с круглыми стёклами, зацепил за уши верёвочные дужки и, поднеся пергамент к самому носу, кашлянул в сухой сморщенный кулачок.

— Итак, — сказал он, — приступим. Тут, видишь ли, обгорело, поэтому фраза начинается с середины… Гм… Да… Ага, вот. — Он начал читать, и его голос вдруг сделался низким и подвывающим; таким голосом обычно разговаривают артисты на радио, озвучивая роль Волка в сказке про Красную Шапочку: — «И тогда Большой Илл остановился и сказал прямо в прекрасное и холодное лицо Королевы дерзкие слова. «Погоди, — грозным голосом возгласил Большой Илл, — вот придёт Петька, он тебе покажет кузькину мать!» И с тех пор…» — Он замолчал и закончил нормальным голосом: — А дальше ничего нет, всё сгорело.

Пётр сел, растерянно хлопая глазами.

— Как? Как там написано?

— Прочесть ещё раз? — удивлённо спросил староста.

— Пожалуйста, если вам не трудно…

Староста поправил на носу очки, которые были чуть поменьше детского велосипеда, и прочёл, на сей раз обойдясь без подвывания и иных драматических эффектов:

— Погоди, вот придёт Петька, он тебе покажет кузькину мать.

— Спасибо, — пролепетал Пётр, — вы мне очень помогли… А откуда известно, что Петька — это я, Ларин Пётр?

Старик пожал плечами.

— Не помню, — признался он. — Это было в рукописи, но она сгорела. Тебе надо поискать другой экземпляр. Только… Если ты позволишь, Ларин Пётр, я дам тебе совет. Не трать время на поиски этой рукописи. Я не могу вспомнить всего, о чём там говорилось, но я точно помню, чего там не было. Там не было написано ни слова о том, что ты должен делать и куда идти. Рукопись повествовала о том, что было, а не о том, что будет. Юности не пристало рыться в прошлом, она должна идти вперёд. Не изучать историю чужих подвигов, а совершать собственные — вот твоё призвание!

— Спасибо, — сказал Пётр. — Вот так совет! Поди туда — не знаю куда…

— Я всего лишь скромный деревенский староста. Какого совета ты от меня ждёшь?

Тебе нужно обратиться к настоящему волшебнику. Лучше всего было бы посоветоваться с Властимиром Могучим, но он давно отошёл от дел, и никто не знает, на каком из тысяч островов живёт этот всесильный чародей.

— Спасибо, — ещё раз поблагодарил Пётр и встал. — Имя — это уже кое-что, хотя я бы предпочёл точный адрес. — Скажите, — спохватился он, — а больше в предсказании ничего не говорилось? Мне рассказывали, будто там упоминалась Волшебная Боцманская Дудка…

Староста покачал головой, снял очки и бережно опустил пергамент в горшок.

— Возможно, Дудка упоминается в другой рукописи, — сказал он. — Лично мне кажется, что это обычная легенда. Пророчество уже двести лет передаётся из уст в уста и успело обрасти такими подробностями, которым подивился бы сам Большой Илл. Моряки говорят о Боцманской Дудке, рыбаки — о Волшебной Удочке, а плотники — о Весёлом Топоре. Не думай об этом, Ларин Пётр. На Островах всё возможно.

Попрощавшись со старостой, Пётр выбрался из деревни и присел над обрывом, прислонившись спиной к стволу корабельной сосны. Внизу ствол был тёмно-серый, шершавый, изрытый глубокими бороздами и трещинами, а наверху — гладкий, медно-рыжий и прямой, как стрела. Он был тёплый, и от него знакомо пахло живичным скипидаром. Сосна была совершенно такая же, как те, что росли в лесу вокруг школы, разве что выше и стройнее, и Петру опять захотелось всплакнуть. Всё было так сложно, так запутано! Даже пророчество, на которое он так рассчитывал, ничего ему не объяснило, кроме одного: похоже, легендарный Большой Илл действительно был дядей Петра, пропавшим без вести и почему-то очутившимся здесь капитаном спецназа. Полушутливая угроза показать кузькину мать была одним из его любимых выражений. А с другой стороны, так мог выразиться кто угодно. И какой-то Петька, упоминавшийся в пророчестве, тоже мог оказаться кем угодно, а вовсе не Петром Лариным. Да и что это было за пророчество? Обыкновенная пустая угроза, которую какой-то впечатлительный островитянин двести лет назад зачем-то записал на пергаменте…

Всё это выглядело глупым, случайным и бесполезным: и пророчество, на поверку оказавшееся обычной байкой, и почёт, который островитяне оказывали Петру, и то, что он задумал… Пётр чувствовал себя самозванцем, от которого, как верно подметил капитан Раймонд, всем доставались одни неприятности. Больше всего на свете ему сейчас хотелось расплакаться и переложить все свои заботы на кого-нибудь из взрослых. Пускай бы его пожалели, приголубили, позаботились о нём; пускай бы сказали: «Не плачь, мальчик, посиди здесь, мы что-нибудь придумаем. Вот, съешь конфетку, всё будет хорошо». Но он понимал, что это невозможно. Взрослые в этом мире, похоже, не могли как следует позаботиться даже о себе самих. Да и в мире, из которого пришёл Пётр, если разобраться, всё было точно так же. Рассчитывать на взрослых было нечего, да они и не собирались принимать за него решения. Наоборот, все смотрели на Петра с надеждой и ждали от него помощи. А раз так, он должен был помочь, и неважно, что там сказано и чего не сказано в пророчестве.

Пётр встал и отряхнул с брюк приставшие сосновые иголки. Его взгляд снова упал на вход в бухту. Глаза Петра сердито прищурились, и он тихонько пробормотал:

— Ну, погодите! Я вам покажу кузькину мать.

После этого он глубоко вздохнул и стал спускаться с обрыва по крутой извилистой тропке. Он торопился: нужно было сходить на корабль и проследить за Свистком, чтобы он не наболтал лишнего и кого-нибудь ненароком не обидел.

ГЛАВА 11

Тёмная ночь, чёрный автомобиль, темноволосая женщина и чёрный маг. Пророчество Большого Илла начинает сбываться. Чтобы править этим миром, нужно очень много золота. Призраки чужого мира. Сумасшедшее место. Мрачные перспективы. Зеркальце необходимо отыскать. Находка крылатого демона.

Было около двух часов ночи, когда на обсаженной старыми деревьями грунтовой дороге, что вела к зданию бывшей графской фабрики, блеснули фары какого-то автомобиля. Небо снова затянуло облаками, и пошёл мелкий моросящий дождь. Огромные деревья о чём-то тихо шептались в темноте, обмениваясь новостями трёхсотлетней давности. Ни одно окно не светилось в старинном здании, лишь редкая цепочка уличных фонарей заливала подъездную аллею мёртвым, синеватым светом ртутных ламп.

Подъехавший автомобиль двигался осторожно, будто крадучись. Его мощный двигатель работал почти неслышно, и шуршание шин по мокрому асфальту заглушало его тихое бормотание. Фары горели вполнакала, из выхлопной трубы струился лёгкий белый дымок. Автомобиль был чёрный и казался тусклым из-за миллионов мелких капелек воды, пупырышками осевших на лакированном железе кузова. Машина свернула к обочине, в темноте блеснули рубиновые тормозные огни, и мотор заглох. Фары погасли, и чёрный автомобиль мгновенно растворился во мраке.

Сидевшая за рулём черноволосая женщина повернулась к своему спутнику и негромко сказала:

— Мы на месте. Теперь твой черёд.

Пассажир нервно кивнул головой. Его лица не было видно в темноте, но женщина и так знала, что он отчаянно трусит. Этот мир был для него непонятен и страшен. К тому же магия Островов в этом мире действовала вполсилы, а временами и вовсе не действовала. Это был мир железа и огня, почти неподвластный волшебству, и немудрено, что мужчина, сидевший на пассажирском сиденье большого чёрного автомобиля, чувствовал себя не в своей тарелке. Здесь он пугался всего, и в первую очередь автомобиля, в котором ехал. Ему казалось, что под длинным чёрным капотом заперт злобный демон, который приводит мёртвую железную повозку в движение. Пассажир ужасно боялся этого демона, потому что не знал его имени и не мог в случае чего призвать его к порядку.

— Поторопись, — сказала черноволосая женщина.

Голос у неё был негромкий, но очень властный, и мужчина торопливо завозился, громко шурша прозрачным пластиковым дождевиком. Он вынул откуда-то мелко огранённый хрустальный шар, загадочно блеснувший в свете далёкого уличного фонаря, пристроил его на коленях и принялся, бормоча заклинания, совершать какие-то сложные пассы руками.

Довольно долго ничего не происходило. Дождь негромко барабанил в рябое от капель ветровое стекло, в тишине шуршал пластиковый дождевик, слышался прерывистый от волнения и страха голос чёрного мага, бормотавший непонятные слова заклинаний. Наконец кристалл на его коленях налился слабым зеленоватым светом, два раза мигнул, его поверхность подёрнулась мелкой рябью, и на ней появилось изображение пустой комнаты с белыми кафельными стенами и открытым настежь окном. В углу у окна стоял прислонённый к стене серебристый металлический предмет, формой напоминавший ключ, а размером — охотничье ружьё. Даже на расстоянии и даже через кристалл чувствовалась исходившая от этого странного предмета магическая сила.

— Будь я проклят, — испуганно пробормотал человек в пластиковом дождевике. — Что это за штука?!

— Ты и так проклят, мой бедный Кас, — сказала черноволосая женщина и сделала нетерпеливое движение узкой белой ладонью с острыми золочёными ногтями. — Прошу тебя, не отвлекайся. Ты уверен, что это его комната?

Кассиус Кранк, чёрный маг, удручённо кивнул.

— Кристалл настроен на мальчишку, а не на какое-то определённое помещение, — сказал он. — Если бы мальчик оставался в этом мире, мы увидели бы его, а не комнату. Значит, ваша догадка верна, госпожа. Он действительно на Островах. Пророчество Большого Илла начинает сбываться.

— Прикуси язык, болван! — злобно прошипела Королева-Невидимка и нервно отбросила назад упавшую на лицо прядь волос. — Тоже мне, верховный маг! Если бы ты получше исполнял свои прямые обязанности, маленький негодяй ни за что на свете не нашёл бы дорогу на Острова.

— Я сделал всё, что было в моих силах, — ответил на это верховный маг Островов.

— Невелики же твои силы! — презрительно и горько упрекнула его Королева.

Кассиус Кранк стиснул зубы. У Её Величества была короткая память на добро. Она уже забыла о том, что именно Кассиус Кранк сделал её Королевой, одолев непобедимого Властимира Могучего. Именно он, Кассиус Кранк, подчинил её воле дикое племя Яйцеголовых, и именно он удерживал эту орду полоумных механиков в повиновении. Наконец, именно Кассиус Кранк пленил последнего на Островах дракона-воина и превратил его в цепного пса, триста лет сторожившего Ворота Входа. Всем, что имела Королева, она была обязана Кассиусу Кранку, а где благодарность?

— Если такова будет воля Вашего Величества, сразу же по возвращении на Острова я подам в отставку, — дрогнувшим от обиды голосом сказал чернокнижник.

— Не болтай чепухи, — резко ответила Королева. — Какая ещё отставка? Вздумал пойти на попятную? Не выйдет, мой глупый Кас. Мы с тобой связаны одной верёвочкой. И потом не забывай, что на Острова ещё надо вернуться. Если мы не отыщем ключ от Входа, нам придётся доживать свой век здесь.

— Будь я проклят, — прошептал Кассиус Кранк, которого такая перспектива, похоже, ничуть не обрадовала.

— Мне это тоже не очень-то нравится, — согласилась Королева. — То, что багажник моей машины доверху набит золотыми слитками, — очень слабое утешение. Этого золота хватит на то, чтобы прожить сто лет в праздной сытости, но я хочу большего. Ведь я — Королева! А здесь мне придётся быть просто хорошо обеспеченной бездельницей… Для того чтобы сделаться Королевой здесь, нужно очень, очень много золота. Поэтому мы просто обязаны найти ключ и вернуться на Острова, пока проклятый мальчишка не добрался до моего золота. Не забывай, Кас, что минуты здесь — это целые дни там. Надо торопиться. Погоди-ка, а это что?

Её указательный палец с острым золочёным ногтем протянулся к магическому кристаллу и упёрся в изображение мятого и грязного листка пергамента, валявшегося поверх толстой книги, которая лежала на столе у распахнутого окна.

— Обычный пергамент, — равнодушно сказал чернокнижник. — Что в нём особенного?

— Здесь давным-давно никто не пользуется пергаментом, — объяснила Королева. — Я бы меньше удивилась, увидев в комнате живую лошадь в бальном платье. Ты можешь увеличить изображение? Нужно попытаться прочесть, что там написано. Мне кажется, это очень важно.

Кранк снова забормотал заклинания. Изображение придвинулось вплотную, но пергамент был смят и свёрнут так, что Королеве удалось разобрать только пару фраз. Впрочем, ей хватило и этого.

— Проклятье! — прошипела она. — Я так и знала! Ему кто-то помог. Кто-то его надоумил… Неужели этот мерзкий старикашка Властимир опять взялся за своё?

— Сомневаюсь, — сказал Кассиус Кранк, которому очень не хотелось снова сойтись в открытом бою с Властимиром Могучим.

— Молчи, — грубо перебила его Королева, — тебя никто не спрашивает. Убери свою стекляшку, теперь я сама знаю, куда идти.

Изображение внутри магического кристалла моргнуло и погасло. Кассиус Кранк опять завозился, шурша своей целлофановой накидкой. Теперь, когда вместо привычной мантии на нём было странное и неудобное местное одеяние из жёсткой шерсти, с галстуком, который сдавил шею, как верёвочная петля, чернокнижнику требовалась вся его изобретательность, чтобы найти укромное местечко для магического кристалла. Королева ждала, нетерпеливо постукивая пальцами по обтянутому мягкой пористой резиной рулевому колесу. Чародей спрятал наконец магический кристалл, ещё немного повозился, вспоминая, как открывается дверь машины, и первым выбрался под моросящий дождь.

Он надвинул на голову пластиковый капюшон, обошёл машину спереди, раскрыл большой чёрный зонт и только после этого открыл дверцу и помог Королеве выбраться на блестящий мокрый асфальт. Её Величество сердито выдернула зонт из его руки. На ней был короткий чёрный плащ из модной клеёнки, расплетённые чёрные брюки и остроносые чёрные сапоги на высоких тонких каблуках. Несколько случайных капель дождя блестели в коротких чёрных волосах Её Величества, как бриллианты, лакированная дамская сумочка висела на тонком ремешке через плечо. Кассиус Кранк смотрел на неё во все глаза: он впервые посетил мир, из которого Королева пришла на Острова, и никогда раньше не видел свою госпожу в столь странном и в то же время столь подходящем к её облику и характеру наряде.

Королева нетерпеливо взглянула на него, и Кассиус спохватился. Здесь не было лакеев, которые прислуживали бы Её Величеству, поэтому роль лакея автоматически перешла к верховному магу Островов. Кранк попытался закрыть дверцу автомобиля, но та никак не желала захлопываться. Наконец Кассиус бахнул ею со всей мочи, так, что по тихой ночной аллее прокатился звук, похожий на пушечный выстрел.

— Осторожнее, болван, — процедила Королева. — У тебя дома есть холодильник? Ах да, о чём это я! Откуда у дикаря холодильник… В общем, когда вернёшься во дворец, потренируйся в обращении с дверьми, тебе это пригодится.

Отойдя на несколько шагов, Королева обернулась к машине и протянула в её сторону руку. Кассиус не заметил, что она сделала, но чёрный экипаж вдруг громко вскрикнул высоким нечеловеческим голосом и моргнул оранжевыми глазами. Чернокнижник испуганно шарахнулся в сторону, споткнулся о высокий бордюр и с трудом устоял на ногах.

— У тебя обе ноги левые, — сердито пробормотала Королева. — Идём, горе ты моё! Верховный маг называется…

Кассиус покорно поплёлся за ней. Слева, за высокой оградой из чёрных металлических прутьев, мрачно перешёптывались под дождём деревья старого парка. Королева шла вперёд легко и уверенно — похоже, она была здесь не впервые и хорошо знала дорогу. Они миновали ещё два железных экипажа — один белый, другой зелёный. Экипажи были пусты, по их тёмным окнам струился дождь, но Кассиус на всякий случай далеко обогнул дьявольские повозки: вопреки насмешливым уверениям Королевы, он боялся, что какая-нибудь из них вдруг оживёт и вцепится в него железными челюстями.

Воздух здесь был совсем не такой, как на Островах. Сырой и тяжёлый, он неприятно пах железом и дымом, а дождь оставлял на губах кисловатый привкус ржавчины. Идя за Королевой, Кассиус пытался представить, как будет когда-нибудь жить в этом странном, пугающем мире, где было много суши и мало воды, но у него ничего не получалось. Он понял, что не хочет здесь жить, и сразу же отогнал эту мысль. Попытайся он рассказать об этом Королеве, та сказала бы просто: «Ну и оставайся на своих Островах!» Да, теперь Кассиус видел, что она нисколько не преувеличивала, говоря, что в своём мире может прекрасно обойтись без его помощи. Здесь, в этом непонятном и пугающем Зазеркалье, Кассиус сам нуждался в помощи и поддержке…

Огромный старый дом впереди приближался. Неожиданно аллею перед Королевой и Крайком пересекла череда слабо светящихся туманных силуэтов. Кранк содрогнулся и похолодел, поняв, что видит настоящие привидения. Сталкиваться с призраками ему было не впервой, но это были призраки чужого мира, и чернокнижник сомневался, что сумеет с ними справиться.

Привидения, толпясь и толкаясь, перебежали аллею, громко стеная и плача. Это были дамы в роскошных старинных платьях и кавалеры в длинных кафтанах, коротких штанах и чулках, плотно облегавших их бесплотные ноги. За ними гналось ещё одно привидение, сильно от них отличавшееся. На нём была потрёпанная кожаная куртка, перекрещённая ремнями, и широкие кожаные брюки, заправленные в высокие сапоги со шпорами. На голове у привидения красовался островерхий суконный шлем с пятиконечной звездой на лбу, на боку висела какая-то уродливая деревянная коробка, а в руке призрак сжимал кривую саблю, которой воинственно размахивал в воздухе.

Заметив Королеву и Кранка, призрак прекратил погоню, погрозил саблей улепётывающей стайке привидений и широкими шагами направился прямо к Кассиусу. Чернокнижник заметил, что воинственный дух не касается ногами земли, и приготовился сотворить самое сильное из известных ему заклинаний, но Королева схватила его за руку и сильно сжала.

— Не вздумай колдовать, — шёпотом предупредила она. — Здесь полно волшебников, нас сразу обнаружат. Стой спокойно, это же обыкновенное привидение!

Призрак приблизился и остановился напротив Кассиуса.

— Скажи, товарищ, — замогильным голосом произнёс он, — Перекоп уже взяли?

Кассиус растерялся, потому что не знал, что такое Перекоп.

— Э… простите, — промямлил он. — Не могу вам сказать, потому что… Видите ли, я нездешний, и вообще… Вообще-то, я могущественный волшебник. Повинуйся мне, несчастный дух!

— Мракобес, — презрительно и непонятно выругался призрак и демонстративно сплюнул Кассиусу под ноги. — Поповский прихвостень. Шарлатан. Ничего, доберёмся и до вас!

Он повернулся к Кассиусу Кранку спиной, замахнулся саблей и с воплем: «Стой, контра! Всех порублю в капусту! Я вам покажу кузькину мать!» — унёсся в темноту парка, где минуту назад скрылись призраки придворных дам и галантных кавалеров.

Услышав про кузькину мать, Королева поёжилась, но тут же гордо вздёрнула подбородок и презрительно фыркнула.

— Ну и местечко, — сказала она. — Ни дать ни взять, филиал вашего сумасшедшего дома.

Кассиус обиделся. Острова ни капельки не напоминали сумасшедший дом до тех пор, пока там не появилась Её Величество.

— Вы имеете в виду ваше королевство, госпожа? — осторожно съязвил он.

— Я имею в виду ваш ненормальный мир, — отрезала Королева. — Ничего, скоро я наведу там порядок! Представь себе только, Кассиус: повсюду острова из чистого золота, а кругом — ни души… Это же настоящая сказка!

Кассиус Кранк промолчал. Ему было немного жаль Островов, хотя там не осталось никого, кто любил его или хотя бы уважал. Никому на всём белом свете не было никакого дела до верховного мага Островов Кас-сиуса Кранка, никто им не интересовался, никто его не жалел… Так с какой стати Кассиус Кранк должен был жалеть обитателей Островов?

Королева снова двинулась вперёд и вскоре нашла то, что искала. В заборе не хватало одного железного прута, и именно в эту дыру, похоже, собиралась пролезть гордая Королева Островов. Да, здесь она вела себя совсем иначе, чем в своём королевстве! Она ничего не боялась и не нуждалась в помощи магии, потому что отлично справлялась со всеми делами сама: сама управляла жуткой железной повозкой без лошадей, сама догадалась, где искать зеркальце…

Её Величество первой проскользнула в узкую щель, проделав это так ловко, словно всю жизнь только тем и занималась. Кассиус с огромной неохотой полез следом, помня о скрывшихся в парке привидениях. Он не был толстым, но всё равно ухитрился застрять, запутавшись своей шуршащей накидкой в металлических завитках, которыми была щедро изукрашена ограда. Отпустив сквозь зубы какое-то незнакомое Кассиусу Кранку, но очень энергичное словечко, Королева рывком выдернула его из западни, как крестьяне выдёргивают из земли сорняк. Кранк с удивлением убедился в том, что руки у Её Величества довольно крепкие.

— Благодарю вас, госпожа, — пробормотал он, поднимаясь на ноги и поправляя сползший на лицо капюшон.

— Пошевеливайся, — коротко ответила Королева и, не оглядываясь, зашагала вперёд.

Она шла напрямик, без дороги, каким-то чудесным образом ориентируясь в кромешной темноте. С трудом поспевающий за ней Кранк трижды налетал на деревья, всякий раз больно ударяясь лбом, и наконец решился нарушить запрет Её Величества. В конце концов, спотыкаясь и поминутно налетая на деревья, он производил столько шума, что их могли обнаружить безо всякой магии. Да и колдовство-то было слабенькое, карманное…

Он прошептал заклинание, и тьма рассеялась. Магическое зрение Кассиуса Кранка помогало ему различать контуры деревьев и стройную фигуру шагавшей впереди Королевы. Теперь, когда Кассиус перестал спотыкаться и пересчитывать лбом деревья, он видел, что походка Её Величества вовсе не так стремительна, как показалось ему вначале. Острые каблучки её сапог доверху проваливались в мокрую землю, и каждый шаг стоил Королеве немалых усилий. Преодолев смущение и страх, Кассиус взял Её Величество под руку. Как ни странно, Королева не огрызнулась: видно, ей и впрямь было тяжело и неуютно, хотя она и не подавала виду.

Они миновали короткую улочку, состоявшую из уютных, погружённых в сон деревянных домиков, и наконец выбрались на твёрдую дорогу. В этом парке была уйма статуй, изображавших каких-то раздетых мужчин и женщин. Статуи были выполнены так искусно, что поначалу Кассиус испуганно шарахался от них, принимая за живых людей. Потом он слегка пообвык и стал с интересом глазеть по сторонам. Да, в этом странном мире жили великие мастера! Этот парк напоминал чернокнижнику красивейшие уголки Островов — такие, какими они были до разрушительной войны, затеянной самим Кассиусом Крайком ради своей жестокой возлюбленной.

Впереди блеснула спокойная гладь пруда, рябая от дождя.

— Должно быть, это где-то здесь, — негромко произнесла Королева и нетерпеливо высвободила свой локоть. — В записке было сказано: «Приходи к пруду». Зеркало должно…

Она не договорила. В кустах неожиданно послышался треск, и на дорожку, путаясь в высокой траве восемью коленчатыми ногами, выбрался огромный, ростом с крупную собаку, фиолетовый паук в жёлтую крапинку. Не тратя попусту драгоценного времени, это кошмарное создание направилось прямиком к Её Величеству. Королева закрылась зонтом и коротко, пронзительно взвизгнула — как все женщины, она не выносила вида пауков и мышей. Кассиус Кранк бросился на помощь, но, добежав до паука, замер в нерешительности — уж очень он, паук, был большой и лохматый. При таких размерах и при столь вызывающей окраске он вполне мог оказаться ядовитым, а Кранк как-то не успел привыкнуть к мысли, что когда-нибудь и ему придётся умереть.

— Вон! Пошёл вон! — кричала Королева, забыв об осторожности, и тыкала в паука открытым зонтом. — Убирайся прочь, мерзкая тварь! На помощь, Кассиус! Сделай же что-нибудь, или я что-то сделаю с тобой!

Паук неуклюже приплясывал вокруг на длинных мохнатых ногах и глухо урчал, скворчал и бормотал. Эти странные звуки, как показалось Кранку, складывались в неразборчивую речь. Чернокнижник прислушался, и ему показалось, что он разбирает отдельные слова и обрывки фраз. В этом бормотании не было ничего угрожающего, и Кассиус решил рискнуть.

— Я иду, госпожа! — воскликнул он и геройски ухватил паука поперёк туловища.

Паучьи бока оказались неожиданно тёплыми и шелковистыми на ощупь, а сам паук совсем лёгким. Кранк без труда поднял его в воздух и оттащил подальше от Её Величества. Паук не сопротивлялся. Наоборот, он, кажется, принял хватку Кранка за дружеское объятие и ответил чернокнижнику тем же. Все его восемь ног нежно обхватили чародея, мохнатое тело крепко прижалось к нему, и похолодевший от смертельного ужаса Кранк увидел возле самого своего лица множество крупных, как горошины, паучьих глазок, рядами расположенных на заросшей жёсткой шерстью голове. Чародей почувствовал себя мухой и приготовился к тому, что его сейчас высосут досуха, но паук вместо этого просительно забормотал ему в самое ухо:

— Пир-р-р-ххх-жоккк с-ххх п-видлм… М-ня-а-ам… Дай, дай, дай… П-шшш-жалс-с-ста!

Чародей до того опешил, что даже забыл про свой испуг. Говорящий паук — это бы ещё куда ни шло, хотя Кассиус Кранк даже на Островах не встречал ничего подобного. Но паук, который пристаёт к прохожим, вымогая пирожки с повидлом, — это уже было чересчур даже для видавшего виды чернокнижника. Он настолько растерялся, что чуть было не сотворил для восьминогого сладкоежки парочку пирожков, но тут в их беседу вмешалась Королева.

Её Величество закрыла зонт и с размаху огрела им паука по спине. Паук тоненько пискнул, выпустил Кранка и с дробным топотом бросился прочь. Он с треском вломился в кусты и ускакал в неизвестном направлении. Кранк всё ещё стоял столбом, не в силах перевести дух, а Её Величество уже снова раскрыла над собой зонт и резко скомандовала — Пошли, растяпа. Если бы не я, тебя бы уже высосали, как виноградину.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — пробормотал Кранк. — Но он не собирался меня высасывать. Он… В это трудно поверить, госпожа, но он просил у меня пирожок с повидлом!

— Я же говорю, сумасшедший дом, — буркнула Королева и зашагала к пруду.

Бедняге Кранку ничего не оставалось, как последовать за ней. Он шёл, пугливо озираясь. После встречи с воинственным призраком в суконном шлеме и охочим до пирогов с повидлом пауком он шарахался от каждой тени. За какой-нибудь час пребывания в этом ужасном мире несчастный чернокнижник натерпелся такого страху, что другой человек на его месте остался бы заикой на всю жизнь. Да, такие ужасы не мерещились ему даже тогда, когда он читал насквозь пропитанные злом древние манускрипты в подвалах Императорской библиотеки! Как они здесь живут, эти несчастные? Неужели все они — столь могучие маги, что могут не бояться всякой нечисти?

Набравшись смелости, он догнал Королеву и задал ей этот вопрос. Её Величество посмотрела на него через плечо и улыбнулась. Зубы у неё были ровные и белые, как сахар. Касси-усу очень редко доводилось видеть улыбку своей госпожи, и всякий раз сердце его таяло в лучах этой ослепительной улыбки.

— Нет, мой глупый чародей, — ответила она. — Просто мы не верим в эту чепуху, вот и весь секрет. Если бы верили, наш мир, наверное, напоминал бы Острова. Но мы не верим, и нечисть, о которой ты говоришь, сама старается держаться от нас подальше.

— Подальше?! — изумился чернокнижник, вновь припомнив сердитого призрака, интересовавшегося каким-то Перекопом. — Если это называется держаться подальше, то что же будет, если они перестанут прятаться?!

— Перестань трястись, — строго приказала Королева. — Не обращай внимания на здешние странности. Это такое место… Здесь собрали целую кучу полоумных мальчишек и девчонок и морочат им головы глупыми россказнями о магии и волшебстве. Вместо того чтобы заниматься каким-нибудь делом, эти маленькие чудовища разучивают дурацкие заклинания в надежде когда-нибудь стать волшебниками. Их учителя — настоящие проходимцы. Никто из них до сих пор не удосужился сказать детишкам, что никаких волшебников на свете не бывает.

«А я?» — хотел спросить Кассиус Кранк, но промолчал из страха услышать в ответ, что его тоже не бывает. И потом Королева ведь говорила не об Островах…

— Поэтому, — заключила Её Величество, — разная нечисть буквально сбегается сюда со всего света и толпами бродит по парку. Это заповедник уцелевшей нечистой силы, только и всего. Ничего! Придёт время, и я добьюсь, чтобы это вредное заведение разогнали на все четыре стороны. В этом мне поможет моё золото… Ну и ты, наверное, на что-нибудь сгодишься.

Кассиус Кранк украдкой вздохнул. У него, первоклассного мага, никогда не было собственного ученика. А тут была целая школа мальчишек и девчонок, мечтавших сделаться волшебниками! Он снова вздохнул, вспомнив, что для волшебника, избравшего путь чёрной магии, обратной дороги нет. Впервые заглянув в запрещённые книги, он обрёк себя на вечное блуждание во мраке без надежды на возвращение, и теперь у него был только один путь — тот, который указывала Королева.

В молчании они подошли к берегу пруда и остановились у самой воды, на узкой полоске мокрого песка. Рябая от дождя вода плескалась у их ног; у берега тихонько покачивалась гнилая коряга с торчащим кверху сучком. Кранку на миг почудилось, что на месте коряги возник маленький парусник с незнакомым флажком на корме, но стоило ему моргнуть, как наваждение рассеялось.

Он огляделся, но даже магическое зрение не помогло ему разглядеть затерявшееся в густой траве карманное зеркальце. Если оно тут было, это зеркальце…

Чернокнижника пробрала знобкая дрожь, когда он подумал, что будет, если окажется, что зеркала нет. А что если неизвестный автор записки предупредил мальчишку, и тот ухитрился забрать ключ от Входа с собой? Тогда их с Королевой не ожидает ничего хорошего. Они останутся здесь, возможно, навсегда, а на Островах жизнь будет идти своим чередом. Здесь пройдёт год, а там — столетия. За столетия жители Островов успеют забыть про Королеву-Невидимку и её придворного мага. Власть снова перейдёт к Большому Совету Цехов и Гильдий, а вернувшийся из изгнания Властимир Могучий опять займёт место верховного мага. Железные гвардейцы рассыплются ржавым прахом, Яйцеголовые вернутся в свои дикие джунгли, заполонившие развалины древних городов, стальные корабли развалятся и пойдут ко дну, и, даже если Королеве и Кассиусу когда-нибудь удастся вернуться, никто не вспомнит, кто они такие. Ну а если вспомнят, им не поздоровится. Словом, всё тогда придётся начинать с самого начала, и неизвестно, хватит ли у Кассиуса Кранка сил на ещё один поединок с Влас-тимиром Могучим…

Похоже, Её Величество Королеву одолевали те же мысли, что и Кассиуса Кранка.

Она зябко поёжилась под огромным чёрным зонтом и почти жалобно сказала:

— Надо искать, Кас. Время идёт. Неизвестно, что может натворить на Островах этот проклятый мальчишка. Действуй, Кас! Если это необходимо, примени магию. Даже если нас заметят, мы успеем убежать. Главное, найди зеркало!

Кассиус Кранк кивнул, полез под шуршащую накидку и вынул из внутреннего кармана своего чёрного пиджака простой карандаш. Маг прошептал какое-то короткое слово, и карандаш превратился в его волшебный посох с фигуркой крылатого демона на верхнем конце. Чернокнижник скороговоркой пробормотал ещё одно короткое заклинание, похожее на витиеватое ругательство, и из глаз деревянного демона брызнули потоки желтовато-зелёного света с неприятным болотным оттенком. Кранк воткнул посох острым концом в песок и отступил на шаг.

Посох начал сам собой медленно поворачиваться из стороны в сторону, как будто крылатый демон на его верхушке ожил и решил осмотреться. Бледные лучи, падавшие из его глаз, скользили по мокрой траве, по песку и прибрежным кустам, выхватывая из темноты то кривой сучок, то плоский гранитный валун, то россыпь камешков помельче… Потом в траве что-то коротко блеснуло. Демон замер, не закончив поворота, и начал медленно разворачиваться в обратном направлении, пока блеск в траве не возник снова. Тогда демон снова замер, его глаза засияли ярче, и лежавший в траве предмет ответил ослепительным блеском.

Кассиус Кранк первым бросился туда и через секунду с торжествующим возгласом поднял над головой маленькое карманное зеркальце в оправе из дешёвой ярко-розовой пластмассы.

ГЛАВА 12

Домашние светлячки. Серебряный ларец. Шырота или шерота? Кожаные паруса. Эхо давних битв. Железный демон дружит с морскими чертями. Погибать, так с музыкой. Демон сошёл с ума. Вы покойники! Стальная стрела. Я давно обо всём догадался

Гостеприимные островитяне явно торопились поскорее закончить ремонт «Каракатицы» и спровадить опасных гостей от греха подальше. С наступлением темноты работа на борту не только не прекратилась, но, казалось, закипела с удвоенной силой. Плотники бубнили заклинания, топоры стучали, как обезумевшие дятлы, пилы звенели, вгрызаясь острыми зубьями в твёрдую древесину, повсюду сияли яркие зеленоватые огни. В качестве осветительных приборов островитяне использовали очень крупных светлячков, которые сидели внутри жестяных фонарей со слюдяными оконцами и, как показалось Петру, были вполне довольны своим положением. Светлячки были большие, очень упитанные и вовсе не стремились сбежать из своих слюдяных тюрем. Оказалось, что на Ремонтном их научились приручать, и они давно сделались домашними животными, наподобие кошек или собак. Бородатый плотник, который объяснил это Петру, не видел в таком положении вещей ничего странного, и Пётр, подумав, согласился с ним: Острова есть Острова, на них нет ничего невозможного.

Ночевать им пришлось в деревне. Пётр заметил, что, покидая борт, капитан Раймонд оставил все личные вещи в каюте, но прихватил с собой какой-то большой прямоугольный предмет, тщательно обёрнутый просмолённой парусиной, и маленький серебряный ларец, единственным украшением которого служило приделанное к крышке кольцо. Ключ от ларца капитан повесил на шею и спрятал под тельняшкой; тяжёлый свёрток, который капитан нёс под мышкой, был перекрещён крепкой верёвкой, поверх которой красовалась большая восковая печать с изображением герба гильдии Вольных Мореходов. Похоже, это были главные сокровища капитана Раймонда, которыми тот очень дорожил.

Поднимаясь от причала наверх по крутой тропинке, капитан пыхтел и отдувался, и Пётр предложил свою помощь. Он думал, что капитан откажется, и тот действительно слегка заколебался, но потом хмыкнул в бороду и протянул Петру ларец, произнеся при этом довольно странные слова.

— Держи, юнга, — сказал он. — В конце концов, кому, как не тебе, носить эту штуку?

В зеленоватом свете слюдяного фонарика бородатое лицо капитана казалось загадочным, но Пётр слишком устал, чтобы на ночь глядя задаваться новыми вопросами. Он просто протянул руку и взялся за кольцо, приделанное к крышке ларца. Он предполагал, что в ларце находятся корабельная касса или личные сбережения капитана, и приготовился к тому, что ларец окажется очень тяжёлым. Но Пётр ошибся: груз оказался совсем невелик, из чего следовало, что ларец либо пуст, либо содержит в себе что-то совсем лёгкое, почти невесомое.

Команда разместилась в большом общинном амбаре, стоявшем на краю площади, в двух шагах от общинного дерева — огромной, кряжистой сосны, засохшей и лишившейся коры много лет, а может быть, и веков назад. После обильного ужина деревенский староста пригласил капитана и Петра на ночлег к себе в дом, однако капитан отказался — вежливо, но твёрдо. Похоже, он всё ещё ждал появления морской гвардии и хотел быть вместе со своими людьми, когда это случится. Пётр тоже остался в амбаре: он разделял мнение капитана. Кроме того, здесь было веселее.

В амбаре было тепло и сухо. Здесь пахло зерном и мышами, которые тихонько возились в тёмных углах и время от времени принимались возмущённо пищать. Боцман распределил вахты. Вахтенные ушли на берег следить за входом в бухту и наблюдать за ходом ремонтных работ, а остальные матросы, развесив гамаки, улеглись спать. Вскоре амбар огласился разноголосым храпом, заглушавшим мышиную возню. Пётр тоже забрался в гамак, но, несмотря на усталость, ему не спалось. В ушах у него всё ещё стоял шум ветра и плеск волн, и ему казалось, что амбар заметно раскачивается, как судно на океанской волне.

Повернувшись на бок, Пётр стал наблюдать за капитаном. Капитан Раймонд не спешил ложиться. Из какого-то дома для него принесли небольшой дощатый столик и колченогий табурет. Теперь, когда все уснули, капитан уселся за стол, поставил на край столешницы слюдяной фонарь со светлячком внутри и положил перед собой принесённый с корабля тяжёлый прямоугольный свёрток. Задумчиво попыхивая трубкой, он сломал восковую печать, развязал верёвку и откинул край парусины. Пётр увидел огромную толстую книгу в коричневом кожаном переплёте. Переплёт был изрядно потрёпан и засален, на нём виднелись белёсые разводы морской соли, а прямо посередине тусклым серебром горел адмиралтейский якорь — герб гильдии Вольных Мореходов. Капитан раскрыл книгу на середине, перевернул несколько страниц, достал откуда-то медную чернильницу и снял с неё затейливую крышку. Потом он что-то пробормотал, и в руке у него откуда ни возьмись очутилось большое белое перо. Капитан вынул из ножен кортик, ловко срезал у пера кончик, пощупал его пальцем, удовлетворённо кивнул, обмакнул перо в чернильницу, на мгновение задумался и принялся писать, старательно выводя диковинные местные буквы. Лицо у него сделалось скорбное, как у всех пишущих, косматые брови сдвинулись к переносице, глаза скосились, а язык высунулся наружу от старательности. Видно было, что капитан не привык писать от руки; очевидно, в обычных условиях он просто диктовал вслух, наблюдая за тем, как перо само собой бегает по бумаге. Но теперь такой способ не годился: кругом было полно народу, и капитан то ли не хотел будить спящих, то ли писал что-то секретное, не предназначенное для чужих ушей.

— Ад и дьяволы, — бормотал он себе под нос, не прерывая письма, — как же пишется «широта» — «шЕрота» или «шЫрота»? «Е» или «Ы»?

Петра так и подмывало помочь, сказав, что слово «широта» пишется через «и», но он промолчал. Капитан был занят важным делом — он заполнял бортжурнал.

— А, какая разница! — буркнул капитан и со стуком обмакнул перо в чернильницу. — Как ни напиши, всё равно каждому ясно, что широта — это не долгота…

И он опять заскрипел пером по пергаменту. Под этот скрип Пётр заснул и проснулся, когда в открытые двери амбара уже било яркое утреннее солнце.

Ночь прошла спокойно. Свисток, который не нуждался в отдыхе и отлично видел в темноте, до самого утра просидел на самой высокой сосне над обрывом. С её верхушки отлично просматривалась вся бухта, но Свисток так и не увидел ни малейших признаков зловещего тумана, который предвещал приближение морской гвардии. Он лично сообщил об этом Петру, забравшись к нему в гамак и удобно расположившись у него на груди.

— Что бы вы все без меня делали? — закончил он свой доклад, любовно полируя медное брюшко свистнутым где-то кусочком мягкой замши. — Ты бы точно пропал, соня. Должен тебе заметить, что Ларину Петру, появление которого предсказано, не пристало столько дрыхнуть.

Пётр обозвал его болтуном и выбрался из гамака.

Умывшись и наскоро перекусив остатками вчерашнего обильного ужина, он отправился на берег и удивлённо присвистнул, увидев «Каракатицу». Все три её мачты уже гордо возвышались над палубой, и мастеровые как раз заканчивали натягивать новый такелаж. Молчаливые местные женщины, расстелив на пляже извлечённые из трюма китовые кожи, кроили паруса: на складах Ремонтного как раз закончилась парусина, за ней надо было идти на Тубангу, а Тубан-га, насколько понял Пётр, была последним местом, куда капитану Раймонду хотелось вести своё судно. Там, на Тубанге, «Каракатицу» с нетерпением поджидали морские гвардейцы. За последние дни у железноголовых слуг Королевы-Невидимки накопилась к капитану Раймонду масса вопросов, и бравый покоритель морских просторов, похоже, вовсе не горел желанием на эти вопросы отвечать.

Капитан обнаружился здесь же, на краю обрыва. Он о чём-то беседовал с бородатым старшиной плотницкой артели. Заметив Петра, капитан кивнул своему собеседнику, похлопал его по плечу, и тот отправился на причал, на ходу засучивая рукава своей длинной домотканой рубахи.

— С добрым утром, капитан Раймонд, — сказал Пётр, когда капитан подошёл и остановился рядом, дымя своей неразлучной трубкой.

— Если оно доброе, — скептически заметил капитан.

Вид у него был усталый и озабоченный, глаза покраснели от бессонницы, а борода выглядела даже более взлохмаченной, чем обычно, — похоже, капитан всю ночь теребил и тормошил её, предаваясь мрачным раздумьям.

— Удивительное всё-таки место — Острова, — сказал Пётр. — Никогда бы не подумал, что всего за одну ночь можно отремонтировать такое покалеченное судно!

— Медленно, — поморщившись, сказал капитан, — слишком медленно. Мастера совершили настоящее чудо, но этого всё равно мало. Железные лохани морской гвардии могут передвигаться со страшной скоростью. Я ждал их появления всю ночь и продолжаю ждать с минуты на минуту. Я весь извёлся, Ларин Пётр. Уж скорей бы, что ли! Смерть не так страшна, как её ожидание.

— Тогда к чему этот ремонт? — спросил Пётр, заметив маляров, которые уже начали покрывать свежей небесно-голубой краской отремонтированные борта «Каракатицы». — К чему эти мачты, паруса, такелаж? Ведь вы всё равно ими не пользуетесь. Так зачем тратить драгоценное время, восстанавливая бесполезные украшения?

— Это не бесполезные украшения, — возразил капитан, — а неотъемлемая принадлежность судна. Без них корабль просто не сдвинется с места. Сюда, на Ремонтный, мы добрались с помощью Аварийного Заклинания. Это могучее заклинание, но оно действует недолго и полностью теряет силу, как только повреждённое судно причаливает к пирсу Ремонтного. Запомни, юнга, корабль — это живое существо, которое требует заботы, любви и уважения. Ты ведь тоже не обрадуешься, если тебя заставят разгуливать по улице голышом, правда? А если тебе при этом ещё и ноги оторвать, то ты никуда не сможешь пойти даже при очень большом желании. То же и с кораблём. Мачты и паруса — его ноги, краска — одежда, которая защищает его от непогоды и нескромных взглядов. Поэтому ни одно судно не уходит от причала Ремонтного, пока в его палубу не будет вбит последний гвоздь, а на борт не ляжет последний мазок краски.

— Понятно, — вздохнул Пётр. Он решил сменить тему и поинтересовался: — А это ничего, что паруса для «Каракатицы» шьют из китовых кож? Тот кит, который предупредил нас о приближении морских гвардейцев, был такой симпатичный…

— Это был синий кит, — ответил капитан. — Синие киты дружелюбны и, в отличие от остальных своих собратьев, наделены разумом. Они — мудрецы морских глубин, и убить одного из них — великий грех и тягчайшее преступление. Китобои охотятся на совсем других китов. Мы называем их китами за их огромные размеры, но чужеземец, о котором я тебе рассказывал, называл этих тварей акулами и поражался тому, какие они у нас громадные. Они действительно велики. Белый кит, о котором мы с тобой сейчас говорим, может запросто перекусить пополам небольшое судно. Зато у них дьявольски вкусная печень, очень прочная и красивая кожа, из которой шьют отменное платье, и чертовски крепкие зубы, идущие на изготовление различных орудий и украшений. Нам очень повезло, что до встречи с тобой мы заглянули в главный торговый порт гильдии Китобоев и загрузились их товаром. Иначе пришлось бы нам торчать здесь до тех пор, пока какое-нибудь случайное судно не доставило бы с Тубанги парусину. Впрочем, — снова помрачнев, добавил он, — это мало что меняет. Счёт времени сейчас идёт не на дни и недели, а на часы и минуты.

— Не тревожьтесь так, капитан, — сказал Пётр. — По правде говоря, мне будет даже жаль, если мы успеем покинуть Ремонтный до появления гвардейцев.

Капитан искоса посмотрел на него и сердито пыхнул трубкой.

— Экий ты, право, мальчишка, — проворчал он. — Я вижу, ты что-то задумал, но не могу понять что. Боюсь, ты сильно недооцениваешь противника. Я видел, как рыбаки по твоей просьбе перегораживали фарватер сетями, но железный корабль — не селёдка. Однажды я наблюдал, как один из них прошёл прямо сквозь китобойное судно, как сквозь пустое место. А китобойные суда не чета моей «Каракатице». Их строят из самой прочной древесины и сверху донизу оковывают медью, так что даже белому киту они оказываются не по зубам. А эта плоская железная лохань разнесла китобоя в мелкие щепки и пошла себе дальше как ни в чём не бывало! Это было… — капитан осекся, смущённо дёрнул себя за бороду и закончил, глядя в сторону: — Короче говоря, что бы ты ни задумал, тебе не стоит особенно рассчитывать на успех.

— Посмотрим, — сказал Пётр и замолчал.

Ему хотелось о многом расспросить капитана, но он понимал, что вряд ли получит ответ. Он видел, каким сделалось лицо старого морского волка, когда тот рассказывал о гибели китобойного судна. В этом рассказе Петру почудился отголосок давних морских сражений; в голосе капитана слышалась горькая гордость человека, которого победили в неравном бою, но так и не сумели поставить на колени. Пётр подумал о том, что за века странствий в бортовом журнале «Каракатицы» должна была накопиться масса удивительных историй, и решил, что непременно уговорит капитана познакомить его с этими историями — не сейчас, а попозже, когда подвернётся более удобный момент для такого разговора.

Капитан неожиданно крякнул, вынул из кармана подзорную трубу, раздвинул её во всю длину и навёл на горловину бухты.

— Ну вот, — сказал он, — легки на помине. Ты, кажется, сказал «посмотрим»?

Что ж, смотри, любуйся! Сегодня они даже не прячутся за туманом, совсем как раньше, когда…

Он опять осекся и махнул рукой. Пётр посмотрел на выход из бухты и без подзорной трубы увидел железный корабль, который осторожно пробирался по длинному извилистому фарватеру. Налетевший с моря ветерок донёс до них знакомый металлический рокот.

— Они идут без лоцмана, — заметил Пётр.

— Ещё бы! — с досадой воскликнул капитан. — Демону, который сидит внутри этого жестяного корыта, не нужен проводник. Он в сговоре с морскими чертями и может не бояться подводных камней.

— Вы знаете, что такое эхолот? — спросил у него Пётр.

— Не знаю и знать не хочу! — был ответ. — Я знаю одно: капитан должен погибнуть вместе со своим судном!

Сказав так, капитан убрал подзорную трубу и, придерживая на голове свою широкополую шляпу, со всех ног припустил с обрыва вниз, на причал, где стояла обречённая «Каракатица». Недолго думая, Пётр бросился следом.

Команда «Каракатицы» в полном составе уже была на борту. Плотники разбежались, побросав топоры и складные метры, которые тихонько расползались по углам, норовя забиться в какую-нибудь щель. Доносившийся со стороны открытого моря рокот постепенно усиливался, приближаясь. Капитан приказал своим людям построиться и прошёлся вдоль короткой шеренги, скрипя башмаками и дымя трубкой.

— Матросы, — сказал он, остановившись перед строем, — настал наш смертный час.

— Опять? — пискнул Свисток.

Капитан даже не взглянул в его сторону.

— Я не могу приказывать, — продолжал он, — но настоятельно советую вам покинуть судно и спрятаться в лесу. Может быть, эти чёрные дьяволы не сумеют вас отыскать, а гильдия не осудит вас за то, о чём не узнает. С вами было приятно служить. Я кончил. Вольно, разойдись!

Никто не шелохнулся. Потом вперёд выступил боцман.

— Команда приняла решение остаться на борту, капитан, — угрюмо доложил он и вернулся в строй.

— Тем хуже для вас, — буркнул капитан и выпрямился. — В таком случае слушай мою команду! Приказываю…

— Капитан, — перебил его Пётр, — я…

— Ну, что тебе ещё? Беги на берег, мальчуган, тебе ещё рано играть в эти игры.

— Да послушайте же! — сердито крикнул Пётр. — Поверьте, я знаю, что говорю! Велите спустить на воду шлюпку! Я выйду им навстречу, и вы увидите, что будет!

Капитан задумался, теребя бороду. Металлический рокот становился всё слышнее.

— Ты храбрый мальчуган, — сказал капитан Раймонд. — Ив твоих словах есть резон. От Всевидящего Ока не спрячешься. Железные дьяволы прочешут лес и всё равно тебя разыщут. Да! Ты выглядишь как мальчик, но говоришь как мужчина. Ты прав. Я пойду с тобой. Возможно, утопив нас, эти железные болваны пощадят судно и экипаж. Шлюпку на воду!

— Ия! — завопил Свисток. — И я с вами! Погибать, так с музыкой!

Пётр посмотрел на него, потом перевёл взгляд на капитана и с трудом сдержал улыбку. Капитан Раймонд стоял выпятив грудь и сжимал рукоять кортика, как будто собирался взять корабль гвардейцев на абордаж. В глазах у него поблёскивали слёзы, борода воинственно топорщилась. Зато Свисток откровенно валял дурака, развлекаясь на всю катушку. В отличие от капитана, он отлично знал, что будет дальше, поскольку в прежней жизни сам был важной деталью двигателя внутреннего сгорания и хорошо разбирался в механике.

Бело-голубая шлюпка с плеском коснулась днищем поверхности воды. Когда Пётр стал спускаться в неё по трапу, боцман, принявший командование кораблём, с торжественным и скорбным видом отдал ему честь. Капитан занял привычное место у румпеля и прочёл заклинание. Свисток загудел на всю бухту, как отчаливающий от пристани теплоход, вёсла дружно погрузились в спокойную воду бухты, и шлюпка плавно пошла вперёд, навстречу кораблю гвардейцев.

Пётр стоял на носу, подставив лицо солёному морскому ветру, и думал о том, правильно ли он всё рассчитал. Ему казалось, что правильно, но всё-таки это были Острова, где всё возможно. Да, здесь всякое могло случиться; возможно, капитан был прав, говоря, что они идут навстречу верной смерти. Но он был прав и в другом: прятаться от гвардейцев в лесу было бесполезно.

Размышления Петра прервал Свисток. Он забежал вперёд, на самый нос, принял картинную позу и запел «Варяга»:

Все вымпелы вьются и цепи гремят,

Наверх якоря поднимая.

Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

— Что он поёт? — спросил капитан.

— Это старая морская песня, — объяснил ему Пётр. — Про крейсер, который окружили враги. Они требовали сдаться, но моряки затопили корабль и погибли вместе с ним.

— Вот это были матросы! — восхищённо воскликнул капитан. — Их бы к нам, на Острова. Они бы показали этим железным болванам кузькину мать!

Пётр удивлённо обернулся, но поля капитанской шляпы были низко опущены, и он ничего не разглядел, кроме всклокоченной седой бороды и дымящейся трубки.

Не скажут ни камень, ни крест, где легли

Во славу мы русского флага,

Лишь волны морские прославят одни

Геройскую гибель «Варяга»!

Свисток продолжал дурачиться, и Петру захотелось столкнуть его в воду — песня была слишком хороша, чтобы позволить маленькому кривляке её портить.

Рокот впереди нарастал, и вскоре они увидели, как из-за мыса показался покрытый рыжими потёками ржавчины клёпаный железный нос. Корабль гвардейцев выбрался из-за мыса целиком, и Всевидящее Око уставилось на шлюпку с верхушки его мачты. На плоской палубе ровными рядами застыли гвардейцы; на носу, как башня, возвышалась фигура командира. Зрелище было жутковатое, и Пётр ощутил предательскую дрожь в коленках. Даже Свисток замолчал, оборвав песню на полуслове, и предусмотрительно сполз на дно шлюпки.

— Вот и всё, парень, — сказал с кормы капитан. — Перед смертью я должен открыть тебе один секрет…

— Ещё успеете, — перебил его Пётр. — Ведите шлюпку, капитан. Полный вперёд!

Капитан проворчал, что бегать от смерти не стоит, но и торопиться незачем, однако спорить не стал и прочёл заклинание. Шлюпка пошла быстрее. Стоявший на носу железного корабля гигант в чёрных доспехах поднял кверху огромную ладонь, а потом вытянул руку вперёд, указывая на шлюпку. Рокот мотора перешёл в надсадный рёв, и бронированный катер устремился на беззащитную деревянную скорлупку. Несмотря на спешку, он не пошёл напрямик, продолжая следовать всем поворотам и изгибам сложного фарватера. На резких виражах палуба сильно кренилась, и стоявшие на ней гвардейцы совершенно одинаковым движением наклоняли туловища в противоположную сторону. Да, это были идеальные солдаты — слишком хорошие, чтобы быть настоящими.

Внезапно что-то изменилось. Рёв мотора сделался прерывистым, неровным; потом раздался странный металлический кашель, внутри железного корабля что-то лязгнуло, чихнуло, и наступила тишина, нарушаемая только плеском воды.

В этой ватной тишине набравший разгон железный корабль продолжал двигаться по инерции, постепенно теряя скорость. Чёрный гигант на носу растерянно вертел во все стороны похожей на перевёрнутое пожарное ведро головой, а потерявшее управление судно неслось по прямой, никуда не сворачивая, и было совершенно ясно, чем должно кончиться это плаванье в утыканном острыми рифами проливе.

— Ад и дьяволы! — вскричал капитан Раймонд. — Лопни моя селезёнка, если я понимаю, что тут творится!

В следующее мгновение железный корабль с ужасающим скрежетом налетел на рифы. Толстое стальное днище выдержало удар, но судно прочно засело среди острых камней, задрав к небу левый борт и выставив на всеобщее обозрение обросший ракушками и водорослями киль. Палуба накренилась, встав почти вертикально, и чёрные гвардейцы, смешавшись в одну беспорядочную кучу, с громким плеском посыпались в воду, как вываленный из кузова самосвала металлолом. В небо взлетел чудовищный фонтан брызг; Пётр услышал знакомый треск и увидел в воде голубоватое мерцание бесчисленных коротких замыканий. «Вот тебе и колдовской мир, — подумал он. — Вот тебе и демоны!» Над водой поднялось облако пара, и снова наступила тишина. Всё было кончено.

— Ну вот и всё, — сказал он. — А вы говорите — демоны…

— Лопни моя селезёнка, — слабым голосом откликнулся с кормы капитан. — Демон сошёл с ума и совершил самоубийство… Ад и дьяволы! Стоило прожить жизнь, чтобы это увидеть! Такого не проделывал даже Большой Илл! Уж я-то знаю…

И он опять осекся, бросив взгляд на Всевидящее Око, которое изумлённо моргало на верхушке покосившейся железной мачты.

— Нет здесь никаких демонов, — устало сказал капитану Пётр. — Если вы подведёте шлюпку поближе, я вам это докажу.

Капитан немного поколебался, но в конце концов гордость морского волка взяла верх. Ему было стыдно праздновать труса на глазах у мальчишки, и вскоре шлюпка с негромким стуком ударилась днищем о камень. Железный корабль был так близко, что до него можно было дотронуться веслом. Он него пахло тиной, ржавчиной и соляркой, по воде расползались радужные пятна пролитого топлива. Пётр показал капитану обмотанные рыбацкими сетями гребные винты и в общих чертах объяснил, как они действуют.

— Тысяча морских чертей! — воскликнул изумлённый капитан. — Ай да голова! Ты всё-таки показал им кузькину мать, Ларин Пётр!

Пётр не успел ответить. Неожиданно послышался громкий плеск, и из-за кормы перевёрнутого катера, оступаясь на скользких подводных камнях, вышел гвардеец. Он брёл по пояс в воде, двигаясь неуверенно и заторможенно, как сломанная заводная игрушка. Каждое его движение сопровождалось громким треском электрических разрядов, из щелей чёрных лат дождём сыпались голубые искры, как от электросварки; на чёрном наплечнике поблёскивали три латунные полоски — знаки различия.

— Вы пх-пшшш-ззз-окойники, — объявил он и неуверенными рывками поднял левую руку, к предплечью которой была прикреплена стреляющая трубка.

Раздался звонкий металлический щелчок и сразу же — тупой деревянный стук. Капитан Раймонд с неожиданным проворством выхватил из уключины тяжёлое весло и со всего маху хватил им гвардейца по уху — точнее, по тому месту, где должно было располагаться ухо, если бы гвардеец был человеком. Весло с треском переломилось пополам, гвардеец качнулся, теряя равновесие, взмахнул железными руками, сорвался с камня и, булькнув, погрузился в воду. Послышался негромкий треск, в последний раз полыхнула голубая молния, взлетело облачко пара, и по воде пошли круги.

— Сам ты покойник, господин Самый Старший Морской Гвардеец, — напутствовал железного солдата капитан Раймонд и бросил в воду обломок весла. — Давно я не испытывал такого удовольствия, парень!

Пётр не ответил. Он смотрел на короткий, сантиметров пятнадцати в длину, и очень острый стальной стержень, пробивший насквозь правый борт шлюпки и торчавший в левом. Капитан наклонился, расшатал стержень, с усилием выдернул его из борта, осмотрел со всех сторон и выбросил в море.

— Дьявольские игрушки, — проворчал он в бороду. — Славная работа, паренёк. Твой дядя мог бы гордиться тобой.

Пётр поднял на него глаза.

— Да-да, — сказал капитан, — твой дядя, Большой Илл. Никто из нас не мог толком выговорить его имя, вот мы и прозвали его так. Он был великий воин, и я горжусь знакомством с ним. Хо! Мне есть чем гордиться. Ведь это я подобрал его на Драконьем острове, и мы славно погуляли по Островам. Ох, и задали же мы перцу железноголовым! А теперь у меня на борту племянник Большого Илла, Ларин Пётр, чьё появление было предсказано его геройским дядей. Морские дьяволы, я горд вдвойне! Погоди-ка, парень, — сказал он другим тоном и, наклонившись, заглянул Петру в лицо. — Да ты, кажется, совсем не удивлён? Ведь я открыл тебе великий секрет! Неужто тебе не удивительно?

— Ни капельки, — сказал Пётр. — Я уже давно обо всём догадался.

ГЛАВА 13

Ничто не даётся даром, в том числе и победа. Белое пятно. Неуловимый остров. Тот, кто идёт, всегда куда-нибудь приходит. Знамя Большого Илла. Дракон-прилипала и акула со свистом. Заклинание Повтора. Главное, чтобы ты здесь не состарился

Если секрет, открытый ему капитаном Раймондом, нисколько не удивил Петра, то встреча, оказанная ему аборигенами острова Ремонтного после славной морской виктории, повергла его в тягостное недоумение. Команда «Каракатицы» повела себя именно так, как, по мнению Петра, и должна была повести, то есть выстроилась на шкафуте и приветствовала возвращение шлюпки троекратным «ура». Но вот островитяне, похоже, были больше напуганы, чем обрадованы. Пётр увидел угрюмые лица мужчин и заметил, что некоторые женщины плачут, украдкой вытирая глаза передниками. Длиннобородый староста вздыхал, кряхтел, качал головой и всё время косился на Всевидящее Око.

— Что случилось? — безуспешно пытаясь скрыть обиду, спросил Пётр у капитана Раймонда. — Почему они ведут себя так, словно стряслась беда?

— А как, по-твоему, они должны себя вести? — полюбопытствовал капитан, уминая большим пальцем табак в трубке.

— Что значит как? — удивился Пётр. — Они должны радоваться! Ведь железные солдаты их угнетают, а мы помогли им освободиться! Осталось только сбросить Всевидящее Око с обрыва и жить спокойно…

Капитан щёлкнул пальцами. На кончике его указательного пальца вспыхнул огонёк, капитан погрузил палец в трубку, и та задымилась.

— Они жили спокойно, — помахивая тлеющим пальцем совсем как горящей спичкой, которую надо затушить, сказал капитан. — До твоего появления они жили совершенно спокойно, Ларин Пётр. Гвардейцы приплывали сюда раз в полгода, забирали у старосты заранее приготовленную дань и убирались восвояси, никого пальцем не тронув. А после того как островитяне помогли тебе потопить целый гвардейский патруль, им не поздоровится. И твоя выдумка с сетями им не поможет. Этот фокус можно проделать только один раз. Явившись сюда снова, гвардейцы будут осторожнее и либо уберут сети, либо пройдут по фарватеру, отталкиваясь от подводных камней обыкновенными шестами.

Не обольщайся, Ларин Пётр. Ты никого не освободил. Всё, что ты сделал, — это проявил неуважение к Королеве-Невидимке. О, ты можешь себе это позволить! Ты можешь не бояться впасть в немилость, потому что ты и так в немилости с самой первой минуты своего пребывания на Островах.

На корабль заканчивали грузить провизию и пресную воду. Петру вдруг ужасно захотелось поскорее покинуть гостеприимную бухту острова Ремонтного. Ему было стыдно смотреть островитянам в глаза. Ведь, подстраивая ловушку гвардейцам, он думал только о себе! О том, как себя спасти, а ещё о том, как бы показать железноголовым кузькину мать, — вот о чём он думал! Он наслаждался уважением и почётом, который оказывали ему на Островах, и хотел поскорее доказать, что он именно тот, за кого его принимают, — могучий и мудрый Ларин Пётр, чьё появление предсказано… Короче говоря, он вёл себя в точности как Свисток, который до сих пор расхаживал по судну в обличии боцманской дудки и поглядывал на всех свысока.

— А почему вы мне раньше этого не сказали? — не зная, куда девать глаза, спросил он.

— А что бы от этого изменилось? — возразил капитан, пыхтя трубкой и искоса с большим интересом разглядывая пунцового от стыда и горя Петра. — Предначертание — страшная штука, с ним не поспоришь. Выбор у тебя невелик, Ларин Пётр. Ты можешь погибнуть или выжить, третьего не дано. Если бы ты не попал на Острова, всё было бы иначе. Но ты очутился здесь, и с той самой минуты всё пошло так, как оно идёт. Королева хотела избавиться от тебя и для этого наслала на нас магическую бурю. Ты мог бы спокойно умереть, но ты спасся сам и спас корабль. Уцелев, ты не мог не оказаться на Ремонтном, а раз ты здесь оказался, за тобой просто не могли не пожаловать гвардейцы. Они пришли, чтобы расправиться с тобой, но ты снова выбрал жизнь и сумел отстоять свой выбор. Так о чём же ты жалеешь, чего стыдишься? Ничто на свете не даётся даром, в том числе и победа.

— Закон реверса, — пробормотал Пётр. — Надо же, и здесь он работает! Но островитяне…

— У островитян тоже был выбор, — сказал капитан. — Узнав, кто ты такой, они могли прогнать тебя, могли связать и тёпленьким передать в руки гвардейцев. Но они сделали то, что сделали, и никто их не заставлял, кроме их собственной совести. И давай-ка оставим этот разговор, юнга. Скажи мне лучше, куда мы теперь отправимся.

Вот теперь Пётр удивился по-настоящему. Он вытаращил на капитана глаза и невольно разинул рот от изумления. Даже Свисток, который, изнывая от скуки, прогуливался по перилам мостика и безуспешно пытался привлечь к себе внимание окружающих, остановился так резко, что едва не свалился за борт.

— Как это?! — хором воскликнули Свисток и Пётр. — Как это куда? — продолжал Пётр, досадливо отмахнувшись от Свистка. — Почему вы спрашиваете об этом меня?

— Ад и дьяволы, — пробасил капитан. — А кого мне об этом спрашивать? Может быть, этого обросшего мхом бородатого увальня, местного старосту? Или обратиться в Канцелярию морской гвардии? О, они быстро укажут мне дорогу! Нет, Ларин Пётр. У каждого из нас своё предначертание. Тебе предначертано было явиться на Острова, чтобы мутить воду, а мне — подобрать тебя на Острове Скелета и доставить туда, куда ты пожелаешь.

— Хм, — сказал Пётр, которому такая постановка вопроса показалась довольно странной. — Но ведь я ничего здесь не знаю и совершенно не разбираюсь в здешних делах!

— Однако это не мешает тебе совершать решительные поступки, — возразил капитан. — Ты действуешь согласно предначертанию. Вот я и спрашиваю: куда пойдём, Ларин Пётр?

— Откуда я знаю? — сердито огрызнулся Пётр. Матросы на палубе, не дожидаясь команды, с помощью заклинаний поднимали  паруса. Стоящий у причала с поднятыми парусами корабль выглядел странно, но Пётр уже начал привыкать к здешним странностям. — Ну, например, я попрошу вас покатать меня по Островам. Что вы мне на это ответите?

— Я отвечу, что у тебя маловато времени для морских круизов, Ларин Пётр, — сказал капитан. — Мы с тобой — законная дичь, опасность подстерегает нас на море и на суше, поэтому надо действовать решительно и быстро. Однако, если ты прикажешь отправиться в круиз, мы так и поступим, потому что тебе виднее. Тебя ведёт предначертание.

— Здорово! — подкравшись к Петру, зашептал ему в ухо Свисток. — Свой собственный корабль! Да все твои знакомые умрут от зависти, когда об этом узнают! Давай прогоним этого грубияна и будем командовать сами. Ты будешь капитаном, а я — боцманом. Ты научишься ругаться и курить табак, а я буду подавать команды. Ты только подумай, какие перед нами открываются возможности! Я почти не сомневаюсь, что, если этот так называемый капитан перестанет возить нас кругами, мы через сутки войдём в гавань Кронштадта, а то и прямо в устье Невы.

Капитан распушил бороду, окутался облаком дыма и проворчал:

— При всём моем уважении к твоему приятелю, Ларин Пётр, я его когда-нибудь утоплю. На Островах нет мест, о которых ты говоришь, глупая свистулька. Нет и никогда не было!

— А что здесь есть? — задиристо осведомился Свисток.

— Много чего, — буркнул капитан, выпуская изо рта новое облако дыма. Он разложил на перилах мостика потрёпанную карту, и Пётр с интересом стал её разглядывать. На карте было множество занятных картинок, совсем как на шкале корабельного оракула. Судя по этой карте, Острова представляли собой именно острова — несколько небольших архипелагов и с десяток крупных островов. Эти клочки суши были беспорядочно разбросаны по безбрежным просторам океана, а почти в самой середине карты Пётр с удивлением увидел обширное белое пятно неровных очертаний. Он читал, что раньше такие пятна можно было найти на любой географической карте в его мире. Они обозначали неисследованные области, куда ещё не добрались храбрые путешественники — например, Северный и Южный полюса Земли, которые долго оставались недосягаемыми. Но здесь всё было иначе: слепое белое пятно располагалось у самого экватора и было со всех сторон окружено островами — правда, на приличном расстоянии.

— А что здесь? — спросил Пётр, за неимением указки ткнув в белое пятно пальцем.

— Мёртвый Материк, — помрачнев, сказал капитан Раймонд. — Запретное место. К берегам Материка нельзя подходить ближе чем на сто миль. Того, кто дерзнёт нарушить этот запрет, ждёт неминуемая смерть.

— А кто наложил запрет? — спросил Пётр. — Королева?

— Жизнь, — ответил капитан. — Вернее, неведомая древняя сила, перед которой меркнет даже могущество Королевы-Невидимки. Немало смельчаков пыталось нарушить этот запрет, и никто из них не вернулся, чтобы рассказать о том, что видел.

— Давай туда не поедем, — доверительно сказал Петру Свисток. — Чего мы там не видели?

— Итак? — сказал капитан и выжидательно уставился на Петра.

Пётр с трудом удержался от того, чтобы снова пожать плечами. Похоже было на то, что капитан Раймонд и впрямь ждал от него указаний, как будто они невзначай поменялись местами: Пётр сделался взрослым, а седобородый капитан превратился в этакого пай-мальчика, не могущего шагу ступить без подсказки старших. Пожалуй, это было далеко не так приятно, как представлялось порой Петру в его детских мечтах. Честно говоря, это было совсем неприятно, и Петру захотелось попросить капитана перестать притворяться.

Увы, капитан не притворялся: пыхтя трубкой и теребя у пояса рукоять тяжёлого морского кортика, он выжидательно смотрел на Петра, и вид у него при этом был самый серьёзный. Нужно было что-то решать.

Пётр уже хотел ткнуть пальцем в первую попавшуюся точку на карте, но тут ему вспомнились слова деревенского старосты, который советовал найти какого-то Властимира Могучего, и он объявил капитану, что ему необходимо повидаться с этим чародеем.

— Лучше бы ты захотел сделаться морским царём, — вздохнул капитан.

— Я понимаю, что выполнить мою просьбу трудно, — сказал Пётр. — Староста сказал, что адрес Властимира Могучего никому не известен и что никто не знает, где его искать. Но другой просьбы у меня нет, извините.

— Ну, я-то не деревенский староста, — усмехнулся капитан. — Я знаю точный адрес Властимира Могучего. Этот волшебник живёт на острове Шустром, у подножия Парусной скалы. Беда в том, юнга, что никому не известен адрес самого острова.

— То есть как это? — изумился Пётр.

— А так, что остров Шустрый не стоит на месте. Он плавает по океану, и притом не всегда в том направлении, в каком гонят его ветра и течения. Иногда он по собственной воле выбирает курс, иногда Властимир Могучий сам направляет его куда-нибудь…

Поговаривают, что днём этот остров невидим, а по ночам его укрывает туман, так что его невозможно заметить, даже находясь в двух шагах от него. Поверь мне, юнга, остров Шустрый — лучшее место для того, кто удалился в изгнание и не желает видеться с людьми!

— Выходит, найти его будет сложно?

— Выходит, что найти его попросту нельзя, — поправил капитан. — Никто не отыщет Властимира Могучего до тех пор, пока Властимир Могучий сам не отыщет его. Королева-Невидимка, например, ищет его уже не первую сотню лет, и всё без толку. Остров Шустрый потому так и называется, что угнаться за ним не так-то просто.

Пётр вздохнул.

— В таком случае я не знаю, куда нам плыть.

— Я тоже, — пискнул Свисток. — Впрочем, мне и тут неплохо.

— Я тоже не знаю, — сказал капитан. — Впервые в жизни не знаю, куда мне вести мою «Каракатицу»… Одно я знаю наверняка, Ларин Пётр: никуда не приплывёт тот, кто просто сидит на причале и ждёт неизвестно чего.

— Это совет? — спросил Пётр.

— Понимай как хочешь, — сказал капитан. — Тебе решать, парень.

— Но это дорога в никуда!

— Я не знаю места с таким названием, — откликнулся капитан. — Тот, кто идёт, рано или поздно обязательно куда-то приходит.

— В таком случае мы отплываем, — решительно сказал Пётр, и Свисток у него на плече горестно вздохнул: он не очень-то любил морские путешествия, поскольку в своей прошлой жизни был топливным шлангом грузовика и привык передвигаться по суше.

Капитан подал команду, а потом, подумав, снял с шеи затейливый медный ключ на серебряной цепочке и открыл ларец, который вчера вечером нёс Пётр. Там, в ларце, лежал какой-то парусиновый свёрток. Капитан взял свёрток под мышку, подошёл к грот-мачте, повозился там и начал тянуть какой-то фал, быстро перебирая руками. Реявший на верхушке мачты вымпел дрогнул и стал опускаться, а вместо него к самому клотику взлетел другой — пятнисто-зелёный, похожий на что-то очень знакомое.

Пётр пригляделся и ахнул. У вымпела, который поднял капитан Раймонд, были накладные карманы и два круглых отверстия, похожих на проймы жилета. Да это и был жилет — старый, вылинявший, местами прожжённый насквозь жилет камуфляжной расцветки, на котором чья-то рука старательно и неумело вышила серебром изображение тупоносого бельгийского револьвера.

Закончив подъём флага, капитан отступил на шаг и поднёс к полям шляпы два пальца, отдавая честь. Пётр огляделся. Команда стояла навытяжку. Лица у всех были суровые и решительные, а у бородатого боцмана подозрительно поблёскивали глаза — казалось, он вот-вот заплачет.

Капитан повернулся в сторону торчавшего на шесте над обрывом Всевидящего Ока и погрозил ему кулаком.

— Помнишь знамя Большого Илла?! — крикнул он в ту сторону и обернулся к Петру. — Это знамя твоего дяди, парень. Теперь, когда оно снова развевается на мачте «Каракатицы», отступать нам некуда. Мы объявили войну Королеве-Невидимке, и ей это уже известно.

…К тому времени, как кок трижды ударил в гонг, созывая команду на обед, снежная вершина, венчавшая остров Ремонтный, уже дат но скрылась из вида. «Каракатицу» опять окружала синяя вода, которой не было ни конца, ни края. Корабль словно попал в середину сверкающего стеклянного шара, нижняя половина которого была окрашена в густо-синий цвет, а верхняя — в ярко-голубой. Когда Пётр думал о том, сколько метров, а может быть, и километров воды лежит под дубовым килем «Каракатицы», ему делалось не по себе. Он восхищался отвагой мореходов, всю жизнь бороздивших океан на борту утлой деревянной скорлупки, с которой мог расправиться любой мало-мальски приличный шторм.

Пётр присутствовал при прокладке курса и обратил внимание на то, что капитан Раймонд прочертил маршрут «Каракатицы» таким образом, что тот пролегал вдали от населённых островов. Это было резонно: Властимир Могучий сторонился людей, да и шансов наткнуться на патруль морской гвардии в открытом море было меньше, чем вблизи берегов.

Едва они закончили обед, как вперёдсмотрящий крикнул, что видит какую-то большую птицу. Пётр почему-то решил, что речь идёт о Маргарите, но тут капитан посмотрел на приближавшуюся чёрную точку в подзорную трубу и разразился крепкими морскими проклятьями.

— Это дракон! — ответил он на вопрос Петра о причинах своего плохого настроения. — Ад и дьяволы, юнга! За пару дней знакомства с тобой я нажил больше неприятностей, чем за последние двести лет! В последний раз у меня было столько хлопот, когда мы с твоим дядей пытались выбить железноголовых с Островов.

— Постойте, — сказал Пётр. — Как дракон? Почему дракон? Ведь вы сами сказали, что на Острове Ворот жил последний из них и дядя Илларион убил его два века назад!

— Ничего подобного я не говорил, — возразил капитан. — Я сказал, что на острове жил последний дракон-воин. А тварь, которую ты сейчас видишь, зовётся драконом-охотником, хотя я бы назвал его драконом-прилипалой. Драконы-охотники часто сопутствуют белым китам. Они высматривают с воздуха добычу и выводят на неё кита, а кит в благодарность за это позволяет им поживиться объедками со своего стола. Разрази меня гром! Не удивлюсь, если эту парочку подослала к нам Королева!

Чёрная точка приблизилась, и Пётр разглядел длинное извивающееся тело с раздвоенным хвостом, узкие чешуйчатые крылья, лапы с длинными кривыми когтями и зубастую морду — тоже длинную, узкую, очень похожую на морду небольшого крокодила. Брюхо у дракона было грязно-жёлтое с бурыми разводами, а спина тёмная, почти чёрная. По сравнению с драконом-воином, скелет которого Пётр видел на острове, кружившая над кораблём крылатая тварь выглядела мелкой козявкой. В этом драконе было всего метров пять от носа до кончика хвоста — крупный крылатый крокодил, да и только.

Дракон описал над кораблём три или четыре круга, выпустил из разинутой пасти облако чёрного дыма, неуклюже развернулся в воздухе и улетел прочь.

— Ну вот, — сказал капитан Раймонд. — Минут через десять жди белого кита.

— И что тогда? — спросил Пётр.

— Тогда он нас сожрёт, — сообщил капитан. — Надо было позволить тому гвардейцу нас подстрелить! Тогда, по крайней мере, мы умерли бы сразу, не мучаясь. А теперь нам придётся медленно задыхаться в брюхе у самого мерзкого из существующих в природе чудовищ… — Он поднёс к губам знакомый Петру рупор и объявил: — Матросы! Настал наш…

Он запнулся, покосился на Свисток, смущённо откашлялся и продолжал:

— Короче говоря, свистать всех наверх! Надо попытаться уйти от белого кита. Хотя это ещё никому не удавалось, — тихонько добавил он, опустив рупор.

По всему кораблю снова зазвучали заклинания. Пётр никогда в жизни не слышал такого количества скверных стихов, произносимых к тому же со всех сторон одновременно. Ванты заскрипели, паруса из белой акульей шкуры надулись, вёсла заработали в бешеном темпе, и «Каракатица» понеслась вперёд с немыслимой скоростью. По бокам её острого носа выросли высокие пенные усы, совсем как у идущего полным ходом железного катера морской гвардии. Наверное, эти усы и навели Петра на спасительную мысль.

— Нам не уйти, — пробормотал капитан Раймонд, на минуту переставая творить заклинания. — И ещё эти паруса, будь они прокляты! Мозгов у белого кита не больше, чем у селёдки, но даже он сумеет отличить шкуру одного из своих собратьев от доброй ту-бангской парусины. И хоть бы один китобой оказался поблизости! Хоть бы какой-нибудь островок! На берегу эта тварь нас нипочём бы не достала…

— Хватит болтать! — взвизгнул Свисток так пронзительно, что и капитан, и Пётр невольно вздрогнули. — Делайте что-нибудь! Вам-то хорошо, вы умрёте и всё, а мне предстоит сотни лет томиться в брюхе у вонючей рыбины. Что я там буду делать?

— Свистеть, — сказал ему Пётр. — Паука со свистом не получилось, зато теперь в здешнем океане появится поющая акула.

— Это шутка? — с отвращением спросил Свисток. — Если да, то должен заметить, что страх плохо повлиял на твоё чувство юмора.

Капитан промолчал, но покосился на Петра с удивлением: похоже, он не понимал, как мальчишка может шутить перед лицом неминуемой гибели. Пётр не стал ничего объяснять.

— Иди сюда, — сказал он Свистку. — У меня, кажется, есть идея. Только, будь добр, прими свой нормальный вид. Для того, что я задумал, боцманская дудка не годится.

— Ещё чего! — возразил Свисток. — Я приложил огромные усилия, чтобы получить право называться Волшебной Боцманской Дудкой. Я — Боцманская Дудка и тем горжусь! И я не позволю… Мама!

Издав панический вопль, Свисток стремительно развернулся в прямую линию и свернулся по-старому, приняв свою первоначальную форму. В следующее мгновение медная загогулина скользнула в ладонь Петра и затаилась там, сложив колкие лапки и втянув глаза.

Пётр оглянулся через плечо и увидел причину, которая заставила Свисток так быстро изменить решение. Причина была треугольная и белая, как парус гоночной яхты. Это был гигантский плавник, который с фантастической быстротой приближался к «Каракатице» с правого борта, идя наперерез обречённому кораблю. Плавник разрезал воду, а под ним угадывалось чудовищное тело размером с атомную подводную лодку. Да, больше всего зто напоминало то, как всплывает подводная лодка, разве что торчавший из воды плавник был не чёрным, как боевая рубка субмарины, а белоснежным.

По команде капитана Раймонда матросы бросились к правому борту. «Каракатица» ощетинилась острыми баграми и длинными тяжёлыми вёслами, но эта жалкая защита выглядела просто смешно, стоило только посмотреть на приближавшийся плавник. Белый как полотно капитан выхватил из ножен бесполезный кортик, готовясь подороже продать жизнь.

Тогда Пётр поднёс Свисток к губам и просвистел заклинание Повтора — то самое, которое показывал Валерке на берегу тихого Царскосельского пруда. Нежная переливчатая мелодия разлилась над палубой, но ничего не произошло.

Сначала Пётр решил, что опять что-то перепутал и заклинание не сработало. Потом он заметил, что яркий солнечный день как-то потускнел. Не то чтобы сделался пасмурным, нет, — солнце сияло на прежнем месте, и море по-прежнему сверкало под его лучами, — но весь этот блеск и сверкание словно потеряли силу, как будто Пётр смотрел сквозь противо-солнечные очки с дымчатыми стёклами.

— Даже солнце померкло, — уныло пробормотал капитан Раймонд. — Это тень смерти коснулась нашего корабля!

Чудовищная белая акула поднялась на поверхность, на ходу переворачиваясь кверху брюхом, как делают многие акулы, готовясь схватить добычу. Её размерам позавидовал бы любой из земных китов, но это была именно акула. Пётр разглядел широкую зубастую пасть, искривлённую в вечной плотоядной ухмылке, и тупые холодные глазки по бокам приплюснутой, похожей на огромное зубило головы. Вблизи было заметно, что акулья голова покрыта глубокими шрамами, а острый передний плавник надорван в двух местах. Брюхо у акулы было бледное, серовато-серебристое. Петра при виде этой твари пробрала нервная дрожь: ей действительно ничего не стоило перекусить «Каракатицу» пополам, как гнилую ветку. Дракон-охотник парил над «Каракатицей», сужая круги, и вдруг неуверенно качнулся в воздухе, забил крыльями, с трудом выровнял полёт и торопливо полетел прочь.

Акула тоже повела себя довольно странно. Её разинутая пасть неожиданно захлопнулась, и Пётр мог бы поклясться, что разглядел на тупой и злобной акульей морде выражение удивления и испуга. Гигантская рыбина растопырила плавники и отчаянно забила хвостом, тормозя своё неудержимое движение, а потом перевернулась обратно на брюхо, стремительно скользнула прямо перед носом «Каракатицы», в последний раз ударила хвостом по воде, подняв целую тучу брызг, и ушла в глубину.

Капитан Раймонд, который стоял зажмурившись и крепко стиснув оскаленные зубы, осторожно открыл один глаз.

— Мы уже умерли? — поинтересовался он у Петра.

— Нет, — сказал Пётр. — Акула ушла.

— Как ушла? Почему ушла? Белый кит ушёл, не тронув добычу?

— Белый кит решил, что железный корабль морской гвардии будет ему не по зубам, — сообщил Пётр.

— Где? — испугался капитан. — Где морская гвардия?

— Её здесь нет, — терпеливо объяснил Пётр. — Просто белый кит её увидел… И дракон-охотник тоже.

— Тогда почему я её не вижу? — недоверчиво спросил капитан.

— Потому что мы находимся в зоне действия заклинания Повтора. Заклинание укрывает нас, заставляя всех, кто находится снаружи, принимать «Каракатицу» за железный корабль, но мы видим друг друга и корабль такими, каковы мы есть на самом деле. Не верите? Тогда велите принести зеркало и полюбуйтесь на себя.

Капитан окликнул матроса и велел принести из своей каюты зеркало. Зеркало ему немедленно доставили. Оно было сделано из полированного серебра и тускло блестело в лучах пригашенного магической плёнкой солнца.

Зеркало поставили перед капитаном, прислонив к перилам мостика. Капитан взглянул в него и испуганно отпрянул, увидев громоздкую фигуру морского гвардейца, закованную в чёрные латы, с двумя латунными полосками на правом наплечнике.

— Как вы себе нравитесь, господин Старший Морской Гвардеец? — насмешливо пропищал Свисток. — Главное, не свалитесь в воду от восторга! Вы ведь сами говорили, что железо не плавает!

Капитан свирепо покосился на него, но промолчал. Он снял шляпу и, отдуваясь, вытер вспотевшую лысину кончиком шейного платка.

— Ловко, — сказал он Петру, снова нахлобучивая шляпу на макушку. — Для чужеземца, пришедшего с той стороны, ты разбираешься в магии даже слишком хорошо. Можно подумать, что ты родился и вырос на Островах.

Пётр скромно потупился, а бестактный Свисток не упустил случая заметить:

— Это ещё полбеды. Главное, чтобы ты здесь не состарился.

Пётр оставил очередную выходку своего приятеля без внимания. Капитан был прав: порой Свисток вёл себя так, что его хотелось сбросить за борт, но при всех своих недостатках он был верным товарищем и в критических ситуациях неизменно оказывался на высоте.

…Рассекая острым форштевнем сапфировую океанскую воду, замаскированная под железный корабль морской гвардии «Каракатица» продолжала двигаться вперёд по маршруту, который никуда не вёл.

ГЛАВА 14

Ночь под звёздами. Неожиданное пробуждение. Мусорные корабли. Катапульты морских пиявок. Обитатели затонувшего острова. Железо и золото. Гномы идут на абордаж. Затерянный в океане. Медные свистки не умеют плавать. Тень в глубине. Живой корабль. Остров Шустрый.

Ночи в здешних широтах стояли тёплые и даже жаркие. В матросском кубрике было душновато, и Пётр попросил у капитана разрешения заночевать снаружи, на палубе. Капитан Раймонд, который всё ещё не до конца оправился после встречи с белым китом, махнул рукой и сказал, что Пётр может ночевать где хочет — хоть на мостике, хоть в «вороньем гнезде» на верхушке мачты. Воспользовавшись этим, Пётр вынес из кубрика свой гамак и привязал его между правым бортом и грот-мачтой. Покачиваясь в верёвочной колыбели под плеск воды и монотонный напев рулевого, Пётр любовался мохнатыми звёздами и думал о том, что на Островах, в конце-то концов, не так уж и плохо. Тоска по дому немного притупилась; к тому же каким-то образом случилось так, что здесь, на Островах, в нём нуждались, в то время как дома без него легко могли обойтись и обходились все, кого он знал. Разве что ребята вздохнут с сожалением, вспомнив о нём, да шкода Машка пискнет жалобно, пробегая мимо двери его комнаты по своим хулиганским делам…

Даже Свисток, который не упускал случая ядовито пройтись по поводу здешних нравов и порядков, кажется, совсем освоился с морской жизнью. Засыпая, Пётр слышал, как он подпевал рулевому, уютно расположившись на колонке штурвала. Под этот дуэт «Каракатица» весело бежала неведомо куда, сияя в ночи своими жемчужно-розовыми сигнальными огнями.

Петра разбудил топот множества ног, тревожные крики и резкие трели Свистка — вернее, Волшебной Боцманской Дудки, подававшей команду «Свистать всех наверх». Пётр открыл глаза и только собирался сесть в гамаке, как через него кто-то перепрыгнул, едва не задев его по лицу грубым матросским башмаком. За первым матросом через Петра попытался перепрыгнуть второй, но неудачно: он зацепился за гамак, гамак перевернулся, и матрос вместе с сонно моргающим Петром с шумом грохнулся на палубу.

Солнце ещё не взошло. Небо на востоке только-только начало наливаться жемчужным светом, стояли серые предрассветные сумерки. Море было по-прежнему спокойным, но суета на палубе не прекращалась, а это означало, что снова происходит что-то неприятное и даже, может быть, опасное.

Пётр наконец выпутался из гамака, отвязал его от мачты и попытался понять, чем вызван этот кавардак в такой неурочный час. Судно снова неслось с бешеной скоростью, так что только ванты скрипели да хлопали, надуваясь в обратную сторону, прочные паруса из акульей кожи. Камуфляжный жилет дяди Иллариона с вышитым на спине револьвером — боевое знамя «Каракатицы» — даже не развевался, а неподвижно стоял в тугом потоке встречного воздуха, прямой и плоский, как доска. Поскольку разговора о том, чтобы кого-то атаковать, у них с капитаном накануне не было, Пётр решил, что они опять от кого-то улепётывают.

И он не ошибся. Поначалу, снова заметив в руках у матросов багры и вынутые из уключин вёсла, он решил, что вернулся белый кит, однако в следующий миг понял свою ошибку, увидев паруса.

Они были совсем близко и шли наперерез «Каракатице» — два странных, ни на что не похожих корабля, как будто сколоченных как попало из подобранного на ближайшей свалке мусора. На корявых, стоящих вкривь и вкось мачтах реяли лохмотья парусов, кое-как сшитых из грязной, разлохмаченной парусины и не менее грязных клочков кожи. В рваном такелаже висел какой-то мусор — возможно, это были обломки сгнивших и треснувших под собственной тяжестью рей. С низких пузатых бортов свисали куски обшивки, торчали какие-то доски и палки. Вместо палубных надстроек Пётр разглядел накрытые увядшими листьями шалаши из прутьев. У одного корабля бушприт был загнут крючком, а у другого, хоть и был прямым, смотрел куда-то вбок. Глядя на эти плавучие груды мусора, Пётр удивлялся, как они не развалятся на куски, однако те не только не разваливались, но и двигались с удивительной скоростью, намного превосходившей скорость «Каракатицы». Намерения их были ясны, как наступавший день: странные корабли собирались взять «Каракатицу» на абордаж.

На носу каждого из них возвышалась какая-то непонятная постройка из неотёсанных брёвен, связанных обрывками каната. Постройки эти напоминали невысокие бревенчатые башни, вроде сторожевых вышек. Приглядевшись, Пётр похолодел: диковинные корабли были вооружены примитивными катапультами, и как раз сейчас экипаж одного из них закатывал в чашу катапульты здоровенный булыжник, весивший никак не меньше двухсот килограммов. Оборванные и грязные коренастые коротышки, до самых глаз заросшие косматыми бородами, дико вопя, развернули своё орудие, кто-то дёрнул рычаг, и камень, описав в воздухе крутую дугу, со свистом устремился прямиком на «Каракатицу».

— Камню незачем летать, — скороговоркой прокричал с мостика голос капитана Раймонда, — камню надобно лежать! Ром — лекарство, чай — отрава… Упади-ка, братец, справа!

Камень на мгновение застыл в воздухе, словно не зная, как поступить, а потом изменил направление полёта и с громким плеском обрушился в воду по правому борту. На палубу хлынул водопад солёных брызг, «Каракатицу» слегка качнуло. На атакующих кораблях дико завопили, завыли, потрясая грязными кулаками, в которых были зажаты кривые абордажные сабли и короткие дротики, и ещё один булыжник, втрое больше и тяжелее предыдущего, вылетев из корзины, ринулся вперёд.

— Коль не хочешь ром ты пить, — закричал капитан, — есть ли смысл меня топить? Что делить нам, не пойму… Отправляйся за корму!

Капитан сочинял свои заклинания наспех и потому не успел рассчитать всё как следует. Огромный обломок скалы, который норовил разнести вдребезги нос «Каракатицы», действительно изменил курс, резко вильнув в воздухе, и упал в воду далеко за кормой. Однако капитан немного запоздал, и камень прошёл точнёхонько над палубой «Каракатицы», снеся по дороге бизань-мачту, которая с грохотом и треском рухнула за борт. Несколько матросов, не дожидаясь команды, бросились туда и быстро перерубили уцелевшие верёвки, освободив судно от мёртвого груза. Комель мачты грузно соскользнул с развороченного фальшборта, и та закачалась на волнах, стремительно удаляясь от несущейся во весь опор «Каракатицы».

— Ад и дьяволы! — взревел приведённый этим зрелищем в неописуемую ярость капитан Раймонд. — Сколько можно?!

Косматые коротышки на палубе ближайшего к «Каракатице» пиратского корабля с воплями опустили в корзину катапульты очередной камень и принялись энергично вертеть лебёдку, натягивая сплетённый из китовых жил ремень. Пётр даже загляделся: впервые за всё время своего пребывания на Островах он видел людей, которые сами, по собственной инициативе, делали что-то руками, не прибегая к помощи заклинаний.

— Вас не трогал я, друзья! — проревел с мостика рассвирепевший капитан Раймонд. — В нашем споре правый — я! Вам не встретить новый день… Хрястъ — корзина! Хлоп — ремень!

Пока он выкрикивал эти стихи, катапульта выстрелила. Её длинный рычаг начал описывать стремительную дугу, готовясь со страшной силой выбросить из корзины свой смертоносный груз, и в этот самый момент приводивший его в движение ремень лопнул со звуком, похожим на выстрел из ружья. Одновременно с этим сплетённая из толстых веток корзина неожиданно рассыпалась, и огромный камень, неловко подпрыгнув, с чудовищным треском рухнул на палубу пиратского корабля. В воздух взлетели обломки гнилых досок, судно содрогнулось ст носа до кормы, резко замедлило ход и прямо на глазах начало погружаться, зарываясь кривым бушпритом в спокойную синюю воду.

Капитан и команда «Каракатицы» разразились торжествующими воплями; с пиратских кораблей им ответил злобный звериный вой. Пётр поймал за рукав боцмана, который с рёвом потрясал в воздухе багром, и спросил, кто это такие.

— Самые злобные твари на всём океане, паренёк, — ответил боцман, — морские пиявки.

— Пиявки? — удивился Пётр. — Но они так похожи на людей!

— Вообще-то, они гномы, — объяснил бородатый боцман. — Пиявки — это прозвище, которое они получили за свою кровожадность.

— Гномы?! — Пётр был сражён. — А что гномы делают в океане? Никогда не думал, что гнома можно загнать на борт корабля!

— Да они и сами не думали, — сказал боцман. — Жили себе на острове Рудном, копали потихонечку золотишко — так, забавы ради, потому что гномам это по всем правилам полагается. А потом пришла Королева и обложила их данью. Очень ей почему-то золото нравится, нашей Королеве. Дань всё росла и росла — из года в год, из месяца в месяц. Отдавать было трудно, а не отдавать — нельзя, потому что с морской гвардией не очень-то поспоришь. Ну они и вкалывали день и ночь. Весь остров изрыли своими штольнями, опустились ниже уровня моря. Был остров, а стал сыр с дырочками. Одна оболочка от него осталась, а потом и та рухнула, обвалилась, и осталась на месте острова Рудного одна только вода. Ну а гномам, которые не потонули, куда деваться? Собрали они обломки, что поверху плавали, сколотили кое-как корабли да и ударились с горя в разбой.

— Ничего себе, — сказал Пётр. — А почему они на нас напали? Ведь «Каракатица» сейчас выглядит точь-в-точь как гвардейский корабль!

— А им это безразлично, — сказал боцман. — Морские пиявки никого не боятся. Тем более что гвардейские корабли сами железные, а внутри золотом набиты — какой до половины, а некоторые так и доверху. А для гномов железо и золото — самые разлюбезные вещи. Вот они захватят гвардейскую лохань, за железо подержатся, золотишком побренчат да и утопят всё это к дьяволу, чтоб, значит, Королеве не досталось. Очень она их за это не любит. Ну а они, понятное дело, — её…

— А медь? — вмешался в их беседу Свисток, осторожно подползая по фальшборту. — С медью они что делают? Металл-то полезный!

— Тоже топят, если попадётся, — равнодушно сказал боцман. — Смотри, смотри, они уже рядом!

— Ой-ёй-ёй, — сказал Свисток, увидев вблизи корабль морских пиявок, и живо юркнул к Петру в карман.

— Эй, Ларин Пётр! — зычно прокричал с мостика капитан. — Снимай своё заклинание! Нам от них не уйти, а я не желаю драться в обличье железного болвана!

— Слышал? — сказал Пётр, обращаясь к своему карману.

Свисток не ответил и не вылез наружу, но над кораблём пронеслась короткая переливчатая трель. Магическая пелена спала с «Каракатицы», и краски наступающего дня засверкали вокруг в полную силу. Пётр даже зажмурился, и тут ещё один булыжник, который капитан Раймонд то ли не заметил, то ли не успел вовремя отклонить, ударил «Каракатицу» в правый борт. Раздался ужасный треск и грохот, и последнее, что услышал Пётр перед тем, как упасть в воду, был вопль капитана Раймонда: «Ад и дьяволы!»

Синяя океанская вода с негромким плеском расступилась, приняв в себя летящего вверх тормашками, ничего не соображающего и не успевшего даже толком испугаться Петра. Он погрузился в неё с головой. Вода была голубовато-прозрачная, чистая, как слеза, и тёплая, как парное молоко. Пётр отчаянно заработал руками и ногами и пробкой выскочил на поверхность.

Пока он отфыркивался, отплёвывался и тряс головой, «Каракатица» уже была далеко. Отыскав её взглядом, Пётр увидел, как корабль морских пиявок подошёл к судну капитана Раймонда вплотную. В воздух взвились крепкие верёвки, к концам которых были привязаны острые стальные крючья. Эти крючья со стуком впились в борт «Каракатицы», и свирепые морские гномы принялись дружно тянуть верёвки, подтаскивая свою уродливую лохань поближе к «Каракатице». При этом оба судна продолжали нестись во весь опор и превратились в крошечную чёрную точку даже раньше, чем гномы пошли на абордаж. Прошла ещё пара секунд, и чёрная точка исчезла, скрывшись за горизонтом. Пётр остался один.

Он огляделся. Второго корабля морских пиявок тоже не было видно — он то ли утонул, то ли малым ходом удалился в другую сторону, чтобы заделать чудовищную дыру в днище, пробитую выпавшим из катапульты камнем. Вокруг Петра, покачиваясь, плавали обломки выкрашенных в голубой цвет досок, но все они были слишком малы, чтобы выдержать его вес. О том, чтобы сделать из них что-то вроде плота, нечего было и думать; Пётр попытался хотя бы собрать их в охапку, но проклятые щепки ускользали от него, как живые, расплываясь в разные стороны, всё дальше друг от друга.

Наконец он бросил это бесполезное занятие, перевернулся на спину и лёг, широко раскинув руки и ноги. Солёная океанская вода держала отлично, Пётр лежал на ней, как на диване, и думал о том, что будет с ним дальше.

В общем-то, думать было нечего. Он выпал за борт посреди безбрежного океана, по которому можно было неделями плыть на самом быстроходном корабле, не встретив ни единого клочка суши. К тому же капитан Раймонд нарочно проложил курс «Каракатицы» таким образом, чтобы он проходил как можно дальше от Островов. Пётр был один в открытом море, и рассчитывать ему приходилось только на себя.

Поначалу он надеялся, что на «Каракатице» заметят его отсутствие и, конечно же, поспешат вернуться за ним, Лариным Петром, чьё появление было предсказано его дядей, Большим Иллом. Они просто не могли, не имели права оставить его здесь! Ведь он был ключевой фигурой событий, которые только-только начались, событий, которые могли изменить всю жизнь на Островах. Кроме того, Пётр был гостем капитана Раймонда, а капитан никогда не упускал случая поговорить о законах морского гостеприимства. И ещё он, Пётр, как ни крути, являлся подростком, мальчишкой, о котором взрослые обязаны хоть как-то заботиться. Они могут не покупать ему конфет и не гладить по головке, — ещё чего! — но они не имеют права бросать его одного в открытом океане.

Короче говоря, капитан Раймонд должен был немедля бросить всё, развернуть «Каракатицу» и вернуться, чтобы подобрать своего драгоценного пассажира. Он бы, наверное, так и поступил, если бы не морские пиявки. Пётр вспомнил абордажные крючья, крепко впившиеся в борт «Каракатицы», и банду свирепых бородатых коротышек, вооружённых ржавыми кривыми саблями и короткими острыми дротиками. А у команды «Каракатицы» были только багры, парочка топоров да кортик капитана Раймонда… Пожалуй, капитану сейчас было не до спасательных операций; пожалуй, «Каракатица» была обречена и могла уцелеть только чудом. Конечно, на Островах всё возможно, на то они и Острова, но, честно говоря, Пётр не видел способа, который помог бы капитану Раймонду и его команде избежать неминуемой гибели.

Словом, ждать возвращения «Каракатицы» не стоило. У Петра защипало глаза и защекотало в носу, но он вспомнил про обещание, данное им самому себе на Острове Скелета, и не стал плакать. Капитан Раймонд и его команда были его друзьями, и их гибель стала для Петра огромным потрясением, но он решил, что успеет оплакать их позднее — тогда, когда у него будет на это время. К тому же Пётр знал от своего дяди, капитана спецназа: если друзья погибли случайно, их действительно стоит оплакивать; но если их убили на войне, за них полагается мстить.

Однако прежде чем мстить, ему следовало добраться хоть до какой-нибудь суши. Например, вернуться на остров Ремонтный. Петра не очень-то тянуло обратно, но Ремонтный был единственным островом, местоположение которого он знал хотя бы приблизительно. Кроме того, к причалу Ремонтного часто приставали корабли, в том числе, наверное, и бесстрашные китобои, которые, судя по рассказам капитана Раймонда, в своё время не боялись вступить в открытый бой с морской гвардией. Пётр вздохнул, вспомнив о бортовом журнале «Каракатицы». Эта огромная книга наверняка содержала множество сведений о дяде Илларионе. Пару раз капитан намекал, что все копии древней рукописи, содержавшей пророчество Большого Илла, были сделаны именно с бортового журнала «Каракатицы». Да и могло ли быть иначе? Ведь капитан сражался бок о бок с дядей Петра, а по вечерам, скрипя пером, старательно заносил в свой журнал все события минувшего дня. Легендарная рукопись, которую искал Пётр, всё время была рядом с ним, буквально в двух шагах, а он так и не нашёл времени заглянуть в неё хоть одним глазком. А теперь уже поздно: рукопись вот-вот отправится на дно вместе с разграбленной, обезображенной «Каракатицей»…

Он снова вздохнул. Наверное, деревенский староста в чём-то был прав, говоря, что Петру не нужно искать эту рукопись. Он должен был действовать, и действовать быстро, иначе никакие рукописи ему вскорости не понадобятся.

Пётр перевернулся на живот и посмотрел вниз. Вода была прозрачная, и он отлично видел сквозь неё собственные руки и ноги. Кроме рук и ног, он не увидел ничего — только бездонную океанскую синь, над которой он парил, как птица в небе. Его пробрала зябкая дрожь, когда он окончательно понял, что теперь между ним и бездной нет даже зыбкой палубы утлого деревянного судёнышка. Где-то там, в холодных глубинах, шныряли в поисках добычи гигантские белые акулы. Да и кроме акул, в океане, должно быть, обитала масса жутких чудовищ — может быть, не таких больших, но не менее кровожадных и отвратительных. Петра охватило желание немедленно плыть изо всех сил куда глаза глядят, вопя при этом во всё горло, но он взял себя в руки.

Добраться до Ремонтного вплавь нечего было и думать. Рассчитывать на встречу со случайным кораблём тоже не приходилось, разве что морские пиявки, возвращаясь из набега, нечаянно наткнутся на него. Но, пожалуй, лучше было утонуть, чем попасть в плен к озлобленным и жестоким гномам, лишившимся собственного острова и оставшимся не только без крыши над головой, но и без земли под ногами. Всё равно утопят, только, наверное, ещё и помучают перед тем, как бросить за борт…

Петру нужен был собственный корабль. Без корабля ему не выжить — хоть сейчас вытягивай руки по швам и отправляйся прямиком на дно. Корабля у него не было, но зато имелось кое-что другое, а именно Волшебный Свисток и сбитая с «Каракатицы» мачта, которой Пётр не видел, но которая наверняка всё ещё плавала где-то неподалёку. Свисток высвистел бы это крепкое сосновое бревно, заставил его приблизиться, а дальше Пётр с его помощью надеялся направить мачту в сторону Ремонтного. Конечно, она поплывёт далеко не так быстро, как «Каракатица», но всё-таки поплывёт. На ней можно будет сидеть верхом и даже лежать на распластанных в воде парусах из акульей шкуры, не боясь утонуть во сне. Питаться можно будет сырой рыбой, которая в здешних краях настолько глупа, что ловится не на крючок с наживкой, а на нескладные самодельные стишки… Словом, перспективы были хоть и не особенно радужные, но всё-таки не такие непроглядно чёрные, какими казались всего минуту назад.

Пётр засунул руку в карман. В кармане было пусто, хотя ему и казалось, что Свисток юркнул именно сюда. Пётр проверил второй карман, поискал в нагрудном карманчике рубашки, но тщетно — Свисток как сквозь землю провалился.

«Нет, — подумал Пётр, заново обшаривая карманы, в которых по-прежнему ничего не было, кроме солёной морской воды, — он не провалился сквозь землю. Он выпал из кармана, пока я отдыхал лёжа на спине, и утонул, потому что медные свистки не умеют плавать, даже если они волшебные».

Вот теперь ему стало по-настоящему одиноко и страшно. Он был совершенно один в безбрежном чужом океане, в чужом мире, дорогу из которого так и не сумел найти. Даже своего единственного верного друга, вместе с ним прошедшего сквозь волшебные зеркальные Ворота, он ухитрился потерять. Потерять? Да нет, не потерять, а погубить по собственной небрежности! Он ведь даже не вспомнил о Свистке, когда лежал на спине раскинув руки и ждал возвращения «Каракатицы», которая никогда не вернётся.

Он представил себе Свисток — крохотную медную улитку, которая сейчас, наверное, ползала в кромешной темноте, на огромной глубине, по покрытому толстым слоем ила океанскому дну, отыскивая путь на поверхность. Свисток не мог захлебнуться, потому что у него не было лёгких. Потеряв своего приятеля, Пётр обрёк его на многолетние странствия в полном опасностей подводном мире. Может быть, когда-нибудь бедняга сумеет добрести по дну до какого-нибудь острова или рыбаки, вспоров брюхо глубоководной рыбины, с удивлением извлекут оттуда позеленевшую медную штуковину, которая скажет им: «Привет, ребята! Как бы мне найти Ларина Петра? Я — Волшебная Боцманская Дудка и тем горжусь…» А может быть, он так и будет бродить, распугивая глупых рыб и сам пугаясь морских чудовищ, пока ярь-медянка окончательно не съест его маленькие медные лапки, и тогда он навеки останется на дне, а песок и ил будут медленно затягивать его, пока не похоронят совсем…

Пётр посмотрел вниз, как будто надеялся пронизать взглядом синюю бездну, в которой бесследно скрылся его верный товарищ. Увы, он ничего не увидел, кроме смутной тени, проскользнувшей в глубине. Свисток канул безвозвратно. Даже если он сумеет выбраться, Петру вряд ли удастся разыскать его в пёстром мире Островов. Да и как они станут искать друг друга, если сам Пётр вот-вот пойдёт ко дну? Бедняга Свисток! Каково-то ему будет случайно наткнуться в глубине на тело своего утонувшего хозяина?

Неожиданно Петра словно током ударило: он вспомнил о тени, которую только что видел прямо под собой. А что если это акула?!

Он снова посмотрел вниз и похолодел: прямо под его ногами из бездны стремительно поднималось что-то огромное, тёмное, горбатое и неимоверно страшное. Очертаний всплывающего гиганта Пётр пока не различал, но размеры его наводили на мысль о поднимающемся из морской пучины новом острове, пока не обозначенном на картах. Но острова вырастают совсем не так. Их либо строят по миллиметру в год трудолюбивые коралловые полипы, либо выталкивают наружу землетрясения и извержения вулканов. Не бывает так, чтобы остров поднимался из глубины так, как этот — стремительно и бесшумно…

Охваченный паничёским страхом, Пётр бешено забил по воде руками и ногами, пытаясь убежать от поднимающегося на поверхность кошмарного чудовища. Но куда там! Жуткая тварь, приближавшаяся к Петру снизу, из-под воды, была слишком громадна и двигалась чересчур стремительно, чтобы от неё можно было ускользнуть даже на самом быстром корабле. Сначала нога, а потом и рука Петра по очереди задели что-то скользкое и одновременно шероховатое. По инерции Пётр ещё некоторое время пытался плыть, колотя руками по упругой шкуре морского чудища, а потом воды под ним не осталось. Вода стекала с его одежды, струилась по мокрой синевато-серой шкуре и с плеском падала обратно в море. Непреодолимая сила подняла Петра высоко в воздух — пожалуй, даже выше, чем когда он стоял на палубе «Каракатицы». Горизонт сразу раздвинулся, и Пётр увидел вдали качавшуюся на волнах мачту, распластавшую по воде паруса из белой акульей кожи.

Да, именно из белой! Только сейчас Пётр сообразил, что шкура чудовища, на спине которого он лежал, была совсем другого цвета. Она была серая с синеватым оттенком, а может, и наоборот — синяя с серым. Это была не белая акула, а совсем другой зверь, намного превосходивший её размерами. Пётр припомнил, что уже встречал на Островах похожее животное, и немного успокоился.

Он огляделся и обнаружил, что лежит, распластавшись на животе, на округлой верхушке чего-то, что напоминало огромный холм из сплошного сине-серого камня. В тот самый момент, когда Пётр оглянулся, вода позади него с плеском расступилась, из неё поднялся гигантский хвост с двумя горизонтальными лопастями и с громоподобным плеском опустился обратно в море. В эту же минуту впереди, чуть ниже по склону холма, открылось круглое отверстие, и из него прямо в небо ударил высокий фонтан мелких брызг. У Петра не осталось никаких сомнений: он лежал на спине гигантского синего кита, одного из тех, кого капитан Раймонд назвал мудрецами морских глубин.

Значит, его жизнь находилась вне опасности — если, конечно, кит спас его нарочно, а не просто случайно поднялся на поверхность, чтобы немного подышать. Ведь такая громадина могла просто не заметить, что у неё на спине кто-то есть. Вот сейчас наберёт побольше воздуха да и нырнёт себе обратно в глубину, где он — самый сильный и мудрый и где его никто не посмеет обидеть…

Кит снова ударил по воде огромным хвостовым плавником и начал плавно погружаться.

— Эй, эй, погодите! — завопил Пётр, колотя кулаками по мокрой шершавой шкуре. — Постойте! А как же я? Я тут! Одну минуточку!

Кит покосился на него громадным чёрнофиолетовым глазом и подмигнул. Обычно киты никому не подмигивают; возможно, и этот кит даже не думал подмигивать, а просто моргнул, но Пётр готов был поспорить на что угодно, что кит именно подмигнул, и не кому-нибудь, а ему, Петру. Морской гигант погрузился ещё немного, и подмигивающий глаз скрылся под водой. Из широкого дыхала вылетела ещё одна струя воды и пара, и кит поплыл, выставив из воды круглый горб, на котором лежал Пётр.

Он больше не погружался. Круглый горб его спины стремительно рассекал воду, позади тянулся расходящийся пенный след, как за кораблём. Пётр приподнялся на руках, а потом осторожно сел, поджав ноги. Исполинская туша размеренно поднималась и опускалась в такт мощным движениям огромного хвоста. Слышалось только журчание рассекаемой круглым лбом воды да редкие мощные выдохи. Сидеть верхом на ките было непривычно. Пару раз Пётр катался без седла на лошади, и сейчас у него возникло точно такое же чувство, как тогда, только гораздо более сильное. Было странно и не очень приятно ощущать, как под толстой кожей мерно сокращаются мощные мускулы и всё это происходит прямо под тобой и ни капельки от тебя не зависит. Автомобиль или корабль тоже намного больше человека, и он тоже вибрирует, рычит и быстро передвигается в пространстве, но при этом он остаётся всё таким же мёртвым, неодушевлённым куском металла. Кит же, в отличие от корабля, был живой; сидеть на нём, как на каком-нибудь диване, было неловко, а спрыгнуть — боязно. Да и куда прыгать-то — обратно в океан? Но очень скоро Пётр пообвык и начал получать удовольствие от стремительного движения и плавного покачивания огромного животного.

Кит плыл строго по прямой. Очевидно, он точно знал, куда держит путь. Пётр понадеялся, что путь этот приведёт их к обломкам погибшей «Каракатицы» — а вдруг там есть уцелевшие? Но потом он сориентировался по солнцу и понял, что кит направляется совсем в другую сторону. Пётр стал гадать, какова цель этого молчаливого путешествия, но не успел ничего придумать, поскольку путешествие вдруг закончилось так же неожиданно, как и началось.

Внезапно яркий свет поднявшегося над горизонтом солнца мигнул и потускнел совсем как вчера, когда Пётр просвистел заклинание Повтора и «Каракатицу» окружила невидимая магическая пелена, до неузнаваемости исказившая её очертания. Кит остановился и трижды ударил хвостом по воде, окатив уже успевшего слегка подсохнуть Петра фонтанами брызг. Пётр протёр глаза, гадая, что может означать эта шутка морского мудреца, и вдруг увидел прямо перед собой, в какой-нибудь полусотне метров, остров.

Остров был невелик, с невысокими обрывистыми берегами. Он имел продолговатую форму, отдалённо напоминавшую обводы военного корабля, и так же, как у корабля, скалистый берег с одного края был слегка приподнят и выдавался в море острым клином, похожим на корабельный нос. Посреди острова возвышалась треугольная гора белого камня, издали здорово похожая на поднятый парус или на плавник белого кита. У подножия горы раскинулась небольшая роща; в одном месте Пётр разглядел ручеёк, который падал в море с обрывистого берега.

Пётр припомнил карту, которую видел в каюте капитана Раймонда, когда тот прокладывал курс. Если капитан не сбился с пути, что было маловероятно, то в этом районе не должно было быть никаких островов. Острову здесь просто неоткуда было взяться. И потом почему он возник так внезапно? Откуда появился на совершенно пустом месте?

Пётр повернул голову и посмотрел на солнце. Солнечный диск виднелся словно сквозь дымчатые очки. Он был круглый, маленький и плоский, как монетка, и совсем не слепил глаза. На нём даже можно было разглядеть какие-то пятна, но Пётр не стал любоваться этой знакомой картиной. Всё было ясно: мудрый синий кит доставил его прямиком на окружённый заклинанием Невидимости остров Шустрый, где у подножия Парусной скалы проживал удалившийся от дел волшебник Властимир Могучий.

ГЛАВА 15

Как величать волшебника. Странный приём. Волшебник, который не отвечает за себя. Ухо. Двести лет домашнего ареста. Печать молчания. Незаслуженная похвала. Неумытый узник знакомого подземелья. Снятие порчи и сглаза по портретам и скульптурным изображениям. Волшебник, не верящий в пророчества. Положение начинает проясняться. Шутка зашла чересчур далеко. Снова ухо. Два сапога пара.

Кит снова ударил хвостом по воде и начал медленно погружаться. Пётр понял намёк, лёг на живот и соскользнул с шершавой спины морского исполина в спокойную тёплую воду.

— Спасибо вам огромное, — сказал он, но кит, разумеется, не ответил.

В последний раз осторожно, чтобы не задеть Петра, хлопнув по воде огромным хвостовым плавником, исполин нырнул и сразу пропал из вида. Волна, поднятая его движением, подхватила Петра и понесла прямиком к обрывистому берегу. Он разглядел узенький каменистый пляж неподалёку от места, где со скалы падал ручей, и стал подгребать руками, направляясь к этому естественному причалу. Не прошло и пяти минут, как Пётр, снова вымокший с головы до ног, в чавкающих, полных воды кроссовках выбрался на берег.

Первым делом он разделся и старательно выжал одежду, чтобы не представать перед самым могущественным магом Островов в образе утопленника. Правда, намного лучше от этого не стало. За время странствий на лишённом элементарных удобств парусном судне брюки и рубашка Петра здорово обтрепались и запачкались, а теперь и вовсе выглядели так, словно их долго жевал телёнок. Однако выбирать не приходилось: не мог же Пётр явиться к Властимиру Могучему голышом!

Поэтому он с трудом натянул на себя мятую влажную одежду, обулся, старательно застегнул все пуговицы на рубашке и решительно двинулся вперёд по узкой извилистой тропинке, которая круто поднималась вверх от узкой полоски пляжа. На ходу Пётр сочинял речь, с которой обратится к великому чародею. Властимир Могучий, наверное, был не из тех, с кем можно разговаривать запросто. Надо полагать, он привык к почтительному обращению — «господин волшебник», или «ваше превосходительство», или ещё что-нибудь в этом же роде…

Однако все старания Петра придумать почтительное обращение к Властимиру Могучему пропали втуне. Едва поднявшись на обрыв, Пётр почти налетел на высокого худого старика в потрёпанной и запылённой тёмно-фиолетовой мантии. Капюшон мантии был откинут на спину, и лёгкий морской ветерок трепал длинные седые волосы и волнистую белоснежную бороду старика. Лицо у старика было тёмным от загара, его пересекали глубокие продольные морщины, нос напоминал орлиный клюв, а из-под нависающих седых бровей сердито смотрели неожиданно яркие, как у молодого, бледно-голубые глаза.

Несомненно, это был сам Властимир Могучий, собственной персоной. Вид у старика был суровый и неприветливый: похоже, великий волшебник не очень-то обрадовался, встретив на берегу незваного гостя. Пётр набрал в грудь побольше воздуха, готовясь объяснить своё присутствие на острове, но маг опередил его.

— Что я вижу? — скрипучим голосом старого склочника вопросил он, уперев костлявые кулаки в бока и нависнув над Петром, как тёмная грозовая туча. — Он прогуливается! Он совершает променад, дышит морским воздухом! Я мог бы догадаться, откуда этот адский шум, и не бить попусту свои старые ноги. Конечно! Кто же ещё может безобразничать на моём острове, как не этот молодой человек?!

— 3-здравствуйте, — с запинкой поздоровался Пётр, совершенно сбитый с толку таким необычным приветствием.

— Здравствуйте! — передразнил его великий маг. — Здравствуйте! Он ещё имеет наглость со мной здороваться! Может быть, ты объяснишь мне, юный негодяй, каким образом очутился совсем не там, где тебе полагается быть?

— Я… э… — пробормотал окончательно растерявшийся Пётр.

— Что ты мямлишь?! — свирепея прямо на глазах, вскричал Властимир Могучий. — Отвечай мне сию секунду, как ты здесь очутился?! Иначе я за себя не отвечаю.

Петру стало не по себе. Волшебник, который не отвечает за себя, — это действительно страшно. Обыкновенный человек покричит-покричит да и успокоится, а вышедшему из себя магу ничего не стоит превратить вас в жабу, медузу или даже в дождевого червя. Потом-то он, конечно, спохватится и вернёт вам первоначальный вид — если успеет, конечно. Ведь вы за это время свободно можете оказаться в желудке у какой-нибудь прожорливой птицы, и никакой волшебник вас оттуда не достанет…

Решив не испытывать судьбу, Пётр собрался с духом и сообщил:

— Видите ли, господин волшебник, меня только что доставил сюда синий кит.

Это была чистая правда, но Властимир Могучий отчего-то разозлился ещё сильнее.

— Ах, синий кит! — с хорошо знакомой Петру зловещей ласковостью протянул он и даже всплеснул руками от притворного умиления. — Как любопытно! Как свежо и оригинально! Ах ты маленький паршивец! До каких пор ты будешь пить из меня кровь? Во мне её почти не осталось!

Произнеся эти странные слова, великий чародей с неожиданной ловкостью протянул руку и ухватил Петра за ухо, да так быстро, что тот даже не успел увернуться.

— Я тебе покажу кита! — приговаривал чародей, с видимым удовольствием крутя несчастное Петрово ухо. — Я тебя научу, как врать старшим! Я тебе побегаю!

— Ай! Ой! Ой-ёй-ёй! — отвечал Пётр.

Ничего более внятного и вразумительного он ответить не мог, поскольку пальцы у старика оказались неожиданно крепкими.

— Я терпел целых сто лет, но и моё терпение не безгранично, — приговаривал маг, волоча Петра за ухо в сторону возвышавшейся над островом Парусной скалы. — Будешь сидеть под замком не две недели, а двадцать две… Нет! Ты будешь сидеть там, пока не выучишь назубок все заклинания из Большой Энциклопедии Белого Мага. Скажешь мне, когда будешь готов, и я приму у тебя экзамен. Надеюсь, лет через пятьсот ты снова увидишь солнце. За это время у тебя пропадёт охота хулиганить. А если не пропадёт, я придумаю ещё что-нибудь, клянусь моей бородой!

— Но послушайте… — с трудом выговорил Пётр, цепляясь за твёрдую, как дубовый сук, руку чародея, чтобы тот ненароком не оторвал ему ухо.

— Ничего не желаю слушать! — бушевал Властимир Могучий, широкими шагами направляясь к показавшейся у подножия Парусной скалы пещере и увлекая за собой торопливо семенящего Петра. — Ничего не желаю знать! Полюбуйся на себя! На кого ты похож? Откуда на тебе это дикое платье?

— Я..

— Молчи, несчастный! Я достаточно наслушался вранья! Налагаю на твои уста печать молчания. Да будет так!

Он взмахнул свободной рукой. Вселенную потряс неслышный гром, солнечный свет испуганно мигнул, и неожиданно Пётр понял, что не может произнести ни слова. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная из воды рыба, но не мог издать ни единого звука. Между тем Властимир Могучий втащил его в пещеру, показавшуюся Петру смутно знакомой, проволок в самый дальний угол, опрокинув по дороге два табурета и сдвинув с места тяжёлый дубовый стол, и остановился перед низенькой дверцей в каменной стене. Дверца была сделана из толстых плах морёного дуба и заперта на большой висячий замок.

Волшебник подёргал замок и обнаружил, что тот заперт.

— Хм, — сказал он и покосился на Петра едва ли не с одобрением, не выпуская, впрочем, его многострадального уха. — Должен признать, ты делаешь успехи. Просочиться сквозь запертую дверь — это уже кое-что. Впрочем, лет двести ареста тебе всё равно не повредят. Ты напрасно считаешь мою строгость излишней, — продолжал он уже гораздо мягче, неловко отпирая замок свободной от Петрова уха рукой. — Когда-нибудь ты станешь великим магом и поймёшь, что я был прав, не давая тебе спуску…

Пётр уже понял, что старик перепутал его с кем-то другим — очевидно, сослепу. Понять-то он это понял, но вот объяснить, что происходит недоразумение, не мог, потому что на устах его по-прежнему лежала печать молчания. Положение складывалось безвыходное, но Пётр не очень расстроился: за последние несколько дней он столько раз попадал в безвыходные положения, что уже успел к этому привыкнуть. Он знал, что непременно выпутается, вот только поведение старика злило его всё сильнее. Мало того что он чуть не оторвал Петру ухо, так теперь ещё и нотации читает. Прямо как Карина-Скарлатина…

Волшебник между тем отпер замок и распахнул дверь. Пётр увидел вырубленную в белой известковой скале тесную каморку, в которой только и помещалось что грубая лежанка, стол, табурет и умывальник в углу. На столе, потрескивая, горела коптящая свеча, а за столом сидел какой-то мальчишка в домотканой рубахе до пят и, подперев грязноватым кулаком взлохмаченную белобрысую голову, читал какую-то толстенную книгу. Он казался с головой погружённым в чтение, но Пётр не был новичком в таких делах и сразу понял, что мальчишка притворяется. Разумеется, он вовсе не читал, а, затаив дыхание, с огромным интересом ждал продолжения.

Властимира Могучего эта мирная картина сразила наповал. Старик протёр глаза свободной рукой, сильно дёрнул себя за бороду, посмотрел на Петра, потом на мальчишку, потом снова на Петра и пробормотал короткое заклинание, похожее на детскую считалочку, — что-то вроде: «Раз, два, три, мираж, пропади!»

Никто и не подумал пропадать. Мальчишка продолжал спокойно сидеть за столом, подперев рукой лохматую голову, и делать вид, что не замечает присутствия в комнате посторонних. Тогда Властимир Могучий, волоча за собой Петра, осторожно приблизился к столу и ткнул мальчишку в плечо указательным пальцем.

Мальчишка вздрогнул и обернулся. Лицо у него было чумазое, удивлённое и очень невинное. По этому лицу Пётр сразу определил, что перед ним находится тот самый бездельник, лоботряс и хулиган, из-за которого Властимир Могучий чуть не оторвал ему ухо. Мальчишка кого-то здорово напоминал, но Пётр никак не мог вспомнить, кого именно.

Между тем удивление на лице мальчишки сменилось тем рассеянно-недовольным выражением, какое бывает у людей, которых грубо оторвали от какого-то чрезвычайно важного занятия. Скрежетнув ножками табурета по каменному полу, он встал и поклонился Властимиру Могучему — не столько поклонился, впрочем, сколько небрежно кивнул. Выпрямившись, он бросил на Петра короткий любопытный взгляд, и в его глазах запрыгали весёлые чёртики. Похоже, в отличие от Петра и Властимира Могучего, этот неумытый узник отлично понимал, что происходит.

— А… э… гм, — сказал Властимир Могучий. — Кхм… М-да. Ты… э… чем ты занят?

— Читаю Большую Энциклопедию Белого Мага, как вы и велели, господин, — бойко отрапортовал арестант. — Том первый, глава двенадцатая, параграф сто восьмой: «Снятие порчи и сглаза по портретам и скульптурным изображениям».

— Ага, — растерянно пробормотал Влас-тимир Могучий. — Глава двенадцатая — это хорошо… Параграф сто восьмой, да? А у нас, видишь ли, гости…

— Вижу, господин, — скромно потупив разбойничьи глаза, сказал мальчишка и, не удержавшись, хихикнул.

Властимир Могучий спохватился и наконец-то выпустил ухо Петра. Пётр поспешно отступил на пару шагов, потирая распухшее ухо. Ухо было большое, горячее и на ощупь напоминало петушиный гребень.

Властимир Могучий справился со смущением, откашлялся в кулак и повернулся к Петру.

— Прости, путник, — сказал он, смущённо отводя глаза, — вышло досадное недоразумение. Меня ввела в заблуждение твоя внешность, и, боюсь, я несколько погорячился. Ты сказал, что тебя доставил сюда синий кит? Это, наверное, Серафим, у него доброе сердце и отличное чутьё на терпящих бедствие… Но что случилось? Ты потерпел кораблекрушение?

Пётр сердито молчал и тёр ухо. Это было не очень-то вежливо, но ухо болело, а говорить Пётр всё равно не мог.

— Понимаю тебя, юноша, — сокрушённо сказал волшебник. — Я причинил тебе большое неудобство, но сейчас всё будет в порядке. А ну-ка…

Он сделал круговое движение ладонью возле пострадавшего уха, и боль немедленно прошла. Пётр пощупал ухо. Ухо было как ухо — тёплое, нормальных размеров и ни капельки не болело. Здоровое, в общем, ухо…

— Ну вот, — всё так же смущённо, в бороду, сказал Властимир Могучий. — Теперь, когда я хотя бы отчасти загладил свою вину перед тобой, поведай нам, каким образом ты очутился на спине у Серафима. Но прежде скажи нам, как тебя зовут, чтобы мы с моим учеником знали, как к тебе обращаться.

Пётр свирепо на него посмотрел, а мальчишка опять хихикнул. Он был не очень-то почтителен, этот ученик чародея. Пётр, который не видел в сложившейся ситуации ничего смешного, с удовольствием вздул бы этого явного двоечника.

Старый волшебник звонко хлопнул себя по лбу.

— Горе мне! — воскликнул он. — Ведь я же собственноручно лишил тебя дара речи! Вот ведь голова дырявая…

Пётр подумал, что Властимир Могучий выглядит и выражается точь-в-точь как Старик Хоттабыч из сказки, которую в детстве читал ему отец, и испугался: описанный в той книжке джинн всё время забывал, как снимать собственные заклятья. А вдруг и Властимир Могучий страдает тысячелетним склерозом? Недаром же он удалился от дел и поселился на острове Шустром, вдали от людей…

Старый волшебник щёлкнул пальцами, и Пётр почувствовал, что снова может говорить.

— Ну и ну, — проворчал он, снова принимаясь тереть ухо. — Недаром вас называют Могучим! Чуть ухо не оторвали…

— Да, рука у него тяжёлая, — поддакнул из-за спины волшебника мальчишка. — Даром что старый, а как даст подзатыльник — света белого не взвидишь!

Волшебник не глядя протянул руку, поймал его за шиворот и выдворил из комнаты, шлёпнув свободной рукой пониже спины.

— Разожги огонь, — велел он, — и приготовь гостю что-нибудь поесть!

Мальчишка прошмыгнул мимо Петра и принялся возиться у очага, раздувая тлеющие угли. Волшебник усадил Петра за стол в большой пещере и налил ему молока из пузатого глиняного кувшина. Откуда взялся кувшин, Пётр не заметил, но молоко в нём было самое настоящее и вдобавок очень вкусное. От него Пётр сразу почувствовал себя лучше.

— Итак, путник, — сказал Властимир Могучий, когда Пётр опустил на стол опустевшую кружку, — может быть, теперь ты поведаешь нам, что привело тебя на остров Шустрый?

— На наш корабль напали морские пиявки, — сказал Пётр. — В борт попал снаряд из катапульты, я упал в воду, и меня подобрал синий кит.

— А остальные? — спросил волшебник, хмуря седые брови.

— Я не знаю, — сказал Петр. — Корабли ушли так быстро… Я видел только, как гномы пошли на абордаж. Думаю, вся команда погибла. И ещё я потерял свой Волшебный Свисток. Он утонул в море, — И ты остался совсем один, — закончил за него Властимир Могучий.

Пётр кивнул и увидел, как на поверхность стола упала капля. За первой каплей последовала вторая, за ней ещё одна и еще… Пётр понял, что не сдержал своей клятвы никогда не плакать, и разрыдался. Ученик волшебника смотрел на него круглыми от испуга и жалости глазами. Он больше не хихикал, и Пётр был ему за это благодарен.

— Ну-ну, малыш, не плачь, — приговаривал Властимир Могучий, гладя его по волосам своей жёсткой ладонью. — Слезами горю не поможешь. Острова стали плохим местом, жестоким и грязным, но плакать всё-таки не стоит. Здесь и без того слишком много солёной воды, ты не находишь? Скажи лучше, как тебя зовут. Я — Властимир, прозванный Могучим, а это… — Он оглянулся, но мальчишка куда-то пропал. Волшебник пожал плечами. — Ты не видел, куда подевался этот шалопай? Впрочем, это неважно. Никуда он не денется. Так откуда ты и как тебя зовут?

— Я пришёл через Ворота, — сказал Пётр, — и ищу дорогу домой. Меня позвали, и я пришёл… Где-то здесь, на Островах, пропал мой двоюродный дядя. Может быть, вам известно, где он? Меня зовут Ларин Пётр, и дядя когда-то предсказал, что я появлюсь на Островах. Это предсказание называют пророчеством Большого Илла…

Волшебник нахмурился.

— Я не верю в какие-то пророчества, — сурово и твёрдо сказал он. — На Островах есть только один человек, способный предсказывать будущее, и он сидит перед тобой за этим столом. А я не делал никаких предсказаний по поводу прихода в наш мир чужеземного мальчишки по имени Ларин Пётр… Однако как же ты сюда попал? Ведь ключи от Ворот находятся у Королевы-Невидимки! Странно, странно… Всё это очень странно, Ларин Пётр! Куда ты смотришь?

Пётр смотрел на грубо сложенный из неотёсанных обломков известняка очаг. Из-за очага уже некоторое время высовывалась лохматая голова ученика Властимира Могучего. Мальчишка корчил страшные рожи, подавая Петру какие-то знаки, которых тот не понимал. Как только волшебник задал свой последний вопрос, голова немедленно скрылась, словно её и не было.

Пётр притворно вздрогнул, как будто вопрос Властимира Могучего вывел его из глубокой задумчивости, и виновато улыбнулся.

— Простите, господин волшебник. Я просто задумался… Вы что-то спросили?

— Я спросил, каким ветром тебя занесло на Острова, малыш. Как к тебе попал ключ?

— Ключ?

— Маленькое зеркальце, — нетерпеливо пояснил чародей. — Такое круглое, карманное…

— А! — воскликнул Пётр. — Да очень просто!

И он подробно рассказал волшебнику, каким образом угодил на Острова, умолчав лишь о том, что совершил побег из-под ареста. Маг внимательно его выслушал, кивая седой головой, и сказал:

— Всё это очень, очень странно. Я бы даже сказал, подозрительно. Как, ты говоришь, тебя зовут?

Пётр повторил своё имя.

— Так вот, Ларин Пётр, — глубоко вздохнув, начал волшебник, — дело обстоит следующим… — Он осекся. — Погоди-погоди. Ларин Пётр? Ларин Пётр… Пётр… Пётр — Трёп… Ларин Пётр — Трёп Нирал. Трёп Нирал!!!

Он вскочил, озираясь. Пётр тоже встал, не понимая, почему это Властимир Могучий пришёл в такое возбуждение, произнеся его имя задом наперёд, в зеркальном отражении. В зеркальном отражении… Зеркало… За всем этим, несомненно, крылось что-то важное, но, что именно, Пётр не успел понять.

— Вылезай! — громовым голосом вскричал Властимир Могучий. — Вылезай, мошенник! Покажись, малолетний преступник, или, клянусь океаном, ты пожалеешь о том, что родился на свет! Твоя последняя шутка зашла чересчур далеко! Вылезай из своей норы, или тебе придётся провести там всю жизнь!

Он воздел кверху руки. Вокруг его пальцев появилось зеленоватое свечение, между ладонями с треском проскочила искра. Пётр понял, что укрывшемуся за очагом мальчишке не поздоровится, но не знал, как ему помочь.

Мальчишка тоже понял, что шутки кончились. С большой неохотой выбравшись из-за очага, он недовольно проворчал:

— Ну, чего расшумелись-то? Ишь, разошлись, аж искры сыплются… Сами раскричатся, а потом самим же и неловко…

— Неловко?! — взревел Властимир Могучий. От этого рёва у Петра на голове поднялись дыбом все волосы до единого, но мальчишка и бровью не повёл. — Неловко?! А вот так тебе ловко?!

С этими словами он точным движением ухватил мальчишку за ухо, совсем как давеча Петра, и так потянул его кверху, что босые пятки проштрафившегося ученика оторвались от каменного пола пещеры. Мальчишка взвыл, как ледокол в полярном тумане, и вцепился обеими руками в запястье волшебника, но Властимир Могучий не обратил на него внимания.

— Познакомься, Ларин Пётр, — сердито отдуваясь, сказал он и встряхнул своего ученика, как куль с картошкой, — это Трёп Нирал, мой ученик, которого вернее было бы назвать моим мучителем. Он — твой зеркальный двойник, и это именно он устроил тебе экскурсию на Острова, которая едва не стоила тебе жизни. Ну, — обратился он к Трёпу, который продолжал оглушительно выть на одной ноте, — признавайся, паршивец, зачем ты это сделал?

— Я не виноват! — проныл Трёп Нирал, болтая в воздухе босыми ногами. — Я просто хотел попробовать! Я хотел узнать, правда ли написана в пророчестве… Я не думал, что у меня получится! Пустите! Аааааааааааа!!!

— Он не думал, — проворчал волшебник, опуская своего ученика на пол и разжимая пальцы. — Он не думал, что у него получится! Клянусь Островами, в это нетрудно поверить! Я просто диву даюсь, как ему это удалось. Как тебе удалось выкрасть у Королевы ключ, неумеха? — обратился он к Трёпу Ниралу, который сидел в углу, баюкая красное, как помидор, чудовищно распухшее ухо.

— Я его высвистел, — нехотя признался тот.

— Ты его — что?

— Высвистел. Волшебной Дудкой…

Пётр, открыв рот, наблюдал за этой сценой. Теперь он понял, чьё лицо померещилось ему в зеркале ванной комнаты. Это было его собственное лицо — вернее, чумазая физиономия Трёпа Нирала, его зеркального двойника. И пещера, которая привиделась Петру тогда, не являлась плодом его воображения — это точно была та самая пещера, посреди которой он сейчас стоял. Значит, именно Трёп написал то безграмотное послание и именно он подбросил на берег пруда волшебное зеркальце…

Но больше всего Петра поразило то обстоятельство, что у него на Островах был зеркальный двойник. Капитан Раймонд говорил, что зеркальные двойники возникают сами собой, если в мире Петра кто-то уделяет слишком много внимания своей персоне, любуется собой или просто чересчур много вертится перед зеркалом. Выходит, Пётр тоже был таким? Пётр никогда об этом не думал, но теперь, глядя на хнычущего Трёпа Нирала и вспоминая некоторые моменты своей биографии, начал понимать, что капитан Раймонд во многом был прав. «Интересно, — подумал Пётр, — зеркальный двойник — это то же самое, что брат-близнец? Или, наоборот, полная моя противоположность? Надо же, и Волшебная Дудка у него есть, и под арестом он сидел… Волшебник говорил, что посадил его под замок на две недели… Может, нас с ним упекли в один день? Но как же он осмелился украсть что-то у самой Королевы? Ай да Трёп Нирал!»

— Какой ещё дудкой? — гремел разгневанный волшебник. — А ну, давай её сюда!

— Ага, — буркнул Трёп, — сейчас. Да вы так раскричались, что её теперь неделю не сыщешь. Забилась, наверное, под какой-нибудь камень, прикинулась сухой веткой и лежит ни жива ни мертва.

— Этот мальчишка сведёт меня с ума, — простонал Властимир Могучий и в полном изнеможении упал на табурет. — Ты хочешь сказать, что одушевил дудку?

— Надо же мне с кем-то разговаривать, — проворчал Трёп. — Сами-то вы только книжки читаете да ухи крутите, а рыбы говорить не умеют. А Маргарита ваша — старая сплетница! Что ей ни скажи, обязательно разнесёт по всему океану, по всем Островам…

— Помолчи-ка лучше, — прервал его речь Властимир Могучий. — Терпеть не могу твоё нытье. Вечно ты чем-то недоволен… — Полюбуйся на него, — обратился он к Петру. — Без году неделя в учениках, простенького заклинания не может запомнить, а уже мастерит какие-то волшебные дудки, да ещё и живые притом… Погоди-ка, — вдруг насторожился он, — а что ты там говорил про какой-то Волшебный Свисток, который утонул?

Пётр развёл руками и молча потупился.

— Так, — после долгого молчания произнёс чародей. Голос у него был усталый и обречённый. — Два сапога пара, значит. Ох-хо-хонюшки… Что ж, давайте думать, как поправить дело. Иди сюда, бестолковый, — сказал он Трёпу Ниралу и подвинул поближе к нему свободный табурет.

ГЛАВА 16

Правда бывает горька, но неизвестность горше. Магический кристалл. Перемирие на воде. Как найти Верховного Мага. Откуда зеркало знает, что оно — зеркало? Неожиданный побег. Волшебная Дудка и новый костюм. Дыра в камне.

— Достать Свисток — раз плюнуть, — объявил Трёп Нирал, усаживаясь за стол.

Физиономия у него была зарёванная, вся в грязно-серых разводах, ухо покраснело и вздулось, волосы как попало торчали во все стороны, но говорил он уверенно и даже небрежно, как будто речь и впрямь шла о чём-то ерундовом.

— Я бы так не сказал, — забирая в кулак седую бороду, задумчиво проговорил Властимир Могучий, — но сегодня ты меня уже удивил. Может, удивишь ещё разок?

— Раз плюнуть, — повторил Трёп. — Хоть сию минуту.

— Сначала я хотел бы узнать, что стало с экипажем «Каракатицы», — сказал Пётр. — Если это не сильно вас затруднит, — добавил он, спохватившись.

— Меня это затруднит, — сказал волшебник. — Не люблю я смотреть на то, что обитатели Островов делают друг с другом последние полтысячи лет. С ума все посходили, честное слово… Да и тебе, наверное, рановато такое видеть. Но ты, пожалуй, прав. Правда бывает горька, но неизвестность во сто крат горше… Что ж, давай посмотрим. Где мой магический кристалл?

Трёп Нирал вскочил, метнулся в угол, достал из ниши в каменной стене какой-то серый булыжник и сильно на него подул. В воздух взметнулось облако едкой пыли, Трёп дважды чихнул, потряс головой, вытряхивая пыль из волос, обтёр кристалл подолом рубахи и осторожно водрузил на стол.

Кристалл напоминал мелко огранённый алмаз размером с футбольный мяч. Он сверкал и искрился в солнечном свете, падавшем на него сквозь полукруглое входное отверстие пещеры, бросая на закопчённые стены и потолок разноцветные радужные блики. Пётр подумал, сколько должно было пройти лет, чтобы такая красивая, блестящая, скользкая штука покрылась таким толстым слоем пыли, и решил, что Властимир Могучий действительно не слишком интересуется происходящими на Островах событиями.

Маг простёр над кристаллом сухую жилистую руку и вдруг снова опустил её на колени.

— Выслушай меня, Ларин Пётр, — сказал он сурово. — Выслушай внимательно и хорошенько запомни то, что я скажу. Тебе должно быть известно, что я давно сложил с себя полномочия Верховного Мага Островов и удалился от дел. На то у меня были причины — поверь, весьма веские. Я дал страшную клятву более никогда не вмешиваться в дела людей, и я не собираюсь её нарушать. Если это будет возможно, я помогу тебе вернуться к твоим друзьям, но я и пальцем не пошевелю, чтобы посодействовать выполнению ваших планов, какими бы они ни были. Если вы затеваете очередную драку, я не приму в ней участия ни на вашей стороне, ни на стороне ваших врагов. Я ничего не хочу об этом знать, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Пётр. — Мне говорили, что вы больше не практикуете. И я прошу прощения за то, что нарушил ваш покой.

— Прощения должен просить не ты, а он, — буркнул чародей, сердито ткнув пальцем в сторону Трёпа Нирала. — Ты явился сюда не по своей воле.

Трёп Нирал придал своей неумытой физиономии виноватое выражение, однако стоило лишь Властимиру Могучему от него отвернуться, как он с самым заговорщицким видом подмигнул Петру.

Между тем чародей снова простёр над магическим кристаллом свои костлявые ладони, нахмурился, сосредоточиваясь, и слегка пошевелил пальцами. Кристалл вспыхнул ослепительным зеленоватым светом, а потом на нём появилось изображение.

Пётр увидел синюю океанскую гладь, а на ней — сцепившиеся, как три репейника, корабли. Посередине этой беспорядочной кучи вант и парусов находился уцелевший корабль морских пиявок, на мачте которого развевался рваный чёрный флаг с изображением перекрещённых кирки и лопаты. С правого борта к нему прилепилась «Каракатица» с проломленным бортом, а с левого — полузатонувшая посудина гномов, мачты которой были наклонены под углом сорок пять градусов к поверхности воды. Вокруг, покачиваясь на волнах, плавали обломки и какой-то мусор. Корабли медленно дрейфовали, крепко связанные друг с другом прочными абордажными канатами. Пётр ожидал увидеть на палубах сцепившихся в смертельной схватке людей и гномов, но палубы были пусты. «Неужели они все друг друга перебили?» — ужаснулся Пётр, но тут Властимир Могучий снова шевельнул пальцами, изображение кораблей удалилось, и он увидел шлюпки, кругами бороздившие океан.

Здесь были все три шлюпки с «Каракатицы», а также пять или шесть утлых челноков с кораблей морских пиявок. Все они были набиты битком и ощетинились баграми и пробковыми спасательными кругами. Гномы гребли вручную; их сморщенные лица покраснели от усилий, косматые бороды развевались на ветру. На носу знакомой белоголубой шлюпки стоял целый и невредимый капитан Раймонд. Он смотрел в подзорную трубу, обводя ею горизонт, и что-то бормотал, обращаясь к одноглазому гному, стоявшему рядом с ним. Гном был одет в грязный и засаленный камзол из акульей шкуры и крепкий медный нагрудник, давно нуждавшийся в чистке. На ногах у него были огромные ботфорты, из-за которых гном здорово смахивал на Кота в сапогах, а на голове красовалась медная миска, державшаяся с помощью шнурка, завязанного узлом под подбородком. Кривая абордажная сабля висела у него на поясе в верёвочной петле, заменявшей ножны, большая не по росту ладонь сжимала медную подзорную трубу. Труба была втрое больше, чем та, в которую смотрел капитан Раймонд, и было совершенно непонятно, как низкорослый гном ухитрялся удерживать её на весу одной рукой.

— Ничего не понимаю, — сказал Пётр. — Что это, перемирие?

— Странно, — теребя бороду, согласился с ним волшебник. — Мне как-то не приходилось слышать о том, чтобы морские пиявки заключали с кем-то перемирие.

Один Трёп Нирал не удивился.

— Это не перемирие, — заявил он, — это мир. Они ищут тебя, Ларин Пётр.

— Всё равно не понимаю, — сказал Пётр. — Почему они вместе? Ведь морские пиявки…

— Даже морские пиявки знают, что такое знамя Большого Илла, и склоняют перед ним головы, — перебил его Трёп. — Нам повезло с родственником, парень.

— Нам? — удивился Пётр. — Ах да, конечно…

— Знамя Большого Илла, знамя Большого Илла… — недовольно пробормотал Властимир Могучий. — Что это за знамя такое? Впервые слышу.

Пётр удивлённо воззрился на старого мага, который не знал, кто такой Большой Илл, а Трёп украдкой вздохнул и покачал головой.

— Большой Илл был тем самым иноземным воином, который заставил Королеву стать Королевой-Невидимкой, — объяснил он. — Ему тайно поклоняются все жители Островов.

— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил Властимир Могучий, и Петру показалось, что старый волшебник уязвлён: похоже, хоть он и отошёл от дел, ему было неприятно, что островитяне чтят не его, а какого-то Большого Илла.

— Читал, — ответил Трёп.

— Что значит — читал? — снова начиная закипать, грозно осведомился волшебник. — Где читал? В моей библиотеке нет таких книг!

Трёп уклончиво пожал плечами, из чего следовало, что копию бортового журнала «Каракатицы» он добыл неким тайным и не вполне законным путём — скорее всего, откуда-нибудь свистнул с помощью своей Волшебной Дудки.

— Так, — сказал Властимир Могучий тоном, который не предвещал ничего хорошего. — Ко всему прочему ты ещё и воришка. Воруешь где-то запрещённые книги и развлекаешься, читая их, вместо того чтобы зубрить заклинания.

— Да что проку в ваших заклинаниях! — запальчиво воскликнул Трёп, на всякий случай садясь боком к столу, чтобы удобнее было задать стрекача. — Вы их знаете все до единого, а кому от этого легче? Королева как правила Островами, так и правит. А ведь, по слухам, когда-то Острова были райским местом! Почему вы спрятались на Шустром? Почему вы не прогоните её? Для чего я должен зубрить ваши заклинания — чтобы стать таким же, как вы, и прятаться от людей?

— Ты ещё молод и многого не понимаешь, — печально сказал Властимир Могучий. — Когда подрастёшь…

— Извините, — вмешался в их разговор Пётр. — Я бы с удовольствием ушёл, чтобы не мешать вашему спору, но идти мне, к сожалению, некуда.

Властимир Могучий, который, кажется, и впрямь позабыл о госте, смущённо кашлянул в кулак. Изображение внутри магического кристалла моргнуло и стало меркнуть, пока не исчезло совсем.

— Что ж, — сказал волшебник, — по крайней мере, мы убедились, что с твоими друзьями всё в порядке. Они живы и здоровы, а значит, волноваться о них не стоит.

Пётр закусил губу. Спорить с хозяином острова Шустрого ему не хотелось, но он вовсе не был уверен, что с капитаном Раймондом всё в порядке. «Каракатица» была выведена из строя, а обратная дорога на остров Ремонтный не сулила капитану ничего, кроме встречи с морской гвардией. Он уже открыл рот, чтобы изложить старику свои соображения, но Трёп Нирал остановил его, прижав к губам указательный палец. Вид у него при этом был настолько значительный и заговорщицкий, что Пётр поневоле закрыл рот и промолчал.

Чародей покосился на него и сделал длинную паузу, словно давая Петру возможность высказаться.

— Благодарю вас, господин верховный маг, — сказал Пётр, решив, что от него ждут благодарности.

— Не за что, — медленно, с каким-то непонятным выражением произнёс Властимир Могучий, приподняв седую бровь. — Я не верховный маг, и благодарить меня тебе не за что. Я ведь тебе не помог. И помогать не намерен, — добавил он, немного подумав.

— А кто теперь является верховным магом Островов? — спросил Пётр.

Волшебник равнодушно пожал плечами.

— Думаю, этот бедняга Кассиус Кранк, — сказал он.

— Придётся обратиться к нему, — сказал Пётр. — Может быть, он сумеет мне помочь найти дядю и вернуться домой.

Властимир Могучий покачал головой.

— Сомневаюсь, юноша. Во-первых, он чёрный маг, а чёрные маги никогда и никому не помогают без выгоды для себя. А во-вторых, Кассиуса Кранка никто не видел вот уже две сотни лет. Полагаю, искать его надо там же, где и Королеву-Невидимку.

— А где это? — спросил Пётр.

— Никто не знает.

— Даже вы?

— Даже я. Прекрати свои расспросы, маленький хитрец. Я ведь уже сказал тебе, что не желаю вмешиваться в дела людей. Ступайте оба на берег и попытайтесь выудить из воды то, что в ней утонуло. Когда вернётесь, будем обедать.

Трёп, подобрав полы своей длинной рубахи, первым покинул пещеру. Пётр задержался на пороге и обернулся на Властимира Могучего. Тот смотрел вслед двойникам задумчиво и немного печально, но, когда Пётр оглянулся, сразу же опустил взгляд и как ни в чём не бывало принялся строгать длинным кухонным ножом какую-то палку, которая невесть откуда появилась у него в руках.

— Пошли скорее, — почти не шевеля губами, чуть слышно пробормотал Трёп, — а то старик, чего доброго, передумает.

Они двинулись к морю через рощу, состоявшую, как убедился Пётр, из старых оливковых деревьев — корявых, дуплистых, с тёмной, лаково отблёскивающей листвой.

— Старик — настоящий самодур, — оживлённо рассказывал Трёп. — Вообще-то, он ничего, добрый, а злится потому, что ему стыдно. Когда-то он отступил перед этим Касси-усом Крайком и Королевой и позволил им захватить власть на Островах. Он, видите ли, решил, что будет лучше для людей, если он сложит с себя полномочия и война прекратится. Он всё время говорит, что, если Злу дать волю, оно рано или поздно сожрёт само себя. Говорит, что бороться силой против силы нельзя, что это путь Зла. Когда наш с тобой дядя, Большой Илл, нуждался в его помощи, старик сделал вид, что ничего не знает. Большой Илл так и не сумел отыскать остров Шустрый, и в конце концов морские гвардейцы взяли его в плен.

— Постой, — сказал Пётр. — Ты всё время говоришь: наш родственник, наш дядя… Нет, я понимаю, что мы с тобой — две части одного целого, но всё-таки… Всё-таки откуда ты взялся? Ведь откуда-то ты должен был появиться?

— Из тебя, — сказал Трёп, — больше неоткуда. Разве тебе не случалось думать, что ты самый умный, самый талантливый, что таких, как ты, больше нет на всём белом свете?

— Ну, допустим, — поморщившись, с неохотой согласился Пётр. — Но маленькие дети обычно так не думают. А ведь ты, наверное, был маленьким! Откуда же ты появился?

— А вот этого я не знаю, — развёл руками Трёп. — Никто не знает наверняка, откуда приходят двойники. Старик нашёл меня в открытом море. Я сидел в лодке без вёсел и парусов и ничего не помнил. Помнил только, что меня зовут Трёп Нирал. Потом я вспомнил тебя.

— То есть как это вспомнил? — удивился Пётр. — Мы же видимся впервые в жизни!

— Откуда я знаю? — огрызнулся его двойник. — Откуда зеркало знает, что оно — зеркало?

Он вдруг остановился и, воровато оглянувшись по сторонам, запустил руку по самое плечо в дупло старой оливы. Порывшись там, Трёп извлёк на свет божий какой-то узел. В узле оказались штаны из какой-то материи, мягкие сапоги из акульей шкуры и простая тёмная накидка. Всё это Трёп торопливо натянул на себя и сразу перестал выглядеть заспанным босяком. Теперь он был одет, пожалуй, получше Петра, одежда которого плохо подходила для дальних странствий и опасных приключений.

— Я давно собирался дать тягу от старика, — ответил он на удивлённый взгляд Петра. — Ждал только твоего появления. А то, если бы ты явился сюда в моё отсутствие, старик нипочём бы не поверил, что ты — это ты, а не я. Засадил бы под замок, и сидел бы ты там в обнимку с Энциклопедией до скончания веков. Зато теперь мы им всем покажем кузькину мать!

— Постой-ка, — опешил Пётр, — ты что, собираешься бежать прямо сейчас? По-моему, ты должен хотя бы попрощаться…

— А ты попрощался со своими учителями, когда удирал из школы? — ядовито поинтересовался Трёп. — Можешь не отвечать, я и так знаю, что не попрощался. Потому что если бы ты стал с ними прощаться, то до сих пор сидел бы под замком и читал это, как его…

— Дисциплинарное Уложение, — подсказал Пётр и вздохнул. — Зато тогда Свисток не утонул бы и корабль капитана Раймонда был бы цел и возил бы, как ему и положено, грузы с острова на остров, а не бегал от морской гвардии…

— А ты вернись к старику, — вкрадчиво посоветовал Трёп, — и расскажи ему, что я задумал. Он живо наложит на остров какое-нибудь очередное заклятье — такое, чтобы мы отсюда не выбрались, — и мы с тобой будем в полной безопасности. Кормит старик хорошо, прямо как на убой, а иногда, когда бывает в хорошем настроении, даже разрешает посмотреть в свой магический кристалл. Правда, это случается редко — примерно раз в пятьдесят лет. А за капитана Раймонда не волнуйся. Он как-нибудь выкрутится. Перекрасит «Каракатицу», даст ей другое имя, повесит на мачте Всевидящее Око, а знамя Большого Илла просто утопит в море, обвязав им камень потяжелее. Зачем оно ему, если ты пропал без следа? Пророчество сбылось, но только наполовину. Появиться-то ты появился, но, вместо того чтобы прогнать Королеву, взял и спрятался за старика, который сам прячется от собственной совести за рассуждениями о Добре и Зле.

— Ты очень много треплешься, — с неудовольствием заметил Пётр.

— Тебе придётся к этому привыкнуть, — беспечно ответил двойник. — Ведь на то я и Трёп. У нас на Островах имя во многом определяет характер человека. Вот взять, к примеру, нашего теперешнего верховного мага, Кассиуса Кранка. Ты знаешь, что по-немецки «кранк» означает «больной»?

— Ты-то откуда это знаешь? — спросил Пётр.

— Властимир сказал. Здесь, на Островах, все говорят на одном языке, но кое-что про ваш мир нам известно. Например, то, что вы говорите по-разному и не можете объясниться с жителями других земель. Это очень неудобно.

— Подумаешь, — сказал Пётр. — А если бы я был немцем или индусом, как бы ты со мной объяснялся? Вы-то говорите по-русски!

— Ничего подобного, — возразил Трёп. — Мы говорим по-островному, ты — по-своему, а объясняться нам легко, потому что это Острова, а на Островах всё возможно.

— Чудеса, — сказал Пётр.

— Чудеса… — Трёп криво усмехнулся. — Такое это место — Острова, что здесь, кроме чудес, ничего и не встретишь. Воздух здесь такой, что ли? Даже такой неумеха, как я, на Островах может стать если не волшебником, то хотя бы ремесленником. Горшки лепить, дома строить, корабли водить…

— А ты разве действительно неумеха? — удивился Пётр. — При таком-то учителе…

— У меня способностей нет, — спокойно сказал Трёп. — Да и неинтересно мне это всё — заклятия, магические кристаллы, волшебные посохи… Скучища!

Пётр почесал в затылке. Вот уж действительно зеркальное отражение! Магия ему наскучила… Он хотел спросить, чем же в таком случае интересуется Трёп, но тот опять заговорил, не дав ему вставить слова.

— Странно это, — сказал он, оглядываясь назад. — Уж очень легко старик нас отпустил. Он мне строго-настрого запретил подходить к воде — боится, что упаду в море, отстану от острова и утону. Странно, странно… Эй, ну где ты там?

Последние слова двойника явно относились не к Петру, который спокойно шагал с ним рядом через оливковую рощу. В ответ на эти слова над головой у Трёпа что-то коротко прошуршало, и на шею ему упало то, что Пётр поначалу принял за сухую ветку. В следующее мгновение он испугался, решив, что это змея, поскольку ветка зашевелилась и переползла с шеи Трёпа на его плечо. И лишь потом, разглядев в деревянном боку ряд круглых дырочек, Пётр понял, что видит Волшебную Дудку своего двойника.

Дудка издала мелодичный свист, встала торчком, как готовящаяся к прыжку кобра, и с любопытством уставилась на Петра крупными бусинками глаз в обрамлении длинных, кокетливо загнутых кверху ресниц.

— Какой красавчик, — просвистела она. — Только одет как-то странно.

Она вывела какую-то коротенькую мелодию, и Пётр обнаружил, что одет в белый костюм из акульей кожи, шёлковую рубашку с широким отложным воротником и такие же, как у Трёпа, акульи сапоги. На поясе у него висел короткий кинжал, а на голове сам собой появился большой бархатный берет с каким-то переливчатым пером.

— Это другое дело, — заявила Дудка. — Настоящий принц! Не стыдно на люди показаться.

— Ага, — буркнул Трёп, с насмешкой озирая роскошный наряд Петра. — Особенно если эти люди — морские пиявки.

— Ничего себе, — сказал Пётр, ощупывая короткую кожаную куртку с продольными разрезами на боках, похожую на мушкетёрский колет. — А говоришь, способностей нету!

— Ну, это не столько моя работа, сколько твоя, — заявил Трёп. — Моя Дудка — двойник твоего Свистка. Мастерил-то я совсем другое, уж не помню что, а получилась она. И ну болтать!..

Услышав о Свистке, Пётр погрустнел. Он очень надеялся, что Трёп поможет ему найти Свисток, а теперь получалось, что двойник просто хотел убежать от своего строгого учителя, для чего и выдумал всю эту историю с поисками Свистка. Петру стало обидно, но он тут же вспомнил старинную русскую поговорку о том, что нечего на зеркало пенять, коли у тебя… ну, словом, если с лицом не всё в порядке.

Между тем Дудка, которая, судя по всему, была отлично осведомлена о рискованной затее своего хозяина, засвистела какой-то бодрый марш. Под эту музыку они миновали оливковую рощу и направились к обрывистому берегу, но не дошли до него. В последний раз воровато оглянувшись на Парусную скалу, Трёп отвалил какой-то камень. На месте камня обнаружилась узкая нора, уводившая в непроглядную темноту.

— Айда, — сказал Трёп и первым протиснулся в нору.

Пётр вздохнул, огляделся и последовал за ним. Куда они направятся, покинув остров Шустрый, Пётр не знал, но его двойник был прав в одном: на острове ему было совершенно нечего делать.

ГЛАВА 17

Ржавое чудовище. Плавучий дворец. Её Величество не любит морские круизы. Зачем мальчишке армия? Тайна Королевы. Как превратить камень в золото. Гибель белой акулы. Старые книги не лгут.

Ранним погожим утром синий кит Серафим, накануне спасший от верной гибели в открытом океане человеческого детёныша, впервые в своей долгой и счастливой жизни пережил сильный испуг. Ему приходилось пугаться и раньше — например, в далёком детстве, когда на него, несмышлёного и совсем ещё маленького, напала матёрая белая акула. Но тогдашний испуг не шёл ни в какое сравнение с тем, что Серафим испытал, увидев в лучах утреннего солнца бороздившее тёплые воды стальное чудище.

Оно было огромно, как остров, отвратительно пахло, рычало, дымило и время от времени издавало жуткий рёв, которому позавидовал бы даже дракон-воин. Оно тяжело раздвигало воду ржавым железным носом, и вода пенилась и кипела за его бронированной кормой. Позади чудовища на воде оставались радужные разводы, издававшие острый неприятный запах. Точно такой же запах оставляли после себя железные корабли морской гвардии, от которых кит Серафим старался держаться подальше.

Гвардейские корабли тоже были здесь. Их была целая флотилия, и они кружили возле стального чудовища, напоминая Серафиму косяк мелкой рыбёшки, вьющийся вокруг его собственной гигантской туши. Серафим только раз глянул на это жуткое зрелище и сразу же нырнул так глубоко, как только мог, и не выныривал на поверхность до тех пор, пока не удалился от страшной флотилии на безопасное расстояние.

Огромный корабль впервые за тысячу лет покинул гавань. Раньше, в незапамятные времена, это был круизный лайнер, на котором богатые туристы путешествовали вокруг света. После этого он сотни лет ржавел у причала, всеми забытый, пока Её Величество Королева Островов не обратила на него своё царственное внимание. Теперь стальное чудовище было личной яхтой Её Величества, о чём свидетельствовал флаг Королевы, тяжело трепыхавшийся на верхушке железного флагштока. На флаге ничего не было изображено. Он представлял собой тяжёлое прямоугольное полотнище, сотканное из тончайшей золотой проволоки. Это огромное знамя ослепительно сверкало, споря своим сиянием с восходящим солнцем и бросая золотые блики на ржавые палубные надстройки стального острова.

Снаружи корабль выглядел как небывало громадная куча металлолома. У механиков дикого племени Яйцеголовых, обитавшего в лесах, которые окружали Столицу, не хватило времени на то, чтобы привести в порядок наружную обшивку океанского чудовища. Зато внутри отделочные работы уже завершились, и апартаменты Её Величества по блеску и роскоши могли поспорить с помещениями Стеклянного Дворца. Здесь имелась и своя Золотая гостиная, и зеркальный тронный зал, и даже спальня, отделанная жемчугом и перламутром. Только потайную дверцу, что вела из Золотой гостиной в хранилище с золотыми слитками, на корабле заменил хитроумно замаскированный люк, открывавшийся прямо в огромный пустой трюм. Этот трюм Королева-Невидимка намеревалась до отказа набить золотом — гигантскими самородками величиной с дом.

Корабль был так громаден, что морская качка на его борту почти не ощущалась. Тем не менее Королева всю дорогу жаловалась на плохое самочувствие и совершенно извела своими капризами преданного Кассиуса Кранка, который, разумеется, сопровождал её в этом путешествии. Но придворный маг и астролог не жаловался на судьбу: вдали от своего золота Королева скучала и нуждалась в собеседнике. Поскольку железные гвардейцы, которые несли на судне караульную службу, и чумазые механики из племени Яйцеголовых, приводившие стальную громадину в движение, в собеседники не годились, влюблённый чернокнижник получил отличную возможность почаще видеться со своей госпожой.

Королева действительно чувствовала себя скверно. Она всегда не любила морские путешествия, а тут под ней и вокруг неё было даже не море, а океан, по сравнению с которым все земные океаны выглядели просто детскими ванночками. Никто не знал, насколько этот океан глубок, потому что это никого и никогда не интересовало. Островитяне, которых Королева искренне презирала, считали, что у океана вообще нет дна. Мир Островов представлялся им гигантской каплей солёной воды, на поверхности которой плавали крошечные пылинки — суша. Только представив себе такую картину, нормальному человеку ничего не стоило заболеть морской болезнью, особенно если знать, что картина эта недалека от действительности.

Сейчас, стоя на палубе гигантского стального корабля, который двигался к бесплодному скалистому островку, затерявшемуся на бескрайних просторах океана, Королева беседовала с Кассиусом Крайком о мальчишке, который в последнее время занимал её мысли наравне с золотом.

— Вы напрасно беспокоитесь, госпожа, — убеждал её чернокнижник. — Вы приняли все меры к тому, чтобы обезвредить его. Да, он каким-то чудом уцелел во время шторма и совершенно непонятным образом расправился с гвардейским патрулём на острове Ремонтном, но удача переменчива, она не может вечно сопутствовать глупому ребёнку, впервые попавшему на Острова и ничего не смыслящему в здешних делах и порядках. Я думаю, он давно уже покоится в брюхе белого кита или дракона-охотника. Кроме того, я взял на себя смелость направить в ту часть океана, где может находиться «Каракатица», два корабля морских пиявок. Я внушил этим безмозглым бородатым карликам, что там их ждёт богатая добыча…

— Эти безмозглые карлики, — резко оборвала его Королева, — так же чтят память Большого Илла, как и все остальные болваны здесь, на Островах.

— Это несущественно, Ваше Величество, — с поклоном возразил Кранк. — Гномы нападают на всё, что движется, и расправляются с добычей раньше, чем успевают её как следует разглядеть. В переговоры они вообще не вступают, так что беспокоиться не о чем.

— Беспокоиться есть о чём! — звонким от ярости голосом выкрикнула Королева. — Этот мальчишка, этот мелкий паршивец весь в своего жуткого дядюшку, и мы не имеем права ошибаться. А ты ошибся, Кас, натравив на него этих бездомных коротышек. Они ничего не боятся, потому что им нечего терять, и настолько свирепы, что отваживаются нападать даже на корабли гвардейцев. Если они столкуются с мальчишкой, он получит армию, о которой не мог даже мечтать.

— Зачем сопляку армия? — снова возразил чернокнижник. — Куда он её поведёт? Даже Властимир Могучий не знает, где находится Стеклянный Дворец. Вы в полной безопасности, госпожа, с тех пор как укрылись там. Никто на Островах не знает вашего имени. Вы — Королева, и этого достаточно. Пока ваше имя остаётся тайной, даже Властимир Могучий не в силах наложить на вас заклятье.

— Это я знаю и без тебя, мой глупый Кассиус. Мне известно многое, о чём ты даже не догадываешься. И не пытайся меня успокоить. Я спокойна. Спокойна до тех пор, пока мальчишка не подобрался ко мне вплотную. Вот тогда у меня появится настоящий повод для страха!

— Но почему? — не выдержав, спросил Кассиус Кранк. — Чем маленький, испуганный, потерявшийся в чужом мире ребёнок может угрожать всесильной Королеве, находящейся к тому же под моей защитой?!

— А вот это, мой славный Кассиус, — бархатным голосом промурлыкала Королева, — останется тайной. Это моя тайна, понял?! — неожиданно взвизгнула она. — И не смей совать в неё свой старый крючковатый нос, если он тебе хоть чуточку дорог! Не то живо велю оторвать твою глупую старую голову! Ты ведь знаешь, что мои гвардейцы неподвластны магии, так что держись подальше от моих секретов, если хочешь жить!

Кассиус Кранк мрачно покосился на чёрных стальных гигантов, неподвижно торчавших по всем четырём углам прогулочной палубы. Деревянный настил палубы сгнил столетия назад, и Яйцеголовые заменили его криво склёпанными железными листами. Над головами Королевы и её придворного мага противно громыхал на свежем океанском ветру ржавый жестяной навес, установленный на месте истлевшего парусинового тента. Железо было единственным материалом, которому доверяли Яйцеголовые. Они поклонялись железу как идолу, но Королева не стала их перевоспитывать: при всей своей уродливости криво склёпанные из ржавого металла поделки Яйцеголовых были неуязвимы для магии. Холодное железо не боится волшебства, его может победить только другое железо. А в том, что касалось железа, жителям Островов было очень далеко до полудикого племени механиков, называвшего себя Яйцеголовыми.

Кассиусу Кранку было не по себе с той самой минуты, как он ступил на борт королевской яхты. Здесь, в окружении холодного ржавого железа, он и впрямь был бессилен и целиком находился во власти Королевы. Его жизнь зависела от настроения Её Величества; один её каприз, одно неосторожное слово могли стоить ему головы. Кроме того, Кранк, как и все островитяне, не понимал, как железная гора может плыть по морю без помощи магии. Это было невозможно, но это было: ржавый стальной нос вспарывал синюю океанскую воду, как тупой топор, вода пенилась за кормой, а под железной палубой рычал и мелко трясся злобный демон, неведомо как укрощённый Яйцеголовыми. Именно Яйцеголовые решили исход давней войны: один раз увидев, как железный корабль морских гвардейцев разносит в щепки судно мятежных китобоев, Властимир Могучий сложил с себя полномочия верховного мага и удалился в изгнание.

Кассиус Кранк покрепче стиснул в ладони свой магический посох с вырезанной на конце фигуркой крылатого демона. Это было средоточие его силы, главный инструмент чародея, но сейчас посох казался Кассиусу бесполезной деревяшкой, которой только собак отгонять. Кассиус снова боязливо покосился на гвардейцев, зябко передёрнул плечами и стал смотреть на Королеву.

Её Величество была прекрасна, как всегда. Морской ветер шевелил подол её длинного платья из тяжёлой серебристой парчи и трепал короткие волосы, тоже имевшие серебристый оттенок. Высокий ворот платья подпирал горделиво поднятый подбородок, на белоснежном, без единой морщинки лбу сверкал алмазный венец. В мочках ушей Её Величества тоже горели острые бриллиантовые искры. Других украшений на Королеве не было; она называла этот костюм дорожным и всерьёз полагала, что одета скромно, как и подобает одеваться, отправляясь в дальний и полный опасностей путь.

— Не сердись, мой добрый Кассиус, — сменив гнев на милость, заговорила Королева. — Просто поверь мне на слово: этот мальчишка очень опасен, и я не успокоюсь до тех пор, пока не буду точно знать, что он умер. А сейчас я очень взволнована. А тут ещё это море, будь оно проклято! Если б ты только знал, как я его ненавижу! Ну почему жизнь так несправедлива, Кас? Почему она так жестоко шутит надо мной? Я всегда хотела стать королевой, но мне даже в страшном сне не могло присниться, что я буду царствовать над огромной солёной лужей! Единственное, что примиряет меня с этим ужасным миром, — добавила она, подумав, — это золото. Только оно может меня успокоить и развлечь. Ты ведь подаришь своей Королеве немного золота, мой милый Кассиус? Ты ведь не обманешь меня? Иначе… Ну, ты сам понимаешь. Не надо меня обманывать, Кассиус, я этого не люблю. Мы погрузим золото в трюм, набьём это корыто доверху, а то, что не поместится в трюм, положим на палубу. Я даже согласна потесниться. В моих апартаментах сколько угодно свободного места, и всё это место мы заполним золотом. Как подумаю об этом, сразу хочется танцевать. Только бы корабль выдержал, не перевернулся. Впрочем, всё золото мы всё равно не сумеем увезти, на острове так или иначе придётся оставить охрану…

Кассиус Кранк тяжело вздохнул и поклонился.

— Как будет угодно Вашему Величеству, — сказал он. — Но я уже имел честь предупреждать вас, госпожа…

— Ты опять о своих ядовитых лучах? — нахмурилась Королева. — Ну же, Кассиус, не порти мне настроение! Железные гвардейцы не боятся радиации, им твои ядовитые лучи нипочём…

Чернокнижник снова вздохнул. Иногда Королева бывала просто несносна.

— Это золото убьёт Ваше Величество, даже лёжа в трюме, — сказал он, глядя в железный пол у себя под ногами. — Находясь рядом с ним, вы не проживёте и часа. Так сказано в старинных книгах…

— А может, они врут? — с надеждой спросила Королева.

— До сих пор они ни разу меня не подводили, — возразил Кранк.

Её Величество сердито надула подкрашенные серебристой помадой губы.

— Всё-таки испортил настроение, болван, — обиженно сказала она. — Старые книги, старые книги… Старый безмозглый попугай! Ну хорошо. И как долго золото будет оставаться ядовитым?

— В разных книгах об этом говорится по-разному, — признался Кассиус.

— Ну вот! — торжествующе воскликнула Королева. — Я же говорила, что это сплошное враньё! Правда не может быть разной. Если правда разная, значит, она — враньё.

— Прошу у госпожи прощения, — почтительно, но твёрдо возразил чернокнижник. — Разные книги называют разные сроки просто потому, что в них описывается процесс получения золота из различных веществ — из свинца, из камня, из песка, из глины… Наверняка я могу сказать только одно: пройдёт самое меньшее лет сто, прежде чем золото можно будет переправить в хранилища дворца. И ещё столько же, прежде чем вы сможете взять его в руки, не рискуя отравиться.

— Двести лет… — задумчиво произнесла Королева. — Что ж, я подожду. На двести лет мне хватит и того, что лежит в моих хранилищах.

Кассиус Кранк подумал, что золотой запас Её Величества не потратишь и за двести жизней, но промолчал: спорить с Королевой было небезопасно, особенно если речь шла о золоте.

— И всё-таки, — добавила Королева, — я очень надеюсь, что твои книги ошибаются, Кас.

Чернокнижник снова промолчал: он знал, что книги не лгут. Королева тоже это знала, поэтому возражать ей не имело смысла — пускай тешит себя надеждой, если ей от этого легче.

Королева открыла маленькую серебристую сумочку и вынула оттуда тонкую белую трубочку, которую тут же вставила в рот. Кассиус знал, что внутри трубочки находится обыкновенный табак. Это была чужеземная диковинка — на Островах курили совсем не так. Ну, так ведь и Королева была чужестранкой…

Её Величество нетерпеливо покосилась на чернокнижника, и Кассиус, спохватившись, щёлкнул пальцами. На кончике его указательного пальца возник огонёк, и маг поднёс его к сигарете Королевы.

— Вы даже огонь по-человечески добыть не можете, дикари, — пробормотала она, прикуривая сигарету от горящего, как свеча, пальца Кассиуса Кранка. — Что это за мода — тьпсать в даму грязным пальцем!

Кассиус с поклоном убрал палец и загасил огонь. Королева задумчиво дымила. Дым пах хорошим табаком, мёдом и ещё чем-то — кажется, мятой. Кассиус вдохнул поглубже и закашлялся. Королева бросила на него косой взгляд и криво, насмешливо улыбнулась серебряными губами.

Через пару часов впереди наконец показался остров — голая островерхая скала, гораздо более бесплодная, чем мёртвый Остров Скелета, с которого Королева совсем недавно вернулась в Стеклянный Дворец. Издали остров напоминал огромный чёрный клык доисторического чудовища, торчащий из воды. Вокруг большого клыка коварно таились клыки поменьше — рифы, обнажавшиеся только во время отлива. Королева собственноручно дёрнула большой облезлый рычаг, подав в машинное отделение сигнал «Стоп, машина!».

Рёв мощного корабельного двигателя стих, и в воду с жутким грохотом полетели тяжёлые якоря. Королева в сопровождении Кассиуса Кранка вышла из рубки на узкий балкончик и подошла к железным перилам.

— Что ж, Кассиус, — сказала она прерывистым от волнения голосом, — настал твой черёд. Покажи своё искусство, чародей!

Кранк низко поклонился ей и достал из складок мантии две пары очков с чёрными стёклами. Одни очки он протянул Королеве, а вторые нацепил на нос, сразу сделавшись похожим на слепого, выпрашивающего подаяние на рыночной площади.

Королева примерила очки и недовольно фыркнула.

— Сквозь них ничего не видно! — пожаловалась она. — Вот это и называется втирать очки, мой хитрый Кас. Кроме того, такая оправа мне не идёт.

— Это всего на минутку, Ваше Величество, — пообещал маг. — Неудобно, конечно, но придётся потерпеть. Без очков вы можете ослепнуть. Я обещаю, что самое главное вы увидите даже через эти стёкла.

— Смотри у меня, — проворчала Королева и с недовольной гримасой надела очки.

Кассиус начал произносить заклинание. Непонятные слова какого-то мёртвого и очень неприятного языка звучали глухо и угрожающе. Голос чернокнижника постепенно возвышался, от него по коже начинали бегать мурашки, а волосы на голове шевелились, как живые. Её Величество повернула голову и, сдвинув очки на кончик носа, с лёгким испугом посмотрела поверх тёмных стёкол на своего придворного мага. В эту минуту Кассиус Кранк выглядел величественно и даже страшновато. Спрятавшись за спинами своих железных гвардейцев, Королева за двести лет уже успела забыть о том, на что способен её придворный чародей. Сейчас она вспомнила былые времена и подумала, что напрасно так откровенно помыкает чёрным магом. Пока он её любит, из него можно вить верёвки. Ну а если вдруг разлюбит?.. Уснёшь Королевой, а проснёшься какой-нибудь ящерицей или пиявкой… «Надо быть с ним чуточку поласковее», — решила Её Величество, возвращая на место очки.

Она сделала это как раз вовремя.

— Эребус тантприллум магистатум! — страшным голосом вскричал Кассиус Кранк и нацелил конец своего посоха на остров. — Моменту с трансмутато элементное! Ста-тум гранитум орум!!!

Воздух беззвучно вздрогнул. Королева вцепилась обеими руками в ржавые железные поручни, и в это мгновение впереди, там, где из моря торчала чёрная, изъеденная ветрами и солёными брызгами скала, вспыхнул ослепительный свет. Он был так ярок, что смотреть на него было больно даже через чёрные стёкла. Королева зажмурилась, а когда открыла глаза, всё уже закончилось.

— Можете снять очки, Ваше Величество, — своим обычным голосом сказал Кассиус Кранк.

Королева сняла очки и ахнула. Скала была на месте, но теперь она сверкала ярким солнечным блеском, который ни с чем нельзя было спутать. Рифы, которыми был окружён остров, тоже стали золотыми и заманчиво поблёскивали сквозь зеленоватую морскую воду. От воды столбом валил горячий пар, как будто море готово было вот-вот закипеть, и в этом горячем бульоне брюхом кверху плавала рыба — и мелкая, и покрупнее, и совсем крупная. С неба одна за другой шлёпались в воду дохлые чайки. Одна из них упала на палубу и осталась лежать, поджав скрюченные чёрные лапки. Потом у правого борта королевской яхты послышался тяжёлый всплеск. Её Величество посмотрела в ту сторону и увидела поднявшуюся из морских глубин чудовищную белую акулу. Акула была ещё жива. Она вяло разевала зубастую пасть и всё время заваливалась на бок, каждый раз с огромным трудом выравниваясь в воде. Её спинной плавник безжизненно обвис, огромный хвост едва шевелился. Наконец акула зевнула в последний раз, окончательно завалилась на бок, перевернулась вверх брюхом и закачалась на волнах, прямая и мёртвая, как доска.

Это зрелище окончательно убедило Королеву в том, что древние книги не лгали. Она поспешила укрыться в рубке и подала команду срочно сниматься с якоря. Через пять минут огромный корабль уже повернулся к золотому острову кормой, издал низкий протяжный гудок и, вспенивая отравленную воду, двинулся в обратный путь, сопровождаемый целой эскадрой катеров морской гвардии.

ГЛАВА 18

Лодка Трёпа. Беспечный изобретатель. Иногда, чтобы поймать удачу за хвост, приходится искать неприятности. Я не нарочно! Говорящий дельфин. Очарованный скандалист. Авария. На Островах нужно осторожнее выбирать слова. Потерпевшие кораблекрушение. Шлюпка с «Каракатицы»

Вслед за своим зеркальным двойником протиснувшись через узкую и извилистую каменную щель, Пётр оказался в подземном гроте с низким сводчатым потолком. Под ногами у него было что-то вроде узенькой каменной полочки, о которую размеренно плескалась вода. Наружу из грота вёл короткий тоннель, через который сюда проникал дневной свет. Этого света было вполне достаточно, чтобы Пётр мог разглядеть качавшееся на мелкой волне странное сооружение.

— Ой, — сказал он, увидев непонятную конструкцию, состоявшую из связанных верёвками корявых и дуплистых стволов оливковых деревьев, — что это?..

Он хотел спросить, что это за уродство, но вовремя прикусил язык, заметив, с какой гордостью Трёп поглядывает на эту невообразимую штуковину.

— Это моя лодка, — объявил двойник. Его так и распирало от гордости. — Я сам её построил и придумал тоже сам.

— Оно и видно, — пробормотал Пётр.

Меньше всего эта штука напоминала лодку. Она состояла из двух узких и длинных плотов, связанных друг с другом поперечными жердями наподобие катамарана. На этом основании Трёп установил шаткий помост, почти целиком занятый какими-то непонятными приспособлениями, похожими на два колодезных ворота. Рядом с ними приткнулись два сплетённых из прутьев сиденья и корзина, предназначенная, судя по всему, для припасов. Внизу, между плотами, располагались два гребных колеса с дощатыми лопастями. Доски были разной ширины и разного цвета — синие, красные, белые и даже позолоченные. Очевидно, Трёп провёл на берегу массу времени, вылавливая из воды обломки кораблекрушений.

Трёп не заметил иронии, содержавшейся в последнем замечании Петра.

— Она может плыть сама, без заклинаний, — с жаром объяснял он, похлопывая рукой по ближайшей жерди. — Я люблю выдумывать всякие штуки, которые работают сами, без магии…

— Механизмы, — подсказал Пётр.

— Так это называется у вас? — с интересом спросил Трёп. — Ав твоём мире много механизмов?

— И не сосчитаешь, — сказал Пётр, с интересом глядя на своего двойника.

— Ух ты! — восхищённо воскликнул Трёп. — Ты мне обязательно про них расскажешь. Обожаю механизмы! Только давай-ка сначала уберёмся подальше от острова, а то как бы старик в самом деле не передумал. Смотри, надо стать вон там и крутить вон те колёса — видишь, где ручки? Это довольно тяжело, потому что ремни тугие. Я сплёл их из акульих жил. Они очень крепкие, а если их растянуть, сами сжимаются. Понимаешь? Сначала закручиваешь до упора, а потом отпускаешь. Ремень раскручивается и вертит вон то колесо, внизу. Закручивать надо по очереди — сначала я, потом ты, потом снова я… Тогда колёса будут грести всё время, и лодка поплывёт ровно…

— Да понял я, понял, — сказал Пётр, который уже успел самостоятельно разобраться в сконструированном Трёпом нехитром механизме. Лодка Трёпа напоминала игрушечный инерционный автомобиль, только вместо пружины в ней были ремни из акульих жил. — А какая у неё скорость?

Трёп развёл руками.

— Откуда я знаю? Поплывём — узнаем. Со стариком не очень-то поплаваешь…

Пётр присвистнул.

— Ничего себе! Ты хочешь выйти в открытый океан на лодке, которую ни разу не испытал?

— Да я же тебе сто раз объяснял: старик! Он меня ни на шаг от себя не отпускает, как будто я дитя малое… А что такое? Ты что, боишься? Ты струсил, что ли?

Глаза Трёпа насмешливо сузились. Пётр махнул рукой: чего с ним спорить! То-то и оно, что дитя малое… Трёп вёл себя так, словно речь шла о краже варенья из буфета или о набеге на соседский сад. Петру самому сто раз приходилось задавать своим приятелям этот вопрос: «Ты что, струсил?» Ответ на него мог быть только один. И вообще, было в этом привычном вопросе что-то такое… Не вопрос это был, а удар ниже пояса, способ заставить другого человека замолчать и делать всё по-твоему.

Но говорить всё это Трёпу не имело смысла — он бы всё равно не понял. Если бы понимал, не задал бы этого предательского вопроса, а если задал, значит, и говорить с ним на эту тему бесполезно. Конечно! Сколько он живёт при Властимире Могучем — сто лет? И всё это время он безвылазно просидел на острове, который не тонет и даже в самый страшный шторм ни капельки не качается. Откуда ему знать, что это такое — шторм в открытом море? Вот развалится эта его птичья клетка посреди океана, тогда всё узнает, да будет поздно…

— Ты только сам не испугайся, — огрызнулся Пётр, решительно карабкаясь на верхнюю платформу и усаживаясь в плетёное кресло. Сиденье было неудобное, из него во все стороны торчали острые концы прутьев, и всё время казалось, что так называемая лодка Трёпа вот-вот опрокинется.

Трёп отвязал верёвку, которой его судно было пришвартовано к стене грота, и живо вскарабкался наверх, заняв соседнее сиденье. Лодка опасно закачалась и слегка накренилась. Трёп поёрзал, усаживаясь ровнее, и его судёнышко снова встало прямо.

— Ты не беспокойся, — оживлённо говорил Трёп, — я всё предусмотрел. Еда, вода — всё здесь, в корзине. До «Каракатицы» хватит.

Пётр оглянулся. В корзине лежали тощий кожаный мешок и небольшой глиняный кувшин с плотно подогнанной пробкой.

— Слушай, — сказал он, — ты соображаешь, что делаешь? Мы с тобой едем искать «Каракатицу» или неприятности?

Трёп весело пожал плечами и состроил уморительную гримасу.

— Как знать? — сказал он. — Это ведь Острова! Иногда, чтобы поймать удачу за хвост, приходится искать неприятности. Ну, поехали?

Пётр не решился возразить. Да и что он мог сказать? В конце концов, синий кит увёз его не так далеко от «Каракатицы», да и остров Шустрый, кажется, всё это время двигался в нужном направлении… Как бы то ни было, выбирать не приходилось. Раз Властимир Могучий не захотел ему помочь, то и оставаться на острове Петру было незачем. Вот уж действительно «снятие сглаза по портретам и скульптурным изображениям»… Тьфу!

— Поехали! — сказал Пётр и первым принялся крутить тугой ворот, наматывая на деревянный барабан толстую верёвку из упругих акульих жил.

Когда он отпустил ручки ворота, гребное колесо внизу ожило, зашлёпало по воде деревянными лопастями, и лодка довольно резво устремилась к выходу из грота. Трёп направлял её движение, перебирая руками по низкому своду и отталкиваясь от стен. Когда странное кособокое судёнышко миновало поворот, Трёп оставил это занятие и принялся крутить свой ворот. Глядя на него со стороны, Пётр подумал, что эта картина напоминает что-то до боли знакомое.

Но тут лодка с шумом и плеском выскочила из тоннеля. Трёп выпустил свой ворот, вода между двумя шаткими плотиками вскипела ещё сильнее, и Пётр, ухватившись за неудобные деревянные ручки, принялся вертеть барабан. Когда он обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на остров, того уже не было — остров исчез, а на том месте, где он только что возвышался, весело искрилась на солнце водная гладь.

Крутить ворот оказалось довольно утомительно.

— Надо было тебе к этой штуке педали приделать, — отдуваясь, сказал Пётр. — Получился бы нормальный водный велосипед.

— Педали? — так же пыхтя и утирая со лба трудовой пот, переспросил Трёп. — А что это такое — педали?

Пётр объяснил ему, что такое педали, и двойник пришёл в неописуемый восторг. Он схватывал всё буквально на лету, и Пётр видел, что ему уже не терпится начать строить водный велосипед. Это было странно: откуда в мире, целиком построенном на магии и волшебстве, мог взяться самородный инженер? Впрочем, в своём собственном мире Пётр с его тягой к магии и волшебству тоже был белой вороной…

— А ты действительно сам придумал этот механизм? — спросил Пётр. — Мне кажется, я где-то уже видел что-то очень похожее… И не в своём мире, а здесь, на Островах.

— Ну да?! — обрадовался Трёп. — Вот здорово! Значит, пригодилась кому-то моя придумка. Понимаешь, старик все эти мои занятия всерьёз не воспринимает. По нему выходит, что всё это — одно только баловство да отлынивание от настоящей работы. А у меня мыслей полная голова, они оттуда так и лезут во все стороны. Я половину уже забыл, а вторую скоро забуду, потому что всё время что-нибудь новое придумываю. Вот, сочинил эту штуку с акульими жилами. — Он похлопал ладонью по цилиндрическому барабану. — Жалко, думаю, если пропадёт. Ну, нацарапал рисуночек на клочке пергамента, пару слов снизу написал — что к чему да как работает… Запечатал в глиняную бутылку и потихонечку от старика в море выбросил. Думал, пропала моя посылочка, а теперь выходит, что кому-то пригодилась. Здорово!

— Здорово, — кисло согласился Пётр. — Здоровее некуда. Дать бы тебе по шее за такие посылочки!

Он вдруг вспомнил, где видел похожие барабаны с намотанными на них верёвками из акульих жил. Изобретённый Трёпом механизм приводил в действие катапульты морских пиявок — те самые катапульты, одна из которых едва не утопила «Каракатицу».

— А что такое? — оскорбился Трёп. — Чем ты недоволен? По шее, знаешь, я и сам могу дать, и очень даже запросто. Я не посмотрю на пророчество — так подвешу, что будешь лететь вверх тормашками до самой Тубанги!

— Ты уже подвесил, — успокоил его Пётр и объяснил своему двойнику, кто и как использует его изобретение.

Волшебная Дудка длинно присвистнула и, совсем как Свисток, полезла прятаться в карман Трёповых штанов. «Ну, парень, ты и отмочил, — послышалось оттуда. — Додумался, поздравляю!»

Трёп покраснел до корней волос, на глаза навернулись крупные, как горох, слёзы.

— Как же так? — пробормотал он дрожащим голосом. — Я же не знал… Разве я мог подумать?.. Я же не нарочно!

— Да ладно, — вздохнув, сказал Пётр, — ты не расстраивайся. Это всегда так получается, даже и в нашем мире. Только выдумает человек что-нибудь полезное, а военные уже тут как тут. «Ого, — говорят, — какую ты отличную штуку выдумал! А нельзя ли её для войны приспособить, чтобы одним махом побольше народу ухлопать?» И приспосабливают, и ухлопывают… Так что не ты первый, не ты последний. Так ты хотя бы не нарочно, а у нас теперь самые лучшие изобретатели только этим и занимаются — день и ночь головы ломают, что бы это такое ещё выдумать, чтобы один раз на кнопочку нажать — и миллиона человек как не бывало… Скажи-ка лучше насчёт моего Свистка ты нарочно сочинил, чтобы старик нас к морю отпустил?

— Да нет, конечно, — понемногу успокаиваясь, ответил Трёп. — Сейчас достанем. Я просто хотел отойти подальше от острова, чтобы старик нас не догнал…

Он оглянулся, но, конечно же, ничего не увидел.

— Ох уж эти мне стариковы фокусы! — вздохнул Трёп. — Так спрятался, что скоро сам себя не найдёт. И не поймёшь, далеко мы уплыли или не очень… Ладно, сейчас попробуем.

Он вынул из кармана свою Волшебную Дудку и поднёс её к губам, но заиграть не успел. Из воды совсем рядом с лодкой вдруг вынырнул очень крупный, размером с небольшого кита, дельфин и заговорил очень сварливым, но, несомненно, человеческим голосом.

— Вот они, голубчики! — сказал дельфин. — Катаются, любуются морским пейзажем… Два сапога пара!

— Мы пропали, — чуть слышно пробормотал Трёп и невольно дотронулся до уха, которое всё ещё алело как маков цвет. — Это старик. Гляди-ка, дельфином обернулся, не побоялся ревматизма… Ох, и задаст он нам перцу!

— Они прогуливаются, — продолжал дельфин скрипучим, донельзя раздражённым голосом. Было очень странно слышать этот голос, доносящийся из вечно улыбающейся дельфиньей пасти. — Они никуда не торопятся! Правильно, куда торопиться? Спасение утопающих — дело самих утопающих! Небось, обо мне никто и не вспомнил. А мне даже словечком перекинуться не с кем. Рыбы эти пучеглазые только и знают, что таращиться, от них толку не добьёшься…

Пётр наконец понял, что за голос доносится из дельфиньей пасти, и с воплем «Ура!» прыгнул в воду прямо с шаткого помоста Треповой лодки. Дельфин наполовину высунулся из воды и разразился громким пронзительным клёкотом, похожим на смех. В зубах у него что-то отсвечивало знакомым медным блеском. Колотя по воде руками и ногами, Пётр подплыл к нему. Дельфин осторожно погрузился, разжал пасть, и в подставленную ладонь Петра лёг такой знакомый ему медный завиток.

— Спасибо вам огромное! — сказал Пётр, обращаясь к дельфину. Он заметил, что говорит слишком громко, почти кричит. Так некоторые люди разговаривают с иностранцами — как будто те глухие и, если крикнуть погромче, сразу поймут, что им пытаются втолковать. — Спасибо, — повторил он обычным голосом. — Я вам ужасно благодарен. Если я могу как-то отплатить…

Дельфин снова заклекотал, застрекотал, защёлкал, махнул на Петра передним плавником — дескать, о чём ты говоришь, какая там отплата?! — опрокинулся на спину, ударил хвостом и исчез без следа.

Пётр вскарабкался на платформу, крепко сжимая Свисток в кулаке, чтобы снова его не потерять. Вода струями стекала с его нового костюма из акульей кожи, бархатный берет намок, радужное пёрышко обвисло. Пётр снял берет и повесил его на боковую стойку помоста для просушки. Вообще-то, этот головной убор ему не нравился, но ему не хотелось обижать Волшебную Дудку Трёпа.

Трёп наблюдал за ним с большим интересом. Он даже шею вытянул от любопытства, пытаясь разглядеть, что у Петра в кулаке. Ему явно не терпелось поскорее познакомиться со знаменитым Волшебным Свистком, да Пётр и сам ужасно соскучился по своему излишне болтливому приятелю. Он разжал ладонь, и началось.

— Ладно, — всё тем же сварливым голосом объявил Свисток, отряхиваясь, как вылезшая из воды собака. — Будем считать, что это было дружеское рукопожатие, хотя оно больше напоминало попытку удушения. Но как ты смел меня утопить?!

— Я нечаянно, — виновато сказал Пётр. Ему действительно было очень неловко.

— За нечаянно бьют отчаянно! — сообщил Свисток с таким видом, словно только что это придумал. — Я чуть с ума не сошёл, пока дозвался этого дельфина! Хорошо ещё, что сообразил перейти на ультразвук. Кстати, он оказался неплохим парнем. Только я всё время боялся, что он меня нечаянно проглотит. У него такие зубы!.. Про глотку я уже не говорю. А ты, я вижу, не терял времени даром. Ишь, как вырядился! Принц, да и только! Откуда костюмчик? И, кстати, кто этот мальчишка? Ты знаешь, он немного похож на тебя, только с ухом у него что-то… Сразу видно, что недавно его за это ухо носили, как чайник за ручку.

Трёп, который, разинув рот, слушал его болтовню, обиженно закрыл рот и надулся. Пётр подавил вздох. Он был очень рад, что Свисток нашёлся, но тот, как обычно, слишком много болтал. Да оно и понятно: под водой не очень-то поговоришь, вот он и стосковался по любимому занятию…

— Это Трёп Нирал, мой зеркальный двойник, — сказал Пётр, чтобы хоть так заставить Свисток на время умолкнуть. — Он ученик самого Властимира Могучего и изобретатель. Эту лодку он построил своими руками…

Он тут же пожалел о сказанном. Свисток, который раньше был топливным шлангом грузовика и оттого недурно разбирался в технике, мигом сообразил, что к чему, и напустился на Трёпа.

— Очень приятно! — ядовито воскликнул он и отвесил Трёпу язвительнейший поклон. — Так вот, значит, кому я обязан столь приятной прогулкой по морскому дну! Знаешь, — доверительно сообщил он Петру, — мне кажется, ту безграмотную записку тебе подбросил тоже он. И я даже догадываюсь зачем. Ему неприятно быть двойником, он задумал погубить тебя, чтобы стать единственным и неповторимым.

— Прекрати молоть чушь! — прикрикнул на него Пётр и, обернувшись к Трёпу, объяснил: — Это он так шутит. У него довольно своеобразное чувство юмора, понимаешь?

— Конечно-конечно! — в скликнул Свисток, не дав красному от зле ти Трёпу вставить ни словечка. — Я шуч! Ха-ха! На самом деле я ужасно рад, что меня сначала заманили в это дикое место, а потом утопили! Да что там рад — я счастлив!!!

— Ах какой темперамент, — нежно промурлыкала Волшебная Дудка Трёпа, выбираясь из его кармана. — Какой мужчина! Какой блестящий кавалер! Так и сияет!

Свисток замолчал на полуслове и замер, изумлённо разинув оба своих рта. Быстро оправившись от шока, он горделиво выпрямился, заложил за спину восемь из двенадцати медных лапок и бочком подобрался поближе к Дудке.

— Прошу прощения, сударыня, — бархатно проворковал он и плавно поклонился. — Боюсь, что в пылу полемики я упустил из виду ваше присутствие. Я ни за что не позволил бы себе перейти рамки приличий, если бы знал, что в этом грубом обществе находится столь прекрасная и утончённая дама. Разрешите отрекомендоваться. Я — Волшебная Боцманская Дуд… Виноват, — спохватился он, кое-что сообразив, — я — Волшебный Свисток, к вашим услугам.

— Ах, — вздохнула Дудка, — я так польщена!

Пётр задержал дыхание и надул щёки, чтобы не захохотать. Он посмотрел на Трёпа. Трёп сделал большие глаза и закатил их к небу, изображая влюблённого. Пока зеркальные двойники переглядывались, Свисток не терял времени даром. Когда Пётр снова на него взглянул, медный хвастун уже прогуливался по помосту, обняв Дудку за талию сразу двумя лапками. Они оживлённо беседовали.

— Я так и знал, что этот белый костюмчик — ваша работа, — ворковал Свисток. — Какой изящный покрой, какой вкус! А берет — это просто верх совершенства! Вы его наколдовали или свистнули?

— Свистнула, — без тени смущения отвечала Дудка. Голосок у неё был нежный, как у флейты, она томно изгибалась, прижимаясь к медному боку Свистка. — Это охотничий костюм младшего сына правителя Тубанги. Тубанга — самый большой из наших Островов…

— О да, я знаю! — воскликнул Свисток с видом старого морского волка. — Я более или менее знаком с вашей географией, поскольку мне пришлось-таки побороздить просторы этой солёной лужи, которую вы зовёте океаном.

— Ах, как это интересно! — воскликнула Дудка. — Как романтично! Я уверена, вы пережили множество захватывающих приключений и совершили массу подвигов!

— Не без того, — скромно согласился Свисток и солидно откашлялся в медный кулачок. — Недавно со мной, знаете ли, приключилась довольно любопытная история. В общем-то, мелочь, пустячок для бывалого путешественника, но для вас это может представлять некоторый интерес…

— Ах, я сгораю от любопытства! Расскажите, умоляю вас!

— Давай работать, — негромко сказал Пётр своему двойнику. — Теперь это надолго.

— Похоже на то, — согласился Трёп и ухватился за рукоятки ворота.

Через полчаса они взмокли, а через час совершенно выбились из сил. Акульи жилы, из которых Трёп старательно сплел верёвки, действительно оказались очень упругими — чересчур упругими для двоих мальчишек, не отличавшихся богатырским телосложением. К тому же придуманный и построенный Трёпом механизм был, как выяснилось, слишком мощным для хлипкой конструкции катамарана. Если ремень закручивали до конца, гребное колесо начинало так бешено вращаться, что лодка зарывалась в воду передней частью, грозя перевернуться. От резких толчков и рывков кое-как связанная из корявых стволов оливы этажерка всё больше расшатывалась, и Пётр с растущей тревогой поглядывал на слабеющие с каждой минутой узлы верёвок, которыми была скреплена ненадёжная конструкция. Кроме того, он вовсе не был уверен, что они идут верным курсом, и даже беззаботный Трёп, кажется, начинал в этом сомневаться: он всё чаще поглядывал то на солнце, то на безбрежную водную гладь, и с каждым разом его плутоватая физиономия становилась всё более хмурой и озабоченной.

Потом сломалось одно из гребных колёс. Очевидно, оно было плохо закреплено на оси, и очередной мощный рывок приводного ремня с треском выдрал его из гнезда. Катамаран сильно качнуло, бешено крутящееся колесо боком вылетело из воды, разбрасывая во все стороны ослепительно сверкавшие брызги, и с треском упало на плот, заставив утлое судёнышко ещё раз испуганно содрогнуться. Болтавший без умолку Свисток на мгновение прервал свою речь, перевесился через край помоста, бегло осмотрел повреждение и заявил, обращаясь к Дудке:

— Не стоит беспокоиться, дорогая. Пустяк, мелкая техническая неисправность. Через пару минут всё будет в полном порядке. Так вот, когда ужасный белый кит уже готов был перекусить корабль пополам, я…

Пётр не стал его слушать. Покинув расползающееся плетёное сиденье, он спустился вниз, где уже возился над покалеченным колесом Трёп.

— Можно починить, — подняв к Петру озабоченное лицо, сказал двойник. — Хотя придётся, конечно, повозиться. Видишь, две лопасти сломались, ось треснула… И ремень тоже запутался.

Пётр немного помолчал. Утлый катамаран, похожий на нелепую этажерку, нехорошо поскрипывал, раскачиваясь на пологих волнах. Солнце уже миновало зенит. Время шло, и было понятно, что капитан Раймонд и гномы не станут искать его до бесконечности. Рано или поздно им придётся прекратить поиски и отправиться в какое-то укромное местечко, где они смогут без помех починить свои повреждённые в бою корабли.

— Не надо, — сказал он. — Ремонт займёт часа два, а то и все четыре. За это время мы сможем добраться до «Каракатицы» даже на одном колесе.

— А если мы её не найдём? — спросил Трёп, и в его голосе Пётр явственно различил нотки испуга.

— Что, мореход, струсил? — мстительно спросил он. — В чём дело? Ты же ведь у нас ничего не боишься! Брось, что значит — не найдём? Куда она от нас денется! Ну а если не найдём… Что ж, тогда у нас будет сколько угодно времени на ремонт.

По тому, как легко согласился с его доводами Трёп, Пётр понял, что двойнику самому не очень-то хотелось тратить время и силы на бесполезный ремонт, тем более что под рукой у него не было ни инструментов, ни досок, ни верёвок — ничего, кроме голубого неба и синей воды.

Крутить ворот вдвоём оказалось легче, чем в одиночку, но лодка теперь двигалась какими-то прыжками, как летучая рыба, и всё время норовила пойти по кругу. Пётр был почти уверен, что шаткая конструкция вот-вот не выдержит нагрузки, но до этого дело не дошло — помешал Свисток.

Он всё ещё болтал, подробно пересказывая Дудке историю своих приключений на Островах, и при этом отчаянно врал, расцвечивая каждый эпизод массой самых невероятных подробностей. Он уже дошёл до схватки с морскими пиявками, в которой, разумеется, отвёл себе самую главную роль. Пётр как раз подумал, о чём этот болтун станет говорить, когда закончит героическую повесть о великой битве с океанскими гномами, но тут Свисток страшно вытаращил глаза и, понизив голос, стал рассказывать о том, как «Каракатицу» обстреливали из катапульт. Он подробно описал каждый манёвр корабля (совершённый, понятное дело, по его команде) и перешёл к тому, как гномы утопили собственную посудину.

— Я понял, что дело зашло слишком далеко, — вещал он до невозможности самодовольным тоном. — Посудите сами, моя дорогая, куда это годится? Швыряются камнями, как малолетние хулиганы… Я решил, что это безобразие пора прекратить, и прочел заклинание. О, это не составило для меня никакого труда, уверяю вас, милочка! В этом деле я мастер. Я сказал: «Вам не встретить новый день. Хрястъ — корзина! Хлоп — ремень!» И…

— Замолчи! — крикнул Пётр, но было поздно.

За его спиной послышался треск, и корзина, в которой лежали их скудные запасы пищи и пресной воды, рассыпалась на отдельные прутики. Мешок и фляга упали в море, а в следующее мгновение ремень из акульих жил, приводивший в движение уцелевшее гребное колесо, лопнул с оглушительным щелчком. Его конец со страшной силой хлестнул по боковой стойке помоста. Выскочившее из воды колесо гулко ударилось о помост снизу, и шаткое сооружение не выдержало этого двойного натиска. Оно покачнулось и стало медленно крениться с тошнотворным скрипом и треском. Верёвки лопались одна за другой, кривые дуплистые жерди хрустели, переламываясь пополам, и, наконец, вся конструкция с плеском завалилась в воду под испуганные крики экипажа.

Пётр погрузился с головой, вынырнул и первым делом испугался, что опять потерял Свисток. Схватившись рукой за край плота, он огляделся и почти сразу увидел Дудку Трёпа, качавшуюся на волнах в паре метров от рассыпавшегося на куски катамарана.

Дудка была деревянная и отлично держалась на воде. Свисток цеплялся за неё медными лапками, запустив их в дырочки на боку Дудки. Его верхний конец с дико вытаращенными глазёнками торчал из воды, как перископ игрушечной подводной лодки.

— Помогите! — вопил он на весь океан. — Спасите! Утопаю!

— Держитесь, мой герой, — ласково увещевала его Дудка. — Не волнуйтесь, прошу вас. Если понадобится, я заменю вам корабль, который вы так мастерски развалили. Подумать только, какая великая сила заключена в вашем маленьком теле!

— Не такое уж оно и маленькое, — перестав голосить, оскорблённо заметил Свисток. — Но боюсь, я действительно позволил себе несколько увлечься. Кто же мог знать, что эта штуковина такая хлипкая!

— Тебе следовало бы знать, что на Островах надо быть поосторожнее со словами, — отплёвываясь от попавшей в рот солёной воды, сердито сказал Трёп. — Особенно со стихами. Ну вот что теперь с тобой делать? Надо бы тебя снова утопить и сообщить всем дельфинам в океане, чтобы не вздумали поднимать тебя на поверхность.

— Но-но! — испугался Свисток. — Сначала научись как следует строить лодки, а потом уж распоряжайся, кого топить, а кого не надо. Ишь, раскомандовался!

— Замолчи, — сказал ему Пётр. — Неужели ещё не наговорился? Посмотри, что ты натворил!

— А что я натворил? — огрызнулся Свисток, но тут же умолк, ибо ответ на его вопрос был очевиден.

Пётр вскарабкался на плот и выудил из воды Дудку вместе с судорожно цеплявшимся за неё Свистком. Трёп уже сидел на втором плоту, по-турецки поджав под себя окрещённые ноги и мрачно подперев кулаком щёку.

— Конструкция и впрямь никуда не годится, — пробормотал он, поймав на себе взгляд Петра. — Слишком слабая. Но я торопился, хотел успеть к твоему появлению…

— Поспешишь — людей насмешишь, — во всеуслышание объявил Свисток и выплюнул фонтанчик морской воды.

Трёп бросил на него свирепый взгляд, но промолчал: как и капитан Раймонд, он уже начал понимать, что медного хвастунишку не переделаешь.

Двойники выловили из воды по доске и, оседлав узкие плотики, стали грести, более или менее придерживаясь прежнего направления. К счастью, на море вдруг поднялся ровный и довольно сильный ветер, дувший им прямо в спины, так что катамаран продвигался вперёд не слишком медленно. Несколько раз Пётр замечал в небе тёмные точки и вздрагивал, но потом оказывалось, что это просто чайки, а вовсе не драконы-охотники. Свисток пристыжённо помалкивал, обессиленно привалившись к деревянному боку Дудки, а та, слегка изогнувшись, чтобы ему было удобнее лежать, негромко насвистывала что-то ритмичное, помогая двойникам грести. Выглядела эта парочка донельзя комично, но Петру было не до смеха. Он уже успел натереть и сорвать изрядные мозоли на руках, солнце давно перевалило за полдень, а «Каракатица» всё не появлялась. Он проголодался, а главное, ему всё сильнее хотелось пить. Пётр старательно отгонял от себя мысль о глотке прохладной пресной воды, но та возвращалась снова и снова.

Наконец он решил попробовать управлять плотом с помощью магии. В конце концов, здесь все поступали именно так, и заклинания, которыми пользовались жители Островов, казались совсем простыми. Однако, когда Пётр попытался зарифмовать хотя бы пару строк, у него ничего не вышло. Заклинание никак не складывалось — то рифма к нужному слову не находилась, то рифма появлялась, а смысл, напротив, терялся. Оставалось только признать, что здешние мореходы не зря едят свой хлеб: пожалуй, их работа была не менее трудной и опасной, чем труд моряков в мире, из которого пришёл Пётр.

Они продолжали молча грести, пока совсем не выбились из сил. Даже Волшебная Дудка Трёпа умолкла, устав свистеть. Ветер по-прежнему дул им в спину, но Пётр уже не радовался тому, что ветер попутный: теперь он был почти уверен, что они сбились с курса и направляются прямиком в открытый океан. В тот самый момент, когда он уже готов был сказать об этом своим спутникам, впереди среди волн что-то мелькнуло.

Десять минут спустя к ним приблизилась бело-голубая шлюпка с «Каракатицы». В шлюпке, радостно вопя во всё горло, стоял капитан Раймонд, а на носу, насмешливо поглядывая на потерпевших кораблекрушение двойников умным чёрным глазом, сидела очень гордая собой чайка Маргарита.

ГЛАВА 19

Ремонт на плаву. Гибель пиратского корабля. Военный совет. Предначертанию виднее. Ссора. Золотой остров в мёртвом море. Ухо Трёпа опять под угрозой.

Весь остаток дня и всю ночь до рассвета на связанных вместе, превратившихся в диковинный плавучий остров кораблях кипела работа. Стучали молотки, визжали пилы, раздавались рифмованные заклинания, гремели, падая на палубу, доски. Оказалось, что трюмы пиратских кораблей набиты строительным материалом: поскольку путь на остров Ремонтный морским пиявкам был заказан, гномы привыкли чиниться самостоятельно, прямо в открытом море, и потому всегда имели при себе изрядный запас досок, брусьев и просмолённой парусины, которой в случае необходимости можно было затянуть небольшую пробоину в борту.

Правда, весь этот материал представлял собой в основном обломки, подобранные гномами в открытом море, и борт «Каракатицы» после такой починки выглядел едва ли не хуже, чем до начала ремонта. О том, чтобы восстановить снесённую выстрелом из катапульты мачту, нечего было и мечтать. Пётр предложил прибегнуть к заклинанию Повтора. Капитан Раймонд долго сомневался, задумчиво шевеля клочковатой бородой, но после вынужден был признать, что на ходовые качества «Каракатицы» отсутствие мачты не повлияет: главное, чтобы кораблю не было стыдно за свой внешний вид. Получив разрешение действовать, Пётр во всех подробностях припомнил, как выглядела «Каракатица» до того, как в неё попал снаряд из катапульты, поднёс к губам Свисток и сыграл мелодию Повтора. Кое-как забитый старыми негодными досками борт «Каракатицы» моментально выровнялся и заблестел свежей голубой краской, а на месте сбитой мачты выросла и на глазах у всех оделась парусами новая.

Увы, повреждённому в бою кораблю гномов уже не могли помочь никакие заклинания. Пробоина в днище была так огромна, что ни магия капитана Раймонда, ни плотницкое искусство гномов так и не сумели её заделать. Корабль почти совсем ушёл под воду, наверху оставалась только его грязная, вся в парусиновых заплатах, похожая на старый покосившийся курятник корма да кончики кривых мачт. Чёрное знамя с изображением перекрещённых кирки и лопаты плоско лежало на поверхности воды; верёвки, которыми тонущий корабль был прочно пришвартован к своему собрату, натянулись, как струны, грозя вот-вот лопнуть. Осознав тщетность своих усилий, команда покинула борт и перешла частично на уцелевший корабль морских пиявок, а частично — на «Каракатицу». Капитан тонущего корабля, тот самый одноглазый гном в огромных ботфортах, подал сигнал, взмахнув огромной ржавой саблей, и низкорослые бородатые матросы разом перерубили канаты. Гибнущее судно вздрогнуло, как больное животное, и начало быстро погружаться. Раздался громкий треск, и изо всех щелей на корме в небо ударили фонтаны мелких брызг — это быстро прибывающая вода вытесняла из трюмов и кают остатки воздуха. Покосившиеся мачты одна за другой скрылись из глаз, и вскоре на поверхности не осталось ничего, кроме расходящихся кругами волн да качавшихся на этих волнах гнилых обломков.

Пётр покосился на капитана затонувшего корабля, ожидая увидеть в его глазах скупые мужские слёзы. Но гном даже и не подумал плакать. Он поправил на голове помятую медную миску, заменявшую ему шлем, откашлялся в огромный тёмно-коричневый кулак и повернулся к капитану Раймонду.

— Жалко, — гулким, как в бочку, голосом прогудел он. — Посудина была дрянная, а вот катапульты жалко. И ещё двигателя.

— Двигателя? — переспросил Трёп, тоже стоявший поблизости.

— Двигателя, двигателя, — не оборачиваясь к нему, раздражённо повторил гном. — Мы его всего год как построили. Хорошая штука! Работает так же, как катапульта. Накручиваешь ремень на барабан… А, теперь это всё неважно! Хорошая была штука. Мы её в море подобрали. Не её, конечно, а пергамент, на котором она была нарисована. Глянули — хорошая вещь! Первым делом сообразили, как из неё катапульту сделать, а потом уж и двигатель соорудили…

— То-то я гляжу, что вы будто на крыльях летите, — буркнул капитан Раймонд. — И камни эти… Раньше за вами такого не водилось. Знать бы, какой дьявол вам этот пергамент подбросил!

Трёп начал бочком пятиться в сторонку. Свисток открыл было рот, но Пётр украдкой показал ему кулак, и медный хвастунишка промолчал.

— Ну ладно, — продолжал капитан Раймонд, пыхтя неизменной трубочкой, — кто старое помянет… Вообще-то, эти ваши катапульты — действительно неплохая штука. Вы их ещё не опробовали на гвардейцах?

— Пока не довелось, — буркнул одноглазый гном, копаясь в огромной бороде, достававшей ему почти до пояса. — Честно говоря, не люблю я с ними связываться.

С ними да ещё с китобоями… То ли дело вы, вольные мореходы!

Капитан Раймонд набычился и покосился на знамя Большого Илла, трепетавшее на верхушке мачты. Гном заметил этот взгляд и усмехнулся.

— Всё правильно, — прогудел он. — Этот флажок мы уважаем, другого такого на всех Островах нет.

— Ещё бы вам его не уважать, — сказал капитан Раймонд. — Может, расскажешь, где ты свой второй глаз оставил? Ну, давай, объясни, почему вы больше на берегу не разбойничаете. Не хочешь?

Гном покачал головой и дотронулся до чёрной повязки, которая закрывала его левую глазницу.

— Мне скрывать нечего, — ответил он. — Всё правильно. Глаз я оставил в гавани Баралонги, и благодарить за это надо вот его родственника, — он ткнул корявым пальцем в сторону Петра. — Откуда нам было знать, что Большой Илл в городе? Насилу ноги унесли… Я тебе так скажу, длинноногий. Если бы в тот раз всё пошло по-другому, если бы знали мы, что Большой Илл на берегу, разве мы бы с ним драться полезли? Да мы в ту пору только и думали, как бы с ним сговориться и дать этой железноголовой своре такого пинка, чтобы духу их на Островах не осталось! Ну, да прошлого не вернёшь…

— А может, попробуем? — предложил капитан Раймонд.

— А что толку? Большого Илла нет, его племянник — мальчишка… вернее, двое мальчишек, но это ничего не меняет. А этот старый трус, именующий себя Властимиром Могучим, по-прежнему прячется на своём невидимом острове, и помощи от него не дождёшься.

— Неправда! — неожиданно выкрикнул Трёп. — Он не трус! Он просто не хочет, чтобы на Островах снова лилась кровь!

Пётр был удивлён этой выходкой своего двойника. До сих пор Трёп отзывался о старике, как он называл Властимира Могучего, весьма непочтительно, едва ли не теми же словами, что и гном, а теперь вдруг решительно встал на его защиту.

Гном внимательно посмотрел на него своим единственным глазом, покопался в бороде и пожал широкими костлявыми плечами.

— Кровь на Островах всё равно льётся, — возразил он. — Каждый день, каждую минуту. И твой старый учитель не может этого не знать.

— Он знает, — тихонько, почти шёпотом, согласился Трёп. — А ещё он знает, что, если кто-то осмелится открыто выступить против Королевы, капли крови превратятся в ручьи, ручьи — в реки, реки — в моря, а моря сольются в океаны. Она не остановится ни перед чем и будет сражаться за власть, пока Острова совсем не обезлюдеют. Поэтому он и отказался помочь Петру. Он надеется, что без его поддержки вы передумаете и разойдётесь по домам. Он не верит в пророчество Большого Илла.

— А ты? — окутываясь дымом своей трубки, спросил у него капитан.

— А я здесь, — просто ответил Трёп. — И мой зеркальный брат тоже здесь благодаря мне.

— Это другое дело, — пряча в бороде усмешку, пробасил капитан. — Зачем нам Властимир Могучий, если с нами ты? В крайнем случае, если из нашей затеи ничего не выйдет, ты превратишь всех нас в невидимок, а своего зеркального братца отправишь домой. Ведь если тебе удалось свистнуть у Королевы одно зеркало, тебе ничего не стоит свистнуть и второе!

Трёп вздохнул и развёл руками.

— Если честно, я уже пробовал, — признался он. — Просто так, на всякий случай. Мне подумалось, что будет лучше, если ключ от Выхода окажется не у Королевы, а в пещере старика на острове Шустром… И у меня ничего не вышло, — закончил он, снова разведя руками.

— А как ты сделал это в первый раз? — задумчиво хмуря кустистые брови, спросил гном.

— Не знаю, — признался Трёп. — Просто подумал, что было бы неплохо свистнуть у Её Величества ключ от Входа, и подул в Дудку.

— И всё?

— Всё, — кивнул Трёп.

— Тогда дело в Дудке, — сказал гном.

— Точно, — согласился капитан Раймонд.

— Похоже на то, — поддакнул Пётр, а Трёп только молча кивнул.

— Ничего подобного! — выкрикнула Дудка откуда-то сверху. — Я тоже ничего не знаю!

Все задрали головы. Дудка уютно примостилась на вантах пониже нок-реи, а рядом с ней поблёскивал заново отполированными медными боками Свисток.

— Это как же понимать? — сдвигая на затылок свой медный тазик, сердито прогудел гном.

— А я не знаю! — с вызовом повторила Дудка. — Мелодия получилась сама собой, я даже не успела её запомнить… Понимаете, — оживлённо просвистела она, спускаясь пониже, чтобы слушателям не приходилось так высоко задирать головы, — когда хочешь что-нибудь свистнуть, надо хотя бы приблизительно представлять, где оно находится.

— Факт, — авторитетно подтвердил Свисток, которого никто ни о чём не спрашивал.

— Ну и что? — спросил капитан Раймонд.

— А то, что никто даже приблизительно не знает, где находится Королева! — объявила Дудка. — И я в том числе. Потому-то я и не понимаю, как мне удалось свистнуть у неё зеркальце.

— Может, это Властимир? — предположил гном.

— Нет, — покачал головой Трёп. — Он тоже не представляет, где может скрываться Королева. Разве что у неё есть собственный невидимый остров… Сто лет назад, когда я попал на Шустрый, старик частенько пытался отыскать Её Величество с помощью магического кристалла, но так и не сумел.

— Ну, тогда это Предначертание, — объявил капитан Раймонд. — Просто Предначертание, которое правит Островами и которое решило наконец, что пророчеству Большого Илла пора сбыться.

— Да, — согласился гном, — это всё объясняет. Предначертание! Ну, тогда волноваться не о чем. Как говорится, чему быть, того не миновать. Можно сниматься с якоря.

— Погодите! — закричал Пётр. — Да вы что, с ума тут все посходили? Предначертание! Как у вас всё просто! Раз Предначертание, значит, всё понятно? Так, что ли?

— Именно так, — сказал капитан Раймонд. — А как же ещё? Что тут непонятного? Мне интересно другое: зачем это Влас-тимиру Могучему понадобилось искать Королеву?

— Он надеялся узнать её имя, — сказал Трёп. — Тогда она стала бы уязвимой для его волшебства.

— Дельная мысль, — одобрил гном. — Узнать имя и стереть её в порошок, а порошок развеять по ветру! Дельная мысль. Только что толку? Она не такая дура, чтобы писать своё имя мелом на стенах дворца.

— Властимир Могучий не собирался стирать её в порошок! Он хотел сделать её доброй и справедливой! — возразил Трёп.

— Да? — вяло удивился гном. — Ну и зря. А как же месть? Впрочем, теперь это уже безразлично.

— Да, — согласился с ним капитан, и они вдвоём отправились на мостик — пора было трогаться с места и хоть куда-нибудь двигаться.

И снова магическая сила стихотворных заклинаний погнала «Каракатицу» навстречу неизвестности. Снова светило солнце, плескалась и сверкала за бортом синяя океанская волна и весело посвистывал в туго натянутых вантах встречный ветерок, заставлявший белоснежные паруса «Каракатицы» надуваться в обратную сторону. На верхушке мачты трещало и хлопало пятнистое знамя Большого Илла, а справа от «Каракатицы» пенил воду дощатыми лопастями гребного колеса похожий на плавучий курятник корабль морских пиявок. Он то совсем скрывался в волнах, оставляя на виду лишь верхушки своих кривых мачт, то пробкой выскакивал на самый гребень пологой водяной горы, чтобы тут же скатиться с неё в очередную глубокую впадину и снова исчезнуть из вида.

На палубе было тесно. Между занятыми делом членами судовой команды сидели, стояли и бесцельно бродили от борта к борту десятка полтора вооружённых гномов, оставшихся без своего корабля и оттого ещё более угрюмых, чем обычно. Никто не знал, куда направляются объявленные вне закона корабли; не знали этого даже их капитаны. Незадолго до полудня с корабля морских пиявок прибыл второй капитан гномов, и все три морехода уединились на мостике, чтобы сообща проложить дальнейший курс. С носовой палубы было видно, как они размахивают руками и стучат пудовыми кулаками по дубовым перилам, а лёгкий морской ветерок время от времени доносил оттуда звуки оживлённой перебранки.

Капитаны никак не могли прийти к единому мнению. Капитан Раймонд настаивал на том, что присутствие на борту его судна целых двух племянников Большого Илла налагает на него некий священный долг. Правда, объяснить, в чём заключается этот долг, храбрый морской волк так и не сумел, потому что сам этого не знал. Оба капитана морских пиявок в один голос твердили, что всё это ерунда. Раз Предначертание привело сюда Ларина Петра, говорили они, то пускай оно, Предначертание, само и разбирается, что с ним делать дальше. Чему быть, того не миновать, говорили он. А может, Предначертанию угодно, чтобы Ларин Пётр вместе со своим двойником, капитаном Раймондом и «Каракатицей» присоединился к свободному братству морских пиявок и совершал набеги на корабли морской гвардии, нарушая установленный Королевой порядок? Главное — оставаться свободным, говорили они. А уж Предначертание твоё тебя само как-нибудь отыщет…

«Не конопатьте мне мозги! — кричал им в ответ капитан Раймонд. — Вы, старые бородатые кильки, только и думаете, кого бы пустить ко дну, а на Предначертание вам плевать с верхушки мачты! Разбой — вот ваше Предначертание! Гвардейские лохани — это, конечно, хорошо. А как насчёт вольных мореходов, китобоев и рыбаков? Неужто вы перестанете нападать на них только потому, что я буду с вами заодно?» — «Ну, это как получится», — сказал одноглазый гном. «Ещё чего», — прямо заявил второй капитан пиявок, отличавшийся от первого только одеждой да тем, что оба глаза у него были на месте. «А за бородатых килек придётся извиниться, — с угрозой добавил одноглазый, — не то убедишься, что и у килек иногда бывают зубы». — «Ого! — воскликнул капитан Раймонд с презрительным хохотом. — Вот так угроза! Ну-ка, ну-ка, покажи, что там у тебя за зубы?»

Назревала драка. Пётр встал, собираясь вмешаться, хотя ему не очень-то этого хотелось. С того момента, как он вернулся на корабль, отношение к нему как-то незаметно переменилось. Больше никто не спрашивал у него, куда плыть и что делать дальше; из Ларина Петра, чьё появление было предсказано, он превратился в обычного мальчишку, в пассажира, в гостя, хотя и приятного во всех отношениях, но совершенно бесполезного. Очевидно, даже капитан Раймонд рассчитывал не столько на самого Петра и его Предначертание, сколько на помощь Власти-мира Могучего. А теперь, когда старый волшебник наотрез отказался вмешаться в ход событий, все поняли то, что Пётр знал с самого начала: слова, произнесённые его дядей двести лет назад, были продиктованы не каким-то мистическим провидением будущего, а обыкновенной надеждой. Ну вот он и пришёл, как было предсказано, а толку от него никакого, одни лишь неприятности. Так что, спрашивается, он мог сказать троим бородачам, собиравшимся затеять драку на капитанском мостике? Что хотел посоветовать? Да и имел ли он хоть какое-то право давать им советы?..

Он чуть было не сел обратно на бухту каната, с которой только что поднялся, но тут увидел, что творится на корабле. Все замерли неподвижно, изо всех сил прислушиваясь к тому, что происходило на мостике. Команда «Каракатицы» сбилась в одну кучку, ощетинившись топорами и баграми, а гномы со своими саблями и дротиками стояли напротив. Лица у всех были угрюмые. Драться никому особенно не хотелось, но все понимали: если капитаны сцепятся, драться придётся. Да и вековая вражда вольных мореходов и морских пиявок, наверное, давала себя знать. Словом, Пётр понял, что вмешаться придётся и не так уж важно, какие слова он при этом произнесёт.

Он шагнул вперёд, и Трёп, который понял его без слов, с огромной неохотой поднялся и встал с ним рядом. Трудно было даже предположить, чем закончится эта вылазка. В горячке спора разгневанные капитаны могли угостить зеркальных двойников кулаком, а то и саблей. Особенно Пётр опасался гномов: коротышки были на голову ниже его ростом, но обладали неимоверной физической силой и славились своим свирепым нравом. Плавая по океану, они не прибегали к помощи магии: все заклинания, которые они знали, и все стихи, которые могли сочинить, имели отношение только к земле, а точнее, к подземным штольням, где гномы веками добывали золото. Они думали только о земле, которой у них больше не было, и потому стали ни на что не годными магами. Им пришлось заново осваивать давно забытое на Островах морское ремесло, и они были единственными в этом мире настоящими моряками, жизнь которых зависела не от умело подобранной рифмы, а от их собственного умения и капризов океана. Они были сильны, бесстрашны и обозлены до предела, поэтому попадать им под горячую руку было очень опасно.

Между тем одноглазый гном уже положил огромную коричневую ладонь на рукоять своей ржавой абордажной сабли. Пётр понял, что вряд ли успеет добежать до мостика и встать между капитанами раньше, чем начнётся драка. Но тут с верхушки мачты раздался отчаянный крик вперёдсмотрящего: «Прямо по курсу белый кит!»

Ссора была забыта. И матросы «Каракатицы», и гномы, смешавшись в кучу, устремились на нос корабля, едва не затоптав Петра и Трёпа. К фальшборту было не протиснуться, поэтому двойники забрались на ванты и оттуда стали смотреть вперёд поверх голов толпившихся на носу людей и гномов.

Впереди действительно был белый кит. Он покачивался на волнах кверху брюхом, как дохлый окунь, и вода плескалась в его оскаленной пасти. А вокруг этого страшного хищника болталось огромное количество мелкой рыбёшки. Море так и пестрело серебристыми рыбьими животами, а далеко впереди оно вообще казалось белым, как будто посреди жаркого лета его неожиданно сковал лёд.

Но это был не лёд. Морское течение и встречный ветер несли навстречу «Каракатице» миллионы рыбьих трупов. Среди плавающей кверху брюхом рыбы то и дело попадались мёртвые чайки, похожие на комки мокрых перьев. Дохлый белый кит проплыл мимо борта «Каракатицы», огромный, как атомная подлодка, и неподвижный, как бревно; на воде комками полупрозрачного студня колыхались мёртвые разноцветные медузы.

— Ад и дьяволы! — поражённо произнёс капитан Раймонд. — Что это? Я хожу по морю четыре столетия, а такого ещё не видывал!

— Море умерло, — негромко сказал кто-то, и его голос разнёсся по всему кораблю.

— Нужно убираться отсюда, — решил капитан. — Эй вы, бездельники! К повороту!

— Погоди, — остановил его одноглазый гном. — Там, впереди, что-то есть. Видишь искру на горизонте?

— Какой знакомый блеск, — сказал второй капитан морских пиявок. — Так блестит золото.

— Какое золото! — рассердился капитан Раймонд. — Помешались вы на этом золоте прямо как Королева. Вы лучше сюда посмотрите!

С этими словами он постучал пальцем по выпуклому стеклу корабельного оракула. Витая бронзовая стрелка магического прибора указывала на изображение человеческого черепа с двумя окрещёнными костями, расположенное в самом низу круглой шкалы.

— Магические штучки, — скривился одноглазый гном. — Откуда мне знать, что эта стекляшка тебе не подыгрывает?

— Мы, гномы, — добавил второй гном, — не верим волшебству длинноногих. Оно насквозь лживо. Из-за него мы обречены вечно скитаться по морю, которое нам ненавистно, столетиями не выходя на столь милый нашему сердцу твёрдый берег. Золото! Клянусь подземными духами, я готов рискнуть головой ради того, чтобы ещё хотя бы раз увидеть, как блестит среди камней золотая жила!

— Точно, — согласился одноглазый. — Ты прав, брат. Этот блеск очень похож на блеск золотой жилы. Да какой!

— Ничего не понимаю, — пробормотал капитан Раймонд, разглядывая карту. — Если мы не сбились с курса, перед нами должен находиться Драконий Зуб. Это просто обломок гранитной скалы, торчащий посреди океана. Сроду там не было никакого золота…

— А теперь есть, — упрямо заявил одноглазый, и в его единственном зрачке вспыхнула алчная золотая искра. — Мы поплывём прямо туда и разберёмся, что это за золото и откуда оно взялось.

— Да! — с жаром поддержал его второй гном. — Мы его осмотрим, пощупаем и отковыряем пару кусочков на память…

— Чёрта с два! — проревел капитан Раймонд. — Корабельный оракул сулит беду. Да посмотрите вокруг! Мы плывём не по воде, а по дохлой рыбе. Её что-то убило, и будь я проклят, если пойду вперёд из-за вашей жадности. На этом судне командую я!

— Ну, это легко поправить, — сказал одноглазый.

— Запросто, — поддержал его второй гном.

— Что ж, — сказал капитан Раймонд и с лязгом выхватил из ножен тяжёлый кортик, — тогда давайте танцевать. Видно, таково Предначертание: погибнуть либо от руки неумытого гнома, либо от колдовства, сумевшего управиться даже с белым китом.

— Прекратите! — закричал сидевший на вантах Пётр.

— Отставить! — завопил Трёп, а Свисток и Дудка засвистели на разные голоса, пытаясь предотвратить кровопролитие.

Однако весь этот шум разом покрыл звучный голос, прозвучавший, казалось, со всех сторон.

— Остановитесь! — тоном не терпящим возражений приказал голос.

Сила его была такова, что свирепый огонь в глазах трёх капитанов мгновенно угас, клинки будто сами собой скользнули в ножны, а сжатые в кулаки ладони разжались. Хотя капитан Раймонд не подавал никаких команд, «Каракатица» вдруг остановилась так резко, словно налетела на мель. На палубе все попадали, смешавшись в кучу, а Петру и Трёпу пришлось изо всех сил вцепиться в ванты, чтобы не свалиться с мачты. Свисток не удержался, сорвался со своего насеста и со свистом, похожим на звук падающего снаряда, шлёпнулся в копошившуюся на носу «Каракатицы» кучу людей и гномов.

Корабль морских пиявок тоже замер как вкопанный, и оттуда послышались изумлённые крики сбитых с ног гномов. Над ухом у Петра раздался тяжёлый вздох, и, повернув голову на этот звук, он увидел Трёпа, который с крайне кислым выражением лица прикрывал ладонью распухшее ухо. Наверное, Трёп прикрыл бы и второе, но для этого ему пришлось бы выпустить верёвку, за которую он держался. Вид у нерадивого ученика чародея был такой удручённый, что Пётр понял всё даже раньше, чем посреди капитанского мостика возникла одетая в просторную фиолетовую мантию высокая фигура с развевающейся по ветру длинной седой бородой.

ГЛАВА 20

Что строгал Властимир Могучий. Золото убивает лучше стали. Его нужно добывать, а не подбирать у себя под ногами. Трёп Нирал встаёт на защиту. Где золото, там и Королева, а где Королева, там и её гвардия. Стихия против железа. Когда магия бессильна, сгодятся и фокусы. Не на жизнь, а на смерть. Серое заклинание. Месть мёртвой акулы. Чудеса кораблевождения. Куда пропал чародей?

Пётр почувствовал себя очень неуютно, а Трёп вообще зажмурился, предвкушая скорую расправу. Похоже, двойник Петра и впрямь не напрасно звался Трёпом: он не только много болтал, но и частенько получал трёпки. А повод к хорошей трёпке сейчас имелся, да ещё какой!

Пётр поднялся повыше и, вытянув шею, огляделся по сторонам. Вокруг не было ничего, кроме дохлой рыбы и торчавшего поодаль корабля морских пиявок, похожего на плавучую свалку строительного мусора. Очевидно, Властимир Могучий перенёсся на борт «Каракатицы» силой волшебства. Пётр подумал, что старый волшебник и впрямь могуч: если он спокойно выкидывал такие трюки, удалившись от дел, то какова же была его сила в былые времена, когда он числился практикующим магом?!

— Прошу меня извинить за причинённые неудобства, — своим звучным голосом произнёс Властимир Могучий, — но плыть дальше означает погибнуть. Никто из вас не уйдёт живым от золотого острова.

— Ну я же говорю, — проворчал капитан Раймонд, выплюнув изо рта попавшую туда бороду одноглазого гнома и кое-как поднявшись на ноги. — Все беды на свете от золота. Это мягкий металл, но он убивает лучше самой твёрдой стали.

— Чепуха, — сердито возразил одноглазый, поправляя съехавшую на глаза медную миску. — Золото убивает только длинноногих. Гномам оно не причиняет вреда, потому что гномы и золото — близнецы-братья. Погодите! Вы сказали — золотой остров?

— Из чистого золота, — спокойно подтвердил Властимир Могучий, складывая ладони на рукояти длинного дубового посоха. Посох резал глаза белизной только что оструганной древесины, и Пётр неожиданно понял, что строгал волшебник у себя в пещере, когда они виделись в последний раз. — Глаза у меня уже не те, что раньше, — продолжал чародей, — но я отлично вижу, что Драконий Зуб превратился в гору золота. Даже рифы вокруг него сверкают, как зубцы в короне первого Императора Островов.

— Что за чепуха? — буркнул капитан Раймонд, вытаскивая из-за широкого пояса подзорную трубу и раздвигая её во всю длину. — Золотых островов не бывает.

— Золото?! — в один голос воскликнули оба гнома и тоже вооружились подзорными трубами.

Некоторое время все трое молчали, уставив трубы на сверкающую вдали яркую золотую точку.

— Ад и дьяволы, — растерянно произнёс капитан Раймонд, первым опуская подзорную трубу. — Если это не золото, то что-то очень на него похожее.

— Золото, — уверенно заявил одноглазый и одним движением сложил свою огромную медную трубу. В его голосе отчётливо прозвучало разочарование. — Там, посреди океана, торчит целая гора чистейшего золота, — сообщил он своим матросам, перегнувшись через перила мостика.

Вопреки ожиданиям Петра, по палубе прокатился не ликующий вопль, а вздох глубокого разочарования. Петра удивила такая реакция, но второй капитан морских пиявок мигом развеял его недоумение.

— Тоска, — уныло сказал он. — Скука смертная! На Островах день ото дня становится всё скучнее жить. Ну куда это годится — золотой остров! Золото нужно добывать киркой, лопатой или саблей, а не подбирать прямо у себя под ногами.

— Да, — вздохнул одноглазый. — Надо убираться. Соберём побольше наших, вернёмся сюда, расколем этот остров на куски и по частям утопим в море.

— Забудь об этом, глупец! — громыхнул Властимир Могучий, в гневе пристукнув по палубе концом посоха. — Забудь, говорю тебе! Все вы умрёте раньше, чем успеете отпилить от золотой горы хотя бы кусочек!

— Да кто ты такой, чтобы здесь распоряжаться?! — разъярился одноглазый. — Бывший волшебник, бывший верховный маг… Подумаешь, какая большая птица! Где ты был, когда остров Рудный обрушился вовнутрь и ушёл под воду? Где ты был, когда мы нуждались в твоей помощи и защите? Ты был на своём островке, который сам собой удирает от людей, как заяц от гончих. Возвращайся туда и не мешай нам жить по собственному разумению. Там тебе самое место, глупый трусливый старикашка!

— Не смей так говорить! — закричал Трёп. Соскользнув по вантам, он бросился на мостик и встал между старым волшебником и одноглазым. Его распухшее ухо алело в лучах солнца, кулаки сжались, как будто он собирался как следует вздуть гнома. — Видно, твоя борода вдесятеро длиннее ума, если ты смеешь оскорблять Властимира Могучего!

— Спасибо, малыш, — сказал волшебник, ласково кладя ему на плечо ладонь и аккуратно отодвигая Трёпа в сторону. — Я не нуждаюсь в твоей защите, тем более что этот коротышка во многом прав. Что же, — обратился он к гному, — живи своим умом, обитатель пещер. Отправляйся к острову и попробуй шутки ради хотя бы прикоснуться к нему. Поверь, ты позавидуешь той рыбе, что сейчас плавает вокруг нас кверху брюхом.

— Ну и что со мной будет? — спросил одноглазый, на глазах утрачивая боевой пыл.

— Ничего особенного, — сказал ему Властимир Могучий. — Сначала ты почувствуешь слабость и тошноту, потом у тебя выпадут волосы…

— Ив бороде тоже?

— Все до единого, по всему телу. Потом твоё тело покроется незаживающими язвами, кровь превратится в гной, и ты умрёшь в страшных мучениях.

«Радиация, — подумал Пётр. — Странно, откуда на Островах могла взяться радиация?»

— Сказки, — неуверенно сказал одноглазый. — С чего это я стану умирать? Золото не бывает ядовитым! Сказки!

— Сказки? — Властимир Могучий покачал головой. — А то, что гранитная скала в одночасье превратилась в сплошной кусок чистого золота, не сказки?

— Золото я, по крайней мере, вижу, — проворчал одноглазый.

— Ну так отправляйся к острову и убедись, что я сказал правду, глупый гном! — рассердился волшебник. — Говорю тебе, пока мы здесь спорим, это проклятое золото уже начало потихонечку нас убивать.

— Но почему?!

— Потому, что в этом мире, как и в любом другом, существует равновесие вещей. Нельзя по собственному желанию превратить одну вещь в другую без последствий. Кто-то превратил в золото целую гору гранита, а последствия… Посмотри вокруг, они повсюду. Эта рыба — как ты думаешь, отчего она умерла? Что могло убить белого кита, не оставив на нём ни царапины? Кто-то совершил очень необдуманный поступок, воспользовавшись Тёмными заклинаниями, и мне кажется, я знаю, кто это был.

— Тут долго думать не приходится, — сказал капитан Раймонд. — Где золото, там и Её Величество, а где она, там и её прихвостень, Кассиус Кранк.

— Бедняга Кассиус, — вздохнул чародей. — Он думает, что действует во имя любви. На самом же деле им движут коварные силы Зла, которые он выпустил на свободу, впервые обратившись к Тёмным книгам. Он всего лишь марионетка в их руках, и мне его искренне жаль.

— А вот мне — ни капельки, — кровожадно сказал одноглазый гном. — Ишь, чего выдумал, умник — превращать гранит в золото! Этак любой дурак разбогатеет!

— Меня беспокоит не это, — проворчал капитан Раймонд, снова принимаясь разглядывать золотой остров в подзорную трубу. — Меня беспокоит Её Величество. Похоже, она окончательно свихнулась из-за золота, если отважилась на такое страшное дело. Теперь она не остановится, пока не превратит в золото все Острова.

— А также все рифы, мели и корабли, — мрачно сказал одноглазый, задумчиво копаясь в бороде. — Скоро мы все будем плавать брюхом кверху, как эти рыбы.

— Даже скорее, чем ты думаешь, — сказал капитан Раймонд, не отрываясь от подзорной трубы. — Я кое-что забыл. Её Величеству сопутствует не только Кассиус Кранк. Там, где она, там и морская гвардия.

Одноглазый раздвинул подзорную трубу, впопыхах поднеся её сначала к чёрной повязке и только потом — к здоровому глазу.

— Ого! — воскликнул он. — Да их там целая стая! Они нас заметили и направляются прямо сюда. Раз, два, три… Десять железных кораблей! Да нет, не десять — двенадцать, полная дюжина! По шесть железных лоханей на каждый из наших парусников — это, пожалуй, многовато даже для гнома.

На корабле началась суета. Зазвучали команды, матросы забегали как угорелые, занимая свои места. Мрачные гномы стали у бортов, держа наготове свои бесполезные против железных гвардейцев сабли и дротики. Капитан уцелевшего корабля морских пиявок спешно отбыл к себе на борт — его шлюпка понеслась как стрела, и через минуту он уже командовал своими матросами, воинственно размахивая саблей и поминутно оглядываясь через плечо.

Корабли развернулись и устремились прочь от золотого острова, подгоняемые попутным ветром, парусами, вёслами и заклинаниями, а также изобретённым Трёпом Ниралом двигателем. Они летели, словно на крыльях, но железные корабли гвардейцев двигались быстрее. Вскоре позади возник знакомый железный рокот. Поначалу похожий на комариное пение, он быстро приближался, постепенно превращаясь в надсадный рёв, от которого закладывало уши.

Прошло совсем немного времени, прежде чем железные корабли стали видны невооружённым глазом. Они шли на огромной скорости, вытянувшись в линию, концы которой подковой загибались вперёд. Железные носы были высоко задраны, вода расходилась из-под них высокими пенными усами. Это здорово напоминало атаку торпедных катеров, которую Пётр как-то видел по телевизору в старом фильме про войну. Не нужно было долго гадать, чем закончится эта атака: железноголовые намеревались взять «Каракатицу» и корабль морских пиявок в кольцо, чтобы без помех разделаться с ними или захватить в плен. Пётр подумал, что плен хуже смерти: караулившие золотую гору гвардейцы наверняка приняли дозу радиации, способную в считанные секунды убить взрослого африканского слона.

Он неожиданно понял, откуда взялась радиация — точнее, не понял, а вспомнил, потому что об этом им говорили в школе. Разумеется, начинающие волшебники не допускались к практическим экспериментам с трансмутацией элементов, но кое-какие теоретические знания по этому вопросу им всё же дали. «Трансмутация, или взаимопревращение, химических элементов, — вспомнил Пётр, — приводит к активному выделению всех видов излучения, от светового и теплового до жёсткой гамма-радиации, ввиду чего производить подобные эксперименты без крайней необходимости не рекомендуется».

Между тем железные корабли быстро приближались, постепенно сжимая кольцо. Неожиданно прямо перед ними море вспучилось огромной водяной горой, которая с рёвом и грохотом обрушилась на центр стальной подковы, сломав строй нападавших и разметав катера в разные стороны. Один из них перевернулся, и Пётр с чувством глубокого удовлетворения увидел голубые вспышки коротких замыканий, когда чёрные гвардейцы Её Величества горохом посыпались в воду.

Но железноголовые и не думали сдаваться. Уцелевшие корабли снова начали сбиваться в стаю, выравнивая строй и неумолимо приближаясь. В это время на левом фланге подковы совершенно неожиданно возник огромный водоворот. Гигантская водяная воронка, бешено вращаясь, с ужасным рёвом всосала в себя один железный корабль, потом ещё один… Крутясь, свистя и ревя, водоворот двинулся вдоль шеренги гвардейских катеров, и те бросились врассыпную, уходя от неминуемой гибели.

Пётр оглянулся на капитанский мостик. Рядом с капитаном Раймондом стоял одноглазый гном, а над ними обоими башней возвышался Властимир Могучий, ставший, казалось, вдвое выше. Его фигура в развевающейся мантии была озарена ореолом ослепительно-белого света, и такой же слепящий свет исходил от его дубового посоха, направленного, как ружьё, на строй атакующих чёрных гвардейцев.

Водоворот исчез — ему было не угнаться за вёрткими скоростными катерами, которые носились зигзагами, как ласточки перед грозой. Очевидно, сравнение с ласточками перед грозой пришло на ум и Властимиру Могучему, потому что небо вдруг нахмурилось, подул свежий ветерок, и из мгновенно собравшейся тёмной тучи ударила ветвистая молния. От ужасного раската грома, казалось, вздрогнуло само небо; молния вонзилась в палубу железного корабля точно как булавка в спину жука, и объятый пламенем, потерявший управление катер боком поплыл неведомо куда. Столбом поднимавшийся от него жирный чёрный дым заволакивал небо и стелился по воде; ближайшему катеру пришлось резко свернуть в сторону, чтобы обогнуть этот плавучий костёр, и Пётр увидел, как один из стоявших на его палубе гвардейцев, не удержавшись на ногах, вверх тормашками полетел в воду.

Гром грохотал, как артиллерийская канонада, бледные вспышки атмосферного электричества слепили глаза, море курилось горячим паром там, где в него вонзались ветвистые зигзаги молний. Увы, стихия буйствовала напрасно: закованные в чёрные латы рулевые стальных катеров обладали отменной реакцией, и, как только они сообразили, что молнии охотятся за их кораблями, железные судёнышки начали уворачиваться от огненных стрел Властимира Могучего с непостижимой ловкостью.

Постепенно гроза начала стихать, и, посмотрев на мостик, Пётр понял, что старый волшебник мало-помалу теряет силы. Настоящая большая магия требует огромного напряжения ума и воли. Это труднее, чем таскать мешки с песком или ворочать огромные камни; не раз бывало, что маг, слишком щедро тративший свои силы, лишался разума, а то и вовсе умирал от изнеможения. И, похоже, Властимир Могучий был к этому близок: он заметно пошатывался и с видимым трудом удерживал на весу свой посох. Свет, исходивший от посоха, слабел буквально на глазах; молнии вспыхивали всё реже, магические волны, то и дело вздымавшиеся посреди спокойного моря, бессильно перекатывались через палубы железных катеров, не принося им никакого вреда, а многочисленные водовороты и вовсе ни на что не годились — железные корабли проскакивали их с ходу, даже не сворачивая в сторону.

Пётр соскользнул по вантам и бросился к мостику. На бегу он махнул рукой, и верный Свисток прыгнул откуда-то прямо к нему на ладонь. Он был отличным товарищем, этот медный хвастунишка. Он мог часами молоть чепуху, ныть и жаловаться, когда всё было спокойно, но в минуты настоящей опасности на него можно было положиться.

Гроза закончилась, море успокоилось. На мостике Трёп отпаивал водой из кожаного бурдюка совершенно обессилевшего чародея. Властимир Могучий полулежал на палубе, всё ещё сжимая в правой руке посох, глаза его были закрыты, по измождённому лицу ручьями струился пот. Старый волшебник сделал всё, что мог, и не его вина, что ему не удалось расправиться со всеми кораблями морской гвардии. Холодное железо неуязвимо для магии, и старый волшебник был вынужден прибегнуть к помощи стихии, управлять которой — работа не из лёгких.

Капитан Раймонд бормотал заклинания, пытаясь заставить и без того летевшую с безумной скоростью «Каракатицу» двигаться ещё быстрее. Гном стоял рядом, сжимая в коричневом кулаке бесполезную саблю, и с ненавистью сверлил приближавшиеся железные корабли своим единственным глазом. Гвардейские катера выровняли строй, опять вытянувшись широкой подковой, и концы этой подковы уже начали смыкаться, готовясь взять беглецов в железное кольцо.

Пётр понял, что пришёл его черёд. Властимир Могучий временно выбыл из игры, а от капитана Раймонда было мало проку: он мог только управлять кораблём. Пётр уже разобрался в том, как действует магия Островов. Вольные мореходы с детства учились водить корабли, плотники — управляться с топорами и пилами, гномы — добывать и плавить руду, а гончары — лепить горшки. Каждый из островитян был силен в своём собственном ремесле, творя настоящие чудеса, и только профессиональные волшебники вроде Властимира Могучего или Кассиуса Кранка владели секретами Большой Магии. Пётр был ещё слишком юн, чтобы равняться с настоящими чародеями; по сути дела, пока что все его профессиональные навыки сводились к умению показывать фокусы. Но в сложившейся ситуации не приходилось выбирать. «Фокусы так фокусы», — решил Пётр и, поднеся к губам Свисток, сыграл уже не раз выручавшее его заклинание Повтора.

На пути одного из железных кораблей неожиданно возник острый риф. Свисток отлично сделал своё дело: камень был как настоящий. Прозрачная вода плескалась о его иззубренные, покрытые тонким зелёным налётом водорослей бока, на поверхности покачивалась парочка прибитых волнами дохлых рыбин, а под водой медленно колыхались длинные пряди какой-то морской травы, выросшей в расщелинах камня.

Расчё. __казался верным. Рулево му, который управлял несущимся на бешеной скорости кораблём, было некогда думать о том, мираж перед ним или настоящий риф, воздвигнутый с помощью могучего волшебства. Железноголовый кормчий резко крутанул штурвал, корабль свернул почти под прямым углом, огибая неожиданно возникшее на пути препятствие, и устремился наперерез соседнему катеру. Тому тоже пришлось свернуть, чтобы избежать столкновения, а это, в свою очередь, заставило ещё один железный корабль изменить курс. Левый фланг стальной подковы смялся, смешавшись в беспорядочную кучу, два катера на большой скорости столкнулись бортами, и около десятка закованных в чёрные латы гигантов очутились в воде, где сразу же пошли ко дну.

Свисток издал резкую насмешливую трель, подхваченную Дудкой Трёпа, капитан Раймонд одобрительно кивнул, а Трёп, всё ещё сидевший на корточках возле Властимира Могучего, показал Петру большой палец. Однако Пётр не испытал особенной радости от своего успеха: он вдруг в полной мере осознал, что вступил в настоящий бой, в схватку не на жизнь, а на смерть. Это не было игрой, которую Пётр мог бросить в любой момент, просто сказав: «Чур, я больше не играю». Здесь он мог победить или умереть — только так, и никак не иначе. Третьего пути не было, и Пётр только теперь понял, что так будет всё время, пока он находится на Островах. Королева-Невидимка с самого начала записала его в число своих смертельных врагов, а с врагами эта дама не церемонилась — если могла, она их уничтожала. Она охотилась за Петром, как за зайцем, и не собиралась оставлять его в покое. Он не мог даже махнуть рукой на поиски волшебного зеркальца и остаться на Островах, как предлагал когда-то капитан Раймонд, потому что рано или поздно Королева всё равно отыскала бы его и уничтожила. Ему оставалось одно — драться до победы, и Пётр неожиданно ощутил на своих плечах давящую тяжесть Предначертания.

Но вместе с этой тяжестью в него неожиданно вошла сила. Пётр почувствовал, что может всё — ну, пусть не всё, но многое. Он зажмурился, сосредоточился, снова поднёс к губам Волшебный Свисток и дунул что было мочи.

Низкий переливчатый звук пролетел над морем. Мрачная, угрожающая мелодия леденила сердце и заставляла шевелиться волосы на голове. Борода одноглазого гнома встала дыбом, капитан Раймонд вздрогнул и запнулся на середине заклинания, а Властимир Могучий открыл глаза и протянул к Петру дрожащую от слабости руку, словно пытаясь его остановить.

Пётр и сам чувствовал, что зашёл слишком далеко, вплотную подойдя к границе, за которой Белая магия кончается и начинается Чёрная. Трель, которую он извлёк из Свистка, относилась к разряду так называемых Серых заклинаний, таивших в себе большую опасность для мага, который имел неосторожность ими воспользоваться. Даже медный Свисток в руке у Петра, казалось, покрылся знобкими пупырышками от страха. Пётр вспомнил о судьбе несчастного Кас-сиуса Кранка, которого сгубили именно Серые заклинания; это была скользкая тропа, которая вела вниз, только вниз, в царство вечного холода и непроницаемой тьмы, где никогда не бывает света.

А ещё ему вспомнились слова дяди Иллариона, который однажды сказал: «Само по себе оружие — это просто кусок мёртвого металла. Только от человека, который держит его в руках, зависит, добру оно служит или злу, защищает людей от беды или сеет смерть и разрушение». Магия была таким же оружием, как сабля или винтовка, и Пётр, отбросив сомнения, повторил Серое заклинание.

И заклинание подействовало. Оставшийся далеко позади мёртвый белый кит вдруг шевельнул громадным хвостом и медленно, словно нехотя, перевернулся со спины на живот. Его открытые глаза были неподвижны, жуткая пасть застыла в мёртвом оскале. Гигантский зомби пошевелил треугольными плавниками, разворачиваясь в нужном направлении, медленно тронулся с места и поплыл, стремительно набирая скорость, вслед уходящим кораблям.

Пётр всё дул в Свисток, выводя дрожащую варварскую мелодию. Между тем железные корабли приблизились почти вплотную, и стоявшие на их палубах гвардейцы открыли огонь из своих пружинных ружей. Короткие стальные стрелы градом посыпались со всех сторон, с глухим стуком вонзаясь в палубу и перила мостика. Мачта позади мостика расцвела стальными колючками, сделавшись похожей на кактус, на шкафуте послышались стоны раненых и сочные морские проклятия. Стрела сбила шляпу с головы капитана Раймонда, другая чиркнула по медной кирасе одноглазого гнома, оставив на пятнистом от окисла металле глубокую блестящую борозду. Звякнуло разбитое стекло, и ещё одна стрела пробила круглую шкалу корабельного оракула. Бурдюк в руках у Трёпа тоже был пробит навылет, и двойник Петра с удивлением смотрел на две струйки воды, бившие из простреленных кожаных боков.

И тут мёртвая акула догнала корабли гвардейцев. Живые акулы обычно сторонятся стальных кораблей морской гвардии, но гигантскому зомби, ожившему мертвецу, было нечего терять и нечего бояться. Громадная плоская голова поддела ближайший катер под корму и резко поднялась из воды. Железный корабль взлетел в воздух, крутясь, как бумеранг, и рассыпая во все стороны чёрные фигурки гвардейцев с нелепо растопыренными руками и ногами. Он ещё не коснулся воды, а гигантский акулий хвост уже хлестнул по соседнему катеру, перевернув его, как детский игрушечный кораблик, сделанный из мыльницы.

Железные корабли, которых осталось только шесть из двенадцати, веером брызнули в разные стороны, развернулись и с рёвом устремились на нового грозного врага. Белые киты трусливы и перед лицом серьёзного противника обычно обращаются в позорное бегство, но зомби, из мёртвой пасти которого торчали хвосты и головы набившейся туда по дороге дохлой рыбы, бесстрашно принял вызов и вступил в неравную схватку. На огромной акульей морде виднелись глубокие рваные шрамы, оставленные винтами перевёрнутого минуту назад катера, и Пётр заметил, что они не кровоточат: огромный хищник действительно был мёртв.

В следующий миг в акулу вонзились сотни стальных стрел, а спустя минуту место побоища уже осталось далеко позади. Пётр опустил Свисток и устало закрыл глаза. Его качнуло, и подскочивший Трёп помог ему сесть прямо на палубу. Только теперь Пётр почувствовал, как он устал. Тело казалось набитым ватой, руки и ноги мелко дрожали, а в ушах стоял какой-то неопределённый шум.

— Ну, парень, ты и отмочил, — с опасливым восхищением сказал Свисток. Он тоже дрожал и с трудом держался на медных лапках. — Думается, на такое отважился бы далеко не каждый из твоих учителей. Всё хорошо, что хорошо кончается, но ты всё-таки больше так не шути. Когда ты в меня дул, я чувствовал себя одной из труб Страшного Суда.

— Ещё ничего не кончилось, — раздался голос Властимира Могучего. Старик с трудом поднялся, опираясь на свой посох, и, приложив ладонь козырьком к морщинистому лбу, стал смотреть назад, где взлетавшие к небу фонтаны воды обозначали место смертельной битвы между мёртвым белым китом и железными гвардейцами, которые никогда не были живыми. — Если зомби разделается с железноголовыми, он примется за нас. Конечно, я сумею с ним справиться, благо он сделан не из железа, а из плоти, крови, костей и магии, но всё же… Всё же, Ларин Пётр, тебе не стоит впредь пользоваться Серыми заклинаниями. Они дают великую силу, но отбирают разум и делают каменным сердце…

— Брось, чародей, — неожиданно вступился за Петра одноглазый гном. — Парень спас всех нас от неминуемой гибели там, где ты сам оказался бессилен. Он — настоящий герой, и теперь я начинаю верить в пророчество Большого Илла. Слава Ларину Петру, чьё появление было предсказано! — закричал он, вскинув над головой саблю.

— Слава! Слава! Слава! — заревели внизу, на палубе, десятки лужёных глоток.

Даже Трёп и капитан Раймонд кричали вместе со всеми. Заслуженная похвала была приятна, но Пётр понимал, что в этом споре прав Властимир Могучий. Перед его глазами огнём горели слова, напечатанные на самой первой странице Дисциплинарного Уложения Практикующих Магов: «Дурные средства ведут к плохому концу; сумерки предвещают тьму; будьте осторожны, выбирая дорогу!»

Он не успел додумать эту мысль до конца, потому что позади опять возник нарастающий рёв моторов. Все оглянулись. Железные корабли снова приближались, пеня воду ржавыми носами. Их осталось только четыре, причём залитая водой и усеянная дохлой рыбой палуба одного из них была пуста, но и этого было чересчур много для двух деревянных парусников, вооружённых одной-единственной катапультой.

В это время со стороны корабля гномов донёсся громкий треск, за которым последовал взрыв неразборчивых воплей и отборной брани. Сколоченная из старых кривых досок посудина сразу потеряла ход, в её кильватерной струе закачались какие-то обломки, в которых Пётр без труда узнал остатки гребного колеса. Сконструированный Трёпом и построенный гномами двигатель вышёл из строя, а болтавшиеся на мачтах дырявые лохмотья, заменявшие гномам паруса, не могли обеспечить кораблю морских пиявок и половины той скорости, которая была нужна, чтобы уйти от морской гвардии.

— Ад и дьяволы! — проревел капитан Раймонд, сверкая непокрытой лысиной и потрясая в воздухе кулаками. — Будьте вы прокляты, упрямые коротышки! Я тысячу раз говорил: чтобы вести корабль, нужна магия и только магия, а не какие-то верёвки и тряпки! К повороту, вы, банда тунеядцев! Поворот оверштаг!

Он прочёл заклинание, и «Каракатица», описав полукруг, устремилась обратно — навстречу почти верной гибели.

Пётр понял, что время фокусов миновало. Настал черёд капитану Раймонду тряхнуть стариной и показать, на что способна его посудина.

Гномы тоже развернули свой корабль, и с «Каракатицы» было видно, как они бешено суетятся около катапульты, заряжая её и взводя механизм. Наконец катапульта выстрелила, и в небо взвился первый камень — небольшой, выпущенный для того, чтобы вернее прицелиться. Капитан Раймонд напутствовал его такими словами:

Чародей, моряк и гном

Могут враз пойти на дно.

Ждёт верёвка наши шеи…

Бей-ка, братец, поточнее!

Впрочем, прицел и без его стихов был верным. Камень размером с две человеческих головы со свистом устремился навстречу железному кораблю, который, не обращая внимания на судно гномов, мчался к «Каракатице». Стоявший на носу Старший Гвардеец вовремя заметил опасность, но даже и не подумал изменить курс. Он отмахнулся от камня рукой, как от мухи, и булыжник разлетелся на куски. Взлетело облачко каменной пыли, брызнули осколки, и покорёженная, вырванная из сустава железная рука с лязгом запрыгала по стальной палубе. Гигант в чёрных доспехах даже не покачнулся. Он поднял левую руку, к предплечью которой было прикреплено короткое пружинное ружьё, и выстрелил.

Пётр точно знал, в кого целился гвардеец, потому что отчётливо видел чёрный кружок наведённого на себя дула. Это была схватка не на жизнь, а на смерть, и железноголовый намеревался выполнить полученный от своей госпожи приказ, невзирая на препятствия. Но Пётр не успел даже по-настоящему испугаться: одноглазый гном в смешных ботфортах, достававших ему чуть ли не до пояса, метнулся наперерез смертоносной стреле, заслонив его своим телом. Раздался тупой металлический лязг, когда острый стальной стержень пробил насквозь медную кирасу. Пётр подхватил падающего гнома и поспешно опустил его на палубу: гном оказался таким тяжёлым, словно был целиком вырублен из камня.

Катапульта снова ухнула, и огромный булыжник с треском и лязгом врезался в рубку железного корабля, попутно расплющив однорукого гвардейца вместе с его пружинным ружьём и начищенными медными лычками. От страшного удара стоявшие на палубе чёрные воины посыпались в воду, а потерявший управление корабль, ревя мотором, умчался неведомо куда.

Железные корабли разошлись в стороны. Тот, на палубе которого не было гвардейцев, устремился к посудине морских пиявок с явным намерением протаранить её и разнести в мелкие щепки. Два других направились к «Каракатице», однако капитан Раймонд и не подумал пускаться наутёк: он вёл парусник навстречу похожим на ржавые утюги вражеским катерам с упорством человека, потерявшего разум. В самый последний момент, когда столкновение уже казалось неизбежным, «Каракатица» вдруг сделала крутой поворот, и бронированные чудища с рёвом пронеслись мимо. Они тут же развернулись и возобновили атаку, и тогда капитан Раймонд показал всем, что такое настоящий вольный мореход.

«Каракатица» заплясала на волнах, как профессиональная балерина. Она вертелась, крутилась, совершала немыслимые пируэты и едва не выпрыгивала из воды, уворачиваясь от железных кораблей морской гвардии. То, что творил капитан Раймонд с помощью простеньких стихотворных заклинаний, противоречило не только правилам кораблевождения, но и некоторым законам физики: неповоротливые парусные суда просто не могут порхать, подобно мотыльку, беспорядочно бросаясь из стороны в сторону. Однако «Каракатица» порхала, поднимая пенную волну и почти касаясь воды кончиками рей на крутых поворотах, и атаки тяжёлых стальных катеров всякий раз заканчивались ничем.

Кораблю гномов тоже удалось уклониться от столкновения с железным катером. Тот пронёсся мимо и стал описывать круг, чтобы возобновить атаку. При этом он неосторожно прошёл совсем рядом с «Каракатицей», едва не задев её бортом и срезав, как бритвой, целый ряд вёсел. Гномы, бродившие по палубе и изнывавшие от бессильной ярости, немедленно этим воспользовались. Четверо косматых коротышек, недолго думая, спрыгнули с высокого борта на скользкую железную палубу. Один из них при этом не сумел удержаться на ногах, кубарем прокатился по ржавому железу и свалился в воду с кормы, а трое оставшихся бесстрашно насели на рулевого, который правил катером, стоя под прикрытием бронированной рубки и сжимая стальными ладонями рукоятки штурвала. Гвардеец был вынужден бросить руль и схватиться со свирепыми коротышками. Ружья при нём не было, и он бестолково размахивал руками, пытаясь достать гномов, которые вертелись вокруг, тыча в него саблями. Исход схватки решился раньше, чем несущийся куда глаза глядят катер удалился за пределы видимости: самый сообразительный из гномов сорвал с себя камзол и набросил его на голову гвардейцу. Железный болван замахал руками, как ветряная мельница, а гномы с разбега набросились на него и буквально снесли за борт. Пустой катер умчался прочь, держа курс на далёкий горизонт, рулевой камнем пошёл ко дну, но из четверых храбрецов ни один не вынырнул на поверхность: как и предупреждал Властимир Могучий, ядовитое излучение золотого острова убило их на месте.

Капитан Раймонд тем временем продолжал свою смертельно опасную игру с двумя бронированными чудищами. Голос у него охрип, и Пётр видел, что капитан выбивается из последних сил. Он всё чаще умолкал, силясь подобрать рифму к нужному слову, но и в такие моменты судно не оставалось без управления: примостившийся на колонке разбитого корабельного оракула Свисток помогал капитану, высвистывая команды, которым «Каракатица» повиновалась так же послушно, как и заклинаниям своего хозяина. Дудка Трёпа не отставала от своего медного приятеля, один за другим создавая миражи, то и дело сбивавшие железные корабли с курса. Наконец катера гвардейцев взяли «Каракатицу» в стальные клещи и устремились ей наперерез с двух сторон. Капитан Раймонд увеличил скорость, но тщетно: даже не очень сведущий в морском деле Пётр видел, что все три корабля встретятся в одной точке, в результате чего от «Каракатицы» останется только груда обломков.

За мгновение до того, как это должно было случиться, капитан Раймонд сиплым голосом выкрикнул заклинание, и «Каракатица» встала как вкопанная, зарывшись носом в воду. Железные корабли проскочили мимо и, столкнувшись на полном ходу, исчезли в огненном облаке чудовищного взрыва. К небу поднялся огромный столб воды и дыма, сверху дождём посыпались железные обломки и дохлая рыба. Прямо под ноги Петру с жестяным лязгом упала похожая на пожарное ведро железная голова. Красные огоньки глаз уставились на него снизу вверх, внутри головы что-то захрипело, заскрежетало, и тягучий металлический голос неразборчиво произнёс:

— Уххх-ничтожить… всехххх…

Пётр пинком сбросил заражённую радиацией железку в море и, отобрав у Трёпа простреленный бурдюк, окатил мостик остатками чистой воды. «Каракатица» замедлила ход и остановилась. Капитан Раймонд утёр пот со лба трясущейся рукой и медленно сел прямо на палубу, рядом с истекающим кровью одноглазым гномом.

— Вот и всё, коротышка, — сказал он и привалился спиной к перилам мостика. — Мы с ними разделались. Жаль, что ты не видел самого интересного. Дюжина железных лоханей! Рассказать кому-нибудь — не поверят, засмеют…

Гном повернул к нему бледное, осунувшееся лицо и оскалил длинные зубы в свирепой улыбке, похожей на гримасу. Говорить он не мог, но капитан Раймонд не нуждался в другом ответе.

— Да-да, приятель, — сказал он, — мы задали им перцу.

В это время из «вороньего гнезда» на верхушке мачты раздался голос вперёдсмотрящего:

— Железные корабли! Со стороны Драконьего Зуба ещё шесть железных кораблей! Они приближаются!

— Ад и дьяволы! — простонал капитан Раймонд. — Это кончится когда-нибудь или нет?

— Кончится, — захлёбываясь кровью, прохрипел одноглазый гном. — Уже скоро. Как только они нас догонят.

— Это мы ещё посмотрим, — с трудом поднимаясь на ноги, возразил капитан. — Ну что же, господин волшебник, вы — наша последняя на…

Он не договорил, заметив, что обращается к пустому месту: Властимир Могучий исчез так же неожиданно, как появился, и никто не заметил, когда и как это произошло.

ГЛАВА 21

Поражение, ставшее победой. Тихая ночь. Особенности островного письма. Капитанский ром. Взрослые повсюду одинаковы! Откуда приходят железноголовые. Рисковать лучше в одиночку. Украденная шлюпка.

— Вот и всё, — повторил капитан Раймонд, но уже с другим выражением. — Это как с крысами: сколько ни гоняй их с корабля, какие заклинания ни читай над их проклятыми норами, этих тварей только делается больше. Ну что, юнга, — обратился он к Петру, — не страшно тебе?

— Не знаю, — честно ответил Пётр. Он чувствовал себя усталым и опустошённым, а главное, никак не мог до конца поверить в то, что надежды больше нет.

— Значит, не страшно, — сказал капитан. — Ну и правильно. Если после этой заварушки в живых останется хоть кто-то, чтобы рассказать, что тут было, о нас с тобой сложат легенды. Эй, свистульки! — обратился он к Свистку и Дудке, которые, обнявшись, сидели на перилах мостика. — Когда нас утопят, двигайтесь курсом норд-норд-ост — хотите, вплавь, а хотите, пешком, по дну. Рано или поздно доберётесь до Южного Архипелага. Поднимитесь на борт любого китобоя или вольного торговца и расскажите капитану, что мы дорого продали свои жизни.

Дудка всхлипнула, а Свисток свирепо вытаращил на капитана чёрные бусинки своих глаз.

— Как не совестно? — возмутился он. — Смотрите, до чего вы довели это несчастное создание! — Он заботливо обнял Дудку и погладил её по голове медной лапкой. — Не плачьте, моя дорогая, капитан просто неудачно пошутил. Сейчас он покажет этим ржавым болванам, что такое настоящий морской волк!

— Пожалуй, я уже показал всё, что мог, — пробормотал капитан. — У меня в запасе не осталось ни одного трюка… Да у меня уже язык не ворочается!

— Для человека, у которого не ворочается язык, ты слишком много болтаешь, — сварливо заявил Свисток. — Раз уж всё равно открываешь рот, мог бы произнести что-то умное!

Готовую завязаться перебранку прервал вперёдсмотрящий.

— С корабля морских пиявок сигналят, что у них вышел запас камней! — крикнул он с мачты.

— Могли бы и не сигналить, — проворчал капитан. — Отправляясь в этот рейс, я забыл погрузить в трюм свою любимую каменоломню. Пускай заряжают катапульту друг другом, так от них будет хоть какой-то прок. У этих коротышек лбы твёрже гранита. Лучшего снаряда просто не придумаешь!

— Перестань меня смешить, длинноногий, — прохрипел одноглазый гном. — Дай умереть спокойно, старый болтун!

Пётр посмотрел на своего двойника. Трёп Нирал сидел на корточках рядом с одноглазым, заботливо поддерживая его голову. Вид у него был совершенно спокойный, как будто вокруг не происходило ничего особенного. Поймав взгляд Петра, Трёп заговорщицки подмигнул и снова склонился над раненым гномом. Пётр присел рядом и осторожно коснулся огромной коричневой ладони сказочного существа, отдавшего за него свою жизнь, — как выяснилось, отдавшего напрасно.

Железные корабли приближались. Они шли неторопливо, ровным строем, и чувствовалось, что они целиком и полностью уверены в победе. Охотники как будто знали, что у дичи уже не осталось сил для того, чтобы защищаться или хотя бы бежать, и потому никуда не спешили. Когда они приблизились на расстояние выстрела из катапульты, морские пиявки выпустили по ним свой последний снаряд. Но что это был за снаряд! Грубо сколоченный деревянный барабан, очень похожий на тот, что был пристроен к катапульте, взлетел в воздух, как воздушный змей, волоча за собой длинный хвост размотавшейся верёвки из акульих жил. Он несколько раз перевернулся и упал в море, развалившись на куски от удара о воду. На волнах закачались разнокалиберные доски и грубо отёсанные жерди, из которых гномы построили изобретённый Трёпом двигатель.

— Тьфу! — сплюнул капитан Раймонд. — Я же говорил, надо было стрелять друг другом. Хоть бы погибли с пользой… Эй, свистулька! Может, споёшь напоследок про «Варяга»?

— А может, ты перестанешь болтать и хоть что-нибудь предпримешь? — огрызнулся Свисток. — Что я тебе — филармония?

— Фила — кто? — не понял капитан.

Свисток не успел ответить. Что-то неуловимо переменилось в окружающем мире; Петру почудилось, что воздух беззвучно содрогнулся, и вдруг крайний в шеренге железных кораблей исчез — не утонул, не уплыл в сторону и не взорвался, а именно исчез, мгновенно и бесшумно. В следующий миг раздался ужасный грохот, и прямо из пустоты, кувыркаясь, полетели железные обломки. Над водой пополз чёрный дым, непонятно откуда взявшийся, и внезапно между «Каракатицей» и строем морской гвардии возник каменный остров, из середины которого возносила к небу треугольную вершину белая Парусная скала. На гранитном обрыве чуть левее хорошо знакомого Петру пляжа виднелось чёрное пятно копоти, которое всё ещё дымилось. Вспенивая воду каменным носом, остров Шустрый пошёл прямо на шеренгу железных кораблей, и два из них были пущены на дно раньше, чем гвардейцы успели осознать происходящее.

— О-го-го! — вопил Свисток, приплясывая на перилах мостика. — Э-ге-ге! Вот это волшебник! Вот это чародей! Вот это кораблик!

— Да, кораблик что надо, — согласился капитан Раймонд, извлекая откуда-то свою неразлучную трубку и щёлкая пальцами, чтобы добыть огонь. — Хотя по мне «Каракатица» всё-таки лучше.

— «Каракатица»! — с неимоверным пренебрежением воскликнул Свисток. — Ты посмотри, какая скорость! Какое изящество! А какие размеры!.. Да твоя «Каракатица» — просто свиная лохань по сравнению с островом Шустрым!

Капитан Раймонд набычился, но ответить зарвавшемуся медному болтуну не успел. Перила мостика, на которых, как на трибуне, разглагольствовал Свисток, неожиданно выгнулись дугой и так наподдали хвастунишке, что он ракетой взмыл в небо и перелетел через фальшборт.

— Ай! — воскликнул Пётр, уверенный, что Свисток сейчас пойдёт ко дну и его опять придётся искать по всему океану.

Но в это время одно из вёсел «Каракатицы» взметнулось навстречу падающему в море Свистку, как теннисная ракетка. Раздался звонкий щелчок, когда медная улитка повстречалась с крепкой дубовой лопастью, Свисток опять свечой взмыл в небо и брякнулся под ноги Петру.

— Ух! — сказал он, с трудом распрямляясь. — Вот и видно, что деревенская лохань. У деревенщины всегда так: если сказать нечего, в ход идут кулаки.

Доска палубы, на которой он стоял, начала угрожающе выгибаться, как спина рассерженной кошки.

— Но-но! — поспешно воскликнул Свисток. — Постыдилась бы! У нас разные весовые категории! Будь ты с меня ростом, я бы тебе показал!

Тем не менее он почёл за благо вскарабкаться по ноге Петра и укрыться в кармане его штанов из белой акульей кожи.

Тем временем остров Шустрый доводил до конца столь успешно начатое дело. Скорость и маневренность у него действительно были сказочные, а размеры позволяли давить железные лохани морской гвардии, как яичную скорлупу. Этим он и занимался: догонял, наваливался, пускал ко дну, разворачивался, и снова догонял, и снова давил…

Гвардейцы очень быстро сообразили, что дело плохо, и бросились врассыпную, но Шустрый недаром получил своё имя: он догнал их по одному и по очереди утопил.

— О-хо-хо, — вздохнул капитан Раймонд, наблюдая за тем, как остров неторопливо возвращается из погони по усеянному дохлой рыбой морю. — Хотелось бы мне знать, почему господин волшебник не показал этот фокус двести лет назад…

…Крупные южные звёзды горели над островом Шустрый, отражаясь в спокойной океанской воде. Над краем берегового обрыва, тихонько покачиваясь, возвышались мачты пришвартованных парусников. Было слышно, как вахтенные, перебивая друг друга, напевают каждый свою песню. Матрос, оставшийся на «Каракатице», пел о штормах и рифах, а расхаживавший по палубе своего судёнышка гном глухим немелодичным голосом выводил какую-то длинную заунывную балладу о подземных лабиринтах, золотых кладах и подвигах героев с непроизносимыми именами.

В оливковой роще, окружавшей Парусную скалу, пылали дымные костры. Между деревьями были развешаны гамаки; неприхотливые гномы устраивались спать прямо на земле, используя вместо подушек столь милые их сердцам камни, которых на острове Шустром было хоть отбавляй. Кто-то доедал ужин, лениво обгладывая рыбий скелет, кто-то точил ржавую саблю; коренастый гном старательно расчёсывал длинную, до земли, бороду крупным костяным гребнем. Между кострами бродила чайка Маргарита, собирая последние сплетни. Возле самого большого и яркого костра было Шумно, оттуда доносились взрывы хриплого хохота, весёлые выкрики и обрывки мелодий: Свисток развлекал собравшихся исполнением плясовых песен разных стран и народов Земли. Волшебная Дудка Трёпа, примостившись на нижней ветке старой оливы, наслаждалась этим концертом, время от времени подыгрывая Свистку.

В пещере волшебника, освещённой магическим огоньком-обманкой, было сумрачно и уютно. Огонёк висел над столом, за которым разместились Властимир Могучий и капитан Раймонд. Капитан, скрипя пером, заносил в бортовой журнал последние события. Это не было пустой тратой времени: помимо всего прочего, теперь о сегодняшней баталии должны были немедленно узнать все владельцы бесчисленных копий знаменитого бортового журнала. Магия Островов действовала таким образом, что любая копия сама собой пополнялась по мере пополнения оригинала. Достаточно было написать другу письмо, состоящее всего из пары строк, снять с письма копию и отправить эту копию адресату, чтобы больше никогда не тратиться на почтовые расходы: оставалось только постепенно дописывать оригинал, и всё написанное тобой моментально появлялось на чистых страницах копии. Именно так велась вся переписка на Островах. Это было очень удобно, учитывая большие расстояния между островами, тихоходность парусных судов и нерегулярность рейсов.

Властимир Могучий, сидя боком к столу, читал какую-то книгу. На кончике его ястребиного носа криво сидели старомодные очки с круглыми стёклами, дубовый посох стоял в тёмном углу, и в свете зеленоватого волшебного огонька могучий чародей выглядел престарелым учителем ботаники, давно вышедшим на пенсию. Правда, при всей обыденности и даже комичности его внешнего вида густой табачный дым, валом валивший из капитанской трубки, каким-то образом огибал некурящего чародея стороной, ровной струйкой тёк вдоль стены пещеры и, как в трубу дымохода, вытягивался в открытую дверь. Некоторое время лежавший на соломенном тюфяке у стены Пётр развлекался, наблюдая за дымной струйкой, которая по дороге от трубки капитана Раймонда до выхода из пещеры принимала самые затейливые формы. Рядом с Петром, свернувшись калачиком, уютно посапывал его зеркальный двойник, намаявшийся за день Трёп Нирал. Пётр тоже был не прочь уснуть, но ему не спалось: стоило закрыть глаза, как вокруг опять начинала плескаться вода, вспененная винтами стальных катеров, и оживлённый Серым заклинанием белый кит с пастью, набитой дохлой треской, бросался в безнадёжную атаку, устремив вперёд невидящие стекляшки мёртвых глаз…

Вскоре Петру наскучило наблюдать за причудливыми извивами дымной струи. Тогда он повернулся на спину и стал думать, как быть дальше. Но ничего умного придумать ему не удалось, потому что как раз в это время капитан закончил писать, с треском захлопнул журнал, облегчённо вздохнул, потянулся с хрустом и прямо обратился к Властимиру Могучему:

— Итак, Ваше Могущество, что вы обо всём этом думаете?

Старый волшебник, не отрываясь от книги, вопросительно приподнял мохнатую бровь. Капитан сделал вид, что не понял намёка.

— Как вы полагаете, — настойчиво продолжал он, — мы покончили с морской гвардией?

Чародей вздохнул, закрыл книгу, заложив её пальцем, снял очки и потёр натруженную переносицу. Капитан терпеливо ждал ответа. Чтобы не скучать, он извлёк прямо из воздуха пузатую глиняную флягу, выудил из жилетного кармана потускневший от долгого употребления медный стаканчик, наполнил его до краёв и поднёс было ко рту, но спохватился.

— Не желаете присоединиться? — вежливо спросил он у Властимира Могучего, протягивая стаканчик ему.

В пещере отчётливо запахло ромом. Это был особый ром капитана Раймонда, такой крепкий, что его можно было использовать в качестве растворителя для снятия старой краски. Капитан хвастался, что, если плеснуть этим ромом на хвост дракону, хвост непременно высохнет и отпадёт.

Волшебник повёл крючковатым носом, с сомнением пожевал губами, а потом махнул рукой и с благодарным кивком принял стаканчик. Перед тем как выпить, он покосился на Петра. Пётр поспешно закрыл глаза и притворился спящим, оставив, правда, маленькую щёлочку между веками. Сквозь частый занавес ресниц ему было видно, как чародей одним духом опрокинул стаканчик. Пётр ожидал надсадного кашля, а то и возмущённого вопля, но Властимир Могучий даже не поморщился.

— Недурственно, — объявил он, задумчиво почмокав губами. — Я не пил ничего крепче родниковой воды уже лет семьсот. М-да… Недурственно, капитан! Ин вино ве-ритас, да?

— Истина в вине, — с важным видом перевёл капитан, наполняя стаканчик для себя. — Так как насчёт истины, Ваше Могущество? Прикончили мы железноголовых или нет?

— Сомневаюсь, — всё ещё причмокивая губами и облизываясь, сказал чародей. — Полторы дюжины кораблей… Не маловато ли для королевской гвардии?

— Ад и дьяволы, — сиплым от рома голосом выдохнул капитан. Он снова наполнил стаканчик и, ни о чём не спрашивая, подвинул его к волшебнику. — Так сколько их в таком случае?

— Я думаю, сотни. Может быть, тысячи… Возьмите на полке второй стакан, капитан, это же неудобно — пить из одного…

— Тысячи, — поражённо повторил капитан. — Ад и дьяволы! Но где они прячутся? Откуда они приходят?

— Я полагаю, из ада, который вы так часто поминаете, любезный капитан, — ответил чародей. — Больше им просто неоткуда взяться. Я прожил на свете без малого две тысячи лет, и я не понимаю, как холодное железо может само по себе двигаться, разговаривать и сражаться. Это невозможно, если только внутри железной скорлупы не заперт злобный демон.

— Вот! — воскликнул капитан и в забывчивости грохнул пудовым кулаком по столу, заставив огонёк-обманку испуганно вздрогнуть.

— Тише, тише! — замахал на него руками волшебник. — Дети спят.

— Вот и я об этом говорю, — шёпотом продолжал капитан. — Это демоны, самые настоящие демоны. А Её Величество — ведьма, самая чёрная из всех, каких когда-либо видел свет. Она — воплощение Зла, вы со мной согласны?

— Вполне, — сказал Властимир Могучий и пальцем подвинул поближе к капитану свой пустой стаканчик. — Только ведьма — это мягко сказано.

— Да, — согласился капитан, наполняя стаканы, — да… Дьяволица! Королева преисподней — вот кто она такая! Но в таком случае как можем мы, простые смертные, открыто выступать против неё?

Волшебник ненадолго задумался, вертя в пальцах медный стаканчик.

— У людей нет иного выхода, — сказал он наконец, — если они не хотят, чтобы их собственный мир превратился в ад.

— Раньше вы говорили иначе, — заметил капитан.

— Раньше я и думал иначе, — возразил волшебник. — Да я и сейчас не в восторге от всех этих потасовок, катапульт и утопленников… Но, во-первых, я вижу, что Королева задумала погубить всё живое на Островах ради презренного жёлтого металла, а во-вторых, эти дети… — он кивнул в сторону тюфяка, на котором лежали спящий Трёп и притворявшийся спящим Пётр. — Им удалось меня переубедить.

— Им вообще многое удалось за эти несколько дней, — согласился капитан. — Давайте-ка выпьем за их здоровье, старина Влас…

Пётр перестал слушать. Взрослые оставались взрослыми, независимо от того, жили они на Островах, в России или в Тимбукту. Вольные мореходы, верховные волшебники, водители троллейбусов и инженеры-экономисты — все они были одним лыком шиты и одинаково подходили к решению любых проблем. Вместо того чтобы подумать и принять какое-то решение, они будут пить ром и хвалить друг друга за храбрость и прозорливость, а потом махнут на всё рукой и расползутся по койкам, потому что утро вечера мудренее… Их можно было понять, они устали всю жизнь нести на своих плечах тяжкий груз ответственности, и всё же… Всё же, при всём своем уважении к капитану и Властимиру Могучему, Пётр понимал, что рассчитывать на них не стоит. Они по-прежнему были уверены, что внутри железных кораблей рычат и плюются зловонным дымом ужасные демоны, а морские гвардейцы оживлены силой самой чёрной на свете магии. Ни дать ни взять две суеверные старухи… Да нет, хуже! Где отыщешь в наше время старуху, которая всерьёз полагала бы, что внутри моторной лодки сидит чёрт с рогами?

Пётр окончательно закрыл глаза и сосредоточился, надеясь получить знак от дяди. Его беспокоило то, что тот перестал являться к нему даже во сне. Раньше такие видения случались довольно часто, а теперь вдруг прекратились, как будто…

Пётр суеверно не стал додумывать эту мысль до конца. Он не хотел верить в то, что дяди Иллариона больше нет в живых. Гораздо больше ему нравилось думать, что дядя перестал подавать ему знаки потому, что он, Пётр, был на правильном пути. Ну а если бы дядя действительно погиб, Петру оставалось бы только примкнуть к одному из экипажей морских пиявок — гномы, по крайней мере, не боялись работать руками и умели метко стрелять. Они целиком посвятили себя мести; это была армия, с которой Пётр не побоялся бы выступить против войска настоящих демонов.

Но ведь он точно знал, что никакими демонами тут и не пахнет! Железные корабли заправлялись самым обыкновенным бензином, а внутри одетых в чёрные латы кровожадных гигантов находились компактные источники электрической энергии, которые они наверняка где-то подзаряжали. И делалось это где угодно, но только не в аду…

Где-то на Островах существовала огромная база железных кораблей, и поблизости от неё наверняка возвышался блистающий роскошью дворец Её Величества Королевы-Невидимки. Невидимки? Ну нет! Конечно, на Островах всё возможно, но настоящие невидимки редко прибегают к помощи ржавой военной техники и железных роботов, вооружённых пружинными ружьями большой убойной силы. «Техника, техника, — думал Пётр, лежа на спине с закрытыми глазами. — На Островах технику считают суеверием, бабушкиными сказками. Островитяне в ней не нуждаются, им вполне хватает простенького колдовства, примитивной ремесленной магии. И так, если верить капитану Раймонду, здесь повсюду, от Северных Скал до Южного Архипелага. Острова хорошо освоены и густо заселены, и никто на Островах не знает, откуда приходят и куда уходят железные корабли. Обычно они передвигаются по ночам, скрывшись за пеленой тумана, чтобы никто не мог их выследить, узнать их курс и отыскать их базу… И при этом на всех морских картах можно видеть огромное белое пятно — Мёртвый Материк, к берегам которого уже тысячу лет не приставал ни один корабль. Те, кто пытался разведать эти неизвестные берега, не возвращались… Почему? Кто населяет Мёртвый Материк — драконы, чудовища, какие-нибудь вурдалаки или железноголовые?»

Пётр не заметил, как уснул. Спал он беспокойно — не столько спал, сколько дремал вполглаза. Сквозь сон до него доносился хриплый голос капитана Раймонда, немелодично, но с большим чувством выводивший слова полюбившейся песни:

Все вымпелы вьются и цепи гремят,

Наверх якоря подыма-а-ая…

Властимир Могучий шипел на него, требуя тишины, но тут же, забывшись, старческим дребезжащим тенорком подхватывал рефрен:

…Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает.

Проснулся Пётр глубокой ночью. В пещере было темно, огонёк-обманка давно погас, и в темноте раздавался сочный храп капитана, решительно заглушавший все остальные звуки. Сквозь дверной проём виднелось красноватое мерцание потухшего костра, над которым в чёрном небе горели две яркие звезды, крупные и мохнатые, как осенние астры. Трёп по-прежнему сладко посапывал рядом с ним; под овечьей шкурой, которой кто-то укрыл Петра, пока он спал, было тепло и уютно.

Пётр чувствовал себя отлично выспавшимся, бодрым и готовым к немедленным решительным действиям. Он проснулся с готовым планом; ему казалось, что он разгадал тайну железных кораблей. Оставалось только проверить эту догадку, и Пётр решил, что сделает это один, без лишнего шума, и не станет подвергать опасности никого из своих новых друзей.

Он тенью выскользнул из-под овчины, нашарил в темноте свои сапоги и, взяв их под мышку, на цыпочках выбрался из пещеры. На улице он обулся и осторожно, чтобы никого не разбудить, миновал спящий лагерь. Никто его не окликнул, никто не попытался остановить. Даже Свисток куда-то запропастился — видимо, гулял по берегу моря в обнимку с Дудкой, рассказывая ей небылицы. На мгновение Петру стало одиноко, но искать Свисток в кромешной темноте было некогда, а прибегать к помощи магии Пётр не отважился: рядом был Властимир Могучий, которому ничего не стоило засечь посланный Петром телепатический сигнал даже во сне и догадаться, что дело тут нечисто. «Что ж, — решил Пётр, — один так один. В конце концов, так даже лучше».

Он решительно повернулся спиной к призрачно белевшей в темноте Парусной скале и зашагал через оливковую рощу туда, где над обрывом покачивались неразличимые во мраке мачты кораблей.

Добравшись до берега, он приготовился сотворить заклинание Сна, но это не понадобилось: горевшие на мачтах ♦Каракатицы» розовые огни освещали мирно спавших вахтенных. Бородатый гном подложил под голову принесённый с берега обломок скалы, а вахтенный ♦Каракатицы» удобно устроился на бухте каната. Шлюпка, на которой капитан Раймонд вечером объезжал ♦Каракатицу» в поисках новых повреждений, всё ещё покачивалась между высоким бортом парусника и скалистым берегом, привязанная длинным фалом к выступу кормовой надстройки. Остров Шустрый медленно дрейфовал на северо-восток, увлекая за собой надёжно пришвартованные корабли.

Пётр осторожно спустился с крутого берегового откоса, без единого всплеска погрузился в воду и поплыл к шлюпке. Вскарабкаться на борт, не наделав при этом шума, оказалось труднее, чем он думал. Справившись с этой нелёгкой задачей, Пётр первым делом проверил рундучок под задней банкой — то есть, выражаясь сухопутным языком, сундучок под скамейкой. Аварийный запас провизии, состоявший из бочонка пресной воды и мешка с сухарями и вяленой рыбой, был на месте. На месте оказались и карта, и компас, и даже маленькая копия установленного на мостике корабельного оракула. Пётр не стал сверяться с оракулом — он был по горло сыт магией, да и темень стояла такая, что не было видно собственной руки. Закрыв рундучок, Пётр вынул из висевших на поясе ножен короткий кинжал, доставшийся ему вместе с костюмом, пробрался на нос шлюпки и двумя движениями перерезал фал.

Шлюпка тихонько закачалась на волнах. Она оставалась на месте, в то время как остров Шустрый продолжал медленно плыть на северо-восток, увлекаемый то ли подводным течением, то ли собственной волей, то ли приказанием Властимира Могучего. Петру было недосуг в этом разбираться. Дождавшись, пока чёрный силуэт острова окончательно растает в ночи, он вставил в уключины пару тяжёлых шлюпочных вёсел и стал грести, торопясь до утра уйти как можно дальше от этого места.

ГЛАВА 22

Одиночное плавание. Рано или поздно? Тайна Мёртвого Материка. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Часы Большого Илла. Отравленный катер. Первый, Первый, я Второй! Самостоятельно — не значит в одиночку. Дыра в пергаменте.

На рассвете Пётр установил мачту и поднял треугольный парус. Опыт, приобретённый им во время прогулок под парусом по водохранилищу, оказался как нельзя более кстати. Хоть шлюпка с «Каракатицы» и была намного тяжелее и неповоротливее пластиковых скорлупок, на которых до сих пор плавал Пётр, управлять ею оказалось несложно: тот же косой парус, те же шкоты, тот же румпель… Правда, сама шлюпка, казалось, была удивлена тем, что ею управляют без помощи заклинаний, и поначалу артачилась, словно не в силах понять, чего от неё хотят. Но через пару часов Пётр окончательно разобрался в немудрёном такелаже, поймал ровный западный ветер, парус перестал бестолково хлопать у него над головой, надулся, и бело-голубое судёнышко резво побежало вперёд, рассекая форштевнем синюю океанскую волну.

Пётр убрал вёсла, закрепил шкоты и перебрался на корму. Здесь он открыл рундучок и вынул оттуда карту: нужно было проложить курс.

За время путешествия на борту «Каракатицы» Пётр уже успел познакомиться с местными картами и потому не боялся заблудиться. Как и все вещи на Островах, карты здесь создавались при помощи магии. Подкреплённое заклинаниями искусство картографов творило настоящие чудеса, и здешние карты не были просто раскрашенными листами пергамента. Развернув карту, Пётр без труда отыскал на ней маленький красный крестик, обозначавший место, где он сейчас находился. У него не было нужды определять своё местоположение по звёздам, как это делали мореплаватели в старину: карта занималась этим сама. Достаточно было проложить по ней курс, начертить на пергаменте тонкую линию от точки А до точки Б, а потом просто следить за тем, чтобы красный крестик не слишком далеко отклонялся от этой линии, чтобы рано или поздно попасть в нужное тебе место.

Так рано или поздно?

Пётр искал на карте ответ именно на этот вопрос: рано или поздно?

Судя по карте, от берегов Мёртвого Материка его отделяло что-то около тысячи морских миль — не так уж много для того, кто отправился в кругосветное плаванье, но всё же чересчур далеко для утлой парусной шлюпки с недельным запасом сухарей и воды. Сверкавший под лучами утреннего солнца океан выглядел спокойным и ласковым, но это был океан, и Пётр уже видел, какие здесь случаются штормы. Затеянное им предприятие было отчаянной авантюрой; если бы дело происходило в мире, из которого пришёл Пётр, он ни за что не отважился бы на такую прогулку. Однако здесь был не его мир, а Острова, на которых, как известно, нет ничего невозможного.

Честно говоря, Пётр и сам не знал, зачем всё это затеял. Вокруг него расстилалась морская гладь без конца и края, полное одиночество тисками сжимало сердце, но он чувствовал, что поступил правильно. Путь, которым прошёл когда-то его дядя, оказался неверным. Это был путь открытого неповиновения воле Королевы, путь восстания и войны — единственный путь, которым мог пойти профессиональный военный, каким был дядя Илларион. Этот путь закончился поражением и пленом, и вряд ли что-то изменилось бы в лучшую сторону, если бы двести лет назад Властимир Могучий встал на сторону Большого Илла и его соратников. Чародей был бессилен против Королевы, потому что не знал ни её имени, ни места, где она скрывалась от всего мира.

Это казалось Петру очень странным: обитатели Островов порой не замечали очевидных вещей, лежавших прямо у них перед глазами, как будто что-то застило им взоры. Возможно, в этом были виноваты наложенные Кассиусом Крайком чары, а может быть, им мешало что-то ещё. Как бы то ни было, никому из них даже в голову не приходило поинтересоваться Мёртвым Материком — единственным, по мнению Петра, местом, где могла скрываться Королева со своей ордой железноголовых. И говорить с ними об этом было бесполезно: Мёртвый Материк считался гиблым местом, на котором лежала печать древнего проклятия. Там не действовала магия Островов; даже Властимир Могучий со своим магическим кристаллом не мог хотя бы одним глазком взглянуть на то, что там творилось. Ну а о том, чтобы уговорить капитана Раймонда и предводителя морских пиявок пристать к берегу Мёртвого Материка, даже и мечтать не стоило. Да и какой от них прок на суше? В море они ещё могли как-то тягаться с железными кораблями морской гвардии, да и то… Им удалось с огромным трудом победить охрану, выставленную Королевой у золотого острова, но что будет, если она вышлет им навстречу настоящий флот? А она его вышлет, потому что на мачте каждого железного корабля установлено Всевидящее Око, и Её Величеству, несомненно, уже известны все подробности вчерашней морской баталии. И тогда капитанам мятежных кораблей, а вместе с ними и опальному чародею придётся спасаться бегством и, укрывшись в каком-нибудь труднодоступном уголке Архипелага, потихонечку копить силы для грядущих битв. А тем временем чернокнижник Кассиус Кранк будет по указке Королевы превращать в золото остров за островом, скалу за скалой, пока Острова не превратятся в огромный склад излучающего смертельную радиацию золота…

Да, собирать силы и идти на Королеву войной было уже некогда. И вообще, Петру казалось, что Предначертание привело его сюда вовсе не для того, чтобы в качестве бесполезного зрителя принимать участие в морских сражениях. Королева знала о его появлении на Островах и стремилась любой ценой от него избавиться. Выходит, она его боялась? Именно его, Ларина Петра, а не флотилии вооружённых самодельными катапультами парусников и даже не чар Власти-мира Могучего. Значит, и действовать нужно было в одиночку. Петру казалось, что у него есть небольшой шанс разобраться с этим делом без кровопролития, которого так опасался Властимир Могучий.

Пётр вернулся к карте. Белое пятно, обозначавшее Мёртвый Материк, выглядело не таким уж большим. Пожалуй, Мёртвый Материк был не столько материком, сколько очень крупным островом — побольше Гренландии, но гораздо меньше Австралии. Это слепое, ничем не заполненное пятно на разрисованной изображениями морских животных и странных птиц старинной карте казалось сплошной пеленой тумана, скрывшего под своей непроницаемой завесой Королеву со всеми её тайнами. Эти тайны Петра не интересовали, кроме одной-единственной: где Королева прячет своего пленника, Большого Илла? Если дядя Илларион действительно до сих пор оставался в живых, то Её Величество наверняка держала его где-то рядом, под рукой, чтобы он всё время был на глазах и ненароком не сбежал.

Пётр вынул из ножен кинжал и его кончиком прочертил на карте прямую линию от красного крестика, означавшего его нынешнее местоположение, до ближайшего к нему края белого пятна. Он заметил, что за время, прошедшее с того момента, как он развернул карту, красный крестик ничуть не сместился: несмотря на то что лодка двигалась с очень приличной скоростью, пройденное Петром расстояние всё ещё было ничтожным по сравнению с тем путём, который ему предстояло проделать.

Он попытался представить себе, что делается сейчас на Шустром. Наверное, все уже проснулись и обнаружили его отсутствие. Исчезновение корабельной шлюпки, конечно, тоже не осталось незамеченным. Интересно, что они подумали, как отнеслись к его поступку? Может быть, решили, что он струсил и сбежал куда глаза глядят? А может быть, просто махнули рукой, сказав: «Предначертание есть Предначертание. Предначертанию виднее…» И, между прочим, вполне могло оказаться, что Властимир Могучий прямо в эту минуту наблюдал за Петром в свой магический кристалл, пытаясь решить, как с ним поступить: вернуть его на Шустрый или позволить плыть дальше?

Пётр оглянулся, но, конечно же, не увидел позади ничего, кроме сверкавшей под лучами утреннего солнца синей океанской воды. Остров Шустрый с одинаковым успехом мог находиться как в десятке миль, так и в десятке метров за кормой его шлюпки, оставаясь невидимым. Если бы в шлюпке нашёлся камешек, Пётр мог бы швырнуть его назад и посмотреть, упадёт он в воду или просто исчезнет на лету, как исчез вчера на полном ходу железный катер, войдя в зону действия заклинания Невидимости. Но камешка не было. Да если бы и был, что бы это изменило? Властимир Могучий был предусмотрителен, и, следуя за Петром, вряд ли стал бы наступать ему на пятки, рискуя быть обнаруженным.

Неожиданно Пётр понял, что ему очень хочется, чтобы остров Шустрый оказался где-нибудь поблизости и чтобы Властимир Могучий не спускал с него глаз. Пётр сердито тряхнул головой и свернул карту. «Какой срам, — думал он, проверяя правильность курса по компасу в тяжёлом медном корпусе. — Не успел взяться за дело, а уже поджилки затряслись! Нет уж, взялся за гуж — не говори, что не дюж…»

Ветер по-прежнему дул строго на запад, как будто у него тоже был компас. Петра это вполне устраивало: ещё немного поколдовав над картой, он пришёл к выводу, что, если ветер не переменится, его, как щепку, прибьёт к восточному побережью Мёртвого Материка, немного южнее того места, которое он пометил на карте как конечную точку своего маршрута. Такое отклонение не имело значения: какая разница, где именно приставать к земле, о которой всё равно ничего неизвестно?

Удобно примостившись на корме возле румпеля, Пётр перекусил сухарями и вяленой рыбой, запив этот скудный завтрак водой из дубового бочонка. Бочонок был невелик, но Пётр не экономил драгоценную влагу: заклинание, с помощью которого можно было опреснить морскую воду и сделать её пригодной для питья, было ему хорошо известно.

Один за другим потянулись длинные, ничем не заполненные часы. Сначала Пётр удерживал тяжёлую шлюпку на заданном курсе с помощью румпеля, но ветер не менялся, и он закрепил руль, чтобы судёнышко шло по прямой. Делать стало совершенно нечего. Морской пейзаж оставался неизменным, лишь солнце неторопливо перемещалось по небосводу да ползли куда-то вдаль лёгкие кучевые облака. Пётр следил за ходом времени по своим наручным часам. Эти часы, точный хронометр в массивном водонепроницаемом корпусе, подарил ему два года назад дядя, уезжая в ту самую командировку, из которой так и не вернулся. Пётр подумал, что с тех пор, как попал на Острова, ни разу не смотрел на часы: здесь это просто не требовалось. Островитяне жили по солнцу, а для измерения более коротких промежутков времени использовали песочные часы. Их размеренный, неторопливый, устоявшийся за тысячелетия однообразной жизни быт не предполагал спешки; жители Островов никогда никуда не торопились, а потому никогда и никуда не опаздывали. Стрелки часов показывали без десяти пять. Для пяти утра солнце поднялось уже слишком высоко, а для пяти вечера было чересчур рано. Время здесь шло совсем не так, как в мире Петра, и показания часов, настроенных по сигналам московского радио, ровным счётом ничего не значили. Пётр подождал, пока солнце поднимется в зенит, и установил стрелки ровно на двенадцать часов. Он не знал, зачем ему это понадобилось, но теперь, когда он остался один, к нему начали возвращаться его старые привычки.

От нечего делать Пётр попытался вычислить скорость, с которой его шлюпка неслась навстречу неизвестности, но из этого ничего не вышло: километровых столбов в океане нет, а расстояние, пройденное красным крестиком на карте, исчислялось считанными миллиметрами. Линейки, чтобы измерить это расстояние, у Петра не было, и он махнул рукой на свои расчёты. На глазок выходило, что при попутном ветре он достигнет побережья Мёртвого Материка примерно через неделю, и это его вполне устраивало. Правда, до сих пор ему ещё ни разу не приходилось проводить целую неделю, семь долгих дней и семь ещё более долгих ночей, в полном одиночестве, на борту утлой шлюпки посреди открытого океана…

Тишина, нарушаемая только плеском воды за бортом да поскрипываньем туго натянутых шкотов, постепенно начала действовать Петру на нервы. Он попытался петь, но быстро бросил это занятие: чувствительная к рифмованным заклинаниям шлюпка начинала вести себя странно, стоило только Петру пропеть куплет какой-нибудь песенки. И, как назло, в голову лезла какая-то чепуха, не имеющая никакого отношения к морю, — про мальчика, который хочет в Тамбов, или, например, «Броня крепка, и танки наши быстры». Услышав такие слова, шлюпка начинала рыскать из стороны в сторону, как будто пытаясь найти дорогу в Тамбов или оглянуться назад и понять, наконец, кто это распевает такую непонятную ерунду. Парус терял ветер и принимался гулко хлопать, и Петру приходилось замолкать и выравнивать курс с помощью румпеля и шкотов. «На Островах со словами надо быть поосторожнее», — вспомнилось Петру предостережение Трёпа, и он загрустил: ему очень не хватало весёлого двойника, не говоря уже о Свистке. Свисток, наверное, очень обиделся, обнаружив, что его хозяин сбежал тайком, бросив его на произвол судьбы. Впрочем, теперь у Свистка была отличная компания: он не отходил от Дудки с первой минуты знакомства и, возможно, даже не заметил исчезновения Петра…

Петру пришло в голову, что можно увеличить скорость шлюпки, сочинив подходящее заклинание. Он честно попытался это сделать, но у него, как и в первый раз, ничего не вышло. Это служило лишним подтверждением истины, которая и так была ему хорошо известна: критиковать чужие стихи намного легче, чем сочинять собственные.

Около трёх часов пополудни ему повстречался катер морской гвардии. Издали заметив на волнах тёмную точку, Пётр испугался и хотел пуститься наутёк, но любопытство взяло верх. Он снова полез в рундучок под скамьёй и вынул оттуда небольшую подзорную трубу. В трубу стало видно, что железный корабль пуст. Ржавая стальная посудина покачивалась на волнах, боком дрейфуя на запад под напором ветра, толкавшего её в клёпаный борт. Над пустой палубой дрожал горячий воздух, поднимавшийся от раскалённого солнцем железа, вокруг катера в волнах мелькало что-то белое. Отрегулировав резкость, Пётр понял, что это дохлая рыба: корабль, несший караульную службу у золотого острова, до сих пор служил источником ядовитого излучения. Двигатель не работал: очевидно, в баках кончилось горючее. Пётр вздохнул: вчера они утопили и оставили без экипажей целых полторы дюжины вот таких заражённых кораблей, и теперь все они лежали на дне или носились по воле ветра и волн, отравляя океан, убивая всё живое на своём пути. Цена, которую Острова платили за золото для Её Величества, была очень высока…

Солнце припекало. Пётр снова вынул из рундучка бочонок с водой, подумав при этом, не превратить ли ему воду в ледяную кока-колу, а парочку сухарей — в пирожные с кремом. Это была довольно простая работа, сводившаяся к созданию иллюзии. По виду, вкусу и запаху жёсткие морские сухари ничем не отличались бы от пирожных, да и аппетит они утолили бы отменно. Точно так же Пётр мог превратить сырую рыбу в жареную. Была бы рыба, а остальное — дело техники… Но есть пирожные и запивать их кока-колой, сидя в шлюпке посреди бескрайнего океана, было как-то неловко, и Пётр решил: пускай сухари остаются сухарями, а вода — водой, так будет честнее. И потом, разве не учили их в школе, что прибегать к помощи колдовства следует только в самом крайнем случае, когда другого выхода не осталось?

В тот самый момент, когда он поднёс к губам помятую оловянную кружку с плескавшейся на дне тепловатой, сильно отдававшей дубовым бочонком водой, у него над головой раздался крик чайки. Пётр удивился. Конечно, чайка — морская птица, но гнездится она на берегу, а отсюда до ближайшего берега было миль триста по прямой — далековато даже для самой крупной, самой отчаянной чайки. Правда, если верить капитану Раймонду, в океане существовали сотни рифов, отмелей и крошечных скалистых островков, не нанесённых на карты ввиду их полной никчёмности, никогда никем не посещаемых и потому могущих служить отличным пристанищем для морских птиц и животных.

Пётр поднял голову. Высоко в небе действительно кружила чайка, а в когтях у неё что-то блестело — очевидно, только что пойманная рыба. Чайка снова пронзительно крикнула, резко спикировала и, пролетая над лодкой, разжала когти. То, что Пётр принял за мелкую золотистую рыбёшку, соскользнуло по туго натянутой парусине и со стуком упало прямо под ноги Петру.

— Первый, Первый, я Второй, — умело имитируя радиопомехи, забормотал Свисток. — Приземлился в заданном районе, противника не наблюдаю. Наблюдаю какое-то чучело в белом — то ли санитара, то ли беглое привидение, то ли глупого мальчишку в чужом костюме… Первый, я Второй, как слышите? Приём!

— Ты что, головой ударился? — спросил Пётр, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не засмеяться от радости.

Свисток подбоченился и с царственным видом взглянул на него снизу вверх.

— Нет, это ты головой ударился! — заявил он. — Чем ты думал, когда бежал с острова, бросив меня на растерзание этим бородатым грубиянам?

— Прости, — сказал Пётр, — но ты где-то бродил, а мне было некогда тебя искать. Не знаю, как это объяснить, но я чувствую, что это дело — моё и я должен сделать его сам. Я подумал, что ты в безопасности и сумеешь обойтись без меня…

— Он подумал! — ядовито передразнил Свисток. — Он, видите ли, подумал! Знаешь, ты лучше впредь не думай, это у тебя плохо получается. Хотя кое в чём ты прав: толку от всех этих героев с их саблями, знамёнами и сломанными кораблями маловато. Силой Королеву не победить. Да и какая это сила!.. Во вчерашнем бою они все так выдохлись, что их можно опрокинуть одним щелчком по лбу. К ней надо подобраться незаметно, перехитрить, запутать… Я только одного не пойму: почему ты решил, что сумеешь с этим справиться?

— Ну а кто, если не я? — подумав, спросил Пётр.

— Вот и старина Влас, как называет его наш капитан, считает так же. Знаешь, что он сказал, когда обнаружилось, что ты исчез?

— Таково Предначертание, — с кривой улыбкой предположил Пётр.

Свисток покосился на него с невольным уважением.

— Однако, — протянул он, — кое-какие мозги в этой глупой голове всё-таки есть. Именно так он и сказал, этими самыми словами. Но это доказывает только, что он окончательно выжил из ума. Где тебе справиться с Королевой! Один в поле не воин, тебе об этом известно?

— Известно, — буркнул пристыжённый Пётр. — Тебя не поймёшь. То ты соглашаешься, что я должен действовать самостоятельно, то кричишь, что один в поле не воин…

— Самостоятельно — не значит в одиночку, — заявил Свисток. — Нельзя быть таким эгоистом, это до добра не доводит. И вообще, совесть надо иметь. Между прочим, если бы не я, ты бы сюда ни за что не попал. Так бы и сидел в изоляторе, читая Дисциплинарное Уложение, и ждал, когда тебя с треском выгонят из школы. Полюбуйся на себя! Сидишь в ворованном костюме на борту краденой лодки и рассуждаешь о том, что такое хорошо и что такое плохо… Да ты же просто вор-рецидивист! Поверь, без моего вмешательства ты плохо кончишь. Ну, что скажешь?

— А что я могу сказать? — Пётр пожал плечами, и свистнутый Дудкой костюм из акульей шкуры негромко скрипнул. — Всё равно ты уже здесь. От тебя не так-то просто отвязаться, дружок. И знаешь что? Я этому очень рад!

— Ну наконец-то! — воскликнул Свисток. — Наконец-то ты изрёк хоть что-то умное! Итак, куда ты намерен отправиться?

Пётр молча извлёк из рундучка карту, расстелил её на скамье и постучал пальцем по обширному белому пятну, обозначавшему Мёртвый Материк.

— Сюда, — сказал он.

— О, нет! — воскликнул Свисток и театрально закатил глаза.

— О да, — возразил Пётр. — Подумай немного, и ты поймёшь, что я прав.

— Не хочу даже думать об этом! — верещал Свисток. — Мёртвый Материк! Там же ничего нет! Мы там погибнем! О, я так молод, так красив, я не хочу умирать в расцвете сил и таланта!

Пётр слушал его, понемногу начиная злиться. Он уже хотел предложить Свистку отправиться обратно на остров Шустрый и не путаться под ногами, но тут у них над головами снова раздался пронзительный крик чайки, и Маргарита, старая знакомая Петра, расправив крылья, спланировала прямо в шлюпку. Она неловко подпрыгнула, гася скорость, в последний раз хлопнула крыльями, важно прошлась по скамье рядом с разложенной картой, а потом вдруг клюнула пергамент. Её острый клюв пробил в пергаменте дырку.

— Видишь, — сказал Пётр, — меня ты можешь не слушать, но Маргарита родилась и выросла в этих краях. По-моему, она со мной согласна.

Чайка насмешливо каркнула и опять со стуком клюнула карту.

— Эх, — сказал Свисток, — сговорились, убийцы!

Он обречённо смотрел на карту, где прямо посреди белого пятна темнела пробитая птичьим клювом треугольная дырка.

ГЛАВА 23

Земля! Магия уходит. Это не Материк. Обломок Атлантиды. В каменном лабиринте. Подземный причал и лестница в небо. Летопись великих открытий. Почему аборигены съели Кука? Мёртвый Свист. Крокодил в плаще. На волосок от смерти.

Ранним утром тринадцатого дня плавания Петра разбудил вопль неугомонного Свистка.

— Земля! — кричал Свисток. — Ура, я вижу землю!

Пётр встал, разминая затёкшие руки и ноги, и потянулся за подзорной трубой. Он не испытывал никакого энтузиазма: за последние пять дней Свисток сообщал, что видит землю, раз сорок, и всякий раз оказывалось, что это либо полоска тумана, либо низко висящее над водой облако, либо пустынная скала, затерявшаяся в океане и такая бесплодная, что на ней не было даже птичьих гнёзд.

Путешествие сильно затянулось. Вместо семи дней, на которые рассчитывал Пётр, оно длилось уже тринадцатые сутки, а впереди по-прежнему расстилалась бескрайняя водная гладь. Вода и сухари из аварийного запаса давно закончились. Пётр опреснял морскую воду, но с каждым днём делать это становилось всё труднее, как будто заклинания наталкивались на какое-то противодействие, а последняя порция и вовсе получилась такой солёной, что пить её Пётр не отважился. Только это обстоятельство указывало на близость Мёртвого Материка, где, по слухам, магия почти не действовала, а если действовала, то вкривь и вкось.

Питался Пётр в основном рыбой, которую приносила Маргарита. Чайка осталась с ними, и Пётр был ей за это очень благодарен. Дважды Маргарита заблаговременно предупреждала его о появлении на горизонте железных кораблей, и оба раза Петру удалось уклониться от нежелательной встречи с морской гвардией. Рано утром чайка улетала на разведку, и ни разу она не вернулась из своих вылазок с пустым клювом. Поначалу Пётр колдовал над принесённой ею рыбой, придавая ей вид, вкус и запах жареной. Но по мере того как они приближались к неизведанным берегам Мёртвого Материка, его магическая сила слабела: позавчера вместо жареной рыбы у него получилась варёная, вчера — полусырая, и Пётр побаивался думать о том, как будет выглядеть его сегодняшний обед.

Он поднял подзорную трубу и направил её на лёгкое сиреневое облачко, висевшее над самой водой прямо по курсу лодки. Труба была довольно слабая, но даже через неё Пётр разглядел нежно-фиолетовые контуры холмов, напоминавшие спину двугорбого верблюда. Это, несомненно, была земля, и у Петра слегка похолодело внутри: он понял, что его путешествие близится к концу. И кто мог знать, что ждёт его там, на далёком берегу, — победа, смерть или долгий плен без надежды на освобождение?

Свисток лихо, как заправский моряк, соскользнул на палубу по туго натянутому шкоту. Он окончательно освоился с морской жизнью и научился управлять шлюпкой едва ли не лучше, чем Пётр. Довольно тяжёлая и неповоротливая посудина слушалась его свиста, как дрессированная собачка. Правда, в последнее время она откликалась на команды Свистка всё неохотнее — видимо, на её поведении сказывалась близость Мёртвого Материка. Это наводило Петра на кое-какие неприятные мысли, и, когда Свисток спустился с мачты и дурашливо отдал честь, он спросил:

— Ты себя хорошо чувствуешь?

Свисток оскорбился, решив, что Пётр не поверил его сообщению о показавшейся впереди земле.

— Если ты такой умный, полезай на мачту и убедись сам, — огрызнулся он. — Зачем на корабле вперёдсмотрящий, если ему всё равно никто не верит?

— Да я верю, верю, — терпеливо сказал Пётр. — Она отлично видна в подзорную трубу, и это действительно земля, а не мираж… Я просто интересуюсь твоим самочувствием. Тебе что, трудно ответить?

— Нетрудно, — сменил гнев на милость Свисток. — Отвечаю. Я чувствую себя просто великолепно и не понимаю, откуда вдруг такая забота. Я что, плохо выгляжу? Или ты решил взять на себя обязанности судового врача и теперь будешь каждое утро проводить медицинский осмотр? Не советую. Воображаю, как раскричится Маргарита, когда ты примешься копаться у неё в перьях и пересчитывать блох.

Пётр молча кивнул. Судя по словоохотливости Свистка, самочувствие у него и впрямь было отменное и он вовсе не собирался снова превращаться в безмолвный и неодушевлённый обрезок медной трубки.

— А! — неожиданно воскликнул Свисток и хлопнул себя лапкой по медному лбу. — Я понял! Ты боишься, что на Материке магия перестанет действовать и я снова стану обыкновенным свистком, да? Напрасно ты на это рассчитываешь. Не на таковского напали! Магия перестаёт действовать там, где в неё не верят. Но я-то в себя верю! Я — это я. Я живой и не собираюсь умирать из-за каких-то глупых суеверий. Ты сделал меня на совесть, а остальное — моё дело, так что не переживай понапрасну.

Пётр не успел как следует обдумать его слова, потому что вернулась Маргарита. Хлопая широкими крыльями, она примостилась на носу и громко крикнула, адресуясь к Свистку, но глядя при этом на Петра. За время путешествия Пётр начал понимать отдельные слова и даже целые фразы, произносимые чайкой, но всё ещё прибегал к услугам Свистка, который хоть и ворчал, но исправно исполнял роль переводчика.

— Она говорит, что впереди остров, — перевёл Свисток.

— Остров? — Пётр сам не знал, чего больше в его вопросе — разочарования или облегчения. — А Материк?

Чайка прокаркала что-то насмешливое. Свисток ухмыльнулся и перевёл:

— Она говорит, что даже Властимир Могучий не мог бы превратить остров в материк только потому, что тебе этого хочется. Она говорит, что тебе надо набраться терпения. И она права, — добавил Свисток от себя. — Ты сам это затеял, так что жаловаться тебе не на кого.

— Это я и без вас знаю, — проворчал Пётр и, придерживаясь одной рукой за натянутый, как струна, шкот, стал смотреть на приближающийся остров в подзорную трубу.

Теперь, когда расстояние немного сократилось, стало видно, что похожие на верблюжьи горбы горы на острове довольно высокие и лесистые. Скалистый берег круто обрывался в воду, и у подножия серой каменной стены Пётр разглядел белую полоску пены. Он опустил трубу и развернул карту, рассеянно поблагодарив Маргариту за принесённую рыбу. Рыбина была размером с руку, очень толстая. Она лежала на дне шлюпки, разевая утыканную устрашающими зубами кривую пасть. Пётр прикрикнул на Свистка, который норовил подобраться к рыбе поближе и потрогать её зубы, и стал разглядывать карту.

Пройденный путь был испещрён пометками, сделанными рукой Петра. На третий день пути ему удалось уговорить Маргариту пожертвовать одним из маховых перьев. Он очинил перо кинжалом, а вместо чернил использовал чернильную жидкость осьминога, выловленного всё той же Маргаритой и позже за ненадобностью отпущенного обратно в море. За все двенадцать дней пути ветер так и не переменился, так что Петру даже не пришлось прикасаться к парусу, не говоря уже о вёслах. Свободного времени в связи с этим у него было сколько угодно, и он с пользой убивал его, отмечая на карте каждый встретившийся ему на пути клочок суши, будь то коралловый риф или одиноко торчавшая из моря скала.

Он без труда отыскал красный крестик, обозначавший его нынешнее местоположение. Найти его было совсем легко, потому что крестик уже успел забраться в глубь белого пятна почти на целый сантиметр и был поэтому отлично виден. Пётр нарисовал рядом с крестиком, чуть впереди, крошечный кружок, написал под ним маленькую букву «о», поставил точку и задумался.

— Как назвать остров? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

Маргарита ответила протяжным воплем, и Пётр без перевода понял, что она сказала: «Ни на что не годный». Видимо, остров ей чем-то не понравился — возможно, тем, что на нём было слишком много леса и слишком мало места для чаячьих гнёзд.

— Остров Свистковый, — сказал Свисток.

Маргарита разразилась пронзительными воплями, означавшими у неё смех. Свисток обиженно надулся.

— А что? — проворчал он. — По-моему, звучит.

— Всё ясно, — вздохнув, сказал Пётр. — Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдёт… — он осекся, вспомнив, что на Островах со стихами следует быть очень осторожным. — Назовём остров, когда хорошенько на нём осмотримся.

— Если будем живы, — ввернул Свисток и отпрыгнул в сторону, спасаясь от мелькнувшего в воздухе клюва Маргариты. Чайка была суеверна и не любила разговоров о смерти.

Пётр снова поднял трубу и посмотрел на остров. Увы, кое в чём Свисток был прав. Теперь обрывистый берег предстал перед ними во всей своей угрюмой красе. Отвесная каменная круча поднималась над водой на высоту пятиэтажного дома, а белая ленточка пены, приняв свои истинные размеры, превратилась в бурлящую, бушующую полосу свирепого прибоя, с тупым упорством бившегося о серые гранитные скалы. Попытка высадиться на этом неприветливом берегу была равносильна самоубийству, это понял даже такой неопытный мореплаватель, как Пётр. Да, Свисток был прав, и Маргарита тоже не ошибалась, считая этот остров ни на что не годным.

— Слушай, — сказал Свисток, — а нам обязательно здесь высаживаться?

— Вам не обязательно, — сухо ответил Пётр. — А мне хотелось бы развести костёр и зажарить вот эту рыбу, потому что жареная рыба вкуснее сырой.

— И ты согласен рискнуть жизнью ради кусочка жареной рыбы?

Пётр промолчал, и Свисток оставил его в покое. Дело, конечно же, было не в рыбе, просто Петру хотелось пройтись по твёрдой земле и немного собраться с мыслями перед тем, как продолжить плаванье навстречу неизвестности. Он стоял на носу и, не отрываясь, смотрел в подзорную трубу на приближавшийся остров. Но в сплошной стене серого камня по-прежнему не было ни малейшего намёка на вход в бухту или устье реки. Теперь эта стена уже не казалась гладкой; она была складчатая, покрытая трещинами и неприветливыми угловатыми выступами, угрожающе нависавшими над бурлящей полосой прибоя. Волны свирепо бились о подножие острова, брызги взлетали на огромную высоту и дождём падали обратно в море. Налетавший порывами ветер срывал с гребней волн клочья пены и раскачивал висевшие в воздухе корни деревьев. Деревья были корявые, узловатые, и росли с наклоном в одну сторону. Место было крайне неприветливое, и Пётр почти расстался с надеждой провести вечер у костра.

Маргарита покосилась на него круглым насмешливым глазом и протяжно крикнула. «Справа, — понял Пётр. — Нужно обогнуть остров справа — то есть с севера…»

Он навалился на длинный, окованный тёмной медью румпель, и шлюпка послушно отклонилась к северу. Остров был уже так близко, что Пётр невооружённым глазом видел белые буруны, слышал рёв прибоя и свист ветра в расселинах скальной стены. Шлюпку начало сносить к острову, и Пётр, закрепив румпель, взял круче к ветру. Мокрый жёсткий шкот резал ладони, мелкие злые волны, раньше мягко подстилавшиеся под корму, теперь били лодку в правую скулу, норовя перевернуть её и отнести к острову, чтобы разбить в щепки об острые камни.

Маргарита пронзительно крикнула, сорвалась с носа лодки и полетела впереди, указывая путь. Свисток пытался помочь, выводя команды, которым ещё несколько дней назад шлюпка повиновалась беспрекословно, но с таким же успехом он мог бы играть плясовую: волшебство в этих краях не действовало.

— А может, никакого Мёртвого Материка нет? — перекрикивая рёв прибоя, предположил Свисток. — Может, он давно утонул, как Атлантида, и от него остался только этот остров? Вот смеху-то будет!

— Да уж, — сквозь зубы согласился Пётр, борясь с ветром и волнами. — Обхохочешься.

Неравная схватка продолжалась почти час. Петру удалось обойти остров с севера и обогнуть далеко выдававшийся в море скалистый мыс. За мысом ветер немного утих, море стало спокойнее, и вскоре путешественники увидели узкое, как след удара мечом, устье фиорда. Чайка Маргарита, пронзительно крикнув, полетела прямо туда, и Пётр последовал за ней. Ему пришлось убрать парус и налечь на тяжёлые вёсла, чтобы ветер не пронёс его мимо входа в безопасную гавань.

Фиорд был длинный, извилистый, со множеством ответвлений. Здесь было тихо и сумрачно, как в пещере. Устье фиорда вскоре скрылось за поворотом, и теперь со всех сторон Петра окружали почти отвесные, иссечённые трещинами и разломами, возносящиеся на огромную высоту стены. Фиорд уходил в глубь острова, в самое сердце двугорбой горы, и стены становились всё выше. Полоска дневного света, сиявшая над головой, постепенно сужалась. Прибой не проникал в извилистую, как лабиринт, каменную щель, и вода под днищем шлюпки была спокойной и неподвижной. Она казалась чёрной, как смола, но, зачерпнув её ладонью, Пётр увидел, что вода по цвету напоминает крепко заваренный чай. В этом не было ничего удивительного: на дне фиорда было полно древесных стволов, и лодка время от времени вздрагивала, задевая их килем. Сверху, на недосягаемой высоте, пучками спутанных верёвок висели в воздухе мощные корни деревьев. Воздух был неподвижен, плеск вёсел и стук уключин, отражаясь от стен, рождали гулкое эхо.

— Ну и местечко, — пробормотал Свисток, старавшийся держаться поближе к спасительному карману Петровых штанов. — Сюда бы нашего капитана! Он так часто поминает ад, что ему бы здесь понравилось. Это не ад, конечно, но здорово напоминает дорогу туда.

Чайка Маргарита плыла впереди, указывая путь, и была похожа на детскую целлулоидную утку. Пётр грёб стоя, едва управляясь с тяжёлыми вёслами. Лопасти вёсел то и дело с неприятным стуком задевали затопленные стволы деревьев и покрытые неприятным скользким налётом верхушки подводных камней. Место и впрямь было до крайности неприятное, и Пётр уже начал жалеть о том, что забрался сюда. Если бы не крайняя нужда в пресной воде, он бы, наверное, немедля развернул лодку и отправился прочь из этой каменной ловушки.

Маргарита уверенно свернула в какой-то боковой пролив, такой узкий, что Пётр начал задевать вёслами уже не дно, а стены. Полоска дневного света над головой почти совсем пропала; оставшееся позади устье пролива выглядело просто узкой, слабо освещённой каменной щелью между двумя неровными стенами черноты. Но постепенно глаза привыкли к темноте, и Пётр начал различать подробности: всё тот же покрытый трещинами, поросший бледным лишайником камень, полузатопленные стволы деревьев, висящие в воздухе корни с болтающимися на них пустыми коконами каких-то насекомых… Лодка всё чаще цеплялась днищем за подводные препятствия, грести становилось всё труднее. Пётр оглянулся через плечо и увидел, что пролив заканчивается отвесной каменной стеной, у самого подножия которой чернело полукруглое отверстие грота. Маргарита покачивалась на воде возле этого отверстия. Увидев, что Пётр на неё смотрит, чайка негромко крикнула и решительно направилась в грот, мгновенно растворившись в чернильной тьме.

— Я туда не полезу, — решительно заявил Свисток.

Пётр перестал грести. Лодка тихонько скользила вперёд, чёрная пасть грота приближалась, готовясь проглотить утлое судёнышко вместе с экипажем. Честно говоря, Петру самому не очень-то хотелось туда соваться, но…

— Как хочешь, — сказал он Свистку. — Можешь вылезать.

— Куда?! — возмутился Свисток. — В воду?!

Пётр развёл руками.

— Куда хочешь. Я поплыву за Маргаритой, а ты у нас самостоятельный. Вот и решай.

— Молодчина, — буркнул Свисток. — Вот что значит настоящий верный друг… Надо мне было остаться в гостях у старины Власа.

Пётр промолчал и стал убирать мачту, чтобы ненароком не сломать её о каменный свод пещеры. Свисток тоже умолк, с тревогой наблюдая за тем, как приближается тёмная дыра грота. Наконец темнота надвинулась вплотную, и шлюпка бесшумно скользнула в чёрный тоннель.

Оказалось, что в гроте совсем не так темно. Откуда-то сверху пробивался дневной свет, позволявший разглядеть покрытые трещинами сырые каменные своды и крошечный песчаный пляж, от которого куда-то вверх уводила крутая, причудливо изгибающаяся лестница. На пляже, наполовину погрузившись в мелкий песок, лежал примитивный плот, сделанный из четырёх железных бочек, поверх которых был укреплён проржавевший до дыр лист железа, обнесённый погнутыми металлическими перилами. Вся конструкция была изъедена ржавчиной, с рыжего шершавого железа свисали белёсые пряди мёртвых водорослей. На краю занесённой песком палубы Пётр разглядел какой-то бесформенный от грязи и вековой ржавчины корявый выступ, похожий на гнилую корягу, и с огромным трудом узнал в нём лодочный мотор. До сих пор ему не приходилось видеть на Островах ничего подобного, за исключением железных кораблей морской гвардии, и Пётр понял, что они на правильном пути.

Чайка Маргарита сидела на краю плота. Она издала резкий насмешливый крик, многократно отразившийся от стен и потолка пещеры, и приветственно захлопала крыльями. Нос лодки с шорохом выполз на мокрый песок пляжа. Пётр выпрыгнул, и у него слегка закружилась голова, когда он ощутил под ногами твёрдую почву. Ему всё ещё казалось, что песчаный пляж слегка покачивается, как палуба корабля, но это скоро прошло.

Втащить тяжёлую корабельную шлюпку на берег он, конечно же, не мог, и потому просто привязал её, набросив верёвочную петлю на ржавый пенёк лодочного мотора, когда-то приводившего в движение железный плот. Он не знал, какой высоты бывают в этих местах приливы, и вытравил побольше верёвки, чтобы шлюпка могла свободно плавать на высокой воде, а не ушла в неё носом.

Чайка с криком подпрыгнула в воздух и, шумно хлопая крыльями, опустилась Петру на плечо. Она была размером с хорошего орла и вес имела изрядный. Её когтистые лапы глубоко вонзились в прочную кожаную куртку, и Пётр вспомнил добрым словом Волшебную Дудку Трёпа, которая привела его гардероб в соответствие со здешней модой.

Прихватив из шлюпки пустой бочонок для пресной воды и рыбу, которую он намеревался зажарить, навьюченный, как осёл, Пётр стал подниматься по лестнице. К его огромному удивлению, лестница оказалась не вырубленной в скале, как он поначалу подумал, а сделанной из обыкновенного бетона — материала, которым на Островах почему-то не пользовались. Выщербленные, растрескавшиеся ступени, скалясь ржавой арматурой, круто уходили куда-то вверх — казалось, прямо в небо.

Чем выше поднимался Пётр, тем светлее становилось вокруг. Перемешанная с вековой пылью бетонная крошка скрипела у него под ногами, время от времени вспугнутая шумом его шагов летучая мышь чёрной тенью проносилась мимо лица. Наклонный ход, за века и тысячелетия пробитый в монолитной скале водой и ветрами, то сужался, то расширялся; ближе к поверхности стены были покрыты глубокими трещинами, из которых высовывались похожие на мохнатые щупальца корни деревьев. Лестница здесь была засыпана каменными обломками; толстые корневища сплелись в густую сеть, туго набитую раскрошенным в щебёнку камнем. При одном взгляде на эти стены становилось ясно, что вскорости тоннель прекратит своё существование, наглухо закупоренный обвалом.

Подумав про обвал, Пётр невольно ускорил шаг. Свисток затаился у него в кармане, и даже бесстрашная Маргарита беспокойно вертела головой, всё глубже вонзая когти в плечо Петра.

Но вот казавшийся бесконечным подъём прекратился, и Пётр очутился в маленькой комнате с бетонными стенами и низким, тоже бетонным, потолком, в котором зияла большая дыра с неровными, поросшими мхом краями. Прямо перед Петром находился дверной проём, сквозь который ему был виден участок поросшей редкой жесткой травой каменистой почвы и несколько деревьев. Слева и справа от двери в стенах имелись узкие горизонтальные окошки, очень похожие на пулемётные амбразуры. По углам нанесло сухой листвы, мелких веточек и иного лесного мусора; прямо в дверном проёме, взломав слабыми корешками бетон, поднялось молодое деревце с мелкими тёмно-зелёными листиками, жёсткими и горькими даже на вид. Упавшая много лет назад тяжёлая стальная дверь валялась снаружи, и сквозь лохматые дыры в ржавом железе проросла трава. Всё здесь дышало вековым запустением, разрухой и смертью.

— Мне здесь не нравится, — объявил Свисток, высунувшись из кармана.

Маргарита хрипло каркнула, совсем как ворона, а Пётр сказал:

— А кому тут нравится? Зато теперь мы знаем, что я не ошибся: впереди Мёртвый Материк, и железные корабли действительно приходят оттуда. Посмотри на эти стены! Это же бетон, понимаешь? Да что стены! Один железный плот внизу чего стоит…

— Поздравляю, — буркнул Свисток. — Наверное, ты кажешься себе вторым Колумбом.

Маргарита разинула клюв и вопросительно вскрикнула: она не знала, кто такой Колумб. Пётр рассказал ей про Колумба, много дней плывшего наугад через величайший из земных океанов, про то, как бунтовали голодные, потерявшие надежду матросы и как все ликовали, увидев кружившую над кораблями чайку — предвестницу земли.

Маргарита немедленно загордилась и высказалась в том смысле, что чайки всегда приносят удачу и что Пётр действительно похож на Колумба, открывшего неизвестный материк.

— Неправда, — пискнул из кармана зловредный Свисток. — Он больше смахивает на капитана Джеймса Кука. Был такой мореплаватель. Был, да весь вышел, и никакие чайки его не спасли.

Маргарита поинтересовалась, кто такой Джеймс Кук. Пётр поморщился, а Свисток с большой охотой объяснил:

— Он тоже открыл неизвестный континент. Жителям континента почему-то не понравилось, что их открыли, они схватили храброго морехода и, гм… употребили в пищу.

Порыв ветра, ворвавшись в бетонный капонир, коротко взвыл в узких амбразурах, на полу зашуршал потревоженный мусор.

— Пора двигаться, — сказал Пётр и, наклонившись, поднял с пола бочонок и рыбину. — А про Джеймса Кука и Афанасия Никитина мы поговорим позднее, когда у нас будет больше свободного времени.

— Ну, это когда ещё будет, — с огромным сомнением протянул Свисток, соскальзывая обратно в карман.

— А этого Афанасия тоже съели? — спросила Маргарита.

— Нет, — ответил Пётр и решительно шагнул наружу, пригнувшись в чересчур низком даже для него дверном проёме.

В лицо ему ударил свежий ветер. Он стоял на склоне лесистой горы, круто спускавшемся к берегу фиорда; за фиордом возвышалась вторая гора, такая же крутая и так же густо поросшая лесом. Корявые деревья, листья которых больше походили на сосновые иглы, росли прямо из камня. На камнях зеленел мох, в забитых перегнившей листвой расселинах пучками торчала жёсткая серо-зелёная трава, острая, как штыки. На вершине горы торчала голая каменная глыба. Петру показалось, что на самой макушке каменного монолита мелькнуло что-то чёрное, но, приглядевшись, он ничего не увидел. «Птица», — подумал Пётр и решительно зашагал по склону к видневшемуся неподалёку распадку. Там наверняка было потише; защищённый с трех сторон лесистыми склонами распадок продувался не так сильно, как обращённая к морю горная круча, и Пётр надеялся найти в нём достаточно сухого хвороста для костра, а может быть, и ручей с пресной водой.

Он шёл, огибая каменный бок горы. Время от времени ему приходилось перелезать через стволы поваленных давними бурями деревьев. Кое-где деревья росли совсем редко, и в таких местах дувший с моря ветер пробирал до костей, несмотря на куртку из плотной акульей шкуры. Маргарита, как приклеенная, сидела у Петра на плече, Свисток затаился в кармане и не подавал признаков жизни. Пустой бочонок и уснувшая рыбина оттягивали руки, покрытые скользким мхом камни предательски выворачивались из-под ног, и постепенно Пётр начал уставать.

Он уже подумывал о том, чтобы сделать привал, как вдруг небо над ним потемнело. Пётр смотрел под ноги, чтобы не оступиться и не скатиться по крутому склону вниз, к обрыву, и поэтому заметил только тень, стремительно закрывшую солнце. Маргарита панически вскрикнула прямо ему в ухо и с шумом сорвалась с плеча. «Ложись!» — разобрал Пётр и, не рассуждая, ничком бросился на каменистую землю.

Что-то большое и тёмное со свистом пронеслось над ним, как идущий на бреющем полёте реактивный истребитель. Тугой порыв зловонного ветра прижал его к земле, рванув на спине одежду, и Пётр услышал удаляющийся свистящий рык.

Он поднял голову и огляделся. Скользкая рыбина, которую он выронил при падении, застряла в ближайшей расщелине, а вот бочонка нигде не было видно. Потом Пётр услышал глухой неровный стук и, посмотрев в ту сторону, увидел бочонок, который, подпрыгивая на каменистом склоне, всё быстрее катился вниз. Деревья и камни не могли его задержать: пустая деревянная посудина отскакивала от них, как мячик, и продолжала упорно стремиться вниз, к обрыву. Вскоре бочонок исчез из вида за деревьями, и Пётр понял, что больше никогда его не увидит.

Крик Маргариты заставил его опомниться. Он перевернулся на спину и едва успел откатиться в сторону. Огромная тень упала с неба на распахнутых крыльях, и мощные кривые когти со скрежетом пробороздили каменистый склон в том месте, где только что лежал Пётр. Он успел заметить чешуйчатое брюхо в жёлто-коричневых разводах и зубастую пасть, отдалённо напоминавшую крокодилью. Раздвоенный хвост, как огромный бич, хлестнул по ближайшему дереву, сбив с него большой кривой сук. Пётр вскочил на ноги и вскинул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как дракон-охотник ложится на крыло высоко в небе, разворачиваясь для новой атаки.

Пётр выхватил из ножен кинжал — своё единственное оружие. Маргарита, примостившаяся на ветке дерева, как какая-нибудь ворона, разразилась пронзительными воплями. Половины произносимых ею слов Пётр не знал, а другая половина была из тех, которые не принято употреблять в приличном обществе. Конечно же, чайка была права: с таким же успехом Пётр мог бы обороняться от дракона прутиком или просто кулаками.

Пётр бросился наутёк. Как назло, деревья здесь росли редко, что позволяло крылатому охотнику всё время видеть свою жертву. Спасти Петра мог бы капонир с ведущей в подземный грот лестницей, но тот был уже слишком далеко. Оставалось одно: бежать вперёд, в лощину, под прикрытие густых деревьев.

И Пётр побежал, как не бегал ещё ни разу в жизни. Маргарита держалась поблизости, совсем не по-чаячьи перепархивая с одного безопасного сука на другой. Пётр всё время слышал её пронзительные вопли. Под ноги ему то и дело подворачивались камни, склон горы был чересчур крутым для занятий спортом, но Пётр нёсся стрелой, перепрыгивая через поваленные деревья и петляя, как заяц, среди корявых, поросших серым мхом стволов. Позади опять раздался нарастающий свистящий рёв, как от пикирующего самолёта, Пётр отпрыгнул в сторону, нырнул за дерево и присел, скорчившись и накрыв руками голову.

Драконьи когти опять схватили землю. Со стуком брызнули во все стороны камни, огромное кожистое крыло задело макушку дерева, за которым прятался Пётр, и та с треском и хрустом упала и покатилась по крутому склону, цепляясь за другие деревья. Дракон чиркнул по земле кончиком второго крыла, тяжело выровнялся и снова набрал высоту.

— Мы пропали, мы пропали, мы пропали, — как молитву, бормотал у Петра в кармане Свисток. — Ну, почему аборигены съели Кука?..

Пётр покинул своё укрытие и бросился бежать. Спасительный распадок был уже близко, но шум драконьих крыльев за спиной нарастал. Пикируя на добычу, дракон издал свой боевой клич — тот самый свистящий рёв, от которого закладывало уши и становились дыбом волосы на голове. Пётр обернулся и увидел несущуюся прямо на него разинутую пасть, усаженную длинными и острыми, как кровельные гвозди, зубами.

Неожиданно драконий рык потонул в другом, гораздо более мощном и ужасном звуке. Жуткий свист, от которого Пётр временно оглох, а с деревьев дождём посыпались листья и сухие сучья, заставил крылатого ящера дрогнуть и резко свернуть в сторону. Это был знаменитый, воспетый в старинных легендах и подробно описанный в сказках Мёртвый Свист Соловья-Разбойника. Пётр не сразу понял, откуда он исходит, а когда понял, удивился: он и не подозревал, что Свисток на такое способен. Впрочем, удивляться было нечему: это страшное оружие Свисток рискнул применить впервые и только потому, что здесь, вблизи Мёртвого Материка, магия не действовала. В любом другом месте Мёртвый Свист убил бы всё живое в радиусе двухсот метров, в том числе и Петра.

Но, даже лишённый волшебной силы, Мёртвый Свист был так жуток и пронзителен, что заставил дракона прервать атаку и вновь подняться в небо, чтобы немного прийти в себя. Петра этот варварский звук бросил на колени, и он не сразу рискнул оторвать от ушей плотно прижатые к ним ладони. Откуда-то приглушённо, как сквозь вату, долетел возмущённый крик Маргариты, которую Мёртвый Свист сорвал с ветки и забросил в крону соседнего дерева.

— Как я его? — кашляя, просипел Свисток. Пётр его едва слышал из-за звона в ушах. — Ну вот, голос сорвал.

— Ну, знаешь, — пробормотал Пётр, очумело тряся головой. — Это, между прочим, даже не Серая магия, а самая что ни на есть Чёрная.

— Чепуха, — сипло и беспечно возразил Свисток. — Всё равно ведь здесь никакие заклинания не работают. Слушай, куда он подевался?

Пётр встал с колен и внимательно оглядел чистое небо. Дракон-охотник исчез.

— Пропал, — сказал Пётр. — Неужели отстал?

— Отстал, отстал, — самоуверенно заявил Свисток. — Знай наших! Пусть только попробует ещё раз сунуться, я ему… Мама!!!

В ушах у Петра всё ещё звенело, и он не сразу услышал приближающийся хруст ветвей и шорох осыпающейся гальки. Вопль Свистка заставил его обернуться, и он увидел, как стоявшее на краю прогалины дерево вдруг затряслось и с ужасным треском рухнуло, а из-за него, резво перебирая короткими крокодильими лапами, выполз дракон.

На земле он выглядел неуклюжим и медлительным, но первое впечатление оказалось обманчивым: дракон не столько полз, сколько бежал, и бежал с очень приличной скоростью. Его просторные крылья были сложены и плотно прижаты к бокам, из-за чего он очень сильно напоминал длинношеего крокодила, смеха ради нарядившегося в кожаный плащ с пелериной. Раздвоенный хвост волочился за ним, хлеща по земле, и камни разлетались во все стороны от его ударов. Длинная шея была вытянута параллельно земле, в маленьких крокодильих глазках горел огонёк холодной злобы. Из-за больших размеров движения дракона казались замедленными, но приближался он с пугающей быстротой.

Пётр понял, что всё пропало. Спустившись с небес на землю, крылатый хищник уравнял шансы. Теперь Петра не мог спасти никакой, даже самый густой, лес, надеяться оставалось только на ноги.

Пётр снова бросился бежать. В голове у него всё ещё шумело, ноги не слушались, лёгкие горели огнём, воздуха не хватало. А позади нарастал, приближаясь, зловещий треск ветвей, шуршал по камням длинный раздвоенный хвост, скрежетали, вонзаясь в каменистую почву, острые кривые когти…

Вконец обессилев, Пётр споткнулся, упал, больно ударившись локтями и коленями, и с трудом перевернулся на спину. Свисток выпал у него из кармана, откатившись в сторону; Пётр сел, тряся головой, и увидел, что дракон уже здесь.

ГЛАВА 24

Это сделали не мы. Требучет Яйцеголового. Доброе слово и гайке приятно. Робинзоны острова Ссыльный. Друзья для того и существуют, чтобы их продавали. Последняя война. Драконина хороша, пока горячая. Великая Проблема Яйцеголовых. Мышиный пир. Ночной переполох. Вероломные карлики. Ночная погоня. В западне.

Дракон остановился, встал на задние лапы, распахнул широкие крылья и, по-лебединому изогнув длинную гибкую шею, издал жуткий свистящий рёв. Петра обдало тугой волной зловония, исходившей из широко разинутой зубастой пасти. В следующее мгновение бронированная крокодилья голова стремительно метнулась вперёд, как выпущенный из катапульты камень. Пётр услышал щелчок, словно где-то лопнула туго натянутая верёвка, и, собрав остаток сил, откатился в сторону.

Тяжёлая драконья голова со страшной силой вонзилась в каменистую землю, и Петру показалось, что склон под ним слегка вздрогнул. Дракон почему-то не торопился возобновлять атаку. Он приподнял голову и тут же снова уронил её, заставив землю дрогнуть ещё раз. От удара в стороны полетели комья земли и мелкие камешки. Потом костяные веки медленно опустились на пылающие лютой злобой глаза, дракон вздохнул и грянулся оземь всей своей тушей. Его раскинутые крылья несколько раз судорожно взмахнули, как будто ящер пытался взлететь, и бессильно опали, расстелившись по земле, как два кожаных паруса.

Пётр отполз от чудовища подальше и только после этого сел. Он, не отрываясь, смотрел на дракона, не веря, что всё кончилось. Ему казалось, что ящер притворяется или просто на время потерял сознание, сдуру ударившись головой о землю. Пётр был почти уверен, что охотник вот-вот придёт в себя, вскочит и без труда завершит охоту. Но дракон по-прежнему не шевелился и, кажется, даже не дышал.

Пётр поднялся на трясущихся ногах, и сейчас же, будто только того и дожидался, к нему вприпрыжку подбежал Свисток.

— Здорово ты его провёл! — сипло закричал он. — Бабах, и он в нокауте! Пошли скорее, пока он не очухался.

— Он не очухается, — задумчиво сказал Пётр, разглядывая дракона.

— Не очухается? Ты что, убил его? Ты правда его убил? Ур-р-ра!!! Мы убили дракона!

— Нет, — сказал Пётр, — это сделали не мы.

И он указал Свистку на короткое копьё с толстым деревянным древком и широким стальным наконечником, пробившее насквозь драконью грудь и на добрых полметра торчавшее из спины. Копьё было покрыто чёрной, как нефть, драконьей кровью и блестело, как лакированное.

— Вот это бросок, — с завистью протянул Свисток. — Да, тебе такое не под силу. Да у тебя и копья-то не было… Слушай, а он точно мёртвый?

Вместо Петра ему ответила Маргарита. Хлопая крыльями, она спустилась с неба прямо на чудовищную крокодилью морду и с презрительным криком клюнула дракона в нос.

Пётр огляделся, рассчитывая увидеть мускулистого богатыря, который одним точным ударом убил громадного зверя. На миг в нём даже вспыхнула надежда, что это был Большой Илл, но тут откуда-то раздался скрипучий крик:

— Эй! Эй! Кыш! Прогоните эту птицу! Кыш! Это моя добыча, немедленно прекрати её клевать! Это мой дракон! Кыш, кому говорят! Это я его убил!

Крик доносился откуда-то сверху. Пётр задрал голову и увидел немного выше по склону покосившуюся деревянную вышку с навесом из свежих веток. На вышку вела шаткая приставная лестница, а на верхней площадке вышки бесновался, потрясая кулаками, какой-то одетый в лохмотья человек.

Человек этот был невысок ростом — не выше Петра, а может быть, и немного ниже. Голова у него была лысая, как яйцо, и формой напоминала яйцо же, посаженное острым концом вверх на короткую тонкую шею. В нижней, широкой части этого яйца располагался большой, как у лягушки, рот, концы которого совсем чуть-чуть не доставали до крупных, оттопыренных ушей с заметно заострёнными кончиками. В верхней части лица располагались очень большие навыкате глаза без бровей и ресниц, а между глазами и ртом, как и положено, разместился нос, такой курносый и вздёрнутый, что напоминал просто два отверстия, расположенные рядом. На тощей морщинистой шее незнакомца болтались, позвякивая, цепочки с многочисленными амулетами, а его живописные лохмотья были туго стянуты широким поясом из какой-то очень толстой и грубой кожи, изобиловавшим многочисленными стальными пряжками, кармашками и петельками.

— Кыш! — надсаживаясь, вопил коротышка. — Лапы прочь от моего обеда, безмозглый комок перьев! Уберите её оттуда, чтоб вы заржавели! Я за себя не отвечаю! Сейчас заряжу требучет, тогда вы у меня попляшете! Разбойники! Воры! Считаю до трёх!

Он исчез, и путешественники услышали очень неприятный скрип, доносившийся с вышки.

— Что он зарядит? — с опаской переспросил Свисток.

— Требучет, — сказал Пётр. — Это такое старинное оружие наподобие арбалета, только очень большое. Разница примерно такая же, как между ружьём и пушкой. Арбалет стреляет стрелами, а требучет — копьями…

— Ясно, — сказал Свисток, полностью удовлетворённый объяснением. — Ну, в меня-то он целиться не станет. Из пушки по воробьям не стреляют, и вообще… Я ведь не ем мяса, особенно драконьего.

Лысый коротышка продолжал скрипеть, взводя требучет. За то время, что он этим занимался, можно было пять раз добежать до вышки, вскарабкаться наверх и сбросить его оттуда, но Петру почему-то не хотелось этим заниматься. Несмотря на своё вздорное поведение, меткий стрелок только что спас ему жизнь, и забывать об этом не следовало. Кроме того, он совсем не казался Петру опасным или злым; коротышка просто испугался, что у него отнимут добычу.

— Извините, — крикнул Пётр, — нам не нужен ваш обед. Мы вам очень благодарны за спасение. К сожалению, мне нечем вас отблагодарить, кроме слов.

Произнося свою короткую речь, он сделал Маргарите знак рукой, чтобы та убралась наконец с головы поверженного дракона. Чайка недовольно крикнула, но подчинилась, заняв позицию на верхушке большого валуна.

Скрип взводимого требучета прекратился, и над перилами вышки снова возникла лысая яйцеобразная голова.

— Доброе слово и гайке приятно, — объявил странный коротышка. — Кто ты, путник? Как тебя занесло в эти гиблые места? Здесь не бывает чужаков, а наши сюда не приходят. Это остров Ссыльный, сюда никто не является по доброй воле. Но подождите, я сейчас спущусь, а то вам неудобно со мной разговаривать…

Сложенный из неотёсанных камней примитивный очаг отчаянно дымил. Налетавший порывами ветер забивал дым обратно в трубу, и тот расползался по тесной комнатушке, разъедая глаза и вызывая неудержимый кашель. Однако в очаге плясал живой огонь, и это было приятно. Потом дымоход прогрелся, тяга улучшилась, и дыма стало меньше.

Пётр сидел в старом, погнутом, местами связанном верёвками и какими-то проволочками складном металлическом шезлонге. Брезент сиденья давно истлел, и его заменила какая-то грубая шершавая шкура, скорее всего драконья. Сидеть было неудобно, но ветхий, рассыпающийся от старости шезлонг в этом доме, судя по всему, являлся самой удобной мебелью, предназначенной для хозяина да ещё для редких гостей — настолько редких, что, как понял Пётр, они были здесь первыми посетителями за долгие, долгие годы.

Жилище Кривошипа, как представился хозяин, было частично вырублено в скале, а частично сложено из валунов и накрыто срубленными в лесу ветками. Это была убогая хижина без единого окна, с низким дверным проёмом, закрывавшимся, как с удивлением убедился Пётр, куском покоробленного и потрескавшегося от времени толстого пластика. Пластик, хоть и сильно помутнел за долгие годы, всё ещё оставался полупрозрачным, так что дверь играла заодно роль окна. В длинных каменных нишах, тянувшихся вдоль стен, был грудами свален какой-то металлический хлам — ржавые шестерни, лопнувшие пружины, старые гайки с сорванной резьбой, непонятные трубки, муфты, шурупы и заржавленные гаечные ключи. Ведя разговор с гостями, хозяин непрерывно что-то делал руками — свинчивал, скручивал, сгибал, подгонял и совмещал. За проведённые на острове Ссыльном долгие годы он так стосковался по свежему собеседнику, что болтал без умолку, отвечая на все вопросы Петра раньше, чем тот успевал их задать.

Жену Кривошипа звали Шестерёнкой. Это было довольно странное имя, но Пётр не удивился: Острова есть Острова, тут и не такое случается. Эта пожилая дама отличалась от своего мужа только одеждой, отдалённо напоминавшей платье. В остальном же они были похожи как две капли воды, и даже голоса у них были почти одинаковые — скрипучие, как несмазанные дверные петли. Шестерёнка суетилась у очага, поджаривая на вертеле огромные куски драконьего мяса. Пётр никогда не думал, что драконов можно есть, но от очага распространялся такой аппетитный, дразнящий запах, что он решил попробовать — авось от одного кусочка не умрёт.

Кривошип даже не думал помогать жене. Он считал, что заслужил право на отдых, убив одним выстрелом из требучета славящегося своей живучестью дракона-охотника и обеспечив семью мясом на два месяца вперёд. Шестерёнка не возражала: похоже, она была искренне удивлена тем, что её супруг оказался таким удачливым охотником.

— Куда катится мир? — скрипуче восклицал Кривошип, восседая на шатком трехногом табурете и ловко орудуя миниатюрными кусачками, искусно выполненными в форме драконьей морды. — Я говорил этим плешивым глупцам, именующим себя советом племени, что якшанье с двумя подозрительными чужеземцами не доведёт их до добра. Но они не захотели меня слушать! И где теперь совет племени? Где великий вождь Яйцеголовых, мудрый Коленвал? Упразднены, забыты, отправлены на свалку истории, как первый колёсный пароход! Где этот фигляр, верховный жрец Всеблагой Машины, этот кривляка Жиклёр? Стучит молотком по зубилу, ремонтируя железные корабли морской гвардии! Ха! По мне, так лучше прозябать на необитаемом острове, чем верой и правдой служить двум иноземным выскочкам! Тоже мне, Королева и Верховный Маг! Тьфу!

Он засунул кусачки в кармашек на поясе, достал из другого кармашка маленькую отвёртку и принялся раздражённо развинчивать то, что пять минут назад старательно свинтил.

— Простите, — воспользовавшись паузой, осторожно спросил Пётр, — а за что, если не секрет, вас сослали на необитаемый остров?

— Да какие уж тут секреты! — вместо мужа ответила Шестерёнка. — Вот за это и сослали. За то, что слишком много говорил. Он говорил, а другие слушали. И нашёлся кто-то, кто шепнул пару слов на ушко Коленвалу и Жиклёру, а те решили, что нас надо убрать от греха подальше.

— Это политика, — с видом эксперта изрёк Свисток, поудобнее устраиваясь у Петра на коленях.

Кривошип внимательно, с прищуром посмотрел на него, задумчиво поигрывая отвёрткой.

— Какой любопытный агрегат, — сказал он Петру.

— Но-но, потише! Я не агрегат! — испугался Свисток.

— Он не агрегат, — подтвердил Пётр. — Он живой.

— Какая занятная зверушка, — с тем же выражением произнёс Кривошип.

Маргарита, сидевшая на краю заваленного пыльными железками верстака, издала звук, похожий на хихиканье, и Свисток свирепо покосился в её сторону.

— Твоя зверушка права, — сказал Кривошип, с сожалением отводя взгляд от блестящего надраенной медью Свистка. Он снова принялся ковыряться отвёрткой в своём странном рукоделье, напоминавшем механизм не то стенных часов, не то какой-то сложной заводной игрушки. — Это была политика. Но теперь всё это в прошлом. Нет у Яйцеголовых теперь ни политики, ни политиков, а есть только работа от зари до зари. И что это за работа! Они теперь только и делают, что чинят корабли да смазывают суставы морским гвардейцам. Разве может быть что-то глупее железных солдат, несущих службу в открытом море? Я говорил им!.. Я говорил, что солдат надо делать из пластика или хотя бы покрывать резиной. Но разве они стали меня слушать? Нет, нет и нет! Они посадили меня на утлый плот, сделанный из четырёх бензиновых бочек, вывели из гавани и пустили по волнам, как ненужный мусор! Они плевали мне вслед с борта своей посудины! Они… А, да пожрёт тебя ржавчина!

Последние слова Кривошипа относились к пружине, которая, как живая, выскочила у него из-под рук и с мелодичным звоном улетела в приоткрытую дверь.

— Я принесу, — поспешно сказал Свисток и по ноге Петра живо соскользнул на пол. Похоже, он готов был на что угодно, лишь бы держаться подальше от отвёртки Кривошипа и в особенности от его маленьких кусачек в виде драконьей головы.

Кривошип проводил его заинтересованным взглядом.

— Занятная зверушка, — повторил он задумчиво. — Я бы дорого отдал за возможность хорошенько в ней покопаться. Может, сменяешь на что-нибудь? У меня есть отличная канистра, почти не ржавая. Если замазать дырочки смолой, в ней можно хранить воду. Есть совсем целый шарикоподшипник, и ещё…

— Извините, — перебил его Пётр. — Свисток — мой друг, и этим всё сказано.

— Тем лучше! — обрадовался Кривошип. — Разве ты не знаешь, что друзья для того и существуют, чтобы их продавали? Не знаешь? Ну да, ты же ещё очень молод, у тебя молоко на губах не обсохло… Что ж, подожди, пока твой друг продаст тебя. Может, тогда поумнеешь…

Пётр подумал, что у старика, наверное, была очень трудная жизнь, если он так странно относится к дружбе.

— Я не понимаю одного, — сказал он, переводя разговор на другую тему. — Как получилось, что на Островах все пользуются магией, а у вас на родине о ней ничего неизвестно?

— Магия! — с огромным презрением повторил Кривошип. — Чтоб они все заржавели! Бабушкины сказки, пустая болтовня, глупейшее суеверие — вот что такое эта хвалёная магия! Этим глупцам просто неловко признать свои ошибки, вот они и напускают туману: магия, колдовство… А на самом деле на Островах есть, наверное, парочка ловких фокусников, которые умело обманывают дурачков вроде тебя, вот и всё. А было, если хочешь знать, так. Много-много веков назад на Материке случилась большая война. Никто уже не помнит, из-за чего она началась и кто одержал победу. Известно только, что после войны земля оказалась заражена невидимой отравой, не имевшей ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Всё было отравлено: земля, вода, воздух, дерево и камень. Тогда те, кто был слаб духом, погрузились на корабли и навеки отреклись от Всеблагих Машин. Они удалились на дикие Острова и поныне ведут там полузвериное первобытное существование. А сильные духом остались, выжили и процветали до тех пор, пока не совершили непростительную глупость, приютив у себя эту самозваную Королеву и её приспешника, именующего себя волшебником. Ха, волшебник! Да он не может даже простенький двухцилиндровый двигатель отремонтировать, а туда же — волшебник! Вообрази себе, однажды я собственными глазами видел, как этот так называемый чародей в панике убежал от обыкновенного робота, крича на весь город, что это демон. Потом-то он, конечно, попривык, но всё равно…

Вернулся Свисток, осторожно протянул Кривошипу чуть было не потерявшуюся пружину и быстренько забрался на прежнее место.

— А почему вы так… эээ… необычно выглядите? — спросил Пётр.

Кривошип провёл сухонькой ладонью по своей блестящей лысине.

— Ну, с тех пор, как закончилась Последняя Война, мы действительно несколько изменились, — признался он. — Наши предки напоминали тех, кого, как мне известно, на Островах называют гномами. Но мы не гномы, мы — Яйцеголовые!

— И тем гордитесь, — добавил Пётр, бросив выразительный взгляд в сторону Свистка. Свисток сделал вид, что не понял намёка.

— Да! — гордо заявил Кривошип. — Мы потеряли волосы, но не утратили величия духа!

— Много тебе пользы от твоего величия, — проворчала от очага Шестерёнка. — Сидишь и целыми днями ковыряешься в этом глупом механизме. Сто раз тебе говорила, что из твоей затеи ничего не получится!

— Молчи, глупая плешивая женщина! — взвизгнул Кривошип. — Ты ничего не понимаешь! Когда я разрешу Великую Проблему, перед которой спасовали самые видные умы прошлого и настоящего, нам позволят вернуться на Материк и выполнят любые наши желания. И я пожелаю!.. — с угрозой выкрикнул он. — Я пожелаю занять место Коленвала, а его пускай отправят сюда вместе с этим глупцом, Жиклёром!

Недовольно бормоча, Шестерёнка подала ему и Петру по жестяной тарелке с мясом. Тарелка обжигала руки. Пётр поставил её на колени, предварительно пересадив Свисток на плечо, и вооружился кинжалом, поскольку столовыми приборами в этом доме, похоже, не пользовались.

Кривошип схватил мясо руками и, обжигаясь, вонзил в него длинные жёлтые зубы. Зубы у него были заострены на концах, и Пётр отвернулся, чтобы не смотреть на них.

— А хороша драконинка! — с набитым ртом прошамкал Кривошип. По его круглому подбородку тёк жир. — Просто объеденье! Ешь, чужеземец, не стесняйся!

Пётр отрезал кусочек драконьего мяса и поймал на себе пристальный взгляд Шестерёнки. Встретившись с ним глазами, старуха сразу засуетилась у очага, подкладывая в него хвороста. Пётр посмотрел на Маргариту, но утомлённая недавним опасным приключением чайка дремала на краю верстака, нахохлившись и втянув голову в плечи.

Пётр положил мясо в рот и попробовал. Оно оказалось неожиданно вкусным и буквально таяло на языке, как мороженое. После первого же кусочка у Петра неожиданно закружилась голова, ему стало тепло и весело, а в ушах начался приятный шум. Однажды, сидя вместе со взрослыми за столом в новогоднюю ночь, Пётр украдкой выпил целый бокал шампанского. Ощущения были очень похожие. Желудок Петра урчал, требуя добавки, но он решил немного повременить: с этим мясом явно было не всё в порядке.

— Почему ты не ешь? — участливо спросила Шестерёнка. — Не нравится?

— Еще как нравится! — с энтузиазмом возразил Пётр. — Просто слишком горячо. Я подожду, пока немного остынет.

— Глупец! — невнятно воскликнул Кривошип, с шумом обгладывая кость. — Дра-конина хороша, пока горячая. Впрочем, это твоё личное дело.

— А что это за Великая Проблема, которую вы пытаетесь разрешить? — спросил Пётр.

Перед тем как приняться за еду, Кривошип отложил своё рукоделье на край стола. Теперь он поспешно накрыл полуразобранный механизм куском какой-то грязной шкуры и со значительным и одновременно хитрым видом поднял кверху указательный палец с длинным кривым ногтем.

— О, — воскликнул он, — Великая Проблема — это ещё и великий секрет моего народа! Впрочем, ты ведь с Островов и всё равно ничего не поймёшь. Видишь ли, согласно преданию, до Последней Войны жители Материка владели секретом измерения времени. Считается, что существовал чрезвычайно сложный механизм, способный отсчитывать не только дни и часы, но и более короткие промежутки времени, так называемые минуты и секунды. Мы, Яйцеголовые, обожаем точность. Она необходима в научных экспериментах и при конструировании новых машин. Не зная точного времени, потраченного на прохождение определённого отрезка пути, невозможно вычислить скорость, с которой ты движешься. Если не выключить вовремя установку для получения из нефти бензина, она может взорваться… Словом, Яйцеголовым необходим прибор для определения точного времени, но секрет его устройства безвозвратно утрачен во время Последней Войны. С тех пор наши лучшие умы безуспешно бьются над этой проблемой — Великой Проблемой!

— Вот так проблема! — пискнул Свисток, но Пётр незаметно прижал его указательным пальцем, а потом так же незаметно опустил пониже левый рукав куртки, пряча блестевшие на запястье часы — подарок дяди.

— Представь себе, зверушка, это проблема, да ещё какая! — сказал Кривошип и подозрительно сощурил свои выпуклые, как у жабы, глаза. — А ты что же, умеешь определять точное время?

— Что вы, откуда? — замахал на него лапками Свисток. — Я только и умею, что свистеть.

— А что, Яйцеголовые действительно обещают награду за разрешение Великой Проблемы? — спросил Пётр.

Шестерёнка бросила на мужа быстрый предостерегающий взгляд, но тот съел уже слишком много драконьего мяса, чтобы остановить поток своего красноречия.

— А тебе-то какая разница, чужак? — воскликнул он слегка заплетающимся языком. — Ты же ничего не смыслишь в механизмах!

— Я просто так интересуюсь, — скромно потупившись, сказал Пётр. — Для расширения кругозора. Вы так умны и образованны, что этим грешно не воспользоваться.

— Действительно, — поддакнул Свисток, но в его тоне Петру почудилось удивление.

— А, — снисходительно протянул Кривошип, — это другое дело. Правильно, пользуйся случаем, учись, пока я жив… Да, награда за разрешение Великой Проблемы объявлена пять веков назад, и награда эта такова: исполнение любого желания.

— Любого?

— Любого.

— А если Королева будет против?

— А это не её дело, — отмахнулся Кривошип. — Это — внутреннее дело Яйцеголовых. Королеву такие дела не интересуют. Её интересует только одна вещь на свете — золото. Не понимаю, зачем оно ей. То ли дело — железо!

…Пётр хотел сразу же отправиться дальше, но гостеприимные хозяева настояли на том, чтобы он провёл в их доме хотя бы одну ночь. Петру не очень хотелось здесь оставаться, поведение Кривошипа и Шестерёнки казалось ему подозрительным, да и особенного удовольствия от общения с ними он не получал. Но за разговорами день промелькнул как-то незаметно, и выходить в море на ночь глядя было и впрямь не совсем разумно. К тому же идея заночевать не на жёстких досках палубы, а на тюфяке, набитом сухим мхом и листьями, который не качается и никуда не плывёт, показалась ему очень заманчивой. А что до странностей ссыльной парочки, так у каждого они свои, эти самые странности. Путешествующий в компании говорящего Свистка и морской чайки мальчишка тоже, должно быть, казался хозяевам довольно странным типом, но они приютили его, обогрели и накормили, как и положено поступать с усталыми путниками… Словом, отказываться было как-то неловко, и Пётр остался.

Постелили ему всё в том же шезлонге, разложив его во всю длину и застелив уже упомянутым тюфяком, набитым мхом и сухими листьями. Под голову Пётр положил свернутую куртку, а вместо одеяла Шестерёнка дала ему какую-то шкуру. Шкура была старая, со свалявшимся мехом и очень неприятно пахла. Пётр лежал в тёмноте и слушал, как по углам весело пищат и громко топочут маленькими лапками осмелевшие мыши. Мыши были пьяны в стельку: улучив момент, Пётр сбросил предложенное ему Шестерёнкой драконье мясо под шезлонг, и голодные грызуны не преминули этим воспользоваться. Теперь они громко праздновали удачную находку, ненадолго умолкая только тогда, когда раздражённый шумом Кривошип грозно кричал на них и швырял в угол что-нибудь тяжёлое.

Наконец шум мало-помалу прекратился. В тишине Пётр услышал чей-то тоненький, заливистый храп, доносившийся, казалось, прямо из его постели. Он не сразу понял, что это храпит Свисток, а когда понял, очень удивился: он впервые видел, чтобы Свисток спал. Вслед за Свистком начала выводить носом рулады Шестерёнка, а вскоре к ней присоединился Кривошип. Маргарита тихо спала на верстаке. Даже мыши угомонились в своём углу. Пётр хотел в тишине спокойно обдумать полученные от Кривошипа сведения, но не заметил, как его сморил сон.

Его разбудил сиплый рёв, похожий на звук сработавшей автомобильной сигнализации. Рёв сменился прерывистым металлическим кряканьем, кряканье — улюлюканьем, а улюлюканье — диким нечеловеческим визгом, от которого Пётр окончательно проснулся. В темноте мерцал красноватый керосиновый фонарь, тускло освещавший убогую хижину, по стенам метались тени, звучали торопливые шаги. Что-то упало с металлическим дребезжанием, кто-то сопел и бранился сквозь зубы. Пётр тряхнул головой, пытаясь понять, где он находится и что происходит, остатки сна улетучились, и он увидел Шестерёнку, которая гонялась по всей хижине за Свистком, вопившим во всю свою медную глотку и производившим тот адский шум, который и разбудил Петра.

Намерения у Шестерёнки были самые серьёзные. Она суетливо бегала за юрким Свистком, сшибая по дороге мебель и норовя ударить его большой суковатой дубиной, которую сжимала обеими руками. Свисток уворачивался, не переставая вопить, крякать и улюлюкать, как безумный. Пётр сел на постели, и от этого чересчур резкого движения смётанный на живую нитку шезлонг рассыпался под ним. Пётр очутился на полу, гадая, что происходит и куда подевался Кривошип, но тут лысый коротышка прыгнул на него сзади и первым делом вцепился в тикавшие на запястье Петра часы.

Руки у него оказались неожиданно крепкие и ловкие. Ему сразу удалось расстегнуть металлический браслет часов; часы соскользнули с запястья, но Пётр успел сжать их в кулаке. Кривошип ухватился за браслет и принялся тянуть его и дёргать из стороны в сторону, свободной рукой пытаясь разжать крепко стиснутый кулак Петра. Он действовал молча, напористо и страшно, как пеленающий свою добычу паук, и Пётр по-настоящему испугался. Было во всей этой сцене, освещённой мигающим светом керосиновой лампы, что-то жуткое и нечеловеческое, как в ночном кошмаре или фильме ужасов.

— Отдай… Отдай… Отдай… — сквозь зубы процедил Кривошип, дёргая и крутя браслет. Его длинные грязные ногти царапали пальцы Петра, полуистлевшие лохмотья отвратительно воняли, на остроконечной лысине блестели крупные бисеринки пота. — Отдай, а то укушу!

Пётр вспомнил жёлтые, заострённые на концах зубы и чуть было не отдал часы, представив, как эти зубы впиваются в его руку. Но часы были, во-первых, подарком дяди, а во-вторых, Пётр нуждался в них сам. Поэтому он сжал правую руку в кулак и что было сил ударил Кривошипа по скользкой от пота голой макушке. Он здорово ушиб руку, но Кривошип только хихикнул.

— Давай-давай, — сказал он, — я не против. Ради такого дела можно и потерпеть, да и череп у меня крепкий. Отдай часы, глупый мальчишка! Тебе они всё равно не нужны, твоя песенка спета. Тебя закуют в кандалы и казнят в подвалах Стеклянного Дворца, никуда тебе от этого не деться. За тебя объявлена награда, так почему бы тебе не отблагодарить меня за гостеприимство, перестав сопротивляться? Получив сразу две награды — за тебя и за часы, я стану великим человеком, самым богатым и уважаемым из Яйцеголовых! А ты всё равно покойник, так к чему вся эта возня?

Вместо ответа Пётр ударил его по тонкой морщинистой шее.

— Ай! — взвизгнул Кривошип. — Это нечестно, мы так не договаривались! Шестерёнка! Оставь в покое эту зверушку, глупая женщина, и помоги мне!

Шестерёнка наконец заметила, что Пётр проснулся, и, прекратив погоню за Свистком, набросилась на него. Отшвырнув дубину, плешивая старуха обеими руками вцепилась в правую руку Петра, навалившись на неё всем телом и прижав к полу. Пётр попытался вырваться, но Яйцеголовые держали его крепко, и он понял, что вероломные карлики вот-вот добьются своего — отберут у него часы, а потом свяжут и передадут в руки морской гвардии. Он сопротивлялся изо всех сил, но их было двое и они были сильнее, потому что вели свой род от гномов, во все времена славившихся недюжинной физической силой.

Но тут подоспела подмога. Первым набежал Свисток и недолго думая юркнул под служившие Кривошипу одеждой лохмотья, где и принялся бегать, щекоча и покалывая коротышку своими медными лапками. Некоторое время Кривошип терпел эту‘пытку, извиваясь всем телом и хихикая, а потом выпустил руку Петра и принялся неистово колотить себя ладонями по животу, спине и бокам, пытаясь прихлопнуть надоедливую зверушку. На Шестерёнку спикировала чайка Маргарита. Вид у неё был взъерошенный и помятый; она так разъярилась, что заговорила на чистейшем русском языке — вернее, на языке Островов, который казался Петру русским.

— Ах ты старая карга! — хрипло вопила Маргарита, хлопая крыльями и метко клюя старуху в лысую макушку. — Ах ты глупая лысая кочерыжка! Я тебе покажу, как совать меня в мешок! Я тебе покажу комок перьев! Я тебе выклюю твои бесстыжие глаза!

Каждый её выкрик сопровождался ударом крепкого клюва. Долго выдерживать это было невозможно, и Шестерёнка, выпустив руку Петра, с дикими воплями бросилась вон из хижины, прикрывая руками исцарапанную макушку. Маргарита проводила её до дверей, а потом вернулась и, как кошка, вцепилась когтями в жабью физиономию Кривошипа. Тот замахал руками, пытаясь сбросить с себя пернатого противника. Воспользовавшись этим, Свисток выскользнул у него из-за пазухи и спрыгнул на пол.

Пётр уже успел застегнуть часы, набросить на плечи куртку и затянуть на талии ремень с кинжалом в ножнах. Он схватил с полки лампу, поднял с пола Свисток, крикнул Маргарите и выскочил за дверь. Чайка с шумом вылетела следом и уселась ему на плечо, всё ещё бормоча проклятия. Она больше не притворялась, что не умеет говорить по-человечески, и её словарный запас приводил Петра в лёгкое содрогание: он был почерпнут в основном из разговоров моряков и китобоев, всегда любивших крепкие словечки.

— Стойте! — кричал позади Кривошип. — Стойте, негодяи, чтоб вы заржавели! Верните мою лампу, проклятые воришки! Отдайте мои часы! Моя награда! О, я несчастный! Вернитесь! Чтоб у вас пробки перегорели!

Где-то в лесу трещала сучьями и завывала Шестерёнка. Пётр бежал вперёд, спотыкаясь и прикрывая рукой мерцающий огонёк керосиновой лампы, и вскоре вопли и завывания остались далеко позади. Над островом висела половинка луны, освещавшая путь гораздо лучше, чем тусклый огонёк, пугливо метавшийся за закопчённым, треснувшим стеклом. Пётр увидел справа от себя на склоне освещённую луной сторожевую вышку Кривошипа и далеко обошёл драконью тушу, ориентируясь по исходившему от неё зловонию. Сейчас он не понимал, как у него хватило отваги и глупости попробовать драконье мясо. Ведь в любой старинной легенде ясно сказано, что кровь дракона ядовита; с таким же успехом Пётр мог наглотаться мухоморов.

По дороге они не разговаривали. Даже неугомонный Свисток притих, заново переживая ночное приключение. Лишь Маргарита всё никак не могла успокоиться, время от времени принимаясь злобно бормотать: «В мешок! Меня! Старая коряга! Жабья морда! Я тебе покажу!..»

Петру не сразу удалось отыскать бетонный капонир на исчерченном глубокими тенями, заросшем деревьями склоне. Он бы наверняка прошёл мимо, но тут Маргарита, ненадолго прервав свой ругательный монолог, беспокойно шевельнулась у него на плече и негромко вскрикнула. Повернув голову, Пётр увидел смутно белевшие среди корявых стволов бетонные стены и чёрный прямоугольник двери. Переступая порог, он снова услышал где-то позади себя гневные вопли Кривошипа и понял, что Яйцеголовые от него не отстанут.

— Ну до чего же упорный старикашка, — недовольно пробормотал Свисток. — Он мне сразу не понравился. Как бы он не выкинул ещё какую-нибудь пакость!

— Например, не сообщил о нашем прибытии железноголовым, — согласилась Маргарита.

— Не сообщит, — пообещал Пётр и вошёл в капонир.

Освещая крутые ступени лампой, которая здесь пришлась как нельзя более кстати, он спустился до того места, где корни деревьев взломали каменные стены штольни. Здесь он остановился, вынул из ножен кинжал и принялся кромсать самый толстый корень. Корень ветвился, образуя сетку, которая хоть и прогнулась, но всё ещё сдерживала неимоверный груз каменных обломков. После четвёртого или пятого удара кинжалом корень громко треснул, глубоко надломился и угрожающе выгнулся. Каменные обломки зашевелились, шурша и постукивая друг о друга.

— Это здорово смахивает на попытку самоубийства, приятель, — заметил Свисток.

— Или на глупость, — заметила Маргарита.

Пётр не стал с ними спорить. Вместо этого он в последний раз полоснул кинжалом по корню и опрометью бросился вниз, перепрыгивая через три ступеньки. Позади с рассыпчатым грохотом рухнула стена, превратившись в беспорядочную груду щебня. Обернувшись, Пётр увидел настигающее его облако едкой пыли, в котором крутились и подскакивали каменные обломки. Он прибавил ходу; пыль настигла его, забивая ноздри и рот, мешая дышать; один камень ударил его по ноге, другой стукнул между лопаток, но на этом всё и закончилось: огромная масса щебёнки застряла в узкой штольне, как пробка в бутылочном горлышке, закупорив её раз и навсегда.

Миновав ещё два поворота коридора, они окончательно оторвались от тяжёлого пылевого облака, и вскоре впереди блеснуло отражение их лампы в спокойной воде подземного грота. Пётр с облегчением ступил на сырой песок, поднял лампу повыше и огляделся.

— Вот так номер, — сказал Свисток.

Пётр огляделся ещё раз, но от этого ничего не изменилось: шлюпки в гроте не было.

ГЛАВА 25

План Кривошипа. Опасный заплыв. Просыпайтесь, сони, ваш завтрак плывёт! Голые мамадзавы. Детёныш белого кита — гроза лягушек. Битва в протоке. Снова в открытом море.

Маргариты не было долго — почти целый час. Пётр провёл это время, откапывая занесённый песком железный плот. Он понимал, что это пустые хлопоты, но сидеть сложа руки было выше его сил. Издалека, со стороны фиорда, доносились отголоски издаваемых Кривошипом диких воплей. Гнусный карлик, вероломно заманивший их в ловушку, торжествовал победу.

— Попались, голубчики! — кричал он. — Теперь-то вам оттуда не выбраться! Я получу свою награду, уж будьте уверены! Ну что же вы? Наколдуйте себе лодку, вы, волшебники с Островов! Не можете? То-то же! Грош цена вашей магии!

Он кричал и вопил, издевательски хохотал и снова принимался выкрикивать насмешки и оскорбления. Пётр старался не вслушиваться в эти вопли. Ничего нового Кривошип ему сообщить не мог, всё было ясно без слов. Вероломный карлик задумал это предательство с самой первой минуты знакомства. Очевидно, весть о том, что Её Величество разыскивает мальчишку-чужеземца, каким-то образом дошла до острова Ссыльный, и, увидев Петра, Кривошип сразу сообразил, что это его единственный шанс вернуться на Материк, к привычной жизни. Улучив момент, он спустился в грот и куда-то увёл лодку. Если бы не жадность, толкнувшая его на отчаянную попытку завладеть часами, его план мог бы осуществиться: обнаружив исчезновение шлюпки, Пётр решил бы, что её унесло приливом. Наверное, он попытался бы построить плот, чтобы на нём добраться до Материка. На это ушли бы дни, а может, и недели. Тем временем Кривошип дождался бы прибытия патруля морской гвардии и подал железноголовым какой-нибудь сигнал. Впрочем, ночная драка мало что изменила: теперь Пётр был надёжно заперт в ловушке, которую сам же и захлопнул, завалив единственный ход на поверхность. Теперь Кривошип мог не торопиться и спокойно ждать гвардейцев, потому что бежать его пленникам было некуда.

Пётр ещё немного покопался в сыром песке и бросил это бесполезное занятие. Все четыре железные бочки, некогда державшие на плаву плот Кривошипа, проржавели насквозь. Изъеденное ржавчиной железо крошилось под пальцами, рассыпаясь в рыжую труху, и было ясно, то этот плот отплавал своё уже много десятилетий назад.

Потом вернулась Маргарита. Она выплыла из темноты, как маленький белый кораблик, и, переваливаясь, вышла на берег.

— Я нашла ёё, — сообщила она. — Коротышка спрятал шлюпку в соседней протоке. У него там что-то вроде причала. Надо торопиться, Пётр, пока этот чокнутый карлик не одумался и не увёл шлюпку в какое-нибудь другое место. Тебе придётся плыть. Ты к этому готов?

Пётр пожал плечами.

— Выбора нет, — сказал он. — Правда, плаваю я не очень хорошо, особенно в темноте…

— Снаружи светает, — сказала чайка. — Не бойся, я рядом.

Пётр промолчал. Маргарита была достаточно крупной птицей, чтобы в самом крайнем случае не дать ему утонуть, но лезть в тёмную, непрозрачную воду, где было полным-полно затонувших деревьев, водорослей, камней и бог знает какой ещё дряни, всё равно не хотелось. Кроме того, плыть нужно было довольно далеко и, насколько мог припомнить Пётр, по пути не было ни одного места, где он мог бы выбраться на берег и немного отдохнуть. Это была очень опасная прогулка, но оставаться в гроте он тоже не мог. Наверное, Маргарита могла бы долго кормить его сырой рыбой, спасая от голодной смерти, но ведь были ещё и морские гвардейцы! Да и Кривошип, пожалуй, рано или поздно нашёл бы способ подстрелить так насолившую ему чайку… И потом Петру вовсе не улыбалось провести в тёмном гроте остаток жизни!

— Полезай в карман и держись хорошенько, — сказал он Свистку и вошёл в спокойную тёмную воду.

Вода была тепловатая и казалась чёрной, как сырая нефть. Слабый огонёк оставшейся на берегу керосиновой лампы красноватыми бликами отражался в поднятых Петром мелких волнах. Волны с тихими шлепками ударялись о каменные стены грота, эхо множило и усиливало эти звуки. Под ногу Петру подвернулся скользкий камень. Пётр покачнулся, но удержал равновесие и продолжал идти, пока вода не поднялась до подбородка. Тогда он оттолкнулся от покрытого илом каменного дна и поплыл. Маргарита плыла впереди на расстоянии вытянутой руки и всё время оглядывалась, проверяя, всё ли в порядке.

Солёная вода держала хорошо, и Пётр плыл, не прилагая к этому особенных усилий. Вскоре впереди, в полукруглой каменной арке, блеснул сумеречный свет занимающегося утра, а через минуту Пётр выплыл в узкую протоку, по которой накануне попал на остров. Здесь плыть стало труднее, потому что руки и ноги пловца то и дело задевали стволы затопленных деревьев — скользкие, как спины громадных рыб, норовившие вцепиться в одежду кривыми пальцами корней и сучьев, ещё более отвратительные и страшные оттого, что их было невозможно разглядеть. С каждым таким прикосновением в груди у Петра что-то болезненно обрывалось. Его страх рос с каждой минутой, с каждым мгновением, и вскоре Пётр понял, что если не сумеет совладать с собой, то непременно запаникует и пойдёт ко дну.

— Нет здесь никаких чудищ, — громко сказал он и выплюнул попавшую в рот горько-солёную воду. — Это просто старые гнилые коряги, они не кусаются.

— Конечно, — сказала, обернувшись, Маргарита.

Её тон Петру не понравился — он показался ему слишком беспечным, наигранным, как будто чайка вовсе не была уверена в собственных словах, но не хотела раньше времени пугать своего и без того напуганного спутника.

Неожиданно позади раздался тяжёлый всплеск, от которого у Петра душа ушла в пятки. На голову посыпались брызги, поднявшаяся волна плеснула в затылок, и скрипучий голос Кривошипа гулко прокричал в узкую каменную щель протоки:

— Куда это вы собрались?! Вернись, глупый мальчишка! Ты утонешь вместе с моими часами! Немедленно поворачивай назад, или я за себя не отвечаю! Вернись сейчас же!!!

Эхо многократно повторило его крик. Ещё один камень, больше и тяжелее предыдущего, с шумом плюхнулся в воду чуть ли не перед носом у Маргариты. Чайка ответила на эту выходку возмущённым воплем.

— Ну и пропадай! — кричал сверху Кривошип, один за другим швыряя вниз камни. — Ни дна тебе ни покрышки! Чтоб ты заржавел, проклятый сопляк! Ты ещё не знаешь, какая ужасная смерть тебя ждёт! Эй, мамадзавы! Просыпайтесь, сони, ваш завтрак плывёт! Вкусный завтрак! Ха! Ха-ха-ха!!!

Камни сыпались сверху частым градом, как будто Кривошип годами собирал и складывал их на берегу протоки специально для такого случая. Фонтаны грязно-коричневых брызг взлетали со всех сторон, вода хлестала по лицу, заливала глаза. Пётр поплыл саженками, больше не обращая внимания на коряги, которые по-прежнему цеплялись за его одежду.

— Мамадзавы! — завывал наверху Кривошип. — Эй, мамадзавы, где вы, чтоб вам заржаветь!

«Какие ещё мамадзавы?» — подумал Пётр и вдруг увидел глаза.

Глаза смотрели на него сквозь завесу брызг. Они были большие, по кулаку, ярко-жёлтые, с горизонтальными щелями зрачков и сидели рядышком на макушке плоской, как перевёрнутая суповая миска, коричнево-зелёной головы с широким, до ушей, ртом. Этот рот достигал почти полуметра в ширину и был густо утыкан острыми треугольными зубами. Существо, пристально смотревшее на Петра из воды, сильно напоминало лягушку, если бы на свете водились лягушки размером с большую собаку. Очевидно, это и была одна из тех мамадзав, к которым взывал Кривошип. Судя по зубам, гигантская лягушка питалась отнюдь не комарами, и Пётр понял, что угрозы Кривошипа не были пустыми.

Град камней прекратился так же неожиданно, как начался, и Пётр увидел, что мамадзавы окружили его со всех сторон. Спереди, сзади, справа и слева — повсюду из воды торчали плоские головы и внимательные глаза, которые, не мигая, смотрели на Петра. Маргарита с испуганным воплем взлетела в воздух, спасаясь от зубастой пасти, которая едва не схватила её за лапу. Треугольные зубы сомкнулись со щелчком, как медвежий капкан; поймав воздух, разочарованная мамадзава нырнула, на миг выставив из воды покрытую костяными пластинками спину, и неторопливо всплыла в каком-нибудь полуметре от Петра.

Пётр остановился, слабо шевеля руками и ногами, чтобы оставаться на плаву. Жуткие хищники окружили его плотным кольцом, но почему-то медлили, не торопясь нападать.

— Ешьте его! Кусайте! Рвите на куски! — бесновался наверху Кривошип. — Оставьте от него рожки да ножки!

Пётр беспомощно озирался по сторонам. Выхода не было, и нечем было защититься от мерзких земноводных тварей, кроме короткого детского кинжальчика с украшенной драгоценными камнями рукояткой, больше похожего на красивую игрушку, чем на настоящее оружие. Впрочем, от такого количества хищников его не спасло бы никакое оружие, кроме разве что глубинной бомбы…

«Вот тебе и предначертание, — подумал Пётр, сдерживаясь из последних сил, чтобы не закричать от страха. — Неужели мне предначертано закончить свой путь в желудке у лягушки-переростка? Вот так предначертание! Думай хоть сто лет, всё равно не придумаешь ничего противнее…»

Одна из гигантских лягушек осторожно двинулась в его сторону, отталкиваясь от воды бледными лапами с кривыми острыми когтями. Пётр закричал на неё страшным голосом и взмахнул кинжалом. Мамадзава испуганно отпрянула, издав какой-то странный звук, похожий на бульканье горячего масла в сковороде.

— Ага! — закричал Пётр дрожащим от страха голосом. — Боитесь, жабы! А ну, брысь отсюда!

И он бросился вперёд, отчаянно колотя по воде руками и ногами, уверенный, что в него вот-вот вопьются сотни острых как бритвы зубов. Сердце билось у него в груди, как пойманная птица, глаза вытаращились от нестерпимого ужаса, но он плыл навстречу хищникам, решив дорого продать свою жизнь. Он понимал, что иного выхода нет: договориться с мамадзавами было нельзя, кричать и звать на помощь — бесполезно. И потом это ведь всё-таки были не крокодилы, а всего-навсего лягушки, пусть даже очень большие и зубастые. Ещё чего не хватало — лягушек бояться!

Как ни странно, мамадзавы поспешно расступились, давая ему дорогу, и тут же сомкнулись у него за спиной. Пётр плыл в сопровождении почётного эскорта зубастых лягушек, подковой окруживших его с трёх сторон. Время от времени то одна, то другая пыталась приблизиться, угрожающе щёлкая клыкастой пастью, но тут же испуганно шарахалась в сторону, стоило только Петру повернуться к ней лицом. Они булькали, скрежетали, шипели и квакали, но не нападали. Пётр чувствовал, что ещё немного, и он умрёт если не от лягушечьих зубов, то от нервного напряжения. Странное поведение мамадзав казалось ему необъяснимым и угрожающим. Они как будто гнали его куда-то, и Пётр не удивился бы, увидев, как посреди протоки прямо перед ним всплывает лягушка размером со взрослого бегемота. Но путь по-прежнему был свободен, и Пётр плыл изо всех сил, сопровождаемый сотнями жутких созданий, таращивших на него полные холодной трусливой ненависти глаза.

Он выплыл из протоки на широкую гладь фиорда, как будто выбрался из тёмного переулка на проспект. Мамадзавы последовали за ним, по-прежнему сохраняя дистанцию в полметра. Они тоже нервничали: производимые ими звуки сделались громче, и в гуще стаи то и дело вспыхивали и гасли короткие яростные стычки — раздражённые мамадзавы щёлкали челюстями, хватая друг друга за что попало, и тут же расплывались в разные стороны, сердито шипя и квакая.

Откуда-то сверху спикировала Маргарита и забила крыльями, пытаясь удержаться на одном месте.

— Всё в порядке! — прокричала она. — Они тебя боятся! На тебе акулья кожа, и они думают, что ты — детёныш белого кита! Плыви вперёд и ничего не бойся!

— Конечно, — отфыркиваясь, проворчал Пётр, — тебе хорошо советовать. А мне…

Он не успел договорить. Одна из мамадзав неожиданно разинула пасть и буквально выстрелила в Маргариту длинным липким языком, как это делают обыкновенные лягушки, охотясь на комаров. Клейкое серое щупальце обвилось вокруг лап чайки, и в следующее мгновение Маргарита уже была в воде. Она отчаянно била крыльями, пытаясь освободиться, но ничего не могла поделать: мамад-зава держала её крепко.

Не рассуждая, Пётр бросился вперёд и ударил лягушку кинжалом. Брызнула тёмная кровь, когтистая задняя лапа лягнула его в бок, едва не распоров прочную куртку, мамад-зава издала протяжный скрипучий вопль и выпустила добычу. Хлопая крыльями и поднимая тучи брызг, Маргарита неловко, боком оторвалась от воды, выровняла полёт и поднялась на недосягаемую высоту.

Вода вокруг Петра буквально вскипела, когда десятки мамадзав набросились на свою раненую товарку, мгновенно разодрав её в клочья. Пока они утоляли голод, вздымая розовые от крови брызги и оглашая фиорд своими скрипучими воплями, Пётр успел отплыть от них на приличное расстояние.

— Первая протока налево! — прокричала сверху Маргарита. — Это недалеко!

Несмотря на своё отчаянное положение, Пётр нашёл в себе силы усмехнуться: то, что было недалеко для парившей над фиордом чайки, для него могло оказаться попросту недостижимо. Когда твои глаза находятся на уровне воды, расстояния оцениваются совсем иначе, чем с палубы корабля или даже с борта шлюпки. Отяжелевший от воды костюм из акульей кожи стеснял движения, тянул на дно, но Петру даже не приходило в голову избавиться от одежды, которая служила ему защитой от глупых хищников. Бросать кинжал тоже было нельзя, и он продолжал плыть, выбиваясь из сил и время от времени пугая ножом самых отчаянных мамадзав, пытавшихся подобраться к нему поближе.

Этот заплыв показался ему бесконечным. Особенно тяжёлым оказался последний отрезок пути, пролегавший по протоке, ещё более узкой и мрачной, чем та, что вела к гроту. Мамадзав становилось всё больше с каждой минутой, они смелели на глазах, подплывая к Петру всё ближе и ближе. Наконец он ухватился обеими руками за планшир шлюпки и с огромным облегчением перевалился через борт, напоследок услышав, как щёлкнули позади челюсти самой отчаянной или просто самой голодной лягушки.

С минуту он лежал на дне лодки, отдыхая после своего отчаянного заплыва и всё ещё не веря, что уцелел. Коричневатая, настоянная на древесной коре вода стекала с его волос и одежды, собираясь в лужицу на дне лодки. Шлюпка тихонько вздрагивала и покачивалась, мамадзавы скребли когтистыми лапами борта, и Пётр подумал, что отдыхать ему некогда.

— Стой! — донёсся откуда-то сверху скрипучий голос Кривошипа. — Стой, чтоб ты заржавел! Вылезай оттуда, это моя лодка!

Пётр поднял глаза и увидел шаткую, связанную из жердей лестницу, лепившуюся к отвесной стене фиорда. Должно быть, Кривошип потратил массу времени и труда, сооружая ее; казалось, неимоверно сложная конструкция только чудом до сих пор не рассыпалась. Бело-голубая шлюпка с «Каракатицы» была привязана коротким фалом к нижней площадке лестницы, по которой, размахивая руками и вопя во всё горло, торопливо спускался Кривошип. В правой руке он сжимал какую-то ржавую железку, подозрительно похожую на арбалет, которой отмахивался от атаковавшей его со всех сторон Маргариты.

— Пошла прочь, глупая курица! — скрежетал коротышка. — Прочь, чтоб тебя заклинило! Погоди, я с тобой ещё разберусь!

Маргарита не оставалась в долгу, осыпая его отборной руганью вперемежку с ударами крепкого клюва. Пётр понял, что настало самое время покинуть этот гостеприимный остров, встал и одним ударом остро отточенного кинжала перерубил фал.

Шлюпка начала медленно отплывать от причала. В это время одна из мамадзав, вскарабкавшись по скользким камням на нижнюю площадку лестницы, одним точным прыжком перемахнула в шлюпку. От неожиданности Пётр растерялся и не придумал ничего лучшего, как метнуть в гигантскую лягушку кинжал. Стальное лезвие со скрежетом скользнуло по костяному панцирю на спине мамадзавы, кинжал отскочил и, булькнув, упал в воду. Мамадзава подобралась для очередного прыжка; Пётр вырвал из уключины тяжёлое весло, размахнулся изо всех сил и встретил хищную тварь в воздухе. Весло вырвалось из его рук от страшного удара. Пётр упал и услышал за бортом тяжёлый всплеск. Его окатило брызгами; ещё одна мамадзава попыталась вскочить в шлюпку, но та отошла уже слишком далеко от причала, и зверюга не допрыгнула. Пётр налёг на весла и повёл шлюпку прочь из протоки по кишевшей выпученными глазами и зубастыми пастями воде. Маргарита, оставив в покое Кривошипа, спикировала в шлюпку и сразу же забилась под банку, где её не могли достать длинные языки ма-мадзав.

— Стойте! — вопил Яйцеголовый, торопливо перебирая короткими кривыми ногами. — Стой, мальчишка, или ты пожалеешь о том, что судьба занесла тебя в эти края!

— Я уже об этом жалею, — гребя изо всех сил, пробормотал Пётр.

Кривошип добежал до нижней площадки лестницы и поднял арбалет. До него было десять, от силы пятнадцать метров, и Пётр понял, что Яйцеголовый не промахнётся. Но тут на шаткий дощатый настил прямо перед Кривошипом запрыгнули сразу две мамадзавы, очень довольные тем, что вместо ускользнувшей добычи к ним на завтрак пожаловала другая. Карлик страшно завизжал, опустил арбалет и выстрелил. Одна из мамадзав шлёпнулась в воду, насквозь пробитая короткой стальной стрелой. Вода забурлила, вспенилась и порозовела, когда голодная стая в мгновение ока растерзала убитую лягушку.

Вторая мамадзава прыгнула на Кривошипа, но коротышка не растерялся: стукнув прожорливую тварь по голове разряженным арбалетом, он птичкой взлетел по лестнице, остановившись только на следующей площадке.

Мамадзавы, теснясь, толкаясь и поминутно срываясь в воду, полезли следом. Лестница скрипела и раскачивалась под их весом. Дико вереща, Кривошип выхватил из-за пояса ржавый топор и принялся рубить верёвки, скреплявшие шаткое сооружение. Вот лопнула одна, за ней вторая и, наконец, весь нижний пролёт лестницы, разваливаясь в падении на куски, с шумом рухнул в воду вместе с мамадзавами. Кривошип торжествующе расхохотался и принялся заряжать арбалет, но хохот быстро сменился испуганным воплем: лестница, из-под которой выбили опору, начала оседать с отвратительным протяжным скрипом.

Карлик бросил арбалет и, не переставая испуганно вопить, бросился наверх. Ступеньки обрывались и падали в воду у него за спиной; лестница рушилась на глазах, чёрная вода протоки кипела под градом деревянных обломков, но карлик успел добраться до верхнего края обрыва прежде, чем всё сооружение рухнуло с протяжным тошнотворным треском.

— Моя лестница! — донёсся сверху отчаянный вопль. — Моя лодка! Мои часы! Моя награда! Моя лампа! Будьте вы прокляты, гнусные воришки! Да пожрёт вас ржавчина! О, мой арбалет! Чтоб вы сгорели! Радуйтесь, радуйтесь! Меня вы обманули, но от Королевы вам не уйти! Вы покойники! Покойники, ясно?!

Пётр не отвечал. Он молча, ожесточённо грёб и бросил вёсла только после того, как лодка преодолела полосу прибоя и вышла в открытое море. Пётр установил мачту, поднял парус и в полном изнеможении опустился на банку. За кормой, медленно удаляясь, маячили подёрнутые синей туманной дымкой лесистые горбы острова Ссыльный.

— Что за шум? — осведомился Свисток, выползая из кармана Петровых штанов и демонстративно выплёвывая струйку коричневатой воды, которой он наглотался в протоке.

Вид у него был заспанный и недовольный. Медный трусишка никогда не спал, потому что не нуждался в отдыхе, но любил иногда сделать вид, что спит или только что проснулся, чтобы избежать упрёков в трусости и бездействии. Так было и на этот раз. Пётр ничего не ответил, у него просто не осталось сил на споры и объяснения, а Маргарита сказала:

— Нам здорово повезло. Голые мамадза-вы — хищники подлые и очень опасные. На Островах их почти не осталось. Я думала, они давно вымерли, а они, оказывается, просто нашли укромный уголок, где их никто не беспокоит. Бр-р-р, до чего мерзкие твари! Если бы не твой костюм, Пётр, мы бы ни за что оттуда не выбрались.

Неожиданно Пётр начал хохотать. Он схватился за живот и сполз с банки на дно шлюпки, изнемогая от неудержимого смеха.

— Ой, не могу! — стонал он, катаясь по дну шлюпки. — Ой, спасите, умираю!

— Что это с ним? — встревоженно спросил Свисток. Маргарита в ответ лишь пожала плечами. — Эй, приятель, что случилось? Ты, часом, не сошёл с ума?

— Не… со-шёл, — с трудом выдавил Пётр, продолжая смеяться. — Но скоро… сойду. Вода… Мы хотели набрать воды! Ой, не могу! Знаете, ребята, — резко оборвав смех, сказал он задумчивым тоном, — а ведь мне уже хочется пить.

Все трое оглянулись на удаляющийся остров, где, помимо всего прочего, остался дубовый бочонок, в который они так и не успели набрать пресной воды.

ГЛАВА 26

Туман и волны. Кораблекрушение. На берегу. Стальной монстр. Королеве подбивают глаз. Жалко, что мы не на Байкале. Долгие проводы — лишние слёзы. Воздушный бой. На далёком Севере бродит рыба-кит…

Солнце уже коснулось нижним краем горизонта, когда чайка Маргарита вернулась из разведки. Она сообщила, что впереди, прямо по курсу шлюпки, расстилается полоса густого тумана.

— Я не знаю, насколько она широка, — тяжело дыша, сказала Маргарита. — Туман стоит стеной до самого неба. Ни справа, ни слева конца ему не видно. Я попыталась пролететь его насквозь, но почти сразу заблудилась в этом молоке и едва-едва нашла обратную дорогу. Ненавижу туман!

Пётр с трудом разлепил запёкшиеся от жажды губы и хрипло сказал:

— Это хорошо. Значит, Мёртвый Материк прямо перед нами.

Он развернул карту. Красный крестик всё глубже забирался в глубь белого пятна, оставив позади крошечный чёрный кружок со сделанной от руки подписью «о. Ссыльный». Пётр подумал, на скольких ещё картах теперь красуется этот кружок, но тут же спохватился: магия в здешних краях не действовала, а значит, и карта потеряла свои волшебные свойства. Властимир Могучий не мог наблюдать за Петром в свой магический кристалл, и Свисток больше не мог пересвистываться с Дудкой Трёпа через весь океан, как он украдкой делал это в начале их путешествия. Теперь плавание близилось к концу, и Пётр впервые по-настоящему задумался о том, что ждёт его впереди, на твёрдой земле Мёртвого Материка. Какие опасности подстерегают его там, какие открытия? Ведь материк — это не остров, который за день можно пройти пешком из конца в конец. Это горы, леса, реки и пустыни, населённые кровожадными хищниками и полудикими племенами Яйцеголовых, состоящими на службе у Королевы-Невидимки. Быть может, пройдут годы, прежде чем Петру удастся отыскать путь к её дворцу, а за столь долгий срок с ним может произойти что угодно, любая неприятность. Он будет там совсем один, ведь Маргарита — просто птица, а Свисток потерял свою волшебную силу, и толку от него теперь не больше, чем от радиоприёмника — одна только болтовня да советы, по большей части никому не нужные…

В сумерках они достигли полосы тумана, о котором предупреждала Маргарита. Море было неспокойно, шлюпка то взлетала высоко в небо на гребне волны, то проваливалась в сине-зелёную пропасть, но туман впереди стоял ровной, будто под линейку проведённой, непроницаемой стеной. Сразу чувствовалось, что это не простой туман: точно такое же густое молоко окружало корабли морской гвардии, когда те рыскали между Островами в поисках лёгкой добычи. В этом тумане могли таиться неисчислимые опасности; Пётр подумал, не спустить ли ему парус, но отказался от этой мысли: сил на то, чтобы работать тяжёлыми шлюпочными вёслами, у него уже не осталось.

Шлюпка в очередной раз взлетела на гребень волны и, скатившись с него, оказалась в тумане. Шум волн сразу сделался приглушённым, хотя утлое судёнышко продолжало размеренно подниматься и опускаться, как на гигантских качелях. Серые пряди тумана обвивались вокруг мачты, холодили лицо, ползли вдоль планшира и путались в шкотах, как клочья намокшей ваты. Это продолжалось долго — час или два, а может быть, и больше. Пётр не следил за временем. Туман словно высосал из него остатки сил, ему стало безразлично, куда и зачем они плывут и будет ли конец у этого путешествия.

Развязка наступила внезапно. Уже в течение некоторого времени Пётр слышал доносившийся откуда-то спереди глухой шум, но он настолько обессилел, что даже не заинтересовался этим странным явлением. Между тем шум постепенно нарастал, становясь громче, плотнее, и вдруг скачком достиг наивысшего предела, как будто кто-то резко увеличил громкость работающего телевизора. Всё вокруг потонуло в грохоте, рёве и плеске; Пётр понял, что слышит грозный голос прибоя, а в следующее мгновение прямо перед носом шлюпки из тумана вынырнули острые клыки камней в кружеве белой пены. Прибой швырнул хрупкое судёнышко на рифы, раздался ужасный треск, и Пётр очутился в воде.

Волна подхватила его и с размаху швырнула на камни. Пётр успел повернуться вперёд ногами, но удар всё равно был так силен, что едва не вышиб из него дух. Захлебываясь солёной водой, ничего не видя перед собой, Пётр боролся с течением, которое норовило утащить его на утыканное острыми скалами дно, размозжить о камни и унести обратно в открытое море. Волны били и колотили его, норовя переломать кости, захлестнуть с головой и не дать вынырнуть за спасительным глотком воздуха, горло горело от солёной воды. Пётр не знал, где Маргарита, цел ли Свисток и что стало со шлюпкой. Потом под руку ему попала расщеплённая вдоль доска. Доска была выкрашена в небесно-голубой цвет; Пётр понял, что со шлюпкой покончено, и вцепился в обломок обеими руками, чтобы не утонуть.

Волны долго забавлялись с ним, швыряя из стороны в сторону, как набитый тряпками мяч. В конце концов им наскучила эта жестокая игра; очередная волна мягко подхватила Петра, стремительно пронесла по узкому проходу между рифов и откатилась, оставив его, избитого и задыхающегося, на мокром прибрежном песке. Кашляя и отплёвываясь, Пётр с трудом поднялся на четвереньки. Очередная волна ударила его в спину, пытаясь повалить, но он вцепился обеими руками в мелкий, утекающий между пальцами вместе с водой песок, зарылся в него носками сапог, и волна разочарованно схлынула. Пётр тяжело поднялся, шатаясь, отбежал подальше от линии прибоя и упал на тёплую землю, щетинившуюся пучками жёсткой, выгоревшей на солнце травы. Вокруг стояла непроглядная темень, но тумана больше не было, и, перевернувшись на спину, Пётр увидел над собой незнакомые созвездия — крупные и мохнатые, как осенние астры, звёзды Островов. Тёплый ночной воздух пах сухими травами, сосновой хвоей и морской солью. Пётр немного полежал на спине, вдыхая этот восхитительный запах суши, а потом поднялся и побрёл вперёд: начинался прилив, и ему хотелось уйти как можно дальше от воды.

Увязая в мелком песке, он поднялся по какому-то невидимому в темноте склону. Запах хвои усилился. Пётр услышал шум ветра в кронах и стрекотание каких-то ночных насекомых, нащупал вытянутой рукой шершавый сосновый ствол и сел, устало привалившись к нему спиной.

Его разбудил солнечный луч, пробившийся сквозь крону старой разлапистой сосны и окрасивший тьму под сомкнутыми веками в алый цвет. Пётр открыл глаза, щурясь от яркого света, и осмотрелся.

Он лежал под старой корявой сосной, которую десятилетиями гнули и ломали штормы. Прямо перед ним был пологий песчаный склон, поросший редкими пучками жёсткой травы, спускавшийся к утыканному острыми рифами морю. Волны бились в берег, на воде плавало рваное грязно-белое кружево пены, вал мёртвых коричневых водорослей отмечал верхнюю точку прилива. Волны играли голубыми щепками, и Пётр понял, что эти щепки — всё, что осталось от его шлюпки. Он сидел на гребне невысокой, схваченной корнями десятка сосен песчаной дюны и смотрел на море. В сотне метров от берега по-прежнему стояла плотная, неподвижная стена густого тумана, такая ровная, словно туман обрезали огромным ножом. Этот туман ставил Петра в тупик: он просто не мог иметь естественное происхождение, а магия вблизи Материка теряла силу, превращаясь в пустой звук, в надувательство, каким считал её ссыльный Яйцеголовый по имени Кривошип.

Не вставая, Пётр похлопал себя по карманам. Свистка в карманах не оказалось. Не было его и поблизости. Маргариты тоже нигде не было видно, хотя Пётр и сомневался в том, что чайка могла утонуть. Тем не менее ему стало ужасно одиноко и тоскливо. С тяжёлым вздохом Пётр поднялся на ноги, обернулся и бросил первый взгляд в глубь Мёртвого Материка.

То, что он увидел, заставило его упасть на четвереньки, а потом и вовсе лечь на живот и отползти под прикрытие соснового ствола, как будто он был солдатом, угодившим под обстрел. Сердце у Петра бешено колотилось, едва не выскакивая из груди, щёки онемели, а по рукам и груди волнами пробегали мурашки.

Берег, на который его выбросил ночной шторм, не был побережьем Мёртвого Материка. Это был крошечный, не более полукилометра в длину и сотни метров в ширину, окружённый острыми рифами островок — просто песчаная дюна посреди залива, утыканная старыми скрюченными соснами и заваленная вдоль берега сухим серебристо-серым плавником. За островком расстилалась широкая спокойная бухта, на берегу которой Пётр разглядел какие-то строения — серые, местами грязно-белые, с рядами чёрных окон. Кое-где в оконных проёмах блестело, отражая солнечный свет, пыльное стекло. Город имел нежилой, заброшенный вид, хотя подробностей Пётр не мог различить — слишком велико было расстояние.

Но в данный момент Петра интересовал не город.

Посреди бухты стоял, повернувшись к открытому морю широкой кормой, гигантский корабль, по сравнению с которым даже знаменитый «Титаник» выглядел бы просто индейской пирогой. Это было настоящее чудо кораблестроения — вернее, не чудо, а чудище, ржавый железный монстр, размерами намного превосходивший остров, на котором притаился Пётр. Единственная мачта этой плавучей громадины вонзалась в синее небо ржавым штыком, а на её верхушке тяжело колыхалось, ослепительно сверкая на солнце, огромное золотое полотнище. Ни души не было на широких палубах и наклонных железных трапах; окружая гигантский лайнер неплотным кольцом, на волнах качалось не менее двух десятков катеров морской гвардии, похожих рядом со стальным чудовищем на высыпанную в море горсть подсолнечной шелухи. А в небе над бухтой кружили, купаясь в ярком солнечном свете, похожие на странных птиц драконы-охотники.

Но не катера и даже не драконы заставили Петра ползать на животе и прятаться за деревом. В каком-нибудь десятке метров от него, на свободном от деревьев пятачке, возвышался ржавый стальной шест, а на верхушке шеста красовался до отвращения знакомый предмет — круглый мешок из морщинистой коричневой кожи, внутри которого помещалось Всевидящее Око Королевы. В данный момент Око было обращено в сторону бухты, и Пётр облился холодным потом, представив, что было бы, повернись эта штука к нему.

Пётр встал, укрываясь за деревом, и ещё раз огляделся по сторонам. Он увидел, что северная оконечность островка почти соприкасается с длинным, далеко выдающимся в море лесистым мысом. Между островом и мысом был пролив — не слишком узкий, но всё же вполне преодолимый. Издалека мыс выглядел необитаемым, и Пётр решил, что высадится на землю Мёртвого Материка именно там. Но об этом не могло быть и речи, пока за островом наблюдало Всевидящее Око. Проклятая штуковина торчала на самом гребне дюны и могла просматривать остров во всех направлениях. Даже если бы Пётр спустился обратно к линии прибоя и стал передвигаться ползком, Око всё равно заметило бы его, и через десять минут здесь было бы полно железноголовых с их катерами и пружинными ружьями.

Неожиданно для себя Пётр разозлился. В честь какого праздника он должен ползать на животе, прячась от какого-то дурацкого искусственного глаза?! Его ладони сами собой зарылись в песок, но не нащупали ничего, кроме нескольких колючих сосновых шишек да горсти сухих прошлогодних иголок. Тогда он снова лёг на живот и, пятясь задом, следя за тем, чтобы между ним и Всевидящим Оком всё время оставался ствол сосны, сполз к самой воде.

Здесь ему удалось набрать пригоршню камней. Камни были как раз такие, какие требовались — увесистые, округлые, хорошо ложившиеся в ладонь. Набив ими карманы, Пётр, пригибаясь и по-прежнему прячась за сосной, вернулся на гребень дюны. Прислонившись плечом к шершавому стволу, он набрал в левую руку столько камней, сколько мог удержать, взял один камень в правую и осторожно выглянул из-за дерева.

Всевидящее Око уже насмотрелось на бухту и начало не спеша, со скрипом поворачиваться в сторону моря. Пётр хорошенько прицелился и один за другим быстро и очень сильно метнул четыре камня подряд прямо в вытаращенный глаз Королевы. Зазвенело разбитое стекло, брызнули осколки, что-то затрещало, щёлкнуло, из пустой глазницы брызнули голубые искры, повалил ленивый дымок. Пётр нисколько не удивился, увидев в чёрной дыре разбитого глаза слепо таращившуюся на него видеокамеру с расколотым объективом.

— Мальчик, прекрати швыряться камнями! — раздался откуда-то сверху грозный бас. — Что это за хулиганство?!

Пётр резко обернулся на голос и замахнулся камнем.

— Сдаюсь, сдаюсь! — завопил с верхушки дерева Свисток. — Не стреляйте, я всё скажу!

Он съехал по стволу, скребя по шершавой коре острыми медными лапками, затормозил перед носом у Петра и, дурачась, поднял кверху все лапки, которые мог поднять, не рискуя свалиться.

— Тьфу ты, — сказал Пётр и, разжав пальцы, уронил камень себе под ноги. — Нашёл время шутить!

— А по-моему, самое время, — возразил Свисток. — Мы счастливо избежали утону-тия… или утопления? В общем, мы выплыли из бушующих волн, остались живы, нашли логово Королевы-Невидимки и даже подбили ей глаз. Чем не повод для веселья? К тому же другого времени для шуток у нас может и не быть. С тех самых пор, как мы попали в здешние края, мы только и делаем, что ищем приключения на свою голову. Клянусь всеми медными рудниками мира, если мы не сложим здесь свои головы, жить нам вечно!

— Где Маргарита? — спросил Пётр, оставив без внимания этот поток красноречия.

— Полетела искать приключения, — проворчал Свисток. — И, судя по всему, она их найдёт. Видишь тех птичек — там, высоко? Знаешь, кто это?

— Знаю, — сказал Пётр. — Пойдём, надо перебираться на берег.

— А может, подождём до темноты? — спросил осторожный Свисток.

— Я не пил уже больше суток, — сказал Пётр. — К вечеру я стану вообще ни на что не годен. И потом Всевидящее Око разбито. Откуда ты знаешь, что сюда через полчаса не явится ремонтная бригада? Думаешь, они встретят нас цветами?

— Вопрос решён, — быстро сказал Свисток и живо перепрыгнул с дерева на воротник Петровой куртки.

Пётр спустился чуть ниже по склону, чтобы не маячить на гребне дюны, и зашагал к северной оконечности острова.

— Интересно, как ты собираешься действовать дальше? — разглагольствовал Свисток, удобно расположившись у него на плече. — Поднимешь дикие племена на борьбу с колонизаторами? Проберёшься в казарму морских гвардейцев и обольёшь их водой? Чтоб вы все заржавели! — выкрикнул он скрипучим голосом Кривошипа и хихикнул. — Учти, в здешних краях я тебе не помощник. Пока ты спал, я попробовал свистнуть для тебя немного воды и пищи, но у меня ничего не вышло. Не понимаю, — раздражённо добавил он, — зачем Королеве понадобился личный волшебник, если волшебство здесь не действует?

— Кассиус Кранк — чёрный маг, — ответил Пётр. — Чёрные заклинания работают совсем не так, как Белые. Возможно, даже здесь он имеет силу. Очень может быть, что волшебство не действует на Материке именно потому, что Кранк наложил на здешние земли какое-то древнее заклятие.

— Древнее проклятие, — проворчал Свисток. — Пожалуй, ты прав. Что-то такое тут есть, я чувствую. У меня от этого заклятия вся шкура чешется. А может, это блохи? Подцепил от Маргариты… Недаром говорят: с кем поведёшься, от того и наберёшься!

Несмотря на серьёзность своего положения, Пётр фыркнул.

— Ты это ей скажи, — посоветовал он. — Увидишь, какой получится скандал! И потом, где ты видел настолько сумасшедшую блоху, чтобы она по доброй воле начала питаться медью?

— Острова, — ожесточённо почёсываясь, проворчал Свисток. — Ты сам говорил, что здесь нет ничего невозможного!

— Здесь тебе не Острова, — напомнил Пётр. — Это Мёртвый Материк.

— По мне, так он даже чересчур живой, — буркнул Свисток. — Драконы, гвардейцы, Яйцеголовые… Ах, как хорошо, как спокойно было в школе! Подумаешь, парочка привидений да охочий до варенья паучишка… Благодать! А жалко всё-таки, что мы не на Байкале!

— Жалко, — согласился Пётр и замолчал, экономя силы.

Они добрались до северной оконечности острова как раз вовремя, чтобы встретиться с вернувшейся из разведки Маргаритой. Чайка приблизилась к острову вплавь — очевидно, подняться в воздух она не рискнула из-за драконов, по-прежнему круживших над бухтой на своих широких кожистых крыльях. Время от времени один из них камнем падал вниз, поднимая фонтаны брызг, и снова взмывал в поднебесье, унося в когтях тяжело трепыхающуюся рыбину.

— Ну и местечко! — недовольно заявила Маргарита, усаживаясь на камень рядом с Петром. — Теперь я понимаю, почему по дороге нам не встретилось ни одной чайки! Здесь даже вороны не живут, кругом одни ящерицы с крыльями! Словом, мыс не охраняется. Примерно в километре от его оконечности я разглядела какую-то деревушку, а дальше… — она пожала плечами, — дальше я не полетела.

— А почему? — заинтересовался Свисток.

— Потому, что я молода и хочу ещё немного пожить! — отрезала чайка.

— Молода? — невинно тараща круглые бусинки глаз, переспросил Свисток. — А мне как-то довелось услышать, что тебе уже целых триста лет!

Высказавшись, он поспешно юркнул Петру за воротник, спасаясь от праведного гнева Маргариты. Чайка зашипела, как рассерженная кошка, распушила перья и сердито забила широкими, как у орла, крыльями.

— Ну, дайте мне только вернуться! — гневно щёлкая острым как бритва клювом, процедила она. — Дайте мне только добраться до этого старого бездельника, до этого пьяницы, сплетника, сквернослова! Я выклюю его болтливый язык! Что он себе позволяет?! Триста лет! Триста лет!!! Откуда он это взял?! Двести девяносто шесть лет, три месяца и четыре дня — вот мой настоящий возраст!

— Ну, не так уж много он прибавил, — осторожно заметил из-за пазухи у Петра неугомонный Свисток.

— Но ведь прибавил, а не отнял! — сердито воскликнула Маргарита. — Нет, это ему даром не пройдёт! Моё терпение лопнуло. В ближайшие сто лет он будет управлять своей дырявой посудиной, не выходя из каюты, если не захочет лишиться языка. Я ему покажу триста лет! Старый болтливый моллюск!

— Маргарита, — сказал Пётр, дождавшись паузы, — я думаю, тебе действительно будет лучше вернуться.

— С удовольствием! — всё ещё клокоча от ярости, заявила чайка. — С огромной радостью! Я ему покажу… Что?! — спохватилась она. — Как ты сказал — вернуться?!

— Да, — ответил Пётр, — вернуться. Благодаря тебе мы дошли до цели. Я никогда не забуду того, что ты для нас сделала. Как ты носила мне рыбу, когда я был голоден, и предупреждала об опасности, и сражалась с Яйцеголовыми, и нашла меня на Острове Скелета… Я тебя никогда не забуду, Маргарита. Но здесь ты даже не можешь подняться в воздух без риска быть съеденной…

— Иными словами, здесь я буду тебе обузой, — с плохо скрытой обидой уточнила чайка.

— Яс радостью буду носить тебя на руках так долго, как это понадобится, — возразил Пётр, — и почту это за великую честь. Но ты принесёшь гораздо больше пользы, если вернёшься к нашим друзьям и расскажешь о том, что мы видели. Ты расскажешь им, что материк вовсе не мёртвый и что железноголовые — просто большие заводные куклы. Ты расскажешь, что Королева прячется именно здесь, и укажешь кораблям путь к этой гавани. И если я не справлюсь со своей работой, друзья доделают её за меня — капитан Раймонд, и Трёп, и Властимир Могучий, и морские пиявки, и Китобои, и Вольные Мореходы…

— Понятно, — задумчиво протянула Маргарита. — Что ж, — бодро добавила она после непродолжительной паузы, — наверное, ты прав. Долго прощаться не будем, я этого не люблю. Удачи вам, мальчики. Береги себя, Ларин Пётр. Береги себя, свистулька!

С этими словами она взмахнула крыльями, сорвалась с камня и стрелой полетела над самой водой, направляясь прямиком на стену густого тумана, слабо шевелившуюся б полутора сотнях метров от того места, где они сидели. Пётр ошарашенно смотрел ей вслед. Он знал, что поступил правильно, отослав Маргариту, но не ожидал, что она так быстро согласится. Чайка словно только того и ждала — вон как полетела, будто ею из катапульты выстрелили…

Неожиданно Маргариту накрыла тень, и Пётр вскрикнул, увидев, как с чистого неба на чайку стремительно пикирует дракон-охотник. Его изумрудные глаза неотрывно следили за беззащитной жертвой, кривые когти растопырились, готовясь схватить неосторожную птицу, а зубастая крокодилья пасть оскалилась в кровожадной ухмылке. Судьба Маргариты, казалось, была решена. Но в самый последний момент чайка неожиданно резко вильнула в сторону, заложив головокружительный вираж. Она летела над самой водой, и у дракона не осталось времени на то, чтобы повторить её манёвр. Огромная крылатая рептилия с разгона врезалась в воду, взметнув целую тучу брызг, и забилась там, не в силах снова подняться в небо. Кожистые крылья беспомощно хлопали по воде, раздвоенный хвост и длинная гибкая шея взлетали и падали в вихрях брызг и пены, но тщетно: дракон тонул, и ничто не могло его спасти.

Тем временем Маргарита благополучно пересекла открытое пространство и бесшумно канула в туман. Оттуда долетел её прощальный крик, и Свисток очень похоже крикнул в ответ.

— Улетела, — снова садясь на камень, с которого только что вскочил, сказал Пётр. — Тебе не показалось, что она на меня обиделась?

— Обиделась? — Свисток фыркнул. — Ну нет! Просто старая гордячка не хотела, чтобы ты видел, как она плачет. Верно говорят: долгие проводы — лишние слёзы!

Дракон всё ещё плескался в воде, слабея на глазах. Наконец силы оставили его, на поверхности в последний раз мелькнул кончик кожистого крыла, и через минуту ничто не напоминало о недавнем происшествии.

— Плачет? — изумлённо переспросил Пётр. — Маргарита плакала? Но почему?

— Одно из двух, — авторитетно заявил Свисток. — Либо она была уверена, что видит нас в последний раз, либо она просто старая сентиментальная курица, которая плачет по любому поводу. Лично мне гораздо больше нравится думать, что она — старая сентиментальная курица.

— Ну ещё бы! — сказал Пётр. — Мысль о том, что нам здесь крышка, меня тоже не радует.

— Не дрейфь, приятель! — бодро воскликнул Свисток. — Яс тобой, и я не дам тебя в обиду. Мы спасём этот бестолковый мир, и я ещё произнесу речь на торжественной церемонии открытия памятника Великому и Могучему Волшебному Свистку! То есть мне, если ты не понял, о ком идёт речь.

Пётр с сомнением покосился на него, как всегда не в силах понять, говорит Свисток серьёзно или просто дурачится. Но медный клоун уже увлечённо дудел какой-то бравый марш, маршируя на месте в такт музыке. Пётр покачал головой, встал с нагретого камня, медленно вошёл в спокойную воду и поплыл к видневшемуся в отдалении мысу. Свисток сидел у него на макушке, держась за волосы, как за вожжи, и во всё горло распевал песенку, которую, бывало, любил напевать дядя Илларион:

На далёком Севере

Бродит рыба-кит,

А за ней на сейнере

Ходят рыбаки.

Нет кита, нет кита,

Нет кита, не видно.

Вот беда, вот беда,

Ну до чего ж обидно!

Полчаса спустя, основательно вымотавшись, Пётр нащупал ногой дно, встал и побрёл, разгребая прозрачную воду, к пологому каменистому берегу Мёртвого Материка.

ГЛАВА 27

Решение Великой Проблемы. Конкурс на звание лучшего топильщика. Самый смешной будильник. В авоське. Прав тот, кто сильнее. Свирепые пираты-невидимки, или Отчего белеют белые киты. Ио-хо-хо, и бутылка брома. Надо было соглашаться поработать за часы!

Они поднялись по заваленному огромными угловатыми камнями склону, пересекли старое бетонное шоссе, покрытие которого растрескалось и вспучилось, взломанное корнями деревьев, и углубились в сухой сосновый бор. Солнце стояло уже довольно высоко, горячий воздух пах сосновой смолой и хвоей, под ногами лежал скользкий ковёр сухих иголок. Было жарко, во рту у Петра совсем пересохло, и он едва сдержал радостный вопль, услышав откуда-то слева тихое журчание воды. Это был родник, прозрачный и чистый, дававший начало тоненькому ручейку, который весело струился по камням, сбегая к недалёкому морю. Пётр лёг на живот и пил до тех пор, пока у него не заломило лоб от ледяного холода, а в животе не начало булькать, как в наполненном бурдюке.

Утолив жажду, он почувствовал себя намного лучше и пошёл дальше, негромко переговариваясь со Свистком. Они вспоминали оставшихся на острове Шустром друзей, гадая, удастся ли им ещё когда-нибудь свидеться. Свисток был настроен скептически, но, как всегда, было трудно понять, шутит он или говорит всерьёз, утверждая, что обратной дороги для них нет.

— Что ты намерен предпринять? — спросил он у Петра. — Ты имеешь хоть какой-нибудь план или просто бредёшь наугад?

— Маргарита сказала, что где-то рядом есть деревня, — ответил Пётр. — Наверняка это деревня Яйцеголовых.

— Так себе народец, — заявил Свисток. — Вспомни милую семейку, у которой мы гостили на острове Ссыльном. Ты уверен, что сумеешь с ними договориться?

— Придётся, — сказал Пётр. — Нам нужен проводник, иначе мы можем блуждать здесь годами, так ничего и не найдя.

— Оптимист, — проворчал Свисток. — Так тебе и дали годами бродить под самым носом у Королевы! И потом, пока мы будем этим заниматься, Её Величество спокойно превратит в золото все Острова до последнего булыжника, набьёт золотыми слитками чемоданы и махнёт в наш мир. Она будет купаться в роскоши и есть мороженое, сидя на краю золотого бассейна, а мы с тобой превратимся в радиоактивные отходы.

— Вот об этом я и говорю, — согласился Пётр. — Нам нужен проводник, и достать его мы можем только в деревне Яйцеголовых.

— За нас объявлена награда, — напомнил Свисток. — Думаешь, эти коротконогие жадины упустят такой шанс?

— За разрешение Великой Проблемы тоже объявлена награда, — сказал Пётр. — А решение — вот оно!

И он показал Свистку запястье с блестевшими на нём часами.

— Да, — проворчал Свисток, — это аргумент! Яйцеголовые с твоей помощью очень легко разрешат свою Великую Проблему. Просто стукнут тебя по макушке и отнимут часы.

— Я пообещаю отдать часы только после того, как нас доведут до королевского дворца, — неуверенно возразил Пётр, хорошо запомнивший Кривошипа.

— Это в том случае, если тебе дадут открыть рот, — скептически заметил Свисток.

— Ну, тогда пошли топиться! — разозлился Пётр.

— Вот ещё, — фыркнул Свисток. — Зачем делать чужую работу? Поверь, здесь сколько угодно специалистов по этой части. Они ещё будут драться за право утопить нас! Это идея! — оживился он. — Устроим конкурс на звание лучшего топильщика…

Он замолчал, повергнутый в уныние собственной шуткой, и в тишине друзья услышали впереди себя какие-то странные звуки: монотонное бормотание и раздававшееся через равные промежутки времени глухое металлическое буханье, как будто кто-то размеренно ударял деревянной дубиной по днищу огромной кастрюли. Потом раздался неразборчивый протяжный выкрик, и всё началось сначала: бормотание, глухой металлический удар, снова бормотание и снова удар…

— Танцы у них, что ли? — высказал предположение Свисток.

— Больше похоже на какой-то обряд, — неуверенно возразил Пётр.

— Язычники! — презрительно бросил Свисток. — Дикари! И эти люди называют магию суеверием! Небось, собрались всей деревней и просят дождя у какого-нибудь своего Маниту.

— Посмотрим, — сказал Пётр и решительно двинулся вперёд.

Деревня Яйцеголовых располагалась в неглубокой котловине с поросшими сосновым лесом каменистыми склонами. Она представляла собой беспорядочное скопление кое-как сложенных из необработанного камня убогих хижин, крытых обломками шифера и листами ржавой жести. В центре деревни располагалась площадь — обширное пространство голой вытоптанной земли. По периметру площади под открытым небом стояли длинные дощатые столы. Это немного напоминало рынок, но, приглядевшись, Пётр понял, что ошибся: это был не рынок, а огромная мастерская. На длинных столах были разложены металлические руки, ноги, туловища и похожие на перевёрнутые пожарные вёдра конические головы. Более сотни Яйцеголовых, блестя на солнце голыми остроконечными черепами, стояли у верстаков, сноровисто орудуя отвёртками, гаечными ключами и паяльными лампами. Они не переговаривались и не смотрели по сторонам, с головой уйдя в работу. Под длинным навесом на краю площади были аккуратным штабелем сложены железные гвардейцы. Они лежали неподвижно, как дрова, то ли ещё не включённые, то ли, наоборот, выключенные в ожидании ремонта. Негромко позвякивало железо, шипели паяльные лампы, в воздухе, забивая лесные ароматы, стояли запахи бензина, металлической окалины и машинного масла.

Посреди площади возвышалась старая, покосившаяся водонапорная башня. Её ржавые бока были разрисованы какими-то непонятными знаками и примитивными картинками, среди которых Пётр без особенного удивления разглядел часто повторяющееся изображение часов. На плоской верхушке башни тускло блестел огромный, покрытый вмятинами бронзовый гонг. Подле него на виду у всей деревни лицом к лицу стояли двое Яйцеголовых, которые, как показалось Петру, играли в какую-то странную игру.

— И раз, — говорил один.

— И два, — немедленно откликался второй.

— И три!

— И четыре!

— Что это они делают? — удивился Свисток.

Пётр лишь пожал плечами в ответ, теряясь в догадках. Поначалу он решил, что Яйцеголовые на старой водокачке задают ритм своим товарищам, занятым сборкой железных гвардейцев, как барабанщик отбивает такт для гребцов на галере. Но работа на площади кипела сама по себе, без всякой связи с этим странным речитативом. Яйцеголовые пилили, закручивали, паяли, не обращая никакого внимания на доносившееся с башни бормотание. Лысые как колено женщины в грязных двориках занимались повседневными делами: готовили пищу, кормили тощих рогатых свиней, развешивали для просушки какие-то рваные лохмотья, нянчили чумазых плешивых детей или просто сплетничали, усевшись на покосившемся крылечке. Никто даже не смотрел в сторону водонапорной башни, на верхушке которой двое Яйцеголовых продолжали забавляться странной считалочкой.

— Пятьдесят восемь!

— Пятьдесят девять!

— Шестьдесят!

В этот момент ещё один Яйцеголовый, неподвижно стоявший рядом с гонгом, поднял тяжёлый деревянный молот и ударил им по бронзовому кругу. Над деревней прокатился тот самый глухой металлический звон, который путники слышали ещё в лесу; Яйцеголовый опустил свой молот и протяжно выкрикнул: «Двадцать восемь!»

На него никто не обратил внимания, а его коллеги на верхушке башни завели свою считалочку с самого начала: «И раз, и два, и три…»

— Я понял, — давясь хохотом, прошептал Свисток. — Я понял, что это такое! Ой, не могу! Такого я ещё не видел! Держите меня, я сейчас умру от смеха!

— В чём дело? — сердито спросил Пётр, который никак не мог сообразить, что происходит. — Что ты понял? Что это за обряд?

— Это не обряд, — почти прорыдал Свисток. — Это… это часы! Перед тобой самый большой и самый смешной будильник на всём белом свете!

— Не может быть, — сказал Пётр.

Но тут Яйцеголовые на водокачке опять досчитали до шестидесяти, гулко ударил гонг, и пронзительный голос прокричал: «Двадцать девять!» Сомнений быть не могло: Яйцеголовые измеряли время, вслух отсчитывая секунды и минуты.

Когда гонг ударил в следующий раз, Яйцеголовый с молотом торжественно объявил:

— Материковое время двенадцать часов тридцать минут! Обеденный перерыв! Всем обедать!

Лысые карлики на площади побросали работу и начали молча расходиться по домам, лишь с водонапорной башни по-прежнему доносилось ритмичное бормотание: «Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь… тридцать…»

— Они похожи на роботов, — пробормотал Пётр, глядя на пустеющую площадь из своего укрытия на краю котловины.

— Да уж, — поддакнул Свисток, — этим ребятам без часов ни вздохнуть, ни охнуть. Теперь понятно, почему это для них Великая Проблема. У них действительно проблема, и очень большая. По-моему, они все чокнутые. Это здесь ты собираешься найти проводника? Мне кажется, никто из них не сумеет самостоятельно отыскать собственную ноздрю, если вдруг захочет поковырять в носу!

— Не знаю, — неуверенно пробормотал Пётр. Час назад ему казалось, что всё просто и ясно: он пообещает Яйцеголовым отдать часы, а те взамен проводят его до дворца Королевы. Но Свисток, кажется, был прав: вряд ли жители этой деревни знали и умели что-нибудь, выходившее за рамки их повседневных обязанностей. У них просто не было свободного времени для прогулок по окрестностям. Какие уж из них проводники!.. — Не знаю, — повторил Пётр. — Может, у тебя есть какие-то предложения?

— Перед нами целый материк, — сказал Свисток. — Не думаю, что всё его население занято ремонтом железных болванов. Есть же здесь какие-нибудь охотники, следопыты… В конце концов, кто-то же доставляет в королевский дворец продукты! Нам надо найти таких людей. А с этими, — он кивнул в сторону деревни, — каши не сваришь. Их самих надо за руку водить.

— Ты прав, — сказал Пётр, вставая. — Пошли отсюда.

Они далеко обогнули деревянную сторожевую вышку, на верхней площадке которой был установлен тяжёлый железный требучет. В небе над деревней Пётр не заметил ни одного дракона: очевидно, крылатые охотники в здешних местах были желанной добычей и прекрасно об этом знали.

Лес тянулся без конца и края. Время от времени путникам попадались дороги, но все они были старые, заброшенные и давно заросли деревьями, которые за долгие годы успели раскрошить бетонное покрытие и подняться на высоту человеческого роста. Пётр шёл наугад, ориентируясь по солнцу и всё дальше удаляясь от моря. На душе у него было скверно: он не знал, куда идёт, да и деревня Яйцеголовых произвела на него удручающее впечатление, которое не могла развеять даже весёлая болтовня Свистка.

Незадолго до наступления темноты светлый сосновый бор внезапно сменился густым лиственным лесом. Воздух стал сырым и прохладным, под ногами зазеленел пушистый мох, из которого при каждом шаге с противным жужжанием поднимались целые тучи комаров. Пётр яростно отмахивался от кровососов сломанной веткой какого-то кустарника, а Свисток, которого комары не трогали, пытался отпугивать их ультразвуком — увы, без особого успеха. Вскоре Пётр остановился, увидев прямо перед собой поросшее чахлыми деревцами обширное пространство, очень похожее на болото. Между кочками свинцовым блеском отсвечивала мёртвая стоячая вода, над болотом стелился туман испарений, пахло гнилью и плесенью, в воздухе звенели неисчислимые полчища комаров.

— Приплыли, — прокомментировал эту картину Свисток. — Заворачивай оглобли! Болото — это тебе не океан, из него не выплывешь, да и дельфины здесь, как я понимаю, не водятся.

Пётр не стал спорить. Он двинулся вдоль края болота, обходя озерца стоячей воды и не переставая сражаться с комарами. Он так увлёкся этим делом, что был очень удивлён, когда позади него что-то звонко щёлкнуло, зашуршало, и какая-то неведомая сила мощным рывком подняла его в воздух.

— Ой, — сказал Пётр, болтаясь в двух метрах над землёй, — что это?

— Вот тебе и ой, — проворчал Свисток. — Я же говорил, что здесь должны водиться охотники. Попробуй-ка выбраться из этой авоськи!

То, что Свисток назвал авоськой, на деле представляло собой прочную сеть, сплетённую из древесных волокон, в которой Пётр лежал, как кило апельсинов в настоящей авоське. Он попытался разорвать сеть руками, но она была рассчитана на гораздо большие нагрузки, и Пётр только оцарапал ладони. Если бы у него был кинжал, он освободился бы в два счёта. Но кинжал остался лежать на дне населённой голыми мамадзавами протоки, и сожалеть о том, чего не вернёшь, не имело смысла.

Пока Пётр брыкался и ворочался в своей воздушной тюрьме, безуспешно пытаясь вырваться на свободу, Свисток куда-то исчез. Пётр понимал, что в данной ситуации толку от медной загогулины было бы мало, но исчезновение Свистка всё равно его опечалило. Хотелось надеяться, что медный болтунишка отправился за подмогой, но Пётр тут же отказался от этой мысли: друзей на Мёртвом Материке у него не было, и рассчитывать приходилось только на себя самого.

Он провёл около двух часов, болтаясь над землёй и сражаясь с совершенно потерявшими совесть комарами, прежде чем услышал в отдалении чьи-то осторожные шаги и приглушённые голоса. Он вытянул шею, вглядываясь в сгущающиеся сумерки, и наконец увидел пятерых Яйцеголовых, гуськом вышедших из леса и остановившихся в десятке метров от дерева, на котором он висел.

Эти пятеро сильно отличались от жителей деревни. Они были с ног до головы одеты в искусно выделанные звериные шкуры, вооружены стальными арбалетами и пружинными ружьями вроде тех, которыми пользовались морские гвардейцы, а их жабьи физиономии были покрыты полосами и пятнами чёрно-зелёного цвета, что делало их почти незаметными на фоне кустарника. На поясе у каждого болтался устрашающего вида тесак в меховых ножнах, а некоторые имели при себе топоры. Поскольку солдатами они быть не могли, Пётр решил, что это охотники.

— Вот так улов, — озадаченно сказал один из них, державшийся как большой начальник. — Интересно, что это за птица?

— Я не птица, — сказал Пётр. Он понял, что лучших проводников ему не найти и что теперь исход дела зависит только от его дипломатического искусства. — Я прибыл издалека, чтобы помочь вашему народу.

— Странный фрукт, — продолжал предводитель охотников, не обратив на слова Петра ни малейшего внимания. — Непонятно, что с ним делать. Съесть нельзя, поскольку мы не людоеды, продать некому… Разве что отвести в деревню и пустить на корм свиньям!

— Можно привязать его к макушке дерева, — предложил один из охотников. — Пусть приманивает драконов.

— Дельная мысль, — сказал предводитель. — Пожалуй, так мы и поступим. На такую приманку драконы слетятся со всего полуострова, выбирай любого. Подстрелим того, что пожирнее, а может, даже двух и закатим пир горой!

— Подождите! — закричал Пётр. — Вы что, не понимаете? Я могу разрешить вашу Великую Проблему!

— Мне послышалось или парень сказал, что у него есть часы? — повернув в сторону Петра остроконечное ухо, спросил предводитель. — Это очень удачно. Мы получим награду и отпразднуем это, целиком зажарив дракона. Да, сегодня действительно удачный день!

— Эй, эй, потише! — крикнул Пётр. — Награда полагается мне!

Предводитель охотников наконец соизволил обратить на него внимание.

— Это почему же? — искренне удивился он. — Ты — наша охотничья добыча вместе со всем, что есть на тебе, у тебя и в тебе. Твои часы теперь принадлежат мне, значит, и награда моя.

— Это нечестно! — выкрикнул Пётр.

— Правда? — удивился предводитель охотников. — Ну и что? Честно, нечестно — кого это волнует? Главное — результат. Если результат в мою пользу — значит, всё по-честному. А вот если, к примеру, ты сейчас выскочишь из сети и убежишь, это будет действительно нечестно. Так считаю я, и это правильно, потому что я здесь самый сильный. Ты что-то сказал?

— Да, — сказал Пётр, который на самом деле ничего не говорил. — Я сказал, что, если бы мы встретились один на один, я бы тебе показал, где раки зимуют.

— Очень может быть, — согласился предводитель охотников. — Именно поэтому ты и останешься там, где находишься сейчас, пока я не выясню, не тот ли ты чужеземец, за которого Королева обещала награду. Если моя догадка верна, я буду просто счастлив! Заработать две награды одним махом — это такая удача!

— Да, да, — нестройным хором заговорили другие охотники, — это великая удача! Наш Шатун — великий охотник! Он такой сильный, такой честный и справедливый! Судьба к нему благосклонна, ему во всём сопутствует удача!

— Слышал? — сказал Шатун, подошёл к сети и протянул руку ладонью вверх. — Так что отдавай часы и не спорь.

— Эй вы, недомерки, — неожиданно раздался из кустов хриплый бас, — а ну, бросайте оружие!

Пётр вздрогнул, узнав в этом грозном басе голос капитана Раймонда. В его сердце закралась робкая надежда, тут же сменившаяся испугом: охотники как по команде, обернулись на голос и залпом разрядили своё оружие по кустам, из которых он доносился. Из кустов во все стороны брызнули срезанные стальными стрелами листья и целые ветки.

— Ай да охотники! — презрительно процедил голос капитана Раймонда. — Да вы же с трёх шагов в сарай не попадёте! Бросайте оружие, пока я добрый!

Ответом ему был новый залп из арбалетов и пружинных ружей. Из кустов раздался презрительный хохот, а спустя несколько секунд другой голос произнёс:

— Да чего с ними церемониться? Дайте команду, капитан, и мы изрубим этих коротышек в куски!

Он доносился из-за дерева, стоявшего немного правее кустов, из которых с охотниками разговаривал капитан Раймонд. Арба- | леты и ружья снова выпалили, и с тем же результатом.

— Мазилы, — сказал голос из-за дерева.

— Салаги, — согласился ещё один голос. — Кто их отпустил в лес без няни?

— Надо отобрать у них оружие, — рассудительно произнёс голос Властимира Могучего с верхушки ближнего дерева, — пока они не перестреляли друг друга.

Охотники сбились в кучу, заняв круговую оборону, и начали осыпать лес вокруг себя градом стрел. Судя по звукам, доносившимся из леса, ни один выстрел не достиг цели. Голоса из кустов насмехались над Яйцеголовыми, свистели, улюлюкали и грозились отшлёпать бравых охотников, если те не перестанут баловаться с оружием.

Наконец последняя стрела с шорохом исчезла в кустах. Шатун швырнул под ноги разряженное пружинное ружьё и с лязгом выхватил из ножен громадный, остро отточенный тесак.

— Выходите, подлые негодяи! — срывающимся от страха голосом закричал он. — Хватит прятаться в кустах! Это нечестно, чтоб вы заржавели!

— Правда? — ответил из кустов его собственный голос. — Ну и что? По-моему, всё честно. Кто сильнее, тот и прав. Ведь ты сам говорил это пять минут назад. Так чем ты теперь недоволен?

— Дать ему хорошенько по лысой макушке, — мрачно откликнулся другой голос, прозвучавший прямо за спиной у предводителя Яйцеголовых охотников. — Может, поумнеет.

Побледневший Шатун вздрогнул, резко обернулся и замахнулся тесаком, но за спиной у него никого не было.

— Где вы?! — закричал он.

— Да здесь мы, здесь, — прозвучал у него за спиной голос капитана Раймонда. — Прямо перед тобой. Неужели ты нас не видишь, лупоглазый?

Тесак со свистом рассек воздух. Невидимый капитан Раймонд оскорбительно расхохотался.

— Давай-давай, — сказал он. — Пара минут в твоём полном распоряжении. А потом…

— А что потом? — дрожащим голосом спросил Шатун, держа на весу бесполезный тесак.

Капитан Раймонд не ответил, но из кустов донёсся звук, который ни с чем нельзя было спутать — скрип деревянного ворота, с помощью которого кто-то натягивал тугую тетиву требучета. Шатун позеленел и выронил тесак. Остальные охотники без промедления последовали его примеру, поскольку были не понаслышке знакомы с требучетом.

— Это другое дело, — сказал откуда-то сверху голос Властимира Могучего. — А теперь освободите мальчишку. Да не вздумайте шутить, не то я вас!..

Один из охотников, опасливо оглядываясь по сторонам, поднял нож и осторожно, чтобы не задеть Петра, разрезал сеть. Пётр спрыгнул на землю и первым делом отобрал у охотника нож. Он уже понял, в чём дело, и его душил смех. Смех этот был совершенно неуместен: стоило Яйцеголовым догадаться, что их водит за нос медная свистулька ростом с крупную улитку, и всё переменилось бы в мгновение ока. Поэтому он изо всех сил нахмурился и грубо оттолкнул Яйцеголового, который даже не сопротивлялся.

— Спасибо, молодцы, — сказал он, обращаясь к пустому лесу. — Сегодня вы неплохо потрудились. Теперь на нашей галере прибавится ещё пятеро гребцов. Товар, конечно, завалященький, но лучшего в здешних гиблых местах не найдёшь.

В лесу отчётливо хихикнули. Охотникам было не до смеха: услышав о галере и гребцах, они затряслись крупной дрожью.

— Не дрейфь, ребята, — подбодрил их Пётр, деловито собирая разбросанное по земле оружие и забрасывая его в болото. — Морская жизнь, конечно, не сахар, но трудно только первые сто — двести лет. А потом даже такие сухопутные крысы, как вы, привыкают к штормам и кровавым схваткам.

— Ио-хо-хо, и бутылка рома! — сипло закричали в кустах.

— Главное — притерпеться к кандалам, — продолжал Пётр, дружески похлопывая Шатуна по плечу. — Поначалу они здорово натирают запястья и лодыжки, да и весло покажется тяжеловатым такому коротышке, как ты. Но мы никого не неволим. У нас всё по-че-стному: недоволен — ступай за борт, никто тебя не держит.

Это сообщение, сделанное самым дружеским и непринуждённым тоном, окончательно добило предводителя охотников. По его щекам одна за другой покатились слёзы. Он повесил голову, и слёзы прозрачным дождиком закапали ему на грудь.

— Но кто вы, господин? — всхлипывая, спросил он.

— Мы — морские пиявки, — гордо объявил Пётр, — самые свирепые и кровожадные пираты на всех Островах. Знаешь, отчего белеют белые киты? От страха, приятель! От смертельного ужаса! Они так нас боятся, что готовы сбросить шкуру и удирать голышом, едва завидев на горизонте наши паруса! Видишь, какой на мне костюмчик? Он как раз из белого кита. Лет через пятьсот, если будешь хорошо грести, я подарю его тебе.

Шатун был так убит горем, что Петру даже стало его немного жаль.

— Но почему, — рыдая, спросил Яйцеголовый, — почему мы видим только вас, господин? Почему мы не видим ваших людей?

— Магия, дуралей, — ответил из кустов голос капитана Раймонда. — Самая обыкновенная магия. Ты что, не знал, что на Островах живут одни волшебники?

— Да, — сказал Пётр, — иногда нас так и называют: морские пиявки, свирепые пираты-невидимки.

Шатун охнул и схватился за сердце.

— Йо-хо-хо, — радостно завопили из кустов, — и бутылка брома!

Пётр украдкой показал обнаглевшему Свистку кулак.

— Но ведь никакой магии нет! — плачущим голосом с надеждой произнёс Шатун. — Это же просто бабушкины сказки!

— Это у вас нет магии, — пренебрежительно откликнулся Свисток, уже успевший вскарабкаться на ветку ближайшего дерева. — Вот ты, лупоглазый, никогда не видел собственного сердца. Но ты же не утверждаешь, что его нет! Магии у вас нет, потому что вы просто банда плешивых дикарей! Ничего, мы займёмся вашим перевоспитанием.

— Да, — подхватил Пётр, — в ближайшие пятьсот — семьсот лет вы, ребята, насмотритесь таких чудес, какие вам и во сне не снились! Если выживете, конечно, — добавил он, подумав. — Гребцы на наших галерах расходуются быстро, оттого-то нам и пришлось причалить к вашим берегам. М-да, — протянул он, критически осматривая Шатуна со всех сторон, — товарец, конечно, жидковат…

— Ничего, — пробасил из-за дерева Свисток. — Эти помрут — наловим новых дуралеев. Ты же видишь, трюк с одиноким путником работает безотказно!

— Так это был трюк?! — схватившись за голову, простонал Шатун.

— Ну а ты как думал? — сказал Пётр. — Жадность — лучшая приманка для глупца! Всё, довольно болтать, нам пора выходить в море. До конца этой недели я намерен прикончить парочку белых китов и ограбить десяток кораблей. Добыча окупит любые потери! Посмотрите на родное болото в последний раз, ребята. Больше вы его не увидите. Не хочу вас зря пугать, но в бою новички погибают первыми. Особенно в бою с морскими гвардейцами. Эти железноголовые болваны почему-то обожают стрелять по гребцам!

Это была последняя капля. Услышав о том, что им предстоит участвовать в сражениях с морскими гвардейцами, несчастные охотники дружно упали на колени, заламывая руки и хором моля о пощаде. Хотя это была всего лишь комедия, разыгранная хитроумным Свистком, Петру стало как-то неловко. Он вдруг почувствовал себя настоящим пиратом, гнусным работорговцем, напавшим на мирных лесных жителей с намерением приковать их к тяжёлым вёслам разбойничьей галеры. Чтобы не расчувствоваться окончательно, ему пришлось напомнить себе о том, что совсем недавно эти мирные охотники всерьёз намеревались привязать его к верхушке дерева в качестве приманки для дракона.

— Да, — сказал он с пренебрежением, — морских волков из вас не получится. Так как с вами быть? Утопить в болоте, чтобы не мучились? Требовать у вас выкуп, как я понимаю, бесполезно. Разве что отвезти на остров Беспредельный и продать тамошним людоедам? Они обожают украшать свои жилища человеческими черепами и всегда нуждаются в свежем мясе…

— Заодно и посмотришь, есть ли у тебя сердце, лупоглазый, — вставил Свисток сиплым замогильным голосом.

Шатун взвыл без слов, несколько раз довольно сильно ударился лысой головой о землю и вдруг вцепился обеими руками в сапог Петра.

— Пощади нас, господин! — взмолился он. — Если не можешь пощадить всех, то пожалей хотя бы меня! Проси чего хочешь! Приказывай, мы твои слуги! Только не увози нас на Острова, в страну волшебников и людоедов!

— Это совсем другой разговор, — сказал Пётр.

— Да, — поддакнул из кустов Свисток. — Надо было вам соглашаться поработать за часы!

ГЛАВА 28

Следуя Предначертанию. Чего боялась Королева. Поэма чернокнижника. Ярость и сомнения. Глаза Королевы. Штурм и шторм. Мощь холодного железа. Ожившая легенда. Разбитый кристалл

С того дня, когда Пётр высадился на восточном побережье Мёртвого Материка, минуло уже без малого две недели. Жизнь шла своим чередом, и каждый из участников описываемых событий делал то, что считал нужным делать, или, как сказал бы капитан Раймонд, следовал своему Предначертанию. Пятёрка охотников-Яйцеголовых во главе с несчастным Шатуном, не переставая вздыхать, охать и проклинать злодейку судьбу, тайными охотничьими тропами вела Петра в глубь Материка, к Столице, куда днём и ночью стекалось доставляемое железными кораблями золото. Тропы эти пролегали по диким, а порою и жутким местам. Пётр видел разрушенные, покинутые жителями города и странные, похожие на бредовый сон леса, поднявшиеся на местах, где когда-то гремели ужасные взрывы. Ступая след в след за хнычущими проводниками, он пересекал древние минные поля, за тысячи лет не переставшие таить смертельную опасность, и переплывал кишащие кошмарными созданиями реки. Он восхищался мирными пейзажами незнакомой земли и брёл по тёмным подземным коридорам, где под ногами хлюпала гнилая стоячая вода, а в углах пугливо копошились бледные ядовитые сороконожки. Лёжа в укрытии, Пётр наблюдал за тянущимися по разбитой древней дороге золотыми обозами и щурил глаза от ярких солнечных бликов, сверкавших на чёрных доспехах конвоировавших золото гвардейцев. Странные звери перебегали ему дорогу, странные птицы кружили в небе над Мёртвым Материком, и в голову сами собой лезли непрошеные, странные мысли.

Верный Свисток также следовал своему Предначертанию. Он выбивался из сил, снуя в траве и прячась за камнями, разговаривая и бранясь на разные голоса, чтобы постоянно держать Яйцеголовых в страхе и повиновении. Он не ведал усталости и был неистощим на выдумку: жуткие истории, которыми он пугал несчастных проводников, никогда не повторялись. На бескрайних выжженных просторах Большой Пустыни он трижды спасал своим спутникам жизнь, разгоняя Мёртвым Свистом стаи мелких кровожадных хищников, похожих на шакалов с двумя головами, и насмерть перепуганные Яйцеголовые окончательно уверовали в существование магии.

Следуя Предначертанию, а может быть, просто голосу совести, бывший верховный маг Островов Властимир Могучий твёрдой рукой направлял остров Шустрый к берегам Мёртвого Материка. Он больше не прятался, и вскоре навстречу ему вышло более полутора сотен железных катеров морской гвардии — весь флот, находившийся в распоряжении Её Величества. Впереди этой армады, тяжело раздвигая воду ржавым форштевнем, неторопливо двигалась личная прогулочная яхта Королевы — тот самый гигантский корабль, который Пётр видел в гавани в день своего прибытия на Материк.

Предначертание вело чайку Маргариту в её одиноком полёте через безбрежный океан. Она направлялась вовсе не на Шустрый, как думал Пётр; её целью был Птичий Базар — скалистый островок, где она впервые увидела свет, вылупившись из яйца. Там она училась летать и плавать, там поймала свою первую рыбу, и именно туда она держала путь. Добравшись до места, Маргарита отдыхала ровно три часа, после чего переговорила с собравшимися вокруг неё друзьями, соседями и многочисленными родственниками. Закончив беседу, она поднялась в воздух и полетела на юго-запад — обратно. Через пять минут Птичий Базар опустел — впервые с тех пор, как его чёрные скалы поднялись из морской пучины. Неделю спустя неисчислимое птичье воинство обрушилось на Мёртвый Материк и после длившейся двое суток битвы навеки очистило небо от драконов-охотников. То было воистину грандиозное воздушное сражение, но это совсем другая история.

Пётр ничего обо всём этом не знал; что же до Королевы, то ей было известно многое, и поступавшие отовсюду новости казались ей тревожными и радостными одновременно. Она была могущественна, как никогда; Властимир Могучий, единственный враг, которого она по-настоящему боялась, наконец-то перестал таиться и открыто бросил ей вызов, тем самым подписав себе смертный приговор. В его силе таилась его слабость; он был слишком добр, а значит, чересчур мягок. Он позволил мальчишке уговорить себя ввязаться в безнадёжную драку, а это было именно то, чего так много лет ждала Её Величество. Отставной волшебник, как и все жители Островов, придавал слишком большое значение пророчеству Большого Илла, и эта вера в несбыточное погубила его.

Вспомнив о пророчестве, Королева мрачно усмехнулась. Мальчишка, каким-то чудом завладевший зеркалом Входа и проникший на Острова, действительно представлял для неё грозную опасность, но только в одном случае: ни при каких обстоятельствах Королеве нельзя было с ним встречаться. Он был ребёнок, но он умел колдовать и мог как-нибудь исхитриться сообщить её имя Властимиру Могучему даже за мгновение до смерти. Тогда старый фокусник получил бы над ней власть и мог бы сделать с ней что угодно: лишить престола, отобрать золото, изгнать с Островов, а то и вовсе превратить в какое-нибудь тихое насекомое вроде комара.

Но враги не знали, в чём сила пророчества. Они думали, что мальчишка сам по себе наделён какой-то немыслимой магической мощью, способной в одночасье разрушить вековые чары и развеять по ветру её королевство. Они носились с ним как с писаной торбой, опекали его, берегли и защищали даже ценой собственных жизней. Глупцы! Теперь, когда все бунтовщики вместе со своим драгоценным Лариным Петром собрались в одном месте, на острове Шустром, Её Величеству ничего не стоило прихлопнуть это змеиное гнездо одним ударом.

Что она и собиралась сделать.

Её Величество сидела в Золотой гостиной, изящно облокотившись на голову золотой пантеры, и бездумно скользила глазами по строчкам написанной Кассиусом Крайком поэмы. Это было первое литературное произведение чернокнижника, не имевшее отношения к магии. Кранк писал поэму восемьдесят четыре года; она получилась чудовищно длинной, умопомрачительно скучной и была целиком, от первой до последней строчки, посвящена Её Величеству. Хотя любившая комфорт Королева перенесла в Стеклянный Дворец из своего мира достаточное количество бумаги и шариковых авторучек, чёрный маг предпочёл действовать по старинке и написал поэму на пергаменте. Теперь длиннейший свиток лежал на специальной подставке рядом с кушеткой в виде пантеры. Уже просмотренная Королевой часть поэмы громоздилась на полу беспорядочным ворохом желтоватого пергамента, исчерченного неровными чёрными строчками, но оставшееся всё ещё очень смахивало на свёрнутую в толстый рулон ковровую дорожку. Её Величество читала, время от времени длинно зевая и нетерпеливо покусывая золоченые ногти. Её одолевала скука и раздражение; временами ей хотелось зашвырнуть пергаментный свиток куда-нибудь подальше, но Королеве не хотелось лишний раз обижать Кранка: сейчас от него слишком многое зависело.

«Поэма, — сердито думала она, косясь на громадный свиток, под тяжестью которого золотой пюпитр заметно прогнулся. — Килограммов пятнадцать, а то и все двадцать. Лучше бы раздобыл кусок золота такого же веса, литератор…»

Взгляд её вернулся к только что прочитанным строкам. Королева нахмурилась, потом удивлённо подняла брови, а потом прочла вслух:

Кораллы губ твоих алеют

Тысячелетьям вопреки,

И никогда не побелеют

Твоих предплечий волоски…

Королева осторожно, чтобы не рассыпалась причёска, тряхнула головой и в недоумении огляделась по сторонам.

— Это что такое? — спросила она сама у себя, поскольку, кроме неё, в комнате никого не было. — Это как понимать? Ничего себе, написал стишок для любимой женщины! Тысячелетьям вопреки! Да как он посмел намекать на мой возраст? Кораллы губ… Выходит, у меня губы, как кораллы, — шершавые и торчат в разные стороны? А что это ещё за «волоски предплечий», которые никогда не побелеют? Что он имел в виду? Что у меня руки волосатые или что вместо рук у меня два чёрных волоска, которые никогда не побелеют? Уничтожу мерзавца!

Она с отвращением оттолкнула пюпитр. Золотая подставка покачнулась и со звоном упала на золотые плиты пола. Свиток с поэмой укатился в дальний угол, разматываясь по пути, как настоящая ковровая дорожка. Её Величество вскочила и некоторое время с удовольствием топтала пергамент ногами, давая выход своему раздражению. Наконец она немного успокоилась и, отдуваясь, опустилась обратно на кушетку.

— Ладно, — пробормотала Её Величество, потихоньку остывая. — В конце концов, человек старался, хотел меня порадовать… Надо же, какое невезение! В целом мире только один человек меня любит, да и тот дурак! Тысячелетьям вопреки…

Она встала с кушетки, прошла в угол и принялась сматывать тяжёлый пергаментный свиток. Когда её никто не видел, Королева вполне могла самостоятельно управиться с любым делом, особенно если дело было тайное и касалось только её. Она мастерски водила автомобиль, уверенно держалась в седле, когда-то неплохо фехтовала и стреляла из спортивного пистолета так метко, что ей завидовали даже признанные мастера. Увы, здесь все эти таланты не находили применения, и Королева с нетерпением ждала дня, когда все Острова вместе с Мёртвым Материком превратятся в сияющие горы золота, а она навсегда покинет этот скучный, нелепо устроенный зазер-кальный мирок.

Смотав пергамент, Королева поднатужилась и водрузила его обратно на золотой пюпитр. Взгляд Её Величества снова упал на строчки, вызвавшие недавнюю вспышку гнева, но теперь Королева лишь слегка улыбнулась, приподняв уголки красивых, подкрашенных золотистой помадой губ. Строфа, в которой упоминались кораллы губ и волоски предплечий, никуда не годилась, но ведь и все остальные строфы этой бесконечной поэмы были ничуть не лучше! Да, поэтом Кассиус Кранк был никудышным; к счастью, он сохранил своё главное достоинство — магическую силу, без которой на Островах было совершенно нечего делать.

Её Величество подвинула к себе крупный золотой самородок с углублением посередине, служивший ей пепельницей, чиркнула золотой зажигалкой и закурила длинную тонкую сигарету в изящном золотом мундштуке. Голубоватый дымок, причудливо извиваясь, тонкой струйкой потёк с кончика сигареты к золотому потолку гостиной. Королева наблюдала за ним и думала, как поступит с мальчишкой и его дорогим дядюшкой, Большим Иллом. Было немного жаль, что мальчишка скорее всего погибнет вместе с Властимиром Могучим и остальными бунтовщиками, укрывшимися на острове Шустром. Да, жаль. А как было бы хорошо, расправившись со старым волшебником, захватить мальчишку в плен и казнить дядю и племянника одновременно, на глазах друг друга! Как было бы славно заставить обоих просить пощады, принародно валяясь у неё в ногах! Нет, за себя ни один из них просить не станет, а вот друг за друга — да, станут. Да ещё как станут! Уж она сумеет их заставить… И вот тогда, вдоволь насладившись их унижением, Её Величество прикажет казнить эту парочку, отравившую ей всю жизнь.

Но сначала нужно было покончить с волшебником. Её Величество нетерпеливо посмотрела на изящные золотые часики, тихонько тикавшие на её тонком запястье, и сейчас же, словно по команде, дверь распахнулась, и в неё, оттолкнув караульного гвардейца, быстро вошёл Кассиус Кранк. В эту самую минуту Королева вдруг заметила следы своих туфелек на свисавшем с пюпитра пергаменте и обворожительно улыбнулась чародею, чтобы отвлечь его внимание от этой предательской подробности. Но Кранк не обратил внимания не только на свою поэму, но даже и на улыбку Королевы, что было, мягко говоря, удивительно. Глаза его возбуждённо сверкали на бледном, уже успевшем обрасти чёрной с проседью бородой осунувшемся лице, костяшки пальцев, сжимавших магический посох с резной фигуркой крылатого демона на верхнем конце, побелели от напряжения.

— Началось, Ваше Величество! — быстро поклонившись, сказал он. — Наши корабли атакуют остров Шустрый!

— Прекрасно! — воскликнула Королева и вскочила. — Великолепно! Наконец-то! Я вся извелась от нетерпения! Наконец-то мы покончим с этим мерзким старикашкой и его глупыми приспешниками! Я покажу им, как восставать против меня!

Кассиус Кранк смотрел на неё с мрачным удивлением. Королева и впрямь казалась довольной: она улыбалась, глаза её сверкали, а тонкие руки сжались в кулаки, словно ей не терпелось самой ринуться в драку. Её Величество была уверена в победе. Такова была её натура: она всегда нападала первой, действуя с неудержимой яростью раненой львицы, и никогда не знала поражений. Королева не пряталась от врагов; она всегда шла навстречу опасности, искала своих противников по всему свету и уничтожала по одному, не давая им собраться вместе и обрести настоящую силу. И теперь она не испытывала ни тени сомнения в скорой победе.

Увы, чернокнижник, который при всех своих многочисленных недостатках был намного старше и мудрее Её Величества, не разделял уверенности Королевы. Одержать окончательную победу может только тот, кто умеет с честью переносить поражения. А вот этого-то Её Величество как раз и не умела: малейшая помеха приводила её в неистовый гнев, и она набрасывалась на препятствие со слепой яростью, стремясь во что бы то ни стало, любой ценой одержать верх. До сих пор ей это удавалось, но теперь, когда против неё открыто выступил сам Властимир Могучий, в душу Касси-уса Кранка закралось тяжкое сомнение. Он хорошо знал своего противника и понимал, что тот ни за что не стал бы действовать вслепую, положась на удачу или какое-то там пророчество. Коль скоро остров Шустрый перестал быть невидимым и открыто двинулся в сторону Мёртвого Материка, у Властимира Могучего наверняка были в запасе какие-то козыри. Честно говоря, Кассиус Кранк побаивался своего старинного соперника. В отличие от Королевы, он хорошо помнил имена чёрных магов, которые были побеждены Властимиром Могучим и изгнаны за пределы Островов, в неизведанные пустынные миры, где они никому не могли причинить вреда. То были настоящие титаны, непревзойдённые знатоки запрещённых наук, способные повелевать силами Мрака, и все они склонили головы перед мощью человека, который сейчас неумолимо приближался к берегам Материка. Поэтому в глазах Кассиуса Кранка уверенность Её Величества больше смахивала на самоуверенность; похоже, она действительно считала, что магия сводится к умению более или менее ловко показывать фокусы, и в предстоящем сражении привычно полагалась на грубую силу огня и железа.

Но чернокнижник ещё не настолько сошёл с ума, чтобы спорить с Королевой. Он лишь молча поклонился и извлёк из складок мантии магический кристалл.

Королева нетерпеливо отмахнулась.

— Убери свою стекляшку! У меня нет времени ждать, пока ты её настроишь. Моя магия надёжнее. Идём!

Кранк снова поклонился и безропотно спрятал кристалл. Тут Королева была права: наложенное Крайком на Материк заклятье делало бессильной магию Островов, но оно же создавало помехи для его собственной ворожбы. Здесь, на Материке, Кассиус Кранк был почти так же бессилен, как любой из тысяч Яйцеголовых, день и ночь трудившихся в мастерских по изготовлению железных солдат. Зато для магии Королевы преград не существовало: похоже, непонятное могущество Её Величества опиралось на те же неведомые силы, что приводили в движение железных гвардейцев и их стальные корабли, а также ужасные металлические повозки, что так напугали чернокнижника в мире, откуда явилась Королева.

Они вошли в просторный круглый зал, который Кассиус Кранк посещал крайне редко и с большой неохотой. Стены зала напоминали пчелиные соты с прямоугольными ячейками, и в каждой из этих ячеек поблёскивало слегка выпуклое стеклянное окошко. Из этих окошек открывались самые разные, порою весьма странные виды: песчаные дюны, со всех сторон окружённые морем, какие-то деревни, города, рыночные площади, палубы парусников и галер, лесные опушки, берега равнинных рек и горных потоков, серые скалы, у подножия которых бесновался прибой, шумные гавани, руины старых крепостей… Стены зала сверкали и переливались разноцветьем красок, цветные блики играли на платье Королевы, которое, стоило ей переступить порог, сделалось тускло-серебристым, как алюминий. Кассиус Кранк привычно поёжился, ощутив в дрожащем, мелко вибрирующем воздухе присутствие таинственной силы, имени которой он не знал и управлять которой даже не пытался. Эта сила пришла вместе с Королевой из её мира; Кранк боялся этой силы, но только она могла помочь Королеве справиться с Властимиром Могучим, потому что старый чародей тоже ничего о ней не знал и не умел подчинять её своей воле.

Её Величество приблизилась к восточному сектору стены. Все экраны, расположенные здесь, показывали море и, насколько мог понять Кассиус Кранк, один и тот же его участок. На эти экраны передавалось изображение с установленных на мачтах железных кораблей Всевидящих Очей, и именно отсюда Её Величество собиралась наблюдать за штурмом острова Шустрого. Она опустилась на установленный в центре зала круглый диван, и Кассиус почтительно остановился в двух шагах от неё. Королева протянула руку, взяла лежавший на диване пульт управления, поиграла кнопками, и в зал ворвались свист ветра и тяжёлый шум морских волн.

На море бушевал ужасный шторм. В сером небе носились клочья разорванных ураганом туч, водяные горы вздымались и падали, разбиваясь вдребезги о палубы стальных кораблей; ветвистые молнии с оглушительным треском рвали небо на части, среди огромных волн то и дело возникали ревущие водовороты. За пеленой дождя, то поднимаясь над волнами, то вновь исчезая из вида, смутно виднелся белый треугольник Парусной скалы, при виде которого у Кассиуса Кранка тоскливо защемило сердце: там, впереди, был остров Шустрый, и он не думал отступать и спасаться бегством, укрывшись за заклинанием Невидимости.

Королева неотрывно следила за экранами, хмуря тонкие брови и нетерпеливо покусывая нижнюю губу. Она мало что видела, кроме бушующих вихрей брызг, носившихся в воздухе клочьев пены да капель дождя, стекавших по объективам Всевидящих Очей. Она заметила, что в сплошной стене телевизионных экранов кое-где зияют чёрные провалы: четыре из ста пятидесяти видеокамер перестали передавать изображение. Это могло быть вызвано сотней причин, от обычной поломки до гибели корабля, на котором было установлено Всевидящее Око. Впрочем, Королева не волновалась: потеря четырёх катеров для неё ничего не значила, она возлагала главную надежду на стальное чудовище, которое называла своей яхтой.

На её глазах ещё один железный корабль попал в водоворот. Его мачта наклонилась вперёд, и Королева увидела, как надвигается, бешено крутясь, огромная водяная воронка. Потом водоворот проглотил катер целиком, на экране замелькали стремительно уносящиеся кверху пузыри в серой взбаламученной воде, и изображение погасло.

Её Величество перевела взгляд на соседний экран и невольно отпрянула, увидев огромный камень, вырвавшийся из штормовой круговерти и устремившийся, казалось, прямо ей в лицо. Камень был выпущен из катапульты морских пиявок; экран мигнул и погас, когда обломок скалы разнёс Всевидящее Око вдребезги. Ещё один корабль вспыхнул, как охапка пропитанной нефтью соломы, когда в него угодила молния. Экран заволокло дымом, рыжие языки пламени, извиваясь под проливным дождём, лизнули объектив, изображение на миг залилось ослепительнобелым светом, и экран погас.

— Давайте-давайте! — сквозь зубы процедила Её Величество. — Давайте! Бейтесь, стойте насмерть, совершайте подвиги, невежественное дурачьё! Тратьте ваши жалкие силы! Посмотрим, что вы запоёте, когда увидите, как к вам приближается сама смерть! Моей яхте нипочём ваши штормы и водовороты! Она не боится ваших жалких молний! Она расколет ваш островок на куски и пустит на дно вместе с вами, самонадеянные глупцы!

Они увидели, как один из железных кораблей с разгона врезался в обшитый чёрной медью борт пузатого китобойного судна и прошёл насквозь, как горячий нож сквозь масло. Китобой разлетелся на куски, и Королева коротко, злобно рассмеялась, глядя, как гибнут в свинцовой штормовой воде беспомощные жалкие человечки. Она уже видела эту картину двести лет назад, и сейчас, спустя два столетия, всё повторялось.

Внезапно гигантский водяной вал взметнулся до самого неба и устремился вперёд, один за другим опрокидывая и топя железные корабли морской гвардии. Флот погибал на глазах, но Её Величество лишь презрительно улыбалась: всё это буйство стихии было бессильно против того, что надвигалось на остров Шустрый с запада.

Она немного поиграла кнопками пульта, пытаясь улучшить изображение, но тщетно: на всех экранах по-прежнему металась бушующая серая муть. Яростный ураган смешал серое небо со свинцовыми волнами, накрепко связав их канатами холодного проливного дождя и косматыми прядями серого тумана. В этой круговерти то и дело мелькали то ржавая палуба железного корабля, то рваные паруса пиратской посудины, то носящиеся по волнам в клочьях пены обломки.

Неожиданно за спиной Королевы послышался изумлённый возглас Кассиуса Кранка.

— Ваше Величество! — позвал чернокнижник. — Скорее сюда! Не понимаю, как это вышло, но у меня получилось…

Королева вскочила с дивана и подошла к нему. Чернокнижник стоял на коленях, совершая пассы руками над лежавшим на полу магическим кристаллом. Кристалл светился ровным жемчужно-серым светом; заглянув в него, Королева неожиданно для себя ясно увидела обрывистый каменистый берег, на котором стояли двое: старик и мальчик. Внизу бушевало штормовое море, волны разбивались о камень, осыпая людей пенными брызгами, но проливной дождь каким-то чудом обходил этих двоих стороной. Ветер рвал с плеч старика поношенную тёмную мантию и развевал длинную седую бороду. В поднятой кверху руке старика Королева разглядела посох — обыкновенную дубовую палку, тяжёлую и невзрачную, совсем недавно оструганную ножом, с острой загогулиной на конце. Посох светился ярким белым светом, как неоновая лампа. Старик молчал, лишь глаза сверкали на тёмном морщинистом лице с крючковатым ястребиным носом, как два драгоценных камня. Без сомнения, это был Властимир Могучий, управлявший магическим ураганом. Королеве сразу вспомнилась буря, которую вызвал Кассиус Кранк, когда пытался покончить с мальчишкой в самом начале его пребывания на Островах, и на мгновение ей стало очень неуютно: та буря не шла ни в какое сравнение с нынешним светопреставлением.

Мальчишка, стоявший рядом с чародеем, был хорошо знаком Её Величеству. Она сразу узнала это ненавистное лицо и от души порадовалась тому, что очень скоро эта наглая, вечно чем-то недовольная физиономия навсегда перестанет мозолить ей глаза. Да, ошибки быть не могло: слева от волшебника стоял Ларин Пётр, одетый в полном соответствии с местной модой. На нём была какая-то невообразимая рубаха до колен, поверх которой мальчишка натянул кожаную безрукавку, и штаны, заправленные в высокие мягкие сапоги. За поясом у него торчал кухонный нож с длинным, сточенным до узкой полоски лезвием и грубой деревянной рукояткой. Волосы его показались Королеве чересчур длинными и светлыми, но она вспомнила, что Пётр провёл на Островах уже не меньше месяца. Конечно, волосы за это время отросли и успели выгореть на щедром летнем солнце…

Время от времени свет, исходивший от посоха мага, начинал слабеть. Тогда мальчишка молча брал волшебника за руку, и белое сияние разгоралось с новой силой, а утихшая было буря снова принималась бушевать с удвоенной яростью.

— Да, Кассиус, — с удивлением сказала Королева, — ничего не скажешь, ловко. Наконец-то я вижу лицо этого старого бездельника! Ты хорошо потрудился. Не понимаю, почему ты не сделал этого до сих пор.

— Я сам не понимаю, госпожа, — признался чернокнижник. — Не понимаю, как мне это удалось. Я не сделал ничего, чего не делал бы уже тысячу раз за последние двести лет. Очевидно, Властимир Могучий бросил все свои силы на битву с вашим флотом и ослабил защиту. Я мог бы попытаться…

— Нет, — резко прервала его Королева. — Нет, Кассиус. Ты уже пытался — триста лет подряд и безо всякого успеха. Да в магии и нет нужды. Она бессильна против холодного железа, и я сама доведу до конца это дело. Я оставлю от этого острова груду каменных обломков, над которыми будет вечно плескаться море. Хватит! Хватит с меня заколдованных принцев и пленных чародеев, хватит этого глупого бормотания, которое вы называете заклинаниями! Довольно! Теперь я буду действовать по-своему, и ты увидишь, бедняжка Кассиус, что сильнее моей магии нет ничего на свете!

Будто в ответ на её слова, на затянутом штормовой мглой горизонте появилось какое-то тёмное пятнышко. Оно росло на глазах, постепенно принимая очертания гигантского стального корабля. Он шёл сквозь бурю напролом, не обращая внимания ни на молнии, раскалёнными копьями вонзавшиеся в его наклонную мачту, ни на ужасные водовороты, один за другим возникавшие у него на пути. Огромные волны разбивались о его высокие, как утёсы, борта, но стальное чудовище даже ни разу не покачнулось. Он был намного больше острова, служившего оплотом мятежникам, и Кассиус Кранк понял, что Королева была права: магия Островов ничего не могла противопоставить этому стальному чудовищу.

Понял это и Властимир Могучий. Он опустил посох и некоторое время, нахмурив седые брови, угрюмо смотрел на неотвратимо приближавшуюся гибель. Потом он опустил взгляд и посмотрел на мальчишку, который взирал на него со страхом и надеждой, по-прежнему держа чародея за руку. Черты его лица затвердели, в глазах сверкнул гневный огонь. Волшебник поднял голову, и на какое-то мгновение Королеве показалось, что он смотрит прямо ей в глаза. Затем губы мага тронула невесёлая улыбка, он простёр свой посох параллельно поверхности воды и заговорил гулким голосом, от которого по спине Её Величества пробежали мурашки.

Слова, которые он произносил, были непонятны не только Королеве, но даже и Кассиусу Кранку — Её Величество поняла это по недоумевающему лицу чернокнижника.

Неожиданно вода недалеко от острова вспучилась гигантским горбом, расступилась с оглушительным шумом, и из моря поднялось что-то невообразимо огромное, бесформенное, сплошь покрытое выступами и наростами, облепленное илом и водорослями, поросшее анемонами и раковинами моллюсков. Королева поняла, что это чья-то голова, лишь после того, как на чудовищной, ни на что не похожей морде вдруг распахнулись огромные, как две цирковые арены, мутно-зелёные глаза.

Вслед за головой появилась шея — титаническая башня, по выступам и впадинам которой низвергались целые водопады жидкой, копившейся тысячелетиями донной грязи. Слежавшийся ил отваливался огромными пластами, которые рушились в море, вздымая целые тучи грязных брызг. По воде вокруг шеи чудовища расплылось мутное пятно грязи, с каждым мгновением становившееся всё больше.

— О господи! — забыв о своём величии, испуганно выдохнула Королева. — Кто это?

Кассиус Кранк был бледен, и, когда он заговорил, голос у него заметно дрожал.

— Непостижимо, — сказал он. — Невозможно! Как он сумел?.. Я думал, это просто легенда, страшная сказка для детишек…

— Кто это?! — почти взвизгнула Королева.

— Вассар Мастрегур, — сказал чернокнижник, — легендарный морской змей, властелин океана. Он был стар уже тогда, когда Острова поднялись из морской пучины, и его никто не видел уже миллионы лет. Я думал, он давно умер. Я думал, взывать к нему — всё равно что кричать в звёздное небо…

— Как видишь, он жив и здоров, — язвительно сказала Королева. — Как видишь, Властимир Могучий нашёл слова, которые эта водяная змея услышала. Теперь понятно, почему ты всегда был только вторым, мой бедный Кас. Ну, и что дальше?

Чернокнижник развёл руками. Он был до глубины души потрясён не столько видом морского змея, сколько мощью, которая заставила древнее чудовище повиноваться зову и подняться из океанских глубин. Теперь ему стало понятно: всё, что было до сих пор, все его кажущиеся победы над Властимиром Могучим — мираж, пустая забава. Верховный маг забавлялся с ним, как кошка с мышью, до поры уступал ему, как уступает занятой взрослый капризам невоспитанного ребёнка. Но теперь его терпение лопнуло; теперь игра начиналась всерьёз, и, увидев всплывшего из морских глубин Вассара Ма-стрегура, чернокнижник понял, что он к этой игре не готов.

— Чего ты хочешь от меня, смертный червь? — раскатился над морем гулкий и одновременно шипящий голос, в котором не было ничего человеческого. — Я не могу противиться Великому Заклинанию Вызова, но горе тебе, если ты побеспокоил меня напрасно!

— Прости, властелин глубин, — отвечал ему Властимир, — что побеспокоил тебя, оторвав от размышлений о природе сущего. Но Островам грозит ужасная беда, и мы нуждаемся в твоей помощи.

— Меня не интересуют дела смертных! — : громыхнул змей. — Ваши жизни — мимолётные искры в вечном мраке. Какое дело мне, Вассару Мастрегуру, до мельтешения мотыльков-однодневок?

Чудовище начало медленно и грациозно погружаться в воду. Кассиус Кранк вздохнул с облегчением, но Властимир Могучий опять простёр свой посох в сторону змея.

— Словом, которое никогда не должно быть произнесено, заклинаю тебя, Вассар Мастрегур: остановись и выслушай меня! Ты тоже смертен, и нескончаемой череде твоих дней уже положен предел. Твоя вечность, которой ты так кичишься перед нами, короткоживущими, на деле может обернуться несколькими жалкими неделями.

Всё живое на Островах и в океане может погибнуть до конца этого месяца. Думаю, ты умрёшь последним, но и тебе не миновать общей участи. Наш мир превратится в огромное кладбище, где не будет ничего, кроме отравленной воды и торчащих из неё глыб презренного жёлтого металла. Ты этого хочешь, владыка глубин?!

— Посмотри мне в глаза, — потребовал змей, приблизив свою ужасную голову к острову, который он мог проглотить одним махом. — Посмотри мне в глаза, дерзкий, и горе тебе, если ты солгал мне хоть словом!

Наступила короткая пауза, в течение которой человек и чудовище смотрели друг другу в глаза.

— Ты не лжёшь, — неохотно проворчал змей. — Так что я должен сделать?

Властимир Могучий молча указал посохом на огромный корабль, неторопливо приближавшийся к острову. Магический шторм улёгся, дождь прекратился, лишь в небе всё ещё носились серые клочья туч да море вздымало пологие свинцовые валы, словно не в силах успокоиться.

— Это? — громыхнул змей. — И всё?!

— Всё, владыка, — сказал волшебник. — Клянусь тебе страшной клятвой, что более никогда не осмелюсь тебя побеспокоить.

— Ладно, — согласился Вассар Мастре-гур. — В конце концов, иногда даже мне не мешает немного размяться.

Его голова стала подниматься. Шея вырастала из воды, как чудовищное дерево или как гигантский, превосходящий всяческое воображение каменный столб. Голова чудовища поднималась всё выше, пока не скрылась в низких грозовых облаках. Потом гигантская шея плавно изогнулась, и многотонная глыба головы, со страшным рёвом рассекая воздух, обрушилась вниз.

Кассиус Кранк зажмурился и заткнул пальцами уши, чтобы не видеть и не слышать того, что произойдёт. Когда он открыл глаза, на месте стального острова была лишь огромная туча брызг вперемешку с какими-то бесформенными железными обломками, которая с ужасным шумом обрушилась обратно в море. Остров Шустрый, как пробка, плясал на громадных волнах; вокруг пригоршней щепок вертелись, то скрываясь под водой, то выныривая на поверхность, разбросанные в разные стороны корабли враждующих флотов: железные катера морской гвардии, нарядные посудины Вольных Мореходов, пузатые, как бочонки, способные выдержать любой шторм китобойные суда и неопрятные деревянные лохани морских пиявок. Вассара Мастрегура нигде не было видно: сделав своё дело, он вернулся в бездонную океанскую пучину.

Чернокнижник посмотрел на Королеву. Её Величество была бледна. Встретившись глазами с Кассиусом, она впервые за время их знакомства отвела взгляд.

— Что ж, придворный маг, — сказала она глухим, надтреснутым голосом, — настал твой черёд. Выиграй для меня эту битву, и ты не пожалеешь!

— Да, госпожа, — сказал чернокнижник, и голос его дрогнул. — Я сделаю это. Но мне придётся снять защитное заклятие, потому что иначе…

— Делай что хочешь, — перебила его Королева, — но уничтожь старика и мальчишку!

— Да, — повторил Кранк и, продолжая смотреть в кристалл, начал произносить слова заклинания: — Эстерребус магистатум ликвидатум! Протекторе магистатум эстерра нигили! Эстерра магистри Властимириус моритури эст! Некромантии магистатум…

Властимир Могучий вдруг резко обернулся, словно услышав его голос, и посмотрел прямо в кристалл. На этот раз сомнений быть не могло: маг видел их и смотрел не куда-нибудь, а именно на Королеву и Кассиуса Кранка.

— Ты далеко зашёл, Кассиус, — устало сказал он. — Слишком далеко. Это скверно, если принять во внимание, что ты с самого начала шёл не в ту сторону. Мне жаль, что я не успел остановить тебя в самом начале пути, но лучше поздно, чем никогда. Кант-хи магистатум охм!

Произнеся эти непонятные слова, Властимир Могучий вскинул посох, как ружьё, и направил его, казалось, в самое лицо оторопевшему Кассиусу. На конце посоха вспыхнул нестерпимо яркий свет. Этот свет наполнил магический кристалл Кассиуса Кранка до краёв, а потом разорвал его изнутри и выплеснулся наружу. На какое-то время Королева и её придворный маг ослепли, а когда к ним снова вернулась способность видеть, магического кристалла больше не было. Вместо него по всему полу поблёскивали мелкие осколки хрусталя, похожие на те, что остаются на асфальте после лобового столкновения двух автомобилей.

ГЛАВА 29

Мёртвая столица. Награда за предательство. Узники зеркального лабиринта. Ключ к победе. Магия отражений. «Почти» не считается. Волшебство вернулось. Тайна стеклянного тупика. Убей его, Кассиус! Ужасный Таранный Свист. Зеркало Выхода. Эта сумка мне знакома.

Всё получилось совсем не так, как виделось Петру в его мечтах.

На исходе семнадцатого дня пути шедший впереди процессии Шатун остановился и сказал:

— Мы пришли, юный господин. Твоё повеление выполнено. Не убивай нас, пожалуйста! Помни, ты обещал дать нам свободу после того, как мы приведём тебя к Стеклянному Дворцу.

Пётр не ответил. Он смотрел на пятно ослепительного света, сверкавшее на вершине невысокого утёса, возвышавшегося над покинутым городом. Казалось, там, наверху, кто-то пускал солнечных зайчиков с помощью огромного зеркала размером с двенадцатиэтажный дом. Яркие солнечные блики, отражённые стеклянными стенами, весело плясали на пустынных, заваленных мусором, заросших деревьями и дикими колючими кустами улицах и растрескавшихся, грозящих вот-вот рухнуть стенах домов. Было трудно поверить, что это и есть легендарная Столица. За время своего путешествия к сердцу Мёртвого Материка Пётр повидал не менее десятка точно таких же заброшенных, нежилых, вымерших столетия назад городов. Улица, на которой он стоял, ничем не отличалась от десятков точно таких же мёртвых улиц, давно ставших частью дикого леса или каменистой пустыни; здесь, как и там, было пустынно и тихо, лишь тихонько подвывал ветер в пустых провалах выбитых окон да деловито шуршали по углам крупные, как хорошо откормленные кролики, угольно-чёрные крысы. В голубом небе над городом медленно кружили, высматривая добычу, драконы-охотники; готовые обвалиться стены затянул пыльный плющ, ветви деревьев протянулись в пустые окна и в прорехи дырявых, как решето, жестяных крыш. Лишь сверкающий параллелепипед на вершине голого каменного утёса заставлял думать, что слова Шатуна могут оказаться правдой.

— Отпусти нас, господин! — проныл Шатун. — Ты обещал!

— Я помню, что я обещал, — надменно ответил Пётр, глядя поверх его головы на яркий солнечный зайчик, сверкавший на вершине холма. — Я выполню своё обещание, когда ты, лупоглазый, выполнишь своё. Сперва я должен убедиться, что это действительно дворец, а не просто крупный кусок горного хрусталя. Помоги мне скрытно пробраться вовнутрь, и ты получишь не только свободу, но и мои часы, охотник.

Собственные слова оставили у него во рту неприятный привкус. Он ненавидел тот грубый, презрительный тон, каким разговаривал с проводниками, но другого тона они не понимали: стоило Петру заговорить мягче, и они принимались удивлённо переглядываться и шептаться. Мягкость они считали признаком слабости, и Пётр давно понял, что, если он хочет добраться до Стеклянного Дворца, ему придётся играть по их правилам.

Ещё час они ползали по кучам битого кирпича, пролезая в пустые оконные проёмы и распугивая крыс в нежилых комнатах с обвалившимися потолками, прежде чем сумели незаметно подобраться к подножию холма. Здесь им очень кстати подвернулось русло давно пересохшего ручья, по которому вся компания благополучно поднялась почти до самой вершины. Вскоре перед ними открылось великолепное, диковинное для жителей Островов зрелище: огромный куб из сплошного зеркального стекла, в котором отражались небо, склон холма и раскинувшийся внизу брошенный, наполовину утонувший в лесу город. В той грани куба, что была повёрнута к ним, виднелась узкая дверь — единственное отверстие в этом стеклянном монолите.

— Ну, — сказал Пётр, обращаясь к Шатуну, — и как я попаду вовнутрь?

— Очень просто, — ответил предводитель охотников. — Хватайте его, бездельники!

Пятеро Яйцеголовых разом навалились на Петра и скрутили его раньше, чем тот понял, что происходит.

— Прекратить безобразие! — грозно закричал из-за ближайшего камня Свисток. — Вам что, жить надоело?!

— Замолчи, козявка, — сквозь зубы процедил Шатун, сдирая с руки Петра браслет с часами. — Неужели ты думал, что сможешь две недели подряд водить за нос пятерых охотников? Мы заметили тебя ещё на седьмой день пути, но не подали виду. Зачем нам лишний шум? Зачем тащить на себе сопротивляющегося пленника? Куда проще, если пленник сам бежит навстречу собственной гибели! Так что лучше помолчи, дойдёт очередь и до тебя.

Он застегнул у себя на запястье браслет часов и некоторое время любовался тем, как сверкает на солнце хромированная сталь. Затем он подал знак, и брыкающегося Петра потащили к дверям Стеклянного Дворца.

Вблизи дворец ещё меньше напоминал сказочный замок, чем издалека. Стена представляла собой просто огромное прямоугольное зеркало со слегка волнистой поверхностью, уродливо искажавшей очертания отражавшихся в ней предметов. Шатун долго барабанил в стальную дверь кулаком, пока Пётр, которому это надоело, не процедил сквозь зубы:

— Нажми на кнопку, болван!

Шатун скроил постную физиономию, но послушался, отыскал кнопку звонка и нажал на неё грязным пальцем. Он ещё не успел отнять руку, когда дверь бесшумно скользнула в сторону. На пороге стоял железный гвардеец.

— К-ххх-то такие? — проскрипел он, поднимая ружьё на уровень груди. — П-ххх-очему? К-ххх-то р-ххх-азрешил?

— Мы поймали человека, который называет себя Ларин Пётр! — объявил, выступая вперёд, слегка оробевший Шатун. — За него объявлена награда! Пропустите нас к Её Величеству!

Гвардеец, казалось, задумался.

— Я должен… ххх… уточнить, — сказал он наконец, и стальная пластина двери бесшумно скользнула на место.

— Не выгорело дельце, — язвительно прокомментировал притаившийся за камешком Свисток. — Вот и стойте тут, как дураки. Собственно, почему «как»? Дураки и есть…

Разъярённый Шатун погнался за ним, но тут дверь Стеклянного Дворца снова открылась.

— П-ххх-ередайте мне пх-ленника, — потребовал гвардеец, протянув вперёд свободную от ружья руку.

Яйцеголовые не посмели ослушаться. Петра толкнули вперёд, и гвардеец поймал его за плечо. У Петра упало сердце, когда холодные стальные пальцы сомкнулись на потрёпанной акульей шкуре его куртки.

— Не бх-рыкайся, — предупредил гвардеец, — или я тх-ебе что-нибудь с-ххх-ломаю.

— А награда?! — снова выбежав вперёд, возмущённо закричал Шатун.

— Да. — Гвардеец помолчал, словно обдумывая ответ или припоминая какие-то инструкции. — Н-ххх-аграда… Тх-ак вот, по поводу нх-аграды. Кх-оролева очень недовольна тем, что вы п-ххх-риволокли пх-ленника сюда. Она р-ххх-азгневана вашей г-ххх-лупос-тью. Вы все пх-риговорены к смертной кх-азни.

Яйцеголовые бросились врассыпную раньше, чем он поднял ружьё, но куда там! Пружина щёлкнула пять раз, и все пятеро охотников один за другим упали на пыльные камни. Последним свалился Шатун. Он лежал, широко раскинув руки, и на его левом запястье весело поблёскивал никелированный браслет часов.

Пётр стиснул зубы и зажмурился. Ведь это он привёл их сюда против их воли! Конечно, они сами хотели отвести его к Королеве, чтобы получить обещанную награду, но, не встреться Пётр на их пути, все пятеро остались бы в живых! Это он их убил! И их, и ещё многих, которые уже погибли и ещё погибнут из-за его появления на Островах…

— П-ххх-ойдём, — проскрежетал гвардеец. — П-ххх-рямо по кх-оридору.

Пётр открыл глаза, но не увидел ничего, кроме стальной двери, в отполированной поверхности которой туманно отражалось его бледное лицо. Железноголовый развернул его в другую сторону и поволок по длинному коридору со стенами из тусклого, ничем не украшенного железа. Потом он распахнул какую-то дверь и толкнул Петра через порог. Пётр шагнул вперёд и провалился в пустоту. Скользкий, как мокрый лёд, наклонный стальной жёлоб подхватил его и помчал куда-то вниз — казалось, на немыслимую глубину, чуть ли не к самому центру земли.

Потом наклон жёлоба уменьшился, дно его сделалось менее скользким, и падение замедлилось. Наконец, жёлоб стал почти горизонтальным, впереди блеснул тусклый свет, и через несколько секунд Пётр очутился на гладком зеркальном полу какого-то помещения, поначалу показавшегося ему очень обширным. Оглядевшись, он понял свою ошибку. Иллюзию широкого пространства создавали зеркала. Пётр находился в узком коридоре, пол, стены и потолок которого представляли собой сплошные зеркальные плоскости. Это была прямоугольная зеркальная труба, бесконечно множившая отражения.

Позади послышался какой-то шум. Пётр обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как по наклонному жёлобу прямо к нему в руки съезжает Свисток.

— Ух ты! — воскликнул Свисток, утирая медной лапкой несуществующий пот. — Вот это горка! В жизни так не веселился! И как славно, что у тебя хватило ума дождаться меня здесь!

— Что ты здесь делаешь? — хмуро спросил Пётр. Мысленно он ругал себя за ту радость, которую испытал при виде старого товарища. Радоваться тут было нечему: попасть сюда для Свистка было во сто крат хуже, чем снова утонуть в океане. Уж Короле-ва-то отыщет способ разделаться с болтливым куском медной трубки! — Как ты сюда попал? Тебя тоже поймали?

— Ха, поймали! — презрительно воскликнул Свисток. — Не родился ещё тот ловкач, которому это под силу! Скажешь тоже — поймали… Я сам пришёл. И, поверь, это было непросто! Но не мог же я бросить тебя одного! Ведь ты же без меня пропадёшь, двоечник…

Пётр в ответ только безнадёжно махнул рукой и двинулся вперёд. Вскоре коридор повернул под прямым углом, потом ещё раз и ещё… Очень быстро Пётр понял, что находится в огромном зеркальном лабиринте. Помимо зеркал, здесь иногда встречались стены из абсолютно прозрачного, очень прочного стекла, так что, пытаясь свернуть в какой-нибудь боковой коридор, Пётр частенько натыкался на невидимую преграду.

Постепенно им начало овладевать отчаяние. В зеркальном лабиринте не было никаких ориентиров; отражения множились, сходились и расходились в разные стороны, пока Петру не начало казаться, что они живут собственной, не зависящей от него жизнью. Каждое из них блуждало по своему зеркальному лабиринту, рождая всё новые и новые отражения — отражения отражений, отражения отражений отражений, — и так без конца. У Петра закружилась голова; он уже не понимал, где он, а где его зеркальные двойники.

Он снял и бросил на зеркальный пол куртку из акульей кожи, и ему показалось, что она упала на потолок. Через полчаса блужданий по лабиринту он наткнулся на неё, но подбирать не стал. Это повторялось ещё трижды; в четвёртый раз оставив куртку позади, Пётр решил, что, когда снова окажется на этом месте, обязательно её поднимет. Но куртка больше не попадалась ему на пути, и Пётр почему-то решил, что её подобрало какое-нибудь озябшее отражение. Ему даже почудилось, что одно из его отражений, мелькнувшее где-то на пределе видимости и сразу же скрывшееся за поворотом, было одето в куртку. Он понял, что начинает бредить от усталости, и сел на пол, привалившись спиной к спине своего зеркального двойника.

Свисток немедленно выбрался из его кармана и прошёлся взад-вперёд, звонко топоча медными лапками по стеклу.

— Тяжёлое положение, — объявил он. — Зеркала, зеркала… Наверное, Королева ограбила зеркальную фабрику. А может, целых две фабрики. Или три.

— Да хоть триста, — устало пробормотал Пётр. — Слушай, давай не будем говорить про зеркала, иначе меня просто вырвет.

— Понимаю, понимаю, — сочувственно согласился Свисток. — А про что же мы будем говорить?

Пётр задумался. Действительно — про что?

— Знаешь, — сказал он, — я никак не могу понять, почему Властимир Могучий давным-давно не разделался с этой Королевой? Ведь он действительно могучий!

— Тебе же сто раз говорили, — сварливо откликнулся Свисток, — что магия ничего не может поделать с холодным железом! И имени Королевы старина Влас не знает, вот он и прячется от людей. Могучий… У каждого могущества есть границы. Даже чемпион мира по тяжёлой атлетике не может поднять, к примеру, паровоз. Тоже, между прочим, холодное железо…

— Да что вы всё заладили про это железо! — разозлился Пётр. — Какое оно холодное? Оно что, двигается, разговаривает и убивает людей само по себе? Внутри этого железа куча проводов и шестерёнок, оно работает от самого обыкновенного электричества…

— Вот-вот, — поддакнул Свисток. — А здешним колдунам проще поставить вверх дном парочку островов, чем разобраться в принципе действия обыкновенной рогатки. Какое уж тут электричество!

— Да? — запальчиво сказал Пётр. — А помнишь, как на «Каракатицу» напали возле золотого острова? Помнишь шторм, который устроил Властимир Могучий? Молния ударила прямо в катер, а молния — тоже электричество! Как же он мог управлять тем, в чём не разбирается?

— Н-ну-у, в тот раз он управлял скорее ветром и тучами, чем молниями, — неуверенно протянул Свисток.

— Прямо в катер, — повторил Пётр. — Точнёхонько в середину палубы. Как из рогатки.

Свисток надолго задумался.

— Да! — воскликнул он наконец. — Точно! Ты прав! Ну и голова у тебя! Верно говорят, что в спорах рождается истина. Старик просто не знает, что внутри железноголовых заперты обыкновенные молнии, вот и не может с ними ничего поделать! Ему просто никто об этом не сказал! Ну всё, пропала Королева. Мне её даже жалко. Шах и мат!

— Погоди, — прервал это бурное веселье Пётр. — С чего это ты развеселился? Пятьсот лет ему никто об этом не говорил, и теперь никто не скажет. Нам отсюда не выйти, разве что вперёд ногами…

— Ну и юмор у тебя, — проворчал Свисток.

— Да какой уж тут юмор! Это скорее ирония: знать очень важную вещь и не иметь возможности никому о ней рассказать.

Свисток изумлённо уставился на него, а потом всплеснул лапками.

— Погоди, — сказал он, — постой… Ты что, не шутишь? Ты серьёзно? Неужели ты не знаешь?

— Чего я не знаю? — сердито спросил Пётр, старательно подавляя вспыхнувшую надежду.

— Точно, не знает! — вскричал Свисток, обращаясь к зеркалам. — Ему никто не сказал, совсем как старине Власу про электричество… Голова садовая! — закричал он, подпрыгивая перед Петром. — Как можно не знать таких простых вещей?! Неужели непонятно, что ты в любой момент можешь поговорить с Трёпом? Это же проще пареной репы, парень!

Честно говоря, Пётр даже не удивился. Он так устал и отчаялся, что ему уже было всё равно. Свисток плёл какую-то околесицу, и Пётр вяло подумал, что медный болтун совсем заговорился, пытаясь поднять ему настроение.

— Брось молоть чепуху, — сказал он устало.

— Не верит, — снова воззвал к зеркалам Свисток. — Не верит! Слушай меня внимательно и не говори, что не слышал. Вы с Трёпом — зеркальные двойники, так? Так! А природа зеркальных двойников такова, что… Короче говоря, вы — одно целое. Между вами существует магическая связь, и воспользоваться ею очень просто.

— Магия Островов не действует на Материке, — возразил Пётр.

— А это не магия Островов. Это магия зеркал, чудак. Это магия Входа и Выхода, магия отражений, магия двойников…

— А почему ты мне раньше об этом не сказал?

— А потому, что у тебя не было зеркала. И вообще, если честно, я сам понял это только минуту назад.

— То есть попросту выдумал, — разочарованно сказал Пётр. — То-то я удивляюсь, откуда ты такой грамотный?

К его удивлению, Свисток не стал возмущаться и оправдываться. Вместо этого он озадаченно почесал макушку, подвигал медными губами и нерешительно сказал:

— Да нет, я ничего не выдумал. Просто понял вдруг… Не знаю. Как будто мне кто-то подсказал. Погоди-ка…

Он вдруг вытянул губы и просвистел заклинание Повтора. Пётр вздрогнул: вместо Свистка перед ним появился Кривошип собственной персоной, с арбалетом в руке, весь увешанный бренчащими амулетами — гайками, шайбами, старыми ключами от дверных замков и прочим металлическим хламом.

— Получилось! — радостно завопил Кривошип голосом Свистка, и иллюзия рассеялась. — Получилось, получилось! Ур-р-ра!!! Я снова могу колдовать! Хочешь, свистну для тебя немного еды? Только сначала свяжись с Трёпом. Пусть передаст Власу, что внутри железноголовых спрятаны молнии. Мне почему-то кажется, что это очень важно.

— Но как? — спросил Пётр.

— Сам разберёшься, — ответил Свисток, оглядываясь по сторонам и явно что-то прикидывая про себя. — Давай, действуй.

Пётр обернулся и взглянул в глаза своему отражению. Отражение было как отражение — просто одна из сотен одинаковых картинок, окруживших Петра со всех сторон.

— Трёп, — тихонечко позвал Пётр, — Трёп, ты здесь? Ты меня слышишь?

Отражение пошевелило губами, безмолвно повторив вопрос, и вдруг черты его дрогнули и расплылись. Неожиданно Пётр увидел вместо зеркальных стен скалистый обрыв и неспокойное серое море, на фоне которого стоял Трёп. Лицо у него было хмурое и встревоженное, а позади, на берегу, кипела драка. Сотни полторы людей и бородатых гномов, вооружившись баграми, вёслами и просто палками, сталкивали с обрыва упорно карабкавшихся на остров железноголовых. Пётр увидел Властимира Могучего, который, стоя у самого края скалы, ловко орудовал своим дубовым посохом, как дубиной. Снизу по защитникам острова стреляли из пружинных ружей, и после каждого залпа кто-нибудь падал, оставаясь неподвижно лежать на залитых кровью камнях.

Трёп улыбнулся, увидев Петра, но улыбка быстро покинула его лицо. В руках у него была деревянная рогатина, явно срубленная совсем недавно в оливковой роще у подножия Парусной скалы.

— Что происходит?! — воскликнул Пётр, забыв поздороваться.

— Сам видишь, — кусая губы, ответил Трёп. — Королева решила, что я — это ты, и бросила в атаку на Шустрый весь свой флот, всю морскую гвардию. Мы почти победили, но «почти» не считается. Старику удалось одолеть Кассиуса Кранка и лишить его магической силы, но с железноголовыми он ничего не может поделать — магия бессильна против холодного железа…

— Забудь об этом, — быстро сказал Пётр. — Слушай внимательно и постарайся сразу же передать мои слова старику. Помнишь, мы говорили о механизмах? Так вот, железноголовые — тоже механизмы, большие заводные куклы. Старик легко может остановить их, если ты скажешь ему, что их приводит в действие электричество.

— Эле… Что?

— Молнии! Обычные молнии, с которыми старик управляется так же легко, как с зубочисткой!

— А что такое зу… Это правда?

— Беги скорее, — сказал Пётр. — Потом поговорим!

Трёп кивнул, бросил свою рогатину и побежал. Пётр надеялся посмотреть, что получится из всей этой затеи, но зеркало было просто зеркалом, а не магическим кристаллом, и, как только связь между двойниками прервалась, оно снова превратилось в кусок стекла, покрытого с изнанки серебряной амальгамой. Пётр подмигнул своему отражению, и оно подмигнуло ему в ответ. Настроение у Петра улучшилось: теперь он, по крайней мере, знал, что явился на Острова не напрасно. Даже если ему было суждено навеки сгинуть в коридорах зеркального лабиринта, пророчество Большого Илла уже сбылось: он пришёл на Острова и показал-таки Королеве кузькину мать. Теперь Властимир Могучий справится с этой работой без его помощи, да и Трёп будет рядом.

«Что же получается? — осенённый новой идеей, подумал Пётр. — Если мы — одно целое, значит, я буду жить в нём, даже если умру?»

Это была странная мысль, запутанная, как зеркальный лабиринт, но распутать её Пётр не успел: в лабиринте внезапно погас свет. Стало темно, как в угольной штольне, и в темноте раздался испуганный голос Свистка:

— Эй, в чём дело? Кто там балуется с электричеством? Я боюсь темноты!

— Думаю, это работа Властимира Могучего, — сказал Пётр и засмеялся. — Старик немного переборщил с заклинаниями, но это ничего. Зато теперь все железные болваны Королевы валяются без движения, и никакая магия не сможет снова поставить их на ноги. Она не властна над холодным железом, а гвардейцы теперь и есть железо — холодное, мёртвое и бесполезное. Жаль только, что нам от этого не легче. Уж если мы не могли найти дорогу отсюда при свете, то в темноте об этом и думать нечего.

— Разберёмся, — пообещал Свисток. — Ты не мог бы сделать немного света? Толку от него, конечно, никакого, но с ним как-то веселее.

Пётр попробовал. Хорошо знакомое ему заклинание сработало, несмотря на то что он не колдовал уже много недель. Над его головой зажёгся круглый светящийся шарик — огонёк-обманка, так часто заменявший ему фонарик, когда он читал по ночам, укрывшись с головой одеялом, в тишине своей спальни. Зеркальные плоскости лабиринта многократно отразили свет; казалось, Пётр повис в чёрной пустоте среди тысяч призрачно мерцающих огоньков.

— Это другое дело, — сказал Свисток. — Сейчас пойдём.

Он резко, протяжно свистнул. Свист полетел по зеркальным коридорам, отражаясь от стен, и затих вдалеке.

— Что это было? — спросил Пётр, отлично видевший, что его приятель что-то задумал.

— Обыкновенный Поисковый Свист, — заявил Свисток. — Помолчи немного, а то пропустим…

Где-то впереди снова послышался свист. Так свистят, когда хотят кого-нибудь окликнуть. «Пошли», — сказал Свисток и уверенно двинулся на звук, быстро семеня своими крошечными лапками. Пётр пошёл за ним, не вполне понимая, что происходит.

Они миновали четыре боковых коридора. Свисток шёл не останавливаясь, как будто точно знал дорогу. Из пятого коридора опять послышался негромкий свист, и медный коротышка без колебаний свернул туда. На следующем повороте им опять свистнули, и Пётр наконец понял, в чём дело: Поисковый Свист в считанные минуты облетел весь лабиринт, отыскал выход и теперь вёл их на свободу, указывая нужные повороты.

Они шли почти час, и тут впереди блеснул свет — не зеленоватый свет огонька-обманки, отражённый зеркалом, а желтоватое сияние электрического карманного фонарика. Пётр немного отупел от бесконечного однообразия зеркальных стен и бесчисленных поворотов, но этот свет мгновенно привёл его в чувство. Он прошептал заветное слово, и огонёк-обманка погас. Друзья осторожно двинулись вперёд, но, не пройдя и десяти шагов, вынуждены были остановиться, налетев на стеклянную стену. Ощупав препятствие, Пётр понял, что они в тупике. Поисковый Свист молчал, как будто, заведя их в тупик, сделал именно то, что от него требовалось. Пётр хотел было обратиться за разъяснениями к Свистку, но тут свет фонаря сделался ярче, и он увидел, как из-за поворота вышли мужчина и женщина.

Оба были одеты в просторные накидки с низко надвинутыми капюшонами, которые скрывали их лица. Женщина держала в руке электрический фонарик, светя себе под ноги, а мужчина уныло плёлся за ней следом, опираясь, как на палку, на тяжёлый посох чёрного дерева, украшенный резной фигуркой какого-то крылатого существа. Пётр вспомнил о том, что отделявшая его от незнакомцев стена сделана из прозрачного стекла, и живо распластался на зеркальном полу.

— Это здесь, — сказала женщина.

Её голос, доносившийся до Петра сквозь стекло, был приглушённым, едва слышным. Пётр немного подвинулся, прижавшись к стеклу ухом, и слышимость улучшилась.

— Я не знаю, как открыть камеру, — глухо и безнадёжно произнёс мужчина. — У меня не осталось магической силы, я больше не волшебник. Будь проклят Властимир!

— Перестань ныть, Кас, ты действуешь мне на нервы, — резко приказала женщина. — У тебя есть твой посох!

— Вы не поняли, госпожа, — уныло сказал мужчина. — Мой посох теперь — не более чем обыкновенная палка…

— Вот именно, болван! Дай сюда! Отойди!

Женщина раздражённо сунула бывшему волшебнику фонарь, отобрала у него посох и, широко размахнувшись, изо всех сил ударила им по зеркальной стене. Зеркало разлетелось вдребезги, рассыпавшись по полу сотнями кривых стеклянных кинжалов, и у Петра перехватило дыхание, когда он увидел в открывшемся за зеркальной стеной помещении большую клетку из толстых железных прутьев, в которой на цепях висел какой-то полуголый человек. Голова его бессильно свисала на грудь, но Пётр сразу его узнал и с трудом сдержал готовый вырваться из груди крик. Там, в железной клетке, был его дядя Илларион, которого жители Островов называли Большим Иллом, а перед клеткой стояли его заклятые враги — Королева-Невидимка и чернокнижник Кассиус Кранк. Они явно задумали что-то недоброе, а Пётр не знал, как им помешать.

Королева подошла вплотную к железным прутьям и осветила пленника фонарём. Тот не поднял головы и не шелохнулся. Казалось, он спал, и Пётр от души понадеялся, что дядя видит приятные сны.

— Вот и всё, — сказала Королева, обращаясь к Большому Иллу. — Пришла пора прощаться. Радуйся, твоя взяла! Мальчишке удалось меня обмануть и проникнуть во дворец. До сих пор не понимаю, как он ухитрился это сделать. Ведь я своими глазами… Впрочем, это уже неважно. Ты опять добился своего — испортил мне жизнь. Ты всегда портишь мне всё! — злобно крикнула она. — Всегда и везде! Посмотри, что ты натворил своим дурацким пророчеством! Я одна, со всех сторон окружена врагами и вынуждена бежать, бросив всё, потому что этот щенок бродит где-то поблизости! Если он меня увидит, мне конец! Но ты мне за это заплатишь. За всё заплатишь, и прямо сейчас! — Она отступила от клетки и, повелительно вытянув в сторону пленника руку, приказала: — Убей его, Кассиус!

Бывший чернокнижник не сдвинулся с места. Он стоял, опираясь обеими руками на свой бесполезный посох. Голова его медленно качнулась из стороны в сторону.

— Нет, — просто ответил он.

— Что значит — нет?! — разъярённо воскликнула Королева. — Как ты разговариваешь?! Как смеешь обращаться ко мне без титула?!

— Вы больше не королева, госпожа, — сказал чернокнижник, — а я — не ваш придворный маг. Наша игра проиграна. Я не могу убить этого человека, потому что позабыл все заклинания…

— Убей его руками! Задуши! Проткни своим посохом, наконец! Плевать я хотела на твою магию, но будь же хоть раз мужчиной!

Бывший придворный маг снова отрицательно качнул головой.

— Нет, госпожа. Я не хочу брать на себя ответственность за смерть этого человека, ибо наказание за это последнее преступление будет воистину страшным. Если хотите, убейте его сами.

— Я?! — возмутилась Королева. — Но я… Я не привыкла… Я не умею!

Кранк пожал плечами.

— Тогда подарите ему жизнь, — предложил он. — Это вам зачтётся.

Королева вдруг бросилась к нему. Пётр думал, что она, как кошка, вопьётся ногтями в лицо волшебника, но Её Величество поступила иначе. Она прижалась к Кассиу-су Кранку, положила ладони ему на плечи и, заглядывая в его скрытое капюшоном лицо, сказала:

— Неужели ты меня больше не любишь, Кассиус? Неужели тебе безразлично, что со мной будет? Сделай это для меня, и я обещаю стать твоей навеки! Мы поженимся и спокойно заживём вдали от этого проклятого места… Разве не об этом ты мечтал целых пятьсот лет? Разве не этому посвятил свою жизнь, не об этом написал свою чудесную поэму? Убей его, Кассиус, и я подарю тебе свою любовь!

Кассиус Кранк задумался. Потом рука его крепче сжала посох, и, отстранив Королеву, чернокнижник шагнул вперёд.

— Я сделаю это, — глухо произнёс он. — Откройте дверь, госпожа.

Королева вынула из-под накидки ридикюль и принялась торопливо рыться в нём, роняя на зеркальный пол гильзы с губной помадой, салфетки и прочие мелочи, которыми, как правило, до отказа набита любая дамская сумочка. Пётр вскочил и что было сил ударил всем телом в стеклянную стену.

Стена даже не вздрогнула.

— Сделай что-нибудь! — отчаянно крикнул Пётр, обращаясь к Свистку. — Они же его убьют!

— Как пить дать, — согласился Свисток. — Что ж, отчаянные ситуации требуют отчаянных мер… Отойди подальше и ляг на пол. Уши заткни! — крикнул он и свистнул.

Пётр едва не оглох, несмотря на плотно прижатые к ушам ладони. Это был ужасный Таранный Свист, которым Свисток никогда прежде не пользовался. Толстая стеклянная стена разлетелась на миллион кусков, мелкие осколки градом посыпались на плечи и голову Петра. По всему подземелью со звоном и грохотом бились зеркала. Пётр услышал, как ужасно закричала Королева, открыл глаза и увидел, что стеклянной стены больше нет, а сломанная Таранным Свистом дверь железной клетки висит на одной петле. На глазах у Петра она качнулась и с лязгом рухнула на пол, едва не придавив Кассиуса Кранка.

В то же мгновение прутья клетки вспыхнули мрачным красным светом. Свет стремительно разгорелся, сделался нестерпимо ярким, и вдруг клетка с ужасным грохотом разлетелась на куски. Толстые стальные цепи упали на пол; человек, распятый на них, исчез без следа.

Из-под капюшона, скрывавшего лицо Королевы, раздался дикий вопль ярости и разочарования.

— Ушёл! — кричала она. — Ускользнул! Проклятье!

— Да, — сказал Кассиус Кранк, медленно наклонился и положил на пол посох. — Ушёл в один из неисчислимых миров-отражений. Но откуда этот ужасный звук?

— Разве это ужасный звук? — хвастливо выкрикнул Свисток. — Если хочешь, борода, я покажу тебе, что такое по-настоящему ужасный звук! Не хочешь ли отведать Мёртвого Свиста, жалкий фокусник?!

Чернокнижник и Королева отпрянули. Пётр зажмурился, когда луч фонарика ударил ему в глаза.

— Это он! — в ужасе взвизгнула Королева. — Всё пропало, бежим!

— Ага, попались! — ужасным голосом закричал Свисток. — Ату их!

Фонарь погас. В наступившей темноте на миг сверкнул серебристый свет и что-то с негромким стуком упало на пол.

Пётр засветил огонёк-обманку и, хрустя осколками стекла, подошёл к тому месту, где минуту назад стояли Королева и чернокнижник. Оба бесследно исчезли, оставив после себя лишь посох с резной фигуркой крылатого демона да серебристую дамскую сумочку. Сумочка была приоткрыта, и Пётр увидел выскользнувшее из неё зеркальце в оправе из дешёвой ярко-розовой пластмассы. Это было зеркало Входа; зеркало Выхода лежало чуть поодаль, на том самом месте, где только что стояла Королева. Оно было оправлено в золото, но Пётр бросил в его сторону лишь мимолётный взгляд, целиком сосредоточившись на сумочке.

— Ну что, пошли отсюда? — деловито спросил Свисток.

Пётр не ответил. Наклонившись, он поднял сумочку с пола и заглянул вовнутрь.

— Зачем она тебе? — удивился Свисток. — Хочешь что-нибудь свистнуть, маленький воришка?

— Нет, — сказал Пётр и аккуратно защёлкнул замок сумочки. — Просто эта сумка мне знакома. Кажется, я знаю, чья она.

ГЛАВА 30

Возвращение. Здешние неприятности трудно воспринимать всерьёз. Хорошее всегда хорошо. Письмо издалека. Разве плохо быть вежливым? Я больше не допущу ошибки. Не забудьте про старину Каса. Бесконечность — это не так уж много!

Петра выпустили из изолятора сразу после завтрака.

Он вернулся в школу в седьмом часу утра. Окно изолятора было распахнуто настежь, и Большой Ключ всё так же стоял в углу. За окном уже рассвело. Пётр слышал тарахтение грузовика, подвозившего на школьную кухню продукты, шаги и голоса преподавателей в коридоре второго этажа. Возвращать Ключ на место было уже поздно, да и особенного смысла Пётр в этом не видел. Здесь, в школе, прошла всего одна ночь, тогда как странствия Петра по Островам длились добрых полтора месяца. Он похудел, загорел и окреп, его лицо обветрилось, а волосы отросли и выгорели на солнце. К тому же па нём всё ещё оставалась грязная и рваная шёлковая рубашка, некогда принадлежавшая младшему сыну правителя Тубанги, а также штаны и сапоги из белой акульей кожи — тоже потрёпанные, затёртые, уже не белые, а скорее бледносерые. Принимая всё это во внимание, ему вряд ли стоило пытаться сделать вид, будто он провёл минувшую ночь в постели или за чтением Дисциплинарного Уложения. Поэтому он просто притворил дверь, закрыл окно на задвижку и, не раздеваясь, прилёг на кровать. Сон к нему не шёл, и Пётр даже обрадовался, когда вместе с завтраком на столе сама собой появилась записка, отпечатанная на хорошо знакомой ему машинке. В записке ему предлагалось явиться в кабинет директора, прихватив с собой Большой Ключ и беглый Волшебный Свисток.

По дороге Свисток мрачно насвистывал похоронный марш, и в конце концов Пётр попросил его перестать дурачиться. «Ладно», — сказал Свисток, но дурачиться, разумеется, не перестал, принявшись вместо похоронного марша напевать «Варяга» — любимую песню капитана Раймонда. Пётр не стал ему мешать: после всего, что произошло с ними на Островах, Свисток, как и сам Пётр, просто не мог воспринимать здешние неприятности всерьёз. Опасные приключения многому научили их обоих, и Петру больше не казалось, что жизнь кончится, если его прогонят из школы.

В приёмной директора Пётр сдал пишущей машинке Большой Ключ и помог Свистку выбраться из кармана. «Не полезу!» — задиристо объявил Свисток, увидев выдвинувшийся ему навстречу ящик письменного стола. Как ни странно, пишущая машинка не стала спорить, и Свисток с видом победителя устроился в кресле для посетителей. Его медные бока, побывавшие во множестве передряг, потускнели и покрылись царапинами, но он глядел именинником и озирался по сторонам с видом мореплавателя, вернувшегося домой из кругосветного путешествия.

Дверь кабинета сама собой открылась перед Петром, и он вошёл.

Разговор с Ильёй Даниловичем Преображенским получился совсем не таким, каким его представлял Пётр. Он ожидал расспросов, упрёков и даже исключения из школы, но всё вышло иначе. О печальном происшествии с украденным экзаменационным заданием директор почти не упоминал, сказав лишь, что Валерка ужасно утомил администрацию своими требованиями прогнать его из школы если не вместо Петра, то хотя бы вместе с ним. Пётр в ответ лишь улыбнулся и молча кивнул: за эту ночь, за эти полтора месяца, он научился по-настоящему разбираться в людях и ничуть не удивился, узнав о поведении Валерки. Хорошее всегда хорошо, а плохое — плохо…

Никаких расспросов тоже не было. «Ты возмужал», — заметил директор, и это было всё. Похоже, его совсем не интересовало, зачем Пётр похитил Большой Ключ и где он провёл эту ночь. На заваленном бумагами письменном столе директора лежал какой-то пергаментный свиток, и, разговаривая с Петром, директор время от времени прикасался к свитку рукой, будто проверяя, не исчез ли он.

«Я получил письмо издалека, — сказал Илья Данилович. — Вместе с письмом была доставлена посылка. Она для тебя. Возьми». Он обернулся, взял стоявший в углу за креслом длинный свёрток и через стол протянул его Петру.

Свёрток оказался довольно увесистым. «Взгляни», — сказал директор, и Пётр развернул мешковину.

Внутри оказался посох из чёрного дерева. Его нижний заострённый конец был обит железом, а на верхнем красовалась искусно вырезанная фигурка злобного демона с распростёртыми крыльями. Драгоценные камни, вделанные в глазницы демона, отливали недобрым красноватым блеском.

«Занятная вещица, — сказал Илья Данилович, — не правда ли? В ней чувствуется след былой силы, но теперь это просто сувенир на память. Меня просили передать, что на Островах тебя помнят».

Пётр задохнулся. «Помнят?» — спросил он.

Директор кивнул.

Пётр открыл и снова закрыл рот. Он о многом хотел спросить, но что толку? Время на Островах идёт совсем иначе, чем здесь, и, пока в кабинете директора длилась беседа, там пролетели дни, а может быть, и недели. А главное, если бы на Островах вновь объявился Большой Илл, друзья нашли бы способ сообщить об этом Петру. Так к чему вопросы? Главное, что всё хорошо закончилось…

«Нам удалось отыскать твою тётю, Карину Вениаминовну, — сказал директор, делая вид, что не заметил выступивших на глазах Петра слёз. — Мы рассказали ей о вчерашнем происшествии. Она сразу же приехала, но очень просила оставить тебя в школе». — «Она здесь?!» — изумился Пётр. — «Была здесь, — с каким-то странным выражением лица сказал Илья Данилович. — Если хочешь с ней увидеться, ты должен поспешить. По-моему, она куда-то очень торопилась».

Пётр бежал изо всех сил и догнал Карину-Скарлатину возле самых ворот парка. Карина, как обычно, была стройна, красива и шикарно одета, а за воротами её поджидал знакомый чёрный «Ягуар». Но Пётр заметил, как она вздрогнула, услышав его оклик, и с трудом сдержал улыбку.

— Здравствуйте, — сказал Пётр, подходя к ней по дорожке, на которой блестели оставшиеся после ночного дождя лужи. Старый парк негромко шумел у него за спиной, но теперь в этом шуме Петру слышалось одобрение.

— Здравствуй, — со своей обычной холодноватой улыбкой сказала Карина, глядя на него сверху вниз. На её лице застыло всегдашнее выражение снисходительного превосходства, но длинные, тяжёлые от туши ресницы тревожно подрагивали, как будто Карине было тяжело смотреть на своего племянника, а отвести взгляд она почему-то не решалась. — Ас каких это пор ты обращаешься ко мне на «вы»?

— С некоторых, — дерзко сказал Пётр. — И потом, я просто стараюсь быть вежливым со старшими. Разве это плохо?

— Ты странно говоришь, — медленно произнесла Карина, хмуря тонкие брови, — и ещё более странно выглядишь. Что за дикий наряд?

— Мы готовимся к осеннему балу, — сказал Пётр, глядя на неё в упор. — Это маскарадный костюм. Я буду изображать младшего сына правителя острова Тубанга.

Карина вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Никогда о таком не слышала, — сказала она. — Это из какой-то сказки?

— Вроде того, — ответил Пётр.

— Что ж, веселись, — Карина снисходительно улыбнулась и тут же сделала строгое лицо. — Только постарайся сделать так, чтобы меня больше не вызывали к директору из-за твоих проделок. Знал бы ты, чего мне стоило уговорить его не выгонять тебя из школы!

— Не сомневаюсь, — сказал Пётр. — Наверное, это было тяжело. Обещаю, что в следующий раз буду умнее и больше не допущу ошибки.

Карина резко запрокинула голову, взгляд её тёмных глаз сделался холодным и настороженным.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего особенного, — ответил Пётр. — А вы?

Холодный огонь в глазах Карины погас, она опустила взгляд и отступила на шаг.

— Ты так бежал, — сказала она, нетерпеливо притопывая острым носком туфли. — Что-то хотел сказать? Понимаешь, я спешу, поэтому…

— Да-да, — сказал Пётр, — конечно, я понимаю. Я просто… вот, возьмите. Это ваше.

И он протянул Карине серебристую дамскую сумочку.

Карина шарахнулась от сумочки, как от змеи. Напускное добродушие слетело с её лица, как ненужная маска, густо накрашенные губы исказились в злобной гримасе, обнажив острые белые зубы.

— Ты… Ты… — Карина задохнулась. — Мы ещё поговорим об этом, гадёныш!

— Конечно, — сказал Пётр. — Обязательно. И не забудьте позвать старину Каса!

Карина вырвала из его рук сумочку, резко повернулась и быстро пошла к воротам. Острые каблуки её туфель гневно стучали по плитам дорожки. Она шла всё быстрее, а потом, не выдержав, побежала. Дверца машины захлопнулась за ней с громким стуком, «Ягуар» взревел мотором, завизжал покрышками и, пулей сорвавшись с места, стремительно скрылся за поворотом.

Проводив машину взглядом, Пётр повернулся к воротам спиной и зашагал к кирпичному зданию бывшей графской фабрики. По дороге за ним увязался фиолетовый паук и бежал следом до самых дверей, подпрыгивая, путаясь в собственных лапах и выпрашивая пирожок с яблочным повидлом. Похлопывая его по пушистой спине, Пётр думал о дяде, затерявшемся где-то в бесконечных зеркальных мирах-отражениях. Бесконечность — это очень много, но Пётр почти не грустил. В ушах у него звучал хриплый голос капитана Раймонда, снова и снова повторявший: «Тот, кто не стоит на месте, рано или поздно куда-нибудь приходит». Пётр соглашался со старым морским волком и думал о том, что если два человека идут навстречу друг другу, то и бесконечность — это не так уж много.

Потом все эти мысли вылетели у него из головы, потому что дверь школы распахнулась, и на крыльцо гурьбой высыпали ребята. Пётр увидел Соню Туманову, Лёвку, Тараса, сладкоежку Лизу. Впереди всех, пыхтя и отдуваясь, торопился Валерка. Шкода Машка сидела у него на плече, радостно вереща и размахивая коричневыми лапками. Пётр засмеялся и побежал им навстречу. У него было что порассказать друзьям.

Content

Ярослав Морозов
Ларин Пётр и волшебное зеркало

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30