Маша Трауб

Или я сейчас умру от счастья

© Трауб М., 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Жена Зябкина

Они дружили еще с института. Ну как сказать дружили – встречались курсом раз в три или пять лет, чтобы услышать, что никто совсем не изменился, ни капельки: девочки по-прежнему молоды и прекрасны, мальчики – бодры, веселы и еще хоть куда. Что годы над ними не властны и все ощущения как в двадцать лет.

Старостой была Каринка. От нее же всегда и исходила инициатива встреч. Она завела чат, который поддерживала как ответственный администратор – время от времени выставляла фотографии студенческих времен, поздравляла Машку с рождением первого внука, а Катюху со статусом свекрови. Не забывала про праздники, дни рождения. Именно Каринка задала в чате вопрос: «Ребят, а кто с Зябкиным видится?» Зябкин, как написала Каринка, давно в чате не появлялся, и она волнуется – может, что случилось? Телефон сменил точно. Она звонила по старому номеру, абонент заблокирован. А ведь очередная встреча уже через месяц. Зябкина надо найти и поставить в известность. Каринка всегда была очень ответственной – она еще в институте знала, кто действительно заболел, а кто прогуливает. У кого роман и с кем. При этом никогда не сплетничала, просто собирала сведения для отчетности.

Лена написала, что как-то столкнулась с Зябкиным в парке – он шел пешком до дома, вместо пробежки. Отлично выглядит, поседел правда. «Мне нужно с ним связаться. Узнай его новый номер», – попросила Каринка.

Лена еще посмеялась, что староста – это не должность, а диагноз. Сменил номер? Предоставь новый для связи. Пропал? Сообщи, куда именно и надолго ли. В случае с Зябкиным вопрос, как с ним теперь связаться, был актуальным для многих. Зябкин работал то ли советником, то ли еще кем-то важным в правительстве Подмосковья и имел обширные связи в разных кругах. Настолько разных, что многие диву давались. Он мог пристроить на госслужбу не только любимого сыночка или дочку однокурсницы, но при желании и любимого хомячка чада трудоустроить. Через Зябкина детям устраивались стажировки, целевое поступление в институт и прочие теплые места, включая больницы, детские сады, школы и прочие государственные учреждения. Зябкин никогда никому не отказывал.

Конечно, его все любили. Не только за готовность помочь, но и за легкий характер, чувство юмора. Кто за что. Зябкина, как говорила Карина, невозможно было не любить. Если Карина всегда четко следовала правилам, то Зябкин умел их так нарушать, что никому не было обидно, а всем приятно. Даже в институте только Зябкин своим обаянием и личным и весьма близким знакомством с секретарем декана мог добиться, чтобы сменили преподавателя, которого вся группа терпеть не могла. Да сделать это так аккуратно и корректно, что сам препод Зябкина поблагодарил бутылкой коньяка. Зябкин мог поднатаскать по математике сына преподавательницы философии и для всей группы получить зачет автоматом. И лишь постфактум сообщить, что парня тошнило от одного вида цифр и занятия продолжались целых полгода. Надо ли говорить, что за это время он успел познакомиться с учительницей математики своего подопечного и найти с ней полное взаимопонимание. Насколько полное – лучше было не интересоваться. Но парнишка получил четверку в году, а его счастливая мать готова была расписаться не только в зачетках, но и в любом месте, на которое укажет ей Зябкин.

Он был службой спасения: не знаешь, как поступить и что делать – звони Зябкину. Любую проблему руками разведет. Его ценили, берегли как зеницу ока. Когда на третьем курсе Зябкин решил перевестись с философского на юридический факультет – а в его способности это легко сделать, никто не сомневался, – вся группа с Кариной во главе уверили его, что без него они пропадут, и он остался.

Все любили Зябкина, кроме Катюхи. На втором курсе у них был короткий роман, и Зябкин спокойно совмещал личные отношения с, так сказать, общественной нагрузкой, не видя никаких противоречий и конфликта интересов. Если он на пару дней пропадал с секретаршей декана, то это вовсе не означало, что он решил расстаться с Катюхой. Она – его девушка, официальная, а секретарша – для дела. Надо же проставить прогульщикам посещение. Это же на благо курса. Он же не для себя старается! Катюха рыдала, ревновала, бесилась и спрашивала у Карины, что ей делать. Карина неизменно отвечала, что Зябкин – счастье не только Катюхиной жизни, но и общественной. И лишь благодаря его усилиям их курс считается лучшим чуть ли не за всю историю института и все получают стипендию.

– Ты-то ладно, а подумай о Севе, – успокаивала Катюху Карина. – Он в общаге живет. Каждую копейку собирает, чтобы домой на каникулы съездить. Сева слетел со степухи из-за единственной тройки, и Зябкин выбил ему материальную помощь. Ну кто бы мог так сделать?

Но Катюха решила не делить Зябкина с общественностью. Наверное, в первый и единственный раз он не сделал так, чтобы девушка получила удовольствие от расставания. Так что они даже не разговаривали до окончания института. Позже, конечно, помирились, подружились. Зябкин произнес такой тост на Катюхиной свадьбе, что та чуть ли не из-за стола готова была пойти разводиться. Впрочем, именно Зябкин нашел Катюхе мужа и, можно сказать, сосватал ее. Случайно, конечно, получилось. Но кто знает? Ведь именно он привел своего приятеля в их компанию и подвел к Катюхе. Зябкин стал для Катюхи почти родственником. Даже из роддома ее забирал, потому что законный муж попросил оказать услугу – сам не мог, улетал в командировку. Так что и с крестным отцом для сына Катюхи вопрос был решен сразу же – ну кто, если не Зябкин? Впрочем, у него было столько крестников и крестниц, что только Карина знала точное число.

Ну и как крестный отец Зябкин пристроил подросшего сына Катюхи на теплое место на госслужбе. Работа оказалась – мечта, не бей лежачего. С девяти до шести, с тринадцатой зарплатой, полным соцпакетом, талонами на обеды в столовой и прочими радостями государственной службы. Катюха была счастлива и даже попыталась укусить себя за локоть – не стоило тогда Зябкина упускать. Молодая была, дурная. Сейчас бы, конечно, закрыла глаза на всех секретарш, вместе взятых.

Кстати, институт ее сын окончил благодаря тому же Зябкину, который и академический отпуск вместо грозившего отчисления устроил, и с военной кафедрой и с научным руководителем договорился.

Не прошло и трех месяцев, как Катюхин сын, опустив свой рыхлый для юноши зад в кресло чиновника, попытался хоть что-то понять в бумажках, разложенных на столе, и Катюха снова стала ненавидеть бывшего однокурсника, практически родственника. А случилось так, что под звуки скрипичного квинтета, игравшего в вестибюле во время обеденного перерыва, Катюхин сын, единственный, ненаглядный, познакомился с девушкой. А спустя буквально полгода объявил матери, что готов жениться. Катюха и глазом не успела моргнуть, как стала свекровью. Избранница сына ей категорически не нравилась, семью избранницы Катюха на дух не переносила, сына, который стал говорить словами жены, не узнавала. И во всех бедах, в частности в чудовищном мезальянсе, она, не найдя более очевидного кандидата, обвинила Зябкина. За поддержкой Катюха обратилась к Карине, но та, выслушав, как всегда разумно заметила:

– Ну почему мезальянс? Может, это его потолок? Может, именно такую жену твой сын и заслуживает. Вряд ли он привлек бы умницу и красавицу. Ты же понимаешь, что, если бы не Зябкин…

Катюха смертельно обиделась на Карину и даже ушла из чата однокурсников. Карина же не хотела ее обидеть, просто мыслила логически и всегда говорила правду.

Зябкин с годами не растерял ни доброго нрава, ни готовности прийти на помощь. Он все еще отличался неизменно хорошим, на грани идиотизма, настроением. Его голливудская улыбка, демонстрирующая белоснежные дорогостоящие виниры, удивительным образом оставалась искренней. Зябкин по-прежнему рассказывал пошлые анекдоты – от самых древних до современных. И по-прежнему легко, бодро и с энтузиазмом молодожена-первогодки шел в загс. Точное количество официальных браков Зябкина знала лишь Карина, но даже она не могла уследить за всеми его гражданскими связями. В статистических данных Карина также не учитывала несколько посещений загсов в тот момент, когда учреждение оказывалось закрытым на капитальный ремонт или по причине выходного дня и национального праздника. Брак, продлившийся две недели, Карина тоже не считала действительным.

Весь их курс, помимо встреч, организованных Кариной, традиционно собирался на очередной свадьбе Зябкина. К своим пятидесяти годам он был женат «только-Карина-знает-в-какой раз», и никто не дал бы зуб за то, что в последний.

«Зябкин, у меня нет столько платьев, сколько у тебя жен. Девочки спрашивают, можно им прийти на свадьбу в нарядах, в которых были на твоей четвертой свадьбе? Почти все могут влезть в те платья. Остальные собираются под платья худеть», – сообщала Зябкину Карина. «Зябкин, ты портишь мне статистику. Весь курс образцово-показательный, у всех крепкие браки, у детей полные семьи. Скоро юбилей института, и наш курс хотят наградить в номинации „лучший, верный, крепкий“, – звонила ему Карина, – а ты опять развелся!»

«Зябкин, поимей совесть! – кричала она. – Я на подарки по случаю крестин внуков деньги собираю! И опять ты со своей свадьбой! Я хочу выбирать крестильное платье, а не опять постельное белье и чайный сервиз для тебя!»

«Зябкин, я тебя убью! Наташка поругалась с мужем! Светка хочет разводиться. Ты своей очередной свадьбой подрываешь моральный дух нашего курса! Все хотят личную жизнь и звонят мне. И знаешь, что говорят? „Почему Зябкину можно, а мне нельзя?“»

Но именно последняя, как говорил, прихохатывая, Зябкин, крайняя, жена устроила ему Пентагон и родила одного за другим троих детей, чего не могли или не хотели сделать предыдущие жены. Зябкин смирился с ролью подкаблучника и послушно ходил быстрым шагом от метро до дома через парк, как того требовала жена. Он больше не плавал голым в пруду в парке, не напивался вдрабадан и пропустил последнюю встречу однокурсников, потому что его не отпустила жена. А потом и вовсе сменил номер телефона. Объяснение имелось только одно: жена потребовала оборвать связи, потому что однокурсники продолжали общаться не только с Зябкиным, но и с его бывшими женами. Зябкин выбирал себе очень нужных для жизни женщин. Всех, кроме последней, или крайней.

– Бесит! – кричала Катюха. – Тоже мне, летчик нашелся! Почему он так говорит – «крайняя»? Жена может иметь порядковый номер! Если она последняя, так пусть так и говорит! Я ему словарь Ожегова подарю! Два экземпляра куплю! Один для своей невестки, другой для Зябкина!

«Ребят, надо найти Зябкина. Срочно», – написала Карина в чате, сопроводив сообщение тремя красными восклицательными знаками. Лена, жившая по соседству с Зябкиным, пообещала гулять в парке, пока не встретит бывшего однокурсника, что в конце концов и случилось. Тот шел быстрым шагом, как было велено крайней женой, и вдруг сделал вид, что не узнал Лену и даже попытался от нее скрыться, резко свернув с основной дороги на тропинку.

– Зябкин, стоять! – закричала она и кинулась вдогонку. – Ты с ума сошел? Тебя все ищут! Каринка объявила тревогу! Ты от меня сбежать хотел, что ли?

– Ленка, привет, прости. Ты ведь все еще куришь? – шепотом спросил Зябкин, хотя рядом никого не было.

– И курю, и пью! А ты что, бросил? Нет, только не говори, что ты теперь йог и зожист! – Лена достала пачку сигарет и протянула Зябкину.

– Угу! Жена велела. Пойдем, покурим? – попросил Зябкин тем же жалобным, не подразумевающим отказа тоном, каким всегда просил у Лены конспекты лекций.

– Куда пойдем? – удивилась она.

– Вон, за деревья. Моя может здесь гулять. Она иногда так делает, проверяет, бегаю я или нет, – ответил Зябкин.

– Тебе что, острых ощущений в жизни не хватает? – рассмеялась Лена. Она выдала Зябкину сигарету, зажигалку и пошла с ним прятаться в кустах. Зябкин с явным наслаждением затянулся и наконец расслабился.

– Слушай, Каринка тебя в розыск объявила, – начала Лена. – Ты ей очень нужен. Не знаю зачем. Но если она тебя разыскивает, значит, что-то срочное. Ты же ее знаешь. Она не будет из-за пустяка на уши всех поднимать. Дай мне свой новый номер телефона. Обещаю, только для наших.

– Ладно. Только звоните в рабочее время и не в выходные, – попросил Зябкин и достал телефон.

– Жена контролирует, что ли? – рассмеялась Лена, – Ну, ты попал, Зябкин. Не узнаю тебя.

Он махнул рукой и достал из Лениной пачки еще три сигареты.

– Боже, Зябкин, тебе уже за полтос, как говорит мой сын, а ты сигареты на нычку стреляешь!

– Ага, смешно. Как вы там все? Нормально? – Зябкин попытался продемонстрировать виниры, но вышла кривая ухмылка. – Ты это, скажи Карине, что я не специально скрывался. Как, кстати, Катюха? Не знаешь? Отошла или все еще на меня злится?

– А как ты думаешь? – рассмеялась Лена. – Ненавидит тебя. Сильнее, чем когда ты ее бросил на втором курсе.

– Я ее не бросал! – воскликнул Зябкин. – Это она!

– Ну да. После того как ты роман с секретаршей закрутил, – хмыкнула Лена. – Как тебе сказать? Хорошо, что я тебя в парке подстерегла, а не она. Убила бы на месте без последнего желания. Ты бы у нее даже сигареты не выпросил, чтобы перед смертью последнюю затяжку сделать. Невестка ее уже беременная ходит. Так что твоя Катюха скоро бабушкой станет. Что ты лыбишься? Я ее прекрасно понимаю. Это ты счастливый молодой отец, а мы уже бабки. Слушай, может, тебе пачку отдать? Спрячешь от жены за батарею. Зябкин, я тобой восхищаюсь! У тебя есть силы играть в подростка! Твоя новая жена тебя что, бьет? Ты плохо выглядишь. Нет, издалека, так очень даже. Похудел, стрижку модную сделал. Борода по последней моде. А вблизи не очень: уставший, седой, круги под глазами. Не высыпаешься? Только прошу тебя, не закрашивай седину и не коли ботокс от морщин. Наши девочки, если увидят тебя на встрече однокурсников с идеальным лбом и жгучим брюнетом, не простят.

– Лен, прости… сам знаю, что как дурак выгляжу. И веду себя как дурак. Но я так счастлив с ней. И дети… Я поставил старшего, Мишку, на коньки. Ходит на хоккей. Этот клоп во всем этом обмундировании – у меня слезы наворачиваются. Я ж ни одной его игры пропустить не могу. Сердце обрывается, будто не он, а я на льду. А Софик такая принцесса растет. Подойдет, обнимет, все. С ума сойти можно. У младшего, Феди, зубы режутся. Я его на руки беру и по квартире хожу. Такое счастье, ты не представляешь. Мишка на тестя похож, Софик пока на меня, но характером даже не в жену, а в тещу, а Федя мой, только мой. Один в один.

– Наслаждайся моментом, – улыбнулась Лена. – Маленькие детки спать не дают, а с большими сам не уснешь.

Лена забыла отправить Каринке новый телефон Зябкина, поскольку была занята другими проблемами – муж затеял ремонт на даче, но свалился с приступом ревматизма. Врач рекомендовал покой, растирания и запретил поднимать тяжести. Так что Лене самой пришлось ездить по строительным рынкам и магазинам, поскольку ревматизм ревматизмом, а ремонт уже был запущен. Две недели Лена общалась лишь с прорабом и продавцами. Муж, к счастью, шел на поправку и все дни причитал, что Лена наверняка купила не тот лак и не ту краску. К концу второй недели она уже сама свалилась с приступом давления – то высокое по вечерам, то низкое по утрам. Она списывала все на усталость, нервотрепку и сама себя убеждала в том, что ничего серьезного, надо просто отлежаться несколько дней. Но становилось все хуже. Лена даже испугалась. Если раньше по утрам она ощущала слабость и подступающую тошноту, то последние несколько дней ко всем симптомам добавилось еще и головокружение. Лена помнила, что в последний раз голова так кружилась только в молодости после сильного перепоя. Кажется, это называлось «вертолет». Стоило приподнять голову, как потолок начинал бешено вращаться. Один раз Лена тюкнулась головой в пол, причем сильно.

Ничего не помогало – ни крепкий чай, ни лимон, ни таблетки. Шторы она боялась раздернуть – глаза резало от яркого света, и тут же подступала дикая головная боль. Ее тошнило, мутило, рвало. Лена лежала в постели мокрая, как суслик, и не могла даже дойти до ванной. Вызванная «Скорая» не находила никаких особых проблем и все время заглядывала в тазик, стоявший рядом с кроватью в надежде найти там следы отравления алкоголем или рыбой. Ее же рвало внутренностями и желчью. Для госпитализации, однако, показаний не находилось. И тогда Лена сама позвонила Зябкину, потому что ей просто стало страшно. Так было, когда сын вылетел с четвертого курса института, и только Зябкин каким-то чудом устроил ему академический отпуск, а потом заставил вернуться и защитить диплом.

– Зябкин, я умираю, – сказала она, набрав номер, который в телефоне значился как «Зябкин новый».

Зябкин перезвонил через пять минут и дал телефон врача, которому Лена тут же перезвонила. Минут десять она рассказывала молчащему абоненту про то, что умирает.

– Я вам не нужен, – сказал наконец врач.

– Как это не нужен? Мне ваш телефон дал Зябкин! – из последних сил прокричала в трубку Лена.

– Да, я понял, но я вам не нужен, – повторил врач.

– А кто мне тогда нужен? – возмутилась Лена.

– Позвоните в регистратуру и запишитесь к Ивановой, – ответил доктор и нажал отбой.

Лена была возмущена до крайности. Она перезвонила и еще минут пять упрекала доктора в равнодушии и в том, что он просто обязан помочь больному, любому, даже если ему звонят не от всесильного Зябкина.

– Елена, вы не мой пациент, – устало ответил врач. – Я заведующий реанимацией. Если вам нужна будет реанимация, я вам обязательно помогу.

Лена онемела и сама нажала отбой. Потом схватила телефон и набрала Зябкина. Тот говорил шепотом.

– Зябкин, я тебя убью при встрече. Подкараулю в парке и убью! И мне плевать, что тебя услышит жена. Я не твоя любовница, а однокурсница. Какого лешего ты дал мне телефон реаниматолога?

– Ты же сказала, что умираешь, – прошептал Зябкин.

– Прекрати шептать. Раздражает! Умираю, но мне нужен невролог!

– Прости. Я сейчас позвоню Лариске.

– Какой еще Лариске?

– Как какой? Моей второй жене. Она теперь Малкина. Ее муж – врач. Ты ему только что и звонила.

– Малкина, конечно, лучше, чем Зябкина, – рассмеялась Лена. – Я рада за твою Лариску. Она мне всегда нравилась.

– Да, Ларискин Малкин посоветовал нам отличного неонатолога. Про невролога сейчас узнаю.

Зябкин перезвонил и дал телефон невролога – той самой Ивановой, к которой посоветовал записаться Малкин.

Лена собиралась доехать, записалась на прием, но вдруг все прошло. Утром она проснулась, и будто не было ни тошноты, ни головокружения, ни рвоты. Она легко встала, отдернула занавески – солнце светило. Лена открыла форточку и не без удовольствия глотнула свежего воздуха. Потом заставила себя выйти на улицу и пошла через парк до дальнего магазина. Каждое утро она прислушивалась к собственным ощущениям, но приступы не возобновлялись. Правда, в голове крутилась мысль, что она собиралась сделать что-то важное, но забыла. Даже не помнила, с чем было связано дело. Так что все вернулось в прежнее русло. Слава богу, муж окончательно поправился и пропадал на даче целыми днями. Лена выбирала шторы, посуду и прочие бытовые мелочи.

Когда она получила сообщение от Карины: «Зябкин. Очень срочно», тут же вспомнила, каким было то важное дело – передать Карине новый номер Зябкина. Лена, чувствуя себя виноватой, тут же отправила телефон и лишь из вежливости поинтересовалась: «Что случилось?» – «Расскажу при встрече», – ответила Карина.

Лена, естественно, удивилась – не то чтобы они с Кариной были лучшими подругами, Карина скорее дружила с Катюхой.

«Встретимся в нашем кафе на пруду», – написала Карина. В этом кафе они всегда встречались с однокурсниками. Кто-то предлагал сменить дислокацию и пойти в модный ресторан или просто в другое место, но в результате все равно шли в кафе, чтобы не нарушать традицию. Карина говорила: «От добра добра не ищут» и «Лучшее враг хорошего». Наверное, она была права – еда оставалась вкусной и качественной. К тому же Карину и их компанию в кафе прекрасно знали и давали им скидку.

– Что-то случилось? – спросила Лена.

– Как там Зябкин? – вопросом на вопрос ответила Карина.

– Ой, ты не поверишь – превратился в подкаблучника. Курит тайком от жены. Ночи не спит – младшего на руках носит. Говорит, что счастлив, как никогда. А номер сменил, потому что жена велела. Попросил ему звонить в будни в рабочее время, только не в выходные. Прости, что я сразу тебе телефон его не передала. У меня давление скакало, а потом совсем плохо стало – то ли мигрень, то ли старость, то ли еще что-то. Я позвонила Зябкину и сказала, что умираю. Так, представляешь, он дал мне телефон реаниматолога вместо невролога! Мне так стыдно было перед врачом. Кстати, помнишь его Лариску? Вторую жену? Она теперь Малкина – вышла замуж за врача. А этот Малкин как раз заведующий реанимацией! Главное, я помнила, что что-то должна сделать. Но просто из головы вылетело. Надеюсь, ничего страшного не случилось?

– Не знаю, страшное или нет. Просто хотела… посоветоваться… – задумчиво ответила Карина.

Это качество старосты все ценили: если Карине что-то непонятно, она не отстанет, пока не прояснит ситуацию. Мертвого из могилы поднимет, чтобы задать вопрос, чего бы он ни касался – расписания лекций, семинаров, дипломов. И если Карина чего-то не понимала, значит, дело точно серьезное.

– Ты помнишь Веру? – спросила Карина.

– Какую Веру?

– Первую жену Зябкина.

– Конечно, помню. Музыку преподавала. А что с ней?

Все его жены оказывались, так сказать, «полезными в хозяйстве», как называл это сам Зябкин. Вера была первой в этом списке. Преподаватель музыки, класс фортепиано. Почти все дети однокурсников прошли через ее руки с большим или меньшим успехом. Наташкина дочка даже в ЦМШ поступила и консерваторию окончила.

Развод с Зябкиным никак не отразился на Вериных взаимоотношениях с его однокурсниками. Она продолжала репетиторствовать, и однокурсники передавали Веру своим друзьям и друзьям друзей с лучшими рекомендациями. Она располагала к себе сразу же – всегда улыбчивая, с прекрасным чувством юмора, – могла найти подход к любому ребенку. Недостатка в учениках не испытывала никогда. Ей всегда можно было позвонить и произнести пароль: «Ваш телефон дала мне однокурсница Зябкина», и Вера соглашалась посмотреть ребенка на предмет слуха и способностей.

Карина рассказала, что в последний раз разговаривала с Верой лет пять назад – ее давняя знакомая разыскивала педагога для дочки. Та собиралась бросить музыкальную школу, и требовался человек, который бы ее переубедил и заодно поднатаскал по сольфеджио. Карина связала знакомую с Верой, та согласилась позаниматься, и Карина со спокойной душой забыла об этой истории. С той знакомой она встречалась не очень часто и в следующий раз увиделась с ней почти через год. Карина спросила про уроки музыки с Верой, и знакомая ответила, что все было замечательно, но пришлось искать другого педагога. Карина пожала плечами – всякое бывает. Может, цена за урок не устраивала – Вера считалась дорогим педагогом. Может, расписание не совпадало. Но дурацкая привычка Карины прояснять ситуацию до конца заставила ее спросить о причинах разрыва.

– Понимаешь, даже не знаю, как тебе сказать. – Знакомой явно было неловко, и она бы предпочла обойтись без объяснений, но Карина настаивала.

– Не сошлись характерами? – подсказала Карина.

– Нет, не в этом дело. Просто мне показалось, что Вера Анатольевна… пьет. Точно не поручусь. Да и наговаривать не хочу на человека. На уроках она всегда была трезвой, естественно. Но иногда могла пропустить целую неделю. Говорила, что вирус подхватила. Или вдруг звонила и отменяла занятие – давление или в пробке застряла. У нее иногда голос так менялся, что казалось, она пьяная.

– Может, из-за болезни так разговаривала.

– Может, конечно. Поэтому мы расстались мирно. Педагог она действительно блестящий. Но я не знала, чего ждать. Регулярных занятий не получалось. Хотя не спорю, за одно занятие она могла дать то, что другие за пять, но все же.

– Странно. Вера обычно гоняла Зябкина, который любил выпить так, будто в последний раз. А сама никогда не пила. То есть не больше, чем все мы.

– Может, период у нее такой. Всякое бывает, – заметила знакомая.

Тогда Карина сама позвонила Вере узнать, как дела. Та была рада звонку, но ее голос тоже показался Карине странным. Или она себе напридумывала лишнего после разговора со знакомой. Вера говорила нормально, ну может быть, слегка замедленно. Но уж совсем пьяной она точно не была. Карина успокоилась.

Спустя еще полгода на встрече однокурсников Зябкин рассказывал, какой у него теперь есть дружбан в ГИБДД. Мировой мужик. Случайно познакомились – соседи продали дачу, и новый владелец оказался большим чином в автоинспекции. Да еще и грибником заядлым. Они с Зябкиным теперь за грибами вместе ходят. Любую проблему решит, если что. Верке вон права вмиг вернул.

– А что с Верой? – насторожилась Карина.

– Так бухую за рулем поймали! Лыка не вязала. Ну она мне, естественно, позвонила. Пришлось помочь, – хохотнул Зябкин.

– А она что, пьет? – уточнила Карина.

– Да откуда я знаю? Эта дурында в церковь ехала, машину новую освящать, – продолжал хохотать Зябкин, – а накануне покупку обмывала. Обмыла! С утра от нее несло так, будто она не только пила водку, а еще и плавала в ней.

Все это Карина пересказала Лене.

– Все равно не понимаю, чего ты всполошилась? – Лена пожала плечами. – С каждым может случиться.

– Тогда я не всполошилась, – продолжала рассказывать Карина, – тоже так подумала, с кем не бывает. Но Вера стала мне звонить. Почти каждую неделю. Вроде бы под уважительным предлогом – сообщить, что у нее есть место для ученика и если кому-то надо, то она с радостью возьмется. Или с праздником поздравить. Про Наташкину дочку рассказывала, какая та талантливая. Про Зябкина спрашивала, мол, сон ей приснился нехороший, вот она и решила узнать, все ли в порядке? Не чужой ведь человек.

– И что? – все еще не понимала Лена.

– А то, что она была странной. Не пьяной, но странной. Не знаю, как объяснить. Может, и пьяной. Но с ней точно что-то не так.

– Хорошо, допустим, Вера пьет. Что ты можешь сделать? В наркологическую клинику с помощью Зябкина ее положить? Карин, прости, но Вера тебе чужой человек. Ну вот совсем чужой. Пусть бы она сама Зябкину звонила на правах бывшей жены. Чего ты-то панику развела?

– Да, я все понимаю. Но тут совсем другое. – Карина тяжело вздохнула. – А вдруг Вера… мне показалось, что она сошла с ума. Или я сошла с ума. Я просто испугалась. Ведь мы ее всем знакомым советовали. Понимаешь? Она с нашими детьми занималась. Если что-то не так, надо всех предупредить. Но я же не врач. Знаешь, я только сейчас поняла свою знакомую, которая что-то чувствовала, но не могла объяснить и поэтому отказалась от уроков с Верой. Не будешь ведь наговаривать на человека. А узнать не у кого. У Веры же никого, кроме Зябкина, нет из близких. Вот я и хотела с кем-нибудь посоветоваться. Ее звонки, рассказы – я уже не знаю, чему и кому верить.

Вера, в очередной раз позвонив Карине, радостно сообщила, что ее пригласили преподавать в Германию. Она приехала туда к подруге в гости, а та занимается музыкой с детьми на дому. И как раз пришел ученик. Обычный мальчик, просто неусидчивый. Едва пять минут за инструментом мог вытерпеть. Подруга не в состоянии с ним справиться. Вера же так увлекла ребенка рассказом про три педали и вместе с ним ползала по полу, показывая, как меняется звук, что его родители попросили и дальше заниматься с их сыном. Подруга обрадовалась и привела Веру в местную музыкальную школу. Там ей чуть ли не с порога предложили контракт.

Карина, слушая Веру, поддакивала, говорила, что очень за нее рада. Вера сообщила, что вынуждена отказаться от всех учеников, потому что скорее всего переедет в Германию – сейчас как раз документы оформляются. И из консерватории придется уходить. Очень жаль, конечно, но что поделаешь. Ведь она давно мечтала уехать, здесь ее ничто и никто не держит. А там, глядишь, новая жизнь начнется. Вера вспоминала, как еще во времена юности оказалась в Германии и выиграла там конкурс. И, как всегда, мечтала вернуться именно туда – не важно, в какой город.

Еще через некоторое время Вера позвонила и сообщила, что из консерватории ее не отпустили. Чуть ли не на коленях стояли, просили остаться. Так что теперь она все время в самолете – летает в Германию на мастер-классы, а потом назад, сюда, к ученикам.

– Карин, и что? – все еще не понимала Лена.

– У нее аэрофобия, – объявила Карина, будто сообщала страшный диагноз. – Ты что не помнишь? Зябкин еще шутил по этому поводу! Они поженились и должны были улететь в свадебное путешествие. Зябкин тогда в Париж решил ее свозить. А она только в аэропорту ему сообщила, что боится летать и в самолет не сядет ни за какие коврижки. И они из аэропорта поехали на вокзал и взяли билет на ближайший поезд. Еще радовались, что до Сочи. Но мало того, что был конец октября и дождь лил все дни, так Зябкин к тому же отравился в первый же день пребывания и всю неделю из туалета не вылезал. Такая вот медовая неделя у них получилась.

– Может, она справилась с аэрофобией? Жизнь заставит – и не с таким справишься, – пожала плечами Лена.

– Я ей не верю, понимаешь? Просто нутром чувствую, что она врет. Про все, включая Германию.

– Хорошо, допустим, Вера пьет и не пойми зачем придумывает себе бурную активную жизнь и востребованность. Допустим, нет никакой Германии. Что ты хочешь от Зябкина? Чтобы он вывел свою бывшую жену на чистую воду? Узнал правду? Зачем? Зябкину-то это сейчас с чего сдалось? У него семья, дети, он счастлив. Он со мной шепотом разговаривал, чтобы жена не услышала. А ты хочешь ему про бывшую жену напомнить! Ну пусть живет спокойно!

– Лен, мне кажется, она болеет. А всем все равно. Думают, что Вера просто пьет. А вдруг ей на самом деле требуется помощь? Она ведь наша ровесница. Ну представь, если ты вдруг одна останешься и не будешь осознавать, что говоришь, – выдохнула Карина.

– О, господи, Карин! Я тоже болею. У меня то давление, то сосуды. Я вообще думала, что сдохну от приступов! С кровати не могла встать – потолок ловила. Нам всем уже не шестнадцать. Мы все с болячками. У тебя, вон, колени ноют на погоду. У Зябкина грыжа. А Соколов? Во сколько его инсульт долбанул? Сорок шесть? Сорок семь? Так до сих пор не восстановился. Рукой не может двигать. Ну что поделаешь? Жизнь такая. Здоровья с годами не прибавляется.

– Да, я все понимаю. Сама так же рассуждала. Лен, ты можешь с Верой просто поговорить? Позвони, узнай, как она. Мне нужно независимое мнение. Пожалуйста. Иначе я не успокоюсь.

– Карин, я очень ценю твою заботу обо всех нас, но мне, если честно, плевать на Веру. Ну хочешь, отведи ее к неврологу или психиатру. Я ведь даже не врач. Да и не дружила я с Верой никогда. С чего вдруг я ей буду звонить? Наташку попроси, они ведь ближе общались. Или пусть дочка ее позвонит своему первому педагогу.

– Уже просила. Наташкина дочка сейчас за границей. У нее конкурсы бесконечные. А Наташка сказала, что Веру не видела и не слышала лет десять точно, – прошептала Карина.

– Подожди, как это? Ее дочка ведь у Веры занималась. И Вера помогла ей поступить. Разве нет?

– Вот! – закричала Карина. – Наташкина дочка занималась с Верой всего год! Понимаешь? Год!

– Не понимаю. Ведь дочка поступила в ЦМШ, потом в консерваторию.

– Да, все так. Но Вера не имела к этому отношения. Это мы так думали. Мы все. Мы сами так решили и всем рассказывали, потому что это… вроде как логично.

– А Наташка? Почему она не сказала? – удивилась Лена.

– Ее никто не спрашивал! Никто ведь не интересовался, как ее дочь в консерваторию поступила! Кто ее готовил? Мы просто порадовались и поздравили.

– Да, как-то странно, – согласилась Лена.

– Странно другое. После разговора с Наташкой я залезла на сайт консерватории. Веры нет в списках преподавателей.

– Может, они не всех указывают? Если она не на полной ставке, например…

– Ни одной ссылки на нее. Ни единой. Нигде не значится. Хотя, помнишь, она рассказывала, как ездила с учениками на конкурсы. И что один стал лауреатом. Или это не она рассказывала, а тоже мы домыслили. Так вот, нет такого педагога. В природе не существует.

– Хорошо, может, она сменила фамилию? Или конкурсы были не такими крупными и о них не писали в прессе? – Лена все еще пыталась найти разумное объяснение.

– Я тоже так думала. Пока не нашла вот это.

Карина достала планшет и показала Лене ссылку на сайт по подбору репетиторов. Там значилось, что Вера преподавала в кружке при Доме культуры, в Школе искусств, в музыкальной школе, но не в консерватории. Карина увеличила фото диплома – Вера получила специальность «музыкальный работник дошкольного учреждения».

– Получается, что она только «В лесу родилась елочка» играла? Детям в детском саду? – Лене вдруг стало нехорошо, ее даже начало подташнивать.

– Про детский сад не знаю. Но музыкальной школы под таким номером не существует, – тихо сказала Карина, – ни в Москве, ни в Подмосковье. Я специально выясняла. И Школы искусств такой нет.

– Может, переименовали? Номер сменился?

Карина хмыкнула. Можно было не сомневаться, что она подняла все данные и все перепроверила несколько раз.

– Подожди, я не понимаю, что получается? Вера все эти годы врала? – Лена ахнула. – Но ведь она занималась. Хоть год, но занималась. И твоя знакомая говорила, что педагог она хороший, даже блестящий. А Наташка?

– Не знаю, что и думать. Но ни у Наташки, ни у моей знакомой нет музыкального образования, – ответила Карина. – Они не могли оценить на профессиональном, так сказать, уровне.

– Смотри, тут есть отзывы. – Лена все еще не верила, что такое возможно.

– Да, и автору одного из них я позвонила. Даже не представляешь, с каким трудом я уговорила администратора сайта дать мне контакт. А до этого вытрясти правду: два отзыва написали знакомые сотрудников сайта по подбору репетиторов. Эта наглая девица еще удивилась: что, мол, такого? Так все делают! Только один оказался реальным. Я позвонила. Трубку взяла бабушка девочки, с которой Вера занималась. Состоялось всего пять или шесть занятий. Родители девочки были рады – Настюша играла «Жили у бабуси два веселых гуся». И даже начали верить в то, что их дочка талантливая, прирожденная пианистка. Всего несколько уроков – и такой прогресс! На радостях они позвали бабушку, чтобы продемонстрировать успехи внучки. У бабушки за спиной оказалась не только музыкальная школа, но и училище. И она как раз всю жизнь отработала музработником в детском садике. Ей потребовалось совсем немного времени, чтобы оценить обстановку и спустить родителей с небес на землю.

Настюша тайком, под большим секретом, за шоколадку и коробку зефира, призналась бабушке, что не хочет заниматься музыкой. И ноты эти терпеть не может. И вообще ничего не понимает в этих кружочках и палочках. А учительница, Вера Анатольевна, сказала, что она будет играть, а Настюша будет запоминать, на какие клавиши нажимать.

У Настюши оказалась хорошая зрительная память, и она не особо напрягалась, запоминая клавиши. Но ни к музыке, ни к образованию этот навык не имел отношения. Поэтому бабушка сказала, что им с Верой Анатольевной пришлось расстаться.

– Почему же вы оставили хороший отзыв? – уточнила Карина.

– А зачем портить жизнь человеку? – объяснила бабушка. – Я ж все понимаю. Лишняя копейка никому не помешает. Время сейчас тяжелое.

– Получается, что Вера… – Лена потерла виски, все еще не понимая, как реагировать на рассказ Карины.

– Нет, она не врала. Ей и не приходилось. Это мы за нее все придумали и создали ей биографию. Ну если я порекомендую тебе репетитора и скажу, что она преподает в консерватории, ты будешь проверять? Нет. Вот так и с Верой. Мы рекомендовали ее знакомым, а они доверяли. Нам. Понимаешь, о чем я говорю? Если Вера больна, а мы промолчим, это останется и на нашей совести. Ладно, если просто пьет. А вдруг она навредит ребенку? Не знаю… Испугает, например. Или даст ложную надежду родителям. Я не могу. Чувствую свою вину. Ведь я Веру тоже многим рекомендовала.

– Хорошо, допустим она придумала себе преподавание в консерватории. Допустим, она не такой великий педагог, как мы считали. Что мы можем сделать? Ведь нет никаких доказательств. Да и Зябкин не поможет. А чем?

– Да, я понимаю. Просто она мне звонит, понимаешь? Регулярно. Будто я ее лучшая подруга. Рассказывает про учеников, не знаю уж – реальных или выдуманных. Не знаю, как с ней разговаривать.

– Не отвечай на ее звонки, – посоветовала Лена.

– Да, я так и хотела. Но не смогла. Не знаю почему. Вера мне всегда нравилась. Понимаешь? Она была яркой, доброй, искренней. И талантливой. Ты ведь помнишь, как она джаз играла? Я ею восхищалась. Наверное, потому, что у меня не было ни одного таланта – я не умела танцевать, петь, играть. Поэтому Вера меня всегда завораживала. Да все мы ее обожали.

Лена помнила. Вера садилась за раздолбанный, ненастроенный инструмент, случайно оказавшийся на чьей-то даче, и играла так, что все плакали. Душой компании становилась она, а не Зябкин. Лишь Вера могла его затмить. В нее влюблялись как в человека. Она очаровывала сразу же. С ней хотелось сидеть, слушать ее истории из консерваторской жизни, хохотать. Вера все делала с артистизмом – и ела, и пила. Много, в удовольствие. Она сама прекрасно готовила и всегда приезжала на посиделки то с пирожками, то с блинчиками с мясом. Могла привезти целый таз капусты собственного засола. Или раздать всем в подарок банки с компотом из персиков – тоже собственноручно закрученных. С Верой было легко и весело. Она заряжала зверским аппетитом и диким, непреодолимым желанием напиться, танцевать до упаду, петь во все горло и гулять до утра. Именно поэтому на ней женился Зябкин, завороженный ее харизмой и яркостью. Поэтому с ней общались все его однокурсники, единогласно приняв ее в свой круг, куда остальные жены и мужья не допускались. Бытовые заботы, размеренная жизнь тут же забывались, если появлялась Вера.

Один раз – Лена это помнила прекрасно, будто вчера все произошло, – Вера привезла целую, неразделанную баранью тушу. Бог знает, где она ее достала. И положила ее на балконе. Зябкин тогда обзвонил всех с криками о помощи – он не мог на балкон выйти покурить, потому что на балконе поселился баран. Вера тем временем рубила тушу, доставала внутренности и, легко орудуя топором, советовалась с Зябкиным: может, из кишок колбасу накрутить? Зябкина тошнило, мутило, и его пугал вид радостной жены с топориком наперевес. Вера потом раздавала этого барана всем знакомым – Зябкин объявил, что ни куска в рот не возьмет. А Вера хохотала и рассказывала всем, что у Зябкина чуть сердечный приступ не случился, когда он увидел бараньи кишки.

От Веры можно было ожидать чего угодно. После барана она нашла пчеловода и стала закупать мед и прополис в промышленных масштабах. Но у Зябкина вдруг началась дикая аллергия, чего раньше не замечалось. После яблок, запеченных с медом, он чуть концы не отдал. Вера его откачала, но мед пришлось раздавать. Вера опять хохотала, легко расставаясь с припасами и говорила «на здоровье». Зябкин же даже свой любимый торт медовик перестал есть.

Их яркий событиями и происшествиями брак был обречен или на полный провал, или на долгое существование. В какой-то момент Зябкин признался Карине, что или сдохнет рядом с Верой, или сбежит от нее. Еще неизвестно, что лучше.

Как мужчина он, безусловно, страдал – жена затмевала его во всем. Но с этим он готов был смириться. Ужасно было другое: с Верой он вдруг стал страдать всеми заболеваниями сразу, хотя до этого на здоровье не жаловался. Стоило ей подобрать на помойке кота – странное существо с глазами разного цвета, неправильным прикусом и взглядом убийцы, которого она считала самым красивым в мире, как у Зябкина началась сильнейшая аллергия на кошачью шерсть. Он задыхался, краснел, глаза слезились. Кота он ненавидел, тот отвечал взаимностью, гадя в зябкинские ботинки и укладываясь аккурат на его подушку. Как-то ночью у Зябкина случился такой приступ, что чуть до анафилактического шока не дошло. После этого кота пришлось пристраивать в добрые руки. Кот давно жил у других хозяев, а Зябкин все еще чесался, покрывался пятнами, проветривал квартиру, поскольку ему чудился запах кошачьей мочи. Все костюмы он сдал в химчистку, но даже после полной дезинфекции находил шерсть то на брюках, то на пиджаке.

Когда Вера поставила в комнате аквариум с рыбками, у Зябкина появился лающий кашель. Он ходил по врачам, сделал флюорографию, стал подозревать у себя неизлечимое заболевание, чуть ли не с жизнью прощался. Глотал зонды, чтобы проверить гортань. Пил сиропы и таблетки. Ничего не помогало – он кашлял так, будто работал на рудниках. Рыбки при всем этом ему нравились, и он каждый вечер подходил к аквариуму и сыпал корм. Лишь один врач совершенно случайно обнаружил причинно-следственную связь и заподозрил аллергию – на рыбий корм.

Аквариум отдали в местный детский сад, а Вера завела пуделя, которого назвали Шурик. Зябкин любил собак, но на расстоянии. Пудель же полюбил его страстно, с первого взгляда, и признал единственным хозяином. Зябкину понравилось выходить по утрам, выгуливая Шурика, он наслаждался свежим воздухом и прогулками. По вечерам спешил домой, чтобы выйти с Шуриком на вечерний променад. Но прошел всего месяц, может, чуть больше, как Зябкину снова поплохело. Его тошнило, мутило, настигали приступы рвоты. Он списывал все на еду, погоду и стресс. Опять ходил по врачам, которым рассказывал, как проходил быстрым шагом минимум по пять километров в день и так прекрасно себя чувствовал, как никогда. И лишь один врач, тот же, что выявил аллергию на рыбий корм, заподозрил у Зябкина глистов. Самых обычных. Зябкин диагноз отверг категорически – откуда глисты? Он ведь даже суши не ест! Врач сказал, что суши – не единственный источник заражения, так сказать. И поинтересовался, не нашли ли замену рыбкам. Зябкин ответил – нашли. Пса Шурика. Но от него никакой аллергии, одна радость и польза для здоровья, в том числе психического.

– Он меня любит, – чуть не плача, признался Зябкин врачу.

– Это понятно, – ответил тот и поинтересовался, не давали ли Шурику таблетки от глистов. Зябкин ответил, что нет, не давали. Откуда у Шурика глисты? Он тоже суши не ест. Врач прописал таблетки и Зябкину, и Шурику. Сданный анализ на яйцеглист подтвердил диагноз. Зябкин быстро пошел на поправку, а Шурик совсем плохо выглядел, в один из дней не смог даже встать. Ветеринар констатировал сердечно-сосудистую недостаточность.

– Частое заболевание у этой породы. На генетическом уровне, – пожал плечами врач.

Шурик умер. Зябкин страдал. И объявил Вере, что больше домашних питомцев они не заведут. Ни рыбок, ни мышек, ни тем более собаку. Иначе у него, у Зябкина, сердце остановится.

Тогда Вера завела цветок, который поставила на холодильник. Зябкин даже не заметил, что на холодильнике что-то зеленеет. В тот же вечер он открыл дверцу холодильника, чтобы взять кефир, и цветок, стоявший в увесистом горшке, упал прямо ему на голову. Зябкин недоуменно смотрел на рассыпанную по полу землю, расколотый горшок и красные капли, которые падали на осколки. Зябкин никак не мог понять, откуда капает, пока не дотронулся до собственной головы. Пришлось ехать в травмпункт, где он чувствовал себя очень неловко, рассказывая, что стал жертвой цветка. Медсестра ему даже не поверила.

– Небось, жена сковородой припечатала? – уточнила она.

Зябкину было не столько больно, сколько обидно. Особенно после того, как врач сообщил, что легкое сотрясение мозга все же присутствует. Так что лучше в ближайшее время лежать, резких движений не делать и вообще себя поберечь. Таблеточки еще попить. И валокординчик на ночь не помешает.

Зябкин уже всерьез опасался за собственную жизнь. Он себя берег, как мог. Но, едва оклемавшись от сотрясения, снова получил бытовую травму. Вера всегда сбрасывала туфли и сапоги как попало. Зябкин сто раз просил ее убирать туфли на специальную подставку или молча делал это сам. В тот вечер он вернулся домой, разулся, убрал ботинки и в следующее мгновение споткнулся о туфлю жены, больно наступив на каблук. На ногах Зябкин, естественно, не удержался и рухнул на пол как подкошенный. Попытка подняться не увенчалась успехом – голеностоп горел и раздувался на глазах. В травмпункте констатировали растяжение связок. Врач опять посоветовал беречь себя. «По возможности», – добавил он, и Зябкин понял, что не жилец.

Про семейную жизнь Зябкина знали все друзья и ждали новых подробностей. Хохотали. Только Зябкину было не до смеха.

Его терпение все же лопнуло, и он решил с Верой развестись. Не из-за непримиримых противоречий, а потому что боялся скоропостижно скончаться от инфаркта, как бедный Шурик. Еще тогда Зябкин спрашивал у ветеринара, почему у Шурика начались проблемы с сердцем. Ведь все же было хорошо!

– Стресс, у собак он тоже бывает, – пожал плечами врач.

Тогда Зябкин подумал, что именно Вера могла стать источником стресса для Шурика. Может, и на него что-нибудь ненароком падало?

Так вот, Зябкин решил развестись, о чем объявил однокурсникам. Мол, все, последняя капля. Очень жить хочется. Не готов еще умирать. Молодой, а нервы уже в труху. Да и давление скачет. Естественно, все потребовали подробностей «последней капли».

Зябкин пришел домой, промокнув до нитки, – лил дождь, зонт забыл. Да еще и на работе день выдался тяжелым. Он пошел в ванную, намереваясь постоять под горячим душем, чтобы согреться и расслабиться. Разделся, встал, собирался уже включить душ, как почувствовал, что ноги уже мокрые, да еще и в ванной он явно находится не один. Зябкин поднял одну ногу, будто это могло его спасти, и, преодолевая страх, посмотрел вниз. На какой-то миг он представил себе ванну, полную крови, и тянущуюся к его лодыжке из слива руку, которая хочет ухватить за лодыжку и утопить его в этой кровище.

В ванне плавал осетр. Зябкин, после случая с тушей барана на балконе, испытывал брезгливость ко всем видам мяса и морепродуктов в натуральном, так сказать, виде. К живым рыбам после проявившейся аллергии на корм, он тоже относился с опаской и воспринимал лишь в виде стейков или филе, естественно, без головы, а желательно в виде рыбных котлет. Креветок и раков не ел, причина оставалась необъяснимой. На субпродукты даже смотреть на мог, от одного запаха мутило. Зато Вера, напротив, любила именно субпродукты – печенку, куриные сердечки в бульоне. А рыбу любила разделать непременно лично. Не говоря уже о том, что за воблу, да еще и с икрой, да под пиво могла жизнь отдать. Зябкин, так уж получилось, пиво не любил. И с неподдельным ужасом смотрел, как женщина, называвшаяся его женой, выгребает из внутренностей воблы икру и поглощает ее с животным аппетитом.

Поскольку про осетра Вера его не предупреждала, то Зябкин заорал как ошпаренный и выскочил из ванны. Осетр продолжал нарезать круги по ванне. Вот в тот вечер Зябкин и объявил Вере, что они разводятся.

– Из-за осетра? – уточнила она.

– Нет. Из-за всего, – ответил Зябкин.

– Хорошо. Давай завтра. Сегодня должны твои друзья в гости прийти. Поэтому я осетра купила, – спокойно ответила Вера.

Зябкин вспомнил, что действительно сегодня ожидались гости, которых он в тот момент желал видеть меньше всего. Зябкин взял книгу, потом включил телевизор, но перед глазами все равно стояла другая картинка – как Вера заходит в ванную, вылавливает осетра, тюкает его по голове, потом разделывает, доставая внутренности, промывает от крови. Зябкину поплохело не на шутку.

За ужином, на котором все нахваливали запеченного под сметанным соусом осетра, Вера рассказывала, как осетр чуть не умер от сердечного приступа раньше времени, поскольку на него наступил Зябкин. Все хохотали. Зябкин смотрел на собственную жену, которую все обожали, слушал, как она играет джазовые импровизации, как успевает подавать, уносить тарелки, рассказывать анекдоты, и прекрасно понимал, что будет выглядеть полным идиотом, если разведется. Он пытался рассказать, какой испытал кошмар, почувствовав под ногой нечто живое, как представил ванну, полную крови, но все лишь хохотали. И жаждали подробностей. Вера с артистизмом изображала, как вопил Зябкин, как он выскакивал из ванны и как перепугался бедный осетр перед смертью. Все уже не просто смеялись, а рыдали от приступа хохота.

Зябкин не знал, что делать. Не понимал, как избавиться от Веры. Лишь чувствовал, что с ней он точно не жилец. Баран, рыбки, Шурик, осетр. Он точно следующий в списке.

К счастью, Вера бросила его сама. Влюбилась и ушла с головой в роман и новые отношения. Зябкина все успокаивали, жалели, он кивал и одной Каринке признался, что только рад такому повороту сюжета. Веру он начал бояться. Пребывание дома наводило на него ужас – Зябкин смотрел под ноги, задирал голову, чтобы предупредить падение сверху тяжелых предметов.

Вера клятвенно заверила Зябкина, что они останутся друзьями, он может ей звонить в любое время и, пока он не женился второй раз, приезжала и готовила бывшему мужу его любимые куриные котлеты.

Ее же роман закончился достаточно быстро. Впрочем, по слухам, у Веры снова кто-то появился. Замуж она больше вроде как не хотела. Дети? Вере, еще в браке с Зябкиным, поставили диагноз «бесплодие», который она приняла спокойно. Говорила, что ей на работе детей хватает. И еще не известно, осталась бы она хорошим педагогом, если бы стала матерью.

– Иногда она пропадает. На несколько месяцев. Может, она перестанет звонить? – спросила Карина у Лены. Лена пожала плечами.

На традиционной встрече однокурсников Карина сидела сама не своя. Зато Зябкин, вырвавшийся из семьи, старался получить удовольствие по максимуму. Он пил, ел, всех смешил, обещал пристроить на работу только что родившихся внуков, был душой компании и даже собирался плавать в пруду, непременно голым. Зябкин в тот вечер снова стал таким, каким его все привыкли видеть. Он рассказывал, что завел себе новый номер телефона – секретный, для звонков старых друзей, и радовался, как подросток, удачно спрятавший сигареты за батареей. Он вдруг начал гладить Катюхину коленку, и та, обалдев, старалась не делать резких движений ногами. В середине вечера Зябкин сообщил, что девочки и мальчики могут заказывать любые напитки – за его счет.

– Карин, ты чего такая опрокинутая? – подсела к ней Ленка.

– Смотри. – Карина достала телефон и нашла ссылку.

На сайте репетиторов висела фотография Веры с указанием цены за занятие и прочими условиями.

– И что? Ты опять? Я думала, успокоилась, – сказала Ленка.

– Читай. Там появилась новая запись. – Карина сунула Лене под нос телефон.

Лена прочла. Ей вдруг поплохело.

– Сказать Зябкину? Как думаешь? – спросила Карина.

– Не знаю. Может, это специально? Для привлечения клиентов? Чтобы родителям было спокойнее? Как это называется? Маркетинговый ход? – промямлила Лена.

– Я ее видела. Веру, – призналась Карина. – Она мне позвонила. Совсем пьяная. Что-то мычала в трубку. Просила приехать. Сказала, что ей плохо и не к кому больше обратиться. Я сорвалась и поехала. Лен, ты не представляешь, что я увидела. Это больше не Вера. Не та Вера, которую мы знали. Грязная квартира, она сама вся в язвах, струпьях каких-то. Не мылась давно. Вонь в квартире. Бутылки по всему дому. Она ужасно растолстела. На полу валялись инсулиновые шприцы. Я вызвала «Скорую». Мне было так стыдно, ты не представляешь. Ее вообще забирать не хотели – говорили, машина провоняет, не отмоешь. Мол, только бомжихи им не хватало. Хорошо, что у меня с собой деньги были. Знаешь, что меня потрясло? На видном месте, на кухне над столом висел листок с телефонными номерами. Она написала цифры красным фломастером, а имена – разными цветами. Будто она ребенок и ей доверили оформить классный уголок. Там был старый номер Зябкина, подчеркнутый двумя красными линиями. Телефон Катюхи и мой.

– Катюхи? – удивилась Лена.

– Ну помнишь, они еще дружили против Зябкина? Недолго, правда. Катюха, на правах бывшей, еще ревновала Зябкина к Вере, а потом они подружились.

– Да, что-то было, – припомнила Лена.

– Она больной человек, – продолжала Карина. – И все это время болела. Понимаешь? Она одна, совершенно. Никого нет. Не знаю, на что она живет. В квартире ее фото с Зябкиным, с нами. Помнишь, ее инструмент? Старое пианино, раздолбанное, не ценное вовсе, а Вера над ним тряслась. Она его даже к Зябкину перевезла после замужества. Так вот, инструмента в ее квартире не было. Продала, наверное. Я открыла холодильник, и мне стало плохо. Помнишь, она всегда готовила, на рынки ездила, доставала продукты… В холодильнике было абсолютно пусто. Только стухшее сливочное масло и огрызки колбасы. Вонь страшная, плесень. Даже не знаю, что она ела и ела ли вообще.

– О, господи, кто бы мог подумать. – Лена не знала, что сказать.

– Я могла подумать! Я! Ведь чувствовала, что что-то не так. Не сходится. Теперь думаю, я могла ей помочь, если бы раньше спохватилась.

– Ты не знала, не могла знать. Она же звонила тебе в нормальном состоянии.

– Да, я тоже себе это постоянно твержу. Но после того вечера, когда Веру в больницу отвезла, спать не могу. Закрываю глаза и вижу этот пустой вонючий холодильник, плакат над кухонным столом и ее саму – грязную, больную, жуткую. Потом, уже в больнице, я даже не знала, что делать. Все думали, что я ее родственница, и смотрели на меня так, будто я виновата. Я твердила, что я просто знакомая. Но именно в тот момент за Веру отвечала именно я. Она была в неадекватном состоянии. Мне пришлось вернуться в ее квартиру, найти документы, перерыть рабочий стол, чтобы найти хоть кого-то из родственников. Никого. Понимаешь? Ни одной живой души. Ни одной фотографии. Будто ее жизнь началась с появления Зябкина и закончилась после развода. В шкафу висели вещи Зябкина, в коридоре стояли его тапочки. В ванной – две зубные щетки и пена для бритья.

– Может, у нее был мужчина?

– Ты думаешь, я не проверила? Пена просроченная, засохшая, а тапочки я помню – клетчатые. Мы их Зябкину подарили. Я еще деньги собирала, чтобы купить кожаные, крутые. Они в коридоре и стояли. И вещи… Зябкин в том костюме, что в шкафу висел, диплом защищал. Помнишь, заявился весь такой модный, костюм в полосочку. Столько лет прошло… А у нее – ни чистого халата, ни тапочек. Ничего. Я ей вещи свои отвезла в больницу.

– Кошмар, даже не верится…

– Врач мне сказал, что они не знали, за что хвататься – диабет, трофические язвы, абстинентный синдром, сердце, гипертония. Они ни знали, с какого места начинать откачивать.

– Карин, ты молодец. Нам всем с тобой повезло, – сказала Лена, – если бы не ты…

– Я… Вера меня не узнала, – призналась Карина, – понимаешь? Я ей говорила, что однокурсница Зябкина, но она не вспомнила. Она сама себя не помнила. Только гладила рукой чистую простыню и укрывалась одеялом. Повторяла все время, что подушка у нее наконец хорошая, удобная. Волосы свои трогала, а потом пальцы нюхала и улыбалась – я нянечкам заплатила, чтобы ее мыли регулярно. Мне так страшно было приезжать в больницу. Но она ждала. Один раз расплакалась – соседке по палате яблоки привезли, а она даже не поделилась. Вера яблок просила. Я купила самые дорогие, красные, сладкие, а она опять расплакалась. Не такие хотела. И показала на тумбочку соседки – там лежали мелкие, мятые, явно с дачи кто-то из родственников падалицу привез. Я купила мелкие. Она радовалась, нюхала эти яблоки. Я спрашивала, почему она их не ест, а Вера ответила, что потом варенье сварит. Очень любит варенье, чтобы дольки яблочные попадалась. Как в детстве. Я спросила, кто ей такое варенье варил. Может, бабушка или мама? Вера не ответила. Знаешь, она будто в ребенка и в старушку превратилась, причем одновременно. По реакциями – ребенок, а с виду – старушка. Не могу… Честно… Не знаю, как тогда выдержала. Я бы и дальше ходила, навещала, но Вера меня выгнала. Да, я знаю, что она была не в себе, что взять с больного человека? Но она вдруг стала нормальной. Шутила, всех смешила. Медсестры ее обожали. Меня Вера тоже, наверное, узнала. Иначе зачем она попросила не пускать меня в ее палату? Не знаю почему. Точнее, догадываюсь. Я могла разрушить ее легенду, я стала угрозой ее разоблачения. Мне пришлось уйти. Наверное, надо было настоять, не бросать Веру.

– Когда это произошло? – спросила Лена.

– Месяц назад. Наверное, она пролечилась и вышла из больницы. Я заходила на сайты репетиторов, так, на всякий случай. И вчера наткнулась вот на это.

Лена смотрела на выставленное на сайте репетиторов фото Веры времен их общей молодости. Она стоит рядом с Зябкиным, счастливая, хохочущая. Рядом двое маленьких детей – дочка Наташки и сын Каринки. Лена прекрасно помнила, когда было сделано это фото – Карина тогда сняла целый этаж в пансионате, чтобы все однокурсники могли приехать с женами и детьми. Устроила семейный выезд на природу. Они жарили шашлыки, парились в бане, дети бесились. Все фотографировались. Тогда, в тот день, много лет назад, Вера попросила сфотографироваться с детьми и хохотала, что теперь точно забеременеет и родит Зябкину как минимум троих. Все смеялись и говорили, что Зябкину пятерых надо, чтобы он до старости чувствовал себя молодым отцом. День был солнечным, счастливым и радостным. Вера нашла в пансионате музыкальную комнату с инструментом и горланила с детьми детские песни – от «Три белых коня» до «Расскажи Снегурочка, где была». Взрослые подпевали. И все были рады за Зябкина и твердили, как ему повезло с женой.

Под фотографией на сайте по подбору репетиторов, где Вера была запечатлена с бывшим мужем и чужими маленькими детьми, которые в настоящий момент были уже взрослыми людьми, стояла подпись: «Замужем, двое детей. Оба занимаются музыкой с двух лет. Имею опыт работы с маленькими детьми, в том числе с синдромом гиперактивности, дефицитом внимания и другими особенностями развития. Готовлю к поступлению в музыкальное училище и консерваторию».

– Теперь ты понимаешь, что все было враньем, от начала до конца? – Карина чуть не плакала. – Как мы могли ей верить? Столько лет? Она даже Зябкину врала!

– Но она никому не навредила, ведь так?

– Но могла. А теперь люди будут звонить и приглашать к своим детям. То, что она написала, эта фотография – это ведь обман. Вера – больной человек. Ее нельзя подпускать к детям!

– Согласна. Что ты хочешь сделать? – спросила Лена. – Мы можем написать на этот сайт репетиторов, что информация недостоверна.

– Она на всех сайтах. Их как минимум десять. Я проверяла. – Карина выдохнула и велела официантам подавать горячее.

– Тогда мы напишем на все сайты, где есть ее анкета, – предложила Лена.

– Я уже написала. Никто ничего проверять не будет. Я разговаривала с администраторами. Они все в один голос говорили, что сейчас все так делают – приукрашивают действительность. На одном сайте сообщили, что уже подобрали Вере двух учеников. И это в их интересах – им ведь тоже нужен свой процент. Если Вера получит ученика, она будет обязана отчислить им деньги, что уже и сделала. Так что к ней никаких претензий. А что будет дальше – их не волнует. Они посредники, только и всего. Многие преподаватели пишут, что их ученики получают сто баллов на ЕГЭ, поступают в лучшие вузы. Всех не проверишь. Если нанимателям интересно, они должны сами проверить документы, дипломы и попросить рекомендации бывших учеников и родителей. Но всем, как правило, хватает того, что ребенок час под приглядом чужой тетки, пусть даже сумасшедшей, тыкает по клавишам пианино и не мешает маме сидеть в соцсетях.

– Ты Зябкину сказала? Про больницу?

– Сказала, конечно. Он все оплатил и сделал так, чтобы Веру не перевели в психушку. Он приезжал в больницу к Вере, видел ее. Был и у нее в ее квартире. У него шок. И я его прекрасно понимаю. Он сказал, что готов все оплатить, лишь бы Вера не узнала его новый номер телефона и не нарисовала его цветными фломастерами на плакате. Он взял с меня обещание, что я никому ничего не скажу. Знаешь, ему было по-настоящему страшно, когда он увидел свои тапочки и костюм времен юности.

– Вера его узнала?

– Нет. Зябкин даже обрадовался и выдохнул.

– А Зябкин не знает про родственников Веры? Может, он знакомился с кем-то, когда собирался жениться на ней?

– Вот это самое удивительное. Не знает и не знал. Вера ему говорила, что ее отец вроде бы умер, а мать живет… он даже не помнил, в каком городе: Саратов, Самара, Саранск. Помнил, что Вера любила в города играть и всегда выигрывала. Вроде бы она единственный ребенок в семье, ни братьев, ни сестер. Он ведь всегда смеялся, что ему повезло – женился на сироте, и теща не приезжает с проверками. Я облазила всю Верину квартиру и нашла лишь один диплом – автодорожного института. Ни трудовой книжки, никаких старых удостоверений, ничего. Что делать? Делать запрос? Куда? Я постоянно думаю о том, чего не знаю. Что мы все скрываем друг от друга? Может, мой муж тоже не тот, за кого себя выдает? Или Зябкин? Ты знаешь где он работает? Нет. Никто не знает. Неужели теперь всех нужно проверять, прежде чем довериться? И я не знаю, рассказывать ли ему про это фото, появившееся на сайте.

– Смотри, Зябкин танцевать пошел. Ему хорошо. – Лена показала на центр зала, где Зябкин отплясывал рок-н-ролл. – Ты знаешь, когда у кого день рождения, кто прогуливал лекции. Ты была рядом, когда я хоронила отца. Помнишь? На третьем курсе. Ты поздравляла нас с рождением детей, свадьбами и помогала пережить неприятности. Помнишь, как мы у Наташки клеили обои на кухне? Ты организовываешь эти встречи и не даешь нам забыть друг о друге. Разве этого мало? Да, это наш мир, созданный не без твой помощи. Мирок, в котором мы уверены на сто пятьдесят процентов. У других и такого нет. Давай ничего не будем говорить Зябкину. Пусть Вера живет в своем мире. А то, что она делает… Может, администраторы сайтов и правы – каждый имеет право на то, чтобы придумать себе другую жизнь. Как сделала это Вера. Ты несла ответственность за весь наш курс. Но Вера – это не выдача проездных, не устройство в общежитие и не смена расписания семинара. Оставь ее. И перестань следить за ее жизнью.

– Так нельзя, – расплакалась Карина.

– Можно. Если речь идет о Зябкине с его новой семьей, в которой есть дети. Вера может разрушить их мир. Она уже начала разрушать тебя, твою жизнь.

Карина потом рассказала, что Вера ей звонила. Рассказывала, как провела отпуск в Хорватии, как ее ученик стал лауреатом конкурса и что она опять собирается замуж. Жених – немец. Познакомились в той школе, где она стала приглашенным преподавателем. Взяла с Карины обещание прилететь на свадьбу. Про то, что именно Карина вызвала «Скорую» и отвозила ее в больницу, договаривалась с врачами, Вера не помнила. У нее было все хорошо. Просто прекрасно.

Галюсик

Лиза смотрела в одну точку.

– Вы понимаете? Она… не чувствует, что виновата. Совсем. Разве это нормально?

– Конечно, нет. Чем я могу помочь? – Лиза лишь усилием воли заставила себя посмотреть на Регину, соседку сверху. Та проверяла рукой чайник, не понимая, почему он остается холодным. От волнения она забыла нажать на кнопку.

– Чем тут поможешь? – Регина взяла чайник и даже его потрясла, надеясь, что тряска поможет.

– На кнопку нажмите, – подсказала Лиза.

– Что? – Регина отставила чайник, налила воду в кастрюлю и поставила на плиту. – Лиза, вы понимаете, если бы она хотя бы извинилась или как-то иначе выразила сожаление… Меня это просто убивает. И я не могу выйти на улицу! Боюсь столкнуться с ней в лифте или в подъезде. Но почему я должна бояться ее? Не понимаю, что с этой техникой случилось. Плита тоже не работает.

– Надо включить.

– Что? Да, конечно, включить. – Регина вернулась к чайнику и проверила розетку. Потом еще раз потрясла.

– Мама всегда была такой. У нее проблемы с осознанием вины. Боюсь, она не знакома с этим чувством. Она искренне не понимает, что такого натворила. – Лизе тяжело давался разговор с соседкой. Тяжелее, чем предполагала.

– Как это не понимает? – Регина дернула рукой и уронила на пол чашку, в которую собиралась налить чай.

– Так. Я не знаю, что сказать. Мне правда очень стыдно. И очень жаль. Понимаете, я не боялась к вам подниматься, смотреть вам в глаза, приносить извинения. Знала, что вы меня поймете. А к ней не хочу спускаться. Заставить себя не могу. Я должна, обязана, но у меня нет ни сил, ни желания разговаривать с матерью. Хочу побыстрее отсюда уехать, – вдруг призналась Лиза.

– Да, ты рано сбежала из дома, я помню. – Регина собрала осколки. Чашка раскололась на четыре части, и соседка пыталась собрать пазл, приставляя осколки друг к другу.

– А где ваша собака? Я помню, у вас была белая болонка, кажется. Вы ее так любили, гуляли. – Лиза сделала попытку перевести неприятный разговор на другую тему.

– Ханя? Умерла, слава богу. Лет шесть назад. Я ее терпела из-за Лени. Он ее завел и обожал. Прямо облизывал, разве что в попу не целовал. А в нос и в рот целовал. Или пасть? Как правильно? Не важно… Меня тошнить начинало. У Хани изо рта несло, как из помойки. Леня еще и сюсюкался как полоумный: «Ханечка, иди сюда, девочка. Поцелуйчики…» Не знаю, как я терпела. Знаешь, я с мужем много лет в губы не целовалась – все время представляла себе, как он сначала прикасается губами к носу Хани, а потом к ее шерсти вокруг рта. Меня даже сейчас подташнивает от воспоминаний. Ханя была брехливой, вредной и дурной собачонкой. Бывают умные собаки, а эта же – дура дурой. Леня так убивался, когда она сдохла, а я вздохнула с облегчением. Шерсть ее повсюду. Ханя сдохла, а я еще год квартиру от ее шерсти отмывала и отчищала. Леня хоть новую собаку не стал заводить, и на том спасибо. Я его убедила, что никто не заменит Ханю. И он кивал, соглашаясь. А я гадала: стал бы он убиваться так по мне, если бы я умерла? Наверняка нет. И тут же бы заменил меня новой женщиной.

– Я думала, вы ее очень любите, – искренне удивилась Лиза.

– Я тоже думала, что Леня меня любит. Ну, в смысле, что он не станет меня огорчать. Надеялась на это. Ладно по молодости, я на многое глаза закрывала, но сейчас… Даже не обидно, я просто не знаю, что думать. Поэтому, наверное, мне так плохо. Когда сталкиваешься в зрелом возрасте с тем, чего не понимаешь, – страшно становится. Нет, даже не страх, а недоумение и бессилие, как перед стихийным бедствием. Будто у меня в доме, в моей семье случилось извержение вулкана или наводнение. А я не знаю, как поступить в таком случае. И брак не застрахован, как может быть застрахована квартира. У тебя такого никогда не было? Наверное, нет. Ты еще молода. Знаешь, я честно не знаю, что делать. У тебя было такое? Когда вроде бы нужно собирать теплые вещи, документы, чемодан и бежать со всех ног, а ты стоишь в ступоре. И все вокруг кажется нелогичным и абсурдным. И еще пошлым.

Регина дернула за шнур чайника и воткнула снова. Выключила и включила плиту. Открыла холодильник и застыла в недоумении.

– Тебя чем-нибудь угостить? – спросила соседка.

– Нет, спасибо, – ответила Лиза. – Я никогда не знала, чего ждать завтра – ни в детстве, ни в юности, ни сейчас. Когда мама мне позвонила, после… этого… всего, что случилось, я не собиралась ехать. Хотя понимала, что должна приехать. К вам. А мама ведь обрисовывала ситуацию, будто пересказывает забавную сплетню. Именно это меня убило. Я хотела с вами поговорить. Извиниться за нее. Не знаю, что еще сказать. У мамы – у нее мозг кошки.

– Это как? – Регина очнулась и даже нажала кнопку чайника. Чайник подал признаки жизни. Соседка, наконец, выбросила осколки чашки в мусорное ведро. Открыла буфет и застыла в нерешительности. Она забыла, зачем открывала шкаф. Наконец, достала десертную тарелку и долго ее разглядывала, будто пытаясь вспомнить, как связан чайник с тарелкой.

– Не знаю, как вам объяснить. Мама никогда не думала. Она всю жизнь использовала чуйку. Животную, кошачью. Делала так, как хорошо ей. Она жила инстинктами, этой самой чуйкой, которая, к сожалению, не распространялась дальше примитивных желаний. Мама не чувствовала людей. Не могла предсказать, к чему приведет ее поступок или бездействие. Чуйка позволяла ей заботиться исключительно о себе. Я, собственно, хотела сказать, если что-то будет нужно, позвоните мне, – сказала Лиза, поднимаясь.

– Я не знаю, что мне нужно. – Регина схватила закипевший чайник, обожглась, выронила его и расплакалась, глядя, как кипяток растекается по полу.

– Я уберу, ничего страшного. – Лиза схватила тряпку.

– Не надо. Обожжешься. Знаешь, я рада тебя видеть, – сказала вдруг Регина. – Даже не знаю почему. Просто рада. Ты заходи, если окажешься здесь.

– Конечно, спасибо. И еще раз простите.

Лиза вышла из квартиры соседки, борясь с желанием нажать кнопку лифта и уехать отсюда подальше. Но она заставила себя спуститься по лестнице на этаж ниже и встала перед дверью квартиры, которая считалась ее родным домом. Потом поднялась на пролет выше, открыла окно и закурила. Докурила почти до фильтра и достала еще одну сигарету из пачки. И тут закончился газ в зажигалке. Лиза щелкала, трясла, но безуспешно. И только после этого она снова спустилась к квартире и застыла на пороге. Загадала – если дверь окажется заперта, уйдет, если открыта – войдет.

Так было еще в детстве – мать редко запирала входную дверь и могла вообще не услышать, что кто-то зашел в квартиру. Лиза же всегда запирала все двери на все замки, включая железную цепочку. Когда соседи по лестничной клетке огородили две квартиры дополнительной дверью, Лиза им завидовала и просила мать установить такую же. Но мать говорила, что у Лизы паранойя – что у них красть? Кому они нужны? Воры скорее заберутся в огороженные подобием клетки квартиры, чем в те, что кажутся доступными. Лиза не могла объяснить матери, что просто боится – звуков, шорохов, случайного сквозняка, от которого распахнется дверь. Лиза не чувствовала себя защищенной в собственной квартире. Ее дом не был крепостью, скорее постоялым двором.

Самый ужасный кошмар все же случился наяву. Лиза тогда была подростком. Однажды она вышла из своей комнаты и зашла в гостиную. Там стоял мужчина и копался в ящике шкафа. Лиза замерла и на цыпочках вышла из комнаты. Кем был тот мужчина и нашел ли он то, что искал, она так и не узнала. Возможно, это был очередной любовник матери, который решил прихватить с собой золотую цепочку или деньги. Мать возилась на кухне.

– Мам, там кто-то в шкафу роется, – забежала на кухню Лиза.

– Не выдумывай, – ответила мать, запахивая подол халата.

Тогда Лиза поняла, что тот мужчина действительно был любовником матери и что он точно шарил по шкафам в поисках ценностей. Но мать об этом знать не желала.

В следующий раз Лиза застала того же мужчину, стоящим на табуретке – он продвинулся в поисках и добрался до ящика с обувными коробками. В нижней справа, с летними туфлями, хранились золотая цепочка, серьги и две купюры по двадцать пять рублей, отложенных на зимние сапоги и дубленку.

– Там ничего нет. И нигде нет, – сказала Лиза в спину маминого любовника-вора, удивляясь тому, что говорит спокойно.

Тот дернулся и резко закрыл шкаф.

– Я искал чистое полотенце, – сказал мужчина.

– Я так и подумала, – кивнула Лиза.

– Начнешь болтать матери, я тебя…

Лиза не знала, откуда в ней появилась уверенность и наглость. Даже хамство. Ей было так страшно, что она с трудом боролась с приступом тошноты.

– Вы думаете, тут первый шаритесь? Номер телефона участкового у меня в самом начале записной книжки. Не знаю, что мама вам наболтала. Но у нас ничего нет. А все драгоценности – бижутерия. Правда. Участкового я уже вызвала, если что.

– Сука, – произнес мужчина и пулей вылетел из квартиры.

Больше он не появлялся. Мама плакала. Просто наказание какое-то. Почему всем остальным достаются приличные мужчины, а ей так не везет и попадаются сплошь проходимцы и подлецы!

Лиза помнила, как ее трясло в тот момент, когда она рассказывала мужчине про участкового. Как ей было страшно и обидно. И как мать может спокойно реагировать на подобное? Разве она не чувствует того же, что Лиза? Ощущения, будто кто-то залез в кровать, лег на чистое белье в грязных ботинках и вонючей одежде. И теперь нужно все перестирывать в трех водах, переглаживать с двух сторон, отмывать полы с хлоркой и проветривать, чтобы и следа не осталось. Но нет. Мать не сильно убивалась. Лиза чистила унитаз и ванну после любовников матери. Отмывала чашки с содой. Выливала ведро воды на пол, чтобы хоть как-то избавиться от грязи – вокруг, внутри себя.

Лиза всегда запиралась на все замки. Даже сейчас.

Она толкнула входную дверь. Открыта. Придется зайти. Лиза вспомнила, как мать твердила: если держать дверь незапертой, то женское счастье обязательно к ней придет. Вечно открытая дверь символизировала открытость новым отношениям. Точно так же мать свято верила, что судьба может ошибиться дверью и послать ей достойного мужчину. И ему даже стучать не придется.

– Это я! – крикнула Лиза.

– Нет, ну ты представляешь? И я еще в этом виновата! Совсем люди совесть потеряли! Если ее муж кобель, то я тут при чем? Да у нас ничего не было! – Мать выскочила из кухни.

– Привет, – поздоровалась Лиза.

– Да, привет.

– Ты завтракаешь? – спросила Лиза, почувствовав, как сосет под ложечкой и бурчит в животе. Она выпила отвратительный кофе на заправке и только сейчас поняла, что умрет, если не съест хотя бы кусок хлеба.

– Да, но яиц больше нет! – объявила мать.

Так было всегда – мать готовила для себя, а Лизе доставалось то, что не хотела есть на завтрак родительница. Даже сейчас мать не предложила дочери приготовить хоть что-то или сварить для нее кофе. Она села за стол и стала доедать яичницу.

Лиза села напротив. Она не умела готовить для себя. Делать вкусно себе. А в присутствии матери, в этой квартире, у нее и вовсе пропадал всякий аппетит. Оставалось лишь ощущение тягучей тошноты и головокружения.

– Там, кажется, есть йогурт. – Мать махнула вилкой в сторону холодильника.

– Спасибо, я поела на заправке.

Лиза налила себе стакан воды и выпила его чуть ли не залпом. Тошнота временно отступила.

Галюсик. Так всегда звали Лизину мать. По возрасту она должна была именоваться Галиной Ивановной, но ей нравилось, когда даже дочь в присутствии посторонних называла ее Галюсик. Когда Лиза была еще маленькой и говорила «мама», Галюсик недовольно отвечала:

– Опять ты мамкаешь!

С возрастом Лизе стало удаваться вообще обходиться без обращений в каких-либо формах. Но из-за «Галюсика» у нее развилось стойкое неприятие уменьшительно-ласкательных суффиксов не только в именах собственных, но и в обычных существительных. «Лапусик», «полотенчико», «коврик», «хлебушек»… Когда возможный претендент на Лизины руку и сердце произнес, пусть в шутку, «пивасик», она разорвала отношения без объяснения причины. Когда лучшая подруга произнесла однажды «винишко», Лиза не разговаривала с ней два года. Еще один бойфренд продержался дольше остальных, но лишь до того момента, пока не сказал: «Вкусный супчик». Лиза вылила ему тарелку на голову, и роман, казавшийся перспективным, закончился. Кастрюлю супа она тоже вылила в унитаз. Никому она так и не смогла объяснить, что все дело в Галюсике – в матери.

– Мам, ты хоть понимаешь, что тебя считают чуть ли не убийцей. Регина ждала от тебя хоть каких-то слов. Ты могла бы проявить участие, что ли, – сказала Лиза, понимая, что говорит в пустоту и, что бы она сейчас ни сказала, все бессмысленно. Только воздух зря сотрясать.

– И за что, интересно, я должна извиняться? Я? – Галюсик со звоном бросила вилку.

Лиза встала, чтобы сварить себе кофе, – перед глазами плясали черные мошки, тошнота опять подступила. Она почувствовала, как по шее катится капля пота. Холодного и противного. Лиза насыпала в турку кофе, сахар, налила воду и поставила на плиту. Как Регина десятью минутами раньше, она не понимала, что происходит и почему кофе не варится. Нужно включить. Лиза забыла включить плиту. И вдруг подумала, что ту разбитую Региной чашку можно попытаться склеить. Соседка не так подставляла один фрагмент. Надо наоборот. Другой стороной.

– Что же я такого натворила? Давай, обвиняй мать. Ты же у нас полиция нравов! – Галюсик начала кричать.

– Можно я выпью кофе и поеду? – Лиза все-таки смогла включить плиту. От запаха кофе голова начала кружиться сильнее. Она ухватилась за край столешницы и глубоко вдохнула носом, чтобы сделать выдох ртом, и лихорадочно придумывала предлог, чтобы оказаться в своей бывшей комнате – прилечь на диванчик и хотя бы две минуты полежать, прийти в себя. От одной мысли, что сейчас снова придется садиться за руль, ей становилось совсем нехорошо.

Дорога от ее квартиры до материнской занимала минут тридцать пять по пустой дороге. По пробкам Лиза могла пробираться и полтора часа, как сегодня. Но после каждой поездки к матери она восстанавливалась еще двое суток, будто после тяжелого перелета с пересадкой и ощутимой сменой часовых поясов. Странно, что мать не замечает ее состояния.

– Ну конечно! Как у этой Регины сидеть, так ты готова, а как в дом родной к матери зайти – так нет! И что она тебе наговорила? Небось рассказала, какой ее Ленечка идеальный и что я во всем виновата?

– Но ты действительно виновата, – выдавила из себя Лиза. – У тебя лимона, случайно, нет?

Она открыла холодильник, отрезала лимонную дольку, посолила и пыталась разжевать. Иногда лимон с солью помогал ей прийти в себя. Но, видимо, не в этот раз.

– В чем я виновата? В том, что Регинин ненаглядный муженек оказался обычным кобелем? Да ему любая моргни – он и побежит. Я и не особо старалась! Очень надо! Я бы тоже сбежала, будь у меня такая жена, как Регина эта. Страшная, да еще и зануда. Леня, между прочим, еще тот ходок был, он мне сам рассказывал. Всю молодость гулял, даже не скрывался. А что не гулять? Регина поплачет и простит. Терпелка нашлась. Ленчик мне сам говорил, что, если бы Регина хоть раз ему лицо расцарапала или половником двинула по лбу, так он бы только рад был и не стал гулять. А гулял, будто назло. Гадал, когда жена ему скандалец устроит по первое число. Не устроила. Молчала, плакала. А сейчас я еще и крайней оказалась!

– А тебе он зачем сдался? Больше не с кем было? Спокойная жизнь надоела? Эмоций не хватало? – Лиза чувствовала, что ее трясет и снова подступает тошнота.

– Ха! Да я просто мужика пожалела. Ленчик только рад был, когда я ему по-соседски взбучку устраивала. Очень он скандалы любил. Я же видела – слушал, как я воплю, а сам млел, что тот котяра. Мазохист. Да наверняка он только мечтал, чтобы я его ремнем приложила и заставила бы из собачьей миски есть.

– Ты хотя бы вспомни, что я твоя дочь. Избавь меня от подробностей. – Лиза налила кофе в чашку и сделала глоток. Желудок немедленно отозвался урчанием.

– Да он, если хочешь знать, всегда на меня засматривался, аж слюни, как у бульдога, текли. Сколько раз в лифте пытался прижать. Я ему один раз двинула куда надо, так он от счастья чуть не помер.

– Мам, это неправильно, – прошептала из последних сил Лиза. Она села на табуретку и пыталась сосредоточиться на кофе. Но больше хотелось лечь на холодный пол и полежать. Просто полежать.

– Что неправильного-то? Что я ему двинула? Или что мужика пожалела, а теперь виновата по всем статьям? – возмутилась Галюсик.

– Все неправильно. Что ты для меня и для всех Галюсик, что я просила прощения у Регины, что ты сейчас мне подробности все эти пересказываешь и даже не замечаешь, что мне плохо. Можно я пойду прилягу?

– О, еще одна моралистка нашлась! Мало мне соседок этих заполошных да придурочных. Ленчик получается и ни при чем. Регину все жалеют, а я из квартиры не могу выйти, смотрят, будто я прокаженная или ведьма какая. Вон, одна такая психическая, Светка с четвертого этажа, иголки мне в дверь повтыкала, чтобы я сдохла. Я ее поймала за руку, вместе с иголками, к двери прижала, так она чуть не обоссалась от страха. Ну я ей иголку воткнула в руку, воплей было на весь дом. И опять я во всем виновата. Светка кричала, что в милицию пойдет и заявление на меня напишет. И с чего тебе вдруг плохо? Это мне плохо! Ты как была эгоисткой, так и осталась. Когда мне нужна твоя поддержка, ты опять про себя только и думаешь.

– Регина сказала, что тоже не может выйти из квартиры. Ей стыдно. За себя, за тебя и за своего мужа. За всех вас.

– Стыдно, у кого видно! Нашлась святоша. Нимб у нее еще над головой не светится? Из квартиры она выйти не может. Да ей это бабье ковровую дорожку как главной страдалице расстелет. А меня бы, дай этим клушам припадочным волю, на костре сожгли. И ты бы с Региной под ручку в первом ряду стояла да еще бы полешки подбрасывала! – возмутилась Галюсик. – Я-то при чем, если Регина не знала, что мужику хочется? Почему всегда женщина виновата? Я его к кровати не привязывала, хотя он и просил. И волоком сюда не тащила. Сам, своими ногами сюда пришел. И прекрати сидеть с таким лицом. Ленчик еще не сдох. Отлежится в больничке и опять будет как новенький. А если парализует, так и не жалко. Регина только рада будет, что ее муженек импотентом останется на всю оставшуюся жизнь. – Галюсик вдруг расхохоталась.

– Что смешного? – спросила Лиза.

– Да жизнь такая, бл…, что ухохочешься, – ответила Галюсик. – Только ржать и остается.

Лиза услышала эту историю в разных версиях и с разными подробностями. У каждой: Регины, Галюсика и соседки Светки – главной свидетельницы, которая чуть ли не со свечкой у кровати стояла, – был свой вариант. Но канва истории звучала примерно так. Галюсик пошла выносить мусорное ведро. Мусоропровод находился между лестничными пролетами, и именно там, рядом с мусоропроводом, состоялась судьбоносная встреча Галюсика с мужем Регины Ленчиком. Лиза прекрасно помнила эту семейную пару. Соседи сверху, лучших и пожелать невозможно. Тихая, приятная пара. Дети выросли, иногда внуки в гости приезжали. Регина – всегда вежливая, доброжелательная. Правда, неулыбчивая, скорее задумчивая. Леонид, Ленчик, – полковник в отставке. Всегда придет на помощь, если крышка от мусоропровода сломалась или случился засор. Ленчик мог и захлопнувшуюся входную дверь вскрыть, и кран починить, и падающий карниз прибить. Настоящий мужик. А Регина такие булочки с корицей пекла, что даже Лизе хотелось домой идти, на запах. Только запах шел не из их квартиры, а от соседей сверху. В лифте с Региной тоже всегда было приятно спускаться – она пахла ванилью, детским мылом, травами и еще чем-то натуральным и вкусным. От Ленчика пахло табаком, одеколоном и уверенностью в завтрашнем дне. Он пах мужчиной, за спиной которого хотелось оказаться любой женщине. Лиза не особо верила в рассказы матери про загулы соседа – Регина прекрасно выглядела для своего возраста, сохранив и девичью фигуру, и миловидность.

Лизе соседка сверху всегда казалась привлекательнее собственной матери. А булочки с корицей! Редкий мужчина станет гулять от таких булочек в исполнении кроткой жены, разве что полный извращенец. А Леонид, которого все соседи именовали не иначе как «генерал», маньяком и извращенцем не казался. Напротив. Все умилялись, когда он ждал около магазина жену с тяжелыми сумками, чтобы принять ношу и донести до дома. Леонида можно было встретить покупающего крошечную лампочку в ночник жены или меняющего батарейку в ее наручных часах. Они выглядели счастливыми бабушкой и дедушкой, когда выходили на прогулку с внуками.

Галюсик же придерживалась другой версии идиллической семейной жизни соседей. Она считала, что за прекрасным фасадом скрывается тирания. Лизе она с выражением, как на конкурсе художественного слова, пытаясь передать интонацию каждого из персонажей, рассказывала, как каждое утро Леонид будит и жену, и заодно соседку снизу своим криком. Ровно в шесть утра всеми любимый «генерал» грозно вопрошал: «Регина, где мой бутерброд?»

«Ленчик, давай еще поспим, пожалуйста», – умоляла мужа Регина. Но Леонид требовал бутерброд именно в шесть утра и ни минутой позже. Чего только Регина не предпринимала, чтобы продлить сон супруга – и капли на ночь давала, и занавески темные, не пропускающие свет, в спальне повесила. Но муж вставал без всякого будильника в пять тридцать, делал утреннюю гимнастику и в шесть требовал традиционный бутерброд с колбасой.

Однажды Галюсик даже вмешалась и встала на защиту Регины. Леонид курил исключительно на лестничной клетке, по многолетней привычке, хотя жена не запрещала ему курить на кухне. Но «генерал», согласно заведенному им самим правилу, выходил на лестницу, открывал настежь большое окно и курил, задирая голову, чтобы выпустить дым. Галюсик, вынося мусор, сказала, что она на месте Регины такого мужа давно бы прибила. Ну разве можно так измываться над супругой? Да и она не спит с шести утра, просыпаясь от криков и требований бутерброда. Леонид кивнул и почти неделю не требовал раннего завтрака, однако потом снова начал кричать по утрам, желая уже не бутерброд, а яйцо, сваренное непременно в мешочек. И бедная Регина безропотно варила яйцо. Леонид возмущался, что «мешочек» никак не получался – яйцо оказывалось то вкрутую, то недоваренное. Наконец Регина познала секрет приготовления идеального «мешочка», и еще на неделю крики прекратились.

А потом Леонид объявил, что по утрам станет есть овсянку. Регина вставала и варила кашу. Более того, она стала готовить завтрак с вечера и оставляла тарелки на столе – и с яйцом, и с бутербродом, и с овсянкой, заботливо укутанные полотенцами. Она достигла небывалого совершенства – варила овсянку так, что к утру каша не превращалась в густую липкую массу и не требовала разбавления молоком. Леонид же требовал не только каши, но и внимания жены в шесть утра, поэтому спустя еще неделю попросил на завтрак оладьи. Он не кричал, но запахи, которые просачивались через вентиляционное окошко из квартиры соседей в квартиру Галюсика, будили ее настойчивее криков. Да и привыкла она к ранним побудкам и даже переживала, если сосед не требовал нового блюда на завтрак.

Однако выдерживать запах оладий, а потом сырников, а чуть позже – омлета с колбасой, помидорами и зеленью, еще позже – свежеиспеченных сдобных булочек, Галюсик больше не могла. В шесть утра она запахнула свой шелковый халат и отправилась к соседям с требованием прекратить издевательство – ну пахнет так, что жрать хочется, а она на диете. Регина усадила ее за стол и накормила оладьями. Леонид был бодр и весел, травил солдатские анекдоты и подливал Галюсику чай. Та, уминая оладьи, в сотый раз сказала, что нельзя так издеваться над бедной Региной, заставляя ее стоять у плиты ни свет ни заря, и над ней, соседкой, тоже. Посмеялись, разошлись миром.

Соседи, одни из немногих, кстати, считали, что Галюсик слегка с прибабахом, но «баба нормальная», как характеризовал ее Леонид. Так что у них завязалось даже некое подобие дружбы. Галюсик всегда дарила Регине на праздники милые бессмысленные подарки – конфеты, кухонные полотенца, фарфоровые фигурки зайцев или драконов – в зависимости от того, какой год наступал по китайскому календарю, – «уставшую» ветку мимозы или бутылку водки (на 8 Марта и 23 Февраля). Регина радовалась вниманию и всегда защищала Галюсика от нападок соседок.

А Галюсик, получив неожиданную поддержку со стороны уважаемой семьи, пошла вразнос. Один раз она высыпала мусорное ведро соседки прямо перед ее дверью – та выставила мусор, моя полы в квартире, чтобы потом вынести, да, видимо, позабыла. Лиза прекрасно помнила, как приехала после звонка соседки, которая кричала, что вызовет милицию. Ведь не первый случай хулиганства со стороны Галюсика! Женщина в возрасте, а позволяет себе подобное поведение! Ни в какие ворота! И тогда, стоя на лестничной клетке в окружении соседок, которые наперебой докладывали, что еще «учудила» Галюсик, Лиза не понимала, как общаться с собственной матерью. Ругаться? Отчитывать? Просить больше так не делать? И самое главное, она не знала, чего еще от нее ждать. От женщины, еще достаточно молодой для того, чтобы можно было бы списать чудачества на возраст, находящейся в здравом рассудке, не пьющей, но оставшейся одной и не нужной никому. Женщины, которая считалась ее матерью. Лиза не могла пообещать соседкам, что «мама больше так не будет», потому что знала – Галюсик будет. Лиза понимала, что мать страдает от одиночества. И не могла ей объяснить, что сама в этом виновата. Даже для собственной дочери она стала посторонним человеком. Дочь нуждалась в матери, а не в Галюсике. С восемнадцати лет Лиза жила одна. Получив паспорт, она оборвала связь с матерью. Приезжала лишь в экстренных ситуациях, которые случались все чаще.

Соседка снизу жаловалась, что Галюсик обрезала провода, ведущие к дверному звонку. В том, что «хулиганила» именно Галюсик, можно было не сомневаться – соседка напротив смотрела в глазок и все видела. Но не вышла и не остановила. Потому что себе дороже связываться.

– Зачем ты провода обрезала? – спросила Лиза у матери, не рассчитывая на вразумительный ответ.

– Звук раздражал. Слышно же все. Трели эти. Хуже, чем пальцем по стеклу водить или мелом по доске. С ума можно сойти от этих звуков. Ты просто не слышала. Тоже бы обрезала.

Галюсик всегда была чувствительна к звукам.

Как-то Лиза с Галюсиком поехали на море – первая и последняя их совместная поездка. Потом Галюсик предпочитала отдыхать одна, а Лиза проводила лето в лагерях, отбывая по три смены подряд. Ту поездку с матерью Лиза прекрасно помнила спустя многие годы. Ей исполнилось десять, и «море» считалось подарком на день рождения. Они с Галюсиком поселились в домике, стоявшем практически у кромки воды. Оставалось лишь удивляться, как домик, откровенно говоря сарай, еще не смыло набегавшей волной. Перед самим домом были навалены камни, а внутрь вела деревянная, рассохшаяся от времени, воды и солнца лестница. Июнь в тот год случился холодным, море все время штормило. Но Лиза, закутавшись в одеяло, сидела на лестнице и смотрела на море, которое плескалось под ногами. Это стало одним из самых сильных потрясений в ее жизни – сидеть и смотреть, как набегают волны, а стекла в домике трясутся от ветра. Галюсик кричала, ругалась с хозяйкой, что-то требовала, грозилась уехать, а Лизе было так хорошо, как никогда. С тех пор она любила шторм, ветер, холод и ощущение того, что в любой момент и тебя, и дом, и все вокруг поглотит стихия. Смоет волной, и следа не останется.

Галюсик не могла спать. Она втыкала в уши вату, что было бесполезно. Ее пугали дребезжащие стекла, завывание ветра. Постоянный, несмолкающий шум моря раздражал. А Лиза спала как убитая. Под рев волн, казавшихся даже не стонами, а причитаниями.

Мать потом часто вспоминала ту поездку как самый ужасный отдых в своей жизни. А Лиза – как самый лучший. Запах плесени, которым были пропитаны шкафы, пол, полотенца, вещи. Песок, который тоже был везде – и в волосах, и в вещах. Несмываемый, жирный, колючий. Холодный пол и всегда влажная постель. Утренний озноб, когда зуб на зуб не попадал, и жар, потное тело, стоило лишь показаться солнцу.

Лиза, придумав собственную игру, оставляла на песке свой сланец, обозначая черту, за которую волна не должна заступить. Галюсик говорила «сланец», а Лиза – «шлепку», как было принято в лагере. Хотя в другом лагере все говорили «вьетнамки». Но с мамой она решила говорить «шлепка». Лиза сидела и смотрела, как накатывает волна. Она могла часами наблюдать за шлепкой, чтобы в последний момент побежать и выловить ее из воды. Там, в песке, она нашла двойного куриного бога – ракушку с двумя дырочками. Настоящее сокровище, которое исполняло не просто все желания, а в двойном размере. Тогда Лиза не смогла ничего загадать – отложила желание на потом, чтобы хорошенько подумать и загадать наверняка. Но так и не придумала того, о чем мечталось вдвойне. Или придумала, но забыла. Ракушку она перепрятывала с места на место, пока не потеряла. Как и шлепку, ставшую наконец добычей моря.

В тот отпуск Лиза окончательно поняла, что надеяться она может только на себя. Сама должна отвечать за собственное здоровье, пропитание, жилье и прочие бытовые нужды. И приглядывать за матерью. Когда Галюсику попал песок в глаз и она терла рукой, промывала, снова терла, Лиза налила воду в таз и заставила мать окунуть лицо в воду и открыть глаза. Так их научили в лагере. Галюсик даже не удивилась, хотя Лиза тогда считала себя героиней. Мать не поблагодарила за заботу.

Когда Лиза отравилась, что-то съев в местной столовой, она сама себе устроила промывание желудка – пила воду, засовывала в рот два пальца, вызывая рвоту, снова пила воду и вызывала рвоту. Галюсика дома не было. Она вернулась уже под утро и, разбудив едва задремавшую и измученную дочь, строго спросила, чем это воняет.

– Мне было плохо, – ответила Лиза.

– Теперь я еще от запаха не усну, – сердито заметила Галюсик, но заснула через минуту. Лиза же лежала без сна.

После того лета она опять стала ездить в лагеря, даже просилась туда, чему Галюсик была только рада. Лиза же понимала, что в лагере она в большей безопасности, чем рядом с матерью. Она училась выживать. Наблюдала будто со стороны за всеми происшествиями, чтобы в будущем быть готовой с ними справиться. Принять правильное решение. Она росла самостоятельным ребенком, который умел все. Главный приобретенный навык – выживать в любых условиях.

Лиза снова приехала к матери – еще одна соседка позвонила и сообщила, что Галюсик засунула спички в ее дверной замок, потому что они якобы сверлят дрелью по выходным и с раннего утра. А это не они, а другие соседи. И те сверлили лишь один раз – зеркало в коридор вешали. Что теперь – без зеркала оставаться? Соседка требовала компенсации – за вскрытие и замену испорченного Галюсиком замка.

– Да, я приеду, все компенсирую – пообещала Лиза.

– Я бы не позвонила, если бы не Андрюша. – Соседка вдруг заплакала. – Я же все понимаю. Но я такого страху натерпелась. Андрюша – мой внук, я его спать днем уложила, и черт меня дернул в магазин побежать. Мука закончилась, а я внуку блинчиков обещала. Андрюша крепко спит, еле добудишься, ну я в магазин за мукой и побежала, а возвращаюсь минут через пятнадцать – в замке спички торчат, ключ не вставишь. И Андрюша как раз проснулся, заплакал. Я по эту сторону слышала, как он плакал. Чуть сердце не остановилось. Сто раз себя прокляла за то, что его одного оставила. В первый раз – и тут сразу такое. Конечно, я себя виноватой чувствовала. Пока слесаря вызвала, пока квартиру вскрывали, я под дверью сидела и скулила, как та собака. Слава богу, с Андрюшей ничего не случилось, а ведь могло. Балкон открыт, ножи в ящике, порошки в тумбочке под ванной. Но Андрюша до сих пор плохо спит. Просыпается и плачет. Дверь в комнату даже прикрыть не разрешает. Я же не перекладываю ответственность! Сама дура старая! Но так же тоже нельзя – сразу спички в замок совать! Вы как-то поговорите с матерью. Не первое же хулиганство с ее стороны.

– Поговорю, – кивнула Лиза.

– А вдруг бы пожилой человек и что-то случилось, тогда как? – продолжала соседка. – Я потом не знала, какие таблетки пить, давление подскочило. Думала, умру. Я же не из-за денег. Но, может, мама ваша хоть поймет, что виновата. Что надо себя как-то прилично вести.

Лиза хотела объяснить соседке, что Галюсик не начнет вести себя прилично. И страдания бабушки по поводу внука ей не близки. Она никогда не любила детей – ее раздражали их крики, беготня, возня. Но как это сказать женщине, которая сидела под дверью, успокаивая плачущего, испуганного внука? Никак. Невозможно.

Лиза отдала деньги за вынужденную замену замка. Купила ребенку машинку, конструктор, принесла торт. Большего она сделать была не в состоянии. Мать же опять не считала себя невиновной. Ошиблась дверью. А Андрюша этот – избалованный гаденыш. Бабушку бьет, истерики закатывает. Ему бы надавать хоть раз хорошенько по жопе. Да все в подъезде знают, как он над бабушкой измывается – то купи, то подай.

И только добрая Регина встала тогда на защиту соседки.

– Ну а что вы хотите? – увещевала она возмущенных женщин. – У всех нервы. В городе живем, не в деревне. Экология плохая, сплошная беготня, стрессы на каждом шагу. Нормальный человек с ума сойдет, а если женщина одинокая, что с нее взять? Только пожалеть и остается. Она ищет, куда свое одиночество деть.

– При чем здесь экология? – возмутилась бабушка Андрюши. – Это же ни в какие ворота! Сегодня спички, а если завтра она дверь подожжет? Тоже ее пожалеть за это надо будет?

– Внимания ей не хватает и человека рядом, мужчины, – стояла на своем Регина.

– А дочь? Всем бы такую дочь! Чуть что – приезжает. Как только она еще мать терпит? – подхватила одна из соседок. – Экология… Да эгоистка эта Галя, вот и весь ответ. Только о себе и думает.

– Сейчас всем тяжело. Потому что ноябрь. На улицу выходить не хочется, на серость эту смотреть, – заметила Регина. И начала рассказывать соседкам, как было замечательно, когда ее Леонид служил в Алтайском крае. Вот это было счастье – природа, ягоды, рыба. Ни бессонницы, ни давления, ни нервов. Какие нервы, если вокруг такая красота, что сердце замирает. И зимой хорошо, и летом. А осенью какая благодать! Вот утром встаешь, делаешь глубокий вдох – и жить хочется. Будто сил прибавляется. А здесь, в Москве, как ни дыши, а уже с утра уставший. Вот у Ленчика всегда здоровье было лошадиное. А как в Москву перевели, так все и посыпалось, болячки одна за другой. То тахикардия, то сразу две грыжи в позвоночнике. Да еще вдруг аллергия. Вроде бы на ольху. Но ольхи Регина в ближайших посадках не нашла, как ни искала. А может, не на ольху, а на продукты. Молоко ведь уже и не молоко, курица не курица – чем тех курей кормят, поди знай? Может, и у Галюсика какая болезнь, только еще не известно какая. Вот она и страдает.

Регина искренне жалела соседку. Какой женщине пожелаешь одной остаться? Дочь уже совсем отлепилась. А мужа нет. Даже такого, который в шесть утра орать начинает и завтрак требует. Но все же мужик рядом, защита, забота, положение, даже статус. Вот кто бы что ни говорил, а статус для женщины важен. Для самой себя, не для других. Была бы Галюсик при муже, так и успокоилась бы. Постояла бы в шесть утра над сковородкой да кастрюлей, так ей бы не до чужих дверей стало.

– Я вот днем ложусь прикорнуть. Хоть на полчасика. Так какая мне дрель? Я вообще ничего не слышу, – призналась Регина. – Или вы с Андрюшей, – обратилась она к соседке. – Так набегаетесь за день, что тоже без ног падаете. И не пойдете в чужую квартиру спички втыкать или провода на звонке обрезать. Потому что у вас других забот полно. А у Галюсика нет забот. Не о ком ей беспокоиться. Она ж как ребенок – внимание к себе привлекает.

Андрюшина бабушка кивала, соглашаясь. Да, дети и истерику закатить могут, чтобы на них внимание обратили. Всем любовь нужна, это да.

Лиза не понимала, почему Регина продолжает оправдывать поведение соседки. Неужели она не видит, что Галюсик не страдает от одиночества, не плачет по ночам в подушку от тоски и плевать хотела на всех окружающих, включая родную дочь?

– Вон, ты какая хорошая выросла, – говорила Регина Лизе, – умная, воспитанная, добрая. Институт окончила, образование получила, работаешь. Значит, мать в тебя вложилась. Хорошего человека вырастила. И дочь заботливую. Как что случается, так ты сразу здесь. Всем матери помогаешь – и деньгами, и продуктами. Значит, не плохой она человек.

Лиза хотела закричать, объяснить соседке, что выросла не благодаря матери, а вопреки, но сдержалась. Пока есть такие люди, как Регина, – добрые, искренние по-настоящему, верящие в людей, может, и не все так плохо вокруг.

Очередное происшествие не заставило себя ждать. Галюсик застряла в лифте и разыграла целый спектакль. Она кричала, что задыхается, звала на помощь, орала как резаная, чтобы срочно вызвали дочь. Пока ждали приезда мастера, Регина успокаивала соседку, а Леонид помог Галюсику вылезти из лифта, пока мастер держал дверь. Позже, сидя на кухне у соседей, Галюсик, рыдая над чашкой чая, призналась Регине, что застряла не просто так, а специально. Нажала на кнопки и подпрыгнула.

– А если бы трос оборвался? – ахнула в ужасе Регина.

– Так я и хотела, чтобы оборвался, – с надрывом призналась Галюсик. – Зачем мне такая жизнь? Меня никто не любит, я никому не нужна. Даже Лиза была бы рада от меня избавиться. Одни проблемы ей создаю.

– Нельзя так даже думать, – строго сказала Регина. – У тебя замечательная дочь! Будут внуки! В них жизнь продолжится! Как же можно так?

Однако после того случая Регина старалась несколько дистанцироваться от соседки – нормальная защитная реакция здорового организма. Ее испугали слова Галюсика, ее попытка свести счеты с жизнью, и она попросту не знала, как реагировать. Жалела – да, но чем помочь – не понимала. Регина, конечно, тепло здоровалась при встрече, улыбалась, спрашивала про здоровье, но все оставалось в рамках соседских приличий, не больше. Впрочем, Галюсик и не собиралась дружить с Региной и корила себя за тот случай – ведь думала, что рассчитала все правильно, а ошиблась. Не угадала, что соседка настолько испугается и вдруг отстранится. Надеялась, что Регина кинется о ней заботиться и всячески опекать.

Галюсик много раз проделывала этот трюк, и всегда срабатывало. Например, на работе, когда обещала себя убить, если ее уволят, – ведь на ней ребенок. Пусть лучше в детдоме будет жить, чем с матерью, которая на хлеб не может заработать. Начальница оставила Галюсика на работе, чтобы не брать грех на душу – и без нее грехов полно, остатка жизни не хватит, чтобы все замолить. Так же было, когда Галюсик нашла себе мужчину и решила сделать его своим мужем. Стояла в раскрытом окне и обещала броситься вниз, если он прямо сейчас не бросит свою законную жену и не останется с Галюсиком. Тот остался, правда ненадолго. На ночь. Утром к жене вернулся. Бежал, сверкая пятками. После этого даже номер телефона сменил.

Лиза же помнила, как мать отказывалась есть, желая умереть от истощения. И как она пыталась утопиться в ванне, естественно, безуспешно. Отказ от пищи был в тот момент, когда Лиза сообщила матери, что переезжает жить к подруге. Насовсем. А потом хоть угол снимать станет, лишь бы не с Галюсиком в одной квартире. Ванна случилась, когда Лиза приехала сообщить, что выходит замуж. Впрочем, замуж Лиза тогда так и не вышла. Не из-за Галюсика – из-за будущей свекрови, которая показалась ей очень похожей на собственную мать. Та тоже заламывала руки, кричала что-то про «только через мой труп» и обещала умереть от инфаркта прямо на свадьбе любимого сына. И немедленно слегла с нервами, гипертонией и давлением. Так и не случившийся муж попросил тогда Лизу подождать – немного, пока мама поправится.

– Она не поправится, – ответила Лиза, – или выздоровеет в тот момент, когда я исчезну из твоей жизни.

Так все и случилось. Лиза разорвала отношения, и несостоявшаяся свекровь даже на головную боль перестала жаловаться. Жених, так и не ставший мужем, еще несколько раз звонил Лизе и предлагал «попробовать снова», но она отказывалась.

Когда Регина позвонила Лизе и, с трудом подбирая слова, рассказала, что Галюсик застряла в лифте и потом призналась, что хотела покончить жизнь самоубийством, Лиза ответила, что не приедет. И чтобы Регина не волновалась – Галюсик слишком себя любит, чтобы валяться на дне лифтовой шахты со свернутой шеей. И даже если Регина увидит, что Галюсик лежит в луже крови, а из ее рта течет тонкая кровавая струйка, для начала стоит убедиться, что это не томатный сок и не кетчуп, например.

– Мама не в первый раз угрожает самоубийством, – сказала Лиза, – я привыкла.

– Может, это болезнь? Может, ее в больницу надо? – начала немедленно переживать Регина.

– Может, и надо, – согласилась Лиза, – нормальный человек не будет себя так вести и пугать близких ему людей. Не тратьте на Галюсика свою доброту и эмоции. Она не оценит. Не подпускайте ее к себе, не приглашайте в дом, не откровенничайте. Мама… она оставляет после себя не просто выжженную траву, а зараженную почву. Она – радиация. Понимаете? После нее нужно заливать все – сердце, душу, эмоции, чувства, веру в хорошее и доброе – бетоном, хлоркой, прокладывать свинцовыми пластинами, осознавая, что в ближайшие лет пятьдесят на этом месте даже поганка не вырастет.

– Лиза, не понимаю, как ты можешь так говорить? Ты же добрая девушка. – Регина растерялась и решила, что в Лизе говорят детские обиды.

Она все равно чувствовала вину перед соседкой за равнодушие последних месяцев, за отстраненность. Поэтому решила договориться с собственным чувством вины и пригласила Галюсика в гости – отметить 8 Марта. Даже попросила Леонида купить для соседки букет и быть с ней предупредительным и внимательным. Отчего-то Регина поверила, что забота и внимание сотворят чудо и излечат душевную боль соседки.

В тот вечер Регина приготовила стол – даже «Наполеон» к чаю испекла, – Леонид вручил Галюсику букет гвоздик, расшаркивался и подливал вино. Сыпал анекдотами и комплиментами. Регина меняла тарелки и не понимала, что происходит. Почему ей кажется, что соседка выглядит более чем здоровой как физически, так и душевно, хихикает, как дурочка, над несмешными анекдотами и не спешит поправить задравшийся край юбки. Регина из последних сил гнала от себя дурные мысли.

Галюсик и Леонид пили, закусывали, а Регине кусок в горло не лез. Вино она лишь пригубила – оно показалось ей кислым и противным. Она наблюдала за соседкой – та явно кокетничала с Леонидом. Регина решила, что Галюсик просто расслабилась, вино ударило в голову, только и всего. Но когда хозяйка уносила на кухню грязные тарелки, чтобы вернуться с тортом и чайными чашками, ей на миг показалось, что ее муж как-то уж слишком неделикатно приобнимает Галюсика за талию и слишком жарко шепчет ей что-то на ухо. А та не возражала. Напротив, откинув голову, расправив плечи, чтобы сделать акцент на декольте, хохотала. Леонид уставился в декольте соседки, будто ему в этом месте кино показывали. Регина взяла себя в руки и довела вечер до приличного конца – торт разрезала, чай по чашкам разлила. Леонид требовал коньячка на посошок, но Регина не разрешила. И выпроводила соседку с милой, доброй улыбкой за дверь, поблагодарив за визит и прекрасный вечер. Леонид уже спал в кресле, храпя на весь дом, – в последнее время у него начались сложности с дыханием и обследование показало хронический гайморит. Регина же, перемывая грязную посуду, уговаривала себя, что сделала для соседки все возможное и даже больше.

Естественно, Регина после того вечера старалась избегать общения с Галюсиком всеми доступными способами. Сначала смотрела в дверной глазок, выглядывала и, лишь убедившись в том, что лестничный пролет пуст, выходила вынести мусор. Если замечала Галюсика у подъезда, то ждала, когда та зайдет и поднимется на лифте. Регина не умела скандалить и знала, что лучшая тактика – выжидание. А бездействие противника иногда выматывает сильнее, чем открытая схватка.

По молодости Леонид еще бравировал своими мужскими достижениями и не скрывал адюльтеров, но сразу, еще на берегу, ставил пассию в известность – из семьи не уйдет, разводиться не собирается. Лишь один раз Леонид влюбился, как мальчишка, и был готов к решительным шагам. Регина тогда все глаза выплакала. Ее муж даже остался верен типажу – любовница была как две капли воды похожа на Регину, не считая разницы в возрасте. Регина молчала, плакала, терпела и ждала, когда время, судьба, обстоятельства или провидение все расставят по своим местам. Так и случилось. Молодая любовница от недостатка опыта и избытка самоуверенности устроила скандал и потребовала от Леонида всего, сразу и немедленно. Вынь да положь. Или развод, или она сама все расскажет Регине. Леонид тут же сдулся. Еще полгода любовница удерживала его при себе шантажом – грозилась, что пойдет к жене и все расскажет. Леонид что-то обещал, мямлил, тянул время, как мог.

Регина стоически жарила на завтрак сырники и варила на обед щи. Однажды даже заливное сделала и свиную рульку запекла, которые так любил неверный муж. После заливного и особенно рульки Леонид или его желудок приняли окончательное решение остаться с женой. Да и нервы любовницы сдали – молодость. Полгода ожидания показались вечностью, и она объявила Леониду, что больше не собирается тратить на него время. Наверное, думала, что ультиматумом отправит его разводиться. Для Регины же эти полгода пролетели как один день – нескончаемый, тяжелый, мрачный. Любовница сделала все, что обещала, – устроила прилюдный скандал, звонила Регине, подстерегала Леонида по дороге домой, а Регину – в магазине. Было все и даже больше – сцены, крики, скандалы. Леонид искренне страдал, валялся в ногах у жены, сохранявшей олимпийское спокойствие, умолял простить и не лишать его дома. Обещал, что больше никогда и ни с кем. Регина простила, но не забыла. И всегда помнила, что, если бы любовница проявила выдержку, еще неизвестно, чем бы закончился тот роман.

Тогда Регине тоже было жаль женщину, считавшую, что молодость и свежесть – явное конкурентное преимущество. Любовница просто не понимала, как можно было от нее отказаться и остаться со старой женой. Регине тогда было тридцать пять. Всего тридцать пять.

Позже у Леонида случались, так сказать, увлечения, но Регининого внимания они не стоили. Она попросту старалась о них не думать. Слишком сильно ее потрясла та, главная, история. Слишком подкосила. Регина понимала, что еще одной просто не переживет. Сработал великий женский защитный механизм – «ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу».

Потом они переехали, постарели. Леонид успокоился, стал мнительным, пугаясь каждой болячки. Нет, на словах он еще был горазд на подвиги, да и в углу дамочку прижать мог, руки при удобном случае распускал, но дальше этого дело не заходило.

В какой-то момент Регине удалось убедить себя в том, что шуры-муры с соседкой лишь пойдут на пользу мужу, поддержат его мужское самолюбие. Галюсик ведь не знала ни про простату Леонида, ни про импотенцию, которую тот списывал на давление, усталость и отказывался признавать.

Регина, задумавшись, начала срывать с пальца кольцо и снова его надевать. Эта привычка у нее появилась давно, еще с юности. Когда она нервничала, принимала важное решение, крутила на среднем пальце кольцо. Не обручальное. Обычное. Снимала, надевала снова. Крутила, терла, пока палец не начинал болеть и жечь. Иногда ей казалось, что она рано или поздно открутит вместе с кольцом и собственный палец.

Леонид не любил носить обручальное кольцо – всегда снимал его на ночь и перед поездками. Объяснял тем, что боится потерять. Когда случился тот главный роман его жизни, он снял кольцо и положил в тумбочку к документам. Регина хотела что-то сказать, но промолчала.

Леонид считал, что ее кольцо – не обручальное, а то, которое она, не снимая, носила на среднем пальце левой руки и которым дорожила больше, чем всеми драгоценностями, вместе взятыми, – скрывает шрам, не более того. Регина говорила, что в детстве полезла в кусты за мячом и напоролась на осколок бутылки. Потом купила себе это кольцо с первой стипендии. А дорожит им, потому что это была первая самостоятельная покупка и первое украшение в ее жизни.

На самом же деле Регина отчасти чувствовала себя виноватой. С этим кольцом у нее были связаны воспоминания, которыми она не собиралась ни с кем делиться, тем более с мужем. До свадьбы с Леонидом у нее был роман, первая любовь, страсть и все чувства, которые едва можно было пережить и не умереть от счастья. Как же давно это было, а все еще кажется, что буквально вчера. Регина тогда умирала по-настоящему и лишь поэтому согласилась на брак с Леонидом – чтобы выжить, спастись и не сойти с ума от боли. Заглушить чувства чем угодно и с кем угодно. Леонид, к несчастью, оказался всего лишь валерьянкой, хотя Регина рассчитывала на более сильное средство. Муж не снял боль, только на время приглушил. Валерьянка ведь всегда под рукой, в ее силу можно поверить. Вроде бы безопасна для здоровья. Накапал – и живешь дальше. Так же было и с Леонидом – Регина жила и жила. Иногда боль отпускала, иногда накатывала с новой силой. Пугало лишь одно – как быстро летели годы, стремительно. Регина же все еще верила в валерьянку, как верила в плацебо, гомеопатию и в судьбу, которая ей предназначена.

Лишь иногда ее накрывало, и она не могла понять – как все еще живет с валерьянкой? Она вспоминала, как рожала сына, тяжело, мучительно, и медсестра предлагала ей выпить но-шпу. Регина орала и выбрасывала таблетки из стаканчика на пол. Какая, на хрен, но-шпа? Но отчего-то она не могла выкрикнуть подобное мужу – зачем ты мне? Валерьянка? Желтые мелкие таблетки? Каким и оказался ее муж. Мелким, бессмысленным. Плацебо, а не муж.

Но она молчала и терпела. Закрывала глаза на похождения Леонида. Ведь ее сердце принадлежало другому человеку. А подобное предательство – похлеще измены. Каждый день Регина ложилась спать, желая спокойной ночи своему возлюбленному, тому, за которого мечтала выйти замуж, прожить с ним всю жизнь и умереть в один день. Каждый вечер она мысленно спрашивала, как прошел его день, как здоровье, не болеет ли. Она жила диалогами, которые звучали лишь у нее в голове. Она спрашивала, он отвечал. Всегда отвечал. Регина могла поклясться, что слышит его голос. И всегда слышала. Даже когда Леонид уходил, Регина, завернувшись в плед, до бесконечности прокручивая на пальце кольцо, спрашивала у своего возлюбленного, что ей делать. Как поступить? И он ей советовал потерпеть, убеждал, что она справится и нужно подумать о детях. Регина так и делала – думала сначала о сыне, потом о дочке. И в этом заключалось ее спасение. Дети, казалось, удивительным образом были похожи на нее и на ее возлюбленного. Ничего не взяли от отца.

Регина знала, что такое настоящая любовь. Леониду она была благодарна за собственное спасение, за жизнь. Иначе она бы тоже прыгала в лифте, чтобы сорваться в шахту, или стояла в раскрытом окне, настраивая себя на последний шаг. Или пыталась бы утопиться, задохнуться, повеситься. Все что угодно. Она не представляла, как выживет. А оказалось, это возможно. Лишь кольцо на пальце напоминало ей, что она любила, страдала, жила по-настоящему. Дышала, смеялась, умирала каждый день. Никто не знал о ее чувствах.

Почему она не вышла замуж за того, кого любила? Разве кто-то может ответить на этот вопрос? Почему все случилось так, а не иначе? Никто не ответит. Поругались из-за пустяка. А дальше – Регина узнала, что ее возлюбленный нашел ей замену, после чего боль и обида застили глаза и заглушили другие чувства. Она плохо помнила, как согласилась выйти замуж за Леонида. И первое время жила будто во сне, ждала, когда возлюбленный очнется и окажется рядом. А тем временем жизнь шла своим чередом – Регина родила сына, собирала чемоданы, обустраивалась в очередном военном городке. Бытовые хлопоты притупляли эмоции и желания. После рождения дочери Регина окончательно смирилась с судьбой. Да и не была она роковой женщиной, чтобы ломать, сжигать, сводить с ума. Всегда была ведомой. Леонид взял ее за руку и повел за собой. Регина подчинилась. Если бы возлюбленный приехал и повел в другую жизнь, она бы не раздумывала ни минуты. Но через знакомых она узнала, что ее любовь, мужчина всей ее жизни, женился, родил сына, развелся, снова женился. Родился еще один ребенок. И снова развод. Тоже обычная жизнь.

Регина часто задумывалась, как бы сложилась ее жизнь не с Леонидом. Или все-таки Леонид был ей «по судьбе»? И когда случилось то, что случилось, Регина снова задалась этим вопросом: неужели это все, чего она заслужила?

Собственно, никто из участников истории так и не смог вразумительно объяснить Лизе, как так получилось. Галюсик путалась в версиях, Регина отмалчивалась, плакала, даже винила себя, а Леонид… Ну его не призывали к ответу в силу обстоятельств.

Единственное, в чем сходились Регина и Галюсик – затмение. Да, именно так. Будто затмение на всех нашло. Во всяком случае, Галюсик клялась дочери, что и в мыслях ничего подобного не держала. Да и зачем ей этот «генерал», который даже не генерал, сдался?

– Выходит, что сдался, – пожала плечами Лиза.

Леонид тоже не понимал, откуда в нем вдруг проснулась солдатская удаль. Да сдалась ему эта Галюсик! Вообще не в его вкусе баба. Он предпочитал тех, что помясистее и погрудастее. Да ничего и не было ведь! Но Леонид, опять же в силу тех же обстоятельств, не мог оправдаться даже перед собственной женой.

Тот злополучный день не предвещал ничего плохого. Леонид позавтракал сырниками, ковырнул кашу и съел яйцо «в мешочек». Подумал, что надо бы попросить Регину сварить ему кашу «Дружба», которой кормили еще в то время, когда он служил в армии. Что там было-то? Рис и перловка? Или рис и пшенка? Повариха баба Люба так эту кашу варила, что ложкой подавиться было можно. Леонид сглотнул слюну и решил сегодня же попросить жену сварить на завтра не овсянку, а «Дружбу». Галюсик вышла на лестничную клетку выносить мусорное ведро. Леонид, открывая окно и закуривая, вспоминал кашу, молодость и грудь бабы Любы, которой было-то слегка за сорок, но вот приклеилась «баба Люба», и все. Естественно, вспомнил, как однажды нашел утешение между ее грудей. Померла, наверное, уже. Такая женщина! Он, сопляк, тогда, в тот единственный раз, чуть не сдох, будто марафон в противогазе пробежал. Зато потом воздух ртом хватал и надышаться не мог. Сердце колотилось, пот градом, да еще и руку обжег о плиту и заплакал от боли, как маленький. А баба Люба, голая по пояс, тряся грудями, поливала его руку маслом и успокаивала. Жаль, если померла. Может, жива еще?

– Леонид, доброе утро! – поздоровалась Галюсик.

– О, привет, соседка. И куда ты пропала? – обрадовался ей Леонид, отгоняя мысли о поварихиной груди.

– Никуда. Вот мусор выношу. – Галюсик кокетливо прикрыла коленки подолом халата. Леонид тут же уставился на Галюсикины коленки и крякнул от восхищения.

– Может, это, того? Регина в магазин ушла и в аптеку. Час ее точно не будет.

– Чего того-то? – Галюсик хлопнула ресницами, как невинная барышня. Леонид аж дымом поперхнулся от восторга.

– Галюсик, ты меня это… возбуждаешь. – Он подобрал самое приличное слово из своего лексикона. – Ну так это, я зайду к тебе?

– Ну, заходи. – Галюсик улыбнулась и снова что-то там попыталась сделать с полами халата, которые распахивались и не запахивались. – Через пять минут.

– Галюсик, ну ты и баба! Я ж сразу понял, что ты прям это! – обрадовался Леонид, неожиданно почувствовав то, чего давно не ощущал и, откровенно говоря, подзабыл, – желание, адреналин и вспыхнувшую вдруг мужскую силу. Он не сдержался и посмотрел вниз, на ширинку.

Галюсик хохотнула и убежала.

Леонид вернулся в квартиру и, исключительно для подстраховки, принял таблетку – пачку он купил давно и хранил для подобных случаев, которые случались все реже, а точнее, почти не случались в последние лет… Да не важно, сколько лет. Но ведь работает! А Регина на него как на какого-то импотента смотрела – жалела. И даже один раз сказала, что это кара за его прошлые похождения. Получается, и не импотент, и не кара вовсе. Просто все совпало – воспоминания о бабе Любе, халатик соседки и оп-ля!

Позже именно то, что Леонид принял таблетки, использовала в качестве аргумента собственной невиновности Галюсик. Значит, это он виноват, а не она. Это он собирался сделать то, что собирался, а она просто приглашала Леонида на чай, по-соседски. Что ж теперь, соседу и чаю нельзя предложить? Да она знать не знала, что там он себе удумал. По словам Галюсика, она оказалась вовсе невинной овечкой. Чуть ли не жертвой. А сосед – маньяком, который на нее набросился. А как не маньяк, если двойную дозу выпил? Она-то при чем? Да у нее-то, слава богу, все мужчины сами могли. Так что как ей без опыта распознать, что Леонид не сам, так сказать, а на таблетках? И что подобные препараты ему противопоказаны категорически, оказывается! Что она, жена, чтобы знать – можно, нельзя? И вообще. Она пошутить хотела – настроение такое. Кто ж знал, что Леонид так на шутку отреагирует, старый кобель!

Леонид не стал звонить – аккуратно подергал ручку. Дверь оказалась незапертой. Он представил, как Галюсик встречает его на пороге спальни и даже разволновался. Он открыл дверь, успев подумать, что Галюсик, чем черт не шутит, еще и выпить ему предложит. А выпить вдруг захотелось нестерпимо. Да еще сердце стучало, как в молодости, как с бабой Любой на кухне – гулко и часто. В жар вдруг бросило. Аж голова закружилась. По большому счету Леониду уже хватало острых ощущений. Он был готов вернуться домой, но мужская сила и самолюбие требовали продолжения. Леонид смело вошел в квартиру, закрыл дверь и даже повернул ключ в дверном замке. Так, на всякий случай – вдруг жена решит поискать его в квартире соседки? От мысли про «всякий случай» Леониду стало совсем нехорошо. Захотелось срочно в туалет. Или это простата вдруг дала о себе знать?

– Я здесь! – позвала его из спальни Галюсик. Все шло так, как и представлял себе Леонид.

Он открыл дверь в комнату и услышал громкий хлопок прямо над ухом. Сердце подпрыгнуло к горлу и ухнуло в желудок. Леонид помнил, что рухнул на пол, закрыв руками голову, и почувствовал, что на него сверху что-то сыплется. Еще успел подумать, как правильно он успел упасть – навыки не пропьешь, – и стоит еще заползти под кровать. Сделать последнее усилие, но заползти в укрытие! Последнее, что осталось в памяти, – блестящие бумажки, почему-то оказавшиеся в его руках. И пыль, которая лежала слоем под кроватью. Регина бы никогда такого не допустила. Все-таки хорошая ему жена досталась – аккуратистка, чистюля. Леонид, борясь с приступом брезгливости и желанием отчитать дежурного за немытые полы, закатился под кровать и лишь после этого отключился. Бухающее сердце наконец вырвалось наружу, и стало легче.

Галюсик, конечно, обалдела. Несколько минут она стояла и вообще не понимала, что делать.

– Эй, Ленчик, ты чего? – слабым голосом позвала Галюсик, но ответа не последовало.

Галюсик, кажется, впервые в жизни оказалась в ситуации, из которой не видела выхода. Из-под ее кровати торчала нога генерала, а он сам не подавал признаков жизни. Галюсик дернула за штанину.

– Генерал, алле! – сказала она и дернула посильнее.

Но сосед все еще не реагировал. Галюсик дернула еще несколько раз без особого эффекта и потянула Леонида за ногу, гадая, как он вообще смог залезть под кровать с его-то телосложением и весом. Сколько в нем? За сто килограммов уж точно. Галюсик тянула за торчащую из-под кровати ногу, отдавая себе отчет в том, что генерал застрял и срочно нужно придумать версию, как он вообще оказался под ее кроватью. Галюсик начала злиться – она тянула, дергала, щипала и била соседа по ноге, но тот лежал бревном, если не сказать вернее – трупом.

Галюсик, устав бороться с ногой, пошла на кухню покурить и успокоиться. Затянувшись и выпустив дым, она вдруг вспомнила – нужно проверить пульс, и тогда все станет ясно. Галюсик кинулась в комнату, но пульс на ноге она определять не умела, а все другие части тела находились под кроватью. Галюсик отправилась на кухню и докурила сигарету. После этого вернулась в комнату и решила сдвинуть кровать, раз уж невозможно сдвинуть застрявшего под ней Леонида. Но кровать тоже не поддавалась – они с «генералом» держали друг друга прочно.

Галюсик села на край кровати и решила сделать передышку – попытки сдвинуть кровать с пятой точки соседка оставили ее без сил. Леонид по-прежнему не подавал признаков жизни. Галюсик, подумав, вспомнила, что людям во время обмороков брызгают на лицо водой. Она пошла на кухню и налила в чашку воды, после чего вернулась в спальню. Но как побрызгать на человека, лежащего лицом вниз, было совершенно непонятно. Галюсик, уже сильно раздраженная возникшей проблемой, попыталась пролезть под кровать, но лишь выронила чашку и облилась сама. Тогда она пошла в ванную, нашла полотенце, какое поплоше и не жалко, намочила его и уже с полотенцем снова полезла под кровать. Там ей удалось пристроить мокрую тряпку на шею соседа, что тоже не помогло. Галюсик осторожно положила пальцы на шею генерала, проверяя пульс, но шея была мокрая, нечисто выбритая, так что она с отвращением отдернула руку. Галюсик похлопала соседа по спине и потолкала. Но и это не возымело действия. Тут она подумала, что надо бы сходить к соседке попросить нашатырь, но отказалась от этой мысли – придется объяснять для кого. Галюсик предприняла еще одну попытку вернуть генерала к жизни – побрызгала под кроватью дешевыми духами, подаренными ей на работе. Вонючими настолько, что глаза вываливались. Эти духи мертвого могли оживить и заставить сбежать из могилы – настолько они были противными. Но генерал и на убийственный аромат не среагировал.

Галюсик вернулась на кухню, закурила еще одну сигарету, оценивая, какие еще проблемы ее ожидают, и наконец решилась вызывать «Скорую». Порылась в кошельке и выложила несколько купюр, которые собиралась отдать врачам, чтобы они сохранили факт вызова, а также положение, в котором находился «больной», в секрете. В ожидании приезда врачей у Галюсика хватило ума переодеться из халатика в домашнее платье и нанести легкий макияж. Когда в дверь позвонили, она сразу же открыла. Но на пороге стоял не врач, а Регина.

– Можно я у тебя побуду? Ключи забыла от квартиры. Не могу домой попасть. В магазин и в аптеку ходила. Возвращаюсь, а Лени нет. Наверное, на почту за пенсией пошел. Ой, а чем так пахнет? Дышать же невозможно!

Галюсик сделала круглые глаза и приоткрыла рот. Она лихорадочно соображала, что ответить Регине – поставить ее в известность о произошедшем или нет? Пока Галюсик размышляла, дверь лифта открылась и на лестничной площадке появились врач и фельдшер.

– Тебе плохо? Что случилось? Давление подскочило? Что же ты сразу не сказала? – Регина отступила, давая возможность медперсоналу войти в квартиру.

– Чем тут у вас пахнет? – строго спросил врач. – Форточку откройте!

Галюсик кинулась к окну.

– Где больной? – еще строже поинтересовался врач.

Галюсику ничего не оставалось, как провести врачей, а следом за ними и Регину, в собственную спальню.

Те, конечно, застыли на пороге и молчали, разглядывая торчащую из-под кровати мужскую ногу. Врач «Скорой» пришел в себя первым.

– Рассказывайте! – велел он, подавая знак фельдшеру, чтобы тот вытащил того, кто лежал под кроватью. Фельдшер подошел и, как ранее Галюсик, потянул за ногу. Потом крякнул и попытался сдвинуть кровать с места.

– Я пробовала, не получилось, – прошептала Галюсик. – Он застрял и слишком тяжелый.

– Что тут произошло? – Врач, Регина и фельдшер смотрели на Галюсика.

Вопрос был разумным. Весь пол в спальне был засыпан конфетти, как после детского утренника или Нового года. Воняло нестерпимо. Положение, в котором находился пациент, тоже выглядело, мягко говоря, странным.

Больной был одет, штаны не спущены. Но находился под кроватью в спальне.

– Это мой сосед, – сказала Галюсик и показала на торчащую ногу Леонида.

– А, – кивнул врач и пришел на помощь фельдшеру. Совместными усилиями они освободили Леонида от кровати или кровать от Леонида. Фельдшер перевернул больного на спину.

– Леня? – подала голос Регина.

– Понятно, – сказал врач, проводя манипуляции по оказанию первой помощи, – то есть ничего не понятно.

– Это мой муж. – Регина присела на кровать и схватилась за сердце. Галюсик делала вид, что выбирает краску для потолка и очень увлечена процессом.

– А откуда конфетти? – спросил врач.

– Из хлопушки. – Галюсик решила четко отвечать на поставленные вопросы, стараясь не сболтнуть лишнего.

– Понятно, – ответил врач и кивнул фельдшеру. Тот достал аппарат и начал приклеивать к груди Леонида Петровича датчики-присоски, чтобы снять кардиограмму.

– Вечеринка, что ли? – хохотнул молоденький фельдшер.

Галюсик страдальчески закатила глаза. Регина тоже молчала.

– У него это… – продолжал веселиться фельдшер, показывая врачу на штаны пациента, которые имели странную форму.

– Рот закрой. Я вижу, – рявкнул доктор.

– А что со штанами? Грязные? Рваные? – вышла из ступора Регина.

– Нет, все нормально, – ответил врач. – Почему он под кроватью оказался, я еще могу понять, но почему на животе и руками голову держал?

– Я хотела пошутить, только и всего, – сказала Галюсик, потому что на нее опять все уставились и ждали объяснений. – Наверное, испугался хлопушки. Может, он громких звуков боится?

– Ну что ж, шутка удалась. Жена, подпишите бумаги. Мы вашего мужа госпитализируем.

– Куда госпитализируете? Зачем? – Регина плохо соображала.

– В больницу. В тридцать вторую. С нами поедете? Или потом? – Врач продолжал заполнять бумаги.

– Я потом. А посмотрите, пожалуйста, у него нет ключей в кармане? А то я в квартиру не могу попасть. В магазин и в аптеку ходила, – попросила Регина.

Фельдшер сунул руку в карман Леонида и достал ключи.

– А он… умер? Или выживет? – уточнила Регина.

– Ну, как пожелаете. Вам как нужно? – хохотнул фельдшер.

– А что, можно выбирать? – Регина была явно не в себе.

– Так, вот вам таблетка, выпейте. И вот эту на ночь. Поспите, а с утра приезжайте, – велел врач.

Леонида положили на каталку.

– А что вы про его штаны говорили? – вдруг спросила Регина. – Я не поняла. Это важно? Ему, наверное, новые нужны?

Фельдшер сложился пополам, едва сдерживаясь от хохота. Да и врач из последних сил сохранял серьезное выражение лица. Галюсик, оторвавшись от созерцания потолка, рассматривала обои, будто собиралась все содрать и поклеить новые.

– Я ничего не понимаю. Что случилось? – вдруг расплакалась Регина. – Скажите мне правду! Я же имею право знать! Я же жена!

– Возраст плюс стресс и шок, – ответил спокойно врач.

– А некоторые прямо в процессе умирают, – добавил фельдшер.

– А конфетти? И запах? В процессе чего? – Регина выглядела совсем плохо.

– Так, давайте мы вам укольчик сделаем, – сказал врач, и фельдшер быстро раскрыл чемодан.

Регина прилегла на кровать, из-под которой с таким трудом достали ее мужа. Галюсик подумала, что надо бы купить новую кровать.

– Да не собиралась я с ним спать! Нужен он мне! – Она вдруг не сдержалась. Обиделась на то, что Регине врач уделил больше внимания, чем ей. А уж от успокоительного укола она бы точно не отказалась. Галюсик, как позже рассказывала Лизе, в тот момент разозлилась – это ей нужен укол, это она пережила стресс и должна прилечь, а все прыгают над Региной и Леонидом.

– Скажи мне честно, я должна знать, пожалуйста, что тут случилось? – попросила Регина. Врач и фельдшер замерли и тоже ждали ответа.

– Да ничего не случилось! Я его пригласила зайти на кофе или чай, по-соседски. Хотела его развеселить, что ли. Да на меня тоска такая с утра напала, что хоть вешайся. Ну он пришел, а я спряталась в спальне, чтобы сюрприз устроить. Взорвала петарду. С Нового года осталась. Детская петарда. С конфетти. А Леонид вдруг рухнул на пол и под кровать пополз. Вот и все. Я же не знала, что он так отреагирует!

Леонид лежал в кардиологии. Регина к нему приезжала, возила домашние котлеты и бульон. Он послушно ел, боясь поднять на жену глаза. Галюсик по-прежнему считала, что пала жертвой слухов и обстоятельств.

Дверь

Сергей повернулся на бок и посмотрел на телефон. Без пяти минут двенадцать. Уснуть не удавалось. В гостиницах стали замуровывать окна, оставляя страдающим от духоты постояльцам лишь кондиционер. Сергей подумал, когда в последний раз чистили фильтры – кондиционер шумел, как старый чайник, который уже не мог свистеть, а лишь плевался кипятком. Кондиционер подтекал. Стоило, конечно, сообщить на ресепшен о проблеме, но заранее понятно, что без толку. Сейчас все бросят и кинутся кондиционер чинить!

Сергей давно плохо спал. Бессонницы как таковой не было, но тяготила мутная дремота. Он просыпался уставшим, злым и нервным. Особенно тяжело приходилось в поездках, в командировках, которые всегда были частью его жизни и работы. Основной частью. В последнее время стало совсем невмоготу. Организм выдавал то диарею, то тахикардию, то приступ дикой головной боли. Перелеты, которые всегда приносили радость, выплеск адреналина и ощущение некой свободы, стали невыносимы до такой степени, что за два дня, а то и накануне поездки он заболевал. Ломило суставы, поднималась и держалась температура, начинался лающий кашель. От стыковочных рейсов, если они приходились на ночное время, хотелось застрелиться уже в аэропорту вылета. Врач, к которому обратился Сергей, пройдя полную диспансеризацию, спокойно ответил:

– Ну вы уже не мальчик. Возраст все-таки. Снизьте нагрузки, отдохните. Частая смена часовых поясов тоже не идет на пользу организму. Плюс волнение, стресс. Все объяснимо.

Врач прописал таблетки, посоветовав начать с минимальной дозировки и увеличивать по мере необходимости.

Даже на минимальной дозировке Сергей не мог работать. Во время разговора впадал в ступор – буквально на пару секунд, которые казались ему минимум часом. Он забывал, какой был задан вопрос и о чем вообще шла речь. Сергей физически ощущал, как голова наполняется ватой, на которую случайно пролили воду, – вата в мозгу разбухала. Лишь усилием воли он заставлял себя вернуться к действительности и сосредоточиться. К счастью, все его «затмения» и «ступоры» шли работе лишь на пользу – Сергей казался серьезным настолько, что один его вид предвещал проблему, а тема разговора приобретала особую значимость. Его даже стали побаиваться, а к его приезду тщательно готовиться. Вдруг его стало ценить начальство, и он быстро получал одно повышение за другим. Проблемы с головой, усталость, даже приступы аэрофобии сопровождались карьерным ростом и увеличением зарплаты. Он заработал репутацию человека с обманчивой внешностью. Про него даже легенды ходили по филиалам компании – мол, Сергей Николаевич молчит, кажется, ничего не видит и не слышит, а потом – бац, и все. Оказывается, и видит, и слышит и знает то, о чем все молчат.

Вернувшись из очередной командировки, Сергей пошел к врачу и сообщил, что на этих таблетках не может говорить. Даже думать не может. Объяснил, что сам за себя боится – приходится подбирать слова, лихорадочно вспоминать, о чем шла речь минуту назад. Совсем плохо, когда совещания затягивались на несколько часов, – один раз Сергей уснул и молился всем богам, чтобы онлайн-трансляция не зафиксировала его поникшую на грудь голову. Онлайн-трансляция, конечно же, все зафиксировала, но создавалось впечатление, что он один-единственный подозревает худшее и не согласен с предоставленным руководству официальным отчетом и прогнозом. Иначе почему он так смотрит в собственный блокнот для записей? Еще через неделю опасения оправдались – отчет оказался слишком оптимистичным. И начальство опять повысило Сергея в должности – за дар предвидения.

Повышение означало еще большее количество командировок.

Сергей к тому же находился во втором по счету разводе, и наличие двух бывших жен и одного ребенка никак не способствовало хорошему сну с радостными сновидениями. Рекомендация врача поменьше нервничать казалась удачной шуткой. Так уж получилось, что самым близким Сергею человеком стала секретарша Света. Она знала то, чего не знали бывшие жены, и Сергей был готов на ней жениться хоть завтра, если бы был уверен в том, что она окажется такой же идеальной женой, какой была секретаршей. Света перед очередной командировкой выдала ему таблетки.

– Вот, сестра привезла из Америки. Они это пьют перед полетом. Особенно дипломаты. У сестры муж – дипломат, тоже все время командировки. Может, поможет?

Сергей чуть не расплакался. Никто никогда не заботился о нем так, как Света.

– Я забронировала вам место с краю, у прохода. Надеюсь, рядом никого не окажется, – продолжала секретарша. – Я проверяла час назад. Пока пусто.

И Сергей вдруг решил, что после возвращения из командировки сделает Свете предложение. Зачем любовь, страсть, когда на самом деле важно другое – удобное место в самолете и женщина, которая это место забронирует.

Сергей выпил выданную Светой таблетку, оказавшуюся мелатонином, и впервые за много месяцев смог задремать в самолете. Рядом, к счастью, не оказалось ни плачущих детей, ни женщин с лишним весом, которые растекались не только по своему креслу, но и захватывали соседнее.

Ему даже снился какой-то сон. Проснулся он от запаха разносимой еды. Этот запах его раздражал еще больше, чем присутствие в соседнем кресле человека. Отчего-то он вдруг вспомнил, как однажды Света нашла ему гостиницу, где были номера с балконами. На крошечном балкончике умещался лишь стул. Сергей спал на этом стульчике, завернувшись в одеяло. Тогда он выспался. Но такое счастье случалось все реже. Гостиницы замуровывали окна, опасаясь суицидов, сквозняков и курильщиков. Кондиционеры, как правило, регулировались извне, общей системой, а отопление, напротив, требовалось настроить самостоятельно.

Несмотря на большой опыт перелетов и проживания в гостиницах разного уровня оснащенности, Сергей иногда впадал в ступор. Он звонил Свете и, хвала техническому прогрессу, водил камерой телефона по номеру и показывал, как выглядят жалюзи, которые не поднимаются, или шторы, которые не закрываются. Секретарша помогала отыскать нужную кнопку. Сергей показывал Свете регулятор батарей, который не знал, в какую сторону повернуть, и та подсказывала. Та же история происходила с душем, ванной, телевизором и ночником, который выключался не так и не там, где остальной свет. Сергей чувствовал себя полным идиотом, а секретарша с легкостью разбиралась во всех устройствах, даже если они говорили или писали по-китайски, на хинди или бог знает еще на каком языке.

Но больше всего его беспокоили звуки. Он не мог уснуть под грохот салютов, шум улицы, ресторана, расположившегося под гостиницей. Но и звуки самой гостиницы не давали ему уснуть. Гудящий кондиционер или нагревающиеся, булькающие и гудящие батареи. Звук лифта, если номер оказывался слишком близко от шахты. Запахи кухни. Бурная личная жизнь соседнего номера.

Один раз Света, которая из последних сил пыталась угодить начальнику и знала про все его неврозы, забронировала ему номер для молодоженов. Пентхаус. Сергей, зайдя в него, был оглушен тишиной. В номере оказалось прохладно, как он любил, а батареи уже выставлены на нужную температуру. В маленькой гостиной даже открывалось окно. У Сергея поднялось настроение, и на рабочей встрече он был в ударе – и говорил, и соображал, даже шутил, чем еще больше напугал сотрудников филиала, в который приехал с проверкой.

Вечером Сергей решил принять горячий душ, для чего зашел в ванную. Душа в номере не оказалось. Лишь туалет и раковина.

– Света, прости, я не сошел с ума, но не могу найти душ в номере, – сообщил Сергей секретарше.

– Там есть ванна, – ответила Света.

– Нет. Только унитаз и раковина.

– Сергей Николаевич, посмотрите в спальне. Там должна стоять ванна.

Так и оказалось. Он вошел в спальню и увидел огромную ванну по соседству с внушающей ужас размерами кроватью.

– Из ванны открывается прекрасный вид. Если вы раздвинете шторы… – говорила бедная секретарша в трубку.

Сергей молчал. Он раздвинул шторы и прямо в костюме лег в пустую ванну. Действительно, вид открывался прекрасный. Река, лес вдалеке. Сергей вдруг забыл город, в котором находится, и лихорадочно пытался вспомнить название. Он уже собирался уточнить у секретарши, но решил ее не пугать.

– Если вам не нравится, я позвоню и вас переселят. – Света чуть не плакала.

– Все хорошо, не надо, – успокоил ее Сергей. – У меня только один вопрос. А если вода на пол попадет? Здесь же паркет. Я должен ровно лежать? Представляешь, если я усну вдруг в ванне, все же этажом ниже протечет. Разве можно ставить ванну в спальне? Это же негигиенично. Теперь я буду переживать, что забрызгаю нечаянно пол.

– Сергей Николаевич, давайте мы найдем вам другой номер! Но мне сказали, что там тихо, рядом никого.

– Что правда. Тишина удивительная. Светочка, не волнуйся, я постараюсь справиться. Просто никогда не принимал ванну в спальне. – Сергей решил не доставлять своей идеальной секретарше лишних проблем. – Ты умница. Не знаю, что бы я без тебя делал.

Да, это было одно из условий Сергея. При переводе на новую должность он просил оставить ему Свету. Получалось, что и секретарша получала повышение и статуса, и зарплаты. Все говорили, что ей повезло с начальником. Лишь Сергей чувствовал, что не безразличен Свете. Как человек. Не как мужчина, не как начальник. А просто по-человечески. И ему действительно повезло, что Света искренне любила свою работу. Так тоже бывает, хотя и редко.

Но ни кондиционеры, ни расположение ванны, ни соседство с лифтовой шахтой не могли сравниться с хлопаньем дверей. Все те самые знаменательные командировки, которые способствовали продвижению по карьерной лестнице, все способности предвидения Сергея случились лишь из-за того, что соседи по коридору не придерживали дверь. Света могла проверить прогноз погоды, найти самый укромный номер в гостинице, но никак не могла предсказать – будут жильцы хлопать дверью или нет.

После той командировки, когда Сергей спал на балконе, ему стало легче. Он отказался от таблеток и придумал новый проект, который руководство приняло на ура. Он взял недельный отпуск, который провел дома, отоспался на старом диване, доставшемся ему от дедушки. Семейная реликвия, можно сказать. В спальне на кровати у Сергея лежал ортопедический матрас, три подушки разной степени мягкости и твердости. Два кондиционера – напольный и настенный. Глухие занавески, блэкаут, не пропускавшие дневной свет. Тихие соседи по лестничной клетке. Но он все равно лучше всего спал на старом дедушкином диване, продавленном в двух местах – в области попы и головы. На несминаемых подушках не пойми с каким наполнителем. Он ложился на узкий диванчик, на котором можно было уместиться лишь в положении на боку, упирался спиной в жесткую спинку, подкладывал под голову подушку, еще бабушкину, набитую то ли обрезками ткани, то ли старым синтепоном, и засыпал. Только так он мог выспаться по-настоящему, погрузиться в глубокий сладкий сон.

Кажется, еще первая жена предлагала выбросить старый диван и купить новый. Отчего-то она считала, что в старом диване живут клопы, водится моль и один раз демонстративно хлопнула по спинке – оттуда взлетело облачко пыли. Жена закатила глаза, а Сергей вдыхал запах, намертво въевшийся в старую, потрескавшуюся, затертую кожу. Бабушкину подушку первая жена собиралась вспороть, чтобы проверить содержимое. Сергей не позволил. Он принес подушку на работу и попросил Свету сдать ее в химчистку, самую лучшую, самую дорогую. Света сказала, что сама постирает. И вернула подушку в целости и сохранности, пахнущую лавандой.

– Лаванда, это же лаванда. – Сергей уткнулся носом в подушку.

– Да, я почувствовала запах. Внутри был зашит мешочек. Я просто купила новую лаванду и поменяла. Если хотите, я вытащу, – испугалась Света.

– Я всегда плохо спал. Даже в детстве. И бабушка сшила мне из старого носка зайца. Внутрь положила лаванду. Я спал с этим зайцем. Если запах улетучивался, стоило лишь помять зайца, и он снова пах лавандой. Как и эта подушка. Я забыл про лаванду. Спасибо, что напомнили. Вы не представляете, что для меня сделали, – признался Сергей.

– Да не за что, совершенно. Моя бабушка любила запах розы. Она розовые лепестки сушила, варила из них варенье, раскладывала по шкафам. У каждого свой запах детства.

Тогда Сергей опять сам себе задал вопрос: почему он все еще не женился на Светлане? Даже не пытался за ней ухаживать! Ведь это не женщина, а подарок судьбы. Для него уж точно. Тогда почему он сохраняет исключительно рабочие отношения? И ведь даже не знает, замужем ли Света. Есть ли у нее дети? Живы ли ее родители? Он ничего не знал о личной и частной жизни своей секретарши. Обращался к ней то на «ты», то на «вы». А она о нем знала все. Именно телефон Светы Сергей всегда оставлял, когда требовалось указать дополнительный номер для доставки из интернет-магазинов, контактное лицо для экстренной связи. Свету же он назначил доверенным лицом на тот случай, если впадет в кому или случится что-нибудь еще непредвиденное.

Вторая жена предлагала отреставрировать диван. Поменять кожаную обивку, покрыть новым слоем лака деревянные панели на подлокотниках. Но Сергей посмотрел на жену так, что сразу стало понятно – этот брак тоже не окажется на всю жизнь и они с женой точно не умрут в один день.

После второго развода Сергей решил, что с него хватит. Никто из случайных любовниц, женщин, которые задерживались дольше, чем предыдущие, не мог сравниться со Светой. Много раз ему предлагали нового секретаря, положенного по статусу, но Сергей не соглашался. Света была его ангелом – накрывала крыльями и уберегала от проблем. Лишь однажды она призналась, что не смогла бы так работать с другим начальником. Ведь до Сергея у нее всегда возникали проблемы, и ей приходилось увольняться.

У Светы тоже имелась странность, граничащая с заболеванием. Если Сергей мучился поверхностным сном и звукобоязнью, то его секретарша могла уснуть в любое время, в любом положении и на любом месте, включая неудобный офисный стул. Поскольку Света обладала уникальными способностями договариваться, могла перенести встречу, которую невозможно перенести, достать луну с неба в рекордно короткие сроки, Сергей относился к такой особенности с пониманием. Обычно Света уходила в переговорную комнату, где стоял диван, и спала минут двадцать-тридцать. Потом возвращалась на рабочее место бодрая и свежая.

– Я сплю, как волчица. Недолго. Но мне хватает этого времени, – призналась как-то секретарша.

Это определение – спать, как волчица, при любых обстоятельствах – засело у Сергея в голове. Он хотел научиться тому же, но не посмел выспрашивать рецепт.

Один раз секретарша оказалась у Сергея дома. Он не мог получить доступ к рабочей почте, системный администратор отгуливал законные выходные, и Света приехала наладить доступ к рабочим документам. Она не села на диван, за что Сергей был ей благодарен. Притулилась на стульчике. Настроила почту. Потом подошла и осторожно, даже нежно провела рукой по дивану.

– У вас водка есть? – спросила она.

– Есть, – ответил Сергей.

Отчего-то он сразу доверился Свете, которая потребовала мягкую тряпку, оливковое масло и крем для обуви. Она колдовала над диваном, удаляя пятна, втирая масло, маскируя царапины, а Сергей сидел напротив и смотрел, как преображается дедушкин диван – его любимое спальное место.

– Света, а вы замужем? – вдруг спросил он.

– Нет, – легко ответила Светлана.

– Выходите за меня, – предложил Сергей не в шутку.

– Хорошо. Сейчас отправлю вас в командировку, потом решим, – ответила секретарша. И Сергею даже показалось, что она тоже не шутит.

В этой поездке поначалу все было так, как любил Сергей, и даже лучше. Вид из окна открывался на парк. И каштаны. В парке росли каштаны. В первый же день он не удержался – вышел погулять, подышать. Набрал штук десять каштанчиков, вспомнив, как собирал их для поделок дочери, когда та еще в детский сад ходила. Как уже в ночи сооружал каштановый домик и превращал шишку в ежика. Сашка, единственная дочь, уже подросток. Звонит, если что-то надо, в основном деньги. Или если с матерью поскандалила. Один раз позвонила и попросила наврать маме, что она у него, у отца. Сергей отказался. Дочь обиделась и еще неделю бросала трубку, когда он звонил. Первая жена, мать Сашки, вообще не могла с ним разговаривать спокойно – сразу же срывалась на крик и скандал. Только потом Сашка призналась, что мама так дергается и бесится из-за нее – при любом удобном случае дочь шантажировала мать, обещая уйти жить к отцу.

– Я ведь могу к тебе уйти? – уточнила она.

Сергей вздрогнул – дочь была похожа на него, но взгляд – материнский. Она заранее подозревала его в предательстве.

– Конечно, – ответил Сергей.

Сашка кивнула. Точно так же кивала ее мать. Мол, да, так я тебе и поверила. Все равно обманешь, потому что ты предатель, лгун и эгоист. Сергей не изменял жене, не врал ей, так что не понимал, почему она так о нем думает. И даже попытался это выяснить.

– Ты все равно мне рано или поздно начнешь изменять, врать. А значит, станешь предателем, – пожала плечами жена. – И все мужчины эгоисты.

Сергей же больше физически не мог жить, когда на него так смотрели – сначала жена, а потом и подраставшая дочь, которая лишь внешне была похожа на него, а внутренне – копия мать. Жена продолжала его обвинять в том, чего не было, но могло случиться.

– Давай разведемся, – предложил Сергей. – Зачем так жить? Если ты мне не веришь, а я устал чувствовать себя виноватым не пойми в чем.

– Ну вот, я так и думала, – ответила жена. – Ты бросаешь меня и ребенка. Значит, ты предатель. Хорошо, что я была к этому готова.

Сейчас, глядя на каштаны в руке, Сергей не сдержал порыв и позвонил дочери:

– Сашка, привет, как дела?

– Норм. Чё-то случилось?

– Да нет, просто так.

– Пап, я это, не могу говорить.

– Да, конечно.

Последнюю фразу Сергей произносил, уже когда дочь нажала отбой.

Он выбросил каштаны и пошел назад, в гостиницу. Ему даже хотелось, чтобы начались какие-то проблемы, и он отправил бы Свете фотографию жалюзи, которые не закрывались, или выключателя, который не выключался. Но все работало. Просто так, без повода, он позвонить не решался. А вдруг она ответит так же, как Сашка: занята, не может говорить. Может, она и не замужем, но это не означает, что у нее нет личной жизни в воскресенье вечером. А ему до одури хотелось поговорить.

Сергей поужинал в ресторане отеля, и даже ужин оказался более чем приличным. Все казалось безупречным – душ с хорошим напором воды, удобные подушки, ортопедический матрас. Он принял таблетку, выданную Светой, и не помнил, как уснул. Проснулся резко, больно, подскочил на кровати так, что голова закружилась. Сосед по коридору пытался захлопнуть дверь. С первого раза ему это сделать не удалось. Сергей буквально видел, как тот тянет ручку на себя и со всей силы дергает.

Следующие часа три-четыре Сергей провел в безуспешных попытках уснуть, пока наконец не включил телевизор и не стал смотреть сериал про криминалистов. Как ни удивительно, сериал его увлек, и он уже боролся со сном, а не призывал его. Наконец под утро, часов в пять, ему удалось задремать, казалось, буквально на минуту. В семь зазвонил будильник. Понедельник, рабочая встреча. Важная.

Сергей силой воли заставил себя встать. На ногах он держался с трудом. Даже после холодного душа не стало легче. Его мутило, тошнило. Ляг он сейчас – больше не встанет и проспит спокойным сном часов двенадцать минимум.

Совещание прошло успешно – Сергей одним своим видом всех напугал и заставил рассказать о том, что старались тщательно скрыть. Днем позвонила Света, и Сергей опять чуть не расплакался. Ну что за женщина, что за умница! Все понимает, чувствует.

– Сергей Николаевич, у вас там все в порядке? Ничего не случилось? – спросила обеспокоенно секретарша. Говорила шепотом.

– Света, почему вы шепчете? Мне приятно, что вы звоните, но я чего-то не знаю? – уточнил Сергей.

– Нет, все хорошо. Просто блестяще. Начальство считает вас гением. Меня пригласили осмотреть ваш новый кабинет. Я звоню из туалета. Вам плохо? Вы опять не спали?

– Да, Свет. Мне плохо. Я уснул, а сосед хлопнул дверью. Закрыл со второго раза. И я смотрел сериал. До утра, – признался Сергей.

– Какой? – уточнила Света.

– Не помню. Что-то про криминалистов. Не мог оторваться. Это диагноз? Я совсем с ума сошел?

– Я вам сейчас скину ссылки на мои любимые сериалы. Вам понравится. Обещаю. Если будете мучиться бессонницей, то хотя бы с удовольствием проведете время.

Буквально через минуту Сергей получил ссылку. Зашел скорее из любопытства и обнаружил себя спустя два часа в ресторане отеля, где отлично ловился вай-фай. Судя по счету, за это время он успел съесть два салата, два горячих блюда, десерт, выпить кофе и бутылку вина. Не удержавшись, он позвонил Свете.

– Света, вы выйдете за меня замуж?

– Конечно, – рассмеялась она. – Вам понравился сериал? Подождите, это только начало. Вы еще самого интересного не смотрели!

Вечер следующего дня начался прекрасно. Впрочем, и день прошел на удивление плодотворно. Сергей загрузил на компьютере сериал и смотрел с таким наслаждением, какого давно не испытывал. После чего уснул и проснулся от звука хлопающей двери соседнего номера. Сергей посмотрел на часы – полвторого ночи. Сосед опять хлопнул дважды, не справившись с первого раза. Сергей включил компьютер и стал смотреть очередную серию, которая оказалась скучной, дурацкой и пошлой. В три утра он раздвинул жалюзи, решив насладиться видом на парк, но он был грязным, мокрым, тоскливым. В три тридцать Сергей принял таблетку мелатонина и наконец задремал. Ему снились какие-то трупы, найденные в парке. Маленькая Сашка с каштанами в руке. Бывшая жена с ножом. Он проснулся в семь, до будильника. От звука закрываемой соседом двери, не с первой попытки. Сергей подскочил, посмотрел в глазок, чтобы узнать, как выглядит сосед и при встрече высказать ему недовольство, после чего быстро принял душ, оделся.

С соседом он столкнулся около кофейного автомата, но демонстративно не поздоровался и даже отвернулся, давая понять, что раздражен. Свободных столиков в столь ранний час хватало, но неожиданно сосед знаком предложил Сергею присоединиться к нему. Сергей приглашение демонстративно проигнорировал, усевшись так, чтобы оказаться спиной к соседу. Он надеялся, что тот поймет, чем вызвал недовольство, и начнет придерживать дверь.

Поскольку до совещания оставалось еще полтора часа, Сергей вышел в парк. Бродя по дорожкам, он вдруг понял, что повел себя за завтраком глупо и по-хамски. Сосед мог и не знать, как он выглядит, что именно он живет в номере по соседству и не подозревать, что в номерах такая плохая звукоизоляция. Получалось, что это он мог обидеть человека, причем зря. Сергей бродил между каштановыми деревьями, не зная, принести соседу извинения или все же не стоит – ведь он не придерживает дверь! Вдруг телефон завибрировал. Звонила Сашка. Сергей решил, что это знак, и ответил радостно, с благодарностью:

– Спасибо, что перезвонила. Представляешь, я гуляю по парку. Тут каштановые деревья. Помнишь, как я делал для тебя домик в детском саду? И ты еще плакала, когда не заняла первое место.

– Да, пап, ага. Ты можешь мне денег перевести? Я сумку купила. Вчера. На распродаже. Только маме не говори, ок?

– Ты за этим звонишь? – уточнил Сергей.

– Ну да. Ладно, я в школу опаздываю.

– Не хочешь хотя бы из вежливости спросить, как у меня дела, раз все равно позвонила?

– Ну нормально же все. – Дочь начала раздражаться. Ну точь-в-точь как ее мать.

– У меня один вопрос: почему маме ты не можешь сказать про сумку? – Сергей решил вести себя как отец, а не как обычно.

– Да она опять нудить начнет, что я прогуляла репетиторшу и по торговому центру шлялась.

Сашка явно сказала то, чего не собиралась говорить.

– Ты прогуляла репетитора? Опять?

– Пап, ну только ты не начинай. Мне матери хватает! Репетиторша дура.

Сергей лично завел карту для дочери и раз в месяц, второго числа, перечислял деньги – чтобы хватало на транспорт, еду и иногда кино. Он считал, что таким образом сможет научить дочь отвечать за собственные траты и планировать бюджет. Бывали случаи, когда Сашка просила прислать так называемую стипендию раньше срока, не рассчитав траты. И все чаще дочь звонила и просила прислать дополнительную сумму, потому что потратила деньги на косметику, которую мать не одобряла. На юбку, без которой просто смерть и из дома хоть голой выходи – нечего надеть. Сергей успокаивал себя тем, что Сашка – девочка, а девочкам всегда не хватает юбки, помады или еще чего-нибудь жизненно важного. Хотя на репетиторов, одежду, поездки он перечислял деньги жене. И прекрасно знал, что та лишнюю копейку не прогуляет, чтобы Сергей не обвинил ее в, так сказать, нецелевом использовании средств. У нее прямо фобия развилась – даже продукты она покупала для Сашки отдельные, из алиментов, самые хорошие и дорогие, а себе – другие, попроще, подешевле, на которые тратила собственную зарплату. Сашка еще жаловалась, что мать совсем с ума сошла – полки в холодильнике распределила. Что ее, а что Сашкино.

– Нет, не пришлю, – вдруг неожиданно для самого себя ответил Сергей. – Поездишь на метро вместо такси. И я позвоню матери и скажу, что ты опять прогуляла репетитора. Но надеюсь, ты сама ей сообщишь об этом. А сумку, которую ты купила, сдай в магазин.

Сашка нажала на отбой. Сергей не стал перезванивать.

На рабочем совещании он был зол, как сто чертей, и нашел в отчете несколько ошибок и нестыковок, которые обещали обернуться большой проблемой, хотя еще вчера собирался написать, что филиал работает отлично и все документы в образцовом порядке.

Вечером он лежал с открытыми глазами и ждал традиционного грохота соседской двери. Сериал досматривать не хотелось. Пить таблетку тоже. Но сосед не спешил возвращаться. В двенадцать Сергей подумал, что сосед, возможно, съехал и его ждет спокойное утро, без аккомпанемента грохающей двери. А еще в голове крутилась мысль – если бы не проблемы со здоровьем, не такая чувствительность к звукам и, наконец, не утренний разговор с Сашкой – стал бы он таким великим экспертом? Не пропустил бы ошибку в отчете? Наверное, нет. Вечером позвонила Света и сообщила, что руководство просто в полном восторге от его работы. Опять он продемонстрировал свою магию – увидел то, чего другие не видят. По возвращении его ждет премия размером с зарплату. А ее, Свету, теперь тоже боятся и уже не шушукаются за спиной, когда она уходит в переговорку вздремнуть. Всем кажется, что Света тоже во сне как минимум колдует.

– Сергей Николаевич, как вы себя чувствуете? – вдруг шепотом спросила она.

– Плохо, – признался он, отчего-то тоже перейдя на шепот, – с дочкой поругался утром. И злой был на весь мир. Поэтому и нашел ошибки.

– Вы опять не спите? Подушка плохая? Занавески? Сериал разонравился? – обеспокоенно уточнила Света.

– Сосед. Он не может закрыть дверь с первого раза. Хлопает рано утром и поздно вечером, – признался Сергей. – Я на завтраке демонстративно не стал с ним общаться, а потом подумал: ведь он может и не знать, что меня беспокоит его дверь. Но с другой стороны – разве нельзя придерживать? Не важно – есть кто-то рядом или нет?

Сергей рассказал Свете, что весь вечер проверял на собственной двери, можно ли закрыть ее без хлопка. Пришел к выводу, что определенно можно. Даже не требуется прилагать никаких усилий. Лишь придержать аккуратно и повернуть ручку. Все. Почему же тогда сосед не в состоянии справиться с таким элементарным движением?

В половину первого, так и не дождавшись возвращения соседа, Сергей наконец уснул. В час ночи он подскочил как ошпаренный – сосед вернулся и снова сражался с дверью. Он ее уже закрыл, но опять открыл и захлопнул посильнее. После чего опять вышел из номера и минут через десять снова принялся громыхать дверью.

Сергей физически ощущал, как у него взрывался мозг. Он хотел заставить себя встать, выскочить в коридор, устроить скандал соседу, показать ему, как закрывать аккуратно дверь, но не смог. Не был по натуре скандалистом. Не имел той силы, которая заставляет людей подчиняться. А его рабочие успехи – цифры, только и всего. Не он пугал людей, а ошибки, на которые он всего-то указывал. За него говорили цифры, чужие промахи. Он оставался лишь исполнителем.

До утра Сергей мучился бессонницей. Задремал в пять четырнадцать утра – последний раз, когда посмотрел на часы. Ровно в семь грохнула соседская дверь. И еще раз. У Сергея была лишь одна мысль – как этот человек может так поздно ложиться и так рано вставать?

В семь он позвонил Свете и спросил, будет ли корректно пожаловаться на ресепшен? Сонная Света сказала, что в его дорожном наборе есть беруши – она лично ему положила, самые современные, какие нашлись. И пусть попробует вставить их в уши перед тем, как лечь спать. Ну и попросить соседа поаккуратнее обращаться с дверью. Ресепшен в этой ситуации точно не поможет.

– Свет, мне плохо, – признался Сергей.

– Да, я слышу, – ответила секретарша, – но я правда не знаю, чем вам помочь. Про соседа еще вчера все узнала – постоянный клиент гостиницы, никаких нареканий, оставляет щедрые чаевые. Они его всегда ждут с распростертыми объятиями. И двери у них, как меня заверили, не хлопают. Никогда. Ни в одном номере, тем более люксах, как у вас на этаже.

Вечером Сергей воспользовался берушами. Но он услышал грохот двери. Пусть не такой оглушительный, как раньше, но слышал и проснулся! Позвонил Свете, разбудив ее среди ночи, чтобы сообщить, что беруши отвратительные. Секретарша посоветовала положить на голову подушку.

– Это как? – не понял Сергей.

– Вы что, в детских лагерях никогда не были? – удивилась секретарша.

– Не был. Я с родителями на даче лето проводил.

– Возьмите подушку, положите на голову и прижмите к уху, – терпеливо давала инструкции Света.

Следующим вечером Сергей воткнул в уши беруши и положил на голову подушку. Но все равно слышал, как сосед хлопнул дверью. Или не слышал? Он не мог поручиться за то, что случилось в реальности, а что ему приснилось.

Парк стал его отдушиной. Каждое утро он устраивал себе пешие прогулки. Никто не смог бы заподозрить его в бессоннице, хронической усталости или неврозе – он прекрасно выглядел, сверкал на совещаниях свежим румянцем, даже похудел.

Сергей решил терпеть из последних сил и ждал утра вылета. В последние два дня сосед возвращался позже обычного и вставал позже – Сергей просыпался, ждал традиционного хлопка дверью, но сосед не выходил. Про поздний подъем Сергей выяснил у горничной. Мол, куда сосед пропал? Все время с ним вместе завтракали. Горничная ответила, что тот спит. Работа закончилась, вот и расслабляется. Сергей уточнил, когда сосед выезжает – его коллега хочет забронировать номер на этом же этаже и с видом на парк. Такая красота. Горничная сверилась с записями и ответила, что номер освободится послезавтра.

Сергей улетал завтра. Он тщательно планировал это утро. В красках и с наслаждением представлял себе, как выйдет из номера в шесть утра и громко хлопнет дверью. Потом сделает вид, будто что-то забыл в номере, вернется и хлопнет еще раз – от всей души. Со всего маха. Эти мысли поднимали настроение, и он даже написал вполне благожелательный отзыв о работе филиала – мол, конструктивную критику принимают, ошибки исправляют. Руководство филиала, закупившее веревки и мыло, чтобы повеситься, не могло поверить своему счастью. Устроили на радостях прощальный ужин, на котором Сергей с удовольствием выпивал, закусывал, шутил и танцевал с дамами. После чего руководство пустило сплетню по соседним филиалам, что Сергей Николаевич строг, но справедлив и вообще – нормальный мужик оказался. И пьет, как мужик, и с дамами тоже как мужик. И анекдоты может и вообще.

Весь вечер Сергей действительно был в ударе. Он думал об утре. Предвкушал месть. Прокручивал в голове каждый свой шаг, каждое движение. Как он открывает дверь, как дергает за ручку. В какой-то момент придумал, что вернется за забытым зонтом. Потом вдруг его осенило – лучше специально забыть в номере электронную карточку и сообщить на ресепшен, что оставил в сейфе паспорт. И получить законное основание хлопать дверью сколько угодно.

Ночью перед вылетом Сергей спал как младенец, глубоко и спокойно, безо всяких берушей, подушек и таблеток. Будильник он давно ставил скорее по привычке, чем по необходимости. Но в то знаменательное утро проснулся лишь благодаря телефонной мелодии. Не сразу понял, откуда доносится звук. Быстро принял душ, проверил, что паспорт лежит в сейфе. Выставил собранный с вечера чемодан в коридор.

На завтраке будто для него оказался свободен столик с видом на парк. Омлет в то утро показался Сергею особенно воздушным. Не говоря уже о том, что на подносе лежали булочки с корицей, ради которых он останавливался именно в этой гостинице и спрашивал о них все дни своего пребывания, но официантки лишь пожимали плечами. И вдруг в день его отъезда булочки появились, еще теплые и пахнущие так, что забивали запах псевдокофе из автомата.

Позвонила Света и сообщила, что ей удалось забронировать место с краю, у прохода и, кажется, весь ряд окажется пустым. Все, как он любит.

– Как вы себя чувствуете? – обеспокоенно спросила секретарша.

– Светочка, дорогая, просто прекрасно, – ответил он.

Света сначала онемела от «Светочки» и «дорогой», но потом сказала, что рада это слышать.

Сергей съел аж три булочки, сходил за дополнительной порцией омлета и в прекрасном настроении вернулся в номер. Вынул паспорт из сейфа, проверил все тумбочки на предмет забытых вещей, хотя никогда не пользовался шкафчиками в гостиничных номерах. И, выходя, аккуратно прикрыл за собой дверь. Беззвучно. Уже на ресепшен вспомнил про свой план мести и про то, что так и не хлопнул дверью. Но запал вдруг прошел, возвращаться и исполнить задуманное не хотелось.

– Мы надеемся, что небольшие неполадки не доставили вам беспокойства, и ждем вас снова в нашем отеле, – сказала девушка на ресепшене.

– Неполадки? – спросил Сергей.

– В соседнем номере был сломан замок. Дверь хлопала. Ваш сосед очень переживал, что не может тихо закрыть дверь. Каждый день приходил и спрашивал, когда придет слесарь. Даже сам принимал работу – хотел убедиться, что дверь закрывается бесшумно. Еще раз благодарю за понимание.

Сумма слагаемых

Юлия Викторовна, ожидая внучку после уроков, с удивлением смотрела на поколение детей и современных молодых родителей. Все мамы в чем-то были похожи на ее дочь Катю – или с тоской в глазах, или в поиске приключений на задницу, как про себя называла этот взгляд Юлия Викторовна. Папаши казались детьми, инфантильными, беспомощными, запущенными и запуганными. Одна мама – с явными признаками идиотизма. Но нет, оказалось, у нее роман. Юлия Викторовна заметила ее за школой, та прыгнула в машину, за рулем которой сидел явно не муж.

Юлия Викторовна вспомнила, что и у нее когда-то был такой взгляд и все признаки слабоумия. И она точно так же прыгала в машину, забыв о приличиях, обо всем на свете. Сто лет назад. И с тех пор ни разу. Она бережно хранила в памяти эти воспоминания. Не как о сумасшедшей любви, страсти, а как о самом опасном периоде в своей жизни. Тогда она собиралась бросить мужа, продать материнскую квартиру, квартиру любовника, купить новую и жить долго и счастливо. Она верила в то, что все получится. Почему не решилась? Юлия Викторовна точно не помнила. Вроде бы мама заболела, дочь любовника не поступила в институт, и возникли какие-то новые проблемы. Как-то все рухнуло в один момент. Будто провидение ее отвело от этого шага.

Мама поправилась, слава богу. Дочь любовника умудрилась вылететь даже после того, как о поступлении договорились с деканом. Но адюльтер жаждал финала. И все вдруг стало не складываться. Она приехала, он опоздал, она не стала ждать. Она что-то сказала, он обиделся и пропал на несколько дней. Вдруг появились срочные дела, командировки и прочие непредвиденные обстоятельства.

Про обстоятельства и провидение часто вспоминала в то время мама Юлии Викторовны. Если дочь застревала в пробке или вдруг спускало шину, мать говорила, что все правильно – значит, она должна была опоздать, не оказаться в определенном месте. Ангел-хранитель защищает. Если Юля теряла дорогущие перчатки или только что купленный зонтик, мама твердила: «Значит, откупилась. Не жалей».

Юлия давно ни о чем не жалела. Да и, откровенно говоря, давно не вспоминала тот роман. И не вспомнила бы, если бы не увидела женщину с таким взглядом, будто ее шарахнуло током. В любви меняется все – даже походка. Словно ступаешь по горячим углям. Не очень приятное зрелище, если честно. Та женщина бежала к машине совсем не грациозно, а неловко подпрыгивая, припадая на одну ногу. Обычная походка влюбленной женщины. Нет, возможно, кто-то и посмеет назвать ее «летящей», но этот кто-то явно не встречался с женщиной, влюбленной по-настоящему, причем не в собственного мужа. Дикое зрелище. Глаза всегда слегка навыкате и, кажется, вращаются, как у ящерицы – во все стороны, блуждающая придурковатая улыбка, ногами то дрыгает, то мелко перебирает. То плачет, то истерично хохочет. Или вдруг впадает в анабиоз и вообще не реагирует на внешние раздражители. От влюбленной женщины хочется держаться подальше, как от больной ОРВИ – не дай бог гормоны подцепишь.

Об измене Юлии законный муж знал. Она сама ему сообщила, решив не опускаться до вранья. Да и новая счастливая жизнь уже маячила перед глазами. После того как отношения завершились, муж ее торжественно простил, хотя она об этом и не просила. Ей было все равно. Она приходила в себя, собирая себя прежнюю. Заново училась нормально ходить, есть, как все люди, а не голодать сутками, потому что просто забывала о еде. Спокойно дышать, а не через раз. Не задыхаться, не чувствовать невралгическую боль в подреберье при попытке сделать глубокий вдох. Юлия вспомнила, что такое здоровый сон. Не по четыре часа в сутки, а хотя бы по восемь. Она снова обнаружила, что есть книги, которые можно почитать, кино, которое можно посмотреть по телевизору перед сном, и, уже лежа в постели, обдумывать сюжет кинофильма, а не прокручивать в голове свое кино – как они встретились, что он сказал, что она ответила.

Пусть медленно, но она выздоравливала. Муж неожиданно проявил терпение и в этот период Юлию не трогал, не донимал разговорами. Но стоило ей очнуться, почувствовать себя здоровой, освободившейся от любовной зависимости и переизбытка гормонов, как ее жизнь превратилась в ад. Муж, оказалось, не простил и не собирался. Просто растягивал удовольствие. Ждал, когда блюдо остынет, и начал мстить. Он изводил Юлию каждый божий день. При любом разговоре, самом невинном, даже если речь шла о чае, который нужно заварить, муж сворачивал разговор на измену. Он мучил ее расспросами, требовал подробностей, желательно пикантных. Обвинял, презирал, обижался, страдал, упрекал. Юлия поначалу не понимала, что происходит, потом терпела – ведь она искренне считала себя виноватой в том, что причинила боль мужчине, которого называла своим мужем. Пыталась договориться все забыть, начать сначала, умоляла не вспоминать, не попрекать даже намеком. Но муж не мог сдержаться. Если она вдруг красила ярче глаза или покупала новую помаду, он уточнял: «Для него?» Если она решала похудеть, муж интересовался: «Он любит худых?» Она добавляла в салат кинзу, и муж не задерживался с комментарием: «Ты меня перепутала со своим любовником. Я не люблю кинзу, это он, видимо, любит». Юлия кричала, извинялась, чуть ли не в ногах валялась – просила мужа прекратить над ней издеваться. В какой-то момент даже предложила развод, чтобы уже они оба не мучились, но муж сказал, что совершенно не собирается с ней разводиться, потому что любит. Юлия задохнулась. Это любовь? Их семейная жизнь – любовь? Да о чем он вообще говорит? Муж пожал плечами – каждый испытывает это чувство в меру своих возможностей. У него такие, наверное, средние. Не то что у Юлиного любовника.

– Нет! Слышишь? Никого нет! Нет любовника! Все! Закончился! – орала что есть мочи Юлия, пытаясь докричаться до мужа.

– Ну не этот, так другой появится, – отвечал муж.

– Не появится! Хватит!

В какой-то момент она снова попросила о разводе. Терпение кончилось. Муж сказал, что, наверное, это единственный возможный выход из ситуации. Он готов. Они даже смогли спокойно все обсудить и развестись мирно, не устраивая цирк с судом и дележом имущества. Даже назначили дату, когда оба могли уйти с работы пораньше. Юлия была благодарна мужу. За все. О чем ему искренне и сказала. Он кивнул и улыбнулся.

Ночью он умер. Во сне. После разговора Юлия пожелала мужу спокойной ночи и пошла в душ. Они давно спали в разных комнатах – муж в их спальне, а она на куцем диванчике в так называемом кабинете, темной коморке. Дележ спальных мест осуществил муж, считая, что именно Юлия, как изменщица, должна спать на диванчике, а он – на двуспальной кровати. Она не спорила. Ей вообще было все равно, где спать. Но муж объяснял: вот если бы он изменил, то она имела бы законное право отправить его на диванчик.

Около двух часов ночи Юлия вдруг проснулась – мучили жажда и духота. Впрочем, в этой комнатушке, гордо называвшейся кабинетом, всегда было душно. Юлия пошла на кухню, чтобы открыть окно и создать сквозняк. Выпила воды, вышла на балкон, удивляясь, что на небе вдруг появились звезды – много, яркие, низкие. В мегаполисе это большая редкость, практически чудо. Несколько минут она простояла, гадая, видит ли мужчина, которого она так любила, это небо. Жаль, если не видит. Ей вдруг захотелось ему позвонить и услышать, что он тоже не спит, а стоит на балконе, курит и смотрит на звезды. Юлия, плохо запоминавшая телефоны, повторила номер. Его номер. Чтобы не забыть. Просто так. Понимая, что никогда ему больше не позвонит. Но телефон она панически боялась забыть.

Даже сейчас, стоя на школьном дворе, глядя на женщину, бежавшую к машине, она прошептала цифры. Да, до сих пор помнит. Интересно, он узнает ее по голосу? Вряд ли. Много лет прошло. Она перенесла операцию и голос изменился. Плюс возраст. А может, он вообще уже умер? Всякое в жизни случается.

А тогда она открыла широко окно, мгновенно лишившись сна, и вдруг решила зайти в спальню – разбудить супруга и показать ему звездное небо. Муж уже не дышал. Она отчего-то сразу это поняла. Позже врачи сказали, что так бывает. Тромб. Легкая смерть. Юлия осталась вдовой.

Мама, которой Юлия сообщила о смерти зятя, ответила, что у Юлии очень сильный и заботливый ангел-хранитель: послал ее мужу такую смерть, чтобы ни он, ни она не страдали. Разошлись, можно сказать, легко. Причем навечно. Всем бы такой развод пожелать.

Мама никогда не любила зятя и на поминках произнесла тост, что смерть – самый благородный поступок, который тот совершил. Юлия замерла, не зная, как отреагируют родственники с той, с его, стороны, но те плакали и услышали лишь то, что их сын, брат, сват и дядя был благородным человеком. Кто бы мог подумать? Никто о нем так тепло не отзывался, как теща. А жена-то и вовсе убивается. Значит, хороший человек был, а все зря считали, что сволочь.

Юлия тогда и вправду будто сбросила кандалы. Мать ждала, что она снова выйдет замуж, но с личной жизнью не задавалось. Юлия все время сравнивала ощущения с тем диким, сумасшедшим романом и понимала, что такое больше не повторится. Очень скоро она стала бабушкой. Не по факту рождения внучки, а по внутреннему состоянию. Юлию устраивал новый статус – она могла смотреть на ситуацию будто со стороны. Ее это забавляло. А потом и единственная дочь родила Юлии Викторовне внучку. Не долгожданную, а скорее неожиданную, что тоже часто случается, но всегда прощается. И Юлия Викторовна наконец обрела спокойствие и даже подобие счастья – ее внутреннее состояние полностью совпадало с социальным статусом.

Неожиданно ей стал оказывать знаки внимания приятный мужчина, на вид – под или даже за шестьдесят, но поджарый, ухоженный. Не молодящийся, а именно в хорошей физической форме. Он оказался умным, с чувством юмора. Адвокат. Забирал из школы младшую дочь, от брака с молодой женой. Из ни к чему не обязывающей вежливой беседы выяснилось, что в предыдущем браке он счастливо прожил двадцать пять лет и развелся ради новой любви. В первом браке дети выросли и уже сами стали родителями. Этот мужчина, Юрий Иванович, забавно и легко рассказывал Юлии Викторовне про детей, внуков, про любимую младшую дочку Сонечку – подарок судьбы на старости лет. После недолгого периода взаимных реверансов и милых коротких разговоров, чтобы скоротать ожидание, Юрий Иванович пригласил Юлию Викторовну выпить кофе. Как-нибудь. Можно завтра. В соседней со школой кофейне. Да, там отвратительный кофе, но все же. Какая, в сущности, разница? Можно встретиться пораньше и спокойно пообщаться. А потом забрать детей.

– Зачем? У вас же молодая жена? – искренне удивилась Юлия Викторовна.

– Да, она прелесть, просто чудо. Замечательная. Но глупая, вы не представляете. А мне так хочется поговорить на равных, что ли, – признался Юрий Иванович.

– Вы не боитесь? – вдруг решила пококетничать Юлия. – Там все мамочки собираются и сплетничают. Вдруг мы привлечем излишнее внимание?

– Совершенно не боюсь, – рассмеялся Юрий Иванович. – Меня все считают дедушкой Сонечки и разве что через дорогу не предлагают перевести. Ну а вы, как я понимаю, простите, если выскажусь некорректно, – бабушка. Молодая и красивая, но все же бабушка. Так что мы с вами идеальная пара. Молодые мамы скорее предположат, что мы обсуждаем пенсию, рассаду для огорода и ужасные современные нравы, чем заподозрят роман. Они же убеждены, что после тридцати жизни нет, тем более секса. Так что я за свою репутацию спокоен.

– Вот, даже не знаю, радоваться вашей экспертной оценке или огорчаться, – улыбнулась Юлия Викторовна.

– Простите, я не хотел вас обидеть или задеть, – тут же всполошился Юрий Иванович. – Я очень хочу с вами встретиться на другой территории и просто поговорить. Мне приятно быть с вами, разговаривать, шутить. Да, возможно, это поколенческое. Мы с вами говорим на одном языке, у нас одни культурные коды, общий бэкграунд. С моей женой… Она молода и многого может не знать, не помнить в силу возраста. Я иногда произношу фразу из фильма, а она смотрит на меня как на ненормального. Я пытался показать ей свои, наши любимые фильмы, давал послушать музыку, которая переворачивала наше сознание, а в ответ – тишина, гулкая. Она не понимает. Говорит, что не смешно, глупо.

– И что? Вы не хотите почувствовать себя Пигмалионом? – рассмеялась Юлия.

– Вот! – воскликнул Юрий Иванович. – Об этом я и говорю! Моя жена, юная, прекрасная, добрая, мать моей любимой дочери, не знает, кто такой Пигмалион! А Галатея для нее – название салона белья! Понимаете, о чем я? Пожалуйста, давайте я угощу вас мерзким кофе, и мы просто поговорим.

– А ваша бывшая жена? Та, с которой вы прожили столько лет… Разве вы не можете поговорить с ней? – уточнила Юлия Викторовна. – Наверняка у вас есть общие культурные коды.

– Она на меня обижена, – признался Юрий Иванович. – С детьми я общаюсь, конечно, с внуками вижусь. Реже, чем хотелось бы. Но с женой давно не виделся и не разговаривал. Дети понимают, не сталкивают нас лбами. Графики визитов установили – если она собирается проведать внуков, то я не еду. И наоборот. Она меня не простила. Да, я подлец, последняя сволочь, но ничего не мог с собой поделать. Мне казалось, жизнь проходит мимо. Просто хотелось жить – страдать, переживать, снова почувствовать себя отцом. Добиваться женщины. Да, это пошло, жалко и банально. Я скатился до банальщины и счастлив. Честно, я очень счастлив. У меня прекрасная, красивая жена. Чудесная дочь. У меня сердце заходится, когда я ее вижу. И я благодарен жене за то, что она подарила мне ребенка.

– А к жене, которая подарила вам старших детей, прожила с вами столько лет, сохраняла брак, воспитывала, лечила, вас терпела, вы не испытываете благодарности?

– Ну конечно! Моя бывшая жена – святая. Ей памятник надо ставить при жизни. Она оказалась идеальной бабушкой. Впрочем, я и не сомневался. Но я для нее, можно сказать, умер. Она могла простить измену, любовницу, новую жену. Но не простила мне Сонечку. Ее рождение. Для нее это стало настоящим ударом.

– Я ее понимаю. Это очень больно для женщины. Так, что нутро выворачивается.

– Почему? Я не понимаю.

– Все просто. Невозможность родить – приговор для женщины. У меня единственная дочь. Я очень хотела родить еще одного ребенка, но испугалась. Да и была беременна не от мужа. Сейчас я бы, конечно, родила. Но тогда испугалась – возраст. Никто из врачей не мог поручиться, что ребенок родится здоровым. И я не стала рисковать. Да и сил у меня не осталось, если честно. Не физических – скорее, моральных. Мне было сложно ощущать себя молодой матерью. С мужчинами по-другому. Они подтверждают собственную силу, становясь отцами в преклонном возрасте. Женщин же не понимают и осуждают. Мне было сорок три, когда я столкнулась с выбором – рожать или нет еще одного ребенка. Все вокруг, включая врачей, предлагали заняться подсчетами – сколько мне будет лет, когда ребенок пойдет в первый класс, когда окончит школу? Как он будет на меня смотреть? Доживу ли я вообще до того момента, когда он окончит институт и встанет на ноги? Как я буду выглядеть через пять, десять лет? Я испугалась. Наверное, если бы рядом находился человек, который разделил бы со мной ответственность, успокоил, заверил, что не я, а мы справимся, вопрос бы и не стоял вовсе. Но, повторюсь, у мужчин другой случай. И в восемьдесят лет можно стать молодым отцом и сорвать бурные аплодисменты общественности.

– Да, вы правы, – ответил Юрий Иванович. – Все, больше не могу. Давайте дойдем до кафе и возьмем кофе навынос. Тут же вернемся. Продолжим разговор по дороге. Тогда вообще ни о чем не придется волноваться.

– Ненавижу кофейные стаканчики. Все время обливаюсь или язык обжигаю, – призналась, рассмеявшись, Юлия Викторовна.

– Да, я тоже не понимаю эту современную моду – ходить со стаканом в руке, но давайте сделаем это для конспирации, – хохотнул Юрий Иванович.

Они пошли в сторону кофейни.

– По правде сказать, с бывшей женой мне тоже не о чем поговорить, – признался Юрий Иванович. – Она замечательная женщина, можно сказать идеальная жена – добрая, искренняя, сумасшедшая мать, бабушка. Она прекрасно готовит, в доме ни пылинки, ни соринки. Захочешь придраться – не к чему. Даже ботинки мне чистила каждый вечер! Но какая же дура! Непроходимая! Я сначала пытался как-то на нее влиять, еще по молодости. Но быстро понял, что бесполезно. Ни книги, ни фильмы ее совершенно не интересовали и не увлекали. Зато она с огромным энтузиазмом могла гладить носки и раскладывать их ровными валиками по цвету.

– Почему же вы тогда столько лет с ней прожили? – удивилась Юлия Викторовна.

– Привык к удобству. Семейная лодка не всегда разбивается о быт, иногда случается и наоборот – мне нравилось возвращаться в чистую квартиру, где всегда пахнет свежеприготовленной едой. Нравилось, что рубашки в шкафу развешаны по цветам, а ботинки всегда идеально начищены. Когда родились дети, жена полностью сняла с меня все заботы. Я ни разу даже пеленку не постирал, ни одну колыбельную не спел на ночь. Не бродил по комнате, укачивая младенца. Я не знал, как купают ребенка, чем его кормят. Детей я видел по вечерам – они показывали дневники с пятерками и уходили. Я не заметил, как они выросли. Ничего о них не знал и даже не интересовался. Всем занималась жена – от школьных уроков до секций. Представляете, я ведь даже не подозревал, что старший сын играл за сборную школы по футболу, а младший – в баскетбол. Наверное, жена говорила, но я не слушал, не вникал. Оставлял деньги на хозяйство, на детей и думал, что так и должно быть. Когда родилась Сонечка, я наверстывал упущенное – часами бродил по квартире, держа ее на руках. Купал, кормил, пел колыбельные, гулял на детской площадке. Не поверите, я простить себе не мог, что пропустил эти минуты, часы, дни с собственными детьми. Я не видел, как они начинали ползать, ходить, говорить. С Сонечкой все было по-другому. Первый шаг она сделала ко мне. Первый зубик я тоже нащупал первым. Это настоящее счастье, эмоции, за которые я готов жизнь отдать.

– Вы просто созрели для сознательного отцовства. Так часто бывает, – ответила Юлия Викторовна. – Иногда и молодые женщины не готовы к раннему материнству. Не просыпается инстинкт. Первый ребенок растет как трава, хорошо, если с бабушками-дедушками, а второй будет залюбленным, зацелованным, наверстанным.

– Да, вы правильно подобрали слово: Сонечка – наверстанный ребенок.

– Обычный эгоизм. Ничего странного. Человек вообще эгоистичное существо. Раньше вы думали о работе, карьере, успехе, достижениях – удовлетворяли собственные амбиции. Вам нравилось жить, не зная, откуда появляются в шкафу чистые рубашки. Вы не просиживали ночи над кроваткой ребенка, который плачет, потому что у него режутся зубки. А потом вы решили, что именно этих эмоций вам не хватает для полноты ощущений. И бросили жену, нашли новую, молодую и теперь компенсируете то, что пропустили в молодости. Так что Сонечка – тоже ваш эгоистический проект, если хотите.

– А что тогда движет вами?

– Думаю, тоже эгоизм, но другого свойства. Мне ведь, по сути, нечем заняться. А внучка позволяет держать себя в форме, приводить себя в порядок, вставать, идти, жить наконец. Я с удовольствием перечитываю детские стихи, рассказы. Даже задачки на логику решаю с интересом, в надежде сохранить память и рассудок в рабочем состоянии. Не будь у меня внучки, что бы я делала? Сидела дома и смотрела телевизор, распустилась бы. А так вынуждена выходить, общаться, хотя терпеть не могу коллективное общение. Я тоже про дочку мало что знала. Здорова, и слава богу. Вроде бы нормально учится. По счастью, продленка в школе есть. Отвести в восемь утра и забрать в шесть после кружка – то ли танцев, то ли художественного слова. Я, если честно, не помню. Удобно. А с внучкой мне интересно разговаривать, делать уроки, готовить, кормить, отводить, приводить, утешать. Знать, как зовут подружку, что случилось сегодня. Она чувствует, что мой интерес искренний, поэтому рассказывает. Я тоже, можно сказать, наверстываю упущенное. Наверное, мы такое поколение родителей, ставших бабушками и дедушками, – сейчас получаем то, чего лишили себя в молодости.

– Знаете, умные женщины меня всегда привлекали, но и отпугивали. Мне хочется с вами встречаться, разговаривать, обсуждать что угодно, хоть погоду, – признался Юрий Иванович.

– Да, вы тоже приятный собеседник. И я получаю удовольствие от общения с вами. Но вы относитесь к тому типу мужчин, которые специально выбирают себе в жены исключительно женщин недалекого ума. Потому что так удобнее: хочешь – лепишь по собственному подобию, хочешь – не лепишь. Итог всегда один – женщина смотрит на вас снизу вверх. Потому что вы умнее, талантливее, мудрее, успешнее, – рассмеялась Юлия Викторовна.

– Нет, я не сознательно выбираю дур! Просто так получается! Влюбляюсь исключительно в недалеких идиоток, но с житейской хваткой, а нравится общаться с умными. У меня была любовница, женщина исключительного ума, я ее очень ценил, уважал, восхищался, даже преклонялся, но не любил, понимаете?

– Не понимаю, если честно, но не могу осуждать, – ответила Юлия Викторовна. – Меня-то как раз привлекало в мужчинах то, что выше ширинки.

Юрий Иванович всегда оставался исключительно вежливым, доброжелательным, пребывал в добром расположении духа. Юлия Викторовна не без удовольствия перебрасывалась с ним парой фраз или шуток в ожидании детей. Она уже собиралась спросить, в чем секрет его неизменно прекрасного настроения, как однажды Юрий Иванович пришел за дочерью не в столь благостном состоянии. Напротив, был раздражен, сумрачен и даже не поздоровался с Юлией Викторовной. Она рискнула к нему подойти:

– Добрый день. Что-то случилось?

– Да, простите. Сам не пойму. Наверное, случилось, – признался он, тяжело вздохнув. – Даже не знаю, что делать.

– Расскажите, может, я смогу вам помочь, – предложила Юлия Викторовна, – или хотя бы выслушаю, что уже немало по нынешним временам.

Он кивнул и улыбнулся. Но не своей фирменной улыбкой, демонстрирующей последние достижения современной стоматологии и вежливое равнодушие к собеседнику, а той искренней, настоящей, по которой можно определить реальный возраст человека. Искренняя улыбка не бывает без морщин, мешков под глазами, второго подбородка. Юрий Иванович, лишь на мгновение позволив себе эту улыбку, вдруг показался тем, кем и был на самом деле – дедушкой, моложавым, подтянутым, но дедушкой. Со слезящимися глазами, желтоватыми белками глаз – по возрасту, межреберной невралгией – он непроизвольно потер бок. Юлия Викторовна невольно отметила пигментацию на руках, на которую раньше не обращала внимания. И седину в аккуратной, подстриженной по последней моде бородке. От бравурности и жовиальности этого мужчины не осталось и следа. Юлия Викторовна отметила, что у нее вдруг появилось желание позаботиться о Юрии Ивановиче не как о мужчине, а как о человеке, с которым есть много общего – возраст, болячки, давление, воспоминания, прошлое. Ей захотелось уложить своего случайного знакомого на диван, подоткнуть ему плед, подложить под голову дополнительную подушку для удобства и принести чай.

– Да, вы правы. Умение выслушать уже дорогого стоит, – сказал Юрий Викторович. – Дело в том, что моя жена, моя нынешняя жена, мать Сонечки, поставила меня перед выбором. Или я дедушка, или молодой отец. Она плачет, что для меня невыносимо. Не могу видеть ее слез – сердце заходится. Я ведь даже не знал, что ее это беспокоит. В голову не могло прийти. А оказалось, она нервничает и даже страдает.

Мы ходили в магазин – покупать для Сонечки вещи, и я, как всегда, разглядывал вещи для маленьких детей. Внуку скоро четыре исполнится, а внучке всего полгода. Ну я решил купить и для них небольшие подарки. Ничего особенного. Просто как знак внимания. А моя жена расплакалась прямо в магазине. Сказала, что давно терпит и больше так не может. Я даже не сразу понял, что она имеет в виду. Она заплакала еще сильнее – я ведь, получается, даже не чувствовал, что ей обидно. Жена потребовала определиться: я или дед, или молодой отец. Ультиматум поставила. А как могу определиться? У меня есть маленькая дочь и маленькие внуки. Я пытался объяснить жене, что возраст и ощущения от него вообще странная штука. Вот вы на сколько лет себя чувствуете?

– На тридцать пять где-то, даже меньше. Тридцать два.

– Вот! – воскликнул Юрий Иванович. – Вы меня сразу поняли! А жена опять залилась слезами. Она не понимает, как я могу чувствовать себя на тридцать девять, максимум сорок. Я ей объяснял, что, если в семьдесят лет мужчина ведет себя как двадцатилетний дурак, значит, в душе он себя так и ощущает. Никто никогда не чувствует себя на возраст по паспорту. Физически, болячками, бляшками, да. Но не внутри, не психологически! Жена обиделась и перестала со мной разговаривать. Даже не знаю, что делать. Невралгия разыгралась.

– Просто постарайтесь покупать подарки для внуков в другое время, вот и все. Если вы идете с женой и Сонечкой, будьте отцом. А в остальные дни можете считать себя дедушкой. Вашей жене совершенно необязательно знать, что именно вы покупаете для внуков. Более того, ей совсем это не нужно знать. Как и о том, как часто вы с ними видитесь. И упаси вас бог выбирать – идти на Праздник осени к внуку в детский сад или на родительское собрание к Сонечке.

– Я не хочу врать. Больше не хочу. Я много лет умалчивал, недосказывал, недоговаривал, а именно сейчас хочу откровенности, – признался Юрий Иванович. – Я так счастлив именно сейчас. У меня есть Сонечка, внуки, я всех люблю. Даже не думал, что мне придется выбирать между внуками и дочерью, между детьми и молодой женой, между собой в качестве деда и в качестве отца. Это жесткий выбор. И со стороны моей жены жестоко меня ставить перед этим выбором.

– Только у вашей жены не такой большой жизненный опыт, как у вас. Она молода, поэтому категорична, что естественно и нормально для молодости. Конечно, ее многое ранит в вашем поведении. Почему вы думаете, что она должна разделять вашу любовь к внукам? Не должна. Даже если очень любит вас. Они ей никто. Какие-то чужие дети. А у нее есть Сонечка. Почему вы ждете от жены понимания? Она не поймет. Как не поняла вас бывшая жена, когда вы бросили семью и создали новую. У вашей молодой жены есть только вы и дочка. Нет того прошлого, что есть у вас. Вы из разных поколений, так что делайте скидку – на молодость, глупость, как вам больше нравится, если хотите ее удержать. Моя дочь, мне кажется, ровесница вашей жены, я ее вообще не понимаю. И это – моя родная дочь. А вы говорите про жену – человека из другого мира, с другими потребностями, желаниями, ожиданиями. И вы уж простите, но, возможно, жена вас стесняется. Я не хочу вас обидеть. Но моя дочь меня стесняется – я не так говорю, не так себя веду, по-другому мыслю. Она закатывает глаза и пыхтит. Наверняка так иногда делает и ваша жена. Так что нам, старикам, остается только терпеть. – Юлия Викторовна улыбнулась и дотронулась до локтя Юрия Ивановича. Тот накрыл ее руку своей.

– Юлия, можно я приглашу вас на обед? Умоляю, не отказывайте.

– Можно, я согласна, – ответила, рассмеявшись, Юлия Викторовна.

– Спасибо. – Юрий Иванович сначала пожал ей руку, а потом обнял.

– А почему на обед, а не на ужин? – вдруг решила пококетничать Юлия Викторовна.

– Тут недалеко есть детский клуб – девочки наши смогут играть, а мы пообедаем спокойно. Ресторан там вполне приличный, – ответил Юрий Иванович.

Юлии Викторовне стало даже немного обидно, ведь ей отчего-то захотелось иметь такого любовника, как Юрий Иванович, – мудрого, приятного, с чувством юмора. Она не понимала, что на нее вдруг нашло, и быстро отогнала мысль: чем черт не шутит, она могла бы составить настоящее позднее счастье Юрию Ивановичу, стать его третьей женой. И она бы точно не ставила его перед выбором – внуки или дети. Не говоря уже о том, что ей, безусловно, льстило мужское внимание. Но у Юрия Ивановича подобных мыслей в помине не было, что пришлось признать Юлии Викторовне. Опять же, возраст. Без лишних слов понимаешь ситуацию и избавляешься от иллюзий. Да, она чувствовала себя на тридцать пять. Ей все еще хотелось влюбиться, пусть в последний раз. Но сильно, по-настоящему, со всей страстью. Пережить те чувства, которые испытывал Юрий Иванович к своей молодой жене. Юлия Викторовна тоже хотела выбирать, страдать, мучиться. Чувствовать. Чтобы все было остро, больно, живо. С другой стороны, она могла обрести друга, который ей тоже был необходим. Юрий Иванович обещал стать отличным другом. А шанс встретить близкого по духу человека можно смело приравнивать к чуду.

Впрочем, Юлия Викторовна быстро осознала, что Юрий Иванович не станет для нее ни любовником, ни другом. Она для него – приятная женщина со школьного двора, не более того. На новые порывы – любовные, дружеские, какие угодно – у него просто не осталось сил.

Следующие пару недель Сонечку забирала мама, вполне заурядная, слегка заполошная молодая женщина. Она стояла в стайке родительниц, родивших до тридцати и еще не растерявших ни нервозности при появлении учительницы, ни энтузиазма, ни некой истеричности при обсуждении школьных проблем. Чуть в отдалении от них обычно кучковались «возрастные», опытные мамы, смотревшие на молодых товарок со снисхождением и презрением. Но опыт с молодостью старался не контактировать, точнее так – молодость не шла на сближение, а опыт хмыкал, фыркал и улыбался так, что молодость чувствовала себя даже не детством, а младенчеством. На любой вопрос «возрастные» мамы затягивали любимое: «А вот мой старший сын…», «А вот когда училась моя старшая дочь…». И далее следовал рассказ, какой старшенький отпрыск гений. Успехи младшего брата или сестры уже подрощенного вундеркинда опытную мать особенно не волновали, ведь она уже состоялась как великая родительница. В другом конце вестибюля собиралась компания бабушек – те обсуждали работу общественного транспорта, зятьев, рецепты биточков, запись в поликлинику. Юлия Викторовна всегда стояла в одиночестве посередине. Иногда к ней присоединялся какой-нибудь пугливый дедушка, отправленный за внуком. Или бабушка номер два, которая видела внучку в последний раз года три назад, после чего случился семейный конфликт, инициированный бабушкой номер один. Со смертью бабушки номер один он исчерпался, и бабушка номер два экстренно была призвана помогать с внучкой. Сейчас она переживала, что или она не узнает девочку, или та шарахнется от нее.

Недолгое время место посередине занимал мужчина, встречавший двоих детей. Юлии Викторовне потребовался дедуктивный метод, чтобы решить эту логическую задачку на родство. Но пазл сложился – мужчина забирал девочку, учившуюся в четвертом классе, и мальчика-первоклассника. Девочка называла мужчину папой и старалась побыстрее сбежать на улицу, не разрешая даже забрать тяжелый рюкзак и игнорируя традиционный и бессмысленный вопрос «как дела?». Мальчик же избегал обращения к мужчине, но сбрасывал ему свой рюкзак и так же прытко несся на улицу. Юлия Викторовна уже голову сломала, кто кому кем приходится в этом треугольнике, и признала поражение по всем фронтам. Но бабушка номер два рассказала, что ее внучка учится в одном классе с мальчиком, которого забирает этот мужчина. Мальчик – его пасынок, а старшая девочка – родная дочь. Вот ведь как бывает в жизни – мужчина развелся, ушел в новую семью, к женщине с ребенком, и вдруг выяснилось, что дети учатся в одной школе. Бывшая жена требовала, чтобы нынешняя перевела сына в другую школу. Нынешняя требовала того же от бывшей. Мужчина же пока забирал обоих детей. Бывшая и нынешняя жены считали, что дети друг с другом не знакомы. А отец и отчим в одном лице не признавался, что не просто знакомы, а еще и регулярно общаются: дочь часто дежурит у малышей – играет с ними на переменах, следит, чтобы они не бегали по коридорам, и ей, как правило, достается класс, в котором учится сын новой папиной жены. Такая вот ирония судьбы.

Вновь появившись в школьном вестибюле, Юрий Иванович едва кивнул Юлии Викторовне и отправился кокетничать с учительницей дочки. Та, молоденькая, только после института, смотрела на него снизу вверх восхищенным взглядом. Тот был явно в ударе и в настроении – учительница хихикала и поправляла волосы. Юрий Иванович усердно втягивал живот и улыбался. Юлия Викторовна невольно отметила, что ее знакомый стал красить не только волосы, но и бороду.

Их милую беседу прервала неожиданно появившаяся Сонечкина мама. Жена Юрия Ивановича что-то сказала учительнице. Та побелела, позеленела и чуть ли не бегом кинулась в учительскую. Сонечкина мама состроила гримаску.

На следующий день, ожидая внучку, Юлия Викторовна увидела, как учительница вышла из школы и кивнула ей в знак приветствия. После чего застыла в нерешительности, будто вспоминая, куда собиралась идти.

– У вас все в порядке? – на правах мудрой бабушки спросила Юлия Викторовна.

– Да, спасибо. Так некрасиво получилось.

– Вы про вчерашний разговор с Юрием Ивановичем? – высказала догадку Юлия Викторовна.

– Да, – призналась учительница. – Я ведь думала, что он дедушка. А мама Сонечки его дочь, а не жена. Он ведь и с вами общался, а вы же бабушка. Почему я сразу не уточнила? Никак не могу привыкнуть, что дедушки оказываются папами, а папы – дедушками.

– Я вам больше скажу – иногда они молодые отцы и дедушки в одном лице, – рассмеялась Юлия Викторовна. – Но хуже всего, когда он с виду молодой отец, а в душе – дедушка. Или наоборот – дедушка снаружи, а отец внутри. Такая вот школьная задачка на сумму слагаемых.

Или я сейчас умру от счастья

– Тина, дочка, это я! – Телефонный звонок раздался поздно вечером. – Ты знаешь, что случилось?

– Здравствуйте, Илона Николаевна. Что случилось? Надеюсь, вы не заболели?

– Тина, дочка, опять ты меня не любишь! Зачем не называешь мамой? Разве тебе сложно? Почему не хочешь мне сделать приятно? Как там мой сын? Почему он мне не звонит? Почему ты мне не звонишь? Разве вы меня не редко видите? Разве у тебя или моего сына уши так заняты, что не могут маму послушать две минуты?

Тина не стала напоминать свекрови, что предыдущий сеанс связи состоялся часов десять назад. Вотсап, может, и гениальное изобретение человечества, но не в случае с Илоной Николаевной. Свекрови точно не стоило знать о том, насколько продвинулась современная связь.

– Почему ты не включаешь мне видео? – Свекровь, обнаружив, что можно не только звонить, но и смотреть по телефону, требовала включать видеосвязь. – Я хочу своими глазами видеть, как у вас все хорошо!

Тина вздохнула и нажала на кнопку.

– Боже, дочка, ты не заболела? Почему у тебя такое лицо, что я сейчас начну думать, что ты не рада меня видеть? Или ты много работаешь? Вот Софико, невестка Лианы, тоже такая грустная ходила, пока не забеременела. А сейчас такая красавица, будто она себе нос переделала. Расцвела просто. Только не обижайся, ты у меня тоже такая красавица, что тьфу на тебя. Когда ты перестанешь работать и уже станешь нормальной женщиной?

Выражением «нормальная женщина» свекровь совершенно не собиралась обидеть невестку. Просто она считала бестактным спрашивать, когда Тина наконец сделает ее бабушкой, и нашла такой способ высказывать свои желания. Впрочем, про «нормальную женщину» свекровь успевала намекнуть раз двадцать за время разговора.

– Покажи мне моего сына! – потребовала свекровь.

– Он на работе задержался, – ответила Тина, прекрасно зная, что за этим последует.

– Как задержался? Зачем задержался? Ему что, домой не нужно? Он забыл про тебя и про меня? И как мы обе ждем, когда ты станешь нормальной женщиной? Сейчас я ему сама позвоню и напомню, как он должен бежать домой! Клянусь, я как мать с ним поговорю! Я сама прилечу к вам раньше, чем он успеет до дома доехать! – Свекровь была готова к боевым действиям.

– Пожалуйста, Илона Николаевна, мама, не надо. У него очень сложный пациент. – Тина старалась говорить как можно более убедительно.

– Ох, бедный мой Отари. – Свекровь немедленно переключила регистры и начала причитать. – Он такой талантливый, такой умный. Без него никто не может жить! Все на нем держится. Зачем я воспитала его таким ответственным? Зачем он стал таким великим стоматологом, как его дед? И я знаю, что будет! – Илона Николаевна сделала театральную паузу, рассчитывая на то, что Тина задаст вопрос.

– Что? – Тина прекрасно знала свою роль и реплики.

– Как что? Ты еще спрашиваешь! – воскликнула Илона Николаевна. – Он опять будет ходить голодный! Его дед, мой отец, тоже ходил голодный, потому что тарахтел своей машинкой вместо ужина. Ему чужой зуб был важнее чакапули! Моя бедная мама каждый день сидела под дверью кабинета с тарелкой мяса, чтобы покормить своего мужа! Почему ты не сидишь под дверью своего мужа, моего сына?

– Он не хочет. Запретил мне приходить, – сказала Тина, стараясь сохранять спокойствие. Она решила не сообщать свекрови, что ее великий сын вовсе не колдует над чужой челюстью, а прекрасно выпивает и закусывает в компании друзей.

– Ха! Он запретил! Посмотри на него! Нет, я хочу на него посмотреть! Кто его спрашивает? Или ты его спрашивала? Запретил он… Сначала пусть сделает тебя нормальной женщиной, а потом запрещает! Откуда он знает, что хочет, а чего не хочет? Он мужчина – откуда ему знать? Нет, я все-таки ему позвоню и поговорю как мать. Нет, я сейчас позвоню Карине в аэропорт, пусть она посадит меня в самолет, и я прилечу к вам! Я моего дорого Отари так встречу после работы, что он сразу будет нас сильно любить! Пусть Отари со мной дело имеет, раз жена ему досталась такая послушная и доверчивая. Если мой сын не думает о жене, то пусть подумает о своем желудке и нервах матери! Где он? Или ты думаешь, я такая дура, что поверю в чужую челюсть и сложный случай? Тина, дочка, он сидит сейчас не в кабинете, а в ресторане и ест еду, в которую я не верю! Дочка, зачем ты так его любишь, что говоришь мне неправду? Или ты такая бедная, что веришь Отари? Моя мама со своим чакапули по всем ресторанам папу разыскивала. Повара из кухни боялись нос высунуть, когда мама чакапули на тарелку выкладывала, чтобы папа мог закусывать. Потому что никто так не умел готовить, как моя мама. Тинико, звезда моя, скажи правду! Ты еще не бомж?

– Почему я бомж? – не поняла Тина. Это было что-то новое в их разговорах.

– Ох, дочка, я не на луне живу. Невестка Лианы тоже была бомж и никак не могла стать нормальной женщиной. А когда начала кушать мясо, пироги, хинкали, сразу забеременела. Лиана мне сказала, что ты должна хинкали кушать. Тогда все получится. Успокой мое сердце! Скажи, что ты не бомж! Или я уже звоню Карине в аэродром!

– Ну, у нас ведь есть дом… – Тина не понимала, что имеет в виду свекровь и с чего она вдруг всполошилась.

– При чем тут дом? Я тебе про еду говорю. – Свекровь начала сердиться.

– Зож, вы имеете в виду зож? – вдруг догадалась Тина.

– Дочка, мне все равно – зож, бомж, хоть пэмэже. Ты должна есть хинкали. Я тебе дам свой рецепт, приготовишь. А то Лиана теперь нос задрала и всем рассказывает, какие у нее хинкали, что Софико от них забеременела. Прям хочу ей тестом рот залепить, чтоб уже замолчала! Слушай, я иногда думаю, что Лиана не знает, откуда дети берутся! Ее хинкали нельзя не то что кушать, про них говорить нельзя – понос откроется и не закроется. А как она щиплет тесто? Ты бы только увидела! Я говорю, что хинкали утопятся в кастрюле, чем покажутся на тарелке с такими защипами!

– Илона Николаевна, у вас что-то случилось? Почему вы так нервничаете? – Тина сделала попытку развернуть мысль свекрови от хинкали и направить в нужное русло.

– Ох, дочка, какая ты у меня хорошая. Какое счастье для моего Отари, хоть он этого и не понимает. Он иногда такой дурак, как его отец! Если бы ты еще стала нормальной женщиной, я бы у Левана твой портрет заказала и рамку золотую купила, чтобы тебя на стену повесить! Лиана уже заказала Софико! Леван никак рамку не может найти, чтобы была больше всего портрета и такая золотая, чтобы все зажмурились от блеска и восхитились Лианой. У нас такое случилось, что вы с Отари срочно должны приехать! Заодно посмотришь, как Софико расцвела, и сможешь положить руку на ее живот! Лиана всем рассказала, что живот Софико творит чудеса – руку приложишь и сразу станешь нормальной. Уже две соседки забеременели. Я говорю Лиане – ты определись, что надо делать? Руку класть или хинкали есть? Лиана всем рассказывает, как я ей завидую. Конечно, я завидую! Ты не представляешь, какой живот у Софико, которую Лиана заставила лежать, и водит к ней всех, кого ни попадя, чтобы они руки наложили! Бедная девочка. Ее живот ей уже не принадлежит! Он Лиане принадлежит! Ты представляешь, Лиана думает брать деньги за живот Софико. Конечно, она хотела брать за свои хинкали, так кто их купит? А бедная Софико? Всего четыре месяца, а она уже так хорошо кушает, что стала Потемкин.

– Какой Потемкин? – не поняла Тина.

– Который корабль.

– Броненосец?

– Да, как ты сейчас сказала. Не могу запомнить. Зачем ты меня опять сбиваешь? Я тебе не про невестку Лианы, пусть она будет здорова и родит мальчика, звоню, я тебе про нас с Робертом звоню! У меня сердце так остановилось, что я пошла красивую ночнушку надевать, чтобы не стыдно перед людьми было, когда меня мертвую найдут.

– Дядя Роберт плохо себя чувствует? Вы себя плохо чувствуете?

– Зачем ты так говоришь, дочка? Как Роберт может себя плохо чувствовать, если он харчо съел? Кстати, я аджику для вас на зиму закрутила, как Отари любит. Вот приедете, заберешь. Завтра пойду, лобио тебе куплю. Как ты называешь? Фасоль? Цветное куплю. Роберт белое стал любить, а не цветное. Почему, не знаешь? Может, мой сын тоже белое теперь любит? Спроси его, чтобы я зря цветное не покупала. Представляешь, Софико грибы теперь так ненавидит, что ее с балкона тошнит. Я даже обиделась. Разве я плохо грибы делаю? А она нюхать их не может, оказывается. И Лиана теперь ко мне будет приходить готовить, чтобы невестка на балконе не тошнила. Софико теперь тесто любит. Поэтому Потемкиным стала. Сырое прямо из таза ест, чтоб у нее кишки не слиплись. Лиана тесто на хачапури у меня ставить будет, чтобы невестка его не съела. Зачем мне это, скажи? Я тоже хочу к Лиане ходить и на ее кухне пачкать. Пусть тебя тоже с балкона тошнит уже наконец. Лиана совсем загордилась. Слушать не могу, какой у нее внук родится, раз невестка Потемкин. Но я тебе скажу, что сделал Роберт! Он меня спас от Лианы! Теперь я могу заткнуть этот фонтан, в который превратилась Лиана, чтоб ее невестка родила здорового сына тьфу-тьфу. Да, если ты захочешь стать нормальной женщиной, то Софико будет рожать у тети сестры Аси. Она так рожает, как никто не умеет. Ася говорит, у ее тети такая рука, что одних мальчиков достает. Все аппараты сто раз скажут, что девочка, а если тетя Асиной сестры дежурит, так только мальчики и идут. Тебе тоже к ней надо.

– Так из-за чего Лиана заткнула свой фонтан? – спросила Тина.

– О, мой Роберт, я ему завтра такое мясо пожарю, что Лиана на запах прибежит! Мой дорогой муж оказался благородным!

– Благородным? – Тина понимала, что если сейчас позволит свекрови отвлечься, то та, чего доброго, начнет диктовать рецепт приготовления мяса.

– Да, таким благородным, что я сразу знала, когда за него замуж согласилась! Мне никто не верил, а теперь я права оказалась. И твой муж тоже благородный. Ты можешь начинать радоваться! – воскликнула Илона Николаевна.

– Я радуюсь, но пока все равно ничего не поняла, – призналась Тина.

– Дочка, ты нормально питаешься? – забеспокоилась свекровь. – Или ты все-таки бомж, что плохо соображаешь? Софико тоже стала немного глупая, но так она нормальная женщина! Я же тебе все объяснила! Вы с Отари должны срочно приехать, потому что я праздник устраиваю. Ты поймешь, за сына какого уважаемого и благородного человека вышла замуж. И точно захочешь стать нормальной женщиной. Я уже сказала Лиане, что вы приезжаете, а значит, уже весь город знает.

– Илона Николаевна, я очень рада, но что вы собираетесь отмечать? Отари захочет узнать, почему он теперь сын благородного человека, – попросила Тина, чувствуя, что недолгий период их спокойной жизни с мужем закончился.

Свекровь начала рассказывать.

Они сидели вечером на диване и смотрели выпуск новостей.

– Ты понимаешь, сама судьба меня на этот диван посадила! – чуть ли не кричала от восторга Илона Николаевна. – Роберт обычно спорт смотрит. А у меня плохое настроение из-за Лианы случилось. Ну не могла же я одна без настроения ходить! Вот я и переключила на новости, чтобы Роберту настроение сделать. Он еще посмел сказать, что купит себе другой телевизор для спорта. А я ему ответила, что если он купит себе телевизор, то пусть он смотрит кулинарные программы до конца своих дней! И чтоб ему мастершефы всякие, чтоб у них руки отсохли, как они мясо режут, готовят. Я поклялась, что если в доме появится новый телевизор, то моя старая духовка, которой столько лет, сколько люди не живут, на голове у Роберта случайно окажется. Эта духовка мне в бабушки годится! А он телевизор решил купить. Я так обиделась на Роберта за духовку, что стала новости смотреть! Зачем мне новости? Что я там не слышала и не видела? Я тебе не говорила? Эта кекелка, которая новости читает, такую челку себе отрастила, что я не знаю, как она ее накручивает. Лиана говорит, что на сахар, и это модно. Скажи мне, это правда? Опять челки вошли в моду, и мужчинам нравятся… эти… лошади, которые не осел… как называются?

– Пони.

– Слушай, разве девушка должна быть пони? Ну, я понимаю – газель, лебедь, пантера. Мой Роберт говорил, что я лэв, только девочка. Лэвица, значит. Но зачем девушка лошадь из себя делает? Я думаю, что ведущая, бедная девочка, пожалеть ее хочется, из-за лба страдает, раз такую прическу носит. Может, у нее лба нет? Или такой короткий, как у бабушки Риммы – у нее брови можно в косы вплетать, такой неудачный лоб. Ты не представляешь, как я за эту девочку-ведущую переживаю. Вот сижу перед телевизором, слушаю ее, а сама хочу ей заколку подарить. Слушай, ну слепая она скоро будет, да? А про погоду теперь мужчина рассказывает. Такой красивый, почти как мой Роберт в молодости. И такой же глупый. Даже Лиана призналась, что теперь про погоду смотрит. Ох, такой красавчик этот ведущий, наверняка танцами занимался. Или его мама занималась и по наследству такую спину сыну передала. Этот ведущий, Гела, он так рассказывает, что я с ним поговорить хочу. Как с сыном. Он мне говорит, что дождя сегодня не будет, а я ему подушку в телевизор показываю, которую постирала, а она не сохнет. Значит, дождь точно будет. Откуда этот мальчик знает про дождь? Если бы ему было столько лет, сколько моей духовке, чтоб она завтра не пошла себя сдавать в металлолом, он бы знал – дождь в этом месяце как стул у младенцев. Частый, жидкий и непредсказуемый. Только поменяешь, как он опять обкакался. Так же и дождь – только белье развесишь, так на тебе, пожалуйста, снова тяни веревки и собирай. Даже коленки дяди Сосо уже с ума сошли и не знают, будет дождь или нет? Раньше колени дяди Сосо лучше всякого прогноза были, а сейчас даже им верить нельзя. Глобальное потепление. Слушай, этот мальчик такой несчастный стал в последнее время, такой пугливый, будто он лань, причем женская, а не орел, мужской. Грустный такой. И похудел. Ему бы жениться. Есть там у них девочка – красивая, говорит всегда вежливо, новости по утрам ведет. Уже с утра такая свеженькая, чисто персик. Так почему никто не скажет Геле, чтобы он на эту девочку посмотрел, а не на свою погоду? Погода ей что? Двадцать три, двадцать пять. А для девушки – большая разница. Вон, Лиана. В двадцать три еще была ничего, если так немножко издалека смотреть и лучше вечером, а в двадцать пять уже не понимаю, как ее Сандро замуж взял. Счастье Лианы, что Сандро тогда ослеп, оглох и мозги свои по дороге к Лианиному дому растерял. До сих пор найти не может.

– Илона Николаевна… – взмолилась Тина.

– Что ты меня все время перебиваешь? – возмутилась свекровь. – Я же тебе рассказываю! Тебе что, неинтересно? Я сейчас обижусь и язык проглочу. А ты будешь просить меня рассказать дальше! И почему я тебе опять не мама? Нет, я все-таки обижусь!

– Мама, я вас слушаю очень внимательно. Мне правда интересно. И про челку, и про мальчика с погодой. Просто я переживаю за дядю Роберта. Что с ним случилось? – Тина понимала, что если сейчас свекровь обидится, то ближайшие два часа будет требовать от невестки заверений в любви, причем такой сильной, как ливень в прошлом году, перешедший в наводнение.

В тот вечер Илона Николаевна смотрела новости и заставила мужа смотреть новости. Вдруг Роберт подскочил как ошпаренный, и Илона Николаевна тоже подскочила, подумав, что он проголодался и хочет лобио. А лобио она на завтра замочила.

– Слушай, такой дурдом начался, что я новые тапочки, которые под ночнушку подходят, достала и рядом с кроватью поставила. Уже собралась красиво лечь и ждать, когда сердце остановится, но Роберт даже умереть не дал мне спокойно. Он начал кричать и размахивать руками, как будто он Лиана, когда узнала, на ком ее младший сын решил жениться. Вот точно так же руками махал. Мне пришлось встать и пойти на кухню варить кофе. Перед смертью очень кофе захотелось. А Роберт побежал в спальню и кричал уже оттуда. Требовал, чтобы я срочно нашла альбом. Он никогда ничего найти не может. Я перестановку из-за него не могу сделать, потому что он перепутает книжный шкаф с платяным. Мне кажется, Роберт немного больной стал – положит свои носки рядом с креслом и хочет их там же чистыми найти. Я ему сто раз говорила, что носки лежат в нижнем ящике шкафа, так он все равно их около кресла ищет. Или он думает, что не я его носки стираю и глажу с двух сторон, а аист их приносит? Я ему говорю, что аист детей приносит и эта несчастная птица не должна относить его грязные носки в стиральную машинку и возвращать чистыми. Так он не верит. Или он думает, что я фея? Палочкой махнула и сижу себе, розу нюхаю. А потом он так с ума сошел, что я готова была стать родственницей аиста и феи, чтобы он уже наконец успокоился. Роберт кричал, что ему нужен старый альбом с фотографиями. Слушай, весь шкаф перевернул. Я его спрашивала: зачем он мои лифчики и трусы на пол выбросил? Разве его альбом – деньги или бриллианты, которых у меня никогда не было, чтобы я их в лифчике хранила? Рубашки только утром погладила, так он и рубашки на кровать выбросил и помял. Я альбом на полку поставила и ему показала. Несколько раз показала! Но Роберт так кричал, что я даже кофе не успела выпить – пришлось идти наверх, чтобы мой муж увидел альбом прямо перед своим носом! Я столько раз Роберту про альбом говорила, что он на полке стоит, сколько Лиана про свое здоровье не жалуется! Так он, оказывается, меня не слушал! Признался прямо в мое лицо, что не слушал! Как я могу жить с человеком, который меня не слушает? Нет, мне нравится, что Роберт иногда глухой и даже немного слепой, как муж Лианы, но он меня так обидел, так обидел! Дочка, ты меня слушаешь или положила телефон и ушла?

– Илона Николаевна, конечно, я вас внимательно слушаю.

– Что ты мне рассказываешь? Софико, когда они отдельно от Лианы жили, тоже говорила, что слушает. А сама телефон клала и уходила. Да я сама так делаю, когда мне Лиана звонит!

– Илона Николаевна, я поняла про носки, аиста и фею. Но зачем дяде Роберту альбом понадобился?

– Слушай, он совсем ненормальный стал. Спустился бегом, чуть ноги себе не переломал. Так лучше бы переломал – я бы ему гипс поставила. А на его бедную голову как гипс поставишь? Ты не знаешь, есть заболевание, когда мозги ломаются? Как называется? Нет, мой Роберт будет первым с таким заболеванием! Он схватил меня за руку, ну как в молодости, с такой страстью, что я испугалась. Тыкал в фотографию, а потом в телевизор. Я тогда чуть снова не пошла умирать от горя – как сказать Отари, что его отец сошел с ума? Конечно, для Роберта это было бы счастьем – сидишь себе, с ума сходишь, но разве мне нужен безумный муж? А он даже кричать стал, чтобы я посмотрела на фотографию и потом в телевизор. Конечно, я посмотрела. Что мне оставалось? Роберт ведь так размахивал руками, что у него мог случиться вывих суставов. Зачем мне сумасшедший, да еще и вывихнутый муж? И ты знаешь, что случилось? Я сама сошла с ума! Так испугалась, ты не представляешь! Тот человек на фотографии был в телевизоре! Я думала, меня инопланетяне похитили или кинза, которую я в мясо положила, была химикатами опрыскана. Разве так бывает? Чтобы и в альбоме, и в телевизоре – одно лицо? Я думала, меня Роберт заразил, как мой любимый Отари ветрянкой в детстве заразился от Тамика, а потом заразил Асю.

Роберт продолжал размахивать руками. Он кричал, что человек в телевизоре – мэр турецкого города – его родной племянник, сын его пропавшего без вести брата.

– Знаешь, я тогда подумала, что буду утром звонить Рустему, своему однокласснику. Он патологоанатомом работает и лучше врачей знает, от чего человек умер. Рустем такие болезни знает, о каких только мертвые рассказать могут. Вот я и хотела у него спросить, что у Роберта с головой? И что у меня с головой? Вдруг я уже Лиану и Софико заразила?

– И вы считаете, что мэр турецкого города – кстати, как город называется? – ваш родственник? – уточнила Тина.

– Откуда я знаю, как город называется? У меня язык так не повернется, как он называется. И почему ты про город спрашиваешь? Ты спроси про мою бедную голову! И про Роберта, который чуть в телевизор не залез! – воскликнула Илона Николаевна. – Я тебе одно могу сказать. У этого мэра оказалось одно лицо с фотографией. Поэтому мой Роберт так размахивал руками. И он готов моим и вашим здоровьем поклясться, что мэр точно его племянник! Я, конечно, сказала, чтобы мой муж своим здоровьем клялся! Ох, как мой муж меня обнимал и целовал! Как говорил, что я принесла счастье в его дом, раз он нашел сына Серго! Раз я так вовремя переключила телевизор. Роберт перестал размахивать руками и стал прыгать на месте и дрыгать ногами. Я даже испугалась, что у него станут больные колени, которые дождь предсказывают, как у дяди Сосо. И что он не только с ума сойдет, вывихнет руки, но и перелом в колене себе сделает, если будет продолжать так радоваться. «Это мой родственник! Мой племянник! – кричал Роберт. – Я всю жизнь мечтал его найти!» Конечно, я не такая наивная, как мой бедный Роберт, которого даже за кинзой нельзя отправлять – он такую цену за пучок заплатит, что пусть сам эту кинзу ест. Поэтому я пыталась образумить своего мужа, – продолжала рассказывать Илона Николаевна.

– Роберт, дорогой, счастье моей жизни, скажи, как может этот мэр быть твоим родственником? Он в телевизоре, а ты здесь и сошел с ума! Сядь, пожалуйста, и перестань скакать – ты не молодой горный козел, а старый баран. Да, этот человек похож на эту фотографию, которую ты мне под нос тычешь. Но и я в молодости на старых фотографиях – копия Софи Лорен, ты сам мне это говорил сто раз, но ведь я не прыгаю и не кричу, что она моя сестра! А мама Лианы, тетя Тамара, ну одно лицо с Кикабидзе, дай бог здоровья им обоим. У нее даже борода растет, как у Кикабидзе. И нос – один в один! Я сама, когда вижу тетю Тамару, в голове начинаю петь «чита-дрита, чита маргарита». Но это же не значит, что тетя Тамара его родственница!

– Разумно, – ответила Тина. – А что дядя Роберт?

– Почему ты про него спрашиваешь? Ты про меня спроси! – опять возмутилась Илона Николаевна. – Я такой удар испытала! Мне так плохо стало, как в тот день, когда Лиана мне первой о беременности Софико рассказала! Лучше бы молчала, и я бы потом начала ей завидовать, а не первая! Зачем я тебе звоню и хочу, чтобы вы приехали? Затем, что не знаю, от чего мне лучше умереть! Хочу с вами посоветоваться.

– Илона Николаевна, может, не надо умирать? Вы ведь собирались праздновать… э-э-э-э… открывшееся благородство дяди Роберта.

– Ох, конечно, я буду праздновать. Разве я не могу отпраздновать, а потом умереть или наоборот?

– То есть вы поверили в то, что мэр турецкого города может быть родственником дяди Роберта, правильно? – уточнила Тина.

– Ну конечно! Разве я стала бы тебе звонить? После того, что мне мой Роберт рассказал, конечно, поверила! Но я хочу умереть, потому что мой муж меня не любит!

– Это вы с чего взяли? – Тина подумала, что телефонный разговор со свекровью не закончится никогда. И проще действительно приехать и разобраться со всем на месте. Еще она представила, как будет пересказывать все Отару и что он ответит. Отар был благодарен жене за то, что она взяла на себя ежедневные телефонные разговоры с матерью, и очень ценил, что Тине хватает на это терпения.

– Дочка, мой дорогой муж ничего мне не рассказывал! Много лет! Он скрывал от меня правду! Мое горе, что мне не у кого было спросить. Но если Отари от тебя что-то скрывает, ты мне скажи! Я тебе сама все расскажу! Но как мне жить, если мой Роберт – это не мой Роберт, а чужой человек! Я жила с мужчиной, о котором ничего не знаю! Разве я могла такое представить? Я родила этому мужчине сына, а теперь узнаю, что Роберт меня не любит. Тинико, дочка, это так больно, что я плакать не могу, кричать не могу, даже ругаться не могу. Я так страдаю, что мое сердце на миллион частей разрывается.

– Илона Николаевна, мама, зачем вы так? Сейчас мое сердце разорвется! Конечно, дядя Роберт вас любит! Он жить без вас не может! Разве он может без вас кушать? – Тина от волнения вдруг стала говорить, как свекровь. Отара это всегда забавляло, удивляло и очень трогало. Когда Тина нервничала, волновалась или, наоборот, искренне радовалась, у нее менялись словесные конструкции, в голосе появлялись обертоны, тембр становился ниже на целый тон. Да, она начинала разговаривать, как девушка из маленького грузинского городка, невестка Илоны Николаевны, соседка Лианы, Софико, дяди Сосо, тети Тамары и других обитателей двора, будто и не выросла в столице. Отар смеялся, рассказывая, что когда при первой встрече услышал, как Тина вдруг стала говорить, как его мама, то хотел немедленно сбежать.

– Дочка, скажи моему сыну, что вы мне нужны. Ты мне нужна. Нормальная, ненормальная, любая! Лишь бы ты и Отари были здоровы. Лишь бы были счастливы. – Илона Николаевна расплакалась.

– Мама… – Тина хотела сказать свекрови то, что та желала услышать больше всего на свете, но не смогла. И в очередной раз удивилась, как Илона Николаевна лихо владела жанрами – от трагедии к комедии, через трагикомедию.

– Чтоб мой Роберт мне так про своих родственников рассказывал, как про свои запоры! – воскликнула вдруг свекровь так, будто и не лила горькие слезы минуту назад. – Я все знаю про его простатит и сколько раз он ходит в туалет! Я даже знаю про напор его мочи! Разве я недостойна была узнать про его родственников? Я так обиделась, что решила заболеть мигренью! Пока вы не приедете и я не решу, от чего мне умереть – от радости или от горя, – у меня будет такая мигрень, что простатит Роберта решит, что он не болезнь, а только прикидывается! Я такую боль головы моче Роберта устрою, что у нее такой напор станет, как у нас в новостройках!

Илона Николаевна начала рассказывать. У Роберта, как узнала Илона Николаевна – и Тина предпочла не спрашивать, чем свекровь пригрозила мужу, чтобы выбить из него эту историю, – было два брата. Старший, Зураб, умер от туберкулеза, средний, Серго, считался пропавшим без вести. Отца младший сын Роберт не помнил – тот умер сразу после его рождения. Тогда еще был жив Зураб и Серго не ушел в армию.

Скоропостижная смерть мужа вызвала у матери Зураба, Серго и Роберта, Нинель, разве что легкое недоумение – она чувствовала себя счастливой женщиной и не переживала за свое будущее. Три сына – о чем можно еще мечтать? Но Зураб, первенец, любимый сын, заболел и вскоре ушел вслед за отцом. Нинель так и не смогла принять, что на семейном участке, где похоронен ее муж, вдруг появился еще один памятник. Ее сыну. Ее любимому Зурабу. Нинель считала виноватым в смерти Зураба мужа, раз он забрал себе старшего сына. «Зачем ты его забрал? Ты так решил сыновей разделить? Лучше бы меня забрал, а не сына!» – кричала Нинель на кладбище. Слышать этот крик-стон было невыносимо.

Но оставался средний Серго, да и маленький Роберт требовал внимания. Нинель попросила у Бога дать ей передышку – поднять на ноги сыновей, не сойти с ума от горя, не посылать на ее дом беды. Бог услышал ее молитвы – Серго окончил школу, младший Роберт рос умным и сообразительным. Серго пошел в армию, и Нинель представляла, как он вернется, как женится, родятся внуки и она станет бабушкой. Это было самое счастливое время в ее жизни.

Но случилось то, что Нинель не могла ни предсказать, ни в страшном сне увидеть. Серго вернулся из армии не один, а с молодой женой и жирно-синей печатью в паспорте. Нинель заламывала руки, рвала на голове волосы, причитала так, что соседи сбегались. Ведь Серго уже был помолвлен, и Кети, дочка друзей, соседей, его ждала. С первого класса все знали, что Серго женится на Кети. Девочка тогда все глаза выплакала, обещала убить себя, раз Серго ее так опозорил. Нинель тоже обещала убить себя, раз воспитала такого сына, который весь их род опозорил. Соседи перестали здороваться с Нинель, а мама Кети, тетя Ника, обещала все болезни на Нинель и ее род послать. Нинель из дома не могла выйти, до базара дойти, чтобы ее не попрекнули сыном, чтобы не обвинили в том, что тот девочку опозорил. Кети слегла с нервным срывом и у ее постели дежурили все родные, чтобы она на себя руки не наложила. Нинель тогда нет, не выставила сына с женой за порог с криками, проклятиями, чего от нее все ждали, а попросила уехать. При первой возможности. Не сейчас, а как получится. Как решат. Куда угодно, лишь бы подальше. До этого времени – пусть живут. Нинель достала все скопленные деньги и выложила на стол. Берите – на новую жизнь.

Серго поступил жестоко – предложил матери выбор. Или он с женой, которую она назовет дочерью, или соседи. Нинель выбрала соседей. У нее была своя правда – она оставалась жить в этом городе, в котором соседи – тоже семья. В их городке все еще верили в обещания, держали клятвы, данные в школьном возрасте, не прощали предательства. А Серго нарушил клятву и предал Кети. Он поставил крест не на своей судьбе, а на судьбе Кети. К тому же подрастал младший сын и брат Серго – Роберт. Нинель не хотела, чтобы он был в ответе за поступки старшего брата. Серго все понимал. Но он всегда был упрямым, резким и обидчивым.

Он сказал матери, что раз так, то у него больше нет семьи, нет рода и кровных связей. И пусть мать забудет о том, что родила троих сыновей. Одного она уже потеряла, а теперь потеряла и второго. Нинель ответила, что лучше не иметь никакого сына, чем такого – предал семью и оскорбил мать. Серго опрокинул книжный шкаф на пол, но Нинель стояла, замерев, как соляной столб. Серго велел своей жене собирать чемодан – они уезжают немедленно. На вокзал пошли пешком – никто из таксистов не стал их подвозить. Соседки потом рассказывали, что бедная Нинель так и стояла, посреди разбросанных книг и сломанного шкафа, замерев, – ни разу не оглянулась в сторону уходящего сына. Молодая жена Серго шла следом и плакала. Она умоляла его вернуться и попросить прощения у матери. Не сжигать мосты. Но тот не слушал.

Роберт, младший брат, в это время играл в футбол в соседнем дворе. От ребят он узнал, что Серго опять уезжает. И тут же побежал домой, где застал мать, похожую на живой труп.

– Мам, пойдем, проводим Серго! – закричал Роберт. – Он пошел на вокзал! Надо его проводить!

Роберт потянул ее за руку, и та повиновалась. Нинель шла, и все расступались. Она сняла платок, без которого на людях не появлялась и накручивала так затейливо, что все женщины завидовали и восхищались. Вдруг все увидели, что Нинель – седая до последнего волоска. Женщины не шептались за ее спиной. Они плакали. На вокзал Нинель шла простоволосая. Это странное и страшное шествие: Серго, следом его молодая жена, не перестававшая плакать, Нинель, седая, с черным от горя лицом, белыми губами, – местные жители долго вспоминали.

Роберт, не понимавший, что происходит, бежал впереди матери, цепляясь к старшему брату. Он был рад оказаться на вокзале и увидеть поезд. То и дело подбегал к Серго и спрашивал, привезет ли он ему подарок. Тот обещал. И там, уже на вокзале, Серго сообщил матери, что его жена беременна. И что Нинель никогда не увидит внука или внучку. В чем он клянется. У Нинель сердце не дрогнуло. Она протянула сыну конверт, в котором лежали все скопленные на сберкнижке деньги. Все, что имелось в семье. Серго отмахнулся, и конверт упал на землю. Нинель стояла, замерев. Серго тоже не наклонился, чтобы поднять. Тогда подбежал Роберт, поднял конверт и отдал жене Роберта. Этой девочке, которой и двадцати не исполнилось. Ребенок. Катя. Ее звали Катя. Серго нашел себе жену с тем же именем, которое носила невеста.

Катя взяла конверт и приложила его к животу, будто давая понять, что деньги пойдут на ребенка. Но и тогда сердце Нинель не дрогнуло. Она стояла на вокзале допоздна. Поезд, увозивший ее сына, невестку и будущего внука или внучку, давно ушел. Отбыли еще два после. Встречающие и прибывающие пассажиры обходили странную женщину стороной, будто вокруг нее был очерчен круг, за который нельзя заступать. Из ступора мать вывел Роберт, который замерз, проголодался и хотел домой.

– Мам, пойдем. – Он потянул Нинель за руку, и та подчинилась, все еще до конца не осознавая, что произошло.

Только дома Нинель очнулась и поняла, что натворила – отказалась от сына, от возможности нянчить внуков, ругаться с невесткой, устраивать большие семейные праздники. Нинель перечеркнула свое настоящее и лишила себя будущего. Два сына. Она потеряла уже троих близких мужчин – мужа и двоих сыновей. Мужа и Зураба забрала болезнь, а Серго… Нинель некого было винить, кроме себя.

Она плакала и кричала так, что на ее вопли прибежала даже тетя Ника, обещавшая, что ноги ее в соседском доме не будет. Нинель рвала на себе волосы, одежду, била посуду. Она уже не кричала, а выла. Тетя Ника схватила ее за руки, усадила на диван, потом уложила и долго сидела рядом – гладила, успокаивала, что-то шептала – то ли молитвы, то ли заклинания.

Следующие дни стали адом для обоих семейств. «Скорая» приезжала к Кети, которая кричала, вырывалась, наотрез отказывалась от еды и воды, собираясь умереть или от голода, или от обезвоживания. Врач делал девушке укол. Дожидался, пока Кети уснет и шел в соседний двор к Нинель, которая тоже кричала, вырывалась и не отдавала нож для мяса, который держала в руках, собираясь лишить себя жизни. Врач делал укол Нинель и ждал, пока та успокоится. Если вызов поступал из дома Кети, то все врачи уже знали – надо зайти и к Нинель на всякий случай. Если врачей вызывал Роберт, испугавшись, оттого что мама опять кричит не переставая, то «Скорая» оформляла два выезда, чтобы заехать и к Кети. Тетя Ника бегала между двумя домами, выхаживая и дочь, и соседку – кормила с ложечки, заставляла пить таблетки и травяные настойки, сидела, гладила по голове. Однажды она призналась Нинель, что уже не отличает, у чьей постели находится. Сил не осталось никаких.

– Хочешь умереть – умирай, эгоистка, – тихо сказала соседке тетя Ника. – Только о себе думаешь. И моя дочь эгоистка. Нет у нее жалости к матери. Нинель, разве так можно? Разве ты не нужна Роберту? Или он тебе не нужен?

Роберт помнил, как сначала умер старший брат, как потом уехал средний. Как мама сказала ему, что он, Роберт, теперь единственный сын. Серго для них тоже умер. Роберт помнил сцену на вокзале и знал, что Серго не умер, а уехал. Далеко. Может, навсегда. Но он точно жив, а не мертв, как говорит мама.

Смерть старшего брата осталась в памяти Роберта более ярким воспоминанием, чем неожиданный отъезд среднего. По старшему брату Роберт тосковал – ведь Зураб клеил с ним самолеты и поезда, учил читать и рассказывал про звезды, планеты, другие города и страны. Когда Зураб умер, Нинель повязала на голову черный платок, и Роберт стал очень бояться маму в черном платке. Даже начал писаться в постель. Все связывали энурез с потерей брата, и никто так и не догадался, что мальчик просто не узнает, отказывается признавать маму в платке.

После отъезда Серго Нинель снова повязала черный платок, но Роберт уже не плакал – ведь он видел брата, видел, что тот не лежит в гробу, как Зураб, а садится в поезд и уезжает в далекие края. В те края, о которых так много знал Зураб, но так и не смог уехать. А у Серго получилось. Роберт был рад за Серго.

После того как Нинель отреклась от среднего сына, она не стала ближе младшему. Не выплеснула всю материнскую любовь на Роберта. Она вела себя так, будто в их семье вовсе не осталось ребенка. Иногда Роберт слышал, как Нинель говорила, что Бог ее наказал. Послал сыновей, но не дал дочки. И в этом ее наказание. Роберт стал считать себя наказанием, ведь мать часто говорила ему, что до последнего надеялась на то, что родится девочка, а не еще один мальчик.

Роберту не хватало отца. И он жалел, что не помнил его и знал лишь со слов старших братьев. Зураб много рассказывал Роберту об отце. Говорил всегда с нежностью и болью. Именно Зураб заставил Роберта полюбить отца как живого. Роберт верил, что его отец был умным – много читал, владел несколькими языками, играл на гитаре, пел. У него нашлось столько талантов, что их хватило на всех сыновей. У Зураба от отца обнаружились способности к языкам, Серго обладал прекрасным слухом и умел играть на гитаре, фортепиано и даже на кастрюльных крышках мог отстучать партию ударных.

– А что у меня от папы? – спросил Роберт у старшего брата.

– Пока не знаю, – ответил тот, улыбнувшись. – Но не сомневайся, что-нибудь точно проявится.

Когда Роберт подрос, он часто вспоминал тот разговор с братом. И понял, что ему достался талант терпеть, проявлять мудрость, снисходительность, нежность, верность. Быть сильным, когда хочется проявить слабость. Оставаться стойким, когда уже нет сил держаться. И конечно, дом. Роберт, младший сын, стал единственным наследником и хранителем семейного очага. Он был обречен на то, чтобы поддерживать этот дом, двор, и не имел права на побег, пусть и недолгий.

Опять же, став взрослым, Роберт узнавал новые детали жизни родителей. Оказалось, его отец, Мераб, как многие мужчины, боялся своей жены и очень страдал от скандалов, которые закатывала ему Нинель с завидной регулярностью. Соседи Мераба любили и считали чуть ли не мучеником, раз он все еще живет с Нинель. Его никто не называл по имени. Сначала про него говорили: «бедный муж Нинель», а потом его вспоминали, как «отца Зураба, который выплюнул свои легкие, Серго, которого Нинель похоронила живым, и бедного маленького Роберта, который так похож на отца». Мераб хотел покоя и мира в семье, больше ничего.

– Папа, что он любил делать? – спрашивал Роберт у старшего брата Зураба.

– Чистить, – отвечал Зураб.

Роберт не понимал, а Зураб не знал, как объяснить малышу, что его отец находил отдушину в том, что чистил все, что попадалось под руку. Мераба всегда можно было найти на террасе. Целыми днями он чистил грецкие орехи на варенье. Бережно отделял пленки от ядрышек. Если кончались орехи, он чистил гранаты. Или горох. Тыквенные семечки или семена подсолнуха. Он всегда находил, что чистить своим маленьким перочинным ножом, с которым не расставался. Его успокаивало это занятие. По количеству ошметок можно было судить, устроила ему Нинель скандал или нет.

Когда в силу сезона Мерабу нечего было чистить, он стал выдергивать нитки. Первой этот талант обнаружила тетя Ника. Она сшила пальто для Кети, но сил не хватало удалить обметку. Она пришла к соседям с пальто, и Мераб за пару минут удалил все лишние нитки. Тетя Ника аж ахнула. Так что зимой стол Мераба был завален не орехами, а штанами, платьями, пальто и другими перешитыми вещами – он выдергивал обметку, подравнивал, если требовалось, подол. Позже стал и наметывать, не хуже, а то и лучше профессиональной портнихи. Он шил для детей зайцев из старых пеленок, ставил заплатки, штопал носки. Никогда не брал за работу денег, но соседи все равно благодарили – картошкой, зеленью, сыром. Фруктами и ягодами. Нинель ругалась и говорила, что ее муж – побирушка, раз за еду работает. И ей за него стыдно. Мерабу не было стыдно за свою работу. Ему нравилось. А потом он умер, вдруг, вытягивая нитку из чьей-то юбки. Прямо за любимым столом на любимой террасе. В одно мгновение. Врачи сказали – тромб. Нинель считала, что Мераб умер ей назло. Она не плакала, а злилась. Как можно было умереть, держа в руках юбку? Не смерть, а позор на весь их дом! Разве так мужчины умирают? Ну хоть бы штаны в руках были!

Маленький Роберт, не найдя любви в собственном доме, стал бегать к соседям. И Кети заменила ему и братьев, и мать, и отца. Она читала ему книжки, клеила картонные танки, учила писать. Ради Роберта она вставала рано утром и вела его на море, где они собирали красивые камни, стеклышки, обточенные волнами. Кети научила Роберта плавать и нырять, кататься на велосипеде и чеканить футбольный мяч. Она рассказывала ему про старшего, умершего, брата. Как Зураб плавал, как он был лучшим учеником в школе, как умел складывать в уме числа так быстро, что все с ума сходили. Роберт спрашивал у Кети про Серго, но она никогда про него не рассказывала. Только про Зураба. И Роберт очень хотел походить на старшего брата. Они с Кети срывали полевые цветы и шли на могилы Мераба и Зураба. Убирали засохшие букеты и клали новые. Кети научила Роберта рассказывать Зурабу о том, что его волнует, доверять тайны. Призналась, что она часто разговаривает с дядей Мерабом. А Роберту понравилось «разговаривать» со старшим братом. Сначала Кети стояла на могиле и доверяла дяде Мерабу сокровенные мысли, просила совета, а потом отходила, уступая место Роберту. Тот рассказывал Зурабу, что уже хорошо читает, что Кети считает его способным к математике.

Тетя Ника была рада, что дочь снова захотела жить, но пыталась ее образумить – зачем она возится с чужим ребенком, вместо того чтобы устраивать собственную судьбу? Зачем привадила Роберта? Разве он сирота? Да, ей тоже больно смотреть на этого мальчика, заброшенного и всегда голодного при живой матери. И, конечно, она всегда накормит Роберта, дверь ее дома всегда для него открыта, но Кети… Она молода, красива, и про Серго уже никто из соседей не вспоминает. Разве она не должна думать о себе?

Кети отреагировала жестко: она будет проводить с Робертом столько времени, сколько захочет. Тетя Ника смирилась и стала покупать еду на двоих детей – Кети и Роберта. И готовить на двоих. Нинель у плиты давно не стояла. Но Роберт нередко отказывался от еды – стеснялся, говорил, что поел в школе. Только Кети могла уговорить его пообедать, принеся тарелку в комнату.

Тетя Ника пришла к Нинель, принесла мясо на косточке и спросила, не хочет ли Нинель сварить первое. Нинель удивилась и мясо не взяла.

– Кто варит первое для себя? – спросила Нинель.

– Не для себя, для Роберта! – пыталась образумить соседку тетя Ника.

– Разве он голодный в школе? – удивилась Нинель.

– Слушай, он скорее умрет, чем кусок хлеба попросит, – сказала тетя Ника. – Я не могу Роберта накормить, он отказывается!

Нинель не ответила.

– Роберт на Кети похож, – продолжала тетя Ника. – Помнишь, как она боялась у тебя воды попросить, когда пить хотела? Роберт тоже такой. Они, эти дети, – другие. Они голодной смертью скорее умрут, чем подойдут и возьмут. Нинель, ты меня слушаешь? Я говорю, что ты должна Роберту первое сварить, а не я. Я варю, но он не ест. Я на двоих детей готовлю, скажи, зачем? Вот, смотри, сюда кладу мясо. Хочешь, я тебе готовое принесу? Покормишь сына. Или его скоро ветром сдует. Такой худой стал, что я плакать хочу, когда на него смотрю. Моя Кети худая, но я уже не плачу, привыкла. А зачем Роберт такой худой? Нинель! Разве я сама с собой разговариваю? Разве ты не здесь?

Тетя Кети так и не дождалась ответа. Нинель было неинтересно про мясо. Ей ни про что не было интересно.

Однажды, когда Роберт собирался бежать домой – а он старался прошмыгнуть незаметно, пока тетя Ника крутилась на кухне, – она его остановила и позвала к столу. Поставила перед ним тарелку и велела есть. Роберт сначала стеснялся и отказывался, но Кети, которая ела, как птичка, и была похожа на ходячий скелет, вдруг села рядом и попросила себе тоже еды. Ради Роберта. На следующий день все повторилось. Тетя Ника начала печь пироги, торты, пирожные и плакала уже от счастья, что Роберт и ее дочь наконец «перестали греметь костями на суп». Тетя Ника была готова простить все и всех ради этого мальчика, который вернул ее дочь с того света. Кети начала улыбаться и смеяться, как раньше, ведь она всегда была легкой и смешливой. Стала тянуться к матери – с разговорами и без, просто посидеть рядом. Кети уже без слез могла говорить о Серго и рассказывала, какой Роберт таланливый. Как сильно он отличается от брата. Ничего общего. Серго был ярким, Роберт предпочитал держаться в тени. Серго все давалось легко, с потолка валилось, Роберт брал усидчивостью, терпением, старанием.

– Я забирала сегодня Роберта из школы, – рассказывала Кети матери, – он стоял рядом с раздевалкой и давал всем пройти. Ждал, пока все оденутся, и только потом вышел. Вышел последним. Серго же всегда врывался в раздевалку первым, срывал чужие куртки, если они ему мешали, и первым выходил.

Тетя Ника слушала, понимая, как важны эти рассказы и воспоминания для Кети, но так и не решилась признаться дочери в том, что заставило ее начать готовить и принять Роберта как собственного сына.

В тот день она оказалась на вокзале. Случайно. Сама не помнила, зачем пошла той дорогой. Ноги сами повели ее в другую сторону. Наверное, тетя Ника задумалась о Кети, о ее судьбе. Или о том, завтра пойти на рынок или не завтра? Возможно, в тот момент она вспомнила сон, в котором рожала Кети. Сон был настолько натуральным, что тетя Ника проснулась без сил. Она прекрасно помнила, как во сне рассказывала соседкам по палате, какой Кети вырастет красавицей, какую трагедию переживет. Сон совместил прошлое с будущим, и тетя Ника не знала, что означает сновидение.

Обнаружив себя на вокзале, тетя Ника решила купить лаваш, который в местной лавочке пекли лучше, чем во всем городе. Она зашла в маленькую комнатку в здании вокзала, которая гордо именовала себя «кафе», и увидела за столиком Тамаза. Он ел хачапури, а Бэла несла ему тарелку с хинкали.

– Ты стала продавать хинкали? – удивилась тетя Ника.

– Нет. Только для Тамаза делаю, как он любит. Чтобы сильно острый был. Тамаз, ты знаешь, красный перец может есть, как чурчхелу. Жалко его. Уже две недели сюда ходит, а я его кормлю. Ну не выгонять же… Совсем на себя не похож. Постарел. Седой, как старик, а ведь нашего с тобой года. Помнишь, как меня Тамаз со свадьбы украсть хотел? Надо было ему разрешить. А теперь что? Ты одна, я одна, Тамаз тоже, считай, один.

– А что Лика? – удивилась тетя Ника.

– После смерти матери совсем не оправится. Ты же знаешь, как они жили. Как бедный Тамаз страдал от тещи. Все думали, Тамаз первый в гроб ляжет и крышку за собой закроет, чтобы теща не успела в его гроб плюнуть. Она ему всю печень съела и не подавилась. Лика же всю жизнь под матерью. Как та скажет, так она и делала. Тетя Марина специально ее замуж за Тамаза выдала – такой ей зять был нужен. Терпеливый, покорный. Другой бы уже не выдержал. А он терпел. В доме только голос тети Марины был слышен. Но ведь жили. Лика плакала, Тамаз молчал или сюда приходил, а тетя Марина так кричала, что все за ее связки беспокоились. Но ведь даже не охрипла ни разу! Зачем она в оперный театр не пошла работать? Там бы кричала в свое удовольствие. Хотя что я тебе рассказываю, сама все знаешь. Ох, кто же знал, что тетя Марина умрет сейчас, а не потом? Лика не знает, как жить. Тамаз не знает. Они же не умеют без тети Марины и в тишине. Сейчас, подожди, соус Тамазу принесу, как он любит.

Тетя Ника увидела, как жадно ест хинкали Тамаз, отметила и грязную рубашку соседа, и его сгорбленную спину – человека, которого постоянно бьют, и он привык склоняться под ударами. Она видела, как Бэла поставила на стол соус, что-то спросила у Тамаза, а он ничего не видел и не слышал. Он ел так, как ест человек, не чувствующий ни вкуса, ни запаха еды, – будто «заедал» свое горе. Как в последний раз. Бэла стояла рядом. Пододвинула миску с соусом. Налила в стакан компот. Улучив момент, убрала грязную тарелку и поставила чистую. В этих движениях тоже была боль, разочарование, тоска. Тетя Ника подумала, что, возможно, Бэла и права – если бы она вышла замуж за Тамаза, как собиралась и как хотела, когда им было по восемнадцать лет, вся жизнь могла бы сложиться по-другому. И тогда бы Бэла не осталась вдовой в тридцать пять лет. А у Тамаза не было бы тещи, которая сначала выпила всю его кровь, а потом умерла. И Тамаз не знал, как жить без такого добровольного донорства.

Тетя Ника, забыв про лаваш, вернулась домой и приготовила ужин. Испекла наполеон и оставила кастрюлю, чтобы Роберт и Кети могли «доесть пальцем». Она помнила, как ее маленькая дочь больше всего ждала не самого торта, а того момента, когда мать отдавала ей кастрюлю с остатками крема.

Роберт тогда был счастлив. Ему было хорошо с Кети и тетей Никой. Они с Кети сначала наперегонки доедали крем из кастрюли, а потом ели все, что наготовила тетя Ника. Роберт даже радовался, что Серго бросил Кети, – ведь иначе она бы была с ним и не сидела бы сейчас рядом с Робертом.

Роберт бежал из школы, чтобы побыстрее прижаться к тете Нике или к Кети. Он обнимал тетю Нику за талию и знал, что сейчас подойдет Кети и обнимет их обоих. И они так постоят, буквально минуту. Или Кети встретит Роберта на пороге дома, погладит по голове, чмокнет в макушку, и тут же подойдет тетя Ника, чтобы тоже обнять его и дочь. И снова наступит эта минута, растянутая в вечность – абсолютного счастья.

Роберт стал лучшим учеником не только в классе, но и во всей параллели. Кети помогала ему делать домашние задания. Они вместе рисовали, учили стихотворения наизусть, решали задачи по математике. Кети требовала, чтобы Роберт много читал, слушал музыку. Ему нравилось учиться. Но еще больше нравилось, когда Кети хвалила его за достижения. Тетя Ника пекла на его день рождения торты и пирожные, приносила в класс и угощала одноклассников. Роберта все любили. Конечно, он прекрасно понимал, что к другим детям на родительские собрания приходят мамы, бабушки, тети. А на его собрания ходят или Кети, или тетя Ника. Не мама. Однажды он даже решил, что его мама – Кети, а бабушка – тетя Ника. И жил с этим чувством счастливо и спокойно. Городок был маленький, так что к Роберту все относились с нежностью и заботой. Наверное, жалели. Роберт не слышал разговоров за своей спиной, потому что все сплетни пресекали тетя Ника и Кети. Они хотели, чтобы мальчик рос обычной жизнью. Чтобы он как можно дольше оставался ребенком – чистым, наивным, искренним, честным. Кети учила его не врать, не скрываться, рассказывать о том, что беспокоит и тревожит. Роберт рассказывал то, что Кети хотела услышать, лишь бы ее не расстраивать. Но ни за что бы в жизни он не признался ей в том, что давно вырос. Внутри. И понимает больше, чем многие из его одноклассников. Что он куда более взрослый, чем она про него думает. К сожалению, к его огромному сожалению.

Роберт изо всех сил старался продлить эти счастливое время. Понимал ли, что оно скоро закончится? Конечно. И этот факт он принял намного раньше, чем Кети. То лето, когда он переходил из младшей в старшую школу, стало последним летом его детской жизни. Он это чувствовал и не всегда мог справиться с эмоциями. Кети, когда Роберт капризничал, хотел прогулять школу или просто хулиганил, говорила: «Ты же мужчина. Прими верное решение. Я знаю, ты поступишь правильно».

И Роберт шел в школу, брал себя в руки, хотя ему очень хотелось плакать, кричать, бежать – куда угодно, лишь бы подальше от дома, Кети, тети Ники и всего того, что заставляло его быть мужчиной и вести себя достойно. Иногда с ним что-то случалось – неожиданно, непредвиденно, – и он задыхался, начинал кашлять так, что тетя Ника отводила его к врачу, подозревая астму. Врач говорил, что астмы у Роберта нет, а есть взросление. И прописывал режим дня, сон, отдых, полноценное питание, разумные спортивные нагрузки. Можно отвар пустырника или валерьяны на ночь. Роберт знал, что врач его понимает – он задыхался от слез. Кашлял, чтобы не расплакаться. Роберт физически чувствовал, что детство уходит. И это не было связано с переходом в старшую школу, как все думали.

В то лето тетя Ника нашла Кети жениха. Не местного. Кети считалась уже слишком «взрослой» для невесты, но была такой красавицей, что никто не смел поспорить с очевидным. Она расцвела, немного поправилась, «не гремела костями и не тыкалась ребрами», как радостно всем сообщала тетя Ника, улыбалась так, что все вокруг становились счастливыми. У Кети вновь появились ямочки на щеках, которые так нравились Серго и которые так тщательно прорисовывал Роберт, когда писал портреты своей воспитательницы, подруги, первой любви – девушки, которая заменила ему всех. Роберт любил тетю Нику, но Кети стала для него вселенной.

Роберт видел, что тетя Ника нервничает перед знакомством-сватовством. Она не знала, чего ожидать от дочери. И даже не знала, каким богам молиться, чтобы все прошло хорошо. Но Кети понравился жених – немолодой, старше ее на десять лет. Кети не стала бы врать и притворяться. Она смеялась, поправляла волосы, пошла танцевать, чего давно не делала. А Кети так танцевала лезгинку, что мужчины по углам разбегались, признавая поражение. В тот вечер Кети снова была легкой, удивительно красивой, яркой, страстной. Роберт, который тоже присутствовал на ужине, начал задыхаться. Тетя Ника объяснила гостям, что у мальчика астма. Но Роберт задыхался от ревности, любви к Кети и осознания того, что ее заберет этот старик, который сидит за столом. Роберт хотел выкрикнуть этому мужчине, что он хуже Серго, что он не знает, какая Кети, но не мог – кашлял, задыхался, а потом убежал в туалет – кровь пошла носом. Так уже бывало. Приступы совпадали с уроками физры или итоговыми контрольными. А теперь никто не догадывался, что Роберт страдал из-за Кети.

Тетя Ника все правильно рассчитала – жених окружил Кети заботой, любовью, нежностью, но в его действиях чувствовались спокойствие, мудрость и уверенность взрослого человека. Кети согласилась выйти замуж. Роберт, которому об этом сообщила тетя Ника, пошел в ванную и разбил зеркало и плитку на стене. Потом безутешно плакал, не понимая, как мог такое натворить. Тетя Ника и прибежавшая Кети успокаивали Роберта и говорили, что для него ничего не изменится – и тетя Ника, и Кети останутся ему родными. Да, Кети уедет к мужу, но тетя Ника ведь никуда не денется, и Роберт не лишится дома. Тетя Ника не перестанет о нем заботиться. И Роберт сможет делать уроки в комнате Кети, если захочет. Брать ее грифельные карандаши, этюдник, книги – все, что пожелает. Она все оставит Роберту. Ничего в новый дом не заберет.

Роберт кивал, но чувствовал, что обе женщины, самые близкие и дорогие ему, мыслями находились уже далеко, в новой жизни. Он хотел не обижаться, но все равно плакал безутешно и горько.

– Ну что ты как маленький? – утешала его Кети. – Ты же мужчина. Я буду приезжать. Часто. Ты сможешь ко мне ездить в гости.

– Роберт, милый, ты ведь хочешь, чтобы Кети была счастлива. И я хочу, – говорила тетя Ника. – Я тоже буду по ней скучать. Очень сильно. Но если ты любишь Кети и меня, не терзай нам сердце. Мы должны радоваться, что у Кети будет семья. Разве ей не нужен муж? Очень нужен.

На свадьбу Кети Роберт не пришел. Убежал на вокзал – только там звуки поездов заглушали музыку, тосты, пожелания, которые доносились от соседей. Не зная, куда еще податься, он зашел в кафе, чтобы купить лаваш, – живот крутило от голода. Он сел за стол напротив Тамаза и жевал хлеб. Бэла не стала ничего спрашивать и молча поставила две тарелки с хинкали – для Тамаза и Роберта. Они ели молча. Роберт был готов просидеть так всю ночь, но Бэла отправила его домой – поздно, мать будет волноваться.

Еще пару недель после отъезда Кети Роберт приходил в дом к соседям по старой памяти, а тетя Ника ждала его с горячим обедом. Но без Кети Роберту кусок в горло не лез. Он шмыгал носом, борясь с приступом слез и кашля, задыхался, а тетя Ника ласково убеждала его в том, что он должен радоваться. Она рассказывала ему о том, как Кети хорошо живет, какой у нее теперь большой и красивый дом, как ее все любят в новой семье – и золовки, и свекровь. Муж так и вовсе пылинки с нее сдувает. На следующий день Роберт не пришел на обед. И через день тоже. Как-то он встретил тетю Нику во дворе, и та спросила, куда он пропал. Роберт пожал плечами и не ответил. А через пару месяцев тетя Ника сама пришла к ним и сообщила, что Кети скоро станет матерью. Тетя Ника вытирала слезы и говорила Нинель, как она счастлива стать бабушкой. Какое счастье для Кети, что она так быстро забеременела – ведь врачи предупреждали, что если дочка не начнет нормально есть и не наберет вес, то с мечтой о детях можно распрощаться. Нинель вынырнула из своего анабиоза и даже обняла соседку.

– Пусть Кети родит девочку. Девочка не принесет ей столько горя, сколько приносят сыновья, – сказала Нинель.

– Что ты такое говоришь, Нинель? – ахнула тетя Ника. – Да пусть хоть котенка родит, чтобы я уже с ума сошла от счастья!

У Роберта в этот момент случился приступ – он кашлял, задыхался так, что тетя Ника, перепугавшись, вызвала «Скорую». «Мальчик сейчас легкие выплюнет через рот!» – кричала она.

Роберт любил Кети. Она стала его первой и последней любовью. Пусть детской, но оказавшейся самой сильной. Он пронес это чувство через всю жизнь. Еще тогда, харкая легкими, он поклялся, что никогда не предаст Кети. И никто не займет ее место в его сердце. Всех девушек, а позже женщин он сравнивал с Кети, и ни одна не могла с ней даже рядом встать.

Когда Кети родила – мальчика – и приехала к матери показать младенца, Роберт все же нашел в себе силы прийти к соседям. Кети его обняла, поцеловала, начала тискать и причитать, как он вырос, возмужал, что она соскучилась и часто о нем думала. Кети стала расспрашивать про школу, про рисунки, математику. Роберт молча отстранился – это была уже не его Кети, а другая женщина. Ласковая, нежная, но чужая. Эта женщина по-другому пахла, у нее были другие руки. Даже голос изменился. На секунду Роберт даже подумал, что ошибся или к тете Нике приехала знакомая, а не дочь. Но нет.

Кети принадлежала этому комку пеленок, издававшему странные звуки. Она принадлежала мужчине, который сидел за столом и улыбался. Роберт не понимал, что происходит. Ведь мужчина был старым. Он никак не мог называться мужем Кети. Он годился ей в отцы! Мужчина что-то говорил Роберту, но тот не слышал. Его душили слезы. Он ненавидел всех: и Кети, и мужчину, и младенца, и даже тетю Нику. Ведь они лишили его семьи, любви. Они лишили его жизни. Тетя Ника тоже вела себя странно – она буквально вцепилась в младенца и сидела так, замерев. Ее не заботили ни стол, ни приходившие гости, ни Роберт. Она ничего не видела и не слышала, будто ребенок, которого она держала на руках, владел гипнозом и велел тете Нике не шевелиться.

– Мама, положи Георгия. Не бойся, он не убежит, – ласково сказала Кети.

– Нет, я еще подержу.

Роберт очень многое собирался рассказать Кети. Когда она уехала, он «запоминал» свои достижения, чтобы при встрече все сообщить. Много раз он прокручивал в голове, за что Кети его похвалит и что ее порадует. Некоторые факты Роберт отметал, добавлял другие, снова репетировал монолог. Так, он все же решил сообщить, что по-прежнему считается самым лучшим учеником в классе. А про то, что почти забросил рисование, решил промолчать. Но сейчас заготовленная речь вылетела у него из головы. Кети спрашивала, а он не мог даже слова из себя выдавить.

Дом наполнялся людьми – соседки уходили, приходили другие. Кто-то приносил сладости, кто-то подарки. Все хотели посмотреть на младенца. Роберта оттеснили к краю стола, и он понимал, что к Кети он уже не сможет подойти – ее окружили женщины. Мужчина, называвший себя мужем Кети и отцом младенца, встал, чтобы уйти на террасу и не мешать женским разговорам. И все женщины вдруг замерли и расступились. Кети побежала накрывать стол на террасе, чтобы муж мог поесть, если вдруг проголодается. В тот момент Роберт узнал, что такое ревность. Настоящая, мужская. Которая сковывает все тело, а потом разжигает внутри огонь. И нет способа его потушить. Роберт чувствовал, что ему под кожу засунули красный острый перец. В руки, ноги, спину, живот. Он покраснел и опять начал задыхаться. Ему хотелось убежать, далеко, на край света. Хотя бы на вокзал. Роберт побежал к двери и уже на выходе врезался в мать. Ради такого события Нинель встала с кровати и вышла из дома.

– Почему ты не можешь ходить пешком? – строго спросила Нинель. Роберт знал, что мать не ждет от него ответа или объяснений. Она даже не заметила, что ему опять плохо.

Тетя Ника встала и передала Нинель на руки внука.

– Какой красавец! Тьфу на него. – Нинель расплакалась, поцеловала младенца в лоб, обняла Кети, называя ее дочкой, обняла тетю Нику.

Роберт застыл, видя, как его мать передает Кети серебряный сервиз, который хотела подарить на их свадьбу с Серго. После того как Серго уехал, Нинель несколько раз собиралась отнести сервиз в комиссионный магазин, но так и не решилась. Сервиз все это время пылился на шкафу. Кети расплакалась, обняла Нинель и назвала ее «мамой». Роберт был готов ходить по потолку. Он знал, что должен уйти, убежать, но так и стоял в дверях. Внутри все жгло и кололо, будто кто-то решил, что перца будет маловато и надо бы еще исхлестать душу Роберта крапивой.

– Иди сюда, – вдруг позвала его Кети.

Роберт подошел. Его тошнило. За минуту до этого ему показалось, что он сгорит на месте. Руки стали липкие от пота. Его знобило. Кети подошла сама, взяла за руку и подвела к кроватке, в которую, наконец, положили ребенка.

– Дай ему палец, – сказала Кети.

Роберт в полуобморочном состоянии дал младенцу палец, за который тот тут же схватился. Дальше Роберт ничего не помнил. Он очнулся на кровати в бывшей комнате Кети. Ему вдруг стало хорошо, спокойно, и он снова закрыл глаза. Все вернулось – он снова здесь, в этой комнате, значит, опять задремал. Сейчас придет Кети и поможет ему сделать домашнее задание по математике. А потом они будут рисовать или Кети почитает ему вслух. Что они читают? «Робинзон Крузо». Как раз на самом интересном месте остановились. Кети хотела, чтобы Роберт сам дочитал, а он ответил, что ему больше нравится слушать. И голос ее нравится. Роберт закрыл глаза и тут же подскочил на кровати. Голова закружилась, и ему пришлось снова лечь. Вместо Кети он увидел перед собой того пожилого мужчину, которого Кети зачем-то называла своим мужем.

– Ничего, так бывает, – сказал тот ласково. – Вот, держи, съешь шоколадку. И носи с собой конфеты или кусок сахара. Чувствуешь, что плохо, съешь что-нибудь сладкое. Тебе нужна глюкоза. Может кровь носом идти. Не бойся. Ты растешь. Спортом занимаешься?

– В футбол играю, – промямлил Роберт.

– Это хорошо. Не бросай, – кивнул муж Кети.

– Что случилось?

– Тебе плохо стало. Лежи, не вставай пока. Вот чай. Выпей. – Муж Кети говорил так спокойно, уверенно, что ему хотелось подчиниться. Роберт стал пить чай. – Я к тебе еще приду.

Муж Кети ушел. Роберт выпил чай, доел шоколадку и не знал, чем еще себя занять. Он снова попытался встать, и ему это удалось, но он боялся ослушаться этого мужчину, который велел ему лежать и отдыхать. Роберт стал открывать ящики тумбочки и нашел несколько своих детских поделок. В нижнем ящике лежало фото Кети с Серго. Роберт забрал его себе, засунув за пояс брюк. Как и фотографию Кети на пляже в купальнике. Он нашел флакон с ее любимыми духами, пустой, лишь с флером аромата, и тоже решил забрать себе на память. Он до конца выдвинул нижний ящик и смотрел на те вещи, которые сохранила Кети. Две ракушки – на одной было написано фломастером Кети, на другой – Серго. В дырочки Кети протянула нитки, сделав кулон. Роберт взял оба кулона, связал их и повесил на шею под рубашку. Он продолжал исследовать внутренности тумбочки, хотя прекрасно знал, что не имеет на это права и это неприлично. Миллион раз у него была возможность открыть эти ящики, но Роберт знал, что в этой тумбочке Кети хранит личные вещи. Она ему полностью доверяла, и ему и в голову не приходило посмотреть, что Кети так бережет, что для нее важно, какие воспоминания она сложила в этой тумбочке.

Что с ним произошло? Что заставило открыть ящики и, говоря откровенно, украсть фотографии, ракушки и пустой флакон? Роберт не знал, но совесть в тот момент его точно не мучила. Отчего-то он решил, что имеет на это полное право. Во втором ящике нашлась игольница, сшитая Кети на уроке труда еще в младшей школе, – Роберт тоже положил ее в карман. Там же, в коробочке, он наткнулся на кольцо и вспомнил, что видел его на пальце Кети. Это кольцо подарил ей Серго. Она его носила до замужества. Сняла перед отъездом. Роберт решил, что и это кольцо может забрать. Ведь Кети не взяла его в свою новую жизнь. А в первом ящике он нашел игрушку, с которой Кети никогда не расставалась. Спала с ней, даже на экзамены носила, на удачу. Медведь. Облезлый, выцветший, с потерянным глазом. Кети считала его талисманом. Роберт взял этого медведя, спрятав под брючный ремень. Этого медведя Кети подарил Серго, когда они еще были детьми.

Когда Роберт спустился вниз, комната опустела. Он подошел к столу, чтобы взять кусок пирога, и увидел, что на диване лежит сын Кети. Ему устроили бордюр из подушек. Малыш кряхтел, боролся с пеленками. Роберт подошел, достал медведя и покрутил над ребенком. Тот затих и начал улыбаться. Роберт оставил игрушку рядом с сыном Кети.

В комнату вбежала Кети. Роберт думал, что она кинется к сыну, возьмет его на руки. Но Кети обняла Роберта и крепко прижала к себе.

– Что у тебя там? – Кети резко отстранилась. Роберт понял, что не имеет права врать, и показал то, что взял из тумбочки.

– Я хочу это себе. Можно? – спросил он. – На память. Ты не взяла с собой. Тебе не нужно? Я сохраню. Вдруг тетя Ника ремонт захочет? Тогда пропасть может. Медведя я Георгию положил. Смотри, ему нравится. – Роберт лепетал, не зная, как Кети отреагирует на то, что он залез в ее вещи да еще и пытался их украсть.

Он из последних сил старался не смотреть на Кети. Но когда поднял голову, увидел, что она плачет.

– Прости меня. Я не хотел. – Роберт испугался, что Кети плачет от горя. Из-за того, что он так поступил. Ему хотелось оправдаться, но он не знал, как. – Зачем ты оставила медведя? Он же твой талисман. А фотографию с Серго я никому не покажу, не волнуйся. Никто не узнает. Ты такая на ней красивая. Хочешь, я выброшу эти ракушки? Кети, не плачь. Прости меня. Хочешь, я все положу в твою тумбочку?

Роберт видел, что его слова не успокаивают, а расстраивают Кети еще больше – она плакала.

– Можно я себе только кольцо оставлю? Как память о Серго? Ты ведь его больше не носишь. А я буду носить. Как память о тебе и брате, – сделал еще одну попытку оправдаться Роберт.

– Как ты думаешь, у Серго все хорошо? – спросила вдруг Кети.

– Не знаю. Но он точно жив. Мама говорила, что она бы почувствовала, если бы Серго умер. Так было с Зурабом и моим папой. Мама чувствовала, что они скоро умрут. Она мне рассказывала, что сон видела, в котором Зураб к ней пришел и попросил еды ему в дорогу приготовить. И мама во сне всю ночь у плиты стояла. То же самое с папой было. Мама сон увидела. Только папа просил нож его любимый отнести поточить. И гранаты купить, чтобы он почистил – на сок. А про Серго она сон не видела. Значит, он жив.

– Я скучаю по нему. Каждый день, – призналась Кети.

– Я тоже скучаю. По тебе. Каждый день. Я тебя люблю, – прошептал Роберт.

Он не знал, что бы произошло дальше, но в комнату зашел муж Кети. Он обнял ее и увел на террасу. Роберт постоял немного в комнате, пододвинул подушки на диване, дал палец сыну Кети, за который тот опять схватился. Потом в комнате опять появились женщины – накрывали столы, перемывали посуду в ожидании новых гостей. Роберта снова оттеснили к двери. Он вышел, и его никто не остановил.

Роберт пошел домой. Лег в кровать, не раздеваясь, и сразу же уснул. Утром он спросил у матери, не знает ли она, где Серго.

– Твой брат пропал без вести, – резко ответила мать и положила перед Робертом справку, в которой так и значилось – «пропал без вести».

Следующие годы Роберт помнил с трудом – они превратились в один бесконечный тусклый день. Он учился, не прилагая особых усилий. Репутация лучшего ученика школы давно работала на него. Учителя по привычке ставили ему пятерки. Интерес к учебе у Роберта давно пропал. Кети больше не приезжала. Один раз тетя Ника ездила к дочери и, вернувшись, пришла к ним сообщить, что там все хорошо. Но Роберт не поверил тете Нике. Не было в ее глазах и голосе радости.

Тетя Ника сдавала. Она вдруг резко постарела, стала жаловаться на боли в спине, ногах. Роберт после школы забегал к ней – приносил хлеб, молоко, овощи. Нинель тоже плохо себя чувствовала. Иногда по нескольку дней не вставала с кровати, доходила только до туалета и снова ложилась. Не разрешала Роберту даже занавески раздвинуть. И не позволяла вызвать врача.

– Не хочу. Лучше я умру. В этой кровати. Я устала жить. Мне давно пора на небеса, хотя я заслуживаю гнить в гробу. Пусть меня черви съедят за все, что я сделала и не сделала, – твердила Нинель.

Роберт мыл полы в своем доме, подметал двор, бежал к тете Нике и убирал там. После школы он забегал к Бэле на вокзал, ел хинкали, которые она для него готовила, и забирал еду для тети Ники и матери – обе вообще перестали готовить. Но если тетя Ника болела физически, жалуясь на нестерпимо ноющее тело, то Нинель была больна душевно. Тетя Ника не могла встать, потому что любой шаг причинял ей дикую боль, Нинель же не хотела вставать, не имея на то желания.

– Что там Нинель? – спрашивала тетя Ника.

– Ждет, когда за ней придет смерть, – отвечал Роберт.

– Это она за Серго себя простить не может. И за Зураба тоже, – вздыхала тетя Ника.

– Что там Ника? – спрашивала у Роберта мать, когда тот уговаривал ее пересесть в кресло, чтобы перестелить постель.

– Плохо. Совсем ходить не может, – отвечал Роберт.

– Это она из-за Кети страдает. Если бы Кети здесь была, Ника бы бегала. А так – куда ей бежать? Ради кого? Вот ноги ей и отказывают, – вздыхала Нинель.

Для тети Ники Роберт все-таки вызвал врача. Ее положили в больницу. Диагностировали рак легких. Последняя стадия. Врачи давали тете Нике жить месяц, максимум два.

– У нее же ноги болели, колени, спина, руки, – не понимал Роберт, когда пришел в больницу проведать тетю Нику.

– Так бывает, – пожал плечами врач.

Роберт не знал, сообщать ли Кети о болезни матери. И как сообщить? Сказать, что тетя Ника болеет или что она умирает?

– Роберт, дорогой, не надо. – Тетя Ника будто услышала мысли Роберта. – Не надо говорить Кети. Пусть она не расстраивается сейчас. Пусть один раз расстроится, когда я умру. Ты же знаешь, какая она чувствительная. Я буду за нее волноваться, и мне станет еще больнее. А вдруг она сейчас не может приехать? Георгий еще совсем маленький. Кети не должна его оставлять. Зачем ребенок еще будет страдать?

Тетя Ника умерла через три недели. Кети приехала на похороны, но это была не она, а ее оболочка. Зато Нинель встала, помогала во всем, переживала за могилу, памятник, венки, поминки – чтобы все было достойно.

Тетю Нику похоронили на том же кладбище, на котором лежали отец и старший брат Роберта. Мальчик даже подумал, что мать, как многие женщины, найдет утешение в заботе о могилах. Начнет красить, сажать цветы, убирать. Он сам часто приходил на кладбище – поговорить с Зурабом, посоветоваться, убрать могилу отца.

Но после похорон Нинель снова заточила себя в своей комнате с вечно задернутыми наглухо занавесками. Она перестала мыться, не разрешала сыну поменять белье и убрать в ее комнате. Роберт заставлял себя зайти в комнату матери, чтобы поставить на тумбочку еду. Ему хотелось сдернуть занавески, вырвать с корнем фрамугу, чтобы пустить свежий воздух.

Когда Роберт понял, что скоро останется один? В тот день, когда купил два ведра грецких орехов. Он возвращался домой и увидел женщину, не из местных. Она стояла на железнодорожной станции и продавала орехи. Отдавала почти даром. И Роберт пожалел женщину, купил. Вечером он сел за стол, взял старый нож отца и начал чистить орехи. В этот момент на веранду вдруг вышла мать и закричала. Она кричала и рвала на себе волосы. Роберт вызвал «Скорую».

– Я просто чистил орехи, – оправдывался он перед врачом. – Она давно на террасу не выходила, она сошла с ума, да? Она, наверное, приняла меня за отца. Он тоже чистил орехи этим ножом.

– Мы не знаем, никто не знает. Остается только терпеть, – ответил врач.

Нинель с каждым днем все глубже погружалась в свой мир, в котором не находилось места ни для живых, ни для мертвых. Она начала разговаривать сама с собой, и эти монологи могли длиться часами. Обвиняла мужа в том, что он дал ей троих сыновей и не дал ни одной девочки. В том, что умер и оставил ее одну. Нинель упрекала покойного мужа во всех грехах – он не дал рожденным от него сыновьям мужской силы, передал лишь слабости. Нинель говорила, что им с Мерабом нельзя было заводить детей, ведь в них будет течь дурная, больная кровь мужа. Нинель кричала, что ее брак принес ей одни несчастья, что она прожила бездарную, бессмысленную жизнь, в которой не припомнишь ничего светлого – одни болезни и страдания. Предательства и потери. И теперь она осталась одна. Роберт? Ее младший нежданный сын, зачатие которого вызвало скорее удивление, чем радость? Нет, он никогда не был для нее долгожданным и самым любимым «последышем», скорее наказанием. Ведь она была уже немолода, чтобы рожать ребенка. Позор – рожать в том возрасте, когда внуков надо нянчить. Да и не хотела его вовсе. Откуда силы взять на еще одного ребенка? Роберт из этих материнских монологов узнал, что лишь Зураба мать любила всем сердцем и душой, всем своим существом. Лишь его с трудом отрывала от груди, продолжая кормить, когда сыну уже исполнилось два года. И именно Зураб должен был стать материнской надеждой и опорой. Но он умер, и в его смерти Нинель всегда винила мужа. Ведь в его роду именно мальчики умирали от странных и страшных болезней. В семье Мераби имелись сумасшедшие, шизофреники и самоубийцы. Вся гниль рода передавалась по отцовской линии и лишь сыновьям, не дочерям. И вся кара за грехи мужниного рода пала на голову Нинель – старшего не уберегла, среднего тоже. Как мог ее Зураб заболеть легкими? Никто не болел никогда. Сколько врачи ни убеждали Нинель, что наследственность в этом случае ни при чем, она осталась при собственном мнении – в смерти старшего сына был виноват муж, его род. Думала все, расплатилась. Оказалось, нет.

Серго был вымученным ребенком. Выстраданным. Нинель не могла забеременеть несколько лет, которые для ее мужа превратились в ад. Нинель после Зураба потеряла двух детей в утробе – выкидыши случались на поздних сроках. Она хотела родить. Любой ценой. Один-единственный раз Мераб посмел сказать, что она делает это для себя, больше ни для кого. И ребенок, если и будет зачат, не станет счастливым. Ведь счастливыми становятся лишь желанные дети. А на этого еще не зачатого ребенка Нинель уже возложила миссию. Нинель тогда перестала разговаривать с ним, и супружеский долг стал в их семье именно долгом. Ничем большим. И когда забеременела, она отправила мужа спать в другую комнату. Чтобы вынашивать ребенка в полном покое. После этого Мераб построил террасу, поставил на ней огромный стол, на котором чистил фрукты и овощи. Сидя за которым спустя годы и умер.

Про отца Роберту рассказывали не только братья, но и тетя Ника.

– Знаешь, я помню один случай. Кети была маленькой, годика два, – рассказывала тетя Ника. – Твой отец тогда очистил черешню от кожицы и принес мне, чтобы я дала своей дочери. Представляешь? Он очистил целую тарелку черешни не только от косточек, но и от кожицы. И каждая ягодка осталась целой. Я чуть не плакала над этой тарелкой. А Кети с тех пор требовала только такую черешню – без кожицы. И твой отец ей чистил и приносил. Не только черешню, но и другие фрукты – вишню, яблоки, персики, нектарины. Кети ела только без кожицы. Даже огурцы и помидоры всегда чистила.

– Я тоже огурцы всегда чищу. Меня Кети приучила, – ответил Роберт. – И яблоки, как она, на дольки режу.

Роберт был зачат случайно. Нинель возмущалась тем фактом, что не ждала, не хотела, а вдруг так случилось. Младшего сына она носила легко, что тоже вызывало у нее неприятие и возмущение. Почему в первых двух беременностях она страдала, а в третьей порхает, как молодуха? Роберт легко родился и не доставлял никаких проблем, пока был младенцем. И Нинель не переставала удивляться – что за ребенок? Спит, ест, не плачет. Разве ребенок не должен капризничать, доводить мать до истерики и страданий? Роберт даже грудь сосал так аккуратно, что Нинель не мучилась трещинами, как с первыми сыновьями. Но и этот факт не приносил ей радости, лишь недоумение.

Роберт спокойно перешел на прикорм, не плевался кабачком, не мучился зубами, газиками, расстройствами желудка и прочими детскими напастями. Сел, встал, пошел раньше срока. Не разбивал голову об острые углы, не падал лицом в кучу щебенки, насыпанной во дворе. Щебенки Нинель очень боялась, вспоминая, как Серго упал и потом долго ходил зеленым. А Зураб упал в угольную кучу и тоже долго ходил зеленым. Зураб и Серго ломали руки, болели с высокой температурой, не спали ночами, а Роберт рос абсолютно здоровым ребенком. Нинель не понимала, что ей делать. Они привыкла не спать, дежурить сутками у кроватки, выкармливать, выпаивать, беспокоиться. Закапывать капли, давать по часам лекарство. Только тогда она чувствовала себя матерью. С Робертом, который спал, ел, не болел, она чувствовала себя не нужной ни ему, ни себе.

– Наверное, тебе стоило переболеть чем-нибудь в детстве, чтобы Нинель почувствовала себя матерью и полюбила тебя, – рассказывала тетя Ника Роберту. – Она привыкла страдать и преодолевать. Не умела по-другому. Ты ей не доставлял никаких хлопот, а она считала себя матерью через собственную боль. Ты не виноват. И Нинель не виновата.

Роберт помнил, что действительно ничем особенным не болел в детстве. И когда рассказывал матери, что одноклассник заболел корью, мать ненадолго оживлялась и даже обращала на него внимание – подходила, трогала рукой лоб, требовала открыть рот и показать язык. Но Роберта миновали корь, ветрянка, свинка, менингит и другие болезни, которые подкашивали соседских детей и одноклассников. Даже вши у него не заводились.

– Ты был счастьем, посланным Нинель, но у каждого свое счастье, – говорила тетя Ника.

Когда мать начала сходить с ума, путая день с ночью, принимая Роберта то за Серго, до за Зураба, он начал искать хоть какие-то следы брата, считавшегося пропавшим без вести. Перерыл весь дом, но не обнаружил ни писем, ни других свидетельств того, что Серго давал о себе знать. Никаких документов не существовало. Даже свидетельства о рождении. Будто Серго вовсе не появлялся на свет.

У него оставался ключ от дома тети Ники – Кети попросила приглядывать. Роберт зашел в дом соседей и вытряхнул все тумбочки и шкафы. И в дальнем ящике в комнате у тети Ники он нашел фотографию, совсем старую, на которой два его брата стояли вместе – счастливые, юные, веселые. И еще ничто не предвещало бед, которые обрушатся на их семью.

Лишь один-единственный раз Роберт сделал попытку поговорить с матерью – в тот день она его узнала, попросила купить помидоров. Очень ей хотелось помидоров, посыпанных крупной солью. И лаваша, который у Бэлы на станции. Тогда Роберт и решился на разговор. Он подошел к окну и раскрыл занавески. Мать зажмурилась, но тут же возмутилась – почему такие грязные окна? Разве нельзя было помыть? Но потом опять переключилась и попросила открыть настежь окно. Нинель наслаждалась свежим воздухом и запахами.

– Вишня цветет, – сказала она, – всегда любила этот запах. Принеси мне ветку вишни и в вазу поставь.

Роберт вышел во двор и обломил ветку, поставил в вазу и принес в комнату матери. Нинель горько плакала.

– Тут так грязно. Прости меня, – сказала она Роберту. – Я сейчас встану и все уберу. Нагрей мне воды. Я хочу помыться. Надо перестелить постель. Натаскай еще воды из колонки – я полы помою.

– Мама, я сам все сделаю, – сказал Роберт, не зная, как реагировать.

– Ты дом запустил. Смотри, какой позор на мои бедные глаза! Эти шторы… Их проще выбросить, чем я стирать буду.

Роберт видел, как мать вдруг встала с кровати, сорвала занавески, начала перекладывать белье в шкафу, менять постель. Потом перемыла во всем доме полы. Сама долго мылась в ванной. Велела купить новые сковородки: «Как можно на этих готовить? Им столько лет, сколько тебе!» Роберт послушно приносил воду, подавал тряпки, выносил мусор. Наконец набрался смелости и спросил о том, что его волновало:

– Мама, а Серго правда пропал без вести или ты знаешь, где он?

– Он не хотел, чтобы его искали. Я его сильно обидела, – ответила Нинель.

– А умереть он мог?

– Мог, конечно. Всякое бывает. Но он не умер. Я не почувствовала. Он жив. И все еще гордый, раз не хочет о себе сообщить. Этим он в меня пошел. Я долго помню обиду. Так долго, что забыла уже, почему именно обиделась. Но Серго имел право от меня отказаться. Я хочу попросить у него прощения, но он меня не простит. Я бы не простила.

– Может, у него нет возможности сообщить нам?

– Разве там, где он находится, нет почты? Разве он забыл наш адрес? Нет. Значит, ему не жаль мать и младшего брата. Значит, он все еще помнит зло и обиду. Я сама себя не простила. Твой брат всегда всем нравился, но жить с ним под одной крышей я никому не пожелаю. Посмотри на меня и представь, что я – твой брат. Разве мой муж, твой отец, не страдал от меня? Страдал. Разве я стала ему хорошей женой? Нет. Я знала, что Серго уйдет один раз и не вернется. Он на меня похож. Надо диван перетянуть – смотри, на обивке дыры. А если Серго приедет и увидит, как мы живем? Ему станет за нас стыдно! Надо убрать в его комнате. Окна там помыть.

– Да, мама, конечно. Но ты говорила, что Серго не вернется…

– Я сон видела. Как Серго приехал и увидел грязный дом. Давай все уберем. Может, я умру, и тогда твой брат появится.

Они перешли в бывшую комнату Серго, и Нинель принялась драить и чистить.

– Мама, давай его найдем, – предложил Роберт.

– Зачем? Он сам вернется. Зайдет в свою комнату, а здесь чисто. Все, как он любит. Сейчас я умру… тогда Серго вернется. Он не хочет меня видеть.

– А как он узнает, что ты умерла? Мне надо будет ему сообщить, – аккуратно заметил Роберт.

– Дорогой, разве он не почувствует? Я к нему приду во сне и сообщу, что умерла. Не беспокойся об этом, – улыбнулась Нинель.

– А если ты не сможешь прийти к нему во сне? Может, у тебя есть адрес, по которому я отправлю телеграмму?

– Не думай об этом. Тебе нужно жить, учиться, работать, строить собственную семью. Мертвые тебя держат, а это неправильно. Ты все время с мертвыми, как еще сам не умер?

– С какими мертвыми, мама?

– Я умерла, Ника умерла, Кети давно умерла. Твой отец, Зураб – зачем ты ходишь на кладбище как на свидание? Зачем ты с нами? Я знаю, ты все рассказываешь Зурабу. Почему с отцом не делишься? Он мне жаловался, что ты молчишь. Он спрашивает, а ты не отвечаешь. Отец у Зураба спрашивал, но тот тоже не отвечает.

– Мама, но ты еще жива. И Кети жива. – Роберт застыл с ведром на пороге.

– Тебе так кажется, дорогой. Кети умерла в тот день, когда Серго уехал. А Ника умерла, когда Кети вышла замуж. Я умерла вместе с Зурабом. А ты пропал. Как пропал Серго. Вы же вместе уехали. Ты вернулся, значит, и Серго приедет.

Роберт вспомнил, что врач его предупреждал – Нинель может потребоваться больница. Психиатрическая. Проблески сознания постепенно станут эпизодическими, короткими. И вскоре Нинель вовсе перестанет узнавать даже близких. Возможно, она придумает себе другую жизнь. Например, будет считать, что ее мужа убили и ее хотят убить. Или верить в то, что она уже умерла и приходит к младшему сыну как привидение. Или что она молодая и Роберта еще не родила, а живет в том времени.

– Роберт, принеси мне чистую воду! – велела Нинель.

– Да, мама, конечно.

Когда он вернулся, Нинель сидела в его комнате и перебирала вещи, которые он забрал из тумбочки Кети.

– Мама, я принес воду, – сказал Роберт.

– Зачем?

– Ты попросила.

– Зачем ты это хранишь? Разве тебе не больно? – Нинель разглядывала ракушки с именами Серго и Кети.

– На память. Мне это важно, – ответил Роберт.

– Кети тебя так любила. Твердила, что ты особенный. Я была против. Но Ника сказала, что у вас такая любовь, что нельзя мешать. Я это видела. Вы были не двумя ракушками, а одной. Она так тобой восхищалась. Бедная девочка. Она не заслуживала такой судьбы. Как ты мог так с ней поступить?

Роберт понял, что мать принимает его за Серго, но решил молчать.

– Бедная Кети. Она так и не нашла свое счастье, – продолжала Нинель. – А разве ты свое счастье нашел?

– Почему ты говоришь, что Кети не нашла свое счастье? – спросил Роберт. – У нее есть муж, сын. С ней что-то случилось?

– Да, дорогой. С каждой женщиной такая беда может случиться. Любить и быть преданной. А потом жить с человеком, которому благодарна, которого уважаешь, но не любишь. Каждый день сравнивать мужа с тем, любимым. Понимать, что тебя предали. Просто так. В один день. Серго, пообещай мне, что ты поедешь к Кети и попросишь у нее прощения. Она тебя простит. Никого она не любила так, как тебя. Когда ты уехал, Кети всю свою любовь Роберту отдала, заботилась о нем как о младшем брате. Через него и к тебе становилась ближе. Смотрела на Роберта, а видела тебя.

– Разве она не любит мужа и сына? – Роберт не заметил, как у него носом кровь пошла. Шумело в ушах. Нинель же продолжала рассказывать, видя перед собой Серго, а не младшего сына:

– Любит, конечно. Но Кети не такая женщина, как все. Особенная. Счастье, что ей достался терпеливый муж. Но и он не железный. Ника, когда к ним ездила, совсем больная вернулась. Так плакала. Она тогда рассказала, что Кети своей жизнью живет – рисует часами вместо того, чтобы ужин мужу приготовить. Свекровь считает ее странной, золовки изводят, а Кети будто ничего не замечает. Она клеит для Георгия машинки, самолеты. И ее сын растет нежным, тонким. Она все время тебя вспоминает. Мол, Серго тоже рисовал, клеил, музыку чувствовал. Будто она сына не от мужа, а от тебя родила. Кому такое понравится? И про Роберта Кети все время рассказывает, будто он не сосед, не младший брат бросившего ее жениха, а ее сын, старший. Ника рассказывала, что ей сватья письмо написала, что скоро в шапке будет ходить, чтобы не слышать Кети – у нее на языке или Серго, или Роберт. Ника плакала. Кети ведь виновата только в том, что любила тебя и твоего брата. И не может полюбить так же сильно мужа и сына, от него рожденного. Она пыталась, но не получилось. Ника говорила, что Кети должна родить еще ребенка. Муж Кети тоже мечтает о большой семье. Кети не хотела рожать. Говорила, что у нее не осталось места в сердце еще для одного ребенка. И у нее уже двое детей – Роберт и Георгий. Она так хотела ездить сюда чаще, просила мужа разрешить Роберту приезжать к ним. Но муж запретил. Кети должна жить своей семьей, будущим своего ребенка. А не цепляться за прошлое. И не мучить Роберта. Пусть мальчик строит свою судьбу.

Кети потеряла себя. Она винила себя за то, что так и не простила предательства. Не отпустила любимого, не пожелала ему счастья. Годы шли, а боль в Кети так и осталась, не вытеснялась счастьем. Она так и не смогла найти ответа на вопросы, которые съедали ее изнутри. За что? Чем она была плоха? Почему мужчина, за которого она была готова умереть, отказался от нее? Почему ее любовь оказалась сильнее его? Никто не мог ей ответить.

Нинель рассказала сыну о том, что услышала от Кети во время похорон ее матери. Муж, свекровь и золовки при любом случае упрекают – Георгий похож на мать как две капли воды. Ничего общего с отцом. Поэтому в мать растет таким странным, не как все остальные мальчишки. Они хотели, чтобы он был обычным – в футбол играл, коленки разбивал, во дворе бегал с остальными детьми. А Георгий любит рисовать. Часами может над листом бумаги сидеть и каракули карандашом выводить. Георгий любит, когда мать ему книжки читает. Если родственники берут его на праздники, Георгий начинает плакать – он быстро устает от людей. Как и Кети. После смерти тети Ники Кети оставили в покое, но лишь на время. Как она там сейчас?

– Я к ней поеду, – сказал Роберт.

– Дорогой, ты уже ничего не можешь поделать. Она замужняя женщина. Разговоры пойдут. Мы же не сможем людям рот пластырем заклеить. А некоторые сначала говорят, потом думают, что сказали. Кети сплетен не услышит, не заметит, а ее семье разговоры могут горе принести, – ответила Нинель.

Роберт тогда не поехал к Кети, о чем потом жалел каждый день.

Следующие годы он помнил отрывочно, смыто, эпизодами. Было у него такое свойство памяти – забывать плохое и тоскливое. Конечно, в памяти осталась женитьба на Изольде, Изе. Но Роберт, как ни старался, не мог вспомнить причин, которые привели его к этому серьезному шагу и как прожил с женой два года, выброшенных из жизни за ненадобностью и никчемностью. Он не знал, как прожила их его супруга, да и не особо интересовался. Детей в этом браке не родилось. К счастью для обоих. Попроси Роберта описать внешность Изольды – не смог бы. Они развелись так же тихо и спокойно, как и жили. Иза потом вышла замуж и уехала. Больше о ней Роберт ничего не слышал. У него случались романы, короткие связи, которые не приносили ни радости, ни облегчения, не говоря уже о счастье, пусть и кратковременном.

Нинель, которая должна была умереть несколько лет назад, о чем предупреждали врачи и о чем она сама молила каждый день, все-таки не смогла договориться с загробным миром. Смерть за ней не спешила. Уходила Нинель долго, тяжело, но в родных стенах. Роберт заботился о матери, как положено сыну. Кто-то скажет – счастье так уходить. Нинель же умоляла сына помочь ей отправиться на тот свет. Один раз попыталась сама – выпила все таблетки, которые лежали на тумбочке. Роберт не дал матери уйти – вызвал «Скорую». Нинель откачали. И она прокляла сына. Не хотела его ни видеть, ни слышать. Кричала, что он не мужчина, раз не смог взять на себя ответственность, раз не оказалось в нем жалости.

Да, Нинель была абсолютно права. Роберт давно ничего не чувствовал. Ни к жене, ни к матери, ни к жизни. Заходя в комнату, он видел перед собой чужую женщину, которая кричит, стонет и ненавидит всех. Весь мир. Его – особенно. Нинель обвиняла младшего сына в том, что тот вообще появился на свет, выжил, хотя должен был умереть вместо Зураба. Он уходил, чтобы не слышать, хотя мать требовала, чтобы он остался и дослушал.

Нинель ушла плохо. Не простив, не отпустив, не примирившись. Она продолжала ругаться, кричать и проклинать до последнего вздоха. Про Серго она не вспоминала. Изольду, которая, надо отдать ей должное, заботилась о свекрови, считала то ли медсестрой, то ли санитаркой.

Нинель умерла в тот день, когда в родной дом вернулись Кети с Георгием. И Роберт в тот момент понял, что жизнь на самом деле – абсурдна, смешна, нелогична. Именно тем утром, когда он зашел к матери и еще с порога понял, что это конец. Когда вышел на террасу и увидел, что в соседнем доме распахнута калитка и ни секунды не сомневался – вернулась Кети. Именно тем утром его жизнь изменилась. Он вдруг начал чувствовать, обрел осязание, тактильные ощущения. Не знал, что делать – вызывать и ждать врачей, чтобы они констатировали смерть его матери, или бежать к Кети, обнять ее, прижаться, рассказать о том, что ждал ее все эти годы. Роберт не понимал, какое чувство сильнее – горечь или боль? Счастье или надежда? Он не знал, кому сейчас нужнее – матери или Кети? Мать умерла, ведь может и подождать? А Кети? Он вдруг вспомнил, как Серго стоял на этой же веранде и точно так же не мог принять решение. Умер его одноклассник, и он должен был с классом пойти на похороны. А Кети ждала его у забора. Серго разрывался между долгом – проститься с другом и чувствами – бежать на свидание к Кети. Тогда он выбрал чувства.

Роберт выбрал долг. Он вернулся в дом, начал собирать документы, звонить в «Скорую». Сам переодел мать в чистое. Проветрил комнату. Он слышал, как кричала Кети. Звала его. Она не могла открыть дверь. Запасной ключ Роберт носил на груди, как талисман. Некоторые носят крестик. Девушки носили кольца, означавшие помолвку, о которой еще не сообщили родителям. Роберт носил на груди ключ. Как делал это школьником, чтобы не потерять. Снимал его на ночь и надевал утром. Изольда спрашивала, от какой двери этот ключ, но Роберт так и не признался жене.

Когда тело матери забрали, Роберт бросился к соседскому дому. Бежал через заднюю калитку, которой не пользовался много лет. И уже на участке врезался в ребенка. Мальчик смотрел на него испуганно и потирал ушибленную ногу.

– Ты кто? – спросил Роберт. Он ожидал увидеть Кети, но никак не ребенка.

– Георгий, а ты кто? – Мальчик сдерживал слезы, чтобы не расплакаться.

– Я – Роберт.

Роберт ворвался в дом и замер на пороге. Он хотел броситься к Кети, обнять ее, как делал в детстве, прижаться к ее животу, обхватить руками талию. Но Кети в комнате не оказалось. Роберт побежал в спальню и снова, как в детстве, застыл на месте, не в силах двинуться. Его будто парализовало. Роберту показалось, что тетя Ника встала из гроба, чтобы перестелить постель, вытереть пыль. Это точно была она. Тем же знакомым Роберту с детства движением она взбивала подушки и укладывала их на кровать.

– Здесь кто-то кричал, – выдавил из себя Роберт.

– Роберт, дорогой! Слава богу! Я тебя звала! Думала, ты уехал из города! – Женщина, которая выглядела, как тетя Ника, бросилась ему на грудь, прижалась. Она плакала. Роберт заставил себя ее обнять. – Ты меня не узнаешь? Совсем? – Женщина отстранилась и закрыла лицо руками. – Что со мной случилось, если даже ты меня не узнал?

– Я узнал, конечно, – прошептал Роберт. – Просто я не мог прийти раньше. Мама. Она умерла. Сегодня утром.

– Господи! – ахнула Кети. – Как так? Роберт, что я могу сделать? Если бы я знала… почему ты мне не написал? Я бы раньше приехала! Почему ты меня забыл? А твоя жена? Ты же женился.

– Жены нет. Развелся, – ответил Роберт.

– Я не знала. Ничего не знала. – Кети продолжала плакать. – Я думала курицу тебе приготовить, как мама делала. Как ты в детстве любил. Хотела тебя на ужин позвать, с Георгием познакомить. Мы вернулись. Насовсем. Тетя Нинель, бедная. Столько лет мучилась. Как же так? А я ключ потеряла. Поэтому тебя звала – у тебя же был запасной. Потом нашла под половиком. Мама всегда там оставляла, ты знаешь. А что же теперь делать? Не волнуйся, я рядом, помогу. Тетю Нинель похороним. Про поминки не думай, не беспокойся – все приготовим.

– Я и не думал, – честно признался Роберт.

– А я, представляешь, перед отъездом совсем сон потеряла. Что-то меня тревожило. Давно ведь хотела вернуться, но откладывала до последнего. А потом вдруг меня что-то подбросило – пора. Я целый чемодан с вещами забыла. Все беспокоилась, в какой комнате Георгий будет спать. В моей бывшей? Или сделать ремонт у мамы? Мне всегда мамина комната нравилась. А у тебя такое. Тетя Нинель… мне будет ее не хватать.

– В твоей. Георгию будет лучше в твоей комнате. Мне там было хорошо, – сказал Роберт. Он наконец осознал, что перед ним стоит Кети – постаревшая, ставшая похожей на свою мать. С теми же жестами, резкими движениями. Кети даже седела так же, как тетя Ника, – красиво, ровными прядями, которые оттеняли ее глаза.

Роберт вдруг почувствовал, что у него заложило уши. И в голове застучало. Он осознал, что его Кети – тоненькая, как былинка, прозрачная, невесомая, хрупкая и нежная – больше никогда не вернется. Нет, она не умерла, как говорила Нинель, а уехала. Его Кети пропала без вести, как и Серго. Роберт закрыл глаза и вспомнил девушку, которой отдал свое сердце. И посмотрел на женщину, которая взбивала подушки. Смерть матери, возвращение Кети – она рядом, можно подойти, обнять. Мальчик, играющий во дворе. Роберт выскочил из дома и опять едва не сбил Георгия. Тот заплакал. Роберт не стал останавливаться. Он забежал на террасу и сел за стол. Сорвал с груди ключ, прожигающий грудную клетку. Кети. Она стала одной из соседок. Женщин, неуловимо похожих друг на друга. В одинаковых длинных юбках, в кофтах, под которыми видны жировые валики, подчеркнутые бюстгалтером. Женщин с выцветшими глазами, в которых больше не отражается свет. Роберт не хотел видеть постаревшую Кети. Никогда.

В один день он лишился не только матери, но и любви, которую все эти годы заставлял себя считать своей сестрой, а не возлюбленной. Женщины, ради которой жил все это время. И которую всегда представлял, когда находился с другими. Роберт расплакался, горько и безутешно. Он плакал, не пытаясь скрыть слез. В соседнем доме точно так же плакала Кети. Роберт окончательно постарел в тот день. Не повзрослел, а именно постарел. Наконец он почувствовал себя не младшим братом Кети, а ее ровесником.

После похорон матери он затеял ремонт во всем доме. Несколько раз слышал, как в дом заходила Кети, но делал вид, что занят. Он так с ней и не поговорил, не сказал спасибо, хотя Кети устроила поминки и только благодаря ей Роберт знал, что прошло девять дней со смерти матери, сорок дней. Кети взяла его за руку и привела на кладбище. Рядом с памятниками отцу и старшему брату на семейном участке появился новый – сдержанный, скромный камень. Роберт почти бросил букет на могилу матери. Кети наклонилась и уложила цветы красиво.

Роберт сдружился с Георгием. Как когда-то он сам прибегал в дом соседей, чтобы укрыться, поесть, побыть с Кети, поиграть, так сейчас и маленький Георгий прибегал к Роберту. Сам Роберт перебрался в гостиную, выходившую на террасу, решив переделать второй этаж полностью. Но у Георгия вызвала такой восторг его бывшая детская, что Роберт решил повременить с капитальным ремонтом. Его комната, со всеми сокровищами – самолетами, деревянными поездами, мячами всех видов, марками, фантиками, значками – постепенно стала комнатой Георгия. Там он мог часами рисовать, клеить, придумывать новые модели автомобилей, самолетов, поездов. Иногда Роберт поднимался к Георгию и помогал ему в строительстве железной дороги или показывал, как наложить тень, чтобы поезд на рисунке казался больше и внушительнее. Они почти не разговаривали, если речь не шла о поделках или рисунках. Роберт начал учить Георгия читать и писать, и мальчика практически приходилось выгонять домой по вечерам. Роберт что-то готовил, иногда заходил на вокзал и брал у Бэлы хинкали и лаваш. Роберт с Георгием ужинали, не отрываясь от дела, – они могли клеить воздушного змея или сооружать аквариум для головастиков. Или просто лежать – Роберту нравилось читать вслух книги, те самые, которые он сам любил, когда был мальчишкой. А Георгию нравилось слушать. Он говорил, что мама тоже ему читает, но не такое интересное, как Роберт.

– Тебе пора домой, – говорил Роберт.

– Зачем мне уходить? – удивлялся Георгий.

– Тебя мама дома ждет. Она будет переживать, если ты не придешь, – отвечал Роберт.

– Мама плачет. Она все время плачет, – отвечал Георгий.

Естественно, Кети прекрасно знала, где ее сын проводит все дни, но решила этому не мешать – мальчик был счастлив там, в доме Роберта. Для Георгия началась новая жизнь. Он будто воспрял духом, стал более уверенным. Перестал подскакивать по ночам от кошмарных сновидений. И наконец ему стало интересно, радостно и спокойно. Он обрел друга, наставника, партнера по играм.

Поначалу Георгий приносил свои поделки и рисунки, чтобы показать маме, но Кети сразу же начинала плакать. Георгий не говорил матери, что научился читать, писать, пытался сочинять стихи. Не рассказывал, что дядя Роберт показывал ему, как рисовать пастельными мелками, а как карандашом. Георгий не хотел, чтобы мама плакала.

Лишь один раз он осмелился и спросил, почему мама часто плачет. Из-за него? Он плохо себя вел?

– Нет, дорогой, я плачу из-за себя, – призналась Кети.

– Хочешь, я тебя пожалею? – спросил Георгий.

– Да, дорогой, спасибо, – Кети прижала к себе сына.

После этого разговора она старалась, чтобы сын не видел ее слез.

– Тебе надо жениться, – сказала однажды Кети Роберту, – пока люди не начали судачить.

– Ну если пойдут сплетни, я всем буду говорить правду – хотел жениться на тебе, сделал предложение, но ты не согласилась. – Роберт улыбнулся.

– И кто тебе поверит? – рассмеялась Кети в ответ. – Я старше тебя на сто лет! Ты для меня ребенок, которого я не рожала, но вырастила. Все это знают!

– Ты меня не любишь? – Роберт продолжал улыбаться. Наконец он смог говорить о том, что лежало на душе, и делать это так, чтобы не обидеть и не отпугнуть Кети.

– Конечно. Больше всех на свете! Ты стал красивым мужчиной. За тебя любая девушка пойдет! – хохотала Кети. – Зачем тебе седая бабушка?

– Ну мне нравятся женщины постарше. Что в этом такого? – отвечал Роберт с серьезным видом. – Ты даже не усатая, а некоторым мужчинам нравятся усатые!

– Роберт, перестань меня смешить! Я говорю серьезно – тебе нужна жена. Семья, дети! Разве мужчина должен быть один?

– Я не один. У меня есть ты и Георгий. Но я тебе обещаю, если найдется женщина, которая примет не только меня, но и тебя с Георгием, я женюсь на ней хоть завтра. Хотя вряд ли такая найдется. Ты не можешь запретить мне вас любить как родных. И не можешь запретить Георгию находиться в моем доме столько, сколько он захочет. Пусть он будет счастлив. Разве не за этим ты вернулась?

Кети кивнула. Но все же пыталась устроить личную жизнь Роберта. Пусть не своими руками, но через соседок, знакомых и прочих свах, у которых имелись девушки на выданье. Когда она объявляла Роберту, что его ждет встреча с совершенно удивительной девушкой, такой красоты, что даже Кети ослепла, когда ее увидела, Роберт хмурился:

– Опять ты меня хочешь женить? Слушай, где ты их берешь? Местные уже все закончились!

– Сходи и посмотри на нее! Ради меня. Обещаю, в последний раз. Да, она из другого города, но здесь у нее родственники.

– Бедный Георгий. Если ты так же будешь искать невесту для своего сына, то я ему уже не завидую!

– При чем здесь Георгий? Он совсем другое дело! – возмущалась Кети.

– Зачем я тебе так надоел, что ты хочешь, чтобы я надоел бедной девушке? – пытался шутить Роберт. – Разве родственники ей не сказали, что я не самый завидный жених?

– Ой, родственники так хотят ее замуж выдать, что будут молчать! И ты очень даже завидный!

Все потенциальные невесты, с которыми Роберту устраивали свидания, естественно, спрашивали про Кети и Георгия. Роберт честно отвечал: Георгий – сын соседки, которая его воспитывала в детстве как старшая сестра. Девушку бросил его старший брат, хотя дал клятву жениться. Мальчик приходится внуком женщины, которая во многом заменила ему мать. Кандидатки на руку и сердце Георгия таяли от такого проявления нежности, заботы и верности. Или делали вид, что таяли. И просили познакомить их с Кети и Георгием. Некоторые, впрочем, не просили, что Роберт ценил. И понимал, почему девушка вдруг уезжала и не ждала второго свидания.

Особо чувствительным особам Роберт в знакомстве с женщиной и мальчиком, которых считал своей семьей, отказывал. Сам не мог объяснить почему. Хотя, конечно, мог. Он не забыл, как любил Кети, как поклялся однажды на ней жениться и заботиться всю жизнь. Как иногда думал, что Георгий мог бы быть сыном Серго или даже его сыном. Роберт не хотел, чтобы Кети было больно от того, что он приведет в ее дом молодую женщину. Он переживал, что Георгий не поймет и будет страдать от того, что Роберт нашел, кого любить и о ком заботиться. А значит, больше не любит его, Георгия. Так когда-то случилось с самим Робертом – в тот день, когда Кети согласилась стать женой другого мужчины. Он не хотел, чтобы маленький Георгий пережил ту боль, которая чуть не убила его.

Невесты исчезали. Кто-то обижался, считая, что Роберт их стесняется и считает недостойными знакомства с пусть и не совсем родственниками, но все же. Одна девушка хмыкнула – мол, понятно, чей Георгий сын. Стал бы мужчина с чужим ребенком возиться как с родным. Роберт не пытался никого переубедить. Еще одна девушка, которая задержалась дольше остальных, все же обиделась, когда Роберт с очередного свидания сбежал домой, чтобы покормить Георгия ужином. Потом простила, но предложила Роберту сделать выбор. Или она, их счастливое будущее, семья. Или ребенок, который ему даже не родной племянник.

Роберт поставил жирный крест на личной жизни. Ему оказалось достаточно того, что он имел – Кети и Георгия. И он был счастлив, принося с рынка продукты, помогая Кети делать ремонт, рисуя с Георгием и собирая конструктор. Роберту нравилось, когда они ужинали втроем. А потом он, уложив Георгия спать, возвращался к себе. Иногда садился на террасе, столь любимой его отцом, и смотрел, как Кети в доме напротив убирает со стола, моет посуду. Иногда она, управившись с хозяйством, подходила к задней калитке и смотрела на него. Роберт видел, что она там стоит. Она знала, что он ее видит. Но он не приглашал ее к себе, а она не решалась сделать первый шаг. Они оба неловким жестом или намеком боялись сломать пусть зыбкое, странное, но счастье жить именно так. Георгий привык жить на два дома, но все чаще оставался у дяди Роберта.

Кети заходила к Роберту, когда его не было дома. Но дальше террасы никогда не смела пройти. Она оставляла на столе гранаты, орехи, халву или пироги. На выходные на столе всегда появлялась кастрюля с супом или мясо. Но Роберт брал еду и шел обедать или ужинать в дом Кети. Ей нравилось о нем заботиться, а ему – о ней, точнее, о них.

Роберт прекрасно помнил тот день. Георгий должен был пойти в первый класс. Он волновался и никак не мог сосредоточиться, не мог собрать портфель: то хотел доклеить самолет, то брался за книгу, то точил карандаши.

– Хочешь, я завтра отведу тебя в школу? – спросил Роберт.

– Хочу! – обрадовался мальчик, но вдруг погрустнел и сломал грифель только что наточенного карандаша.

– Ты волнуешься? Это нормально. Все будут волноваться. Даже я, – сказал Роберт.

– Я не из-за школы, – буркнул Георгий. – Если меня в школе спросят, кто ты? Можно я скажу, что ты мой папа?

– Нет, нельзя. Но ты можешь сказать, что я твой дядя. Я тоже пошел в школу без папы. Только мой отец умер, а твой жив. И у меня не было дяди, а у тебя есть.

– Но ты ведь мне не дядя. Дядя это если брат мамы. Правда? – Георгий хмурился.

– Правда. Но дядя – не обязательно родственник. Ты же про чужого мужчину тоже можешь сказать, что он дядя. Или тетя. Или бабушка. Так?

– Так, – кивнул Георгий.

– Вот ты и говори, что я дядя! Это будет чистой правдой!

Георгия ответ устроил. Он начал улыбаться и успокоился.

Поздним вечером того же дня Роберт сидел на террасе, думая о том, как быстро пролетело время – Георгий уже в первый класс идет. Роберт услышал, как кто-то тихо идет по тропинке от задней калитки. Это была Кети.

Он вдруг понял, почему его отец чистил фрукты и орехи. Ему тоже вдруг захотелось найти себе занятие, чтобы унять дрожь в руках, отвлечься, притвориться, что занят. Но на столе ничего не лежало.

– Здравствуй, – сказала Кети, и Роберт заставил себя посмотреть на нее. Наверное, так падал свет, или луна вышла раньше положенного срока, но он вдруг увидел перед собой ту Кети, которую знал. Ту Кети, которую любил всем сердцем. Распущенные волосы, тонкое запястье.

– Ты такая красивая, – сказал Роберт.

– Ты иногда очень похож на своего брата. Серго тоже каждый раз меня видел, будто в первый. И так же восхищался, – рассмеялась Кети. Роберт видел, что ей приятно.

Роберт не знал, что ответить, о чем заговорить. Они сидели и молчали. Кети улыбалась. А ему было удивительно хорошо вот так сидеть и молчать. Лишь бы она была всегда рядом.

Утром они повели Георгия в школу. На торжественной линейке Кети не смогла сдержать слез. Позже, уже дома, она металась по кухне, не зная, что приготовить к возвращению сына – шу, медовик или наполеон?

– Не волнуйся. Он справится, – сказал ей Роберт. – Если что, то я хочу медовик.

Кети сделала то, что Роберт совсем не ожидал. Она подошла к нему, взяла его руку, прижала ладонь сначала к щеке, а потом поцеловала тыльную сторону.

– Спасибо тебе, – сказала Кети.

Роберт чувствовал, как в пальцах начало покалывать. Кети закрыла свое лицо его ладонями. Никогда раньше сердце Роберта не разрывалось от нежности, лишь от горя.

Они вместе пошли встречать Роберта из школы. На крыльцо вышла учительница – Светлана Ревазовна, которая преподавала еще у Роберта и Кети.

– Роберт! – крикнула она, увидев своего бывшего ученика. – А ну-ка иди сюда!

– Что ты натворил? – тихо и испуганно спросила Кети.

И Роберт расхохотался. Наконец все стало так, как должно было быть. Он, Кети рядом, перепуганный, но старающийся казаться смелым маленький Георгий. Остальные родители, которые замерли и затихли, – обычная реакция на грозный крик Светланы Ревазовны, которую боялись, обожали, боготворили и гадали, сколько ей лет – девяносто девять или уже сто? А может, и все сто десять! Молодые мамочки перешептывались, что Светлана Ревазовна ведьма или колдунья и раскрыла секрет вечной молодости. Да, все старели, седели, болели, и лишь учительница сохраняла балетную осанку – недаром в молодости была солисткой местного ансамбля танцев. Прямая спина, туфли на каблуках и черный ободок на голове – фирменным аксессуар, – Светлана Ревазовна стояла на школьном крыльце, как делала это каждый год, каждый день, встречая и провожая учеников.

– Здравствуйте еще раз, – подошел к ней Роберт и поцеловал руку.

– Ты невыносимый ребенок! – Учительница попыталась дать ему подзатыльник, и Роберт наклонился к ней и покорно подставил голову под ее руку. Светлана Ревазовна рассмеялась и, не сдержавшись, поцеловала его в макушку. – Управы на тебя нет! Ты опять выпендриваешься! Ну мало мне тебя было! Так я теперь с Георгием должна страдать!

– Что он сделал? – спросил Роберт и строго посмотрел на мальчика.

– О, и ты здесь! – Светлана Ревазовна посмотрела грозно на Кети. – Ну а ты куда смотрела? Дети, вы меня до инфаркта доведете! Мой последний класс, последний выпуск! Если бы я знала, что мне достанется Георгий, я бы еще вчера на пенсию попросилась! Ну что мне теперь делать? Ох, кем я была в прошлой жизни, что сейчас за грехи расплачиваюсь? Наверное, я была учительницей! Точно говорю.

– Светлана Ревазовна, разве Георгий не готов к школе? Не волнуйтесь, я с ним позанимаюсь, – пообещал Роберт.

– Нет, отойди от ребенка и не подходи к нему! – закричала Светлана Ревазовна. – Иначе я тебе двойку в году поставлю! Ох, что я говорю… Ты так подготовил этого мальчика, что я не знаю, что с ним делать. Мне его в третий класс переводить прикажешь? А что остальные дети делать будут? Или Георгию станет скучно и он скажет, что учительница плохая, раз одни палочки и умеет рисовать. И будет прав! Ну зачем ты его сделал таким умным? Зачем решил меня так помучить? Этот ребенок читает, пишет и считает так, что я у него списывать буду! Так, иди к Джульетте Александровне и скажи, что Светлана Ревазовна перевела Георгия во второй класс. Из-за тебя перевела! Сколько мальчику лет? Семь? Так считайте, что он в школу пошел в шесть! И пусть Джульетта не спорит, а то я на пенсию завтра выйду. Или сегодня! Кети! Ты тоже иди! Джульетта помнит, как ты ее мучила. Сколько ты ей уроков сорвала, потому что такая умная была?

Роберт обнял свою учительницу. Потом встал на колени и обнял ее, уже стоя на коленях.

– Нет, ну этот мальчик точно хочет моей смерти в первый день учебного года! Кети! Куда ты смотришь? Пусть он перестанет так делать, или у меня сердце сейчас от счастья остановится! Кети! Кети! Что ты делаешь? Дети, отдайте мне мои руки! Роберт, я не девушка, а ты не делаешь мне предложение, так что немедленно встань! Кети, ты меня сейчас задушишь!

Кети тоже взяла руку учительницы и поцеловала ее. Потом обняла и расцеловала в обе щеки.

Георгий стоял, не понимая, что происходит. То ли его похвалили, то ли наказали.

– Мама, что я сделал? – спросил он шепотом, когда они все втроем шли к директору Джульетте Александровне.

– Ничего, все хорошо. Ты просто очень умный, – рассмеялась Кети. – А дядя Роберт сделал тебя совсем умным.

– Нет уж. Я скажу Джульетте, что ты во всем виновата! – расхохотался Роберт. – Это ты с Георгием так занималась, что Светлана Ревазовна хочет на пенсию!

В кабинете директора произошла точно такая же сцена, что и на крыльце школы. Роберт, встав на колени, целовал руки Джульетты Александровны, а Кети ее душила в объятиях.

Георгий был переведен во второй класс, но и там ему быстро наскучило. Все учителя называли его «мальчик Роберта», и Георгий сначала не понимал, хорошо это или плохо, но потом привык.

Роберт продолжал с ним заниматься, идя впереди всей программы.

– Георгий, умоляю, давай ты только с дядей Робертом будешь таким умным, а в школе немножко глупым? – умоляла сына Кети.

Вот в тот год, оказавшийся полным волнений и счастливым одновременно, сложным, слезным и важным для обеих семей, Роберт встретил Илону. Он наслаждался счастьем и, видимо, утратил бдительность. У него была семья – Кети и Георгий. О большем Роберт не мечтал. Да и, откровенно говоря, не хотел. Георгий переселился в бывшую детскую комнату Роберта, где под рукой были энциклопедии, книги. Роберт сделал в комнате ремонт, поставил новую кровать, стол и стул. Кети покрасила стены и нарисовала самолеты, танки, машины и все известные двигательные аппараты. Она заходила в дом к Роберту, уже не таясь, – убирала, готовила еду, стирала, гладила. Вечером они сидели на террасе, разговаривали, смеялись. Кети рассказывала сыну, каким умным в школе был Роберт, а Роберт рассказывал мальчику, какой умной девочкой была Кети. Роберт рассказывал Георгию про Серго – он был таким умным, что вся школа с ума сходила. А еще веселым. Мог уговорить весь класс сбежать в кино. А мог написать такое сочинение, что все его перечитывали и плакали. Кети была благодарна Роберту за память. За то, что вспоминал для нее.

– Дядя Роберт, мама, а почему я один? – вдруг в один из вечеров спросил Георгий.

– Как один, дорогой? – удивилась Кети.

– У всех есть братья, сестры, а у меня никого.

– Я тоже росла одна в семье, – сказала Кети.

– Я не хочу быть один. Если у дяди Роберта будут жена и дети, тогда… тогда и у меня будут родственники, – сказал Георгий.

– Ох, милый… в жизни по-разному бывает, – ответила Кети, не зная, какие еще слова подобрать.

Наверное, вселенная услышала ребенка, его тайное желание быть как все, иметь большую семью и откликнулась на просьбу. Или так всегда происходит в жизни, когда не ждешь перемен, не хочешь их, а они случаются.

Роберт и не помнил, как Илона впервые появилась в его доме. Ему казалось, что она была всегда. Илона же рассказывала, что ее пригласила тетя Валя, которая приходилась ей четвероюродной теткой и очень дальней родственницей покойной тети Ники. Тетя Валя просила Илону приехать и прийти на могилу тети Ники – соблюсти приличия, так сказать.

Илона приехала. Она знала лишь то, что тетя Валя приходится ей теткой по отцовской линии и что она вроде как умирает, но никак не умрет. Последние лет пять она звонит родственникам и требует, чтобы те приехали попрощаться и навестить могилы родных. Илона поехала, чтобы уже закончить эту историю и жить спокойно.

Встретившая ее тетка, которая выглядела живее всех живых и умирать в ближайшее время явно не собиралась, отправила ее нанести визит дочери тети Ники. Таким сложным путем Илона и оказалась в доме Роберта, поскольку в доме, где жила ее родственница, о которой Илона никогда не слышала, дверь ей не открыли. Илона, привыкшая решать проблемы сразу же после их появления, пошла к соседям, выбрав тайную заднюю калитку. Она всегда предпочитала самый простой и логичный путь.

Во дворе она столкнулась с Георгием, который чертил палкой на песке решетку, сам с собой играя в крестики-нолики. Илона показала мальчику трюк – куда ставить крестик или нолик, чтобы всегда оставаться в победителях. Оставив ошарашенного мальчика разглядывать письмена, она прошла на кухню. Кети в тот момент вытаскивала из духовки мясо и не знала, куда поставить противень. Илона быстро подставила деревянную доску, и Кети с облегчением поставила его на доску.

– Что-то горит! Утюг! – ахнула Илона и побежала в комнату, будто выросла в этом доме и твердо знала, в какой из комнат стоит гладильная доска. Там она выключила из розетки утюг, стоявший на простыне, и продемонстрировала Кети дыру.

– Что-то я устала, – призналась Кети.

Илона помогла ей доделать ужин, сварила кофе, легко ориентируясь в кухонных шкафчиках и быстро разобравшись с плитой. Женщины сидели, пили кофе, Илона, играя с прибежавшим в дом Георгием в крестики-нолики, очень смешно рассказывала про умирающую тетку, которая, оказывается, просто решила повидаться с дальними родственниками и не придумала ничего лучше, как сообщить о своей скорой смерти. Тетка справедливо полагала, что родственники просто так не приедут, лишь в случае серьезного повода. Поэтому и выбрала собственную кончину. Илона оказалась прекрасной рассказчицей, и Кети хохотала, чего с ней давно не случалось. А уж когда Илона в красках описала найденный у тетки график – кому и когда сообщить о скорой смерти и расписанные по месяцам предстоящие визиты родственников, даже Георгий начал подхихикивать.

Вот в такой обстановке и произошло знакомство Илоны с вернувшимся с работы Робертом. Поскольку у Илоны и в мыслях не было искать себе мужа – она вообще не собиралась замуж ни в ближайшее, ни в более отдаленное время, – то к Роберту она отнеслась как к давнему другу, а не как к мужчине. Роберт же, отвыкший от подобных взглядов – теплых, можно сказать, родственных, и того ощущения, что по отношению к нему не строят матримониальных планов, растаял и расслабился. Когда же Илоне поведали запутанную историю соседства и тот факт, что Георгий считает дядю Роберта родным, она нисколько не удивилась и ответила, что ее тоже все детство воспитывала соседка, которую она искренне считала родной бабушкой.

Илона провела у тетки неделю и каждый день виделась с Кети, Георгием и Робертом. И только этой девушке, немного странной, слишком прямолинейной и резкой, обладавшей отличным чувством юмора, Роберт вдруг признался в том, в чем не решался признаться самому себе. Что всю жизнь, с раннего детства, когда Кети считалась невестой его брата, был в нее влюблен. Что Георгия считает родным. И этот мальчик, рожденный от другого мужчины, так похож на него по внутреннему устройству, что даже страшно становится. Илона вдруг ответила, что прекрасно его понимает – она тоже в детстве была копией той соседки, которая ее воспитывала: в поведении, манерах, вкусах. И она тоже сразу же влюбилась в Кети и Георгия, которого с радостью считала бы своим племянником.

– Слушай, такой умный мальчик, что, если я буду только ходить с ним рядом, тоже буду считаться очень умной, – хохотала Илона.

Роберт с удивлением смотрел на девушку, сидевшую напротив. Никто не умел так шутить, как она. Никто так не поражал его легкостью и одновременно твердостью характера. Ни к кому Георгий не тянулся так, как вдруг потянулся к Илоне.

Оказалось, что Илона окончила художественную школу, и ей не надоедало часами сидеть с Георгием и показывать, как правильно нарисовать фигуру человека. Она усаживала Кети на стул, и Георгий рисовал маму. Илона показывала, объясняла и вдруг двумя штрихами заканчивала рисунок – на листе бумаги появлялась именно Кети. Илона увлекла Георгия графикой, подарив настоящий грифельный карандаш. Георгий рисовал деревья, дома, фигуры прохожих. Она заставила Роберта сколотить для мальчика настоящий мольберт, и Георгий после школы бежал к дяде Роберту в надежде застать там Илону.

Именно ребенок первым сказал, что теперь у него настоящая семья, ведь у него теперь есть не только дядя, но и тетя. Кети выронила нож, Роберт замер, а Илона расхохоталась и торжественно разрешила Георгию считать ее тетей. В знак признания они нарисовали семейный портрет, на котором были не только Георгий с мамой, Роберт с Илоной, но и бродячий кот Шули, любивший черешню, кошка Шушуля, считавшаяся женой кота Шули и регулярно приносившая котят, которые не были похожи на Шули ни одним ухом. На семейном портрете нашлось место и для тети Ники, которой Георгий пририсовал крылья, которыми бабушка обнимала все семейство, включая котов и котят.

Кети, рассматривая рисунок, расплакалась. Роберт достал рамку, вставил рисунок и повесил его на стену. Потом они долго спорили, в чьем доме будет висеть семейный портрет. И договорились, что месяц у Роберта, месяц – у Кети.

– А я? – спросила Илона. – Тогда мне придется жить или с Робертом, или с Кети. Я тоже хочу любоваться портретом!

– Ты будешь жить с Робертом! И портрет будет висеть у вас два месяца! – радостно объявил Георгий.

Кети снова заплакала.

– Мама, не обижайся, но так справедливо! – начал успокаивать Кети сын.

Когда Илона собралась домой, Кети искренне огорчилась, но не считала себя вправе вмешиваться в жизнь Роберта и Илоны. И лишь маленький Георгий очень осмысленно и четко начал задавать вопросы:

– Тетя Илона, тебе зачем надо домой? На работу?

– Нет, дорогой. Я уволилась – надоело считать цифры. Я ведь экономист, и это очень, очень скучно. Думала, отдохну и найду новую работу – буду преподавать живопись. В школе или в студии. Спасибо тебе огромное – теперь я точно знаю, чем хочу заниматься: учить детей рисованию. Почему я раньше до этого не додумалась?

– Потому что раньше у тебя не было меня. И Роберта, – серьезно ответил Георгий. – То есть тебе не надо на работу?

– Нет.

– А жених у тебя есть? – продолжал спрашивать Георгий, и Кети шикнула на сына.

– Конечно, нет, – рассмеялась Илона, – я еще не встретила такого прекрасного юношу, каким вырастешь ты.

– Значит, ты должна остаться, – сказал твердо Георгий. – Учить детей ты и здесь можешь. Я еще маленький и не могу на тебе жениться, а дядя Роберт может.

– Георгий, милый, дядя Роберт должен меня любить, чтобы жениться. Ну и я его, – опять рассмеялась Илона. Кети уже в пятый раз перемывала одну кружку.

Тут вошел Роберт и Илона радостно и смешно пересказала разговор с Георгием. И были в этом пересказе такая легкость и нежность, что Роберт улыбнулся.

– Ну, я думаю, еще на некоторое время Илона может остаться, чему мы будем только рады, – сказал Роберт.

Так Илона осталась на неделю и еще на неделю. Чтобы не слоняться без дела, она быстро устроилась на работу в школу и в студию рисования. Ее обожали дети и родители. Отбоя от учеников не было. Тетка только радовалась тому, что племянница живет с ней, работает, прилично зарабатывает, и отменила все остальные визиты родственников, сообщив, что умирать не собирается.

– Мне кажется, сама судьба привела к нам Илону, – сказала однажды Кети Роберту. Они сидели на террасе, это было только их время. – Ты же знаешь, я желаю тебе счастья.

– Я счастлив. С тобой и Георгием, – в миллионный раз повторил Роберт.

– Да, я знаю. Но Илона… она другая. Не как все женщины. Она любит Георгия, и он к ней тянется. Да и я к ней тянусь – всегда хотела иметь такую подругу. Мне кажется, она сможет сделать тебя счастливым. Хотя бы посмотри на нее другими глазами.

– Она на меня не смотрит как женщина, – ухмыльнулся Роберт.

– Посмотрит. Только сделай первый шаг.

Наверное, Роберт посмотрел на Илону по-другому. Наверное, она увидела в нем мужчину. Еще через месяц они сыграли свадьбу, и их союз был таким же легким, как и знакомство. Роберту казалось, что Илона была в его жизни всегда. Как Кети, Георгий, тетя Ника. Он не понимал, как жил без нее. Илона же своим замужеством сделала тетку совершенно счастливой, и та всем родственникам сообщила, что все так и было задумано. Мол, она с самого начала знала, что устроит жизнь любимой племянницы.

Когда спустя ровно девять месяцев после свадьбы Илона родила сына, названного Отари, то больше всех радовался Георгий. Ведь у него теперь были не только дядя с тетей, но и брат. Георгий пообещал научить Отари всему, что знает сам.

– Нет! – закричали в унисон Кети с Робертом. – Наша школа еще одного гения не вынесет!

Жизнь шла своим чередом. Илона больше не могла рожать, но Роберт был счастлив иметь только одного сына.

Илонина тетя умерла намного позже, чем планировала. Они отправили в большую жизнь, в институт, Георгия, а потом и Отари. Сыграли свадьбы. Радовались рождению внучки от Георгия и ждали внуков от Отари. Георгий, как Кети ни сопротивлялась, забрал ее к себе в Москву. Она успела понянчиться с внучкой, названной Катей, в ее честь, но очень скоро умерла. Сгорела от рака. Возможно, потому, что жизнь в большом городе была не для нее…

И вот, сидя с женой на диване, Роберт вдруг увидел в телевизоре свою точную копию. Ну, почти точную. Илона, рассматривая фотографию братьев, не могла не признать – фамильное сходство налицо.

– Он сын Серго! – Роберт никак не мог успокоиться. – Представляешь? Я должен его найти. Мы должны поехать в Турцию. Неужели он не будет рад, что у него есть родственник? Что я нашелся! Если я рад, то и он будет рад! Нет, он будет счастлив, потому что я счастлив!

– Сначала я хочу услышать эту историю. От начала до конца! – велела Илона, и Роберт пересказал все, что помнил.

– Он так и не связался ни с матерью, ни с тобой? – ахнула Илона.

– Нет. Я не знаю. Если и писал письма, то мама их уничтожала.

– Хорошо, дорогой. Но ты уже не так молод и ведешь себя так, будто выжил из ума. Как ты подойдешь к этому мэру? Что скажешь? На шею кинешься?

– Зачем я должен говорить? Я ему покажу вот эту фотографию! Я ему себя покажу! Разве еще нужны доказательства?

– Но где мы его будем искать? Турция – это страна, если ты забыл географию. И тот город может оказаться больше нашего. Или твой мэр совсем не хочет, чтобы у него нашлись родственники. Так часто бывает в жизни. Разве я хочу, чтобы у меня нашлась сестра? Нет! Зачем мне утерянный брат на мою голову? Разве я хочу знать, что мои родители нас разлучили во младенчестве? Нет! Я лучше сериал посмотрю! Зачем мне кино в жизни?

– Любимая, тут другое. Эта история – она всю нашу семью погубила. Мы все расплачивались за то, что мама Серго на вокзал своими собственными ногами проводила. И я тоже. Ведь я тоже там был! Илона! А вдруг он жив? – Роберт стал тыкать пальцем в телевизор.

– Конечно, он жив. И хорошо питается, – ответила Илона. – Мужчина в расцвете сил. Очень привлекательный, кстати.

– При чем здесь этот юноша-мэр? Конечно, он жив! Разве он не в телевизоре сейчас? Я про Серго говорю! Вдруг он еще жив? Я же жив! – кричал Роберт. – Подумай о мальчиках! Разве они не мечтали о большой семье? Разве Отари не будет рад, что у него есть… кем они друг другу приходятся? Илона, скажи мне, кем будет мэр для Отари? Не говори, я сам знаю! Братом будет! Если мы найдем этого мэра, то семья воссоединится! Отари, Георгий и этот мэр – как его зовут, ты не помнишь? Не важно. Они будут три брата, как мы с Зурабом и Серго! Ты понимаешь? Наша семья обретет покой!

– Дорогой, ты знаешь, я люблю Георгия как родного сына. Но мэр может оказаться не таким любвеобильным, как я. Георгий ему никто по крови, – напомнила Илона.

– Зачем ты сейчас портишь мне настроение? Разве ты не видишь, как я счастлив? – возмутился Роберт. – Какая разница, по крови или нет? Георгий – сын Кети! Разве этого мало, чтобы мэр считал его родным? И я знаю, как найду своего племянника! Выйду на улицу и спрошу! Люди скажут, где живет мэр!

– Дорогой, я опять боюсь за твою голову. Она точно решила, что ей не нужен мозг! Ну на какую улицу ты выйдешь? У каких людей?

– Какая разница? – Роберт чуть не закричал. – Если мэр приедет в наш город, выйдет на улицу и спросит, где живут Роберт с Илоной, разве люди не покажут дорогу?

– Роберт, счастье моей жизни, но ты же не понимаешь по-турецки! – воскликнула Илона.

– Если мэр сын Серго, то точно знает грузинский. А если Серго жив, то я его сердцем найду! – Роберт ударил кулаком по телевизору.

– Нет, я все-таки позвоню Рустему, спрошу за твою бедную голову. И про себя спрошу – сколько я смогу жить с мужем, который сошел с ума? Подумай, как ты себе это представляешь? Если он мэр, то ездит на машине с охраной. Ничего про тебя не знает, и мы не знаем, хочет ли знать. Мы не знаем, как его зовут! И в каком городе он живет, тоже не знаем! Все хотят иметь родственника мэра. У него таких братьев – наверняка полгорода.

– Тогда что мне делать? Зачем ты так все сказала, что теперь я буду страдать? Зачем ты подарила мне счастье, переключив мой спорт и показав мне племянника, а теперь говоришь, что я сумасшедший!

– Роберт, дорогой, я знаю, что надо делать. Я позвоню Отари и Тине и скажу, что ты – родственник мэра. Я тобой очень горжусь, и они будут гордиться… Заодно посоветуюсь. Они молодые, разбираются в этой, как его… политике. С Тиной поговорю, она умная девочка. Заодно спрошу, когда она сделает меня счастливой бабушкой. А еще лучше, вызову их сюда. Сколько лет не приезжали? Уже два года. Так пусть приедут, раз ты стал родственником мэра!

– Оставь девочку в покое. Если начнешь ей рассказывать про невестку Лианы, Тина точно не приедет! – закричал Роберт.

– Я знаю, что говорить. Или ты будешь мне рассказывать про моего сына и его жену, которую я приняла как родную дочь? Роберт, дорогой, успокойся. Все равно это будет счастье – дети приедут, я посмотрю, как Отари похудел, какие у него круги под глазами. Я так по нему скучаю! Давай ты будешь думать, как познакомиться с мэром – твоим племянником, а я буду думать, как уговорить Тину подарить мне внуков.

– Не могу поверить… А вдруг Серго жив? Я же жив… – прошептал Роберт.

* * *

– Илона Николаевна, чего конкретно вы хотите? – спросила Тина.

– Я хочу, чтобы мой Роберт был счастлив и спокоен. Я хочу, чтобы он снова подружился со своей бедной головой. Если он так хочет найти на свою и на мою голову родственников, то и я буду счастлива! – воскликнула Илона Николаевна.

– Хорошо, но это же не просто человек, а чиновник. Хотя это не важно. У вас, как я понимаю, нет никаких доказательств родства, кроме фотографии? – уточнила Тина, стараясь говорить спокойно и вежливо. Отари она собиралась позвонить сразу же, как положит трубку и сообщить, что ехать точно нужно – его родители сошли с ума. Причем оба сразу.

– Тина, дочка, какие доказательства? Какого родства? Вы там в городе совсем с ума сошли, да? Нет, прости. Я ведь тоже так думала. Но когда Роберт мне все рассказал, я ему так поверила, как себе! Разве слов Роберта недостаточно? Разве кто-то посмеет решить, что мой Роберт способен говорить неправду? – кричала в телефон Илона.

– Конечно, я нисколько не сомневаюсь, что все было именно так, как рассказал вам дядя Роберт. Но люди разные встречаются… обычно в таких важных случаях требуются – как бы сказать? – более веские доказательства родства. Например, анализ ДНК. – Тина все еще надеялась, что свекровь откажется от идеи найти знатного турецкого родственника.

– Я знаю! Это мой Отари виноват! – закричала Илона. – Это он на тебя так повлиял! Анализы! Пф! Какую глупость ты сейчас сказала! Я скажу Рустему, и он какой хочешь анализ нарисует! Если ты родишь мне внука, ты мне бумажку принесешь или ребенка? Или мой сын у тебя тоже бумажку потребует? Разве мне недостаточно будет посмотреть на моего ненаглядного внука, чтобы сразу умереть от счастья? И я тебе лучше всяких анализов скажу – ты родишь мальчика, и он будет похож на моего дорогого Роберта. Твой сын станет таким же умным и талантливым, как его дед! Сейчас не спорь со мной, потому что я и так нервная из-за всего этого.

– Илона Николаевна, мама, мы же договорились, что пока не будем обсуждать ваших внуков, – напомнила Тина.

– Да, дочка, но что я могу поделать, если мой язык так и хочет это обсудить! Я могу заклеить себе рот пластырем, но долго не вытерплю! Ты только представь себе, какое счастье! У моего дорогого Роберта племянник – мэр. А ты – родственница мэра. А мой внук, твой сын, будет… так, если этот мэр племянник моего Роберта, то твой сын будет… Дочка, твой сын будет братом мэра! Тебе разве не приятно?

– Приятно, Илона Николаевна, но, может, у вас будет внучка, а не внук.

– Нет! Ты родишь сына! Я видела сон. И каждый день вижу перед собой довольное лицо Лианы. Такое лицо, что мне ей хочется лимон дать пожевать, чтобы так сильно меня не раздражала! Дочка, вы должны приехать. Скажи моему сыну, что ты так решила. Он тебя послушает. Он хороший мальчик и хороший муж. Не станет тебя огорчать. Так что скажи ему, что мы с тобой решили и вы к нам едете. Так быстро едете, что ты уже чемодан пошла собирать.

– Я скажу, обязательно. Но у него сейчас много работы…

– Ой, Тина, совсем забыла! Помнишь, я тебе рассказывала про Изу, которая еще до рождения ребенка может предсказать умного мальчика или красивую девочку? Так она ошиблась! Так ошиблась, что сразу на двойню! Она предсказала Манане мальчика. Мамой клялась, что будет мальчик! И что ты думаешь? Манана родила двойню! Двух девочек! Вот как можно было перепутать одного мальчика с двумя девочками? Манана, бедная, от счастья чуть не умерла, как рожала двойню. И теперь счастлива, потому что ее муж больше не хочет мальчика. Ему хватает двух девочек в доме! Манана, умная, так показала мужу, какое счастье иметь двойню, что тот больше никого не хочет! Даже мальчика не хочет! Он так испугался – Манана намекнула, что может и тройню родить, – что дает ей выспаться. Вообще теперь к ней в кровать не ложится. Мальчика боится! Она так ему и говорит – если ляжешь, я точно мальчика рожу. Тройню! И муж встает и убегает. Но далеко не может убежать – Манана ему одну из девочек на руки дает, пока другую кормит.

– То есть теперь вы не доверяете Изе. – Тина поддержала разговор, решив, что свекровь забудет о требовании срочно вылететь к ним и искать потерянного племянника-мэра.

– Кто же теперь к Изе пойдет? – рассмеялась Илона Николаевна. – Теперь все к Рустему ходят.

– А Рустем кто? Врач?

– Конечно, врач, кто же еще? Ты думаешь, мы совсем темные, что к гадалкам ходим? Да я тебе на кофе сама все предскажу. Иза ведь тоже врач. Кардиолог. Поэтому ей так доверяют – она сердце слышит.

– Рустем тоже кардиолог?

– Зачем? Рустем – патологоанатом, – ответила Илона Николаевна.

– Ну хоть не дантист, – хохотнула, не сдержавшись, Тина.

– Что ты говоришь, дочка? Не слышу!

– Говорю, что патологоанатом… он… как бы вам сказать…

– Дочка, ты считаешь, я совсем старая и глупая? Я же тебе сто раз говорила, что мой отец врач! И мама дежурила под его дверью, чтобы накормить! Конечно, я знаю, кто такой патологоанатом! Но если он так в мертвых разбирается, которые уже не скажут, что и где болит, так неужели он с живыми не договорится? Вот тут девушка недавно утонула. Не наша, не местная. Так Рустем сказал, что она беременная была. Ему никто не поверил. А поверили, когда семья девушки приехала и жених нашелся. Вот жених и подтвердил, что она беременная была. Представляешь?

– Представляю. Вы никогда не смотрели медицинские сериалы? Там…

– Ох, дочка, я сейчас стала турецкие сериалы смотреть. Так интересно! Я прямо как валиде-султан! Ну копия. Даже Лиана сказала, что я на валиде похожа! Подожди, что я говорила? Да, если ты наконец захочешь сделать меня счастливой, я тебя отведу к Рустему, и он скажет, кого ты родишь.

– Куда отведете? В морг? – Тина решила все же сообщить мужу, что она беспокоится о здоровье свекрови.

– Зачем в морг? Дочка, ты сейчас так шутишь, что у меня инфаркт случится! – удивилась Илона Николаевна.

– Патологоанатомы ведь работают в морге? Если Отари узнает, что вы хотите меня отвести в морг для определения пола ребенка, ваш сын начнет очень нервничать.

– Тогда так ему и скажи, что я хочу познакомить тебя с дядей Рустемом – Отари его с детства боится. Пусть начнет беспокоиться и приедет! – обрадовалась Илона Николаевна.

Тина тяжело вздохнула. Она понимала, что свекровь все равно добьется своего. Проще согласиться, чем спорить.

– Дочка, а что нам делать с мэром? Может, стоит его заранее обрадовать? Ты ведь сможешь написать ему письмо? – спросила свекровь.

– На каком языке? – уточнила Тина.

– Как на каком? Если бы турецкий мэр знал грузинский, хотя Роберт думает, что он знает грузинский, разве я стала бы тебя просить? Сама бы ему написала. Но мэр знает грузинский, если Серго его научил. А мы точно этого не знаем. Да, и нужно узнать имя этого мэра. И еще узнай и скажи мне, в каком городе он мэр – я спрошу, может там чьи-то родственники живут. Напиши мэру по-английски. И еще по-турецки, на всякий случай. Тогда он точно поймет.

– Хорошо, Илона Николаевна. Я напишу письмо в пресс-службу. Турецкий я, к сожалению, не знаю, но думаю, они и по-английски поймут. Вы хотя бы помните, на какую букву город начинался? На севере или юге Турции? Нет?

– Тина, ты же умная девочка, раз вышла замуж за моего сына. Только умная могла сразу понять, какое мой Отари счастье. А теперь ты совсем глупая! Зачем ты про географию спрашиваешь? Надо посмотреть фотографии всех мэров, и, если увидишь на фото моего Роберта, значит, это наш родственник.

– Хорошо, Илона Николаевна. Я буду искать мэра по фотографии. Постараюсь завтра все выяснить.

– Тина, ты меня совсем не слышишь? – закричала Илона Николаевна. – Зачем завтра? Ты с ума сошла про завтра? Я еще маникюр не сделала! Мне надо себя в порядок привести! Ты знаешь, как сложно закрасить мою седину? Это твой свекор сделал мне такую седину, что ее ни одна краска не берет! Но я теперь жена брата отца мэра! Я должна за собой следить! Ты не представляешь, что сделала Ася! Она поставила в салоне золотые чашки для маникюра и набрала таких девочек, которые никогда не видели ноги нормальной женщины! Я говорю Асе: «Зачем ты таких девочек в салон взяла, если они в обморок падают? Да, я в их возрасте тоже могла похвастаться своими пятками! Пусть проживут столько, сколько я, и потом рассказывают мне про мои пятки!» Теперь я даже не знаю, куда ходить. Разве что к Тамаре. Но у нее такой длинный язык, что я точно к ней схожу. Пусть всем расскажет, что я теперь родственница мэра.

– Илона Николаевна, вы успеете сделать и маникюр, и педикюр. В пресс-службе не очень быстро рассматривают входящую корреспонденцию. И останется надеяться, что наше письмо секретарша не уничтожит сразу же.

– Зачем им писать, если они не хотят читать? И зачем нам секретарша? Нам надо встретиться именно с мэром и сказать ему, что у него есть дядя, который искал его всю свою жизнь. Надо показать ему Роберта, который одно лицо с этим мэром. Мэр увидит Роберта и подумает, что смотрится в зеркало. Если он не сойдет с ума от счастья в тот момент, то я клянусь – съем хинкали, которые сейчас готовит Лиана на моей кухне. И подавлюсь этими хинкали! Лиана так и не научилась делать тесто!

– Хорошо, Илона Николаевна…

– Мама! Дочка, не обижай меня сейчас. Я хочу слышать, что ты называешь меня мамой… я на таких нервах, что валокордин в ванну нужно капать, как пустырник младенцам. Прости, дорогая, но, если бы ты видела лицо Лианы, которая скоро станет бабушкой, ты бы меня поняла. Лиана говорит, что будет стирать пеленки руками и гладить их с двух сторон. А я современная женщина. Я считаю, что памперсы – великое изобретение. Сама бы в них ходила. Когда слышу, сколько теперь хочет Артур, чтобы довезти меня до рынка, хочется пописать в памперс и надеть его Артуру на голову! Давай ты родишь внука, и у меня будет много мокрых памперсов для наглой головы Артура!

Тина все пересказала мужу, и тот застонал.

– Что нам теперь делать? – то и дело восклицал Отар. – Ты ей не сказала, что беременна?

– Нет, я не смогла и слова вставить, – ответила Тина.

– Хорошо, мы поедем. Заодно сообщим маме, что она скоро станет бабушкой и пусть уже будет счастлива!

– И она поведет меня в морг к патологоанатому! – засмеялась Тина.

– Она сначала поведет тебя к Лиане, а потом ко всем соседкам и будет тобой хвастаться! Так что про патологоанатома вообще забудет. О, господи, как же ты это выдержишь? – рассмеялся Отар. – Если ты захочешь сбежать, я тебя пойму и прикрою. Я помню, как мама водила меня по всем своим подругам по любому поводу – зуб выпал, и новый красивый вырос. На целых три сантиметра подрос за лето! Первую пятерку получил!

– Да, я все знаю. Но я не хочу, чтобы Илона выбирала между мужем и внуком. Что для нее сейчас важнее? Найти племянника твоего отца или перспектива стать бабушкой?

– Слушай, маме чем больше проблем на голову, тем лучше. Ей будет о чем подумать! Она так обалдеет от новости, которую ты ей сообщишь, что ее голова будет думать в разные стороны. Если турецкий мэр не признает моего отца, то мама замучает тебя, себя и отца. Если ты ей сообщишь новость о беременности, она тоже тебя замучает. Если мэр признает отца и ты ей сообщишь о беременности, то мама замучает и тебя, и отца. Ну а если с мэром не получится, то вся мамина энергия достанется тебе и ребенку, который еще не знает, какая бабушка готова его задушить в объятиях. В любом случае мне достанется меньше всех! – Отар рассмеялся и обнял Тину.

За это она его и любила. За нежность и безрассудство. К тому же Отар всегда умел насмешить ее и успокоить.

– Не волнуйся. Мама наверняка уже ищет другие способы получить доступ к телу мэра, дай бог ему крепкого здоровья, чтобы он выжил после общения с моими родителями. Так что, если мама позвонит, скажи, что мы обязательно приедем. Вот прямо вчера уже вылетели.

Отар прекрасно знал свою мать. Илона, естественно, решила подключить все возможные и невозможные связи. На следующий день в доме состоялось совещание, на котором присутствовали Лиана с беременной непременно мальчиком невесткой Софико, хозяйка салона красоты Ася, патологоанатом Рустем, кардиолог Иза, которой Лиана снова припомнила, как та перепутала двух девочек с одним мальчиком. Пришла даже соседка Лоретта, бывшая лучшая подруга Лианы, с которой та разругалась в пух и в прах, и Лиана категорично потребовала, чтобы Илона тоже с ней разругалась. Но Илона все равно дружила с Лореттой, втайне от Лианы. Кажется, это было лет пятнадцать назад, и уже никто не помнил, кто с кем разругался, но Илона старалась на всякий случай не сталкивать лбами Лиану и Лоретту. Вот и сейчас Лиана строго спросила, пригласила ли Илона Лоретту, а Илона ответила, что нет, конечно, хотя, конечно же, да, пригласила. Когда Лоретта появилась, Лиана хмыкнула – мол, хочет первой разнести новость о турецком родственнике и посоперничать с Тамарой за титул главной сплетницы города. Это звание то переходило к Тамаре, то возвращалось к Лоретте. Илона же считала, что Лоретта больше сплетница, чем Тамара, и у нее не просто язык без костей, и даже не помело, а этим языком можно улицы мыть. То, что Тамара рассказывала сегодня, Лоретта знала уже позавчера. Однако Илона все же мучилась – может, в данном случае нужно было пригласить Тамару? У той новости не были свежими, но она могла преподнести все красиво – с подробностями, выбивающими слезы, лирическими отступлениями. Илона не могла решить – она хочет, чтобы о новости все узнали быстро или красиво? И все же предпочла Лоретту. Теперь можно было не сомневаться, что о высоком положении Роберта узнают не только все соседи, но и собаки этих соседей будут перегавкиваться, чтобы поделиться впечатлениями.

– И как его искать? – спросила Илона у собравшихся на совет женщин, которые пили кофе. Она не успевала варить кофе и разливать по чашкам и еще раз решила позвонить Тине, чтобы сказать, что та должна приехать и помочь варить кофе. Беременная Софико хотела помочь, но под строгим взглядом свекрови села на место и не двигалась. Лиана считала, что девочке вредно нюхать столько кофе, иначе ребенок родится беспокойным.

Рустем с Робертом сразу же ушли на террасу и сели играть в нарды.

– Через своих искать, конечно же, – объявила Лиана. – Софико, дочка, ты помнишь свою одноклассницу, которая вышла замуж за турка и разбила своей матери сердце? Ее здесь сосватали, и такой скандал был, что он мне еще полгода снился.

– Мама, это была не моя одноклассница, – ответила Софико и снова сделала попытку уйти на кухню варить кофе.

– Дочка, ты из-за своего живота, который тебе уже на голову давит, ничего не помнишь, а я все помню, – отмахнулась Лиана.

– Это моя племянница вышла за турка и разбила сердце своей матери, – напомнила Лоретта.

– Ох, ты сейчас выключи свою фантазию! Еще скажи, что за француза твоя племянница вышла! – возмутилась Лиана.

– Нет, одна за турка, другая – за русского, – спокойно ответила Лоретта.

Что было чистой правдой, с которой не могла смириться Лиана.

– Это та племянница, которую ты за грузина сосватала, а она сбежала чуть ли не со свадьбы? И даже не знаешь, хорошо она вышла за турка или плохо? Ты же не сможешь ей позвонить и узнать про мэра – она тебя наверняка не любит.

– Почему не любит? Почему не знаю? – удивилась Лоретта. – Очень знаю. Двоих детей родила, хорошо живет. Фотографии присылает. И про мэра может узнать.

– Я белье у Фатимы покупаю. Очень хорошее, турецкое. Фатима прямо из Турции возит, как себе каждый раз выбирает, – подключилась к обсуждению Иза. – Но что она знает про мэра? В пододеяльниках она разбирается. А я так скажу – если женщина знает про наволочку, она и про мэра узнает все, что потребуется. Кстати, никому не нужен новый комплект? Я купила, а мне не подошел. Илона, может, возьмешь?

– Может, и возьму. Хороший комплект? Двуспальный? Мне надо. Тина с Отари обещали приехать, так обрадовались. Тина сказала, что они уже билеты взяли. Так что я девочку на старое белье положу?

– Очень хороший комплект!

– Иза, зачем ты меня сбиваешь? Комплект возьму. Но скажи мне, как с мэром связаться? Вон, смотри, опять! Совсем с ума сошел!

Илона показала на Роберта, который вдруг вскочил, оставив нарды и побежал к телевизору. Включил новостной канал и уставился в экран.

– Он мечтает снова племянника увидеть, – пояснила Илона. – Я из-за Роберта и его новостей такая умная стала, что сама могу мэром работать. Ой, кофе! – Илона убежала на кухню, где застала незаметно исчезнувшую Софико, бедную невестку счастливой Лианы.

– Девочка, ты что здесь? – ахнула Илона.

– Ой, только ей не говорите! – Софико чуть не разбила чашку. – Не могу, так хочу кофе, что умираю. А Лиана запрещает, ну вы слышали. Я с ума схожу от запаха. Вот, две чашки уже выпила.

– Не волнуйся, если хочется, то можно. Сейчас еще сварим, – успокоила ее Илона. – Лиана совсем сошла с ума, как мой Роберт. Вот когда моя Тина будет беременная, я ей все буду разрешать.

– Это вы сейчас так говорите, – грустно сказала Софико. – И Тина с вами не живет. А я с Лианой каждый день. Она меня мясом кормит, чтобы внук родился. А я рыбу хочу.

– Так, сиди здесь, вот тебе рыба. Ешь. И кофе пей, – велела Илона. – Почему мне кажется, что ты девочку родишь?

– Да, так все говорят, только Лиана сразу расстраивается. Она уже и на кофе гадала, и на картах Таро, и на травах – мальчик выходит.

– Софико, дочка, но ты же современная девушка. Наверняка ты сделала УЗИ и все знаешь. Вот моя Тина все знает. Она такая умная, что мне страшно становится.

– Да, знаю, – тихо призналась Софико, – только никому не говорите. Пожалуйста. Иначе, она меня к Рустему отправит в морг! Чтобы он опроверг!

– Девочка? – ахнула Илона.

Софико кивнула.

– Девочка, какое счастье! Как я мечтала о девочке! – воскликнула Илона.

– Потому что у вас мальчик был. А я боюсь Лиане сказать, – призналась Софико.

– Да если бы моя Тина забеременела хоть девочкой, хоть двумя, я была бы самой счастливой на свете! И Лиана тоже будет. Вот увидишь! Она нарядит свою внучку в розовое платье и пойдет всем рассказывать, что от красоты малышки луна прячется за облаками и солнце бледнеет.

– Тетя Илона, не говорите Лиане.

– Не буду, дочка, – пообещала Илона и вернулась с новой порцией кофе в гостиную.

– Надо проститутку найти, – тихо сказала Ася, и Лиана с Изой дружно кивнули.

– Какую проститутку? Кому? – ахнула Илона. – Что случилось, пока я была на кухне? Мой Роберт вас заразил? Теперь вы тоже с ума сошли?

– Как кому? Роберту, конечно! – ответила Ася.

– Ася, дорогая, там на террасе Рустем сидит. Он все в болезнях понимает. Давай мы к нему пойдем и спросим, что у тебя за болезнь, раз ты хочешь моему Роберту проститутку найти? – Илона чуть кофе мимо чашки не пролила. – Скажи, зачем ему проститутка, когда он мэра хочет! И ты у меня спросила? Хочу ли я проститутку для своего мужа? Ты еще ему жену-турчанку и гарем предложи. Так я всем сначала расскажу про то, как он храпит. Так храпит, что лучше я его сама подушкой придушу, чем позволю другой женщине страдать. И про его напор мочи всем расскажу!

– Проститутка – это самый верный способ, – настаивала Ася. – Ты сама подумай! Кто больше всего с турками общается? Проститутки. Ну, может, не с самим мэром, так с его охранником или поваром. У них большие связи.

– Это правда, – подтвердила Иза.

– А вы откуда знаете про проституток? – спросила Илона у сидящих за столом женщин.

– Ко мне на прием одна приходила, – сказала Иза, – у нее было совсем больное сердце.

– А где они маникюр-педикюр делают? На Марсе, что ли? Нет, в салоне у тети Аси, – добавила Ася.

– Вас сейчас послушать, так все мэры, их охранники и повара так себя ведут, будто они совсем стыд потеряли. Этот мэр не такой мужчина!

– Это еще почему? – удивилась Ася.

– Потому что он племянник моего Роберта! А Роберт не то что налево, даже направо не смотрел от меня! – возмутилась Илона. – У этого мэра наверняка есть семья. И он честный, добрый и порядочный человек!

– Ох, Илона, ты иногда такая наивная, что прямо я с тебя удивляюсь, – отмахнулась Ася. – Ты же знаешь, чем иногда думают мужчины.

– Мой Роберт думает сердцем! Значит, и его племянник так же думает! – стояла на своем Илона.

– Тогда мы найдем охранника, который думает в другую сторону! Или другого мужчину, который думает в другую сторону и который знаком с мэром! – предложила Ася.

– Надо искать ту, что знает турецкий язык. Ведь нужно объяснить мэру, что Роберт – его племянник, – напомнила Лиана.

– Я такую знаю, – тихо проговорила Иза.

– Иза, сейчас ты глупость сказала! Ты же себе мужа так и не увидела за все это время, а говоришь, что проститутку увидела!

– Мужа я увидела, только он меня не увидел, – обиделась Иза. – Не всем же Бог дал такого Роберта, которому куда сказали смотреть, туда он и посмотрел!

– Что ты такое говоришь? Разве Роберт не сразу меня заметил? Разве не влюбился в меня с первого взгляда? Кто смеет сказать, что было не так?

– Илона, если ты будешь так кричать, мне придется опять врачом стать и вернуться с пенсии, чтобы твое сердце из лифчика не выпрыгнуло! Не обижайся. Я просто тебе завидую – у тебя и Роберт, и Отари, и Тина есть. А у меня кто? – Иза заплакала.

– Иза, я сейчас тоже заплачу. Прости меня. – Илона кинулась обнимать подругу.

– Это такое счастье, что ты найдешь еще родственников! – продолжала плакать Иза, и Илона, не сдержавшись, залилась слезами.

– Я тоже завидую. Лиане. Она такая счастливая, что Софико скоро внучку родит, – сказала Илона.

– Внука, – поправила Лиана.

– Да какая разница? – хором воскликнули Иза и Илона и начали говорить, перебивая друг друга: – Лишь бы ребенок здоровым был! Кому еще такое счастье выпадает? Иметь такую невестку, как Софико! Которая сразу сделала так, как хотела свекровь! И ты еще требуешь от девочки, чтобы она родила мальчика! Да пусть кого хочет рожает! Если девочка будет похожа на мать, то любая женщина от зависти умрет, потому что захочет такую внучку себе иметь!

– Да, вы правы. – Лиана тоже заплакала. – Больше не буду мучить Софико. Обещаю.

– И пусть девочка ест и пьет, что захочет! – воспользовалась моментом и встала на защиту Софико Илона. – Иза, скажи, что девочке можно есть то, что она хочет! Как врач сейчас скажи!

– И пить тоже можно, – подтвердила Иза. – Ты помнишь, Илона, когда была беременна Отари, как ты вино пила. По два стакана могла выпить и трезвая ходила.

– Да, особенно белое хотела. Ой, сейчас вспомнила и сразу выпить захотела.

– Я бы тоже не отказалась, – заметила Иза.

Когда Софико вернулась из кухни в гостиную к женщинам, она увидела, что все пьют вино и плачут.

– Софико, дочка, я разрешаю тебе родить девочку, – торжественно объявила Лиана.

– Спасибо… мама… – Софико с перепугу стала собирать грязную посуду со стола.

– Софико, сядь с нами, выпей, – предложила Лиана.

Но Софико была умной, поэтому, собрав грязную посуду, скрылась на кухне. А то поди знай, что еще свекровь придумает, а потом передумает.

– Сестра моей одноклассницы, – продолжала шепотом Иза, когда все женщины решили, что наплакались, – только никому не говорите, она очень хорошая! Я бы ни за что не сказала, если бы не такая ситуация.

– Что сестра одноклассницы? – не поняла Илона.

– Проститутка! – громким шепотом проговорила Иза.

– А почему я не знаю? – ахнула Лоретта. – Как ее зовут?

– Неля.

– Неля? Которая сестра Денизы? – Всезнающая сплетница Лоретта, до этого молчавшая, чтобы получше запомнить разговор и потом его пересказать в красках всем желающим и не желающим того, чуть со стула не упала.

– Да, – кивнула Иза.

– И она проститутка? Да ты что! Как я могла не знать?

– Лоретта, умоляю, пусть твой язык хоть раз помолчит. А я тебе за это сердце проверю! – предложила Иза.

– Подожди, я же Денизу сватала, и только благодаря мне она замуж вышла! – Лоретта не могла оправиться от того, что такая сенсационная подробность обошла ее стороной. – И хорошо выдала! Так хорошо, что сама собой гордилась! Да видела я эту Нелю. Никакая она не проститутка. Такая тихая девушка, глаза поднять боялась. Не такая уж красавица. Я еще подумала, что ее тоже можно замуж выдать, если свидание назначить, когда не очень светло и даже почти уже темно.

– А что, она должна была всем кричать о своей работе? – хохотнула Лиана.

– Иза, ты мне могла на ухо один раз крикнуть шепотом! – не могла успокоиться Лоретта.

– Меня другое волнует, как я скажу Роберту, что нам будет помогать проститутка? – подала голос Илона.

– А зачем ему знать? Скажем, что Неля – переводчик, и все, – предложила Лоретта, которая переживала за свою подорванную репутацию главной сплетницы.

– Хорошо, а Неля согласится поехать в Турцию? – спросила Илона.

– За деньги согласится, конечно, – ответила Иза.

– Ох, за деньги и я проституткой буду! – возмутилась Лоретта. – Только покажите мне мужчину, который за меня заплатит! Я сама так рада буду!

Илона хотела отдельно встретиться с Нелей, чтобы обсудить все детали, и пригласила ее в гости. Приглашение передала Иза. Естественно, все женщины «случайно» собрались в доме Илоны полным составом. Пришел даже Рустем и сразу же ушел играть с Робертом в нарды.

– Илона, я мимо шла, кофе хочу, свари мне. Я только передохну и дальше пойду, – объявила появившаяся на пороге Лоретта.

– Тетя Илона, меня к вам Лиана отправила, чтобы я послушала и все ей пересказала то, что она не услышит. Но она велела сказать, что у нас мука кукурузная закончилась, а я хочу мчади. Так хочу, что прямо не могу терпеть. – Бедная Софико чуть не плакала, стоя на пороге. – Она сама сейчас белье развесит и тоже придет.

– Ох, девочка, потерпи, – улыбнулась Илона.

– Сколько еще терпеть? – Софико все же расплакалась.

Илона не могла ответить на этот вопрос.

Остальные тоже шли мимо и решили зайти на кофе, потому что сами ноги привели их к Илоне. Так что Нелю ждала на «собеседование» теплая компания. Надо признать, Неля и вправду больше походила на переводчицу, чем на проститутку, и женщины были даже разочарованы. Лоретта же потом утверждала, что Иза все специально придумала – не может Неля быть проституткой. Да кто ж на нее позарится? Ноги могли бы быть и подлиннее, а талия поуже. Грудь побольше, а волосы погуще. Вот правильно она тогда думала, что замуж ее сложно будет выдать. Если с приданым, то еще есть шанс. А без приданого – только если жених слепой окажется.

Неля, выслушав всю историю, согласилась помочь и готова была отправиться в Турцию – языком она владела на приличном уровне. Однако она не знала никого из тех, кто был знаком хотя бы с троюродным братом младшего охранника мэра или двоюродным дядей по жене его шофера. Неля подтвердила, что самый верный способ встретиться с мэром – ехать туда. Желательно, конечно, узнать город, в котором мэр живет. Так что, как заверила Неля, если Илона с Робертом соберутся в Турцию, то она, конечно, с радостью поедет с ними.

Илона немедленно позвонила Тине и передала слова «переводчицы». Тина немедленно позвонила Отари на работу и сообщила ему, что они едут к его родителям, которые окончательно сошли с ума, раз собрались в Турцию в обществе то ли проститутки, то ли переводчицы, то ли женщины, которая работает и проституткой, и переводчицей, – она так до конца и не поняла. И готова рассказать свекрови о своей беременности, лишь бы та успокоилась, потому что голос у нее был странный. Как будто пьяная совсем. Но ведь Илона Николаевна почти не пьет, тогда вдруг это инсульт или нервы? Или гипертонический криз, не дай бог? Отари взял билеты на ближайший рейс.

Если бы Илона знала, что заставило ее сына и невестку срочно приехать, она бы раньше пригласила Нелю и всех остальных женщин в свой дом. Раньше бы достала вино, которое зачем-то покупала и хранила – отметить приезд Отари, рождение внука или внучки, другое важное событие. Но в тот вечер Илона решила, что вино не должно ждать своего часа. Когда тот час наступит, кто знает? А если вовсе не наступит? Вот Илона и достала из запасов вино, решив – пусть льется рекой. И пусть эта река уносит все беды, печали и принесет радость. Женщины в тот вечер так расслабились, прямо как в молодости. Иза начала петь. Илона смотрела, как ее муж и Рустем играют в нарды, с удовольствием пьют, и молила Бога, чтобы так было и дальше. Пусть так длится еще сто лет. Илона, прослезившись, тут же взяла часть слов в молитве назад. Мол, да, понимаю, про сто лет погорячилась. Ну хотя бы еще тридцать.

Следующим утром, еще не отойдя от похмелья, Илона увидела стоящих на террасе сына и невестку. Она решила, что будет пить каждый вечер – пусть ей снятся такие прекрасные сны, в которых Отар и Тина возвращаются домой. Она даже отправилась в спальню и снова легла в кровать, чтобы увидеть продолжение сна, – когда Тина сообщает ей, что скоро станет матерью. Илона закрыла глаза и сосредоточилась на сне, но очнулась от того, что Тина трясла ее за руку.

– Илона Николаевна, вам плохо? – спрашивала невестка, и Илона в очередной раз отметила, что ее сын очень умный. Такую девушку красивую в жены взял, значит, и дети у них будут красивые. А Тина переживает по-настоящему. Вон, глаза на лбу, сама вся вспотела. Как же ей повезло с невесткой! Илона снова закрыла глаза, радуясь такому сну.

– Илона Николаевна, мама! Я врача вызываю! Зачем вы меня пугаете! – Тина чуть не кричала.

– Зачем вызывать? Рустем на террасе должен быть, – ответила, не открывая глаз, Илона.

– Отари, иди сюда! – Тина все же закричала. – Маме плохо!

Илона открыла глаза и увидела перед собой не только невестку, но и сына. Тут она, конечно, сама закричала от радости. Подскочила, кинулась обнимать Тину и Отари.

– Мама, как ты себя чувствуешь? – спросил Отари.

– Зачем ты спрашиваешь? Разве не видишь? Разве у меня на лице нет счастья от того, что я вас вижу! – возмутилась Илона.

Они вместе спустились на кухню. Пока Илона варила кофе и не знала, резать сыр или обнимать сына, Тина кивком показала мужу на батарею пустых бутылок с вином, стоявших вдоль стены. Отари улыбнулся. Тина тоже успокоилась по поводу инсульта любимой свекрови.

Илона, бросив варить кофе, побежала к Лоретте сообщить, что ненаглядный Отари вернулся домой. Потом для верности Илона сбегала к Тамаре и сказала, что счастье вернулось в ее дом. И она, Илона, точно с ума сойдет, потому что сердце не выдержит такой радости – Роберт племянника нашел, Отари с Тиной домой вернулись. Илона даже не стала устраивать скандал таксисту Артуру за то, что тот стал таким наглым, чтобы брать такие деньги за проезд, и съездила на рынок за мясом и сыром, который любит Тина. Илона купила рыбу и на обратном пути заехала к Лиане – отдала рыбу, чтобы бедная Софико наконец съела то, что хотела. Все соседки собирались прийти на ужин, но Илона сказала, что это ее счастье. И делить она его ни с кем не собирается. Она хочет сидеть и любоваться своим сыном. И хочет говорить с Тиной. И она должна лично спросить, когда Тина собирается стать нормальной женщиной, а не ждать, когда соседки бестактно начнут мучить девочку, которая едва порог дома переступила.

– Она не заметила, – тихо сказала мужу Тина. – Твоя мама ничего не заметила! Как такое может быть?

– Может. Она просто занята мыслями об утерянном родственнике, – рассмеялся Отар.

– Так мне ей говорить или нет? – спросила Тина. – А вдруг соседки заметят и ей расскажут? Получится, что я скрыла от свекрови такую радость. Не хочу, чтобы она узнала от соседок, а не от нас, и обиделась.

– Давай действовать по ситуации. Не хочешь не говори. Соседки, я тебя уверяю, иногда умеют язык проглатывать так, что на сто лет немыми становятся. Наверняка они подумают, что ты молчишь из суеверия. И тоже будут молчать. Слушай, эти женщины иногда такие мудрые бывают, что мне кажется, они специально глупых из себя делают.

За ужином Илона попросила Роберта налить вина и выпила почти полный бокал, будто воду. Тина снова начала беспокоиться, поскольку свекровь явно была не в себе.

– Илона Николаевна, мама, что случилось? Почему вы так нервничаете? – ласково спросила Тина. Конечно, ее беспокоил тот факт, что всевидящая и всезнающая свекровь, которая замечала беременность у кошек, собак и чужих невесток еще до того, как те сами о ней узнавали, не заметила у своей родной невестки ни прибавки в весе, ни свободных нарядов, ни прочих явных признаков беременности. Да, срок был небольшим, но даже коллеги Тины быстро догадались, что она не просто так сменила гардероб и позволяла себе за обедом десерт. А свекровь, увидев, как Тина съела банку соленых помидоров и закусила острым стручковым перцем, не моргнув при этом глазом, не обратила на этот странный факт никакого внимания. Даже Иза, которую срочно вызвали померить пульс Илоне, – та опять пообещала немедленно, в ближайшие минуты умереть от счастья, раз приехали сын с невесткой, и даже прилегла на диван, – сначала померила давление у Тины.

– Немного повышено, – тихо сказала она. – Отеков нет?

– К вечеру ноги отекают, – призналась Тина.

Иза сбегала домой и принесла клюкву. Натолкла, приготовила морс и велела Тине пить. Но и появившаяся на кухне в большом количестве клюква не заставили Илону подумать о счастье, которое ее ждало. Она переживала по другому поводу.

– Дочка, я боюсь ехать, – призналась Илона, когда Тина подсела к ней на диван. – Роберт не хочет. Он тоже боится. Мы же никуда никогда не выезжали. Всю жизнь здесь, в этом доме. Да и старые мы уже. Роберт плохо себя чувствует, я тоже. Ну какая Турция? Для нас Турция теперь только в телевизоре. Мне страшно, что все вдруг плохо станет. Сейчас хорошо – Роберт живет надеждой, вы приехали. А вдруг нас даже на порог дома мэра не пустят? Как Роберт это переживет? У него точно удар случится. Теперь я не знаю, что делать. Ведь это я решила начать поиски и убедила Роберта, что этот мэр будет счастлив обрести близкого родственника. Но, как ты и говорила, у нас нет доказательств, кроме старой фотографии. Зачем только я тогда на Роберта обиделась и телевизор переключила? – Илона вдруг горько расплакалась.

Вечером того же дня Тина пересказала Отари страхи, которые мучили его мать. И что они просто обязаны найти выход.

– Ты сказала о беременности? – спросил он.

– Нет, конечно. Илоне сейчас совсем не до этого. Иза, кстати, заметила. И морс сделала, от отеков помогает. Но, как ты и говорил, молчит, будто воды в рот набрала, – ответила Тина.

На следующий день с визитом пришли Лиана и Софико. Лиана тоже не заметила интересного положения Тины. Но ей было простительно – она считала, что, кроме ее Софико, никто не может ходить беременной. Зато Софико тут же все увидела и увела Тину на кухню, где делилась секретами борьбы с изжогой, поздним токсикозом и прочими проблемами. Софико сходила домой и принесла в подарок Тине свои тапочки, удобные, разбитые, в которых было хорошо отекшим ногам, и Тина чуть не расплакалась от благодарности за такой подарок. Софико ахнула и еще раз сходила домой и принесла свою одежду – юбки, не сдавливавшие талию, пару платьев, скрывавших все, что нужно скрыть, застиранный и потому мягкий лифчик, лямки которого не врезались в кожу. Бандаж, который ей был уже мал, а Тине оказался впору.

– Надо было давно сюда приехать, – смеясь, сказала Тина мужу. – Я хоть дышать начала. Почему в Москве нет таких лифчиков?

Отари улыбнулся и обнял жену. Тина видела, что он очень переживает за отца, который то и дело поглядывает на часы – Роберт смотрел каждый выпуск новостей, надеясь снова увидеть в телевизоре племянника. Поговорив с отцом, Отари понял, что ему тоже сложно решиться на поездку.

– Если он не хочет, чтобы его искали? Если ему не нужны родственники, которые выгнали его отца из родного дома? – сам себя спрашивал Роберт. Он же твердо объявил сыну, что его матери точно нельзя ехать, поскольку у нее поднялось давление, а без нее он не поедет. Зачем? Чтобы, не доехав, умереть от волнения?

– Папа сказал, что все эти дни думал и понял, что мама для него важнее. И этот дом, терраса, мы с тобой, – сказал Отари Тине. – Он не хочет выбирать между племянником, который, возможно, и не племянник вовсе, братом, который то ли жив, то ли мертв, и семьей, которая у него здесь, за спиной. За его спиной. В этом доме.

– Ну и что будем делать? – тихо спросила Тина.

– Поехали сами, – предложил Отари. – Или оставайся здесь, а я съезжу. Я должен. Ради отца. Лучше я привезу ему плохие новости. А ты здесь побудешь, воздухом свежим подышишь.

– Ну вот еще! Не хочу пропустить такое приключение! Когда рожу ребенка, ты меня в квартире запрешь. Или не ты, а Илона Николаевна. Ты видел Софико, которая уже шарахается от своей свекрови? Лиана ее так замучила, что Софико рожать боится – после родов свекровь ее замучает вдвойне. А теперь представь, что со мной сделает твоя мама. Да она решит Лиану переплюнуть и доказать, что она лучше обо мне заботится! Нет уж, лучше я с тобой. Будет что рассказать сыну, – воскликнула Тина.

– Сыну? – удивился Отари.

– Иза сказала, что у меня будет мальчик, – рассмеялась Тина. – Она кардиолог, ей виднее.

– Странно, что Рустем тебе еще ничего не предсказал. – Отари обнял жену.

– Вообще-то он тоже сказал, что видит мальчика, – ответила Тина.

– Слушай, я тебе сейчас как врач скажу, а не как муж. Иди сделай УЗИ! – расхохотался Отари.

– На последнем УЗИ ребенок попой лежал, ты же знаешь!

– Ладно, если ты себя хорошо чувствуешь, поехали. Лучше узнать, чем потом всю жизнь жалеть о том, что мы не съездили, – решил Отари.

Утром Тина с Отари сообщили Илоне и Роберту, что поедут в Турцию и сами найдут мэра. Пусть только Илона не чувствует давления, а Роберт спокойно играет в нарды с Рустемом.

Лоретта торжественно пообещала внести свой вклад в поездку и найти водителя. В Турции. Который отвезет их куда надо.

– Лишь бы только женщины не сообщили Илоне, что я беременная уехала в Турцию, – переживала Тина. – Ее никто не обрадует раньше времени? Лоретта точно не проболтается? Она ведь тут главная сплетница. Ты знаешь, что она для меня уже целый чемодан вещей в дорогу собрала! А Софико помогала. Там и колготки специальные, и белье.

– Если бы кто-то хотел обрадовать, уже бы это сделал.

– Скажи мне, что все будет хорошо. – Тина подошла к мужу.

– Никто не знает, как будет. Но я всегда буду рядом, – ответил Отари.

В результате в Турцию на поиски пропавшего родственника отправились беременная Тина, Отари, проститутка-переводчица Неля и Иза, которая решила ехать в качестве врача, чтобы присмотреть за Тиной. По официальной версии для Илоны, Роберта и всех остальных любопытствующих, Иза как врач могла засвидетельствовать несомненное сходство мэра с человеком, изображенным на фото. Кто же будет спорить с врачом, пусть и кардиологом?

– Дочка, мне все равно нечего делать, – призналась Иза Тине. – Никаких развлечений. На пенсии что мне делать? Давление Илоне мерить? Пол будущим детям предсказывать? Так после тех двух девочек, дай бог им здоровья и женихов богатых, которые двойней родились вместо одного мальчика, мне никто не верит. Я же одна совсем – ни котенка, ни ребенка. Дай мне хоть раз пуститься в авантюру. А вдруг я встречу достойного турка и еще смогу выйти замуж? Ведь так бывает. Вот твоя свекровь, Илона, тоже не знала, что выйдет замуж за Роберта, когда приехала к своей тетке. Сама судьба ее сюда привела. Может, моя судьба наконец тоже вспомнит о том, что так и не привела меня к мужу.

Лоретта не подвела – найденный ею через десятые руки водитель Михаил объявил, что ни копейки не возьмет за работу. Ведь возить родственника мэра – дело первостепенной важности. И если мэр примет своего двоюродного брата как родного, то Михаил всем будет рассказывать, какого важного человека он возил. А еще Лоретта пообещала три раза проглотить свой язык, потерять память, оглохнуть и ослепнуть и забыть, что когда-то Михаил… в общем… лучше он сделает так, как хочет Лоретта, иначе она сделает так, как он не хочет. Водитель попросил лишь компенсировать траты на бензин и назвал цену.

– Послушайте, уважаемый, – обратился к нему, с трудом сдерживая смех, Отари. – У вас в бензин что добавляют? Редкое вино из старых погребов? Или бензин сверху золотом посыпают? Нет, не говорите, я догадался! У вас не бензин, а чистая нефть!

– Зачем обижаешь? – возмутился Михаил, но цену снизил.

– Тетя Иза, скажи как доктор, как кардиолог. У этого человека сердце есть? – опять возмутился Отари.

– Нет, конечно, – спокойно ответила Иза. – А если есть, то все в бляшках. Как еще бьется? Такой холестерин, что Рустем такого никогда не видел! Вот ему будет интересно! Он даже вырежет такое сердце, положит в банку, на полку поставит и будет любоваться такими бляшками, каких никогда не видел! Еще и детям будет про эти бляшки рассказывать!

– Кто такой Рустем? – уточнил Михаил.

– Как кто? Патологоанатом! Он такое про мертвого человека сказать может, что сам человек не знал! А как родственникам про болезни рассказывает! Заслушаешься! Даже вдовы плакать перестают, так интересно им становится. Такое про мужей узнают, что сами их еще раз убить готовы. Нет, несколько раз! Один раз Рустем так рассказал про болезнь, что вдова схватила со стола скальпель и чуть не отрезала мужу, который покойником на столе лежал то, из-за чего так страдала всю жизнь. Да про ваши бляшки Рустем целую поэму сочинит. Не волнуйтесь, так красиво скажет, что все радоваться будут, что вы умерли и уже не живете. Еще будут плакать, что вы позавчера не умерли, потому что так страдали, так страдали… У Рустема настоящий дар.

Михаил тут же снизил цену на бензин.

От платы за свои услуги отказалась и Неля. Она расплакалась и призналась, что действительно работала переводчиком – в институте училась. Помимо турецкого знает английский, немного немецкий. Естественно, грузинский, русский. Сейчас учит французский. Для себя. А откуда взялась легенда, что она проститутка? Так это ее сестра Дениза выдумала – та еще змея подколодная. Лоретта должна была замуж Нелю выдать, ей жениха найти, Дениза в очереди стояла. Но она пустила слух, что Нелю видели с мужчиной. И в гостинице. Неля оправдывалась, что была с мужчиной и в гостинице, и это правда, но она переводила! После этого Дениза сообщала всем родственникам, что Неля все вечера проводит в гостинице с разными мужчинами. Родственники приехали, чтобы увидеть все своими глазами, и убедились – Неля сидела с мужчиной в баре, потом поднялась в номер. Спустилась через час. Брат Нели забрал ее сумочку и проверил – из сумки выпали деньги. Неля пыталась объяснить, что деньги получила за перевод договора и зарабатывает переводами, но ей уже никто не верил. Так что Денизу передвинули в очереди, а про Нелю старались вообще не вспоминать, и она была очень благодарна Лоретте, единственной женщине, которая усомнилась в том, во что все верили. Именно Лоретта все предшествующие отъезду дни ходила по знакомым, соседям и убеждала их, что Неля никакая не проститутка. Ну посмотрите на нее! Так что Неля все это время плакала от счастья – хоть кто-то ей поверил, кто-то готов встать на защиту ее чести. Более того, Лоретта клятвенно пообещала, что, когда они вернутся из поездки, найдет Неле мужа. Да такого, что Дениза от зависти виноградом подавится. Или не виноградом, а тем, что она будет есть в тот момент, когда узнает такую новость.

Тина, услышав эту историю, расплакалась. Наверное, сыграли свою роль гормоны – в последнее время она стала плаксивой. Тина объявила Неле, что если та не выйдет замуж, то работой ее она точно обеспечит. В их компании нужны переводчики, особенно с таким уникальным набором языков.

Какой момент своей беременности Тина запомнила лучше всего?

Как она стоит на проселочной дороге между двумя городками, практически в чистом поле, и ожидает кортеж мэра. Как водитель Михаил перегораживает дорогу своим старым «Мерседесом» (кто посмел бы вслух сказать, что его пятнадцатилетний «Мерседес» старый, того Михаил переехал бы два раза, туда и обратно). Тине в тот момент нестерпимо хотелось есть, пить, в туалет и оказаться дома, в собственной постели. Она хотела мучиться токсикозом, ходить по магазинам, выбирать коляску, колыбельку, подгузники, а не стоять уставшей, грязной, голодной на проселочной дороге, не пойми куда ведущей. И не думать о том, что она должна остановить кортеж какого-никакого, но мэра, пусть совсем маленького городка, но все-таки важного человека, и рассказать ему о том, что у него есть дядя. Помощи от Отари ждать не приходилось – он отравился шаурмой, купленной в уличном кафе, и страдал, лежа на заднем сиденье «Мерседеса». Иза завладела телефоном Отари и увлеклась фотоотчетом – снимала кусты, бродячих кошек и собак, цветы, горы и отправляла фотографии Илоне. Та перезванивала и требовала устных подробностей путешествия. Иза удивительным образом умудрялась снять Отари так, что казалось, будто он просто отдыхает на заднем сиденье машины. А Тину фотографировала со спины на фоне красивого куста, цветущего необычными цветами, да так, что Илона не могла догадаться о беременности невестки. Тина же не без ужаса рассматривала собственный живот, который вдруг начал увеличиваться на глазах, и никакие юбки и кофты, заботливо собранные Софико и Лореттой, интересного положения не скрывали, а даже подчеркивали.

– Мальчик будет, – уверенно подтверждала Иза, – девочки они мягкие, их и не видно. Расплываются, как зерна граната. А у тебя вон, кабачком живот! Нет, баклажан, как рулетом. Или как у вас говорят?

– Огурцом, – автоматически переводила Неля.

Тине было все равно – мальчик, девочка, хоть двойня, лишь бы уже вернуться домой. Она сто раз пожалела, что пустилась в рискованную поездку, да еще и в положении, – все кусты в округе стали ей родными. Ее то тошнило, то случались экстренные позывы в туалет. То вдруг подступала слабость, и она просила Михаила остановиться, уходила в поле, ложилась на траву и лежала.

– У меня поздний токсикоз? Это ведь опасно? – спрашивала она у Изы.

– Слушай, дочка, от такой еды и у меня токсикоз – хочешь ранний, хочешь средний. Вон, твой муж тоже с токсикозом валяется, – отвечала Иза. – Что я токсикоз от «что-то не то покушала» не отличу? Не обижай меня. Твой муж покушал, а тебе гулять надо, ноги наверх надо, стресс не надо, подушку под спину надо, сидеть в машине три часа не надо.

В какой-то момент Иза начала нервничать из-за Илоны. Та спрашивала, почему на фотографиях Изы Отари всегда лежит, а Тина всегда спиной, а не лицом? Илона звонила, но Иза кричала в трубку, что ничего не слышит, они в горах, и отключалась.

– Илона меня убьет! – сказала Иза Тине. – Если ты приедешь и сунешь ей под нос свой живот, боюсь, она точно с давлением сляжет. А я останусь во всем виновата. За что мне такое? Мало мне двойни-девочек вместо мальчика, так теперь все будут говорить, что я твой живот перед своими глазами не увидела!

– Не будут. Я всем скажу, что вы первая заметили, – ответила Тина.

Водитель Михаил всю дорогу не умолкал, буквально рот не закрывал – строил планы на собственную империю такси. В мечтах он уже был чуть ли не личным водителем мэра. Неля же тоже страдала. Она очень хотела помочь Тине, Изе, Отари, но ее никто не понимал. Ее литературный турецкий, язык писателей и поэтов, язык султанов и валиде, не понимали даже в аптеке! Тина хотела купить для Отари лекарства, Неля, чуть не плача, переводила, объясняла. Но все кончилось тем, что Тина сама прыгала, изображала рвоту, хваталась за живот. В итоге ей выдали все возможные средства для беременных – от изжоги до вздутия. Иза авторитетно заявила, что лекарства для беременных точно не повредят Отари, так что хуже не будет. Она собиралась провести промывание желудка в полевых условиях, но Отари наотрез отказался, предпочтя стонать и мучиться на заднем сиденье.

– Неля, что случилось? – спросила Тина.

– Мне плохо. Я зря училась. У меня проблемы с аудированием. Я все понимаю, что читаю, но не могу тебе помочь – диалекты не понимаю, не слышу. Я ведь в первый раз в Турции, – расплакалась Неля.

– Неля, дорогая, я тебя сейчас убью! – закричала Тина. – Это мне плохо. Посмотри на мой живот! Да я на обратной дороге в машине не помещусь. Я даже не слон, а динозавр! Так что прекрати рыдать и быстро договорись со своим аудированием!

– Почему динозавр? – Неля перестала плакать.

– Потому что у меня руки короткие, и я с трудом завязываю кроссовки! А Отари, он бы первым вымер, если бы был динозавром!

– Я хочу такой живот, – призналась Неля и снова начала плакать. – Я ведь могла выйти замуж, если бы не Дениза. У меня и жених был, только он от меня отказался.

– Господи, Неля, приедешь в Москву и завтра выйдешь замуж! – горячо заверила ее Тина. – Нет, ты вчера еще выйдешь замуж! Обещаю! Только помоги мне сейчас! Иначе я сама на всех языках заговорю, причем неприлично!

Тина потом со смехом вспоминала, как Неля выскочила на дорогу и начала размахивать руками, чтобы остановить кортеж мэра, который и так бы остановился – Михаил стоял рядом со своим «Мерседесом» и гордо курил. О том, что это кортеж мэра, никто, естественно, не знал и даже не догадывался. Можно сказать, рука, или нога, или колесо судьбы привели мэра на эту самую дорогу именно в это самое время. Неля останавливала все машины подряд, потому что Иза велела найти здесь «Скорую». У Тины сел телефон. У Михаила закончился бензин, хотя он собственной матерью клялся, что не понимает, как такое произошло – то ли его «Мерседес» выпил, как вино, то ли кто-то тайно слил.

– Я тебя потом убью, – пообещала Тина Михаилу. – Вот рожу, выкормлю сына грудью и вернусь тебя убивать. Жди меня.

Михаил испугался, поскольку слышал подобную угрозу в каком-то фильме, но не помнил, в каком именно. И там все так и случилось – женщина вернулась и убила главного героя.

Опять же дорога – проселочная. Михаил решил объехать, чтобы сократить путь. И они заблудились. Старенький навигатор перешел отчего-то на китайский язык, который не знали ни Тина, ни Неля. Хотя, возможно, навигатор говорил и по-японски. Но дорогу он явно показывал не местную, а китайскую или японскую. Найденная в бардачке карта – старая, бумажная, была оторвана ровно в том месте, где они застряли. И ценный кусок попросту пропал.

Опять же, кортеж мэра тоже не должен был оказаться в тот день на считавшейся заброшенной и не указанной ни на одной карте дороге. Но опытный водитель свернул, решив проехать «дворами», так сказать. Ведь мэр затеял строительство новых дорог и ремонт старых, из-за чего все жители вспомнили про тропы и проселочные дороги, о которых разве что деды слышали. Местные жители подлатали старый мост и активно им пользовались – поездка по мосту считалась опасной, но позволяла сократить дорогу на тридцать минут минимум. Водитель провез мэра по шаткому мосту. Один раз застрял колесом в доске. Машину вытащили – мэр тоже принимал участие в толкании нового «Мерседеса» с подогревом сидений и встроенным в изголовье кресла телевизором. Мэр позвонил секретарше и велел занести в график неотложных дел ремонт моста.

Но потом они столкнулись со старым «Мерседесом» Михаила, который перегородил дорогу. Михаил, как уже было сказано, курил и надеялся на высшие силы, которые помогут ему добыть бензин, на котором он, естественно, сэкономил. Иза тоже молилась, призывая на помощь Авиценну и прочих целителей древности, чтобы те помогли ей довезти Отари до больницы и не вызвали у Тины преждевременных родов от нервов.

Отари в это время громко стонал. Иза сооружала капельницу на ветке дерева. У Тины, видимо от страха и волнения, случился сильнейший приступ токсикоза, который можно было бы списать на съеденную здоровенную упаковку чипсов со вкусом бекона – ее рвало так, что она прощалась с жизнью и даже была возмущена: Иза заботилась об Отари, а не о ней. Почему она спасала мужчину, а не мать с нерожденным младенцем, возможно, мужского пола? Тину стошнило на очередной цветочный куст, название которого не знала, и тут краем глаза она увидела, как на дороге появился кортеж из трех автомобилей, как Неля, а вслед за ней и Михаил бросились на грудь к охраннику. На втором бодигарде в этот момент висела Иза. Мэру пришлось выйти из машины, поскольку ситуация складывалась нестандартная – дорога перегорожена старым «Мерседесом», личный охранник обнимается с незнакомой женщиной, неподалеку женщине совсем плохо, а еще одна трясет какой-то палкой, которая могла бы напоминать капельницу, если бы случилась война или стихийное бедствие.

Поскольку дорога оказалась перекрыта так, как ни одной ремонтной бригаде или стихийному бедствию не удавалось, мэру пришлось вникать в ситуацию. Он отдал распоряжение вызвать сразу две машины «Скорой помощи» – одну для человека с подозрением на отравление, а возможно, и на перитонит. Другую – перинатальную. Тина выглядела так, что может родить в любой момент. Мэр подумал и решил вызвать еще и вертолет. Не дай бог в прессе появится сообщение о смерти туристов по причине сложной дорожной ситуации, сложившейся в результате затеянных реноваций.

Тина потом вспоминала, как услышала странный звук и решила попрощаться с жизнью. Что-то гудело над головой, поднялся сильный ветер, никто не кричал, из-за чего Тина решила, что попала в царство мертвых. Живые бы точно подняли крик. Ее кто-то отлепил от куста, который стал ей родным, на котором она помнила каждый листик, и понес не пойми куда. Она слышала голос Изы, которая выкрикивала имя ее мужа, но Тине в тот момент было все равно.

Оказавшись в странном месте, под звук, заглушающий мысли и ощущения, Тина совершила невозможное – попросила сумку и достала фотографию. Она протянула ее человеку, который находился поблизости и лицо которого казалось ей очень знакомым, можно сказать, родным.

После чего отключилась.

Потом Иза рассказывала, что мэр долго рассматривал фотографию. Неля, которая все время плакала, объясняла на всех языках, что они приехали ради того, чтобы сообщить мэру о внезапно найденных родственниках. Мэр кивал, но как-то равнодушно. И тогда Неля перешла на грузинский. Старый, деревенский. И мэр вдруг затих. Он смотрел на фотографию, на Тину, Отари, который лежал рядом, и снова на фотографию. Неля рассказывала историю семьи дяди Роберта по-грузински, с теми интонациями, которые использовали в речи ее бабушка и дедушка. Мэр молчал. Неля потом утверждала, что слезы текли по его лицу всю дорогу, пока они летели до клиники.

В больнице Отари поставили капельницу, а на ту, что соорудила из ветки и целлофанового пакета Иза, приходили смотреть все доктора и приводили, как на экскурсию, интернов. Иза же, увидев в руках интерна кардиограммы, прочитала целую лекцию и устроила цирковое представление – беременной медсестре, двум пациенткам в положении и одному доктору-терапевту, которая изо всех сил скрывала беременность, предсказала пол будущих младенцев. И этот пол полностью совпал с данными УЗИ. После этого пришлось вмешаться главному врачу клиники, поскольку Иза парализовала работу кардиологического, гинекологического и терапевтического отделений, причем одновременно. Если бы не звонок оставленного на подзарядку телефона, еще не известно, что бы произошло. Звонила Илона. Ее крик в трубке был слышен даже без громкой связи.

– Иза, мое сердце сейчас выскочит и разобьется! Где мой сын? Где моя невестка? Почему я ничего не знаю? А я знаю, что-то случилось, хоть и не кардиолог. Или успокой мое сердце, или пусть мой инфаркт будет на твоей биографии! Что там за шум? Почему я слышу шум больницы? Иза! Нет, ничего мне не говори! Я лучше своими ногами пойду к Рустему, и пусть он меня вскрывает! А перед этим я попрошу его написать, что причина моей смерти – ты! Пусть в заключении так и напишет!

– Илона, успокойся, – ответила Иза.

– Как я могу успокоиться? И не говори так со мной, как я уже двое суток говорю с бедным Робертом, который так переживает, что Рустем уже здесь поселился. Слушай, Роберт стал проигрывать Рустему в нарды! Что мне делать? Он каждый раз держится за сердце, что я тебе звоню, а ты не отвечаешь! Расскажи мне все!

– Мы встретились с мэром… – начала рассказывать Иза, соображая, как аккуратно сообщить про больницу.

– Подожди, – перебила ее Илона, – ты же не знаешь главного! Софико родила! Девочку! Можешь себе представить? Я уже с ума схожу! Лиана тоже у меня в доме поселилась! Она вывешивает пеленки на моем дворе, потому что он, видите ли, больше! Она захватила мою кухню окончательно! Говорит, что ребенку вредно дышать маслом. Лиана совсем с ума сошла от счастья! Ходит по соседям и кричит, что ее невестка родила самую красивую девочку в мире, каких еще свет ни видывал. Она уже триста человек пригласила на крестины.

– Как назвали девочку? – уточнила Иза, чтобы потянуть время. Она так и не могла сообразить, как сообщить Илоне про сына с перитонитом и невестку с угрозой преждевременных родов. Иза боялась, что, получив сразу столько информации, Илона вполне может умереть от инфаркта.

– О, это был такой скандал, что даже я села играть с Рустемом в нарды, чтобы успокоиться. Бедная Софико обещала остаться в роддоме навсегда, если Лиана не передумает с именем. Она хотела ее назвать Кекела! Ты можешь себе представить? Даже я хохотала так, что у меня чуть детский энурез не случился. Софико тоже сначала смеялась, а потом плакать начала. А Лиана заявила, что так звали ее бабушку! Да, ее бабушку все звали кекелка! Потому что так одевалась, что ее мать делала вид, что не знакома с собственной дочерью! Ну ты представляешь? Девочку все бы звали кекелка! Бедная девочка! Хорошо, что ей досталась в матери Софико! Вот Софико и объявила, что из роддома не выпишется, пока Лиана не передумает!

– И как назвали?

– Ника, Никуля! Такая девочка! Тьфу на нее! На Софико похожа, только Лиане этого не говори. Она же всем рассказала, что девочка – копия ее бабки.

– Хорошее имя. Победа означает.

– Почему ты по-другому говорить стала? Быстро сейчас мне скажи! Иза, это ты или я ошиблась номером? Ты даже дышишь в трубку по-другому! Нет, я все-таки умру от инфаркта и всем расскажу на том свете, что моя лучшая подруга-кардиолог не смогла меня спасти.

– Илона, все хорошо. Мы встретились с мэром…

– Да, я не глухая и не в маразме. Ты уже это говорила. Где мой сын и моя невестка? Мэр признал своего брата?

– Мы сейчас в больнице. Все хорошо. Отари съел шаурму в уличной забегаловке, и ему стало плохо.

– Я так и знала! Чувствовала! А где были твои глаза, когда ты ими смотрела, как мой сын ест шаурму? Или там другой еды не было? Почему Тина не присмотрела за Отари? Где были ее глаза? Разве моему сыну можно питаться уличной едой? Разве он не привык с детства есть домашнее?

– Другой еды не было. Нам пришлось много ездить.

– И что? Нельзя было с собой наготовить? Хачапури сложно сделать? Мясо запечь? Теперь я должна страдать из-за Отари! Мой бедный мальчик! У него нежный желудок с детства! А Тина там, с ним?

– Да, конечно. Мы все здесь. – Иза так и не могла заставить себя признаться в том, что Тина лежит в соседнем отделении на сохранении.

– А что мэр? Почему из тебя все приходится клещами вытаскивать? – возмутилась Илона.

– Мы показали ему фотографию, Неля все рассказала. Мэр говорит по-грузински, оказывается. Он плакал, когда смотрел на фотографию.

– Он плакал от счастья или от горя? – уточнила серьезно Илона.

– Что ты говоришь? – не поняла Иза.

– Как что я говорю? Он был рад узнать про родственников или нет? – закричала Илона.

– Я не знаю, – честно ответила Иза.

– С этими мужчинами ничего не поймешь. Надо встретиться с женой мэра – она точно вам скажет. Вот мой Роберт тоже не знает, счастлив он или страдает. Зато я про него все знаю. Ты же помнишь, как мой Отари сомневался, жениться ему на Тине или нет, пока она ему не объяснила, что он должен прыгать от счастья. И что мы имеем? Он прыгает от счастья! Скажи Неле, чтобы она рассказала историю семьи жене мэра.

– Хорошо, скажу.

– О, боже, Лиана опять развешивает белье на моей веревке! А я на себе должна одежду сушить?

Илона побежала во двор делить веревки. Иза выдохнула с облегчением. Тяжелый разговор был отложен по не зависящим от нее причинам. Просто вмешалось провидение в лице Лианы, ее невестки и новорожденной внучки.

Иза сидела в комнате отдыха больницы. Она чувствовала, что смертельно устала. И хотела лишь одного – оказаться дома. Все-таки эта поездка оказалась ей не по силам. Такие испытания легко переносить в юности, но не на пенсии. Возраст давал о себе знать. К тому же она не представляла, где проведет предстоящую ночь. Водитель Михаил вместе с Нелей исчезли почти сразу. Отари и Тина спали в палатах. Про Изу, кажется, все забыли.

– Вот вы где! – услышала она голос Нели. – Мы вас везде ищем.

– Вы уехали…

– Да, мы были в доме мэра. Я разговаривала с его женой. – Неля подошла к автомату с напитками, шоколадками, и автомат загудел и стал выплевывать содержимое. – Я рассказала ей все, что знала. Историю семьи. Представляете, у мэра оказалась точно такая же фотография! Оказывается, они сделали два экземпляра, и его отец увез ее с собой. Мэр даже жене ее не показывал никогда. И про семью не рассказывал. Говорил лишь, что его отец потерял связь с родными. Оказывается, мэра зовут Мераб, как отца Серго и Роберта, его назвали в честь дедушки. Серго же скончался несколько лет назад.

– И что?

– Она спросила, чего мы хотим.

– И что ты ей ответила?

– Ответила, что ничего. Она на меня как на сумасшедшую смотрела. Ну и я ей пересказала то, что уже рассказывала мэру.

– Неля, скажи уже конец, чтобы я не мучилась, – попросила Иза.

– А нечего рассказывать. Жена ничего не ответила. Я уехала. Все.

– Жаль будет Роберта расстраивать, – тихо сказала Иза.

– Илона меня убьет и скажет, что это я виновата – все не так перевела! – Неля села рядом с Изой. Она тоже выглядела вымотанной и опустошенной.

– Не убьет. Она знала, что так будет. Илона умная женщина. Поэтому и не стала Роберта расстраивать. А Отари так любит родителей, что согласился поехать. Тина – чудесная девочка, Илоне с ней повезло. Она любит мужа и станет хорошей матерью. Все поехали ради друг друга. Ты думаешь, все такие идиоты, что думали – мэр сейчас кинется на шею и начнет целоваться? Нет, конечно. Только бедный Роберт в это верил. Но и он, к сожалению, не идиот. Просто всю жизнь мысли о брате не давали ему покоя.

– А вы? Вы тоже не верили? – ахнула Неля.

– Нет, конечно. Я хотела присмотреть за Тиной и Отари. Видишь, плохо присмотрела.

– И что нам делать дальше?

– Возвращаться домой. Так будет правильно. Тине нужно спокойно доходить и выносить.

Через два дня Отари уже стоял на ногах, и вполне устойчиво. Тину врачи выписывать не хотели, но она пообещала пить таблетки и соблюдать режим покоя.

– Неужели он так и не приедет? – до последнего надеялась на чудо Неля. – Он ведь знает, что мы здесь! Почему не приедет хотя бы проведать, попрощаться?

– Девочка, это сложно. Дети могут сразу подружиться. Молодые влюбляются с первого взгляда. А ты ждешь, что взрослый человек, у которого есть жена, дети, вдруг обрадуется родственникам, которые существовали лишь в семейной легенде. Ну представь, у тебя на пороге появляется троюродный брат и говорит, что искал тебя всю жизнь. Как ты поступишь? Целоваться с ним станешь? А потом он еще заявит, что ничего от тебя не ждет, лишь счастья общения. Ты в это поверишь?

– Нет, наверное. Но вы же другие! И Роберт с Илоной другие! – воскликнула Неля.

– Только мэр и его жена об этом не знают.

До аэропорта всех вез Михаил. Он расцеловался с Изой, Нелей и Тиной. Отари все-таки заплатил ему за бензин и услуги частного водителя.

– Как? – спросил Роберт, когда Отари с Тиной вошли в дом.

– Ты еще спрашиваешь? – закричала Илона. – Он еще спрашивает как? Ладно, мне нравилось, что ты стал глухим, но ты не ослеп! Как я тебя ненавижу! Так ненавижу, как хинкали, которые готовит Лиана и меня ими кормит! Роберт, счастье моей жизни, или ты сейчас прозреешь, или я тебя убью, чтобы ты уже ничего не видел!

– Илона Николаевна, здравствуйте, я рада вас видеть!

– Роберт! Ты слышишь? Моя дочь опять не называет меня мамой! После того, что случилось! Я сейчас умру. Только пока не решила, от чего именно умру. Но обещаю, что от моего бедного разорванного на части сердца точно!

– Мама, можно я прилягу? Дорога была тяжелой. Я вам потом все расскажу, – попросила Тина и стала подниматься на верхний этаж. Добравшись до кровати, она рухнула. Через минуту рядом с ней упал Отари. Они обнялись и тут же уснули.

Они не слышали, что внизу разразился скандал, который закончился слезами счастья. Бедная Иза, которой выпало объясняться с Робертом и Илоной, все рассказала как на духу. Ничего не утаила. Спасибо прибежавшей Неле, которая взяла на себя часть рассказа про мэра и его жену. Илона плакала, Роберт ходил из одного конца комнаты в другой.

– Или ты сейчас сядешь, или я в тебя стул брошу, метко, – пригрозила Илона.

Роберт сел.

– Не понимаю, почему она мне ничего не сказала. Да я бы ни за что ее не отпустила, – причитала Илона.

– Эта девочка любит своего мужа, твоего Отари, и любит тебя и Роберта, – закричала Иза.

– Разве мне нужно такое счастье? Зачем мне мэр, если у меня будет внук? – плакала Илона. – Роберт, ты хоть понимаешь, у нас будет внук! Мы едва его не потеряли! Из-за наших глупых мыслей и амбиций? Роберт!

– Да, дорогая. – Роберт уставился в окно. Иза потом говорила, что он тоже плакал.

– А мой бедный сын? Мой Отари? Почему он поехал? Он ведь знал, что Тина ждет ребенка! Не понимаю!

– Отари тоже сначала любит тебя и Роберта, а потом Тину, – ответила Иза, – Он хотел сначала осчастливить отца и тебя. Вам повезло с детьми. Они сначала о вас думали, а потом о себе.

– Не говори так, иначе я опять расплачусь. Неля, а мэр что сказал?

– Ничего. Он ничего не ответил. И его жена тоже, – призналась Неля.

– У него нет сердца? – ахнула Илона. – Роберт, я хочу, чтобы ты знал – больше имя этого мэра в этом доме не прозвучит. Я хочу слышать только разговоры про моего внука. Понятно?

Тина родила мальчика. Конечно, Илона собиралась присутствовать при родах. Она мечтала весь город привести на роды. К счастью, Изе удалось удержать подругу в доме, и Илона принялась отмывать все комнаты, готовясь к возвращению невестки и внука.

– Мама, успокойся, – взывал к ее рассудку Отари. – Ты скоро до потолка доберешься.

– Что? Потолок я уже помыла! – суетилась Илона.

Отари выдохнул. Чего стоили отдельные переговоры о том, сколько времени пробудет Тина после родов у свекра со свекровью! Илона настаивала минимум на трех годах, пока ребенок не окрепнет. Тина закатывала глаза и напоминала, что вообще-то собиралась выйти на работу. Илона отвечала, что будет этому только рада – внука она сама воспитает. Илона так сошла с ума от счастья, что даже Лиана в сравнении с ней казалась нормальной.

В день выписки Илона устроила праздник. Три дня стояла у плиты. Три дня изводила бедную Изу, которая не расставалась с тонометром и валокордином. Не для Илоны, для себя. Когда Отари привез Тину домой, Илона вцепилась в сверток и застыла. Она бы так могла простоять вечность, если бы не телефонный звонок. Гудки были странными, как межгород.

– Межгород, – сказал Роберт.

– Кто сейчас звонит по межгороду? – удивился Отари. – Вотсап ведь есть.

Роберт поднял трубку. Он молчал.

– Кто там? Реклама? Скажи им, что нам не нужны окна, двери и бесплатное обследование органов таза! Иза, ты представляешь? Мне позвонила какая-то девица и сказала, что я должна обследовать свой малый таз. И пока я отвечала ей про свой таз, она молчала. И что ты думаешь? Она оказалась робот! Разве это честно? Если вы звоните, так дайте хотя бы мне сказать, что я думаю! Зачем я должна с роботом разговаривать?

– Илона, дорогая, если ты сейчас начнешь махать руками, как ты любишь, ты уронишь ребенка! – напомнила Иза.

– Я могу махать и держать! – ответила Илона. – Роберт, что ты молчишь? Кто звонит? Если они не хотят нас поздравить, то положи трубку и посмотри на своего внука! Он такой красавчик! Никогда такого мальчика красивого не видела, тьфу-тьфу на него! Я сейчас ослепну от такой красоты!

– Мне кажется, это мой брат, – тихо сказал Роберт.

– Роберт, ты совсем умом тронулся? Иза, дай ему таблетку от сердца! Может, она на бедную голову моего мужа тоже подействует! – возмутилась Илона. – Какой брат? Если ты не понимаешь, то как ты понял, что звонит брат? Господи, Роберт, дорогой, счастье моей жизни, давай ты завтра с ума сойдешь, а не сегодня. Сегодня у меня внук на руках! Так что потерпи до завтра и сходи с ума сколько хочешь, чтоб ты был здоров! – взмолилась Илона. – Нет, Роберт, подожди. Ты не можешь сойти с ума! Зачем нашему внуку сумасшедший дедушка? Разве этот мальчик не достоин самого лучшего? Нет, я все-таки ослепну от его красоты! Тьфу на тебя.

Илона продолжала плевать, откинув уголок свертка. Младенец заплакал, и Илона принялась его трясти. Тина подошла и аккуратно забрала сына.

– Правильно, а то у ребенка будет сотряс мозга, – хмыкнула Лиана.

– Голос, у него голос, как у Зураба, – сказал Роберт.

– Роберт, дорогой, я тебя сейчас убью, и мне ничего за это не будет. В такой день я могу убить собственного мужа, потому что он сошел с ума. Меня любой суд оправдает! – Илона принялась бурно жестикулировать, изображая, как она зарежет, задушит собственного мужа. – У нашего внука не может быть голос твоего брата. Он еще младенец! У него мои глаза, а подбородок и губы – Отари. Брови – точно Тины.

– Что ты говоришь? У него еще нет бровей! – рассмеялась Лиана.

– Хорошо, но я знаю, что от Тины у него будут брови, когда вырастут! – возмутилась Илона.

– В трубке. Голос в трубке. Это Зураб… – шептал Роберт.

Неля, прибежавшая с кухни, что-то нажала на телефонном аппарате, и голос зазвучал на всю комнату.

Илона схватилась за сердце. Иза уже стояла с рюмкой валокордина. Илона схватила рюмку, выпила и попросила еще.

– Господи, я слышу Роберта. Роберт, дорогой, ты же здесь, как ты можешь быть там? Что я говорю… что я говорю… Рустем, когда будешь меня вскрывать, проверь мою бедную голову. Потом скажи Отари, я сошла с ума или нет? Пусть мальчик точно знает и не мучается. И голову Роберта тоже проверь. Вдруг это заразно? О, господи, пусть это не передастся моему внуку! Иза, ты не знаешь таблетки от головы, чтобы не слышать голос мужа и там, и здесь?

– Илона, успокойтесь. Я оставила ваш номер телефона мэру. Точнее, его жене. Вот он и звонит, – строго сказала Неля.

Роберт тяжело поднялся с кресла и подошел поближе к телефонному аппарату. Все затихли.

– Ты там, Мераб? – спросил Роберт.

– Да, я здесь, – ответил мужчина по-грузински. – Как твои дела?

– У меня внук родился. Сегодня из роддома забрали.

– Поздравляю! Пусть растет здоровым и счастливым. Как назвали?

Роберт замолчал. Илона ахнула. Они ведь так и не дали имя младенцу. И Тина с Отари ничего не говорили о том, как хотят назвать сына.

– Еще не решили. Но я называл его Серго. Всегда мечтал, чтобы моего внука назвали Серго, – ответил Роберт.

Тина заплакала. Илона схватилась за сердце.

– Моего старшего сына зовут Серго. Сердар по-турецки, – сказал мужчина.

– Твой голос. Я услышал своего брата Зураба. Моя жена услышала мой голос, – сказал Роберт.

– Я слышу себя сейчас. Будто сам с собой разговариваю. Каждый день хотел позвонить, но не мог.

– Я много лет хотел найти твоего отца, но не знал, где искать. А однажды по телевизору тебя увидел. Мои дети – сын с невесткой – они тебя нашли.

– Да, я знаю. И сто раз прошу у тебя прощения, что не принял их как положено.

– Ты не виноват. Много лет прошло. Ты большой человек, все хотят тебя в родственники.

– Не у всех есть такая же фотография, как у меня.

– Почему ты позвонил?

– Не знаю. Почему ты решил меня найти?

– Я хочу, чтобы ты был здоров. Чтобы тебя не мучило то, что мучило меня всю жизнь. Я хочу, чтобы ты знал – ты не один на этой земле. У тебя есть дядя, я. У тебя есть брат. А теперь и племянник. И тебя зовут, как твоего деда. У тебя большая семья. Если тебе нужна семья, то мы здесь. Просто знай это.

– Да, спасибо.

– Если хочешь увидеть дом, где рос твой отец, приезжай. Тебе всегда будут рады.

– Да, спасибо. Передавай всем мои поздравления.

Связь прервалась. Послышались короткие гудки. Все молчали. Первой очнулась, естественно, Илона.

– И это все? Тина, дай мне моего внука, иначе я с ума сойду от горя, а не от счастья. Дай мне внука, чтобы я не думала об этом человеке, которого мой бедный муж считал своим племянником.

– Ему просто нужно время, – сказала Иза.

– Да, всем нужно время, – отмахнулась Илона, – это у них семейное.

– А мне нравится имя Серго, – подала голос Тина.

– И мне тоже, – согласился Отари.

Роберт улыбнулся.

– Я хотела, чтобы моего внука звали Малхаз. Он ведь князь, настоящий князь, посмотрите на него! – воскликнула Илона.

Мальчика нарекли Серго. В день крестин на пороге церкви появился мужчина, который был как две капли воды похож на Роберта. Первой его увидела Илона.

– Господи, я опять схожу с ума. Роберт раздвоился! Иза, посмотри, ты видишь то, что и я? Роберт стал той овцой, которой сделали как его… не помню, как называется… еще сериал такой есть…

– Клон, – ответила Иза.

– Точно, клон. Посмотри на этого мужчину и скажи, что у меня больное сердце, а не голова! Почему я начинаю сходить с ума в самые важные моменты?

– Но этот мужчина и вправду похож на Роберта как две капли воды, – ахнула Иза.

Позже, уже в доме, в присутствии многочисленных гостей дома и прочих любопытствующих, мэр рассказал, что не смог сдержаться, поэтому приехал. Не хотел заставлять всех нервничать, поэтому не предупредил о визите. А когда не нашел никого в доме, то пошел к соседям – те и отправили его в ближайшую церковь. Так что само провидение прислало его именно в этот момент, чтобы побывать на крестинах. И да, он счастлив, что младенца нарекли Серго, и поэтому плакал, стоя в храме.

Дальше все было так, как любила и о чем мечтала Илона, – весь город собрался в их доме и поздравлял с крестинами. Все ели, пили, веселились. И конечно, пели и танцевали. Но никто не заходил на веранду, где уединились двое мужчин. Они кололи грецкие орехи, чистили гранаты и разговаривали.

Content

Маша Трауб
Или я сейчас умру от счастья

Жена Зябкина

Галюсик

Дверь

Сумма слагаемых

Или я сейчас умру от счастья