Дженни Даунхэм

Чудовище

Jenny Downham

Furious Thing

© 2019. FURIOUS THING by Jenny Downham

© Ю. Полещук, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Моей сестре Тине

История о любви и смерти

Жила-была скверная девчонка. Она швырялась предметами, хлопала дверьми, ругалась. Она была грубой и неуклюжей, ни с кем не водилась. Учителя считали ее идиоткой. Родные махнули на нее рукой.

– У других девочки как девочки, спокойные, воспитанные, – причитали они. – Что же у тебя-то все не как у людей?

Она и сама не знала.

Родные притопывали ногой и неодобрительно качали головой, пытаясь понять, что же с ней не так.

– Я изменюсь, – обещала девчонка. – Честное слово, я буду хорошо себя вести.

Ей хотелось, чтобы это было правдой.

Ей хотелось, чтобы родные ее любили.

Но в животе у нее ядовитой змеей притаилась ярость. А некоторые обещания выполнить очень сложно.

1

Я спряталась в саду. Прошло уже десять минут, и я надеялась, что выходка сойдет мне с рук, но тут на пороге появилась мама. Я изо всех сил старалась притвориться невидимкой, но мама заметила меня с лужайки.

– Слезай с дерева, иди и немедленно извинись, – велела она.

– Он на меня злится?

– И он, и я.

– Он меня накажет?

– Не знаю. Но нельзя нахамить человеку и сделать вид, будто ничего не произошло.

– Я не хотела. Как-то само вырвалось.

– Да ну? – Мама принялась загибать пальцы. – «Чтоб вам пусто было с вашей помолвкой». «Пусть все ваши гости отравятся». «Ноги моей там не будет, отвалите». И это все у тебя само вырвалось?

Я погладила бархатистую черную почку. Будь я листиком, от меня никто ничего не ждал бы.

– Тебе не кажется, что это обидно? – не унималась мама.

Я посмотрела на нее сквозь листву. Мама была в футболке, леггинсах и фартуке. Лицо ее разрумянилось. Мне стало стыдно. Я ведь обещала помочь и только все испортила.

– Прости, мам.

Она устало улыбнулась.

– Я понимаю, ты расстроилась, что Касс не приедет, но тебе и без него будет весело. Мы столько всего вкусного наготовили, зажжем в саду огни, будут танцы – красота же!

Но я хотела танцевать только с Кассом. Я не видела его с тех самых пор, как он после Рождества вернулся в университет. То есть целых шестьдесят пять дней.

– Ладно, слезай давай, – сказала мама. – Чем быстрее извинишься перед Джоном, тем легче будет это сделать.

Я медленно спустилась, стараясь двигаться как можно более грациозно.

– Вот что я придумала, – продолжила мама, когда я очутилась возле нее. – Я знаю, ты терпеть не можешь всякие тусовки, и мне жаль, что твой брат не приехал.

– Он мне не брат.

– Ты поняла, о чем я. Если бы Касс был с нами, тебе было бы легче. Но он не приедет, что поделать. Может, будешь разносить канапе? Что скажешь? Вроде и на людях, и общаться ни с кем не надо.

Я поняла, к чему она клонит, и испугалась.

– Я не хочу ни с кем разговаривать.

– Займешься делом, отвлечешься.

Интересно, что она сделает, если я сейчас залезу обратно на дерево? Неужели за ноги меня стащит? Может, если быстренько шмыгнуть наверх, мама вернется домой и скажет Джону, что не смогла меня найти? Пусть отмечают свою помолвку без меня. Но время шло, я понимала, что никуда не полезу. И молча сунула руки в карманы.

– Лекс, – наконец произнесла мама.

– Шведский стол для того и придумали, чтобы гости сами выбирали, что хотят.

– Они будут брать горячее, но в начале принято разносить закуски.

– Ну мам, пожалуйста, не заставляй меня. Попроси Айрис.

– Айрис еще маленькая. – Мама взяла меня за руку и легонько ее сжала. – Мы начинаем новую жизнь. И я хочу, чтобы ты была с нами.

Она волновалась. Я чувствовала, как дрожат ее пальцы. Она столько лет ждала, пока Джон разведется, и теперь она наконец станет его женой, и ей вовсе не хочется, чтобы я все испортила.

– Если хочешь, я буду уносить пустые бокалы. И помогу гостям раздеться.

– Это не общение, Лекс.

– Мам, ну куда мне закуски разносить? Ты же меня знаешь: обязательно что-нибудь уроню.

– Ничего подобного.

Я споткнусь и упаду. Что-нибудь разолью. Забуду, с чем эти канапе. Меня спросят: «А это что?», рассчитывая на вразумительный ответ, я же промычу какую-нибудь чушь, гости посмотрят на меня как на дуру, я разозлюсь, швырну поднос на лужайку и убегу. И все эти гламурные коллеги Джона узнают то, что ему самому давно уже известно: я идиотка с ужасным характером. «Кто эта девица?» – непременно спросят они, а Джон, страдальчески поморщившись, ответит: «Александра – моя будущая падчерица».

Мама чмокнула меня в макушку. Уж не знаю, почему. Может, на удачу, а может, просто хотела показать, что все равно любит меня, хоть я и веду себя, как черт знает кто.

– Я злюсь на Касса, – призналась я.

Мама кивнула.

– Понимаю.

Я ему сегодня послала эсэмэску: «СПИШЬ?»

Он ответил через целых тридцать семь минут: «УЖЕ НЕТ».

«ПРИЕДЕШЬ?»

Нет. Извинился и обещал исправиться. Меня так и подмывало спросить, каким же образом, но я не стала. Выключила телефон, и все.

Мама взяла меня за руку, и мы пошли домой.

– Когда-нибудь ты привыкнешь к тому, что он уехал.

Ничего-то она не понимает.

Мы познакомились, когда мне было восемь лет, а Кассу почти одиннадцать. Мама тогда была беременна Айрис, так что поневоле пришлось знакомиться с новыми родственниками: другого выбора не было.

Кассу велели присмотреть за мной в саду, пока взрослые общаются. Я решила его игнорировать. Мне уже исполнилось восемь, и за мной совершенно не нужно было присматривать. Тем более что это мой сад. Я подумала, что если не буду с ним разговаривать и смотреть на него, то он уйдет. Но он не ушел. Сел на ступеньку пожарной лестницы и сказал:

– При пожаре от этой лестницы не было бы никакого толку. – Он показал мне, что лестница спускается в огороженный сад, выйти из которого невозможно, и если бы все жильцы собрались в саду, случилась бы трагедия: им бы на головы падали обломки горящего дома, а мы даже не смогли бы убежать. – Лучше взять веревку с узлами, – продолжал Касс, – привязать к кровати или оконной раме и по ней вылезти на улицу.

Мне понравилось, что он так спокойно рассуждает о всяких ужасах. Еще мне понравилось, что он хотел меня спасти. В сказке «Гензель и Гретель» всех спасала девчонка, но и наоборот тоже ничего.

– Мать взбесится, когда узнает, что я был у вас, – сказал Касс, набрал пригоршню гравия с дорожки и принялся швырять камешки в траву. – Ты знаешь, что твоя мать – любовница моего отца?

Я кивнула.

– Ну, вот потому и взбесится. Когда все открылось, она такую бучу подняла! Она-то думала, папа работает как проклятый, а он по бабам ходит.

– Они с мамой уже давно встречаются, – ответила я.

– Вот именно, – резюмировал Касс.

И рассказал, что его мама выгнала отца, но тот поклялся измениться, и она приняла его обратно. Касс сказал, что отец вечно извиняется, но всегда врет, и Кассу надоело, что родители ведут себя как полные придурки.

– А потом мама узнала про ребенка… – Он так печально посмотрел на меня, что у меня сжалось сердце.

– И что она сделала? – прошептала я.

– Орала как резаная. Била посуду и всякое такое. Швырнула отцу в голову чашку с чаем, прикинь? Вообще чума.

Он рассмеялся, и я за ним.

– Попала?

– Не, он пригнулся, чашка разбилась о стену, но чаем его облило конкретно.

Я посмотрела Кассу в глаза.

– А что она еще разбила?

– Сбросила с лестницы телевизор.

Тут мы расхохотались как ненормальные.

– Во дает, – сказала я, – сильная у тебя мама.

На это Касс ответил.

– Подумаешь, телевизор был маленький и она все равно собиралась покупать новый, так что невелика потеря. Мама считает, что у папы теперь прекрасная новая жизнь на новом месте с новой женщиной и готовой дочкой.

– Она про меня знает?

– Конечно.

Я просияла при мысли о том, что взрослые говорили обо мне и какая-то чужая тетка мне завидует.

Я показала Кассу свой фирменный способ залезать на дерево и объяснила, с какой ветки удобнее перебираться на стену. Он отметил, что я точно знаю, как вести себя при пожаре, так что наверняка спасусь. Мы залезли на самую верхушку, и я показала ему окна нашей квартиры, мы высматривали в них мою маму и его папу, но в стеклах отражалось солнце, так что мы ничего не увидели. Потом мы принялись разглядывать чужие окна, надеясь, что увидим кого-нибудь из соседей голыми, но тоже никого не увидели. Еще мы играли в дурацкие игры: у кого самые дебильные занавески, у кого больше всего хлама на подоконнике, у кого самые грязные стекла и самые уродливые цветы. Сошлись на том, что этого добра полно у обоих. И хохотали как ненормальные. Мне почему-то было приятно, что я могу его рассмешить.

Но приятнее всего было, когда он спросил меня о моем отце.

– Я никогда его не видела, – ответила я. – Он бросил маму, когда она забеременела мной.

До этой минуты я никогда в жизни не радовалась тому, что не знала отца. Но, когда я в этом призналась, у меня появилось чувство, будто я сделала Кассу какой-то важный подарок.

Он протяжно присвистнул и пожал мне руку.

– Как же меня бесят взрослые, – сказал он.

Мы словно надрезали пальцы ножом и породнились кровью.

2

Наша квартира была похожа на рекламную картинку: в окна било яркое солнце, стол на кухне ломился от вкусностей. Айрис рисовала, сидя за журнальным столиком, Джон развалился в кресле, ковер устилали субботние газеты. Я надеялась, Джон промолчит, но стоило мне войти в комнату, как он тут же вскинул глаза:

– Ну что, успокоилась?

– Прости.

– И все?

– Прости, что я тебе такого наговорила. Я не хотела. Надеюсь, вечеринка получится замечательная. Обещаю, что больше не сорвусь.

– По-моему, ты просто издеваешься.

И уткнулся в газету. Я выдохнула.

Айрис улыбнулась.

– Посмотри, что я нарисовала. – У нее получился сказочный замок из стекла и зеркал, уходивший в синее небо. – Это наш новый дом, – пояснила она. – Папочка его построит, когда мы разбогатеем. Тут вот башенка, – она указала на самую низкую башню, – а это называется «бойница».

– Умница, – похвалил Джон. – Хочешь, расскажу, что такое бастион?

– Нет, спасибо. – Айрис сунула в рот кончик фломастера. – А сейчас я нарисую указатели для вечеринки, чтобы гости знали, что туалет наверху.

Я чмокнула сестренку в макушку. От нее пахло печеньем.

– Это же сколько тебе придется рисовать!

Она кивнула.

– Ничего, у меня безграничное терпение.

Порой мне не верится, что мы родные сестры. И не только потому, что Айрис в свои шесть лет знает уйму слов: она еще и очень талантливая. И безумно красивая. Как инопланетянка. Вот так причудливо сплелись гены мамы и Джона. Я по сравнению с ними просто уродина.

Джон тряхнул газетой.

– Без комплексов, – сказал он. – Восемь букв, вторая «м».

Жаль, что я так мало знаю. Мне бы хотелось блеснуть перед ним интеллектом.

– Я сперва подумал, что «аморальный», – добавил Джон, – но оно слишком длинное.

Может, ему и правда нужна помощь? Я плюхнулась на диван напротив.

– Хочешь, посмотрю в интернете?

– Не надо, так нечестно. – М-да, помощь ему явно не нужна. Он щелкнул ручкой по газете. – Ты ведь переоденешься к приходу гостей?

Я оглядела свои джинсы. На колене дыра, края штанин в грязи. Я ходила в них вчера и сегодня утром снова натянула, не проверив, чистые ли.

– Да, я надену платье.

– Отлично. И какое же?

– Новое. Потом покажу. Сперва помогу маме.

Мама на кухне гремела посудой. Коллеги Джона привыкли к вечеринкам, еду для которых заказывают в ресторане, но он заявил: мол, хочу, чтобы на этот раз все было домашнее, так что маме пришлось расстараться.

Я вжалась в диван: меня вдруг охватил ужас. Все эти архитекторы, коллеги Джона, наверняка такие же умники и модники, как он сам. И я весь вечер буду чувствовать себя последним ничтожеством.

Джон сложил газету и взял сигареты.

– Айрис, я хочу покурить. Будь добра, выйди минут на десять.

– Но я занята.

– Передохни, потом вернешься и доделаешь, – он улыбнулся. – Иди пока к себе или к маме на кухню.

Она положила фломастер и взяла другой.

– Никуда я не пойду.

– Доченька, я не хочу, чтобы ты дышала дымом, тебе это вредно.

Айрис сняла колпачок с фломастера.

– Тебе тоже.

Джон рассмеялся.

– Ладно.

– Папа, тебе вредно курить.

– Ну хорошо, твоя взяла, – Джон поднял руки. – Сделаешь мне чаю?

Айрис подозрительно насупилась.

– А когда я уйду, ты закуришь?

Джон махнул сигаретой.

– Обещаю, что если ты заваришь мне чаю и принесешь печенье, я вообще курить брошу.

Сестренка спрыгнула со стула и протянула руку.

– Давай сюда. – Джон отдал ей сигарету, и Айрис погладила его по голове. – Вот молодец.

Меня он никогда так не слушался. А жаль. Я бы ему командовала: «Сидеть!», «Лежать!», «К ноге!», «Служи!»

– Я так понимаю, – начал Джон, и до меня только сейчас дошло, что он специально отослал Айрис, – ты донимала Касса, чтобы он сегодня приехал?

У меня екнуло сердце.

– Это он тебе сказал?

Джон достал из пачки сигарету и закурил.

– Ты же сама рассказала маме.

Я почувствовала, что краснею. Вздохнула, словно все, что связано с Кассом, вызывает у меня дикую скуку, и развалилась на диване.

– Допустим, я написала ему сообщение. Допустим, попросила приехать.

– И что он ответил?

– Что занят. – Я уставилась на свои пальцы.

– Ты из-за этого психанула? – Он подался вперед в клубах дыма. – Мы же с тобой уже это обсуждали. Я не хочу, чтобы он все бросил и сорвался из Манчестера в Лондон.

Я рассматривала ногти и шелушащееся пятно на ладони.

– У него скоро экзамены, – продолжал Джон. – Никто не ждал, что он сегодня приедет. И теперь он чувствует себя виноватым.

– Я вовсе не этого добивалась.

Джон нахмурился. У меня колотилось сердце.

– А чего ты добивалась, Александра?

Если коротко, то вот чего: чтобы Касс захотел прожить со мной всю жизнь. Но в этом я ни за что не признаюсь. По крайней мере, пока не докажу Джону, что достойна его сына.

– Отстань ты уже от парня, – попросил Джон.

– Я думала, вам с мамой будет приятно, если он приедет.

– Он и так приедет, когда сдаст сессию. – Джон натянуто улыбнулся. – А вот если ты не прекратишь к нему приставать, может и передумать.

Чудовище во мне заорало во все горло, но я промолчала.

– Я не пристаю. Я общаюсь.

– Значит, поменьше с ним общайся.

– Как скажешь, – механическим голосом произнесла я.

– Теперь о вечеринке. Я больше не хочу скандалов, поэтому, уж пожалуйста, постарайся вести себя как следует, договорились?

– Я буду помогать маме. Разносить канапе.

– Правда? А ты справишься?

– Не волнуйся. Я ничего не уроню.

– Главное – следи за своим поведением, – он затушил сигарету о край пепельницы. – Я всего лишь прошу тебя быть вежливой с моими друзьями и супервежливой с моим боссом.

– Это еще почему? Надеешься, что тебя повысят?

Джон рассмеялся.

– Думаешь, тебе удастся его убедить?

В Норвегии есть долина, обитатели которой по полгода не видят солнца, мерзнут и хмурятся. Но в один прекрасный день кто-то придумал укрепить на вершине горы гигантские зеркала, отражающие солнце, а на городской площади поставить лавочки, чтобы люди сидели, подставив лица свету. Живя в тени, о солнце боишься и мечтать, и когда оно наконец пригревает, не помнишь себя от счастья.

– Буду паинькой, – пообещала я. – Клянусь. К концу вечера ты будешь мной гордиться.

Джон кивнул, и на миг, похоже, поверил, что это вообще возможно.

3

С Джоном я познакомилась в семь лет: мама позвала его в гости. Я нарядилась в платье с блестками, мама надела любимую юбку, отороченную кружевом, и новую розовую блузку, – прозрачную, но мама сказала, мол, не страшно, у нее красивый лифчик. Она убрала квартиру, пропылесосила, побрызгала освежителем воздуха. Купила пиво, поставила в холодильник.

В ожидании Джона мы залезли на сайт архитектурной фирмы, в которой он работал. Нажали кнопку «О нас»: на экране показались фотографии всех сотрудников.

– Вот он, – указала мама. – Правда, у него красивая улыбка?

Проектов домов, которые строил Джон, на сайте не оказалось, поскольку он был всего лишь наемным сотрудником, а не компаньоном, так что со странички проектов мы снова переключились на фото сотрудников. Потом мама посмотрела время на телефоне и подошла к окну.

– При свете дня он, наверное, наш дом-то и не узнает, – заметила мама. – Обычно он приходит, когда уже темно.

– Обычно? – удивилась я.

– Ты уже в это время спишь, – отмахнулась мама.

И позвонила подруге Мерьем.

– Может, он забыл? Или испугался? Или попал в аварию? – Мама ушла на кухню, но я все равно ее слышала. – Как думаешь, может, он просто цену себе набивает? Или это из-за Лекс? Он просил меня отправить ее на выходные к дедушке. Наверное, и правда стоило?

Я кружилась, только чтобы все это не слышать. Юбка вертелась вокруг меня.

– Он прислал эсэмэску, – сообщила мама, вернувшись в гостиную. – Опаздывает, но все-таки придет. Слава богу.

Я сделала пируэт, юбка колыхнулась.

– Какая ты у меня растрепа, – сказала мама.

Усадила меня на табурет в гостиной и заново причесала. Потом попросила меня надеть туфли, хотя мы были дома, и сходила за ними сама. Поменяла серьги, подкрасила губы. Заметила, что мои волосы живут собственной жизнью, и еще раз заплела мне косу. Мне было приятно: она уже с месяц не заплетала мне косы.

– Он здесь! – вдруг вскрикнула мама, спихнула меня с табурета и бросила расческу на книжную полку. Оттащила меня от окна. – Еще не хватало, чтобы он тебя заметил!

Замерла в центре комнаты, положив руку на живот.

– Дыши, – велела она себе.

Я еще никогда не видела, чтобы мама так волновалась. Словно теперь от нее ничего не зависело.

Запищал домофон, мама неторопливо подошла к двери. Помедлила, не отвечая, я видела, как она считает до десяти, шевелит губами. Потом нажала на кнопку и произнесла как ни в чем не бывало:

– Кто там? – и добавила, услышав ответ: – А, привет, заходи.

Мама подмигнула мне, и мы принялись ждать. Наконец на площадке раздался стук шагов.

– Лекси, познакомься, это Джон, – представила мужчину мама, когда он вошел в коридор, поманила меня и легонько склонила голову перед ним, точно он был король. – А это моя дочь Лекси.

Джон протянул мне руку, и я пожала ее.

– Привет, – сказал он. – Рад познакомиться.

– Спасибо, – ответила я. Других слов у меня для него не нашлось, так что мы просто глазели друг на друга. От его улыбки было тепло, как под лампой.

4

«Иди вниз, – велела я себе. – Ты должна это сделать».

Но, глядя с верхней площадки пожарной лестницы на шикарных гостей в саду, я чувствовала себя Золушкой. Или, скорее, ее уродиной-сестрой, той самой, которая отрезала себе пятку, чтобы влезть в хрустальную туфельку. В маминых изящных туфельках мои ноги казались здоровенными, как ласты, а руки неуклюже торчали из рукавов. Мама туго меня подпоясала, так что платье облепило грудь и бедра, и сказала: «Моя красавица».

Платье, которое я собиралась сегодня надеть, сидело на мне в точности так, как обещало описание на сайте: «Подчеркивает достоинства и прячет недостатки». В нем я выглядела классно. Но когда я спустилась в гостиную и продемонстрировала свой наряд Джону, он закричал: «Нет-нет!» – и позвал маму.

– Платье слишком откровенное, – заявил он, тыча в меня пальцем. – Так нельзя ходить. Это ты ей купила?

Мама ответила, что в первый раз видит это платье; пришлось сознаться, что я тайком воспользовалась ее аккаунтом на «Амазоне». Джон попенял маме за то, что она плохо следит за дочерью; я извинилась и в который раз пообещала, что буду паинькой.

Мама обняла меня и увела к себе в комнату.

– Пойдем поищем что-нибудь еще.

Она перебирала плечики в гардеробе, вынимала то одно платье, то другое, прикладывала ко мне, хмурилась и вешала обратно. Наконец выудила черное платье в прозрачном целлофановом чехле из химчистки.

– Вот это, – сказала мама. – С запа́хом. Купила на дедушкины похороны.

– Весело, ничего не скажешь.

– Дорогое, между прочим. Будешь выглядеть солидно.

– Я буду выглядеть так, словно у меня кто-то умер. На вечеринку такое не надевают!

Мама рассмеялась.

– Ну, то, что выбрала ты, для вечеринки тоже чересчур.

– Ладно, я его надену, но только если ты дашь мне бабушкино ожерелье. – Мой дедушка, мамин папа, подарил его моей бабушке на сорокалетие свадьбы: это ли не доказательство, что бывает любовь до гроба? – Между прочим, дедушка говорил, что когда мне будет шестнадцать, мы с тобой сможем носить его по очереди.

– Но тебе пока что пятнадцать.

– Сегодня особый случай, да и жаль, что такая красота лежит взаперти.

Мама отказала, мол, ожерелье слишком дорогое, и если я его посею, она не переживет.

Я надела платье, мама сделала мне прическу.

– Я тебе не рассказывала, – проговорила она, – но когда мы с тобой только-только перебрались в эту квартиру, мы с дедушкой не разговаривали. Он злился на меня за то, что я забеременела так рано. И еще ему было стыдно, что твой отец от меня отказался.

– Ты же не виновата.

– Ну, мне тоже надо было думать головой. А я пустила будущее псу под хвост. – Она улыбнулась мне в зеркале. – Я согласилась, чтобы дедушка оплатил мне жилье, но и только. Я хотела ему доказать, что и сама справлюсь. Мне восемнадцать, на руках ребенок, в Лондоне не знаю ни души. Ни работы, ни друзей, ни денег.

– Зато у тебя была я.

– Да, у меня была ты. И ты была чудом. – Мама туго завязала мои волосы лентой. – Но порой мне по несколько дней не с кем было словом перемолвиться. Я сидела в парке, смотрела на парочки с детьми и сама себе казалась инопланетянкой. Потом я познакомилась с Мерьем, у меня появились подруги, но мне все равно приходилось туго. С мужчинами я не встречалась несколько лет и даже подумывала, что меня уже никто и никогда не полюбит.

– Мам, фу!

Она рассмеялась и собрала мои волосы в пучок.

– Подрастешь – поймешь. Я лишь пытаюсь тебе объяснить, что когда в моей жизни появился Джон, мне показалось, будто во мне снова зажегся свет.

– Фу-у-у!

– Поэтому мне так важно, чтобы вы с ним поладили.

– Да ты мне постоянно об этом твердишь.

– А теперь, раз мы с ним поженимся, тем более.

– Ладно. Поняла.

– Вот и хорошо. Кстати, Мерьем сегодня тоже придет, так что тебе будет с кем поговорить.

– Она твоя подруга, а не моя.

– Но ты с ней сто лет знакома, вот и поболтаете. К тому же, может, она будет с Беном.

– А его ты зачем пригласила? Я его и так в школе каждый день вижу. Вот была охота с ним общаться! – По маминому лицу пробежала тень, и я спросила: – Ты думаешь, у меня нет друзей?

Она вздохнула.

– Нет, я думаю, что у нас осталось ровно двадцать минут до прихода гостей. – Она заколола пучок на моей макушке. – Готово.

У меня вечно все не слава богу. Даже волосы непослушные, и приходится их закалывать. И мне хотелось, чтобы хоть что-то было как надо. Так что, когда мама ушла одевать Айрис, я тайком забрала из шкатулки ожерелье. Толстая золотая цепь с восемью рубинами: такое и королеве впору. Камни полыхали огнем.

И теперь, стоя на верхней площадке пожарной лестницы, я подставила ожерелье свету.

– Дедушка, – прошептала я, – пошли мне сил.

Чтобы мертвые помогли, им надо дать что-нибудь взамен – например, оставить угощение, оказать какую-нибудь услугу, да хотя бы сохранить их тайны. Всякий раз, как я просила дедушку о помощи, обещала, что никогда его не забуду.

Айрис нарядилась эльфом. Она кружилась на лужайке, и у нее за спиной развевались локоны и блестели крылышки. Заметив меня, она меня окликнула и помахала рукой. Я махнула в ответ, и сестренка взбежала ко мне по лестнице. Я взяла ее на руки, Айрис обхватила меня ножками за талию, и я принялась ее кружить.

Наблюдавший за нами Джон крикнул:

– Осторожнее, Александра, не упадите с лестницы!

Я аккуратно поставила Айрис на ноги.

– Пожелай мне удачи с канапе.

– Хочешь, я тебе помогу?

– Я обещала, что сама справлюсь. И пообщаюсь с гостями.

– Можем вместе. Получится, что ты уже вроде как общаешься.

Я взяла Айрис за руку.

– Только чур говори ты.

– А ты будешь держать поднос?

– Именно. Будем действовать сообща, как сестры. Ты умная, а я сильная.

Айрис блистала. Я держала поднос и старалась ничего не уронить, а малышка щебетала ангельским голоском:

– Кростини? Еще есть тарталетки из слоеного теста, волованы и креветки в кляре. Все очень вкусное, я пробовала.

Гости таяли от одного лишь взгляда на нее.

– До чего милая девочка!

– Чудесная.

– Неудивительно, вся в отца…

– Она с каждым днем все красивее, клянусь.

– А старшая кто?

– Она не его дочь.

Да, пока не его. Но после свадьбы стану его.

Я обняла Айрис.

– И как только у тебя получается всех очаровать? – спросила я.

– Я им улыбаюсь.

– Ты не устаешь улыбаться? Челюсть же заболит!

– Чтобы хмуриться, требуется больше мышц, – сердито бросила сестра.

Я рассмеялась. А за мной и Айрис.

Мы раздали два подноса закусок и почти закончили третий, когда увидели Мерьем. Айрис бросилась к ней и обняла. Мерьем протянула ко мне руки.

– Лекси, сто лет тебя не видела.

Из-за подноса я толком не могла ее обнять, поэтому просто подалась к ней, и Мерьем погладила меня по спине.

– Ну как ты? – спросила она.

– Нормально. – Я пожала плечами.

– Она не любит чужих, – пояснила Айрис. – А еще она думает, что от улыбок заболит челюсть.

Мерьем рассмеялась.

– Бедняга Лекс. Трудно улыбаться незнакомцам, да еще таким расфуфыренным. Ты представь, как они сидят на унитазе: у меня всегда срабатывает.

Айрис так расхохоталась, что на нас стали оборачиваться. Мне было приятно, что со стороны это выглядело так, словно нам веселее, чем им. Я рассказала Мерьем, что сперва хотела надеть красное платье, но Джон его забраковал.

– Оно клевое, – сказала я. – Куда круче этого.

Мерьем погладила меня по руке и заверила, что ни одно платье не спрячет мою юную красоту.

Мы поболтали о том, как неожиданно, что Джон после стольких лет все-таки позвал маму замуж. Я предположила, что он сделал это в пику маме Касса, которая отказалась давать ему развод, а Айрис ответила, что, наверное, бывшая его до сих пор любит, а я сказала: нет, просто она стерва, и мы снова рассмеялись.

– О, а вот и знакомые, – наконец бросила Мерьем. – Не возражаете, девочки, если я отойду поболтать?

Айрис озорно улыбнулась.

– Чур я первая. – И ускакала прочь, потряхивая крылышками. Мы с Мерьем проводили ее глазами. Без нее как-то сразу стало пусто.

– Если хочешь, пойдем со мной, – предложила Мерьем.

Я поняла, что она просто меня пожалела.

– Нет, мне сперва надо раздать закуски. – Я указала на поднос.

– Давай я позову Бена, он тебе поможет. Вон он там, у бара.

Бен открывал бутылку пива. Мы с ним ровесники, почему это ему можно пить пиво, а мне нельзя? И одет он был кое-как – джинсы да балахон с капюшоном.

– Иди поздоровайся. – Мерьем толкнула меня локтем.

– Непременно, только сперва раздам канапе.

Мерьем погладила меня по спине и ушла к приятелям. Я сделала очередной круг по саду, стараясь держаться спокойно и дружелюбно, как Айрис.

– Кростини? Тарталетку?

Мама с Джоном о чем-то беседовали у ограды, я подошла и протянула им поднос.

– Не хотите волованчик?

Мама улыбнулась мимолетно.

– Потом, Лекс, не сейчас.

– Что случилось?

– Ничего, милая, все в порядке.

Но Джон хмурился, мама держалась напряженно: что-то явно стряслось.

– Это же вечеринка, – сказал ей Джон. – Значит, мне позволено общаться с гостями, разве не так?

– Общайся на здоровье, кто тебе запрещает. Я вообще не это имела в виду.

Я взяла с подноса кусочек огурца и сунула в рот. Выглядел-то он ничего себе, а вот на вкус оказался гаже некуда: водянистый, с душком из холодильника.

Джон потер лицо ладонью, словно устал; мама глубоко вздохнула: наверное, стало стыдно за то, что наговорила.

– Ладно, забудь.

– Поздно.

Я взяла еще одну дольку огурца и шумно ее сжевала.

Джон удивленно уставился на меня.

– Ты чего?

Я улыбнулась.

– Ничего.

– Ты же должна людей угощать, а ты сама ешь.

– Подумаешь, взяла огурчик.

– То есть, по-твоему, это не считается?

– В нем ноль калорий.

– Я говорю о том, что ты все съела и никому ничего не оставила.

Я взяла с подноса волован и откусила кусок, не сводя глаз с Джона.

– И ты ей ничего не скажешь? – спросил он маму. – Между прочим, это ты предложила, чтобы она помогала, а она все сожрала.

Мама ласково ему улыбнулась.

– Я с ней поговорю. А ты иди к гостям.

Джон фыркнул: мол, я и сам давно хотел.

– Ну что, через десять минут я скажу тост? – произнес он уже мягче.

– Конечно, – ответила мама.

Он чмокнул ее в щеку.

– Я тебя люблю. Помни об этом.

Мы проводили его взглядом.

Я думала, что мама задаст мне взбучку из-за канапе, но она заметила ожерелье и нахмурилась.

– Я же тебя просила!

Я погладила цепочку.

– Я не потеряю. Не парься.

– Неужели тебе наплевать на все мои просьбы?

– Я буду аккуратна. Оно придает мне смелости.

Мама покачала головой.

– Ты ведь обещала, что сегодня будешь вести себя хорошо.

Она так грустно на меня посмотрела, что я не выдержала:

– Ладно-ладно, сниму.

– Ну не здесь же. Сперва раздай канапе. Я сейчас принесу горячее. Как только закончишь, бегом наверх и положи ожерелье на место.

Я еще раз быстро обошла лужайку, раздала бо́льшую часть оставшихся закусок, напоследок подошла с почти пустым подносом к паре, которая стояла возле уличного обогревателя. Он седой и явно небедный, она красивая, намного его моложе.

– Креветку в кляре? – Я постаралась улыбнуться как можно ослепительнее.

Женщина вежливо покачала головой.

– Нет, спасибо.

Мужчина оглядел меня с головы до ног.

– Не могли бы вы принести мне еще бокал шабли?

Удерживая поднос одной рукой, второй я засунула в рот кростини.

Пара удивленно уставилась на меня.

– Я не официантка, – ответила я. – Я старшая дочь.

И в доказательство понесла в рот волован, но он сломался у меня в руке, и половина пирожка шлепнулась на ногу женщине. Та ойкнула.

– Блин, – сказала я. – Прошу прощения.

К нам тут же подскочил Джон.

– Что случилось?

– Ничего страшного, – отмахнулась женщина. – Пустяки.

– Прямо вам на ногу! Ну Александра, руки-крюки…

– Я нечаянно, – тихо сказала я.

– Сейчас же принеси салфетки.

Мужчина протянул мне свою – полотняную.

– На вот, возьми.

Опустившись на корточки, я убрала самый крупный кусок пирожка с туфли гостьи. С пылающими щеками завернула ошметки в салфетку и вытерла то, что осталось. Я чувствовала, что все трое пялятся на меня.

– Официантов позвать не успел, – сказал Джон; гость хмыкнул.

Я размазала волован по туфле, окончательно ее испачкав и испортив.

– Ничего страшного, – успокоила меня женщина. – Правда, пустяки.

– Ну вот еще, – возразил Джон. – Будете отдавать в чистку – пришлите мне счет. Я настаиваю, Моника.

Я выпрямилась, протянула гостю салфетку, но Джон отмахнулся:

– Выброси.

Я сделала еще два круга по саду. До смерти хотелось слиться с пейзажем – притвориться каким-нибудь кустиком. Или лечь на землю и прикинуться мертвой. Или уползти к себе.

Но вместо этого я уселась в теньке под своим деревом.

– Лекс, привет!

Я распахнула глаза, решив на секунду, что это Касс, но нет: передо мной стоял ухмылявшийся Бен.

– Ты чего тут одна? – спросил он.

– Ненавижу вечеринки.

Он рассмеялся.

– Придумываешь, как бы все испортить?

Я уставилась на него.

– С чего бы это? Чокнутой меня считаешь?

В моем голосе слышалась такая ярость, что Бен оторопел. У него всегда все на лице написано.

– Твоя мама тебя послала со мной поболтать? – не унималась я.

Он помотал головой.

– Мне друзья не нужны. Если хочешь уйти – проваливай, не стесняйся.

– Да блин, – сказал он, – я вообще-то просто подошел поздороваться.

Зря я на него наехала. Наши мамы старые подруги, мы с Беном в детстве частенько играли вместе. Но ему я ничего этого не сказала: сидела себе под деревом, а Бен переминался с ноги на ногу рядом.

– Дай хлебнуть, – попросила я наконец.

Он протянул мне пиво, я сделала большой глоток. Судя по лицу Бена, он нисколько не возражал.

– Спасибо за доброту, – сказала я от чистого сердца, но прозвучало это издевательски.

– А Касс чего не приехал? – спросил Бен.

– Учится, – ответила я буднично, так, словно мне до смерти надоел мой скучный сводный братец и его унылая жизнь. Мне понравилось, что я сказала это как ни в чем не бывало.

– Ты уже начала готовиться? – поинтересовался Бен.

– Нет, конечно.

– Ты разве не хочешь остаться в старших классах?

Он что, издевается?

– Для этого средний балл должен быть что-то около пяти.

– А ты не наберешь?

– Только если чудом.

Он пожал плечами.

– Драматургию ты сдала бы на раз.

– Это же из обязательных предметов. У меня еще неплохо идут массовые коммуникации, но там у меня пока конь не валялся.

– Да ладно, время есть. Не парься, сдашь. У тебя же вроде и с английским все хорошо? С ним наверняка пять наберешь.

Ночью меня порой пробивает пот при мысли о том, какая же я все-таки невежда. Как-то раз открыла свой старый реферат и не поняла ни слова, будто он на иностранном языке. Бен совсем меня не знает, если думает, что мне достаточно почитать книжки – и все будет в порядке. Я впилась в него взглядом, чтобы он перестал уже говорить о школе. Мерьем темненькая, а Бен темно-рыжий, конопатый – правда, в темноте этого все равно не видно.

– Не сдавайся, Лекс, – сказал он. – Я уверен, у тебя обязательно все получится, нужно только постараться.

Я едва не взмолилась: «Давай уже сменим тему», – как вдруг зазвенели бокалы, и гости закричали: «Тост, тост!»

– Ну вот, – произнес Бен.

Джон с мамой стояли на лестнице. К ним подбежала Айрис. Джон подхватил ее на руки, она обняла его за шею, и он прижал ее к себе.

– Спасибо вам огромное, что пришли, – с фирменной ослепительной улыбкой обратился он к гостям. – Если позволите, я бы хотел сказать несколько слов…

И завел речь о том, как впервые увидел маму и с первого же взгляда понял, что она «та самая».

– Да вы сами посмотрите, – добавил он, а мама смущенно хихикнула и сделала шуточный реверанс. – Она покорила мое сердце еще и тем, – продолжал Джон, – что сразу от меня забеременела. – Он приподнял Айрис, и гости восхищенно ахнули. А Джон рассказывал, как переехал к нам, как бывшая жена заграбастала все его сбережения (что тут смешного, кстати?), указал на штукатурку – в конце концов ему удалось купить квартиру над нашей и объединить обе в одну.

– Однако, – продолжал Джон, – дом моей мечты существует пока только на бумаге в виде чертежа, который лежит у меня в столе. Ведь, как многие из вас знают, найти в Лондоне участок под застройку не так-то просто.

Гости согласно загудели: здесь собрались в основном архитекторы, так что, наверное, слова Джона затронули их за живое.

– Я хочу поднять тост за мою невесту, – объявил Джон. – Джорджия, ты красавица, ты ангельски терпелива, ты женщина моей мечты. Я обещаю, что построю тебе дом, которого ты достойна, как только стану одним из партнеров в фирме и смогу себе это позволить! – Последние его слова утонули в одобрительном смехе. Мама чмокнула Джона в щеку.

– Еще раз спасибо, что выкроили время и пришли порадоваться за нас, – сказал Джон. – Угощайтесь, пожалуйста. Скоро будут танцы, оторвитесь по полной! – Джон поднял бокал. – За наше будущее!

– И все? – произнес Бен, когда взрослые принялись чокаться и повторять слова Джона. – А где же презентация в «пауэр пойнте»?

– Ты это к чему? – сердито посмотрела на него я.

– Ни к чему.

– А зачем тогда ляпнул?

Бен пожал плечами.

– Да просто он фигни какой-то нагородил.

– Очень вежливо с твоей стороны, ничего не скажешь.

Бен с минуту таращился на меня, потом кивнул.

– Ладно, я за пивом.

И мы с ним разошлись в разные стороны. Я взяла тарелку с закусками и снова уселась под деревом. Вечеринка набирала обороты: прибывали новые гости, а те, кто уже был тут, вели себя все более шумно. Уносили пустые тарелки. Подавали пирожные. Зажгли огни, сад осветился. Казалось, утро было уже давным-давно.

Я поискала взглядом Айрис. Она сняла балетки и повесила на куст; шелковые ленты спускались до самой земли. Айрис с усталым видом сидела на лужайке, волосы рассыпались по плечам, а мне казалось, будто я любуюсь картиной. Предложу-ка я уложить сестру спать: может, это хоть немного поднимет меня в глазах гостей.

Я двинулась к сестре, но тут ко мне подошел мужчина.

– И снова здравствуйте.

Я его узнала.

– Прошу прощения за ошибку. – Он протянул мне руку. – Я понятия не имел, что вы дочь Джона. Я Роджер.

Он пожал мою ладонь крепко, будто я была взрослой. И еще мне понравилось, что он назвал меня «дочерью Джона».

– Приятно познакомиться, – ответила я.

И что говорить дальше?

– А вас, кажется, зовут Александра?

Я кивнула. Роджер тоже кивнул.

– Значит, вы больше не разносите угощенье? – продолжал он.

– Меня уволили.

Он усмехнулся.

– Из-за туфли Моники?

– Я ее испортила.

Роджер снова усмехнулся и кивком указал на Монику, которая стояла у лестницы рядом с Джоном.

– Не волнуйтесь, – сказал Роджер, – это наша практикантка. Вряд ли туфли были дорогие.

– Вы ее коллега?

– Пожалуй, можно сказать и так. Я старший партнер.

Будь супервежливой с моим боссом.

Мы неловко стояли и глазели на Джона с Моникой. Тот, должно быть, сказал что-то смешное, потому что Моника запрокинула голову и расхохоталась. Какая длинная у нее шея. Я поискала взглядом маму и нашла ее возле стола: она счищала объедки с тарелок.

– Мне нужно идти, – ответила я. – Помогу маме убрать со стола, тогда она сможет потанцевать с Джоном.

– У меня есть идея получше. – Джон улыбнулся, и я впервые заметила бледные усики над его верхней губой и то, как косят его глаза, когда он смотрит на меня.

– Потанцуйте со мной. – Он протянул ко мне руки.

– Не могу. Я не умею танцевать, правда-правда.

– Чушь. – Он подошел ближе, обхватил меня за талию, и я невольно загордилась, хотя он был старый и пьяный. Джон просил меня быть повежливей с боссом, вот я сейчас с ним и потанцую.

Мы покачивались под музыку. Роджер не то мурлыкал что-то себе под нос, не то тихонько булькал – казалось, будто у него в горле пузырится шампанское.

– Нормально? – спросил он.

– Ага.

– Вот и отлично. – Он кивнул.

Мне хотелось, чтобы Джон обратил внимание на то, как я танцую, но он болтал с Моникой. Бен тоже не смотрел, а мне так хотелось, чтобы он понял: я нравлюсь взрослым мужчинам, которые разбираются в жизни. Но на меня глядела только мама; еще не хватало, чтобы она заметила, что я так и не сняла бабушкино ожерелье, и устроила мне скандал! Я весело ей махнула, и вдруг Роджер увлек меня в сторону.

Мы очутились в неосвещенной части сада. Роджер крепче обнял меня за талию. На свету он держал дистанцию, а тут прямо прилип ко мне. Я попыталась увести его обратно, но у меня ничего не получилось.

– Люблю аппетитных девушек, – проговорил он, дыша на меня креветками. – Не то что все эти современные доски.

Потные пальцы Роджера шарили по моей спине. Я у себя дома, в своем саду, вокруг куча гостей. Болтают, смеются. Чего мне бояться?

– Вот уж не думал, что здесь будет такое лакомство, – продолжал Роджер.

Где же мама? По-прежнему у стола, собирает грязную посуду на подносы. А Джон? Болтает с Моникой. Положил ей руку на талию, словно сейчас уведет вверх по лестнице.

Роджер с силой прижал меня к себе. Ладонь его скользнула с талии вниз и сейчас лежала почти у меня на заднице.

Я встала как вкопанная.

– Мне правда надо идти помочь маме.

Рука Роджера спустилась еще ниже, сердце у меня заколотилось, дыхание сбилось; мне казалось, будто я вижу себя со стороны по телевизору: «Лекс, этот мужик лапает тебя за жопу!»

Он гладил мою задницу, дыша в лицо перегаром; кровь стучала у меня в ушах.

«Наступи ему на ногу! – завопило чудовище внутри меня. – Врежь локтем по носу. Пни коленом по яйцам. Толкни к дереву, воткни сучок в глаз».

Голос и силы вдруг вернулись ко мне: легкие мои наполнились воздухом, и казалось, что если я сейчас же его не выпущу, то непременно лопну.

Я высвободила руки и с силой отпихнула Роджера.

– Отвали!

– Что с тобой? – Он покачнулся.

– Ты меня лапал!

– Что за чушь!

– Ты схватил меня за жопу!

– Разве можно так говорить?

– Пошел на фиг, не хочу я с тобой танцевать.

Сад затих. Все взгляды обратились к нам. Роджер мигом схватился за сердце: может, ему стало стыдно за то, что лапал пятнадцатилетнюю?

– Что с вами, босс? – крикнул кто-то.

Роджер согнулся и часто задышал.

– Мне что-то нехорошо, – просипел он.

Ну все, теперь меня же и выставят виноватой. Ничего, прорвемся. К нам подбежали Джон с Моникой, и я впилась в нее ненавидящим взглядом. Сучка в туфлях. Дурацкая практикантка.

– Что случилось? – воскликнула Моника.

– Я тут ни при чем.

Она положила руку мне на плечо.

– А чего тогда кричала?

Я стряхнула ее ладонь.

Мы обе уставились на Роджера, который, согнувшись пополам, хватал ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба. Я на миг представила, как Джон возьмет его за горло и задушит. Вот бы он еще при этом орал: «Что ты сделал моей дочери? За что она так тебя обругала?» Но, разумеется, ничего подобного не произошло. Наоборот, он обнял Роджера за талию и сказал:

– Видимо, что-то спровоцировало приступ астмы.

– Пить надо меньше, – отрезала я.

– А ты бы помолчала. – Джон сердито посмотрел на меня.

Роджер упал на принесенный Моникой стул. Джон похлопал по карманам его пиджака и нащупал ингалятор. Принесли стакан воды; вскоре вокруг нас собралась небольшая группа гостей. Какая-то женщина заботливо укрыла Роджера своей шалью. А он сидел, закрыв глаза, как ни в чем не бывало, и дышал с присвистом.

– Что случилось? – спросила подбежавшая к нам мама.

– Он прикидывается, – ответила я.

– У него тяжелая астма, – ледяным тоном пояснил Джон.

Все уставились на меня. Вот так, наверное, и чувствуешь себя, когда за тобой вот-вот погонится толпа.

– Чего вылупились? – огрызнулась я. – Я ему ничего не сделала.

– Следи за языком, Александра, – одернул меня Джон.

Мама посмотрела на сипевшего Роджера.

– Так в чем дело?

– Он распустил руки, – ответила я, – а виновата я.

Роджер театрально захрипел, и гости по новой захлопотали вокруг него. Не замерз ли он? Может быть, принести плед? Не позвонить ли в скорую? Роджер лишь качал головой и шептал: «Все в порядке, не стоит беспокойства». Джон с улыбкой похлопал его по плечу и обернулся к собравшимся:

– Мне следовало предупредить мою будущую падчерицу, что некоторые очаровательные мужчины уже не так крепки, как прежде: возраст дает о себе знать. – Все вежливо посмеялись. – Видимо, ее юношеский задор вас утомил?

Роджер согласно помотал ингалятором, а у меня даже кишки свело от злости.

– А может, – не унимался Джон, – она переусердствовала с выпивкой?

– Что за чушь? Я вообще не пила! – возмутилась я.

– Ну и ладно. Ничего страшного. Тебе не пора спать, Александра?

– Ты не имеешь права отправлять меня спать! Я не ребенок!

Джон вздохнул.

– Спорное утверждение.

– Лучше иди, – попросила мама. – Завтра поговорим.

Подошла Айрис, взяла меня за руку, но Джон отвел ее в сторонку.

– Александра, я не шучу. Уходи сейчас же.

– Пошел ты в жопу, – одними губами произнесла я и повторила уже громче: – Пошел ты в жопу!

Я прекрасно понимала, как это звучит. И догадывалась, что обо мне подумают. Гости осуждающе качали головами.

– Прошу прощения, – сказал им Джон. – Девочка устала.

Я еще раз послала его в жопу, бегом пересекла двор и взлетела по лестнице.

5

Лежа в постели, я позвонила Кассу и шепотом призналась:

– Я опять накосячила.

– За это мы тебя и любим, – ответил Касс. – С тобой не соскучишься…

– Я, наверное, испортила твоему отцу карьеру. Все на меня глазели.

– Забей. Пусть думают, что хотят. Тебе-то какая разница?

Я рассказала про Роджера; Касс расхохотался. Но лишь потому, что я выставила себя крутой девчонкой, которая пинками гоняла нажравшегося урода по саду. Не могла же я сказать ему правду. Слишком поздно, и я устала.

– Твой отец никогда меня не полюбит, – прошептала я.

– Да ну брось, любит он тебя.

– Я надеялась, что теперь, когда они с мамой собираются пожениться, мы с ним наконец поладим и я не буду злиться.

– Ты у нас девушка с характером, Лекс. Тут уж ничего не поделать.

– А с тех пор, как ты уехал, я и вовсе пошла вразнос. Если не приедешь, я кого-нибудь убью.

– Не могу я приехать в середине семестра.

– Ну хотя бы на выходные! Обещай, что подумаешь.

Я окинула взглядом свои ноги в пижаме и вздохнула. Касс в трубке тоже вздохнул. Я застегнула его кожаное пальто, чтобы почувствовать запах. Я все боялась, что его запах выветрится со временем, но он пока держался.

– Я в твоем пальто, – призналась я.

– Круто.

Я представила, как он валяется на кровати у себя в общаге. На спине, прижав телефон к уху. И если зажмуриться, можно вообразить, будто мы с ним лежим на одной подушке, голова к голове.

– И как мне жить без тебя? – спросила я Касса, когда он объявил, что уезжает в университет.

– На, носи, – сказал он, снимая пальто.

– Но оно же твое.

– Подарок анархиста. Все мое – твое.

– Все-все?

– Конечно. А что?

Повисла такая тишина, что у меня зазвенело в ушах.

Сейчас я плотнее запахнула пальто, так что кожа заскрипела. Молния врезалась в живот, я знала, что останется отметина, красная лесенка от пупка до паха.

– Скажи, от меня правда одни неприятности?

– Кто тебе такое ляпнул?

– Твой отец. Давным-давно.

– А почему он это сказал? Какие еще неприятности?

Я промолчала: не хотела напоминать Кассу, как умер мой дед.

– Ты про Айрис и тот случай? – спросил Касс.

– И о том, что мой отец бросил маму.

– Тебя тогда еще на свете не было.

– Он знал, что родится чудовище.

– Не дури, Лекс. Ты же понимаешь, что это глупо? Клянусь, если бы твой папаша удосужился с тобой познакомиться, обязательно понял бы, какая ты классная.

Приятно было слышать такое. Я даже на мгновение поверила, что это правда.

– Лучше бы твой отец так думал. Тогда я бы тоже стала частью этой золотой семьи.

– Почему золотой?

– Ну как же. Айрис и мама такие красавицы. Ты учишься на архитектора. Теперь еще эта свадьба мечты. А во мне что хорошего? Ты знал, что при мне твоему отцу не работается дома? Я краду у него творческие силы.

– Да он так шутит.

– Вернись, пожалуйста. Спаси меня.

Касс рассмеялся.

– Тебя не надо спасать. Ты несокрушима.

– Как тараканы?

– Как сама наша планета. Как ветер и камни.

Его слова запали мне в душу. Я представила себя богиней с длинными шелковистыми локонами, которая держит небо на голых руках.

– Просто не попадайся ему на глаза, – посоветовал Касс. – Так будет лучше.

Образ богини тут же растаял.

– Это как? Мы с ним живем под одной крышей, вдобавок меня теперь, наверное, в наказание на несколько месяцев запрут дома.

– Старайся не путаться у него под ногами. Молчи и кивай. Ты же умнее его.

– Как ты можешь так говорить? Мне же всего пятнадцать!

– Он грозен только на словах.

– Ты ему никогда не возражаешь, вот он тебя и не ругает. Думаешь, это так просто?

– А я и не говорил, что это просто.

– Да и грозен он не только на словах. В последнее время он как-то странно на меня посматривает.

– Потому что ты красивая.

– Да не в этом смысле! Не говори так. Я имею в виду, он на меня смотрит так, будто что-то задумал. Как лев на антилопу.

Касс вздохнул.

– Мне пора.

Ему за меня неудобно. Или он занят. Может, собрался на концерт или в клуб. Он отлично танцует – уверенно, но без лишней серьезности. Все девицы в клубе будут пялиться на него, и мысли о нем разгорячат их до предела.

У Касса тренькнул телефон, он извинился, мол, надо прочесть сообщение, а потом снова сказал, что ему пора бежать.

Меня так и подмывало спросить, кто ему пишет, но не хотелось, чтобы он подумал, будто я его преследую, и я задала вопрос о единственной девушке, которую знала по имени:

– Как там Керис?

– Норм.

– Она уже к тебе приезжала?

– Нет еще.

Его ответ внушил мне надежду, что этого никогда и не случится. Трудно поддерживать отношения на расстоянии в сотни миль. В сто девяносто восемь миль, если быть точной. Мы-то с Кассом одна семья, и я его точно увижу. А девушки приходят и уходят.

6

Керис оглядела мою серую школьную юбку, носки, синюю рубашку и черные туфли на плоской подошве.

– Я тобой восхищаюсь, – призналась она. – Такое безразличие к чужому мнению – настоящий талант.

Я сидела по-турецки на ковре в комнате Керис – она устроилась на подоконнике. В старших классах форму уже не носят, так что Керис была в коротком джинсовом платье. Когда Керис подносила ко рту вейп, из-под платья высовывалась белая кружевная бретелька лифчика.

– О чем ты? – не поняла я. – Разумеется, мне не безразлично чужое мнение.

– Правда, что ли? А так не скажешь. – Она выпустила струйку сладковатого дыма. – Такое ощущение, будто тебе плевать на всех и вся.

– Я не хотела портить им праздник. Это получилось случайно.

Керис кивнула. Мы замолчали. Я заявилась к ней прямо из школы: идти домой было невмоготу, а больше мне ничего в голову не пришло. Последние дни выдались кошмарными, поэтому мне хотелось пообщаться с кем-то, кто знает, как я живу, девушка Касса идеально подходила на эту роль. Еще хотелось с кем-нибудь посоветоваться насчет отчима, а Керис одна из самых популярных девчонок в школе.

Она удивилась, увидев меня на пороге. У нее даже вытянулось лицо. Но я ей сказала, что проходила мимо, решила ненадолго заглянуть, и Керис пригласила меня в дом.

– Что бы ты сделала, – начала я, – если бы какой-нибудь пьяный урод принялся тебя лапать?

– Ушла бы, – Керис подмигнула мне, – или пожаловалась папе.

Такие, как Керис, живут совсем другой жизнью. Если бы я могла, проснувшись поутру, превратиться на сутки в кого-нибудь, я бы выбрала ее. Чмокнула бы любящего отца на прощанье и пошла бы себе в школу, попутно обсуждая планы с подружками в групповом чате. А в школе сдала бы учителям идеальные домашние задания и думала: «До чего приятно знать, что вся будущая жизнь окажется легкой и радостной!»

Керис затянулась вейпом. На первый взгляд кажется, будто ей вообще на все плевать. Но Касс говорил, что она очень целеустремленная и нервничает по любому поводу: наверное, вейп помогает ей успокоиться. Я еще ни разу не пробовала курить. Не хочу умереть, не успев стать счастливой.

– Мне раньше всегда казалось, что ты меня осуждаешь, – призналась Керис. – Ну, когда мы с Кассом только начали встречаться. Я думала, ты терпеть меня не можешь. Ты порой очень пристально смотришь.

– Разве?

– В этом нет ничего плохого. Вот сейчас ты тоже на меня уставилась, и ничего. Меня это уже не пугает.

– Я тебя пугала?

– Раньше да. Не обижайся. Тот, кто смотрит в упор, обычно наблюдателен и серьезен.

Не знаю, правду ли она сказала или соврала. С Керис никогда не поймешь. У нее самая очаровательная фальшивая улыбка, которую я только видела. Наверное, это помогло ей добиться популярности. Керис убрала вейп в сумку.

– Ну а теперь рассказывай, – сказала она. – Касс мне все равно рассказал бы, но сперва я хочу выслушать твою точку зрения.

Разве у нас с Кассом разные точки зрения? Я прикусила кончик локона, гадая, рассказать ли Керис о том, что наутро после вечеринки Джон не просто объявил, мол, с этого дня я под домашним арестом, но и составил список, наверху которого крупными буквами было написано: НЕПРОСТИТЕЛЬНО. Он имел в виду, что годами он это прощал, но больше терпеть не намерен. И ниже написал: «Я не буду ругаться и врать. Я буду держать себя в руках. Я не буду брать чужие вещи без спроса». Проследил, чтобы я подписала, и повесил на холодильник. Заставил написать письмо с извинениями Роджеру и Монике и запер мамино ожерелье у себя в сейфе, чтобы у меня больше не возникало искушения его стащить.

– В общем, Джон меня ненавидит, и я хотела попросить у тебя совета, как мне быть, – наконец произнесла я.

– Твой отчим тебя не ненавидит.

– Он говорит, что я совсем от рук отбилась.

– А разве не так?

– Не знаю, но я хочу, чтобы он мной восхищался.

По лицу Керис я поняла, что она принимает вызов. Красивые девчонки порой не прочь помочь тем, кто далек от идеала.

– Нам нужно найти то, что у тебя получается хорошо и за что он сможет тобой гордиться, – предложила она. – Но только такое, чем он сам не занимается. То есть, например, если он играет в футбол, придется выбрать другой вид спорта. В противном случае он подумает, что ты решила с ним посоревноваться или просто издеваешься.

– Джон не играет в футбол.

– Ну, тогда рисование. Он ведь вроде архитектор? В общем, искусство не бери.

– Да я все равно в этом ничего не понимаю.

– Так, а что ты умеешь? Давай составим список. – Она выудила из сумки блокнот, ручку и прислонилась к стеклу.

Но мне ничего не приходило на ум. Люблю Айрис и Касса? В детстве я много чего умела. По субботам мы с мамой находили кучу занятий: читали книги, писали рассказы, вместе мастерили костюмы, играли спектакли. Куда все подевалось?

– Я люблю бродить и рассматривать прохожих, – ответила я. – Представлять, кто они, о чем думают.

– Записываю: «психология», – прокомментировала Керис.

– Когда я была маленькой, дедушка меня многому научил: как вязать узлы, как лазить по деревьям, рассказывал мне о природе.

– Может, в пятидесятые это и было актуально, но сейчас уж очень старомодно. – Керис вздохнула. – У тебя есть какое-нибудь современное хобби? Что ты любишь делать с друзьями?

– Ничего. Нет, правда, ничего.

– Тебе нужно больше верить в себя. – Она впилась в меня взглядом. – Ну хорошо, а какие у тебя любимые предметы в школе?

Умница Керис деликатно сменила тему, иначе пришлось бы признать, что у меня нет хобби и нет друзей.

– Драматургия и теория массовых коммуникаций, – пролепетала я.

– Точно, Касс говорил, что ты написала какую-то крутую работу по драматургии, – вспомнила Керис. – Значит, запишем актерское мастерство. Чтобы выйти на сцену и кого-то изобразить, нужна храбрость. – Она постучала ручкой по блокноту. – Ну а с другими предметами у тебя как? Есть надежда, что сдашь экзамены на отлично?

Керис смотрела на меня с воодушевлением. Меня же уколола досада.

– Почему меня вечно все спрашивают про экзамены? Я не такая умная, как Касс и Айрис. Мне нужно что-то другое.

– Для того мы и составляем список. Тебе вовсе не обязательно заниматься всем подряд.

– Почему Джон не может мной гордиться просто так?

– М-м, – замялась Керис. – Да ты никак завидуешь?

Это была правда. Чтобы успокоиться, я всегда представляла, будто такая же умная и красивая, как все они.

– Молчание – знак согласия. – Керис согнулась над блокнотом. – Если ты хочешь произвести на кого-то впечатление, зависть не поможет, поэтому я записываю «эмпатию». Ты знаешь, что такое эмпатия?

– Это когда не завидуют?

– Это умение понимать и разделять чувства других. У вас ведь в семье работает только Джон? То есть он всех обеспечивает, за все платит. А дома хочет расслабиться и чтобы не дергали. Я это к чему: постарайся взглянуть на ситуацию его глазами.

А вот и совет, за которым я пришла. Интересы Джона должны быть превыше всего.

– Касс говорил, что его отец очень нервный, – добавила Керис. – А подготовка к свадьбе – та еще нервотрепка, хуже только похороны или увольнение. Ты ведь в курсе? Сделай ему что-нибудь приятное: приготовь чашку чая, предложи убрать квартиру.

Будь приветливее. Учись эмпатии.

– Или удиви всех – приготовь ужин, – продолжала Керис. – Извинись за вечеринку, пообещай, что если еще раз разозлишься, то сосчитаешь до десяти и успокоишься. Отнесись к этому как к эксперименту, хорошо?

Будь приветливее. Учись эмпатии. Извиняйся. Веди себя спокойнее.

– Добавь к этому новое хобби, приналяг на учебу – и станешь совершенно другим человеком. – Она ослепительно улыбнулась. – Неплохо, а? Справишься?

Совершенно другой человек

За ужином я решила не отмалчиваться, как обычно, а показать Джону, что интересуюсь его жизнью. Погуглила «как живут архитекторы» и выяснила, что работа сложная, график ненормированный, клиенты треплют нервы, а денег в итоге получаешь меньше, чем рассчитывал.

Поискала заодно и «как стать партнером в фирме», ведь без денег Джону не построить дом мечты, а мне хотелось проявить эмпатию (несмотря на то, что я против переезда).

Несколько раз мысленно повторила три заготовленных вопроса и, когда за столом повисло молчание, спросила у Джона, не раздражает ли его общение со строителями, производителями и поставщиками?

– Александра, у меня был трудный день, – ответил он.

– Еще я хотела спросить, знаешь ли ты, что проще всего стать партнером, если относишься к делу по-хозяйски, а для подчиненных играешь роль наставника?

– Хватит, – рявкнул Джон. – Ты еще тут!

И я ушла, потому что явно что-то напутала. Совершенно другой человек? Может, начать с внешнего вида? Керис из кожи вон лезет, чтобы отлично выглядеть. Да и мама не раз признавалась, что ради Джона старается быть красивой.

Я посмотрела несколько роликов о том, как преобразиться до неузнаваемости. Маминым тональным кремом выровняла цвет лица, а веки накрасила коричневыми, серебристыми и зелеными тенями, чтобы придать глазам выразительность. Волосы уложила маминой дорогущей сывороткой. Мои драные джинсы выглядели, пожалуй, затрапезно, поэтому я добавила к ним мамин пояс в стразах и черный топик – эластичный, тянущийся, так что я влезла, и с вшитым бра, которое приподняло мою грудь. Я едва узнала себя в зеркале. Будь я парнем, точно бы запала на такую девчонку. Вышла в гостиную, покрутилась перед Джоном и мамой и услышала: «Это мой топик? Сними, а то растянешь».

Я ответила, что он ей все равно велик (мама очень похудела). Джон поднял глаза от телефона, велел не пререкаться с матерью и идти делать уроки.

– Мне ничего не задали.

– У тебя экзамены на носу, наверняка что-нибудь задали.

Мама нахмурилась. Я догадалась, что она хочет сказать.

– Перестань его доводить, – сказала она, поднявшись за мной в комнату.

– А я и не довожу. Я хочу, чтобы он мной гордился.

– Ах вот оно что. – Мама со вздохом села на кровать.

– А почему так мрачно?

Мама молча меня рассматривала.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила я наконец.

– Если бы ты вела себя как следует, не было бы проблем.

– Я стараюсь. Я же тебе только что объяснила. Давай я приготовлю ему кофе?

Мама кивнула.

– Он любит эспрессо. Хочешь, научу?

Я смыла макияж, и мы принялись готовить кофе. Джон ушел в кабинет, чтобы завершить какую-то важную работу, а мама показала мне, сколько класть кофе, как взбивать молочную пену с помощью кофемашины и потом присыпать ее шоколадным порошком, как делают в кофейнях. Мы налили кофе в любимую чашку Джона, положили на блюдце новое песочное печенье, поставили на поднос.

– Вот умница, – сказала мама. – Это ему точно понравится.

Я поднялась наверх и стояла на пороге кабинета, пока Джон не заметил меня и не пригласил войти. Вид у него был довольный: оказывается, он как раз хотел кофе. Сказал, что я будто мысли его прочла. Джон отпил несколько глотков и съел оба печенья. Я глазела на него, не зная, то ли уйти, то ли дождаться, пока он закончит, и унести поднос. Я решила, что он сам скажет, как мне поступить, а потому ждала в стороне, чтобы не мозолить ему глаза.

– Все равно еще неделю ты будешь под домашним арестом, – наконец произнес он.

– Ладно.

– Я сержусь из-за вечеринки.

– Понимаю.

– Дурацкими вопросами за ужином и чашкой кофе вину не загладить.

– Нет, конечно.

Он допил кофе и протянул мне чашку.

– А теперь проваливай. Мне нужно поработать.

– Принести еще что-нибудь?

– В следующий раз сделаешь мне чаю. Примерно через час. И скажи маме, чтобы снова положила печенье: оно очень вкусное.

Будь приветливее. Извиняйся. Веди себя спокойнее.

Гораздо проще, чем я думала.

Мы с мамой вымыли посуду. Я помогла уложить Айрис. Мы сидели в гостиной, дожидаясь, пока Джон закончит работу и присоединится к нам. Я надеялась, мы втроем посмотрим кино, но появившийся наконец Джон сообщил, что уходит.

– Не поздновато для паба? – спросила мама.

– У меня встреча с клиентом.

– В такое время?

Джон нахмурился.

– Не начинай.

Вышел в коридор, обулся. Мама сняла с вешалки его пиджак, прижала к груди и спросила:

– Тебя сегодня ждать?

– Дай пиджак, пожалуйста.

– Да или нет?

– Ради бога.

Пожалуйста, мысленно взмолилась я, не надо.

– Я так по тебе соскучилась, хотела побыть с тобой, – добавила мама.

– Пиджак. – Джон протянул руку.

– Я не хочу с тобой ссориться.

– Но именно это ты сейчас и делаешь. Я уже опаздываю. По-твоему, клиенту это понравится?

Кровь стучала у меня в висках, перед глазами мелькали яркие круги. Я врезала коленом по журнальному столику, хрустальная ваза с фруктами упала на пол и разлетелась на мельчайшие осколки; апельсины и яблоки раскатились по ковру.

Джон ринулся из коридора в гостиную и уставился на разбитую вазу.

Я ойкнула.

Он так на меня посмотрел, что меня будто холодной водой окатили, даже сердце заколотилось.

– Прочь с глаз моих, – процедил Джон.

Из своей комнаты я слышала, как мама подметала осколки. Джон позвонил клиенту, отменил встречу, открыл бутылку вина и сказал:

– Так дальше продолжаться не может.

Мама пообещала, что завтра обязательно со мной поговорит, но Джон возразил, мол, все ее разговоры мне как об стенку горох.

Потом они включили телек, и больше я их не слышала. Наверное, лежали, обнявшись, на диване. Он рассказывал, как вымотался на работе, а она его успокаивала. Может, он попросил прощения за то, что нагрубил ей, и признался, что любит. Она ведь знает, что он очень сильно ее любит?

7

Неожиданно для самой себя, после уроков я пошла в театральную студию. Сроду не ходила ни на какие кружки, но тут увидела объявление – «Сегодня состоится прослушивание» – и восприняла это как руководство к действию. Керис ведь говорила: нужно найти то, из-за чего все будут мной гордиться. Я неделю думала, но ничего не придумала. Только вот драматургию всегда любила. Во-первых, потому что чужая жизнь всегда казалась мне интереснее собственной. К тому же только на этих занятиях учителя смотрели на меня с затаенной улыбкой: наверное, на девушек вроде Керис так смотрят на всех предметах. С улыбкой, которая говорит: «Учить тебя – одно удовольствие».

Если я получу роль в «Буре», Джон определенно будет мной гордиться. Все знают, что Шекспира понимают только умные. Вдобавок это и для учебы полезно, поскольку «Буря» – один из самых важных текстов в курсе английской литературы. На уроках нам показывали экранизацию, в которой Просперо играла женщина, и меня поразило, до чего она убедительна. Круто, наверное, менять погоду по взмаху волшебной палочки и всеми верховодить. Но у Просперо в пьесе столько текста, что мне и не выучить, так что я решила пробоваться на роль его дочери. Девушка, всю жизнь проторчавшая на острове, которая ничего не знает о жизни, – чем не возможность попрактиковаться в том, чтобы быть приветливее? И еще она влюбляется в прекрасного принца, который потерпел кораблекрушение.

– Я горжусь тобой, – наверное, скажет Джон, когда я сообщу, что буду играть Миранду. – Я прощаю тебя за то, что ты разбила вазу, и снова буду выдавать тебе карманные деньги.

– Я так тебя люблю, – признается мама. – Я всегда знала, что ты у меня лучше всех.

А Айрис усядется ко мне на колени и покроет мое лицо поцелуями, ведь она наконец сможет гордиться старшей сестрой.

Касс же будет мотаться из Манчестера на каждый мой спектакль, а в последний вечер мама с Джоном поведут нас на ужин в ресторан, и Джон спросит: «Почему бы вам не начать встречаться? Вы же созданы друг для друга…» Касс улыбнется, пригласит меня на свидание. Я отвечу, что подумаю, мы засмеемся, я соглашусь и наконец-то буду жить счастливо.

В фойе театральной студии слонялось человек тридцать. Я хлопнула дверью, и некоторые обернулись ко мне. Я сняла со спины рюкзак и повесила на плечо, чтобы занять хотя бы одну руку.

Обычно я делаю вид, будто мне плевать, что на меня глазеют. Я злобно смотрю в упор на человека, чтобы он отвернулся. Но сегодня я старалась следовать наставлениям Керис: быть приветливее.

У лестницы стояла Джамиля, девушка, с которой мы вместе ходим на драматургию. Я махнула ей, она весело помахала в ответ, и я подошла поздороваться.

– На кого пробуешься? – спросила я.

– На Миранду.

– И я.

– Да ладно? – Она не поверила.

– А почему бы и нет?

Джамиля пожала плечами.

– Ну не знаю. Она такая спокойная.

Она меня обидеть хочет? Считает, что я слишком буйная? Я сердито покосилась на Джамилю, но потом вспомнила, что решила быть приветливее.

– Ты будешь отличной Мирандой, – сказала я.

Мы замолчали. Подтянулось еще несколько человек. Я была рада, что стою не одна.

– Сколько же тут народу.

Джамиля зарделась, и я подумала: может, она боится? Мама тоже порой краснеет от смущения и испуга.

– Ты лучше их всех, – успокоила я ее.

Мы с Джамилей вместе учились в начальной школе. Когда ей исполнилось десять лет, она пригласила меня на день рождения. До этого мы с ней особо и не общались. Сама не знаю, почему. Кто-то из учителей как-то сказал, мол, чтобы подружиться с кем-то, нужно приложить усилия, потому что любой глагол подразумевает действие. Я понимала. Я всегда это знала. Просто как-то отвыкла.

Я собиралась было доброжелательно расспросить Джамилю о том о сем, но тут дверь студии отворилась, и показался ухмылявшийся Бен.

– А теперь заходите.

Да кто он такой, чтобы нам указывать? Кто его назначил главным? Мы потянулись в аудиторию. Я сделала вид, будто не заметила Бена, но он увидел меня и спросил:

– Ты тоже на прослушивание?

Я подняла руки, словно он обвинил меня в чем-то противозаконном.

– А что, я у тебя спрашиваться должна?

Он рассмеялся, покачал головой:

– Я тоже рад тебя видеть.

Мистер Дарби, наш учитель по драматургии, уже ждал в аудитории.

– Заходите, ребята, садитесь.

Он нравился мне – молодой, с чувством юмора, а как-то раз на родительском собрании он сказал маме, что я – лучшая из бед. Как по мне, это комплимент.

– Лекс? Не ожидал тебя здесь увидеть, – мистер Дарби приподнял бровь.

– Я сама от себя не ожидала, сэр.

Не знаю, зачем я это ляпнула. Глупо. Пока мы входили и рассаживались, Джамиля куда-то подевалась, и я села одна. На сцену светили прожекторы. И стояла камера. Они что, будут нас снимать?

Когда мы наконец расселись, мистер Дарби произнес речь о командной работе, о том, что каждый должен вносить свой вклад, а еще о том, что играть на сцене хоть и непросто, но это бесценный опыт, который способствует личностному росту и творческому развитию.

– Кстати, – добавил он напоследок, – Бен Осман будет снимать ваши пробы для своего проекта по массовым коммуникациям, так что если вы против, скажите сейчас. Если нет, то начали.

Бен выскочил на сцену, принялся настраивать свет и камеру. Длинноногий, точно Бемби, рыжий, в обтягивающих черных джинсах.

Мистер Дарби указал на стол сбоку сцены, на котором стояли пять ваз. На каждой было написано имя персонажа; в вазе лежали строки из роли. Мы должны были в алфавитном порядке выйти на сцену, взять бумажку из вазы с именем того героя, которого хотели бы сыграть, прочитать про себя текст и с минуту «побыть» персонажем. Например, исследовать воображаемый остров, посидеть на песке, посмотреть на море, пройтись, – словом, что угодно, лишь бы вжиться в роль. Затем от нас требовалось пересказать своими словами текст с бумажки и уж потом прочитать его, как у Шекспира.

– Дело ясное, что дело темное, – пошутил учитель. – Что ж, первым у нас Джош Абрахам.

К сцене подошел крошечный перепуганный мальчуган – красивый, длинноволосый, ни дать ни взять, Айрис. Выбрал текст из вазы с надписью «Фердинанд», прочитал про себя и полез на сцену. Помолчал, будто прислушиваясь, и улыбнулся, точно услышал нечто прекрасное. Бросился туда, откуда доносились воображаемые звуки, то и дело останавливаясь и снова слушая.

Наконец произнес: «Эта музыка настоящая или только у меня в голове?» – и прочел шекспировскую строку: «Откуда эта музыка? С небес или с земли?»[1]

Выглядел он убедительно, только уж очень молодой. Фердинанд должен излучать сексуальность, а не милую невинность.

Следующим вышел какой-то жирдяй, которого я никогда прежде не видела, и, как истый Просперо, попытался вызвать грозу на наши головы. Три парня подряд пробовались на роль Калибана, но выглядели жалко. Актер, который играл его в фильме, фразу «Я уже говорил тебе, что я в рабстве у тирана» произносил так, словно открывал страшную тайну. А у тех парней получилась какая-то фигня.

Девушка с розовыми волосами пробовалась на роль Миранды, но ей помешала скованность. Миранда же никогда прежде не видела молодых людей. Она должна быть чувственной. Как будто мечтает лишь об одном: сорвать с принца штаны.

– Ну а теперь Лекси Робинсон, – проговорил мистер Дарби. – Посмотрим, что ты нам покажешь.

Стараясь выглядеть спокойной, я поднялась на сцену. Даже не посмотрев на Бена, взяла из вазы с именем Миранды бумажку с текстом, прочла и медленно вышла на светлое пятно. Потрескивавшие прожекторы припекали нещадно, но мне это помогло представить палящее солнце. Не обращая внимания на зрителей, я вообразила, будто стою одна на берегу острова. Вокруг бушует море, кричат птицы, расстилаются синие небеса. Красота. Вдруг я заметила потерпевшего кораблекрушение принца: он собирал дрова для костра. Он был прекрасен, как Касс, и мне сразу же захотелось сделать две вещи: наблюдать за ним целую вечность, оставаясь незамеченной, и подбежать и коснуться его, чтобы он понял, как я его люблю. В тоске я протянула к нему руку и тут же уронила, пытаясь совладать с собой. Он обернулся. Улыбнулся. Я осмелилась улыбнуться в ответ.

– Я так давно тебя ждала, – сказала я. – И вот ты здесь, и ты куда красивее, чем я думала. Мне, наверное, никогда не понравится ни один парень, кроме тебя. – И прочла шекспировские строки: «Мне больше в мире никого не надо, // Вас избрала я в спутники себе. // Само воображение не может // Создать лицо прекраснее, чем ваше».

Я и сама сознавала, что играю хорошо. Стояла такая тишина, словно зрители затаили дыхание. Мне и раньше на занятиях по драматургии доводилось чувствовать себя так, будто я цепляю людей, как крючок, и тащу за собой.

– Лекси, можно тебя на пару слов? – окликнул меня мистер Дарби, когда я сошла со сцены.

Остальных он об этом не просил. Точь-в-точь как на «Икс-Факторе» судья предлагает конкурсанту спеть вторую песню. Добрый знак. Все смотрели мне в спину, но во мне кипел адреналин, так что мне было наплевать.

– Не могла бы ты сыграть для меня другую роль, просто на пробу?

Я подумала, он имеет в виду Просперо. Джамиля права: Миранда слишком уж тихоня. Мистер Дарби видел, как уверенно я держусь на сцене. Может, Джамиля сыграет Миранду, я Просперо, и мы с ней опять подружимся?

– Конечно, почему нет, – ответила я.

– Вот и отлично. Я хочу, чтобы ты попробовала Калибана.

Я моргнула.

– Это шутка?

– Вовсе нет, – странно улыбнулся он.

– Не хочу.

– Ради меня, Лекси. Попробуй, будет интересно.

Интересно? Я обвела взглядом аудиторию. Ребята молча смотрели на нас. Сидевший на краю сцены Бен напряженно прислушивался к нашему разговору.

Я повернулась к мистеру Дарби.

– Но Калибан – парень.

– В «Буре» всего одна женская роль, так что у нас некоторые мужские роли будут играть девушки.

Калибан же чудовище. В пьесе так и сказано: «Раб, уродливый дикарь».

Я почувствовала, что краснею.

– Я хочу играть Миранду.

– Знаю и рассматриваю твою кандидатуру на эту роль, но все-таки прошу, попробуй. Калибан – замечательный персонаж. Сильная личность со здоровыми запросами, знает, чего хочет. Тебе ведь это наверняка близко и понятно? Как и всем нам.

– Это мужская роль.

Зачем я это повторила? Глупо, по-детски.

– Между прочим, в некоторых постановках «Бури» все роли играли исключительно женщины, – заметил мистер Дарби.

– Я не хочу быть Калибаном.

– Хорошо-хорошо, но назови более вескую причину, чем пол героя.

Лицо мое вспыхнуло.

– Не хочу играть монстра.

Ну вот, я это сказала.

– Но таким его видят другие, – с улыбкой парировал мистер Дарби. – Сам он считает иначе. И я прошу тебя взяться за эту роль лишь потому, что уверен: ты справишься. Это комплимент, Лекси.

Его слова меня немного успокоили. Вдобавок приятно было видеть, как злобно вытаращилась на меня та троица, которая пробовалась на эту роль.

– Ну так что? – не отставал мистер Дарби.

Наш разговор затянулся. Если откажусь, буду выглядеть глупее, чем если соглашусь. Жаль, что на мне нет бабушкиного ожерелья. Так хотелось коснуться его прохладных камней. Вот и Калибан желал невозможного.

– Ладно. Как скажете.

– Отлично. – Мистер Дарби усмехнулся.

Я направилась к сцене, но уже другой походкой. Внутри я словно окаменела, но камень этот мог в любой момент рассыпаться в прах. У Калибана отобрали остров; каждый день над ним глумились, подвергали наказаниям. Миранда считала его негодяем, говорила, что ей противно на него смотреть. Просперо называл его «грязным рабом», наслал на него судороги.

Я взяла из вазы бумажку с текстом Калибана. Прочла про себя, вышла на сцену. И снова щелканье и гул прожекторов помогли мне вообразить летний зной и лазурное небо над островом.

Калибан был сыном дьявола и ведьмы. Я неловко расхаживала по сцене, будто мне стыдно смотреть на себя в зеркало. Я прикрывала лицо, словно я уродина, и подглядывала сквозь пальцы, мечтая снова стать властелином острова.

Как жилось ему там в одиночестве? Он прекрасен, чувствителен, уязвим. Я бродила вдоль берега. Но послышался шум, и Калибан вжал голову в плечи. Под чужими взглядами он становился неуклюжим, грубым, от него воняло рыбой. Прочие герои смотрели на него с отвращением и видели чудовище.

А каким он был наедине с собой?

Я легла на сцену, свернулась калачиком, точно ребенок во сне, обхватила руками живот. Калибану снилась мать, и он был счастлив. Но снова раздался шум, и он с воплем вскочил: теперь он стал одиноким псом Просперо, который мечтал заточить его в темницу, покарать.

Я встала и застонала. У него отобрали остров. В Калибане не осталось ни капли добра. Мать его скончалась. От мертвой тишины разрывалось сердце. Он был благороден и прекрасен, но этого никто не замечал. Он сам не знал своего голоса.

И находил утешение лишь в ярости.

Таким я его и показала. Я металась по сцене вонючим чудищем, которое все потеряло. Я выползла из пещеры к Просперо. Я умоляла не накладывать на меня новое заклятье и ненавидела себя за то, что приходится пресмыкаться. Мне противно было жить рабом. Хотелось выцарапать Просперо глаза, вырвать у него волшебный жезл и проткнуть его насквозь.

– Это был мой дом! – завопила я. – Мой! Мой остров. Я жил с матерью. Но ты пришел, ты притворился добрым, и я тебе поверил. Я полюбил тебя как отца. Показал тебе все, чем дорожил, а ты меня ограбил.

Точно внутренний стальной стержень. Точно опора в бурю. Гнев – единственное, на что ты можешь положиться, когда все в жизни против тебя.

Я заорала:

– Дурак я! Будь я проклят!..

Пусть нападут на вас нетопыри,

Жуки и жабы – слуги Сикораксы!..

Сам над собою

был я господином,

Теперь я – раб. Меня в нору загнали,

А остров отняли!

И очнулась, как ото сна. В аудитории стояла звенящая тишина; я сощурилась на прожектор, возвращаясь в собственное тело. Я не видела никого, но чувствовала, что на меня все смотрят.

Время замедлилось. Сквозь открытый потолочный люк я заметила, что уже смеркается.

«Ты не здесь, – подумала я. – Ты сидишь одна в саду, над тобой шелестит листва, и птицы поют, засыпая».

– Знаете, – промямлила я, – не хочу я играть в пьесе. Дел по горло. Совсем забыла.

Послышался смех. Ну конечно. Нужно быть сумасшедшей, чтобы поверить, будто я смогу влиться в компанию, завести друзей, стать приветливее, научиться эмпатии.

Я смяла бумажку с текстом и бросила на пол. С комом в горле сошла со сцены. Взяла рюкзак, пальто. У меня горело лицо. Я ни на кого не смотрела. Я закрыла все свои двери, выстроила баррикады.

– Лекси, – окликнул меня мистер Дарби.

– Алексия.

И наконец:

– Александра!

«Пошел ты», – подумала я и распахнула дверь. Ты такой же козел, как остальные.

Учитель последовал за мной. Я перешла на бег, он тоже побежал. Я прибавила скорости, но он нагнал меня в фойе и схватил за руку.

– Лекси, не убегай.

– Не трогайте меня!

Я вырвалась, и он вздохнул. Типа, он весь такой приличный и воспитанный, а то, что я расстроилась, так он тут ни при чем.

– Пошел в жопу, – сказала я.

И тут как из-под земли выросла директриса.

– Александра Робинсон, не смей так разговаривать с членом педагогического состава, – рявкнула она.

– Все в порядке, – попытался успокоить ее мистер Дарби. – Я с ней разберусь.

– Нет уж, я сама с ней разберусь, – возразила директриса.

Меня там словно и не было. Они обсуждали меня, точно неодушевленный предмет.

– Александра, немедленно извинись перед мистером Дарби.

Я попыталась подавить злость: если я вспылю, будет только хуже, они заметят, у меня перехватит горло и я разревусь.

Но у меня не получилось.

Точно внутренний стальной стержень. Точно опора в бурю.

Директриса смерила меня осуждающим взглядом. Я плохо себя вела, я непослушная, совсем отбилась от рук. Я отнимаю у нее время и испытываю терпение. Я никто, а она – уважаемый человек, и ее ждет миллион дел поважнее, чем возиться со мной.

Я сглотнула ком, потом еще раз, но ярость становилась громче.

– Ты меня слышала, Александра? – спросила директриса. – Я жду…

Как будто скребут ногтями по доске или вилкой по тарелке, как будто стонут все мои кости.

– Александра, немедленно поставь стул на место.

Раскаленная докрасна, обжигающая ярость. Кажется, будто я лопну, если этого не сделаю.

– А ну вернись!

«Давай», – сказала я себе.

– Александра, я не шучу. Немедленно поставь стул на место.

«Тебе нечего терять», – сказала я себе.

– Поставь сейчас же, слышишь?

Все равно она невысокого мнения обо мне.

– Если ты разобьешь стулом окно, у тебя будут большие проблемы.

Делайте что хотите. Мне плевать.

– Ты меня слышала, Александра?

Нет. Нет. Нет.

Стекло взорвалось. Осколки посыпались, точно град. Или кусочки льда.

8

Примостившись на подоконнике в гостиной, мама докуривала бычок из пепельницы.

– Мам, ну прости, – сказала я.

– Я тебе не верю.

– Почему?

Мама выпустила струйку дыма в потолок.

– Ты хотя бы представляешь, что я почувствовала, когда мне позвонила ваша директриса и сообщила, что ты разбила окно? Я ответила, мол, тут какая-то ошибка, наверняка речь о другой девочке и нужно звонить другой маме. Но в глубине души я понимала, что это была ты. – Мама сердито покосилась на меня. – Как думаешь, почему? Почему я совершенно не удивилась?

– Мам, зачем ты куришь?

– Потому что я перенервничала!

Мама ссутулилась, отвернулась к окну. Я смотрела ей в спину. Мама втянула дым и долго не выдыхала.

– Придется оплатить новое стекло. И это еще в лучшем случае.

– Думаешь, меня выгонят из школы?

– Вполне возможно.

– Джон взбесится.

Мама обернулась ко мне.

– И будет прав.

Вот бы мама поманила меня к себе. Мне так хотелось, чтобы она обняла меня, сказала, что любит. Она же сидела и хмурилась, как чужая.

– Я помню, что ты хотела начать новую жизнь. Я помню, что обещала больше не психовать.

– Тогда почему каждый день одно и то же? В тебя словно злой дух вселился!

– Ну, каждый раз по-разному, – объяснила я. – Сегодня все случилось из-за того, что я хотела играть Миранду в школьном спектакле, а мистер Дарби не взял меня на роль.

– И только?

– По-твоему, этого мало?

– То есть ты хочешь сказать, что виноват мистер Дарби? – Она вышвырнула окурок в окно и слезла с подоконника. – Ох и вечерок нам предстоит.

Раньше я так себя не вела.

Много лет назад, когда у мамы с Джоном все только начиналось, я завтракала на кухне, мама сказала: «Ой, кажется, кто-то пришел», – а я понятия не имела, что на самом деле Джон у нас ночевал. Мама спрыгнула с табурета и направилась к кухонной двери. Кокетливо потянулась, улыбнулась Джону.

– Привет! Кофе хочешь?

– Я тебя хочу, – ответил он.

– Т-с-с, здесь Лекс. – Мама прижала палец к губам.

– Доброе утро, Александра, – громко произнес Джон и добавил тише: – Ты же обещала, что отведешь ее к подруге?

Но Мерьем оказалась занята, так что пришлось мне провести день с ними.

Мы отправились на пикник в Хампстед-Хит. Джон накупил всякой всячины в кулинарии. Мама сказала, она половину раньше и в глаза не видела, а он ответил, что намерен расширять ее кругозор и это только начало.

Мы припарковались, пошли вверх по склону холма. Джон с мамой держались за руки. На вершине уселись на скамье, смотрели на расстилавшийся перед нами Лондон. Джон показывал, где что находится; проходивший мимо мужчина с собакой подмигнул мне и сказал: «Какой у тебя умный папа».

В тот день я вела себя как ангел. Мама с Джоном в один голос это утверждали.

В другой раз Джон отвез нас в Доклендс – показать здание, которое они спроектировали с коллегами, а потом мы уселись в ресторанчике у реки, где мама сказала, как все дорого. Джон ответил: «Я угощаю, заказывайте что хотите». Я легонько толкнула его ногой под столом, и он шутливо толкнул меня в ответ.

– Правда, здорово? – спросила мама, когда он вышел покурить. – Правда, он классный?

Я ответила, что он просто сказочный принц, и когда Джон вернулся, мама передала ему мои слова. Он рассмеялся и сказал, что мы с мамой сами принцессы.

Мама начала вкусно готовить. Велела называть вечерний чай «ужином», а зал – гостиной. Научилась смешивать коктейли, стала покупать экологически чистые продукты. Джон почти каждый день заглядывал к нам после работы, и мы садились ужинать за кухонным столом (который теперь назывался «обеденным»), как самая настоящая семья. Я весь день дожидалась, как наконец расскажу Джону за ужином о том, что мне дали наклейку за успехи, а еще о том, что меня позвали на день рождения. Он смеялся над моими шутками, и квартира наша будто оживала.

Мама делилась с ним планами: она составляла резюме, собиралась устраиваться на работу, подумывала и о колледже. Теперь, когда Джон был с нами, казалось, возможно все. Он же твердил: ты заслужила счастье, занимайся чем хочешь для души, а о деньгах не думай. Я достаточно зарабатываю, чтобы вас содержать.

Как приятно было рассказывать ему обо всем на свете. Его улыбка согревала. Он пил коктейли, которые готовила мама, слушал наши истории, потом ложился на диван и говорил: «Ну что, дамы, рассказать вам, как прошел мой день?»

Он велел маме отказаться от пособия, открыл счет в банке и каждую неделю клал на него деньги.

Водил ее по магазинам, покупал одежду.

Познакомил со всеми своими друзьями. Они ходили по винным барам и модным клубам.

Он удивлялся, отчего она прежде жила так замкнуто: сразу после школы забеременела, не училась в университете, никогда никуда не ездила. Он возил ее в Париж на выходные. Меня же просил: будь лапочкой, останься с дедушкой, хорошо? «Дай мне побаловать твою маму».

Я была ангелом. Принцессой. Лапочкой.

Как-то раз, когда Джон уже перебрался к нам, он прислал маме сообщение, что не придет ночевать.

– Как думаешь, где он? – спросила я.

– Не знаю, Лекс. Он не сказал, – ответила мама.

– Может, ты хотя бы догадываешься? У него же есть друзья. А может, он по работе занят?

– Нет, с работой это не связано. Я туда уже звонила.

– И спросила, где твой парень?

– Нет, конечно, что ты. Я даже не представилась, просто попросила соединить с Джоном, а мне ответили, что он давно ушел.

Я перечислила места, где он мог бы быть – такие дурацкие, что сразу ясно: его там нет. Например: а что если он в России с секретным шпионским заданием, или его тайно отправили на Луну? А может, он ударился головой и теперь не помнит, кто он, или его похитили инопланетяне для опытов. Мама плакала от смеха. Я обняла ее, и мы стояли вдвоем на кухне.

– Моя дорогая девочка, – проговорила мама.

Она звонила Джону, оставляла сообщения. Потом обзванивала его друзей, спрашивала, не знают ли они, где Джон. Он вернулся на следующий день, назвал маму «истеричкой». Сказал, что сыт по горло ее бреднями. Закрылся в спальне, а мама все стучала и стучала в дверь.

Потом он несколько дней с ней не разговаривал. И даже не смотрел на нее. Завидев ее, выходил из комнаты. Сам себе готовил, ел один и даже купил маленький холодильник для собственных продуктов.

– Чем я провинилась? – недоумевала мама.

Наконец он соизволил объясниться и предъявил ей целый список претензий. Она пытается загнать его в ловушку. Она провинциальная дура. С ней и поговорить-то не о чем. В голове ни одной свежей мысли. Повисла камнем у него на шее. Доводит его своей беспричинной ревностью до белого каления.

В знак примирения мы приготовили ему угощение: выложили на блюде рожицу из голубики и долек апельсина, а волосы сделали из шоколадных пальчиков. Заварили чай, расставили все красиво на подносе и отнесли к нему в кабинет как служанки.

– Умница, – похвалила меня мама, когда мы на цыпочках спускались к себе.

На следующий день Джон вернулся с работы с букетом из двенадцати роз[2]. По числу дней, которые они с мамой провели в ссоре. Сказал, что раскаивается. Не знает, что на него нашло. Что он дурак и недостоин мамы. Всю неделю приносил ей подарки – то шарфик, то духи, то белье. Когда розы засохли, уставил гостиную лилиями, и нам пришлось держать окно открытым: дух от них стоял такой густой, что даже во рту горчило.

Он купил билеты в круиз. Она – любовь всей его жизни, и он хочет увезти ее ото всех. «А ребенку на корабле будет скучно», – сказал он, так что почему бы мне опять не остаться с дедушкой? Вот спасибо, я знал, что могу на тебя положиться.

Я была дорогой девочкой. Умницей. На меня можно было положиться.

9

– В общем, в школе меня взяли на карандаш. Теперь после каждого урока учителя ставят мне оценки за поведение.

– Что ж, значит, у них не было другого выхода, – ответила с подоконника Керис.

– А Джон на месяц посадил меня под домашний арест и сказал, что я должна заплатить за разбитое стекло из собственных карманных денег. Если честно, я не очень понимаю, зачем директриса ему позвонила. Могла же наказать меня, не ставя в известность родителей, или сказать только маме – но нет, вызвала обоих родителей в школу. Даже предложила им походить на специальные занятия, чтобы понять, как обращаться с такими, как я. Терпеть ее не могу. В следующий раз я выброшу в окно не стул, а директрису.

– Не надо, в тюрьме тебе будет хуже. – Керис закинула руки за голову и зевнула, показав розовый, точно у котенка, рот.

– Ты же сама советовала мне найти хобби.

– Я-то тут при чем? Я же не говорила тебе: «Обругай препода по драматургии» или «швырни в окно стулом».

– Мистер Дарби сам виноват. Хотел, чтобы я попробовала себя в роли раба и уродливого дикаря.

– Да, не очень-то деликатно. – Керис взяла телефон, разблокировала экран. – Кстати, твой брат мне уже неделю не звонит и не пишет. На Пасху приезжал, а со мной даже не встретился. Ты не знаешь, что на него нашло?

– Он мне не брат.

– Спасибо, помогла. – Она заблокировала телефон и положила на подоконник, достала из сумки вейп. Пять раз глубоко затянулась, не глядя на меня.

– Знаешь, что я буду делать? – спросила я.

– И что же?

– Постараюсь как можно реже появляться дома. Джон станет относиться ко мне лучше, если я не буду мозолить ему глаза.

– Он же вроде посадил тебя под домашний арест? – удивилась Керис.

– Плевать.

– Это его еще больше разозлит. Нельзя просто взять и не прийти домой. – Она снова затянулась вейпом и выдохнула облачко перламутрового дыма. – Ты извинилась перед ним? Хотя бы для вида. Чтобы, так сказать, минимизировать ущерб.

– Миллион раз. Толку-то.

– Тогда как-нибудь докажи ему, что намерена измениться. Например, начни готовиться к экзаменам.

Она так очаровательно мне улыбнулась, что я на миг подумала – и правда, почему бы не взяться за ум. А потом вспомнила, зачем пришла. Уж точно не за советом по учебе. Я пришла, чтобы рассказать о деле, помочь в котором могла лишь такая популярная девушка, как Керис.

– Сегодня будет вечеринка, – сказала я. – Касс приедет.

Керис подскочила, словно ее током дернуло, и оживилась:

– А кто ее устраивает?

– Кто-то из его бывших одноклассников.

– Кто именно?

– Касс не сказал.

– А что он сказал?

– Что будет вечеринка и что он приедет.

– Он же собирался вернуться только после сессии.

– Теперь вот приедет на выходные – из-за всего, что стряслось.

– Почему он мне не позвонил?

Я пожала плечами. Понятия не имею. Надеюсь, потому что он к ней охладел. И едет, чтобы повидаться со мной.

Керис взяла телефон, просмотрела сообщения: новых не было.

– А когда он рассказал тебе про вечеринку?

– На днях. Я сидела в кабинете директрисы, слушала, как Джон распинается о том, какая дерьмовая у нас школа. Вместо того чтобы предлагать ему пройти какие-то занятия, почему бы им не прибегнуть к традиционным педагогическим методам: строгая дисциплина, тишина в коридорах, вот это все.

– Ну а Касс тут каким боком?

– Я отпросилась в туалет и, поскольку уж на это каждый человек имеет право, отказать они не смогли. Я позвонила Кассу, попросила приехать домой.

– И он рассказал тебе про вечеринку?

– Нет, он даже трубку не взял. Пришлось вернуться в кабинет и выслушать лекцию Джона о муштре.

– Это еще что за фигня?

– Ну, это как в частных школах – старшие воспитатели, бесконечная зубрежка и телесные наказания. Директриса заявила, что бить детей запрещено законом, Джон ответил – мол, он в курсе, однако же мне необходима программа построже. Директриса спросила, люблю ли я учиться, и я сказала, что терпеть не могу. Джон принялся меня стыдить, дескать, образование – это привилегия, на что я заявила – если ему так нравится учиться, пусть сам и играет роль уродливого чудовища в школьном спектакле. А мама мне: не смей с ним так разговаривать. Капец, короче.

Керис расхохоталась. Искренне. А за ней и я. Давненько я так не смеялась. Странно было слышать собственный смех – точно саундтрек, который не имеет ничего общего с моей жизнью.

Я не рассказала Керис, что Джон заявил: Александра, ты неисправима, мама печально покачала головой, а я выбежала из кабинета. Умолчала я и о том, как угрюмо под дождем выглядела пустая детская площадка – так, словно тоже на что-то злится. Не сказала, что, когда, словно по волшебству, Касс все-таки перезвонил и мы поболтали, я закрыла глаза и представила, будто он рядом.

– Позвони ему сама.

Керис убрала вейп в сумку.

– Это еще зачем?

– Узнаешь, где будет вечеринка.

– Если бы он хотел меня там видеть, сам бы мне обо всем рассказал.

– Так не он же ее устраивает! Его самого пригласили.

– Почему бы тебе ему не позвонить?

– Да он мне в жизни не скажет адрес. Он же знает, что я под домашним арестом. Обещал, что мы завтра увидимся, но я не могу столько ждать.

– Не нравится мне это все, Лекси. Ведь если я скажу тебе, где вечеринка, и у тебя будут проблемы, то я же и окажусь виновата.

– Там будет куча народу. Сотни человек. Мне мог сказать кто угодно. Ты ведь хочешь встретиться с Кассом? Вы почти месяц не виделись.

Она бросила на меня хмурый взгляд.

– Тебе-то какая разница?

Я могла бы ответить: «Без тебя меня не пустят на вечеринку, а я больше минуты без него не выдержу». Но вместо этого сказала:

– Ну я же знаю, как ты по нему скучаешь.

Керис заколебалась, но явно уже была готова мне помочь.

– Ладно, может, сходим на часок.

– Отлично, теперь нужно выяснить адрес и попасть в списки гостей. Обсуждение в группе на фейсбуке, только она закрытая.

Керис со вздохом взяла телефон.

– Дай угадаю: тебя нет на фейсбуке?

– Мне не нравится, что туда обычно выкладывают – все эти фоточки, на которых развлекаются с друзьями. Тоска берет. И сразу как-то одиноко.

– Потому что тебя нет на фейсбуке, – отрезала Керис.

Она настояла на том, чтобы завести мне аккаунт. Надела на меня шляпку из рафии для фото профиля (я просила, чтобы лица не было видно). Поставила меня у окна и сделала снимок.

– Я похожа на гнома.

– Вовсе нет, ты выглядишь очень мило.

– А я хочу выглядеть сексуально.

– Это еще зачем?

Я улыбнулась, чтобы она не заподозрила во мне соперницу.

Керис добавила меня в друзья. Написала каким-то знакомым, попросила тех, кого пригласили на вечеринку, принять ее в группу. Я с удовольствием наблюдала, как уверенно и быстро она печатает сообщения. Точно грабитель из фильма, который подбирает шифр к банковскому сейфу.

– Готово. – Она заблокировала телефон, положила к себе на колени. – Не уверена, что это хорошая идея…

– Лучшая в мире. Поможешь мне с алиби? Давай позвоним Джону, а то он станет меня искать.

Керис закрыла глаза, будто смертельно устала. Ей нужен был Касс, а не я занозой в боку.

– Еще не хватало, чтобы твой отчим во всем обвинил меня.

– Нет-нет, ничего такого не будет, обещаю. Я все придумала. Просто скажи, что тебя зовут Джамиля, хорошо?

Керис это не очень-то понравилось, но она все же кивнула. Пока я набирала номер Джона, она снова достала вейп. Любовь к ароматизированному куреву явно переросла у нее в зависимость.

Джон взял трубку сразу же. Я включила громкую связь.

– Привет, – сказала я, – извини, что отрываю от работы, я хотела предупредить, что из школы меня отпустили пораньше, потому что мне стало плохо, а по пути домой я встретила подругу Джамилю.

– И к чему ты это все говоришь?

– Она за мной присмотрит. Меня скрутило у самого ее дома, и теперь я отлеживаюсь у нее.

Керис округлила глаза и устало покачала головой.

– Ты же наказана, – ответил Джон. – Так что поднимайся и двигай домой. А почему твоя мама не позвонила и не предупредила меня, что ты не вернулась?

– Она не виновата, она повела Айрис на балет.

Керис вскинула бровь. «Повежливее», – прошептала она.

– Мы же договорились, – сказал Джон. – После школы – сразу домой.

Но у меня свело живот. Я чуть в обморок не упала. Наверное, придатки прихватило.

Керис рассмеялась, а следом и я. Пришлось даже застонать, чтобы Джон ничего не заподозрил.

– Кровища хлещет ужасно. В смысле, оттуда… Лучше, чтобы рядом был кто-то из женщин.

– Александра Робинсон, я сыт по горло твоими штучками. Немедленно домой.

– Я и идти-то не могу.

– Если через двадцать минут тебя не будет, я продлю твой домашний арест еще на неделю.

И я пустила в ход единственный оставшийся козырь. Не очень-то красиво по отношению к Керис, но иного выхода не оставалось.

– Ладно. Извини, что потревожила. Может, ты все-таки сперва переговоришь с мамой Джамили? Она беспокоится за меня.

Джон замолчал. Он ненавидит обсуждать всякие женские дела с посторонними тетками. Но отказаться было бы жестоко. А вдруг я по дороге домой умру?

«Нет! Нет!» – шевелила губами Керис и испуганно махала мне рукой.

– Ну, пожалуйста, – тихо взмолилась я.

Она спрыгнула с подоконника, покачала головой и направилась к двери.

– Ладно, – согласился Джон, – давай сюда эту бабу. Можно подумать, мне больше заняться нечем.

Голос его в трубке хрипел: такое ощущение, будто разозлился робот. Услышав последнюю фразу, Керис передумала, вернулась, села на кровать, в знак поддержки сжала мою руку и взяла телефон.

– Алло, – произнесла она грудным голосом, холодно и очень уверенно. – Это отец Лекси?

– Не совсем, но можете поговорить со мной. В чем дело?

Керис скрестила пальцы и прикусила губу. Она ведь обычно такая послушная. А из-за меня ступила на запретную территорию.

– Ей лучше пока отлежаться и никуда не ходить.

– И почему же?

– У нее сильные боли. Я сама ее привезу, а пока пусть отдохнет. Пусть остается, сколько будет нужно.

Джон вздохнул. Но Керис разжалобила бы и камень: я слышала, что Джон сдается.

– Ладно. Я скажу ее матери, она вам потом позвонит. Спасибо вам за заботу.

Керис нажала отбой и рассмеялась. Я думала, она разозлится на меня за то, что я ее в это втравила, но она ничуть не сердилась.

– Это было круто!

В эту минуту я даже ее любила. Дыхание перехватило от внезапного чувства свободы.

– Дашь мне что-нибудь надеть на вечеринку? – спросила я.

10

В первый мой день в средней школе Касс заехал за мной и отвез на уроки. Мне тогда было одиннадцать, ему четырнадцать.

– Справишься сама? – спросил он у ворот.

– Ты уходишь?

Он с тоской оглянулся на площадку, где парни гоняли мяч в окружении целой толпы болельщиков. Я понимала, что ему тоже хочется туда. Ну а если сверстники Касса увидят его со мной, будут смеяться. Беда в том, что меня-то как раз его общество подняло бы в глазах новых одноклассников.

– Увидимся на перемене, – пообещал Касс. – У седьмых классов своя площадка, я тебя навещу. Ну и в коридоре наверняка еще не раз столкнемся. Но если тебя кто-нибудь ударит, толкнет в мусорку или еще что, мигом ко мне, поняла? Я с ними разберусь.

Тут из школы вышла компания мальчишек и окликнула Касса. Он притворился, что не услышал. Они снова крикнули ему, не спеша подошли к нам. Касс напрягся. Ни дать ни взять магниты: он их отталкивает, а они притягиваются. Парни оглядели мою новенькую форму, блестящие туфли, белый ободок, который держал волосы, чтобы не лезли в глаза. Один из мальчишек обхватил Касса за плечи и спросил:

– Убалтываешь новенькую, бро?

– Это моя сводная сестра.

Парень осмотрел меня с головы до ног, задержал взгляд на груди.

– Так вы родственники?

– Я же тебе сказал.

– Но если она твоя сводная сестра, значит, по крови вы не родные?

Он насмешливо ухмыльнулся. Я понятия не имела, к чему он клонит и почему прочие парни расхохотались. Но Касс явно догадался и смутился. Впервые в жизни я почувствовала, что во мне что-то есть. Не красота и невинность, как у Айрис, а другое – что-то было в моих непослушных волосах, набухавших грудках и ужасных мыслях, кипевших в голове. И это «что-то» явно смущало Касса.

С сильно бьющимся сердцем я шагнула к тому парню и спросила:

– Ты идиот?

Он в ответ рассмеялся и щелкнул пальцами.

– Ничего смешного, – сказала я.

Тут они все расхохотались. Я обвела их взглядом: все как один потешались надо мной. Кровь бросилась мне в лицо. Я со стыдом почувствовала, что у меня горят щеки. Я выставила Касса дураком, я все испортила!

– Пошел на фиг, – сказала я парню. – Вы все козлы и недоумки, идите в жопу.

Парни со смехом принялись хлопать друг друга по рукам. Кассу тоже дали пять, и он ответил. Ребята еще постояли с нами, но уже вели себя иначе, один даже задавал какие-то нормальные вопросы – типа как меня зовут и кто у меня классный руководитель.

Наконец парни ушли, Касс направился за ними, но на прощанье легонько пихнул меня локтем и прошептал:

– Молодчина.

Одно из маминых фирменных словечек. Она меня так называет, когда мне что-то удается вопреки всему. Касс имел в виду, что я справлюсь. И мне нечего бояться, что меня толкнут в помойку. Я прекрасно сумею за себя постоять.

Разумеется, Касс так и не пришел меня проведать на площадке седьмого класса, да я и не ждала. А вскоре после этого отец перевел его в другую, лучшую школу.

Теперь мы виделись нечасто, только по выходным, когда мать Касса отпускала его к нам: тогда мы наконец расслаблялись, и он снова был моим. Мы укладывались на диван валетом, как в ванне, укрывались пледом, ели чипсы, смотрели всякую фигню по телевизору, болтали обо всем на свете, смеялись. Иногда к нам приходила и Айрис, но чаще всего мы были одни.

– Как щенки в корзиночке, – как-то раз заметила мама.

Джон покосился на нас.

– Ему нужно делать уроки.

Если Касс оставался у нас ночевать, его укладывали в моей комнате, а я спала у Айрис. И вот как-то раз, когда все уже легли, я пробралась к нему: подумала, вдруг он еще не спит и мы поболтаем. Но Касс спал. Я стояла на пороге, смотрела на него, он открыл глаза, точно и не спал вовсе, а ждал, когда я приду, молча откинул краешек одеяла, и я юркнула ему под бок. Касс разрешил полежать, пока ноги не согреются, но тут заглянул Джон: заметил открытую дверь и велел мне отстать от его сына.

Как-то раз мы с Кассом вместе сидели с Айрис. Уложили ее спать, посмотрели два фильма, выпили четыре банки пива и заснули на диване. А когда проснулись, над нами стоял Джон. Он запретил нам впредь сидеть с Айрис и отправил Касса домой на такси. Объяснил это тем, что я, дескать, дурно влияю на его сына.

И на Керис я дурно влияю. По крайней мере, так она мне сказала, когда мы шли на вечеринку – я в ее сапожках и комбинезоне в цветочек (Керис ни разу его не надевала, потому что он слишком широкий и скрывает фигуру), а она в атласных туфлях из «Зары» и тонком белом платье.

– Обычно на вечеринках у дверей стоят чуваки со списком гостей, – сказала Керис. – Так что нас могут и завернуть с порога, тут уж ничего не поделаешь.

– Тогда я им стул в окно швырну, – ответила я.

– Даже не думай, – рассмеялась Керис.

Мне нравилось ее смешить.

Еще она обещала не бросать меня одну: ведь я, скорее всего, никого из гостей не знаю. И если Касс не придет, то мы там не задержимся: на выходных ей надо готовиться к экзаменам, и она хочет хорошенько выспаться, чтобы заниматься на свежую голову. Домой мы поедем на такси: сперва водитель отвезет ее, а потом и меня – чтобы родители поверили, что я действительно отлеживалась у подружки.

– Деньги я взяла, так что на такси найду, – добавила Керис.

– Тебе не надоедает постоянно все контролировать? – спросила я.

Она покачала головой.

– Жизнь складывается из мелочей. И если хочешь учиться на отлично, об этом нужно помнить.

Как можно быть такой занудой? Но Керис я об этом не сказала – не хотела обижать.

Разумеется, на вечеринку нас пустили. В красивых нарядах Керис мы походили на цирковых пони. Подошли к дому, цокая каблучками и потряхивая гривами, так что парни на входе махнули – мол, заходите.

Внутри стоял непривычный запах – смесь пота, дыма и чего-то сладкого, похожего на жженый сахар. Я предположила, что это феромоны, но Керис подняла меня на смех. Грохот стоял оглушительный: басы стереосистемы отдавались не то что в подошвах сапожек, а даже в ногах.

Мы протискивались по набитому людьми коридору. В воздухе висело напряжение: казалось, все собравшиеся кого-то ждут. Когда мы пробирались мимо них, они мерили нас взглядами. Интересно, как я выгляжу со стороны. Вызываю ли какие-то чувства? Впрочем, глазели в основном на Керис.

– Не отставай, – крикнула она и привела меня в комнату в дальнем конце дома. Там яблоку было негде упасть: некоторые танцевали, но в основном гости стояли, опершись на стену, или сидели группками на подоконниках. Я вдыхала аромат чужих жизней, тепло множества тел, музыка стучала у меня в груди, в крови.

– Тут нет, – одними губами произнесла Керис и потащила меня прочь.

Мы прошли по лестнице, коридору, заглянули во все комнаты. Керис спросила у каких-то знакомых девиц, не встречали ли они Касса. Я ждала у двери; Керис указала на меня, и девицы обернулись. Интересно, что они увидели. Малолетку в цветочном комбинезоне или загадочную новую подругу Керис?

– Никто его не видел, – сообщила вернувшаяся Керис. – Ты уверена, что он обещал сюда прийти?

Мы спустились на первый этаж, обошли сад. На сердце у меня было тяжело: казалось, я уже никогда не увижу Касса. Может, я выдумала весь наш разговор? Может, он вовсе и не собирался домой на выходные? Я посмотрела, нет ли в телефоне новых сообщений, но обнаружила только пропущенный вызов от мамы.

– Ничего? – спросила Керис, и ее сомнение отчего-то вселило в меня уверенность. Должен же хоть кто-то верить.

– Он обязательно появится, – сказала я. – Пойдем выпьем.

– Бар платный. Народ скидывался на него.

– Ты же при деньгах. Одолжи мне десять фунтов, я куплю тебе коктейль, а деньги потом верну.

Керис вздохнула. Она уже устала от меня и явно предпочла бы сейчас оказаться дома с учебниками. Я понимала ее чувства, но кто-то же должен быть начеку.

Бритая наголо девица с пирсингом продавала коктейли за кухонным столом. Джин с клюквенным соком, «маргариту» и какую-то бурду с манго. По два фунта, но Керис не дала мне их купить. Мол, формально деньги ее, хоть она и одолжила их мне, а она за меня отвечает. Разрешила купить две маленькие банки пива, потому что там всего три процента алкоголя: она не хочет, чтобы я заявилась домой пьяная, ведь предполагается, что я отлеживаюсь у Джамили. А я и забыла, что мы наплели Джону.

Мы вернулись на танцпол, встали у стеночки. В углу кучковались ребята с воздушными шариками, как на детском празднике. Фиолетовыми, зелеными, синими: гости присасывались к шарикам, точно к пустышкам, потом зажимали их и смеялись. Орали друг на друга: не трать газ попусту. Завораживающее зрелище.

– Закись азота, – шепотом пояснила Керис. – Жутко вредная штука.

Я полагала, что Керис на вечеринке расслабится, встретит друзей, захочет выпить, но теперь понимала, что имел в виду Касс, когда говорил, мол, она постоянно нервничает по любому поводу. Трудно, наверное, быть популярной, одновременно умной и красивой. Она держалась скованно, напряженно, словно внутри у нее пружина. В вейпе закончилась жидкость, и Керис принялась грызть ногти.

Меня вдруг осенила странная идея: если мы перестанем искать Касса, он тут же появится. Если мы потанцуем, мы его привлечем. Я быстренько глотнула пива, схватила Керис за руку и потянула на танцпол. Она упиралась, качала головой, но я ее не отпустила, пока она не начала двигаться. Кто-то же должен заставить ее расслабиться.

Я закрыла глаза и позволила музыке меня наполнить: она отдавалась в сапожках, в ногах. Я представила, что звуки – разноцветные пульсирующие кубики. Вспомнила дивную улыбку Касса, непослушные волосы, которые падают ему на лоб, закрывая глаз, точно пиратская повязка. Я знакома с ним так давно, за это время сменилось немало времен года, погод и настроений.

Приди ко мне, просила я. Приди ко мне, Касс.

Пусть сила музыки принесет его. Общая энергия танцующих. Мы все превратились в один пульсирующий ритм. Мы вибрировали вместе.

Музыка доиграла, и я открыла глаза. Керис ушла.

Потому что встретила Касса.

Я смотрела на них с танцпола. Они разговаривали в коридоре. Лица его я не видела, только затылок: Касс наклонился к Керис, и она говорила что-то ему на ухо. Интересно, что. «Пусть твоя чокнутая сестрица ко мне больше не приходит? Ты еще любишь меня? Почему ты мне не сказал, что приедешь на выходные?»

Я подошла к ним, Касс выпрямился, повернулся и увидел меня. Керис явно его предупредила, что я здесь, потому что он совершенно не удивился, однако дважды оглядел меня с головы до ног – совсем как те парни, которые глазели на Керис. Самый настоящий кайф. Он-то, наверное, думал, что я приперлась в джинсах, как обычно, или вообще в школьной форме. Ему и в голову не могло прийти, что я так наряжусь. И накрашусь. И волосы в кои-то веки распущу. И буду так плавно двигаться.

Касс покачал головой – не то с удивлением, не то с недоверием.

– Лекси, а ты чего тут?

Я прижалась к нему, вдохнула его чудесный запах.

– Чисто по приколу.

Он отстранил меня и бросил на меня серьезный проницательный взгляд.

– Отец знает, что ты здесь?

– Я ее отпросила, – рассмеялась Керис. – Не волнуйся, все в порядке.

Касс пропустил ее слова мимо ушей.

– Вы опять поругались? Ты же вроде под домашним арестом.

Мне совершенно не хотелось выслушивать его нотации. Мне хотелось, чтобы он сказал: какая же ты красавица, как я рад тебя видеть! Пригласил на танец.

– Ну и что?

Он погладил меня по щеке. Меня пробрала дрожь.

– А то.

Я стряхнула его руку.

– Мне надо выпить.

– Нет, Лекс. Тебе надо домой.

Он мне не начальник. И его разрешения мне нафиг не нужны.

– Ты говоришь как твой отец.

Я ушла на кухню, попросила джин с клюквенным соком. Голос сорвался, и меня это взбесило. Лысая девица с улыбкой протянула мне коктейль, я дала ей десятку Керис.

– На здоровье, – проговорила девица.

Она мне понравилась. Потому что не осуждала меня.

Я вернулась на танцпол, стараясь не смотреть на Касса, который по-прежнему разговаривал с Керис, которая была в красивом белом платье. Ноги у нее стройные, загорелые, как у мальчишки. Платье бросало отблеск на лицо. Волосы Керис подвязала лентой, на тонкой шее блестела серебряная цепочка. Я представила, как Касс целует Керис в шею, ласкает ее невероятно нежную кожу.

Интересно, занимались ли они сексом. Наверняка уже да. Оба такие красивые. Как тут удержаться?

Я допила коктейль. Он оказался таким сладким и вкусным, что я решила попробовать еще один, с манго.

Пила и смотрела на танцующих.

Медленно бродила по комнате.

Присела на стул, но выглядела нелепо, ведь все остальные стояли – и откуда тут вообще взялся стул?

Прошлась по саду, делая вид, будто кого-то ищу. Сквозь окно следила за Кассом и Керис. Они по-прежнему болтали, но уже как-то поживее. Керис то и дело взмахивала руками, Касс внимательно ее слушал. Вот бы они разговаривали обо мне. Пусть даже осуждали. Я хочу, чтобы он ни на минуту обо мне не забывал.

Я купила следующий коктейль, какой-то другой. Уже третий.

И снова готова была танцевать…

11

Я представила себя стройной и гибкой. Целиком отдалась музыке. И плевать, если я кому-нибудь мешала. Руки мои извивались, точно обитатели подводного мира. Я Лекс, пятнадцатилетняя красотка, и мне улыбается стоящий у стены парень. Мне безразлично, что он думает. Я и на секунду не допускала даже мимолетной мысли, что могу выглядеть как идиотка. Я танцевала, не сводя взгляда с его улыбки.

Когда песня доиграла, я подошла к парню, плавно покачивая бедрами.

– Купишь мне шарик?

– Не вопрос. – Он кивнул.

Голова у меня плыла от коктейлей; я сперва подумала, что ослышалась.

– Правда? Купишь?

– Ты какого цвета хочешь?

Я пошла за ним в угол.

– Фиолетовый.

Парень купил шарик. Я поискала глазами Касса, но не нашла. И Керис тоже нигде не было видно. Наверное, уединились где-нибудь в комнате и занялись сексом. Я отогнала эту мысль: если хочешь кому-то понравиться, ревность не поможет. Керис ведь сама мне это сказала.

Я последовала за парнем на кухню, мимо стола, за которым девица продавала коктейли; мы сели на какую-то лесенку у двери черного хода, в темном укромном уголке. На кухне пахло переспелыми фруктами. Интересно, чей это дом?

– На, держи. – Парень с улыбкой протянул мне фиолетовый шарик.

Я осторожно взяла его.

– От него будет кайф?

Улыбка испарилась.

– А ты что, раньше не пробовала?

– Все когда-то бывает впервые, верно?

Он впился в меня пристальным взглядом, словно пытался понять, что я за человек.

– Как тебя зовут?

– Лекс.

– А полное имя?

– Лекси. Или Алексия. На самом деле Александра…

– Надо же, сколько имен. – Он придвинулся ближе. – Да, словишь кайф по-быстрому. От него кружится голова и голос как у Дарта Вейдера. Ну и на ха-ха пробивает.

Он вдохнул содержимое шарика и как-то переменился. Словно перестал сдерживаться. Или вдруг взглянул на жизнь с восторгом. Парень потянулся ко мне и поцеловал. Я не оттолкнула его. Он засунул горячий язык мне в рот. Я не сопротивлялась.

Потом он отстранился и снова вдохнул из шарика. Мне казалось, я вижу, как веселящий газ кипит в его крови; парень прикрыл глаза и снова меня поцеловал – на этот раз настойчивее и дольше. Язык его исследовал мой рот. Я представила, сколько всякой химии сейчас плавает у него в мозгу – как будто дурь расколола ему башку. Парень отстранился и расхохотался. Шарик в его руке обмяк. Я тоже засмеялась. Может, я поймала кайф от поцелуев? «Вот вдохну сейчас свою дозу – и мы снова засосемся», – подумала я, поднесла шарик ко рту, но тут кто-то перевернул стоявший позади нас стол.

Коктейли разлились, кувшины разбились, девица заорала: «Ты совсем уже?» Зажегся свет, на кухню хлынули люди, и надо мной внезапно навис Касс. Откуда он взялся? Касс вырвал у меня шарик, швырнул на пол, схватил парня за футболку и хорошенько встряхнул.

– Отвали от нее, – процедил Касс.

Ну, началось.

Касс хотел «выйти поговорить». Парню же этого совершенно не хотелось, и он повторял:

– Слышь, успокойся. Успокойся, я тебе говорю.

Ни крови, ни драки. Касс тряс парня, а тот повторял: «Отстань, чувак». Девица с пирсингом обвела взглядом лужу на полу и сказала: «Предки меня убьют».

Значит, это ее дом. Сейчас она выглядела уже не так круто, как раньше. И казалась моложе – лет на шестнадцать. Я-то думала, она совсем взрослая.

– Извини, – сказал Касс, – я бы помог тебе все убрать, но мне надо сестру домой отвезти.

– Никакая я ему не сестра, – возразила я. – Я его вообще впервые вижу.

– Не обращай на нее внимания, – вмешался Касс.

– А ты не командуй, – огрызнулась я.

Он схватил меня за руку и потащил за собой из дома. На улице было пусто, и сразу показалось, что вечеринка где-то далеко.

– Ты принимала наркотики, – сказал Касс.

– Неправда. Я даже не успела, ты мне не дал!

Он тянул меня за собой мимо домов к парку.

– Ты в курсе, сколько народу передохло от этой дряни, закиси азота?

– Я ее не пробовала.

– А с этим пацаном у тебя что? Ты его хоть знаешь?

Я попыталась вырваться.

– Знаю. Он мой дилер. Ах нет, на самом деле он мой сутенер.

– Очень смешно. Кто бы он ни был, держись от него подальше. Он полный мудак.

– Тебе виднее.

Мы стояли лицом к лицу и пристально смотрели друг на друга. Кровь ударила мне в голову. В ушах звенело. Руки совсем замерзли.

Касс поволок меня через дорогу в парк. Ворота были закрыты, но рядом стояла скамья.

– Сядь, – велел он.

Я скрестила руки на груди.

– Не хочу.

Меня бесило, что я дрожу, что слезы щиплют глаза, что я промерзла насквозь.

– Ну а теперь объясни, зачем ты туда пришла, – попросил Касс.

– Просто так. Это же вечеринка.

– Знаю. Но что ты на ней делала?

Он произнес это совсем как Джон, будто я его достала и вывела из себя.

– Мы с Керис решили развлечься.

– Что-то я не припомню, чтобы вы с ней были подругами.

– Ты многого обо мне не знаешь.

– Оставь ее в покое.

– Она сама решит, с кем ей дружить.

Касс прикусил губу и отвернулся.

– По-хорошему надо бы отвезти тебя домой, и пусть отец с тобой разбирается.

– Правда, что ли? Ты сам-то себя слышишь?

– Сколько можно с ним ругаться? Неужели нельзя хоть раз сделать так, как он сказал?

– Я всегда делаю, как он сказал, и все равно вечно оказываюсь виновата. Поэтому теперь я стараюсь держаться от него подальше. Таков мой новый план.

– Да ладно? И как, работает? – Касс запустил руку в волосы и оглянулся на дом.

– Волнуешься за свою девушку?

– Заткнись.

Он от меня ускользает. Я давно это чувствую.

– Я по тебе скучаю, – призналась я. – Ты так давно уехал.

– Я же теперь учусь в университете. Потому и уехал.

– Ты почти не звонишь. Всегда я тебе звоню. Почему ты меня избегаешь?

– Я же приехал, разве нет?

Он сел на скамью. Я рухнула рядом с ним. Мы молчали, изо рта у нас вырывался пар.

– Прости меня, – наконец сказал Касс.

– За что?

– Долго объяснять. – Он опустил глаза. – Как бы тебе сказать… Когда я один, мне легче, понимаешь?

– Почему?

– Потому что вас рядом нет.

Сердце вырывалось у меня из груди.

– Но мы же семья. Ты не хочешь с нами общаться? И со мной тоже?

Он покачал головой.

– Не надо так. Я приехал только ради тебя.

– То есть мне теперь нужно обязательно швырнуть стулом в окно, чтобы ты приехал?

– Меня все это достало, – напряженно сказал Касс.

– Что – это? Я? Твой отец?

– Все. Голова от всего этого кругом. – Он повернулся ко мне. – Слышала бы ты, что о тебе говорит мой отец.

– И что же?

– Он говорит, что ты больная.

– Да? И чем же именно я больна?

– Откуда мне знать. Но он хочет показать тебя какому-то своему знакомому врачу.

– Он меня не заставит! Он мне не отец!

– Он-то нет, но твоя мама с ним согласна.

– А что за врач? Который лечит психов?

– Черт его знает.

– Какой-нибудь урод, который поджаривает людям мозги электричеством?

– Лекс, успокойся. Я с ним поговорю. Он просто злится из-за этой истории с окном.

У меня перехватило дыхание, отнялся язык. Казалось, мир сплющился в гармошку, и меня зажало в складках.

– Эй, ты чего, плачешь? – удивился Касс. – Ты же никогда не плакала.

– Мама мне ничего не сказала. А сама с ним согласна. Ты тоже считаешь, что я больная?

– Нет.

– А если я правда больна? Если выяснится, что у меня нервное расстройство, из-за которого я то и дело взрываюсь и не способна справляться с гневом? Вдруг окажется, что я псих?

– Ты не псих.

– Так вот почему твой отец так меня не любит! На вечеринке он всем рассказывал о своей замечательной жизни, на руках у него сидела Айрис, мама стояла рядом, а обо мне он даже и не вспомнил, словно меня там нет.

– Это было до или после того, как ты послала его босса в жопу?

– Не смешно. Он меня стыдится, потому что я неидеальна.

Касс взял меня за руку. Я сама была себе противна из-за того, что реву при нем.

– Никто из нас не идеален, Лекс. Я-то уж точно.

– Слушай, так, может, у тебя тоже расстройство? Помнишь, как мы раньше доводили твоего отца? Как потом прятались и убегали? Между прочим, чаще всего это ты все придумывал.

– Мы же тогда были маленькие.

– А теперь, значит, ты большой и все иначе? – Я вытерла нос рукавом, Касс рассмеялся, и я его стукнула. – Ничего смешного! Я не хочу быть единственной сумасшедшей.

– Ну ты и надралась, – заметил Касс.

– Между прочим, твой отец сказал директрисе, что дома от меня одни проблемы, а она ответила, в школе то же самое и я вечно всех достаю. А мама сидела и молчала. Даже слова не сказала в мою защиту. Почему она всегда молчит?

Тут Касс меня встряхнул. Мягко потряс меня за плечи, и слезы залили мне глаза. Так бьют по монитору, когда он глючит.

– Ты меня избегаешь из-за этой фигни с доктором? – спросила я. – Тебе стыдно, что ты знал, а мне ничего не сказал?

– Тебе надо проветриться. Пойдем, – ответил Касс.

– Я однажды читала про девочку – ее отец подстроил, будто ее похитили, и сдал в дурдом в какой-то глухомани.

– С тобой такого не произойдет.

– В дурке с тобой могут сделать что угодно. Изобьют до полусмерти, никто и внимания не обратит.

– Я тебя спасу, – успокоил меня Касс.

– А вот и нет.

– А вот и да.

– Это же незаконно. Тебе понадобится пушка, к тому же ты вечно занят. Месяц-другой – и ты думать обо мне забудешь.

– Да, пожалуй, ты права: было бы о ком думать, – отшутился Касс.

Но мне было не до смеха. Мне было грустно. Я казалась себе маленькой и слабой. Я понимала, что напилась, и все равно это был худший вечер в моей жизни.

– Давай вернемся на вечеринку, – предложила я. – Ты пробовал эту дрянь в шариках? Может, от нее жизнь покажется не таким уж и дерьмом? И я вдруг стану счастливой?

В глазах Касса мелькнуло выражение, которое я не раз у него замечала, когда хватала через край: будто ему хочется одновременно и пойти со мной, и прекратить уже это безобразие.

– Я отвезу тебя домой.

– Я хочу напиться.

– По-моему, ты уже в этом преуспела.

Я взяла его за руку.

– Можно я заночую у тебя?

– Что?

– Мне же вроде как плохо. Керис сочинила мне алиби. – Я подмигнула Кассу. – Кстати, где она? На вечеринке?

– Ушла.

– С чего вдруг?

– Какая разница. Ко мне все равно нельзя. У меня мама дома.

– Тогда я вернусь на вечеринку и пойду ночевать к тому парню с шариками.

Мы дошли до угла; Касс вел меня за руку. Было темно, небо затянули тучи, навстречу нам не попалось ни души. Я сказала, если не разрешишь пойти к тебе ночевать, убегу. Он назвал меня идиоткой и заметил, что если я убегу, у меня будут грандиозные проблемы. «Плевать», – ответила я. Касс возразил, что не хочет тревожить маму и потом объясняться с отцом, так что либо я сейчас же иду домой, либо он звонит отцу, и пусть тот приедет меня заберет. Я сказала, что лучше всю ночь идти пешком, чем ехать на машине с его папашей, а если меня убьют, то виноват в этом будет Касс. Он парировал, что убьют-то меня навряд ли, но вот замерзну и проголодаюсь я точно. Ну или ко мне пристанут какие-нибудь пьяные парни. Я улыбнулась. Сама не знаю, почему.

– Неужели твой отец правда решил показать меня врачу? – спросила я. – Он не имеет никакого права!

– Только с согласия твоей мамы, – сказал Касс.

– Лучше бы она швырнула чем-нибудь ему в голову, как твоя.

– Моя уже сто лет ничем ни в кого не швыряет.

– Чего так? – кажется, я спьяну всерьез ждала, что он ответит, надеялась, что вот сейчас-то и выяснится истина, но Касс только плечами пожал.

– Ладно, – наконец согласился он, – пошли ко мне, но при условии, что ты выпьешь литр воды и ляжешь спать. Я не хочу, чтобы ты утром обвинила меня в том, что у тебя похмелье. Я позвоню маме и объясню, что ты не хочешь идти домой, потому что отец тебя достал. Думаю, она поймет и охотно пустит тебя переночевать.

Я в этом сомневалась, но меня вдруг охватило радостное предчувствие.

– Звони матери, – велел Касс.

Я понимала, что если я позвоню, мама обязательно на меня наорет, а потому решила написать ей эсэмэску – мол, заночую у Джамили.

Разумеется, мама тут же перезвонила. Я не взяла трубку. И голосовое сообщение тоже слушать не стала. Касс отобрал у меня телефон, прослушал сообщение и отправил моей маме еще одну эсэмэску. Похоже, она все-таки хочет со мной поговорить.

– Я написал, что ты уже засыпаешь, тебе лучше, и утром, как проснешься, ты ей сразу позвонишь, – сообщил Касс, возвращая мне телефон.

– Мне почти шестнадцать! Когда это кончится?

– Тебе повезло, – хмыкнул Касс, – потому что на этот вопрос я как раз могу ответить. – Он остановился и чмокнул меня в макушку. – Когда тебе исполнится восемнадцать, любовь моя, ты будешь свободна.

– Тебе уже восемнадцать.

– Вот именно.

– Ты назвал меня «любовь моя».

– Верно.

Мы пристально смотрели друг на друга.

12

Маму Касса я не видела с того самого дня, когда мы привезли к ним домой новорожденную Айрис в коляске, потому что Касс хотел показать маме единокровную сестричку. Софи встретила меня приветливо, угостила пирогом и лимонадом, весело возилась с Айрис. И словом не обмолвилась о том, что моя мать увела у нее мужа.

Когда мы шесть лет спустя вошли к ней в гостиную, Софи не очень-то обрадовалась. Она смотрела в темноте кино и, завидев нас, нажала на паузу. Фильм минут десять как начался: значит, она включила его уже после того, как ей позвонил Касс, и лишь притворялась, будто занята.

– Добрый вечер, Софи, – поздоровалась я. – Сколько лет, сколько зим.

– Здравствуй, Александра. Да, мы давненько не виделись.

– Лекс, – поправил Касс. – Александре нравится, когда ее называют Лекс. Или Лекси.

Софи выключила телевизор, включила светильник с абажуром из рафии. На стене за ней появилось пестрое пятно света. С нашей последней встречи Софи поправилась и похорошела. В темных ее локонах, так похожих на кудри Касса, пробивалась седина. Софи бросила на меня встревоженный взгляд.

– Так почему ты не пошла домой? Что стряслось?

– Ничего особенного, – успокоил ее Касс. – Вырвалась из-под домашнего ареста, несмотря на запреты, и перебрала коктейлей. С отцом я все уладил, не беспокойся. – Он хлопнул в ладоши. – Ну что, Лекс воду и парацетамол. А мне чаю. Мам, тебе что-нибудь принести?

– И сколько же ты выпила? – насупилась Софи.

– Не парься, мам, – ответил за меня Касс. – Все под контролем.

Софи все так же хмуро отказалась от чая и махнула мне на кресло напротив. Касс ушел на кухню, я села. Мне было неловко. Не хотелось, чтобы мама Касса подумала обо мне плохо и выставила меня из дома.

– Так что там была за вечеринка? – спросила она.

Я вспомнила коктейли, шарики, рухнувший стол. Но если признаться, как все было на самом деле, Софи решит, что я устроила скандал, поэтому я рассказала о людях, о музыке и о том, как надеялась, что Касс все же появится.

– Я с удовольствием потанцевала, – болтала я. – Сама не ожидала, обычно я терпеть не могу танцевать. Еще мне понравилось, что там не было никого из знакомых. Ну, кроме Касса и Керис.

– А где Керис?

Я моргнула.

– Она ушла одна.

Софи опять нахмурилась. Мы и думать забыли о Керис, и она это поняла.

– А ты решила вырваться из дома, несмотря на запрет?

У меня защипало глаза; я вытерла слезы.

– Я думала, если я на время свалю из дома, всем только лучше будет.

– А что, дома проблемы? – холодно, точно на допросе, уточнила Софи. Наверное, специально дожидалась, пока Касс уйдет на кухню, чтобы меня расспросить.

– Мы с Джоном не в лучших отношениях. Он хочет, чтобы я была милой и послушной, а у меня не получается.

Софи кивнула.

– Я, конечно, очень стараюсь, тем более теперь, когда они решили пожениться. Глядишь, и получится, – если не буду путаться у предков под ногами и не загремлю в психушку.

– В какую еще психушку? – изумилась Софи.

Я смущенно уставилась на нее. Зря Касс оставил нас одних. У меня язык без костей. Того и гляди, ляпну, что влюблена в ее сына. Или признаюсь, что планирую сегодня залезть к нему в постель.

Стоило мне подумать о Кассе, как он тут же и появился. Принес чай, литр воды и хлеб с маслом.

– Вода твоя, Лекс, – сказал он. – И половина бутербродов. – Он протянул мне две таблетки парацетамола и заставил выпить стакан воды.

Я с ослепительной улыбкой вернула ему пустой стакан.

– Ешь, – велел он. – Потом выпей еще стакан воды – и в кровать.

Я улыбалась. Комната качалась у меня перед глазами, но я все равно улыбалась. Даже не верилось, что я в квартире, где живет мама Касса, где вырос он сам, и Касс заботится обо мне. Как во сне. Если Джон узнает, наверняка психанет.

– Хорошо у вас, – сказала я.

Они молча смотрели на меня. Я все улыбалась.

– Ешь, – повторил Касс.

– Ишь, раскомандовался.

Он закатил глаза.

– Жуй давай.

Я показала ему язык, чтобы Софи поняла: мы с ее сыном друзья, и я могу себе это позволить. Мне хотелось, чтобы он рассмеялся так же легко, как наедине со мной. Хотелось усесться рядом с ним, прижаться ногой к его ноге. Но Касс плюхнулся на диван рядом с матерью и спросил, как прошел ее вечер.

Софи ответила, что никак, посмотрела передачу по телеку, потом созвонилась по скайпу с подружкой из Штатов, а Касс спросил: «Когда ты уже соберешься и слетаешь к ней в гости?» На что Софи ответила: «Раз так, тогда куплю себе билет из тех денег, что ты занял на учебу».

Потом она спросила, как прошла вечеринка. Касс отвечал скупо: наверное, не хотел, чтобы у меня были проблемы.

Я ела медленно, стараясь растянуть удовольствие: до того было приятно с ними сидеть. Будь Касс моим парнем, я бы всю жизнь вот так на них смотрела.

Когда я допила второй стакан воды, Софи сказала: «Пойду поменяю постельное белье в комнате Касса, постелю ему на диване, и будем ложиться».

– Давайте я лягу на диване, – предложила я.

Софи покачала головой.

– Ты наша гостья. Так что тебя положим на кровати.

– Тогда хоть белье не меняйте.

– Не выдумывай, – возразила Софи. – Я его не меняла с тех пор, как Касс приезжал на каникулы.

Ее послушать, так Касс грязнуля несусветный. Она и не догадывалась, что я буду рада вдыхать его запах.

Софи направилась прочь из комнаты, а мне так хотелось поболтать с ней еще чуть-чуть, вдруг мы опять шесть лет не увидимся, но я не знала, что сказать.

Мне повезло: Касс ушел на кухню мыть чашки. Софи была в спальне: готовила нам постельное белье. Я молча выскользнула из гостиной и направилась к ней. Большая комната, гардероб с зеркалом, широкая кровать, оранжевые занавески.

– Можно?

– Заходи. Все в порядке?

– У вас не найдется тампона? – Ничего другого я не придумала.

Софи отодвинула зеркальную дверь гардероба, достала коробочку с тампонами.

– На. Бери сколько нужно. – Она закрыла дверь гардероба и явно ждала, что теперь-то я уйду.

Но я стояла на пороге, так что выйти мимо меня Софи не могла. Касс по-прежнему возился на кухне.

– Я хотела вам сказать, – начала я, – что Джон с нами не очень-то счастлив. В придачу к новой жизни он получил меня с моим ужасным характером.

– Понятно, – ответила Софи.

– Я тут на днях разбила окно стулом.

Она вежливо кивнула, но отвечать явно не собиралась.

– Может, вы мне посоветуете, как справляться со злостью? Я подумала, вы наверняка знаете.

Пауза. Вдох. Выдох.

– Почему ты решила, что я это знаю? – наконец спросила Софи.

Я впилась в нее взглядом. Комната качнулась, словно я ступила на борт лодки.

– Касс рассказывал, что вы раньше тоже швырялись всяким таким.

И тут она впервые улыбнулась. Печально, смущенно, но все-таки лицо ее просветлело.

– Ты хорошая девочка, – сказала Софи, – но все-таки тебе пора спать.

– Я не хотела вас обидеть!

– Я знаю. – Она подошла, обняла меня за плечи и увела из комнаты. Я хотела спросить, грозил ли Джон тоже отвести ее к врачу, но не успела: Софи отправила меня в ванную, а когда я вышла, меня уже поджидал Касс.

– Что ты сказала маме?

– Ничего. А что?

– Ничего. Она пошла спать. Просила пожелать тебе спокойной ночи.

Он отвел меня в свою комнату. Я села на кровать и ждала, пока Касс мне скажет, что будет дальше. Может, он и не пойдет спать на диван. Может, он сейчас закроет дверь и ляжет рядом со мной.

Но Касс стоял на пороге и разглядывал меня.

Я смотрела на него. Сердце ныло. Снова хотелось плакать, и я не понимала, почему.

– Спокойной ночи, Лекс.

– Ты какой-то странный.

Он пожал плечами.

– Странная ситуация.

– Жалеешь, что привел меня домой?

– Нет.

– Кто тебе там пишет?

Он посмотрел на телефон.

– Это с тобой не связано.

– Керис?

Касс убрал телефон.

– Ложись спать.

Я протянула к нему руку.

– Как думаешь, меня теперь навсегда запрут дома?

– Почему? Они же думают, что ты у подруги. Ничего тебе не будет.

– А ты им не расскажешь?

Касс притворился, будто застегивает рот на молнию, подошел и уселся рядом со мной. Знакомый запах, но что-то все же изменилось. Кажется, у него новое средство после бритья.

– Я сегодня целовалась с парнем.

– Да уж заметил. Он тебе нравится?

– Он просто захотел меня поцеловать.

– Ты не обязана целоваться со всеми, кто хочет.

– В курсе.

– Ты-то сама чего хочешь?

– Мне хотелось попробовать, каково это.

Помолчав, Касс спросил:

– Это был твой первый поцелуй?

И что ему отвечать? Скажу правду, и он решит, что не такая уж я и крутая. При этом мне хотелось, чтобы он знал: я берегу себя для него, жду его одного, а тот парень с вечеринки ничего для меня не значит. Я обернулась к Кассу, чтобы все это сказать, и увидела, что он пристально меня рассматривает. Надо же, а я даже не заметила.

Он был так красив и сидел так близко. Мы не сводили друг с друга глаз.

– Мне пора, – наконец произнес Касс, но без особой уверенности, и я погладила его по голове. Вот бы всю ночь так просидеть. Я накручивала на палец его черные мягкие кудри, отливавшие на свету синевой.

– Что ты делаешь? – прошептал Касс, однако не остановил меня.

Я скользнула рукой ниже, погладила его шею, плечи, татуировку. Интересно, ласкал его кто-нибудь еще вот так же? Разве что Керис. Но ее здесь нет. Наверное, это она ему названивает. Я слышала, как вибрирует телефон у Касса в кармане.

– Не бери, – попросила я.

Он перехватил мою руку.

– Лекс, перестань.

Я считала его вдохи и выдохи, не обращая внимания на жужжание телефона. Прижала ладонь к его груди, считала удары сердца.

– Лекс, – повторил Касс.

– Нет, – ответила я. – Не перестану.

Я придвинулась ближе, коснулась щекой его колючей щеки, легонько прижалась губами к его губам. Мне не верилось, что все это происходит на самом деле.

Но так оно и было. Здесь, на детской кровати Касса, желание мое сбылось: мы целовались, я обнимала его за шею. Касс впился губами в мои губы, потянул к себе, я оседлала его колени, он крепко обнял меня, и мы снова целовались.

Мы никак не могли остановиться. Я задыхалась. Наконец мы отодвинулись, не глядя друг на друга. Я спрятала лицо на груди у Касса, потом уткнулась ему в шею. Он гладил меня по голове, я чувствовала щекой его горячее дыхание.

– Блин, – прошептал он.

Сердце его бешено колотилось. А может, это было мое. Как тут поймешь?

Я вспомнила, как мы сидели под деревом.

– Что это было? – прошептал он.

Я не ответила. У меня не было слов. Мне хотелось посмотреть на него, но я боялась, что по глазам его пойму: он сожалеет о случившемся.

– Лекс, – позвал Касс и нежно взял меня за подбородок, чтобы я взглянула на него. – Не надо было этого делать.

Мне хотелось возразить, что он вообще-то тоже в этом участвовал, но я промолчала.

– Я тебя люблю, – ответила я, – и всегда любила.

– Лекси, – печально проговорил он и чмокнул меня в макушку. – Я тоже тебя люблю. Но мне пора. Ты ложись здесь, а я пойду на диван.

– Останься.

– Не могу. – Он снова поцеловал меня в макушку. – Спокойной ночи, Лекс. Все будет хорошо. Обещаю.

13

Наутро меня разбудила Софи с чашкой чая. Сказала, Касс ушел встречаться с друзьями и мы с ним увидимся позже. Я целовалась с твоим сыном, подумала я. Интересно, заметна ли внешне эта перемена во мне: вдруг я выгляжу взрослее, красивее, самостоятельнее? Я ведь никогда раньше не целовалась с парнями, а вчера – сразу с двумя. Мир открывается передо мной, и скоро я узнаю, какое место занимаю в жизни.

– Как голова? – спросила Софи. – Дать таблетку?

– В порядке.

– Да, в молодости быстро приходишь в себя, – заметила Софи.

Я не очень поняла, что она хотела этим сказать, но в голосе ее сквозила зависть, и я улыбнулась Софи. Чем же она занимается все дни напролет? Есть ли у нее друзья, появился ли у нее новый мужчина?

Я допила чай и отнесла чашку на кухню. Стоявшая у окна Софи обернулась ко мне.

– Я придумала, что можно тебе посоветовать, – сказала она, – если, конечно, тебе еще нужен совет.

Я поставила чашку в раковину.

– Нужен.

– Тогда вот: ты имеешь полное право злиться.

– И все?

– Ты спрашивала, как справляться со злостью. Вот так. А как иначе-то? Подавленная злость превращается в страх – бороться с тем, что считаешь неправильным, высказать свое мнение, действовать, наконец. Здоровая девушка имеет полное право порой побыть фурией, поскольку жизнь вообще несправедлива.

Легко ей говорить, она-то взрослая. Наверное, лицо у меня вытянулось от огорчения, потому что Софи подошла и обняла меня. Я удивилась, но тоже обняла ее.

– Вот о чем я хотела тебя спросить, – отстранившись, начала Софи и бросила на меня пристальный взгляд. – Касс ничем тебя не обидел?

Неужели она знает, что мы целовались? Я почувствовала, что краснею.

– Нет, конечно.

Она смерила меня долгим взглядом.

– Потому что на него ты тоже можешь злиться, если считаешь нужным.

– Да с чего бы?

Она улыбнулась.

– Ну и хорошо. Ладно. Береги себя.

Я ответила, что непременно.

– Рада была тебя видеть. – Софи так нежно посмотрела на меня, что жалко стало уходить – ведь ей, похоже, не хотелось меня отпускать.

В лифте я полезла в телефон – посмотреть, нет ли сообщений от Касса. От него не было ничего, зато обнаружилось тринадцать пропущенных звонков и несколько голосовых сообщений от мамы. Я догадывалась, что дома мне устроят, и решила сперва заглянуть к Керис, чтобы забрать свои вещи. Ну и извиниться – не за то, что увела у нее парня, в этом я признаваться не собиралась, а за то, что бросила ее одну на вечеринке. Еще я хотела спросить, не знает ли она, с кем из друзей пошел встречаться Касс: может, подскажет, где его искать.

Керис выглядела бледно, зайти не пригласила.

– Я занимаюсь, – пояснила она. – Отвлекаться не могу: у меня строгое расписание.

Сказала, что теперь до конца экзаменов никаких гулянок. И долго со мной стоять не может, ей надо повторить две темы по английскому, но выйдет поболтать на двадцать затяжек вейпом.

– Не самый здоровый график, – заметила я.

Керис рассмеялась, закрыла дверь, и мы уселись на крыльце.

– Вечно ты меня смешишь.

Без макияжа Керис выглядела моложе и свежее. Она и правда красавица. Вот бы сохранить отношения и с ней, и с Кассом. Может, подождать, пока она не найдет себе нового парня, и только потом сообщить ей, что мы с ним вместе?

– Куда ты вчера пропала? – спросила я.

Она выдохнула струйку пара. Он пах имбирными пряниками. Мы смотрели, как он тает в воздухе.

– Мне вообще не стоило идти. Нет, ты не подумай, Лекс, я тебя ни в чем не виню. Но лучше бы я осталась дома, как и хотела.

«Она знает, что мы с Кассом целовались», – с ужасом подумала я. Вот сейчас она скажет мне об этом, обвинит, что я увела у нее парня, а потом еще и Джону сообщит, и тогда вообще все кончится, не начавшись.

– Что случилось? Тебе плохо?

Она глубоко затянулась вейпом.

– Мне кажется, Касс хочет меня бросить.

– Почему ты так думаешь?

– Мы с ним поговорили на вечеринке.

То есть до того, как мы целовались. Значит, я тут ни при чем.

– Он сказал, что меня не приглашали, и мне не следовало приходить, – призналась Керис. – И что ему кажется, будто я за ним шпионю. Сказал, что обычно после поступления в университет люди расстаются с теми, с кем встречались в школе, потому что это все детские шалости и надо двигаться дальше. – Она вытерла глаза. – Думаешь, он нашел другую?

– Не знаю. – Я рассматривала дома на противоположной стороне улицы и думала о том, что в них живут самые обычные люди, которым до нас нет никакого дела.

– Ты можешь как-то это выяснить?

Я обхватила колени руками и положила на них голову.

– Мы с ним обычно такое не обсуждаем, так что он сразу догадается.

– Ладно, не парься, сами разберемся. – Она несколько раз затянулась вейпом. Пахло Рождеством. – Лекс, ты сама-то как? Чего лицо прячешь?

– Похмелье.

– Хочешь кофе?

Я согласилась, но потому лишь, что не знала, как быть дальше. Мы с Керис пошли на кухню. Оказалось, что там ее папа, и мне стало еще хуже, потому что он улыбнулся мне и спросил:

– Так-так, и кто к нам пожаловал?

– Это Лекс, – ответила Керис. – Сестра Касса.

– Я ему не сестра, – поправила я.

– Сводная, – пояснила Керис.

«И даже не сводная», – подумала я, но вслух не сказала, чтобы не показаться глупой.

Папа Керис пожал мне руку.

– Что ж, все равно рад с вами познакомиться. Чем же вас угостить, леди?

– Я сварю кофе, – сказала Керис. – У Лекс болит голова, а мне нужен кофеин.

– Я только что сварил, возьмите мой, – предложил ее отец.

– Не надо.

– Берите-берите. Вам нужнее. – Он легонько ущипнул дочь за кончик носа, а она рассмеялась. – Подогреть вам молоко? Соевое, миндальное? А может, обычное коровье – прощай, здоровье?

Мне не хотелось выбирать, поэтому я ответила, что буду то же, что и Керис.

– Миндальное, – попросила та. – Полезнее для мозгов.

– Твои мозги и так в полном порядке. – Отец Керис подмигнул мне и налил в кастрюльку молока. Мы уселись на табуреты за высоким столом.

– Жаль мне нынешнюю молодежь, – признался он. – Когда я учился в школе, нас так не грузили экзаменами. Теперь в университет просто так и не поступишь, конкуренция о-го-го какая. Всем подавай высокие оценки, правда?

– Не знаю, – ответила я.

– Зато я знаю, – вставила Керис. – Ничего, прорвемся.

Отец нежно ей улыбнулся.

– Даже не сомневаюсь, дочь, с твоим-то усердием. Но если не поступишь – ничего страшного. Ты ведь это знаешь, да?

Керис улыбнулась ему в ответ и сразу как-то успокоилась. Я смотрела на них обоих и чувствовала себя невидимкой.

– Ну а ты, Лекс, – спросил он, – ставишь перед собой большие цели?

Я пожала плечами. Единственной моей целью было увести Касса у Керис, так что я лишь стиснула зубы.

– Держишься ты уверенно, – заметил отец, – так и надо. Молодец.

Больше он ни о чем не спрашивал: налил нам кофе. Керис рассказала, что намерена сегодня заняться. Отец посоветовал ей обязательно делать передышки и предложил заниматься в его кабинете, потому что он где-то читал, что по фэн-шуй учить уроки там, где спишь, не очень-то хорошо.

Я снова почувствовала себя так, словно меня там и нет, и, чтобы напомнить о себе, попросила Керис вернуть мне одежду. Та принесла, и я отправилась переодеваться в ванную. Закрыла дверь на задвижку, опустилась на стульчак и уронила голову на руки. Какое же я чудовище. Надо позвонить Кассу и сказать, что между нами все кончено. Ему будет лучше с Керис. Она хороший человек и достойна всего самого лучшего.

Однако чем дольше я там сидела, тем меньше меня мучило чувство вины. Керис все любят, она выглядит как фотомодель. Круглая отличница, отец ее обожает, балует. Вот и хватит с нее.

Я переоделась в свое, проверила телефон. От Касса ничего. Пропущенный от Джона.

Атмосфера на кухне изменилась. Отца Керис там уже не было; может, он велел ей выгнать меня, но Керис со мной почти не разговаривала и лишь пила кофе большими глотками. Я попросила показать план подготовки к экзаменам, и она открыла его в телефоне. Она собиралась сдавать английский, испанский и историю. Ну надо же.

– Ты такая умная, – сказала я и подумала: похоже, я заискиваю перед ней, говорю комплименты потому лишь, что целовалась с ее парнем.

– Не умней тебя, – ответила Керис. – Просто занимаюсь больше.

– Я бы никогда не смогла написать сочинение.

Мы прошлись по ее плану. Он был весь в разноцветных пометках. Даже синего было два разных оттенка.

– На самом деле все не так страшно, – уверенно заявила Керис. – А когда мне становится страшно, я успокаиваю себя тем, что в один прекрасный день все закончится.

– А потом что?

– А потом, – ответила Керис, – я поступлю в университет и буду жить дальше как взрослая.

Это она о Кассе. Я поблагодарила ее за кофе и надела куртку.

– Ты увидишься с братом до его отъезда?

Я-то к ней пришла, надеясь узнать, где он, а она сама не в курсе.

– Он обещал прийти на ужин, – ответила я, не глядя на Керис.

– Не подумай, что я на тебя давлю, но если вдруг узнаешь, что он мне изменяет, то скажи, ладно?

14

Они ждали меня в гостиной.

– Сядь, Александра, – велел Джон.

Я напомнила себе, что мне уже не пять лет, а все пятнадцать. И что мама мне родная, а Джон – чужой и не имеет права указывать. Но все-таки села.

– Где ты была ночью? – спросил он.

– У Джамили.

– Ответ неверный. Попробуй еще раз.

Он казался воплощенным обвинением: презрительно прищурил глаза, поджал губы, скрестил руки на груди.

– Ты же разговаривал с ее мамой, помнишь?

– Я разговаривал с женщиной, которая назвалась ее мамой. Но когда ты несколько часов не отвечала на сообщения, а потом прислала эсэмэску, что не придешь ночевать, твоя мама позвонила Джамиле домой по городскому, и женщина, которая взяла трубку – настоящая мать Джамили, я так полагаю, – ответила, что много лет тебя не видела и совершенно точно вчера мне не звонила.

– Мам, а ты номером не ошиблась?

Она грустно покачала головой.

– Не надо, Лекси… Только хуже будет.

– В твоих же интересах сказать правду. Наш разговор сложится гораздо лучше, если ты признаешься, как все было на самом деле, – добавил Джон.

Я смотрела на него, кровь стучала у меня в висках. Я понятия не имела, что ему известно. Знает ли он, что я ночевала у Касса? Что мы целовались?

– Ты хоть представляешь, как твоей маме было стыдно признаваться чужой тетке, что она не знает, где ты? – не унимался Джон. – Мать Джамили предложила уточнить у дочери. Твоя мама спросила у нее, не знает ли она, где Лекси, и знаешь, что ответила Джамиля?

Я покачала головой.

– Что она сто лет с тобой не общалась, не знает, с кем ты дружишь, и понятия не имеет, где ты можешь быть. Догадываешься, как испугалась твоя мать?

Я посмотрела на нее. Она сидела, прикусив губу, и понуро рассматривала свои туфли, словно заново переживала вчерашние волнения.

– Тогда я позвонил Кассу, – продолжал Джон. – Думал, может, он в курсе, где ты, но он не взял трубку. Мы не знали, к кому еще обратиться. Твоя мать позвонила Мерьем, спросила, не видел ли Бен тебя, он тебя тоже не видел. Мы звонили и Керис, но та тоже не ответила. Твоя бедная мать оставляла всем отчаянные сообщения, спрашивала меня, не обратиться ли в полицию, и тут мне позвонили. Угадай, кто?

Может, Керис не выдержала напора? Или Бен решил обеспечить мне алиби?

– Бывшая жена, с которой мы шесть лет не общались.

– Тебе звонила Софи?

Мама вздрогнула при звуках этого имени. Раньше, когда Джон возвращался домой, к Софи, мама говорила, что задыхается.

– А, так она теперь для тебя Софи? – удивился Джон. – Вы, значит, подружились?

Получается, что нет, раз она ему позвонила. Почему она так поступила? Зачем меня подставила?

– У тебя есть последняя возможность сказать нам всю правду, – произнес Джон. – Итак?

Я набрала в грудь воздуху, чтобы голос не дрожал.

– Простите меня, пожалуйста, мне не стоило врать про Джамилю. Но мне правда после школы стало плохо, я шла домой, встретила Касса, он позвал меня к себе, а потом мне стало хуже, я подумала, вы будете ругаться, если узнаете, что я у Софи…

– Хватит врать! – Джон хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. – Ты понятия не имеешь, как это унизительно, когда тебе звонит бывшая жена и сообщает, что ты заявилась к ней в дом пьяная. Ох уж она и порезвилась: дескать, как это так, почему я не могу найти к тебе подход? Почему не уделяю девочке внимания, подростки ведь такие ранимые! – Он ткнул в меня пальцем. – Ты выставила меня дураком, Александра Робинсон.

– Мне нужно в туалет, – ответила я.

– Я еще не закончил, – возразил Джон, – так что терпи. Ты должна знать, что мы с твоей матерью кое-что узнавали…

– Я в курсе. Ты хочешь показать меня своему приятелю-доктору.

Его глаза удивленно блеснули.

– Я смотрю, Касс тебе все рассказал. Ну так вот: Дерек Лиман не просто доктор. Он – наш шанс на новую жизнь. Нам с твоей мамой было очень полезно пообщаться с человеком, у которого за плечами многолетний опыт работы и который понимает, с чем нам приходится иметь дело.

– Ты с ним встречалась? – Я перевела взгляд на маму.

Мама выглядела усталой и какой-то постаревшей.

– Мы беспокоимся о тебе.

– Вот именно, – подхватил Джон. – Мы беспокоимся, что если тобой вовремя не заняться, твое будущее окажется под угрозой.

– В каком смысле – «заняться»? – прошептала я.

– В таком, что нам давным-давно пора было обратиться за помощью к профессионалу.

– Но мне не нужна помощь.

– Позволь с тобой не согласиться.

– И ты тоже так думаешь? – Я обернулась к маме.

Она старалась не встречаться со мной глазами.

– Я хочу, чтобы у тебя все наладилось.

– Твоя мама рассказывала мне, что раньше ты была смышленой девочкой, – вставил Джон.

– Ах вот оно что! А теперь я, значит, дура?

– Я этого не говорил, но все-таки у тебя проблемы с учебой. Ты стала невнимательной, импульсивной, не слушаешься. А вдруг ты не сможешь из-за этого найти работу и создать семью?

Мне хотелось крикнуть ему: «Заткнись!» Хотелось ответить, что он вообще ничего не понимает, как и его идиотский друг-доктор.

– Дерек помог нам взглянуть на ситуацию другими глазами, – продолжал Джон, – и теперь хочет с тобой побеседовать.

– Ни за что на свете.

– Он предупреждал, что именно так ты и ответишь, – сказал Джон и повернулся к маме. – Ведь правда, он говорил?

Мама кивнула, не глядя на меня.

– Возможно, тебе станет легче, если я скажу, что таких, как ты, много, – не унимался Джон. – По словам Дерека, минимум пять процентов детей страдают от синдрома дефицита внимания и гиперактивности.

– Нет у меня никакого синдрома!

– Разумеется, доктор Лиман не может поставить тебе диагноз заочно, однако предположил, что, возможно, дело именно в этом.

– Пошел твой доктор в жопу!

– Выбирай выражения, Александра! Ты себе только хуже сделаешь.

– Я нарушила твой запрет. Пошла на вечеринку. И за это меня к психиатру?

– Если бы только за это! Тебе трудно учиться. Тебе постоянно все надо по сто раз повторять, ты минуты не посидишь спокойно, не ладишь со сверстниками, за тобой нужен глаз да глаз. Продолжать? А по-моему, и этого достаточно. – Он откинулся в кресле. – Я понимаю, тебе неприятно это слышать, но разве тебе самой не станет легче, если ты будешь знать свой диагноз?

Я держалась из последних сил. Чтобы не закричать, принялась выискивать у Джона недостатки. Волосы давно не мыты. На шее пятно. На рукаве нитка, на тыльной стороне запястья краснота. Целых четыре слабых места.

– Я годами твержу твоей матери, что с тобой нужно построже, и теперь, когда мы с ней собираемся пожениться, возьмусь за тебя всерьез. Я забочусь о своей семье, Александра, и не позволю тебе ее развалить.

Я с мольбой посмотрела на маму. Пожалуйста, останови его.

– Последний месяц вообще один сплошной кошмар, – продолжал Джон. – Ты хотя бы догадываешься, как неловко мне смотреть в глаза коллегам после вечеринки? Как было стыдно, когда твоя директриса предложила пойти на курсы для родителей? А теперь еще и от бывшей пришлось выслушивать. – Холод в его голосе пугал. – Ради тебя и твоей матери, Александра, годами из кожи вон лезу, а в ответ получаю только хамство и неблагодарность. Хватит, надоело.

Мама сидела с побледневшим лицом и спасать меня явно не собиралась. Рядом с Джоном она казалась маленькой и слабой – он же, напротив, словно стал больше.

– Для начала доктор предложил начать с простого – всего лишь немного изменить поведение. Поэтому я составил новый список, ты его снова подпишешь, и мы вывесим его на холодильник, чтобы был у всех на виду. Только теперь это будет настоящий договор. Ты наляжешь на учебу, после школы сразу домой, делать уроки. Перестанешь хамить, будешь вести себя хорошо. И если ты выполнишь все пункты нашего договора, мы его непременно пересмотрим. Если же нарушишь хоть в какой-нибудь мелочи, отправишься прямиком к доктору Лиману. – Джон ликующе облизнул губы и улыбнулся. – Ты на краю пропасти, Александра.

Еще одна история о любви и смерти

Жила-была женщина с маленькой дочуркой. Они были очень бедны, редко ели досыта, но жили все равно счастливо, потому что любили друг друга. Как-то зимой снегопад не прекращался несколько недель, так что, как ни старалась мама – выпрашивала по соседям объедки, искала на улицах хворост, – они начали голодать. Мама с дочкой лежали, обнявшись, под тоненьким одеялом и рассказывали друг другу сказки о лете в надежде, что это поможет отпугнуть смерть.

Однажды вечером в дверь постучали, и в дом вошел прекрасный принц. Он принес еду, теплую одежду, дрова и сказал матери, что видел, как она бродила по улицам. Он подумал, до чего же она хрупкая и красивая, – влюбился в нее и теперь будет о ней заботиться.

– А мою дочь ты тоже полюбишь? – спросила мама, указывая на дрожавшую в кровати девчурку.

– Черт, – ответил принц. – Не знал, что у тебя есть ребенок.

Извинился и был таков.

– Это я во всем виновата, – сокрушалась девочка.

– Нет, что ты, – утешала ее мама. – Просто у принца есть жена и сын. И лучше с ним не связываться. – А сама плакала. – Правда, было бы здорово, если бы он мог нас спасти? Ты заметила, какой он симпатичный? Слышала, он назвал меня красавицей!

– Я сама нас спасу, – ответила дочь. – Пойду на охоту.

Но мама запретила – дескать, мала ты еще. И вообще мать должна заботиться о ребенке, а не наоборот. Но с кровати не вставала и вообще ничего не делала. Словно силы вдруг покинули ее. Она говорила, что задыхается, худела и слабела.

Через несколько дней принц вернулся.

– Я придумал, – объявил он и предложил отправить девочку к родственникам – за его счет. – Тогда у нас с твоей мамой появится возможность лучше узнать друг друга, – добавил он с улыбкой.

– А как же твоя жена? – удивилась мама.

– Между нами все кончено, – успокоил ее принц. – Я люблю только тебя.

И теперь каждые выходные девочку отправляли к деду.

Некоторое время все шло хорошо. Мама расцвела, выздоровела, похорошела и светилась от счастья. Принц ее обожал. Он никогда еще не встречал таких женщин. Никто не будет любить ее так, как он.

Девочка тоже цвела. Раньше она почти не бывала у дедушки: он жил далеко, а билеты стоили дорого, и теперь с удовольствием гостила у него. Он был добр и ласков, учил внучку разным полезным штукам – например, лазить по деревьям, – показывал разных птиц и называл их имена.

Всеобщее счастье омрачало лишь то, что, когда девочка возвращалась домой, в комнатах пахло иначе – либо холодом и затхлостью, если мама и принц все выходные проводили на вечеринках, либо табачным дымом и чем-то незнакомым, если они не выходили из квартиры. Мамины кожа и постель пахли принцем.

Теперь мама часами вертелась перед зеркалом, меняла наряды, училась танцевать, и ей некогда было лежать в обнимку с дочкой и рассказывать сказки. «Еще не хватало! – говорила мама. – Когда мы так жили, мы мерзли и голодали! Я хочу об этом забыть».

И воспоминания девочки расплывались, точно кто-то ластиком потихоньку стирал рисунок.

Она внушала себе, что мама счастлива, и они больше не голодают. К тому же она так рада была общаться с дедушкой.

Но как-то вечером случилось ужасное.

Девочка была у дедушки, они готовились ко сну, как вдруг старик рухнул на пол.

– Я вызову врача, – сказала девочка.

Старик умолял ее не делать этого. Он терпеть не мог суеты. Сказал, что все врачи убийцы, ему лишь надо отдохнуть, к утру он поправится. Тогда девочка накрыла деда пледом, подложила подушку ему под голову, принесла воды, улеглась рядом с ним на пол и всю ночь держала его за руку.

Проснувшись наутро, она увидела, что дедушка совсем бледный и не может говорить: изо рта его вылетала какая-то тарабарщина.

– Почему же ты не вызвала врача? – спросила приехавшая мать.

– Дедушка запретил.

Прибывший доктор сказал, что слишком поздно и уже ничем не помочь.

Принц, узнав о случившемся, назвал девочку идиоткой и добавил:

– Испортила нам весь кайф.

И вернулся к жене.

Когда дедушка умер, девочка старалась не представлять, как он там, под землей. Ей не хотелось думать о том, что он постепенно сливается с почвой, что в глазах его кишат черви. Мысль о том, что сквозь кожу на его пальцах проклюнулись кости, причиняла нестерпимую боль. Утешало девочку лишь ожерелье, которое им с мамой оставил дед. Оно словно связывало ее с покойным: казалось, дедушка где-то рядом и наблюдает за ней.

– Можно я тоже буду иногда его надевать? – спросила она у мамы. – Мне кажется, оно волшебное.

– Тогда попроси его о чуде, – ответила с постели больная мать (она снова потеряла аппетит и задыхалась, ведь она так давно не видела принца).

– Ладно. – Девочка коснулась красных камней и попросила, чтобы мама снова стала счастливой.

Не прошло и недели, как мама обнаружила, что беременна от принца. Лицо ее озарилось улыбкой. Мама встала, оделась, посмотрела в зеркало.

– Теперь-то он вернется, – сказала она дочери.

– А что будет со мной?

– А что с тобой будет? Станем жить вместе, как настоящая семья.

Девочке это понравилось. Однако в голосе мамы сквозило сомнение, словно это мечта, а не правда. И тогда девочка снова коснулась камней и попросила еще об одном чуде.

– Не дай ему меня убить, – прошептала она.

15

Мерьем открыла дверь и с удивлением уставилась на меня.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего. Я просто проходила мимо, начался дождь, и я заглянула к вам.

В глазах Мерьем мелькнуло сомнение. Но она давняя мамина подруга и уж наверняка не откажется приютить меня в грозу.

– Заходи, – пригласила она. – Я тебя чаем напою.

В детстве я частенько у нее бывала, а вот в последние годы – ни разу. «Интересно, дома ли Бен», – подумала я, но не спросила. А то Мерьем, чего доброго, решит, что я пришла к ее сыну. Мне же была нужна она.

– Пончики будешь? – предложила она.

Через заставленную велосипедами и заваленную обувью прихожую я прошла за ней на кухню. На диванчике у окна дремал огромный полосатый кот. Наверное, недавно взяли.

– Подвинь его, – сказала Мерьем. – Он не обидится.

Я погладила кота, и он громко замурлыкал. Мерьем налила воду в чайник.

– Вы ведь не скажете маме, что я приходила? – попросила я. – Я сейчас должна быть в библиотеке, составлять план подготовки к экзаменам.

– Да уж, приятного мало, – вздохнула Мерьем. – Хочешь об этом поговорить?

Нет, не об этом. А кое о чем другом. Но у меня пока не хватало смелости. Я обвела взглядом кухню, придумывая нейтральную тему, чтобы убить время. Возле холодильника висела пробковая доска с фотографиями и открытками, и я рассматривала хронологию жизни Бена и Мерьем.

– Вы много времени проводите вместе, – заметила я.

Мерьем не ответила, но с нежностью взглянула на доску. Может, я ляпнула что-то не то? Она хлопотала, доставала пончики, наливала чай, а я рассматривала фотографии с пляжей, пикников, вечеринок и не находила слов.

– Ты хочешь меня спросить, как готовится к экзаменам Бен? – предположила Мерьем, плюхнувшись на стул напротив меня. – Он у себя, возится с камерой, но я могу его позвать.

– Он до сих пор снимает школьный спектакль?

– Разве он тебе не рассказывал? – Она придвинулась ближе, словно собиралась поделиться со мной тайной. – Он снимает кино под названием «Объятые страхом».

– Триллер?

– Я тоже так подумала, – рассмеялась Мерьем. – Нет, это про десять вещей, которых люди боятся больше всего. Говорит, что хочет исследовать человеческие слабости. Потому и прослушивание снимал. А про поездку, которую для него организовал дядя, он тебе рассказывал?

Я покачала головой. Мерьем, похоже, мое молчание ничуть не смущало.

– У моего брата Хасана есть друг-инженер, он проектирует двигатели для самолетов. Бен включил в список страх полетов и решил, что пообщаться с этим инженером может быть интересно. И знаешь, что он там снял в итоге? Как друг его дяди палит из куриного ружья.

Должно быть, мое лицо вытянулось от удивления, потому что Мерьем расхохоталась.

– Вот и я скорчила такую же гримасу, когда он мне обо всем рассказал! «Какое еще куриное ружье?» – спросила я. – «Из него на большой скорости стреляют дохлой курицей в двигатель самолета и по стеклам кабины экипажа, чтобы проверить, выдержит ли самолет столкновение с птицей. – Мерьем покачала головой и снова рассмеялась, словно ничего более дикого в жизни не слыхала. – Это же надо, столько лет учиться, столько денег потратить на образование, чтобы потом стрелять дохлыми курицами! – Она с улыбкой пригубила чай. – Тушками куриц, каких мы готовим по воскресеньям на обед. С ума сойти, правда?

Мне и в голову не приходило, что все настолько продумано. Когда в следующий раз полечу на самолете, буду знать, что инженеры провели испытания стекол на случай, если в корпус врежется стая гусей, и что двигатель не взорвется, если в него засосет лебедя.

Бен снимал кино о том, чего люди боятся, меня же вся эта история отчего-то успокоила. Есть в мире хорошие люди – авиаконструкторы, Мерьем, Бен и его дядя… В общем, так было проще перейти к тому, ради чего я, собственно, пришла.

– Как вы считаете, я ненормальная? – спросила я Мерьем.

В ее глазах что-то мелькнуло – наверное, она поняла, зачем я пожаловала.

– В каком смысле?

Я достала мобильник, нашла скриншот: «Импульсивность – характерный симптом СДВГ. Добавьте к ней гнев, и вы получите взрыв. Там, где другие дети будут молча злиться, ребенок с СДВГ хлопнет дверью или будет пинать мебель. Он просто не может выдержать сильные эмоции».

– Похоже на меня? – спросила я.

– Ставить себе диагноз по интернету не лучшая идея, Лекс, – улыбнулась Мерьем.

– Джон считает, что у меня СДВГ. И хочет отправить меня к врачу. А тот его друг, поэтому наверняка с ним согласится.

– Не думаю, что диагноз ставят именно так.

– Мне пришлось подписать договор. – Я взглянула на часы на стене. – Вечером я должна показать ему план подготовки к экзаменам.

– Не волнуйся. Мы попросим Бена помочь.

Я отвернулась к окну. Дождь заливал крохотный сад Мерьем.

– Такое ощущение, будто природа плачет, – заметила я.

Мерьем подалась вперед и похлопала меня по колену.

– Наверняка он так не думает. Скорее всего, просто решил пойти на хитрость, чтобы заставить тебя заниматься. Ни один врач не поставит тебе диагноз потому лишь, что Джон так сказал.

– Он может его подкупить.

– А это уже будет преступление. Что говорит твоя мать? Она тоже считает, что Джон желает тебе только зла?

– Она обычно сидит молча.

Мерьем откинулась на спинку стула.

– Ох ты.

– Помните, когда мама с Джоном только начали встречаться, меня отправляли к дедушке?

– Помню.

– Я была у него в тот вечер, когда с ним случился удар, и ничем ему не помогла, только укрыла пледом.

Мерьем подалась ко мне.

– Тебе было всего восемь лет.

– Вы знаете эту историю?

– Да, твоя мама мне рассказывала.

– Вы думаете, я поступила неправильно, потому что у меня синдром? – Я впилась взглядом в Мерьем.

– Ну что ты, нет, конечно. Ты сделала, как сказал дедушка. Он же запретил тебе звонить в скорую.

Я вспомнила, как спокойно он лежал на полу. Я подсунула ему под голову подушку. Она была черно-оранжевая, из того же материала, что и шторы. А плед – в разноцветную клетку. Однажды мы устроили пикник в саду и расстелили его на траве. Дедушка крепко спал. В доме стояла тишина. Утром приехала мама, и по ее испуганному лицу я поняла, что поступила неправильно.

– Ты ни в чем не виновата, Лекси, – сказала Мерьем.

Я пила чай, смотрела в окно на сад, Мерьем молчала, кот мирно посапывал, и ничего не происходило, совсем ничего, ничегошеньки.

И я наконец набралась смелости.

– Вам нравится Джон? – спросила я.

Мерьем удивленно моргнула.

– Я же его почти не знаю. С тех пор, как твоя мама стала с ним встречаться, мы с ней редко виделись.

– Ну вот когда вы его видите, что думаете?

– У меня нет повода относиться к нему с неприязнью.

– То есть вы считаете, что он маме пара?

– В каком смысле?

– Она с ним счастлива?

Мерьем вперила в меня пристальный взгляд, но ничего не ответила.

– Вам не нравится, что я о нем говорю, – заметила я. – И никому не нравится.

– А с кем ты еще о нем говорила?

– С Кассом. И немного с Керис, это девушка Касса. – О Софи я умолчала. Не знаю, почему. Наверное, мне не хотелось, чтобы Мерьем ревновала, узнав, что я общаюсь с другими взрослыми женщинами кроме нее.

– Ты можешь говорить о чем хочешь, Лекс, – сказала Мерьем.

Но сама поддерживать беседу явно не собиралась. У взрослых свои законы, точь-в-точь как у детей. Мама – ее подруга. А я на втором месте. И отношения с мамой для Мерьем важнее.

– Вы мне поможете? – спросила я.

– В чем?

– Скажите ему, что мне не нужен доктор. Вы же меня всю жизнь знаете. Разве у меня синдром?

Я скрестила пальцы и уставилась на Мерьем. Та сложила руки на коленях и опустила глаза. Мерьем была уже немолода. Бену, наверное, странно, что его маме под шестьдесят. Моей-то всего тридцать четыре. Мерьем мне годится в бабушки. Которой у меня никогда не было.

– Я с радостью поговорю с твоей мамой, – наконец пообещала Мерьем. – Но если я заявлюсь к вам домой и начну указывать Джону, как себя вести, едва ли это поможет. С ним этот номер не пройдет. Лучше действовать осторожно.

– Осторожно – это как?

– Давай позвоним маме и попросим ее прийти? И вместе все обсудим.

Я только-только пошла в школу, когда Мерьем посоветовала маме зарегистрироваться на сайте знакомств. Мама была одинока, и Мерьем сказала, что ей нужно чаще бывать на людях. Предложила сидеть со мной, пока мама будет ходить на свидания. А когда мама встретила Джона, то первой рассказала об этом именно Мерьем. Взрослые думают, что если говорить шепотом, то дети не услышат. Им невдомек, что, когда они шепчутся, дети понимают, что взрослые говорят о чем-то интересном, и обязательно прислушиваются.

Мама далеко не сразу сообщила Джону о моем существовании: не хотела, чтобы он подумал, что она ищет мужчину, который будет содержать ее ребенка. Ну и чтобы обезопасить себя от педофилов. И лишь когда он признался, что у него есть сын, мама рассказала обо мне.

– О мальчике мы заботимся вдвоем с женой, – ответил Джон. – А у твоей дочки нет никого, кроме тебя. Я на такое не подписывался.

И добавил, мол, все кончено, потому что она его обманула. «Ну и пусть катится, – сказала Мерьем, – не нужен он тебе». Но мама без него задыхалась. Так что когда Джон ей написал и предложил компромисс, она с радостью согласилась. А я на выходные стала уезжать к дедушке.

– Может, дело вовсе не во мне, – сказала я.

– Что ты имеешь в виду?

– Может, синдром у Джона.

– Какой еще синдром?

– Такой, из-за которого всем вокруг плохо.

Эти слова прозвучали смешно и по-детски. Но я правда так думала. В одной комнате с Джоном я себя чувствую так, словно заметила у кого-то в вагоне метро торчащие из сумки провода от бомбы.

– Что толку разговаривать с мамой, это не поможет, – сказала я.

– Ну а вдруг.

– Разве что убедить ее не выходить за него замуж.

Судя по лицу Мерьем, ей было неловко.

– Она его любит, Лекс. Она столько лет ждала этой свадьбы.

– На вечеринке он заигрывал с практиканткой с работы.

– И как ты это докажешь?

– А вы скажите маме, что видели их. И пусть она его выгонит.

– То, о чем ты просишь, неразумно.

Я вскинула руки вверх.

– Так что же мне делать?

– Давай я поговорю с твоей мамой.

– Без толку: она делает все, что он скажет. Вы и сами это знаете.

Она молча смотрела на меня. Дождь перестал. Я вдруг представила, как Мерьем схватит пальто, помчится к нам и заявит Джону, что со мной все в порядке и меня не надо лечить. А потом позовет нас с мамой и Айрис пожить у нее. Но, разумеется, этого не будет. На вечеринке Мерьем всех боялась. Чтобы хотя бы набраться смелости заговорить с гостями Джона, ей пришлось представить их на унитазе. Да и с мамой они теперь почти не общаются. Разве же это подруга?

Я натянула куртку.

– Не уходи, – попросила Мерьем.

Но если я опоздаю домой к назначенному часу, нарушу договор. А я не могу допустить, чтобы меня сегодня же отправили к доктору: Касс обещал прийти на ужин, и я хотела снова его поцеловать.

– Я с радостью поговорю с твоей мамой, – сказала Мерьем. – Но я не стану наезжать на Джона, тем более перед их свадьбой.

– Можно в туалет?

Она грустно кивнула. Мерьем не хуже меня понимала, что тут ничем не поможешь.

Бен занимал прежнюю свою комнату – на втором этаже у ванной. Дверь была открыта, а на стене, как я и надеялась, висел план подготовки к экзаменам. Я сфотографировала его. Выглядел план совсем не так, как у Керис с ее погоней за отличными оценками, яркими пометками и цветной маркировкой, но Бен собирался сдавать почти те же предметы, что и я, так что сойдет – лишь бы убедить Джона, что я несколько часов работала над планом.

А возле расписания висел список десяти наших главных страхов для фильма. Первым номером значился «сам страх». И рядом цитата: «Сильнее всего нас пугает страх как таковой».

Далее в списке был страх, что тебя похоронят заживо, страх сгореть заживо, оказаться на необитаемом острове, попасть в авиакатастрофу. Шестым пунктом стояли страшные животные и насекомые.

Седьмым – оказаться затерянным в космосе, потом зомби-апокалипсис, потом проснуться в аду. И ни слова о том, как страшно, когда тебя лапает пьяный мужик, когда тебе угрожают, что покажут врачу или снова и снова повторяют, что ты ненормальная.

Я бы включила в список совсем другое.

Однако же сфотографировала десятый пункт. «Неизвестность».

Рядом была еще одна цитата: «Беда всегда случается неожиданно».

16

Когда Айрис было четыре, а мне тринадцать, я пообещала показать ей тайное место. Отвела ее за руку вниз по лестнице в сад и спросила, не догадывается ли она, где оно находится.

Айрис оглядела лужайку и приземистые кусты у сарая.

– Ты прячешься в кустах?

– Лучше, – ответила я. – На дереве.

– Тоже мне, секрет! Про дерево я давно знаю. Чепуха!

– Спорим, ты не знаешь, что это ясень. Считается, что ясень оберегает от злых духов. И наверняка ты не знаешь, как на него залезть без лестницы. Этого даже твой папа не знает. У земли же нет веток, видишь? Думаешь, я наверх взлетаю?

Айрис нахмурилась.

– Там привязана веревка?

– Нет. А на стену можно только спрыгнуть с дерева, обратно перебраться не получится.

Айрис любопытно приподнялась на цыпочки, силясь разглядеть, что там наверху, в кроне.

– У тебя есть тайный батут?

– Я научу тебя одной хитрости. Но только обещай, что никому не скажешь, ладно? Об этом знаем только мы с Кассом. Ну что, по рукам?

Айрис серьезно кивнула и протянула мне ручку.

– Обещаю.

Мы подошли к дереву. Из окна квартиры доносились крики. Айрис крепче вцепилась в мою ладонь, и я догадалась, что она все слышит. Я велела ей сосредоточиться на дереве. Объяснила, что я уже все проверила, оно не гнилое, не сухое, но на другие деревья так залезать не надо, потому что может подломиться ветка. И посоветовала ей настроиться на лучшее.

– Что это значит?

– Это значит, что не нужно бояться пробовать. Надо лишь набраться храбрости, как перед балетными выступлениями.

– У меня всегда перед ними ноги от страха дрожат.

– Но ты же все равно пересиливаешь страх и выходишь на сцену, верно?

Она коснулась узловатой растрескавшейся коры.

– Привет, дерево, – поздоровалась Айрис, и мне это понравилось.

– Помнишь, как оно называется?

– Ясень.

– Правильно. А теперь смотри в оба.

Я вытащила из кармана длинную тряпку и показала Айрис, как сделать петлю для запястья.

– Можешь брать ее в любое время, – сказала я. – Я покажу тебе, где ее прячу.

Я просунула левую руку в петлю и затянула узел. Свободный конец обвела вокруг ствола, захватила правой рукой и плотно обмотала кулак тряпкой. Поставила одну ногу на дерево, перекинула тряпку выше, подтянулась и поставила вторую ногу на ствол.

– Сперва нужно потренироваться – простоять так целую минуту, – пояснила я, – и только потом можешь лезть выше.

Касс как-то заметил, что согласно законам физики я преодолеваю силу тяжести с помощью собственной силы, с которой выталкиваю себя наверх, а исходящей от меня вовне силе противостоит сила моих рук. Я заставила его трижды это повторить и запомнила наизусть. И сейчас, чтобы казаться умнее, сообщила Айрис.

– Теперь давай ты попробуй, – я спрыгнула на землю и посмотрела на сестру. – Сразу может и не получиться.

Разумеется, у нее не получилось. Ручки маленькие, мышцы еще не окрепли. Я-то впервые попробовала забраться на дерево таким вот способом без помощи дедушки лет в восемь, и то тренировалась чуть не месяц. Я успокоила Айрис: тряпка прочная, не порвется. Я страховала ее сзади, сестренка прижалась спиной к моему животу и призналась, что боится. Я ее разула, чтобы она почувствовала подошвой кору, но у Айрис все равно не получилось.

Она все оглядывалась на окна квартиры.

– Может, пойдем домой?

– Давай лучше посидим на дереве. Хочешь, я тебя подниму?

Она весила как пушинка. Я усадила ее к себе на плечи, обхватила за ножки и стала подниматься. Наконец Айрис дотянулась до самой нижней ветки и с моей поддержкой уселась.

– Держись крепко, я лезу к тебе, – сказала я.

Я снова обхватила дерево тряпкой и крепко обмотала ее конец вокруг кулака. Подпрыгнула, оперлась ногами о ствол. Чтобы двигаться выше, отталкивалась ногами, скользила руками вверх по стволу и медленно, дюйм за дюймом, подтягивалась.

Усевшись наконец на ветку рядом с Айрис, я показывала ей разные разности – и какие окна наши, и сколько нужно отсчитать от синих занавесок в спальне мамы и Джона, чтобы найти кухню, и какая комната лучше всего просматривается. Рассказала, что когда-то мы с мамой жили в квартире посередине, а потом Джон купил квартиру над нами и объединил их в одну. Показала похожую на розовый шрам линию новой кладки там, где меняли окна.

– Эти кирпичи солнце всегда освещает в последнюю очередь, – пояснила я. – И когда летом видишь, что стена совсем темная, сразу понимаешь, что опоздала к ужину и родители будут ругаться.

– И что же делать?

– Либо вернуться домой и получить выволочку, либо убежать и спрятаться. Мы с Кассом прятались часами. Когда подрастешь, покажу, как по этой ветке перебраться на стену. Оттуда можно спрыгнуть на кладбище, даже если оно закрыто.

– Как бы я хотела быть похожей на тебя, – мечтательно проговорила Айрис. – Правда, тут вкусно пахнет?

Дерево пахло дикой природой: корой, смолой, листьями. Я указала сестренке на сорочье гнездо в кроне и рассказала, что сорока вила его долго-долго.

– Мне кажется, тут пахнет приятнее еще и из-за погоды, – добавила я. – Потому что облака ближе.

Издалека доносились крики Джона и мамины мольбы: они все еще ссорились, но с дерева казалось, будто это какая-то передача по телевизору, которая не имеет к нам никакого отношения. Если забраться повыше, туда, где мы с Кассом положили доски, можно посидеть подольше, подождать, пока родители не уймутся.

– На кухне кто-то есть, – заметила Айрис.

– Это мама.

– Откуда ты знаешь?

– Джон выше ростом.

Тень приблизилась к окну, выглянула наружу: это действительно была мама.

– Нас ищет, – прошептала Айрис. – Не знает, где мы.

– Ничего, подождет. Мы еще посидим тут.

Но Айрис заерзала, попросилась в туалет, захныкала: давай слезем. Я пыталась ее отвлечь, но она не сводила глаз с окон квартиры. Тогда я велела ей посидеть. Я слезу первая, а она спрыгнет ко мне на руки.

– И запомни, – добавила я, – слезать всегда труднее, чем залезать.

Может, я ее сглазила. Это ведь так и происходит? Айрис не прыгнула, а почти бросилась на меня, и мы обе рухнули на землю. Сестра упала на меня, но все равно взвизгнула как котенок.

Я сперва подумала: придуривается. Выползла из-под Айрис и сказала:

– Ну все, хватит притворяться.

А потом заметила, что у нее висок в крови.

В траве скрывался пенек с острыми краями. Я его прежде не видела. Неужели сестренка ударилась об него?

– Айрис! – позвала я. – Айрис!

Она не ответила.

Казалось, прошли часы: я смотрела на сестру, а она лишь стонала, и из виска у нее текла кровь. Я не знала, что делать. Поднять и отнести домой? Я встряхнула ее за плечо.

– Айрис!

Она открыла глаза и тут же закрыла. Всхлипнула. Я вскочила на ноги. Посмотрела на наши окна. В них отражалось солнце.

– Помогите, кто-нибудь, – прошептала я.

Бросилась к ближайшей квартире на первом этаже, постучала в стекло. Никто не выглянул, и я постучала сильнее. Потом в соседнюю квартиру и в следующую за ней.

– Есть тут кто-нибудь? – кричала я.

Открылась дверь, вышла женщина. Молодая, с длинными волосами, собранными в хвост.

– Что случилось?

– Сестра упала, ударилась.

Женщина бросилась к Айрис, опустилась рядом с ней на колени: та лежала с открытыми глазами, стонала и пыталась подняться. Футболка у нее была вся в крови. Женщина попросила Айрис повернуть голову. Над ухом виднелась темная рваная ранка, в которую набилась грязь. Волосы слиплись от крови.

– Родители дома? – спросила у меня женщина.

Я кивнула.

– Беги за ними. Да скажи, чтобы захватили телефон.

Я помчалась вверх по лестнице, а в голове у меня билась мысль: Джон будет орать. Он меня возненавидит. Дорого бы я дала, чтобы повернуть время вспять всего лишь на полчаса, когда мы с Айрис рука в руке спускались по этой самой лестнице. А лучше еще раньше, когда мама попросила Джона сменить тон, иначе она заберет детей и уйдет, а он ответил: «Только попробуй – и увидишь, что будет». Надо было оставить Айрис дома, а самой уйти.

Я ворвалась в квартиру. Джон сидел за столом у себя в кабинете.

– Где мама? – запыхавшись, выпалила я.

– Хлопнула дверью.

– Айрис упала. Возьми телефон.

У него вытянулось лицо. Он словно постарел на сотню лет. «Вот как сильно он ее любит», – подумала я.

Джон ринулся вниз по лестнице, я схватила телефон и побежала следом. Заметив женщину, он остановился как вкопанный – словно не понял, что происходит, и решил, будто незнакомка пытается украсть Айрис или мучает ее, а не помогает.

Он меня никогда не простит. Может, сейчас, при посторонних, он мне ничего и не скажет, но потом обязательно припомнит.

– По-моему, ссадина неглубокая, – сказала женщина, – но, может, придется зашивать. И еще девочку клонит в сон. Видимо, сотрясение мозга.

Джон ничего не ответил и лишь подхватил Айрис на руки.

– Пойдем-ка домой, маленькая, нужно смыть с тебя эту грязь.

Женщина выпрямилась.

– Не лучше ли вызвать скорую?

Я протянула мобильник Джону, но он направился в подъезд, не обращая на меня внимания.

– Он повезет ее в больницу? – спросила женщина.

Я пожала плечами. Никогда не знаешь, как поступит Джон.

Незнакомка бросилась за ним.

– Прошу прощения, но, по-моему, девочку нужно показать врачу. Если хотите, я вас отвезу, куда скажете.

Не замедляя шага, Джон двинулся вверх по лестнице. Он не проронил ни слова. Обычно он не упускает возможности покрасоваться перед незнакомцами, и я подумала, уж не спятил ли он часом. Так сильно он любил Айрис.

Соседка обернулась ко мне.

– Где твоя мама?

– Понятия не имею. Она куда-то ушла.

– Ты знаешь ее телефон?

Я порылась в мобильнике Джона и назвала женщине номер экстренного вызова – я знала, что это мамин.

Я поднялась в квартиру. Джон сидел в ванной с Айрис на коленях. Она была очень тихая и бледная. Джон протирал ей висок губкой и что-то шептал. Успокаивал, мол, все будет хорошо. Я хотела было напомнить ему про скорую, но взрослый здесь он, и если Айрис сейчас умрет, сам и будет виноват.

Мама позвонила Джону на мобильный, и я взяла трубку.

– Что случилось? – Судя по голосу, мама не помнила себя от страха.

«Она тоже меня возненавидит», – подумала я.

И рассказала ей, что Айрис упала и Джон сейчас отмывает ее от крови. Мама велела включить громкую связь.

– Джон, что происходит? – спросила она. – Как она?

Высокий, словно нездешний голос ее эхом отразился от стен ванной комнаты.

– Если она ударилась головой, надо отвезти ее в больницу. Ты меня слышишь, Джон? Она в сознании? Я не слышу ее плача. Крови много? Чего молчишь? Отвечай!

Казалось, она вывела его из транса.

– Все не так страшно, как выглядит, – ответил он.

– С травмами головы не шутят. Пусть посмотрит врач, ему виднее.

– Ладно-ладно.

– Ты отвези ее в больницу, а я возьму такси и подъеду к вам.

Джон укутал Айрис в полотенце, подхватил на руки и пошел вниз. Я схватила ключи от машины и ринулась следом. Он ведь мне не запрещал. Джон усадил Айрис на переднее сиденье и пристегнул ремень, а я забралась назад. Казалось, он не вполне осознает, что я тоже тут, хотя я протянула ему ключи от машины. Он по-прежнему молчал, лишь утешительно шептал что-то Айрис, но я не слышала, что он говорит.

Мама ждала нас на больничной парковке. Она держалась великолепно: не психовала, не рыдала, как утром, была спокойна и собрана. Совсем как раньше. Мама отодвинула полотенце, чтобы осмотреть ранку, и ничуть не испугалась вида крови. Айрис захныкала, и мама сказала ей, что она умница и очень храбрая.

Я похолодела от страха.

– Она поправится? – спросила я.

– Ну конечно, – ответила мама и сказала Джону, чтобы он припарковался, а мы пойдем внутрь. Она подхватила Айрис на руки, прижала к груди.

– Не спи, – попросила мама. – Нам нужно найти врача.

Сама не знаю, зачем я отправилась с Джоном парковать машину. Дурацкое решение. На больничной стоянке не было мест, а парковаться на соседних улицах имели право только жильцы окрестных домов.

– Какого черта нет паркоматов? – рявкнул Джон.

Надо было мне пойти с мамой и Айрис. Как же мне сейчас хотелось оказаться в больнице, где доктора и медсестры. Объяснить разумным людям, что я пыталась ее поймать, что мне очень стыдно и я никогда в жизни сознательно бы не причинила боль Айрис.

Мы остановились за каким-то фургончиком. Джон ударил ладонью по клаксону и гудел, пока не вышел водитель и не спросил, что ему надо. Я вжалась в сиденье. А Джон опустил окно и ответил, что у него дочь попала в больницу, а этот сраный фургон мешает проехать.

– Две минуты, чувак, – ответил водитель фургончика.

– Убери его сейчас же! – рявкнул Джон.

«Меня здесь нет», – подумала я. Меня никто не видит. Я старалась дышать тихонько и неглубоко. И не сглатывать. Скоро все кончится – фургон отъедет, мы припаркуемся, зайдем в больницу, там будут люди, шум, суета. Но я как ни старалась слиться с сиденьем, все-таки поймала взгляд Джона в зеркале заднего вида, и он спросил:

– Почему из-за тебя вечно одни неприятности?

Я покачала головой.

– Неправда.

– Твой дед с тобой не согласился бы.

Я уставилась на Джона. В горле стоял ком.

– Что, нечем крыть? Хочешь сказать, ты не виновата в том, что он всю ночь лежал на полу и медленно умирал? – Он бросил на меня взгляд в зеркало. – Все время не одно, так другое. Сперва сбежал твой папаша, потом умер дед, а теперь вот сестра упала с дерева. И каждый раз в этом замешана ты.

Я плакала. Слезы затекали мне в рот.

Джон снова ударил по рулю, высунулся в окно и нажал на клаксон.

– Да убери ты уже свой долбаный фургон! – заорал он.

Водитель вышел из дома, махнул Джону:

– Все-все, уезжаю.

– Давно пора, черт бы тебя подрал, – ответил тот.

Мы описали большой круг и вернулись на больничную стоянку. Там как раз освободилось место, Джон оплатил парковку и положил квитанцию на торпеду. Мы не сказали друг другу ни слова. Джон шагал к главному входу. Я семенила следом.

«Ты не обязана идти за ним», – напомнила я себе. Ты можешь убежать.

Но я пошла за Джоном – сперва в регистратуру, и там он спросил, где Айрис, а потом по желтым линиям на полу в отделение травматологии.

Айрис с мамой и врачом была в палате. Сестра пришла в себя. Врач сказала, что это просто ссадина. Достаточно промыть и заклеить специальным клеем.

– А я тебе что говорил! – вскинулся Джон.

Мама извинилась перед врачом за то, что подняла панику. Та ответила, что раны на голове всегда выглядят жутко, а оказывается, ничего страшного. Джон вставил, что именно так он маме и сказал по телефону, но она устроила переполох, и что ему оставалось делать? Доктор сочувственно ему улыбнулась, словно хотела показать, что понимает, как от этого устаешь. И велела маме не давать Айрис сегодня спать днем, а если состояние ухудшится, тут же ехать в больницу. Еще сказала: «Сейчас заполним документы – и вы свободны». Посмотрела на меня и спросила:

– Ты лазаешь по деревьям?

Я кивнула, и на глаза снова навернулись слезы.

– Не плачь, – сказала доктор. – Я ведь тебя не ругаю. – Она улыбнулась Джону. – В жизни всякое бывает, верно? Я вот детям не запрещаю лазить по деревьям. В наши дни все ссадины да ушибы у них оттого, что запнулись о провод от телевизора. А тут хоть старая добрая царапина.

– Совершенно с вами согласен, – ответил Джон.

И снова мило улыбнулся.

На обратном пути от его очарования не осталось и следа. Едва мы сели в машину, как Джон обернулся и пронзил меня взглядом.

– Ты затащила сестру на дерево, – прошипел он. – Ей же всего четыре года! Ты с ума сошла?

– Не надо, – попросила мама. – Давай не сейчас. Сперва доедем до дома.

– А если бы Айрис расшиблась насмерть? – не унимался Джон.

– Но ведь не расшиблась.

– Если кому и надо сказать спасибо, то уж точно не твоей дочери. – Он взглянул на часы. – Сколько мы пробыли в больнице? Два часа? Пустая трата времени. Я так и знал, что зашивать не придется. Почему меня никто не слушает? Почему никому нет дела до того, что я говорю?

Мы молчали.

Джон снова повернулся к маме.

– И вечно ты лезешь со своими ценными указаниями! Ты звонишь мне и, даже не видя Айрис, велишь везти ее в больницу! Как ты там сказала? «Пусть посмотрит врач, ему виднее». А в итоге выясняется, что я был прав.

«Пожалуйста, оставь ее в покое», – подумала я.

– Почему, как ты думаешь, врачиха принялась нас расспрашивать, как да что? А я тебе скажу: потому что решила, будто мы безответственные родители. Какие-нибудь нищеброды. Ты, может, и нищебродка, но я-то нет! Что, по-твоему, я должен был чувствовать? – Он откинулся в кресле, чтобы лучше видеть маму. – Как доберемся домой, я обязательно позвоню в больницу и скажу, что, когда все это случилось, я сидел и работал, зарабатывал деньги, чтобы прокормить семью, а ты оставила детей одних на дереве и смылась.

– Я же не знала, что они там. Я понятия не имела.

– Господи, женщина, тебе достаточно было посмотреть в окно!

– Я и посмотрела, но их не увидела.

– То есть не знала, где твои дети, и все равно умотала?

– Ничего подобного. Я знала, что они играют в саду. И подумала, что, когда им надоест, они сами вернутся домой. – У нее дрожал голос. – Я не бросала их одних. Ты же был дома.

– То есть это я во всем виноват?

– Я этого не говорила.

– Изволь отвечать за свои поступки. – Он ткнул в нее пальцем. – Наша дочь могла умереть. Ты вообще отдаешь себе отчет в том, что произошло?

Я посмотрела на Джона. На его выдающийся подбородок и бешеные глаза. Потом перевела взгляд на маму. У нее дрожали губы, а пальцы, сжимавшие руль, побелели.

И тогда я схватила атлас, лежавший сзади в кармане на водительском сиденье, опустила стекло и вышвырнула карты на дорогу. От удара книга рассыпалась; страницы трепыхались, точно крылья раненой птицы. Задняя машина загудела. Проезжавшая мимо велосипедистка ударила по крыше нашего автомобиля.

Джон тут же обернулся ко мне.

– Что ты натворила?

Я схватила валявшийся на полу мусор – пакетик из-под чипсов, фантики от ирисок – и пустила по ветру.

– Немедленно перестань. Что на тебя нашло?

Я моргнула. Сама не знаю.

Он посмотрел на маму.

– Ты совсем ее не контролируешь?

Мама посмотрела на меня в зеркало заднего вида.

– Лекси, что бы ты ни делала, перестань, – попросила она.

Я выудила из бокового кармана пластмассовый скребок для льда и вышвырнула в окно вслед за мусором.

– Господи. – Джон застонал. – Да она просто чудовище.

– Что она там вытворяет? Мне в зеркало не видно.

– Выбрасывает вещи из окна. – Он впился в меня взглядом. – Ты что, с ума сошла?

Я покачала головой.

– Давай я остановлюсь? – предложила мама.

– Нет, она сейчас перестанет. – И он сурово уставился на меня, чтобы я присмирела. Ту часть меня, что мечтала увидеть его золотую улыбку, я спрятала в коробку и убрала подальше.

– Она сегодня как с цепи сорвалась, – пожаловался Джон маме.

– Что она еще натворила? – спросила та.

– Кроме того, что затащила сестру на дерево?

– Кроме этого.

– Во-первых, позвала на помощь соседку, – начал Джон. – И эта настырная корова гонялась за мной по всему саду, мол, вызовите скорую. – Он снова повернулся ко мне. – Ты должна была сразу же бежать за мной. Какого черта ты постучалась к соседке?

– Господи боже мой, – вздохнула мама.

– Ты ведь ей дала мамин телефон? – не унимался Джон. – И попросила позвонить маме?

– Нет, она и без меня знала номер.

– Не лги мне.

– Джон, – вмешалась мама, – давай я сама с ней дома разберусь.

– Слышала? – сказал мне Джон. – Дома мама с тобой по-другому поговорит.

– Слышала, – кивнула я.

Джон покачал головой. Мама покачала головой. Он погладил ее по коленке. Она улыбнулась.

– Мы живем с чудовищем, – сказал Джон.

– Она просто перенервничала.

– Мы все перенервничали. С ней надо построже.

Мама кивнула.

– У нас там часом леденцы не завалялись?

Джон открыл бардачок, достал банку, выудил леденец и положил маме в рот. Взял себе еще один и убрал банку.

Чудовище, с которым мы живем

После этого случая я частенько вела себя плохо. Словно на меня что-то находило.

Будь я героиней фильма, у меня в такие моменты бугрились бы мышцы, разрывая футболку, но я была самой обычной девочкой и просто разбивала тарелку или роняла чашку, или ругалась, чтобы отвлечь на себя внимание Джона. Так дедушка в темноте собирал улиток с помощью налобного фонарика. Они застывали в луче света, а он брал и топил их в ведре с соленой водой. Вот и Джон направлял на меня луч света, орал, размахивал руками, говорил маме, что я неуправляемая.

Однажды я швырнула на пол любимую пепельницу Джона (ту, которой он пользовался со студенческих времен). Мама ее мыла и кокнула о кран.

– Черт, – выругалась она. – Только этого не хватало.

Я вырвала у нее половинки пепельницы и шарахнула об пол.

– Лекс! – крикнула мама. – Что ты натворила!

Наверное, надеялась, что пепельницу удастся склеить и Джон ничего не заметит. Но он обязательно заметил бы.

Джон выбежал на кухню.

– Моя пепельница! – он упал на колени и принялся разглядывать осколки.

– Она меня бесила, – сказала я.

– Иди к себе, – процедил Джон.

Я ушла в свою комнату и села у окна. Выпустили меня нескоро.

Когда Джон в первый раз запретил мне выходить из дома, я сбежала. Сидела на низкой ограде перед домом Бена и Мерьем, смотрела, как они ужинают. Я не слышала, о чем они разговаривали, мне было просто приятно смотреть на них. Дома я не извинилась, и Джон оставил меня без ужина. В тот день был рыбный пирог, и я ответила: ну и плевать, не хочу я жрать эту блевотину.

Если у нас гостил Касс, все было иначе. Он подбивал меня насыпать Джону в пижаму красного перца, подменить ему мыло, вместо сахара положить соли в чай. Если мы попадались, было весело. А когда Джон ругался, мы с Кассом прятались в кладовке или забирались на дерево, спрыгивали на кладбище и часами не появлялись дома.

Однажды Касс уехал, и я, зная, что увижу его нескоро, села на автобус, приехала к его дому и долго стояла в темноте под окнами, мечтая, что он вернется. Даже подумывала спросить у мамы Касса, нельзя ли мне пожить с ними. Я так долго проторчала под его окнами, набираясь смелости зайти, что, когда вернулась домой, мама уже билась в истерике: она думала, меня похитили.

Я написала ей записку: «Вот бы мы с тобой были хлыстохвостыми ящерицами».

Мама погуглила и выяснила, что у этого вида есть только самки.

– Что это тебе в голову взбрело? – удивилась она.

Я и сама не знала.

На это мама ответила, что Джон старается быть мне хорошим отцом. Но я сама все порчу. Мне нужно держать себя в руках. Жизнь – сложная штука, каждый должен нести свой крест.

17

Касс, мой Касс, придет к нам на ужин. Я ждала его в гостиной на диване, накинув на голову капюшон толстовки, опустив глаза и вообще стараясь не привлекать к себе внимания. Но кто-нибудь то и дело произносил имя Касса, и каждый раз я ловила себя на том, что заливаюсь румянцем, а Джон косился на меня с таким видом, словно хотел сказать: «Оставь моего драгоценного сына в покое, Александра!»

Он спросил, из-за чего я опять дуюсь. Что мне опять не так. Мол, план подготовки, конечно, хорошо, но почему бы мне перед ужином не пойти позаниматься? Мама заварила травяной чай, чтобы мне было легче сосредоточиться. Айрис уселась рядом со мной и принялась расспрашивать о том, как я переночевала у Касса.

– Вы во что-нибудь играли? – допытывалась она. – Или смотрели кино?

Я покачала головой и сильнее натянула капюшон.

– Вы заказали пиццу?

Я демонстративно зевнула.

– Отстань.

– Папа сказал, ты была пьяная. Мама Касса на тебя ругалась? – Айрис ткнула меня остреньким локотком. – Если ты мне не расскажешь, я спрошу у Касса.

– Ты дура, что ли? Он тоже ничего тебе не расскажет, – злобно взвизгнула я, и родители уставились на меня.

– Немедленно извинись перед сестрой, – приказал Джон. – Ты должна относиться к членам семьи с уважением.

Я сделала несколько медленных глубоких вдохов и выдохов.

– Извини, Айрис.

И решила, что лучше буду молчать. На вопросы отвечала уныло и односложно, а если заговаривали о Кассе, прикидывалась глухой. Джон даже разозлился: «Не куксись, Александра, уж не хочешь ли ты, чтобы я включил в договор еще и такое твое поведение?» Айрис меня донимала, а мама просила сделать то одно, то другое, как будто я развеселюсь, если почищу морковку с картошкой. Наконец мне пришла отличная идея – посмотреть французский фильм с субтитрами, дабы пополнить словарный запас, и Джон нехотя разрешил. Я свернулась калачиком на диване, взяла айпад, надела наушники и посмотрела «Ржавчину и кость»: там касатка откусила Марион Котийар ноги. Ее героиня после этого стала личным менеджером своего бойфренда и организовывала бои с его участием.

Наконец пришел Касс. Выглядел он странно: весь какой-то неопрятный, усталый. Махнул нам с порога и плюхнулся на единственное свободное место.

– Ну что, как дела? – И он запустил обе руки в волосы, словно старался разбудить мозги.

– Что с тобой? – Джон впился в него взглядом.

– Ничего. – Касс непринужденно улыбнулся. – Все в порядке.

– Тогда почему ты опоздал? – Джон постучал по циферблату наручных часов. – Мы же договаривались в шесть, а сейчас почти семь. Мы умираем с голоду.

Из кухни вышла мама в фартуке.

– А, ты пришел. Вот и хорошо. Можно накрывать?

– Прошу прощения за опоздание, – сказал Касс. – У мамы была истерика.

Мама застыла в дверях.

– Из-за чего?

– Из-за вчерашнего? – Джон свирепо посмотрел на меня. – Из-за того, что к ней заявилась эта?

– Нет, – Касс бросил на меня мимолетный взгляд, – это здесь ни при чем.

– А из-за чего тогда?

– Какая разница. – Касс пожал плечами.

– Если она распсиховалась из-за того, что мы позвали тебя на ужин, то у нее не все дома, – заметил Джон.

– Смешно, она о тебе то же самое говорит, – ответил Касс.

Мы все уставились на него. Повисло неловкое молчание.

– Что это значит? – наконец спросил Джон.

– Ничего. – В голосе Касса сквозила тревога.

– Надеюсь, ты не примешь сторону матери? Или ты тоже считаешь, что я должен знать поминутно, где эта шляется? – Он указал на меня.

– Я не это имел в виду.

– Касс, помоги мне, пожалуйста. – Мама встала между ним и Джоном.

– Я от него так просто не отстану.

– Да ради бога, – ответила мама, – мне просто нужна помощь, чтобы накрыть на стол.

Джон покачал головой.

– Не ожидал от тебя такого, сын. Я разочарован.

Мама с Кассом ушли на кухню и увели Айрис, чтобы она разложила столовые приборы. Джон буравил меня взглядом.

– Это ты во всем виновата.

Плевать. Касс раньше никогда не отваживался перечить Джону. Вот что делает поцелуй, подумала я.

Ужин прошел нормально. Пили вино, но мне не дали. Касс с Джоном помирились. Я все гадала, заведет ли Джон речь о моем ужасном поведении, заступится ли за меня Касс – мол, не нужен ей никакой психиатр. Но Джон лишь поблагодарил его «за то, что вчера обо всем позаботился» и больше обо мне не упоминал, да и Касс ни о чем таком не заговаривал. Айрис болтала всякую чепуху, мама рассказывала о свадебных планах. Джон говорил о работе, об архитектуре и в кои-то веки казался довольным, так что и все остальные развеселились. Все держались расслабленно, кроме меня. Я не вписывалась в их идеальную картину. Я сидела молча.

Джон откупорил вторую бутылку вина. Я смотрела, как пьет Касс, и вспоминала наш поцелуй. Сейчас казалось, будто мне все приснилось, а не случилось на самом деле. Вот бы Касс подмигнул мне или тайком передал под столом записку: тогда я бы поняла, что все правда, он тоже об этом думает. Но ничего такого не случилось.

На сладкое мама подала сыр, дыню и йогурты. Я ела ореховый йогурт, смотрела, как Джон режет сыр. Лезвие загибалось кверху; на конце его были шипы, точно у оружия. Куски получались тонкие, почти прозрачные, как сухая бумага. Джон аккуратно подцепил ломтик сыра, положил на крекер. Осторожно поднял. Рот его разверзся, точно пещера, показался блестящий язык.

Касс заметил, какими глазами я смотрю на Джона, и налил себе вина.

– Не части, – с набитым ртом произнес Джон. – Между прочим, вино очень хорошее.

– Слишком хорошее для меня?

Джон рассмеялся.

– Слишком хорошее для того, кто любит дешевое пиво. Не оставляй мне осадок.

– У хорошего вина не бывает осадка, – засмеялся в ответ Касс.

– А вот тут ты ошибаешься. Качественные вина не фильтруют. – Джон отобрал у Касса бутылку, налил себе полный бокал, вытер рот салфеткой. – Так-то, сынок, старик-отец кое в чем разбирается! Ну что, завтра обратно в универ? Будешь готовиться к сессии? Больше никаких внезапных визитов домой, как мы и договаривались?

Касс кивнул, а я окаменела. Значит, они обо мне уже говорили. И Касс меня не защитил, а просто согласился держаться от меня подальше.

– Это не значит, что я не хочу тебя видеть, – пояснил Джон. – Но ты должен учиться, а не прибегать по первому зову, едва Александра во что-нибудь впутается. Я тебе положу еще денег на счет, чтобы ты не думал о финансах. На некоторое время хватит.

Джон принялся нарезать сыр, а Касс наступил мне на ногу под столом. Может, хотел извиниться, дать понять, что пытался поговорить с Джоном про врача, но без толку.

Я отодвинула ногу. Он уедет, и я снова его несколько месяцев не увижу.

– Пойду подышу, – сказала я.

Фраза прозвучала по-дурацки, как в плохом кино. Джон наверняка закатил глаза.

Я сидела на пожарной лестнице в саду. Стояла звенящая тишина, пахло дождем. В такой вечер впору ожить мертвецам. Будь у меня бабушкино ожерелье, я бы вызвала дух деда и попросила его привести с собой друзей. Они бы прошли сквозь забор и двинулись к нашей квартире, благоухая древесным дымом, мокрыми листьями и бензином, точно старый гараж. «Мы пришли тебя спасти», – сказал бы дед, и все его друзья-покойнички заулыбались бы, согласно кивая.

– Все в порядке? – спросил Касс, который наконец-то вышел и уселся рядом со мной. Он отпил вина, расплескав немного на ступеньки.

Я кивнула. Хотя какое там в порядке. Мне было чертовски больно.

– Я получил по шее от мамы, – сообщил Касс. – Потому и опоздал. Она дала мне втык за то, что я позволил тебе напиться и бросил Керис.

– Джону она тоже устроила нагоняй. Позвонила, наябедничала, что я ночевала у вас. Зачем она меня так подставила?

– Она думала, что отец в курсе: мы же ей сами сказали. И позвонила, чтобы попросить его не цепляться к тебе.

Я об этом как-то не подумала. Меня снова охватила нежность к Софи.

– Ты ей рассказал, что мы целовались?

Касс опасливо оглянулся на нашу дверь.

– Тише ты.

– Она поэтому дала тебе втык за Керис?

– Разумеется, я ничего ей не рассказывал.

– Можешь рассказать, я не против. Мне нравится твоя мама.

– Нет уж, ничего я ей не скажу. Она и так мне сегодня устроила допрос с пристрастием. Боится, что я стану как папа.

– Ты не такой, как он.

– Да уж надеюсь! – Касс очаровательно вздрогнул.

– Прикинь, как было бы здорово жить без них, – произнесла я. – В таком же доме с садом.

– Мне ничего от них не надо, – Касс покачал головой.

– Нет, я имею в виду, в нашей собственной квартире. Правда, было бы круто?

– А как же Айрис?

– Будет нас навещать.

Он рассмеялся, словно я шутила.

Я глубоко вздохнула.

– Я все придумала. И тогда мне не надо будет общаться с этим его доктором.

Касс перестал смеяться.

– Это как?

– Я буду жить с тобой в Манчестере. Через тринадцать дней мне исполнится шестнадцать. И тогда я к тебе приеду.

Он повернулся ко мне и, помолчав, спросил:

– Но ведь это, кажется, незаконно?

– Формально мне нужно родительское согласие, но на том сайте писали, что никто не имеет права заставлять меня вернуться домой – разве только мне будет угрожать опасность.

– Те, кто это писал, не знают моего отца. Он этого не допустит. И не даст тебе просто взять и уехать.

Еще как даст. У меня все просчитано. Я даже придумала вариант на случай, если Джон в отместку лишит Касса содержания. Если Касс докажет, что родители ему не помогают, то сможет подать заявление на получение субсидии из университетского фонда. А если и этих денег нам не хватит, я устроюсь на работу.

– Через две недели все будет законно.

– Да какая разница. Все равно я живу в общаге. И комната на одного.

– Я могу тайно пожить у тебя, пока что-нибудь не подыщу.

– Не получится: тебя найдут через пять минут, в общаге вечно кто-то крутится.

– Если кто-то придет, я спрячусь в шкаф.

– Лекс, это дурацкий план, – медленно сказал Касс.

– Хотя бы обещай, что подумаешь.

Мы замолчали. Я разглядывала зубчатую линию крыш, дерево, прорезающее небо, гладила холодные металлические ступени.

– Керис это вряд ли понравится, – наконец заметила я.

Сама не знаю, к чему я ее упомянула. Может, потому что она просила меня поговорить о ней с Кассом и придется дать ей какой-то ответ. Или хотела проверить, остались ли у него какие-то чувства к ней.

– Керис уедет в Бристоль учиться на юриста и забудет меня.

– Если поступит.

– Поступит.

– А ты вернешься в Манчестер и забудешь обо мне.

– Не забуду.

С его-то твердокаменным сердцем.

– Ты говорил с отцом про доктора? Можешь хоть как-то этому помешать? Ведь ты же для этого приехал?

– Я попросил его не давить на тебя.

– И что он сказал?

– Что постарается.

– А, ну тогда все в порядке, спасибо тебе огромное.

– Я сделал, что мог. Я не отрицаю, что он вечно старается всех контролировать.

– А если он скажет доктору, что я чокнутая? Если они упекут меня в психушку?

– Времена королевы Виктории давно прошли.

– Он заставил меня подписать договор. Каждый вечер перед сном отбирает у меня телефон и прячет в сейф. Якобы для того, чтобы я выспалась хорошенько.

– Может, оно и на пользу.

– Каждое утро расспрашивает меня о моих планах, хочет знать все до мельчайших подробностей.

– Он просто хочет, чтобы ты занималась, готовилась к экзаменам.

– Почему ты его защищаешь? – Я схватила его бокал и осушила двумя глотками. – Я сегодня ходила к Мерьем, она тоже отказалась мне помочь.

– Зря ты это сделала.

– Почему? Разве для кого-то секрет, что твой папаша меня ненавидит? Когда Айрис упала с дерева, он назвал меня чудовищем, ты знал об этом? Он считает, что дедушка умер по моей вине!

– Ты злишься на него, но ведь страдаешь не только ты. Твоей маме тоже достается.

– Вот именно! Разве это нормально?

Касс вздохнул, и я поняла, что раздражаю его. Вот Керис наверняка никогда не действует ему на нервы, не повышает голоса, не перечит и не просит невозможного.

– Ты не хочешь, чтобы я жила с тобой, потому что у меня скверный характер?

– Нет, – улыбнулся он.

– Потому что я страшная?

– Тоже нет.

На лестнице стояло какое-то растение в горшке; я сорвала пушистый бурый лист.

– Закрой глаза, – сказала я, взяла руку Касса, вытянула к себе и пощекотала листиком запястье. – Только чур не подглядывать.

В детстве мы сто раз играли в эту игру – листьями, перышками, пальцами, языками. Нужно сказать «стоп», когда тебе пощекочут сгиб локтя.

Раньше Касс перехватил бы мою ладонь, повалил меня и уселся сверху. Одной рукой держал бы мои руки за запястья над головой, а другой принялся бы щекотать меня, точно паучок, пока я не запрошу пощады.

Но сегодня вечером он позволил мне мучительно медленно подняться по руке до самого плеча. Я даже решила, что он уснул, но когда пощекотала листиком его шею, Касс открыл глаза.

– Помнишь, как мы в детстве в это играли? – спросил он.

«Помню», – подумала я. Еще как помню.

– Сейчас, наверное, лучше не надо, – добавил Касс.

Это уже не игра, поняла я.

– В основном потому, что я выпил три четверти бутылки вина. Ну и еще потому, что одно потянет за собой другое, а отец наверху.

– Одно потянет за собой другое? – Я улыбнулась.

Я не шевелилась. Мы сидели слишком близко. Я слышала, как глухо стучат наши сердца.

– Больше не надо так делать, Лекс, – предупредил меня Касс.

– Почему?

Я придвинулась к нему. Впилась в него взглядом. Я чувствовала, как его теплое дыхание мешается с моим. Если мы снова поцелуемся, он позволит мне поселиться с ним в Манчестере.

– Отдай. – Он отобрал у меня листик и бросил на землю. Тот падал, кружась, точно частичка пепла. – А теперь дай мне руку. – Он переплел свои пальцы с моими. – Ты мне как сестра.

– Чушь собачья.

Для чего нужен старший брат? Чтобы ходить с ним в школу. Чтобы присматривать за тобой на переменах. Дразнить, если ты влюбишься в кого-нибудь из его дружков. Обсуждать родительские заскоки. Одна моя одноклассница ходит с братом в походы. Они вместе готовят. У них общие друзья. Брат обещал взять ее с собой в паб, когда ей исполнится восемнадцать.

Старший брат нужен, чтобы есть с ним мороженое. Он помогает делать уроки. Если скажешь, что тебе страшно, он пообещает тебе помочь. Старший брат не прижимается ногой к твоей ноге и не говорит: «Я не отрицаю, что мне понравился наш поцелуй – все было в кайф».

Я вырвала у него свою ладонь и встала.

– Что ты делаешь? – крикнула я. – За что ты так со мной?

– Успокойся, – попросил Касс. – Ничего я не делаю.

– Делаешь. Ты делаешь вот что. – Я обвела рукой себя, его, сад, квартиры. – Все это твоих рук дело.

– Может, вернемся домой? – предложил Касс.

– Зачем? По-твоему, я психую?

– Есть немного, – улыбнулся он.

– Ну конечно, я психую. У меня же синдром, забыл?

– Не надо, – возразил Касс. – Не говори так. Ладно тебе, Лекс, чего ты? – Он потянул меня за шнурок кроссовка. – Чего ты хочешь? Скажи мне. Хочешь, заберемся на наше дерево?

Наше дерево? Он на него несколько лет не лазил.

– Возвращайся к себе в Манчестер, Касс. Живи своей жизнью, а мне дай жить моей. Больше я ничего не хочу.

Остаток вечера я его игнорировала и общалась только с Айрис. Читала, рисовала с ней, качала на коленках, учила нанизывать на нитку дынные косточки.

Мама мыла холодильник. Натянула желтые резиновые перчатки, как домохозяйка из пятидесятых, и мурлыкала себе под нос популярные песенки. Касс с Джоном смотрели на диване футбол на ноутбуке Джона, чокались каждый раз, когда подливали себе пива, и обсуждали учебу Касса.

Джон был счастлив, что сын учится на архитектора. Он от этого кайфовал, словно Касс в будущем превратится в его точную копию. Джон хлебал вино, расспрашивал сына о домашних и курсовых работах, о планах на лето. Не хочет ли Касс съездить на практику в Европу? Джон поможет, у него есть кое-какие связи.

Я старалась пропускать слова Джона мимо ушей, не смотреть на его самодовольное лицо: я глядела на Касса. На то, как в свете лампы золотятся волоски на его обнаженных руках. Как шевелятся губы, которые я целовала.

«Я тебя люблю, – сказала я, – и всегда любила».

«Я тоже тебя люблю», – прошептал Касс.

Меня так и подмывало вскочить и выкрикнуть это во всеуслышание. Так и тянуло что-нибудь разбить. Джон предложил Кассу на втором курсе перебраться из общаги на съемную квартиру, чтобы даже на каникулах оставаться в Манчестере и сосредоточиться на учебе.

У меня хотят отнять Касса. Сперва практика в Европе, а теперь он и вовсе никогда не приедет домой. Безумно хотелось вырвать у Джона бокал и швырнуть через всю комнату. Как там говорила Софи? «Ты имеешь полное право злиться». Вот только меня после этого наверняка отправят к психиатру.

И я решила поискать у Джона недостатки.

Он порезался, когда брился. Под глазами мешки, пятнышко на рубашке. Вот вам уже три слабых места. Я вздохнула с облегчением. Но тут вошла мама и сказала Джону: у тебя телефон звонит, возьми уже трубку, а он ей ответил, типа, не лезь не в свое дело, и снова стал сильным.

Где-то в половину одиннадцатого Касс сказал, что ему пора. Айрис побежала обуваться, чтобы спуститься с ним и проводить, но Джон велел ей остаться дома: поздно уже.

– Я ее поймаю, – предложила я.

– И сразу домой, это не повод устраивать долгие проводы, – предупредил Джон.

Я поняла, что это была угроза, но не обратила на нее внимания. Мне хотелось попрощаться с Кассом наедине. Пусть я на него злилась, но не хотела лишать его последнего шанса обнять меня и сказать: «Ты можешь приехать ко мне в Манчестер. Мы забаррикадируемся от всех, составим планы и будем вместе навсегда»…

Но тут Айрис пулей вылетела из квартиры и босиком помчалась вниз по лестнице. Я догнала ее и схватила за свитер.

– А ну вернись, – прошипела я.

– Еще чего! Я пойду с ним на остановку.

– Отпусти ее, пусть идет, – попросил Касс.

Значит, придется нам изъясняться уклончиво. Глупость какая. Или он специально разрешил Айрис пойти с ним?

– Я тебя теперь долго не увижу, – сказала я, когда мы шли через парковку к воротам.

– Время пролетит быстро, – ответил Касс, даже не взглянув на меня. – К тому же ты будешь занята экзаменами.

– И ты, – вставила Айрис. Касс посадил ее к себе на плечи, чтобы она не поранила ножки. Значит, я должна буду отнести ее домой, то есть мне тоже придется идти домой: сбежать и раствориться в ночи не получится.

– Ты увидишься с Керис до отъезда? – спросила я.

– Со своей де-е-е-евушкой, – протянула Айрис, отчего слово прозвучало как-то насмешливо.

– Мы с ней уже попрощались, – покачал головой Касс.

Должно быть, автобус только что ушел: на остановке не было ни души. Я обрадовалась. Интересно, значит ли это, что он порвал с Керис. А если да – не из-за меня ли? Но я не знала, как об этом уклончиво спросить.

– Шла бы ты домой, – велела я Айрис. – Автобус может прийти еще очень нескоро.

– И слушать не хочу, – заупрямилась сестра.

Я завидовала тому, что Касс держит ее руками за ноги, что она прижимается к его плечам, обнимает его за шею, дышит в ухо.

– Звони мне два раза в неделю, – попросила она Касса.

– У тебя же нет телефона.

– Тогда по скайпу. – Айрис нежно чмокнула его в щеку. – Я по тебе скучаю.

– Я еще не уехал.

– А я уже соскучилась.

«Я тоже, – подумала я. – Прекрасно понимаю, что ты чувствуешь».

Мир – унылое и душное место. Может, нам поселиться втроем? Рассказать Айрис правду? Сейчас вот сядем в автобус и уедем. Это наш шанс.

– А поехали все вместе в Манчестер, – предложила я.

– Ура-а! – радостно закричала Айрис. – Давайте сбежим!

– Нет уж, – возразил Касс и бросил на меня взгляд, от которого у меня обычно колотилось сердце, сейчас же захотелось плакать.

– Я вернусь, – он чмокнул меня в макушку. – Все будет хорошо.

– Правда? – спросила я. – Ты уверен?

Касс покачал головой, и я снова на него разозлилась. Он вперил взгляд вдаль: ему явно не терпелось, чтобы пришел автобус. Он всегда ненавидел прощаться, говорил, что ему в такие минуты неловко, словно нужно сказать что-нибудь мудрое и серьезное, а не получается.

– Сейчас придет, – успокоила я. – Не волнуйся.

– Он никогда не придет, – возразила Айрис. – Я позвонила, и автобус отменили.

– Любишь ты звонить, – рассмеялся Касс.

И его смех словно вызвал автобус. Меня охватило беспокойство. Он отдаст мне Айрис, заберется в автобус и уедет. А в Манчестере сотни девушек старше, умнее и красивее меня. Там свобода. И никакого Джона.

И Касс может начать все сначала.

Он снял Айрис с плеч, взъерошил ей волосы, потянулся ко мне и неловко обнял. А мне казалось, будто захлопываются крышки ящиков. Мы даже не коснулись друг друга губами. Ни дать ни взять, брат и сестра. Вот только Касс мне не брат. Когда он подошел к автобусу, поднялся внутрь и приложил карту к транспондеру, у меня в душе словно хлопнули окном так, что разлетелось стекло. Касс поднялся на второй этаж. Я так и знала. Помахал нам. Выглядел он куда веселее, чем за ужином. Я каменела от холода на остановке, рядом со мной приплясывала босая Айрис.

– Смотри не наступи на битое стекло, – прохрипела я, как столетняя старуха.

– Сама смотри, – огрызнулась Айрис.

Автобус тронулся. А в нем Касс, мой Касс, в окружении чужих людей, которые понятия не имеют, как он для меня важен.

Я не увижу его несколько недель. Экзамены. Джон. Договоры, угрозы докторов. Бесконечные долгие дни. Как я все это выдержу?

Когда мы с Айрис вошли в подъезд, до нас донеслись крики.

– Тс-с-с, – зашикала Айрис.

Я прислонилась к стене, мечтая слиться с ней.

– Сделай так, чтобы они прекратили, – попросила Айрис. – Разозли их, как ты умеешь.

– Это как?

Она пожала плечами.

Я опустилась на покрытую ковролином ступеньку и взяла Айрис за плечи.

– Что за хрень ты несешь?

– Не ругайся.

– Как прикажешь их разозлить?

Айрис выпятила нижнюю губку, прикидываясь маленькой, чтобы я не рассердилась на то, что она скажет:

– Стань чудовищем.

18

Офис друга Джона, Дерека Лимана, находился на верхнем этаже дома на Харли-стрит, где открывают клиники самые дорогие врачи. Я сидела по одну сторону стола между мамой и Джоном, а по другую – Дерек с чистым листом бумаги.

– Расскажи, пожалуйста, Александра, что же случилось в субботу вечером? – с сочувственной улыбкой спросил он.

В окне за его спиной виднелось синее лондонское небо и один-единственный платан. Листья еще не распустились, и кора на ветках напоминала чернильные каракули. Если бы мы с дедом сейчас гуляли по этой улице, он обязательно указал бы мне на ствол камуфляжной окраски, с которого кусками облетала кора: так платан избавлялся от грязи. А дедушка рассказал бы, что листья платана похожи на пятиконечные звезды.

Но сейчас я не гуляла на свежем воздухе, а сидела в кабинете с центральным отоплением и ковром с длинным ворсом. Было утро среды. Айрис в школе. Касс в университете. Дедушка в могиле.

– Александра? – окликнул меня доктор.

– Хочешь, я сам все расскажу? – предложил Джон. – Если, конечно, это поможет.

Мама погладила меня по руке.

– Ты ведь согласилась пойти к врачу, так чего же молчишь?

Я согласилась пойти лишь потому, что в случае моего отказа Джон пригрозил действовать через школу. Сказал, что позвонит директрисе и уговорит ее попросить всех моих учителей написать обо мне отчеты. Мол, чем больше у нас будет информации, тем выше вероятность, что доктор поставит точный диагноз.

– Я с радостью начну, – повторил Джон, – а Александра, если захочет, добавит.

Я сидела на сером стуле. Ковер в кабинете был бежевый. Слева мама, справа Джон. Последние несколько дней он играл с нами в молчанку, теперь же говорил, не умолкая. С тех самых пор, как мы вошли в кабинет, Дерек с Джоном пожали друг другу руки и спросили, как поживают дети, Джона было не заткнуть. Он спросил, существует ли точный тест на СДВГ (нет) и может ли это быть наследственное (вполне). Мама поинтересовалась, может ли причина быть в чем-то другом (может), но Джон перебил ее вопросом, будет ли сегодняшняя встреча единственной (скорее всего, нет), существует ли полный список симптомов и можно ли его увидеть? Доктор вяло пошутил, что если прочесть этот список вслух, каждый человек на свете поднимает руку и скажет, что у него синдром.

– Периодически те или иные симптомы встречаются абсолютно у всех, – добавил он. – Нас же интересует неоднократное и последовательное их проявление в самых разных ситуациях.

Ни томография головного мозга, ни анализ крови, ни компьютерное обследование не дадут Джону моментального ответа. Придется выдержать диагностическое интервью, чтобы врач посмотрел, как я себя веду в повседневной жизни. Начнем с субботнего вечера.

Стань чудовищем.

– Мы позвали на ужин моего сына Касса, – начал Джон, – а после его ухода Александра устроила сцену.

Мама по-прежнему гладила меня по руке.

– С тех пор, как он уехал в университет, она очень по нему скучает. Они очень дружны.

– Где-то в половину одиннадцатого, – продолжал Джон, – они с Айрис пошли его провожать на автобусную остановку. Их не было минут двадцать, потом Александра вернулась и набросилась на нас с матерью. Мол, это мы виноваты, что Касс уехал, мы пытаемся всех и вся контролировать, и это из-за нас он теперь долго не приедет. Мы попросили ее перестать кричать, но стало только хуже. Тогда я велел ей убираться в свою комнату, раз она не умеет себя вести, и тут она вообще пошла вразнос. Она пригрозила, что вышвырнет телевизор в окно, но он оказался слишком тяжелый. Она не смогла его поднять, и тогда она распахнула окно и выбросила мой ноутбук.

– Мы испугались, – вставила мама. – По-настоящему. Я никогда еще не видела ее в такой ярости.

– Ноутбук упал на парковку, – подхватил Джон. – Разлетелся на куски, а ведь в нем была вся моя работа. Я понимаю, девочка перенервничала, но ведь она могла кого-нибудь зашибить. Соседи вызвали полицейских, и те ворвались к нам: видимо, решили, что мы тут деремся.

На дерево за окном села сорока. Издалека были видны лишь маслянистые крылья да кремового цвета грудка, но вблизи можно разглядеть лилово-синие перья на крыльях и зеленый отлив на хвосте.

– Полицейские имели полное право возбудить против нас дело, – продолжал Джон. – Они сказали, что Александра подвергла опасности жизни тех, кто мог проходить внизу, и вела себя преступно и безответственно. Наверное, хотели ее припугнуть, но она и глазом не моргнула. – Он повернулся ко мне. – Что скажешь, Александра? Я достаточно точно описал события?

То, что я якобы пыталась выбросить из окна телевизор – чушь собачья. Наш телевизор прикручен тремя болтами к кронштейну на стене, так что любой дурак поймет: чтобы его куда-нибудь вышвырнуть, понадобится отвертка и помощь напарника. Я действительно пригрозила выбросить телек в окно, даже потрясла кронштейн, потом распахнула окно и потрясла раму. Правда и то, что я схватила со стола ноутбук, на котором Джон с Кассом смотрели футбол, и запустила по красивой дуге вниз, во двор. Но я же не сумасшедшая. Я сперва выглянула в окно и убедилась, что на парковке ни души.

Когда копы спросили, зачем я это сделала, я тайком покосилась на Джона и ответила: «Расстроилась».

– Из-за чего? – спросил самый молодой коп.

Я перевела взгляд на маму, но та смотрела на меня с такой мольбой, что я лишь пожала плечами. Коп вздохнул и уставился на Джона, словно хотел прочитать его мысли.

– Я тут ни при чем, – сказал Джон.

– Быть может, вы хотите что-то добавить?

Джон озадаченно покачал головой.

– Я дал сыну денег, чтобы после сессии он оставался в университете. Ничего другого в голову не приходит.

Коп посмотрел на маму, та предложила ему чаю, он взглянул сперва на Айрис, которая ангельски ему улыбнулась, потом на коллегу. Тот заметил:

– Думаю, предупреждения будет достаточно.

Молодой коп кивнул и сказал мне:

– Твое счастье, Лекси.

Доктор Лиман явно отчаялся меня разговорить и сосредоточился на маме с Джоном. Сообщил им, что у девушек симптомы СДВГ могут проявляться иначе.

– Большинство стандартных вопросов в данном случае не подходят, потому что девушки обычно переживают случившееся в душе, а значит, и спрашивать их нужно иначе.

Он провел пальцем по лежавшей на столе анкете. Мне выдал такую же, чтобы я заполнила дома. И маме с Джоном тоже дал один экземпляр. Каждое из утверждений нужно было оценить по шкале от одного до пяти в зависимости от того, согласны ли вы с ним или нет.

Часто ли меня тянет в слезы? Часто ли у меня болит голова и живот? Часто ли я тревожусь? Часто ли я грущу? Знаю ли я, почему грущу? Боюсь ли я, что меня вызовут отвечать на уроке? Забываю ли я, какое задание учитель дал классу? Бывает ли так, что я не поднимаю руку, даже если мне есть что сказать? Вызываюсь ли я отвечать на уроке?

Я перевернула анкету, надеясь увидеть с другой стороны чистый белый лист, но и там оказались вопросы.

Можно ли сказать, что я не умею держать себя в руках? Считаю ли я, что другие девочки меня не любят? Ругаюсь ли я с друзьями? Если мне хочется присоединиться к какой-то компании, бывает ли так, что я не знаю, как к ней подойти и что сказать? Часто ли мне бывает одиноко?

– Это поможет нам выявить модели поведения, – пояснил доктор Лиман. – Нас интересует, ощущает ли Александра какие-либо из указанных чувств и дома, и в школе. А также и то, не мешают ли ей эмоции учиться или общаться со сверстниками, не длится ли какое-либо из этих состояний долгое время – скажем, дольше полугода.

Я впилась ногтями в подлокотник стула и уставилась на дерево за окном. Платанам не нужно много места для корней, они выживают почти в любой почве. В высоту достигают тридцати метров, из-за чего могут создавать проблемы для автобусов и проводов. После дождя их сочные зеленые листья блестят: вода смывает пыль.

– Вопросы – лучший показатель эмоциональной реактивности. – Врач оторвался от анкеты и переключил внимание на меня. – Это значит, Александра, что если твои чувства часто меняются, если тебе бывает грустно, больно или ты злишься чаще, чем твои одноклассники, – на это следует обратить внимание. И я хочу, чтобы ты рассказала мне об этом.

Он улыбнулся маме и Джону.

– Важно помнить, что у Александры могут обнаружиться все диагностические показатели и без СДВГ. Для более точного диагноза мне нужны наглядные доказательства того, что эти симптомы негативно влияют на ее социальное и школьное функционирование.

– Она плохо учится, – сказал Джон.

– Она умная, – возразила мама. – Но совершенно не старается.

– У нее нет друзей, – добавил Джон.

– И в этом смысле она тоже совершенно не старается. В начальной школе у нее было полно друзей.

Доктор улыбнулся мне.

– Я бы хотел выслушать и твое мнение, Александра. Чем лучше я тебя узнаю, тем больше смогу помочь.

Я поймала его взгляд. Я его не боялась. Что он сделает, если я откажусь отвечать или заполнить анкету? Как тогда будет ставить диагноз?

Джону и маме выдали опросники для родителей. Они ручками ставили галочки в клетки и обводили цифры.

По-хорошему в анкете Джона должны быть такие вопросы:

Кричите ли вы на партнершу? Орете ли вы ей (в субботу вечером, пока дети поднимаются по лестнице): «Пошла ты на хрен со своими дурацкими обвинениями!»

Кто вы в таком случае: а) чувак, который из последних сил старается держать себя в руках с этой истеричкой; б) мужчина, который в стрессовой ситуации невольно утратил самообладание; в) законченный ублюдок?

Когда партнерша спрашивает, кто вам названивает весь вечер, и говорит, что не вынесет, если вы снова уйдете, отвечаете ли вы: «В таком случае уходи сама?» А потом подходите к ней и бросаете угрожающе: «Ну давай, чего ты ждешь?»

А когда ваша шестилетняя дочь, прокравшись в комнату, берет мать за руку, говорите ли вы: «Айрис я тебе не отдам, даже не мечтай»?

Когда партнерша заливается слезами и старшая дочь (не от вас, и вот ее-то как раз вы бы с радостью кому-нибудь отдали) вбегает в комнату, как вы поступите: а) бросите на нее сердитый взгляд; б) скажете: «Чего уставилась?»; в) скажете: «Только тебя мне тут и не хватало!» или д) все вышеперечисленное?

В офисе доктора Лимана мы провели ровно полтора часа. Он собрал наш социальный анамнез (часто ли мы переезжали? Испытываем ли финансовые трудности? Болеет ли кто-то из членов семьи? Были ли в роду случаи психических заболеваний?). Джон на все вопросы отвечал отрицательно, и лишь когда доктор переключился на симптоматику, принялся поддакивать – дескать, я невнимательная, импульсивная, бестолковая, причем всю жизнь.

Наконец доктор попросил оставить нас с ним одних.

– Стандартная процедура, – пояснил он, и мама с Джоном неохотно вышли из кабинета.

Доктор улыбнулся и сказал мне:

– Все, о чем мы будем с тобой говорить, совершенно конфиденциально. Это значит, что я не имею права ничего рассказывать Джону, несмотря на то, что мы с ним друзья.

На мгновение я даже подумала, не ухватиться ли за такую возможность. Например, признаться, что дело, скорее всего, не во мне, а в Джоне, и спросить, бывают ли такие психические расстройства, из-за которых другие чувствуют себя виноватыми? Возможно ли это?

Но это какая-то паранойя, а мне вовсе не хотелось, чтобы меня упекли в психушку, так что, как ни допытывался доктор, я не проронила ни слова, и он, отчаявшись, позвал маму и Джона.

Лиман посоветовал отвести меня к семейному врачу и к окулисту, проверить зрение и слух, дабы исключить физические причины. Джон спросил, не назначит ли он мне препараты, доктор дал ему какие-то брошюры и пообещал, что варианты лечения мы обсудим в следующий раз.

Наконец доктор посмотрел на часы и сказал: что ж, рад был вас видеть. Пожал руки маме и Джону. Сказал мне, что надеется скоро меня увидеть.

В регистратуре Джон оплатил счет. Без малого пятьсот фунтов. Я с жалостью наблюдала, как он протягивает кредитку и набирает пин-код. Однако на обратном пути в машине он сказал: «Я рад, что Дерек готов обсудить препараты. Ты слышала, Джорджия?» – и я тут же перестала его жалеть.

– Но ведь он пока не поставил диагноз, – ответила мама.

– Разумеется, никому из родителей не хочется пичкать ребенка таблетками, но какое же счастье, что мы наконец получили профессиональную помощь. Тебе ведь стало легче, Джорджия?

– Да, пожалуй, – согласилась мама.

Джон поймал мой взгляд в зеркале заднего вида. Я не отвернулась.

– Молчанкой ты себе не поможешь, – заметил Джон.

Я медленно глубоко вздохнула, но взгляд не отвела.

– Считаешь, ты поступила умно?

Я моргнула в знак согласия.

– Отмалчиваться глупо и по-детски.

Я моргнула пять раз, чтобы сказать: «Я научилась этому у тебя».

Джон покачал головой.

– Тебе не выиграть, Александра.

19

Вечером мама зашла ко мне в комнату, закрыла за собой дверь и села на ковер у моей кровати. Я уже легла. Джон ушел, и я надеялась, вдруг мама скажет, что он ушел навсегда, собрал вещи и свалил. Я надеялась, что его прогнало мое молчание, а может, он прикинул, что не потянет расходы на врача, сдался и решил поискать себе новую семью.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила мама негромко, словно боялась, что нас услышат.

Я приподнялась на локте и посмотрела на нее.

– Значит, теперь я официально сумасшедшая?

– Мы этого не говорили. – Мама покачала головой.

– Зато вы так думаете.

– Я думаю, что у тебя выдался трудный период.

– И ты допустишь, чтобы меня пичкали лекарствами?

– Этого мне хочется меньше всего, уж поверь.

– Тем, у кого СДВГ, прописывают риталин. Я посмотрела.

– Давай подождем, что скажет доктор в следующий раз, хорошо?

– Наверняка он сделает, как хочет Джон.

– Я уверена, он сделает так, как будет лучше для тебя.

– Джон всегда добивается своего. Ты разве не замечала? Отправил меня к психиатру, и это при том, что я соблюдаю его новые правила.

– Ты же выбросила из окна его ноутбук.

– Что-то на меня накатило.

Мама посмотрела на меня долгим взглядом. Потом обняла меня рукой, а я ее – двумя.

– Как бы я хотела все исправить.

И замурлыкала песенку. Она сто лет мне не пела. Ту, старую, про солнышко. Когда я была маленькая, еще до того, как появился Джон, мама перед сном каждый вечер читала мне сказку и пела колыбельную.

– Громче, мам.

Она смущенно рассмеялась.

– Ну, мам, пожалуйста, спой.

Мама опустилась на пол, я откинулась на подушки. Голос у нее дрожал, потому что она старалась петь тихо, но все-таки она пела. Для меня одной.

Я ее солнышко. Я ее счастье. Со мной ей светло даже в дождливый день. Она так сильно меня любит, что если я уйду или разлюблю ее, солнце ее погаснет.

Я чувствовала, что мама меня любит и дорожит мной. И что мы можем поговорить о чем угодно.

– Из-за чего вы поссорились в субботу? – спросила я. – Когда мы с Айрис вернулись домой?

– Не из-за чего.

– Из-за чего-то.

– Тебе не о чем беспокоиться.

– Джон с тобой после этого три дня не разговаривал.

– Ссоры бывают у всех. – Она провела рукой по постели, разгладив одеяло. Подоткнула его под меня, как в детстве.

– Ты можешь мне об этом рассказать. Я умею слушать.

– Я всего лишь заглянула тебя проведать.

– Я могу дать тебе какой-нибудь совет.

– Ладно, поздно уже. Спокойной ночи.

– Или задавать наводящие вопросы. Например, где сейчас Джон? Ты в курсе?

– Не надо, Лекс. У меня сил нет.

– Надо будет нам как-нибудь тоже уйти. Втроем – ты, я и Айрис. Оставим записку, что пошли в кино, а сами поедем в гостиницу и останемся там на ночь. А Джон пусть мечется по квартире и гадает, куда это мы подевались.

Не знаю, почему я это сказала. Как-то само вырвалось, неосознанно. Мама пристально посмотрела на меня, и мне показалось, что в ее глазах мелькнула жажда мести.

– Вот интересно, что бы он сделал? – подхватила она весело, как девчонка, и снова разгладила одеяло.

– Он бы очень удивился, – ответила я.

– Да уж еще бы! – рассмеялась мама.

Как же я люблю ее смех. И как приятно, что я могу ее рассмешить, предложив такую замечательную идею.

– Он бы без тебя точно не справился, – добавила я. – Забыл бы пойти на работу. Не поел бы. А может, даже умер с голода.

Наверное, я хватила через край, потому что мама встала и стряхнула с джинсов невидимую грязь.

– Ну все, хватит.

– Мам, не уходи. Смешно же.

Она покачала головой.

– Мне вот не очень.

– Не расстраивайся ты так.

– Ты, наверное, не понимаешь, но каждый раз, как ты нападаешь на Джона, мне приходится его защищать. – Мама печально взглянула на меня. – Как же мне надоело оправдывать его перед тобой.

– Прости. Я больше ничего не скажу. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

– Да ну тебя, – отмахнулась мама, словно я пожелала ей невозможного – например, помолодеть лет на десять.

– Ты ведь была счастлива, – не унималась я. – Помнишь? Раньше ты была счастливее.

– Пора спать, – ответила мама.

20

На следующее утро ко мне в комнату заглянул Джон. Уже рассвело, но до звонка будильника оставалась уйма времени.

– Где мама и Айрис? – спросил он.

Я натянула одеяло до подбородка.

– Не знаю.

– То есть как не знаешь? Вчера же они были дома?

– Я думала, они еще спят.

– Нет. Я проверил. Ни записки, ничего.

– Ты хочешь сказать, их нет дома?

Он посмотрел на меня как на дуру.

– Проверь телефон.

– Ты же сам убрал его в сейф.

Джон раздраженно вздохнул и скрылся за дверью. Я накинула халат, пытаясь сообразить, какой сегодня день. Четверг, надо в школу. Может, они пошли за молоком? Но магазин за углом, зачем бы мама взяла с собой Айрис? И почему в такую рань?

Вернулся Джон с моим телефоном, встал на пороге. Я проверила – ни сообщений, ни пропущенных звонков.

Джон шагнул в комнату.

– Когда ты видела их в последний раз?

От него пахло табаком и перегаром. Такое ощущение, будто он только что вернулся домой. Меня осенила ужасная догадка: а вдруг он с ними что-то сделал и теперь пытается свалить вину на меня? Но на убийцу он не похож. Джон сел у изножья кровати. Вид у него был встревоженный.

– Александра, когда ты видела их в последний раз? – повторил он.

– Вчера вечером. Айрис легла спать, а потом и я. Чуть погодя ко мне зашла мама, мы поболтали. Это было где-то в половину двенадцатого.

– О чем вы говорили?

Терпеть не могу, когда он меня допрашивает. Ишь, еще и за сердце схватился. Можно подумать, стряслась беда. Я ему ответила, что мы с мамой обсуждали визит к врачу. Ни о том, что мама пела, ни о моем предложении я ему не сказала.

– И все? Больше ничего?

– Ничего.

Он впился в меня подозрительным взглядом, как будто я что-то знаю, но скрываю.

– Позвони ей. Тебе она должна ответить.

Как-то неловко было звонить маме при нем. А если она сбежала, собиралась послать за мной, и теперь он узнает ее планы? Но сразу включился автоответчик.

Джон словно обмяк.

– Да где же они?

Я покачала головой.

– Может, Айрис нужно было пораньше в школу?

– В семь часов утра? – Джон съежился еще сильнее. Вдруг его озарило; он вскочил, выбежал из комнаты, но скоро вернулся и показал паспорта мамы и Айрис.

– По крайней мере, документы они не взяли.

– Думаешь, мама увезла бы Айрис за границу, не сообщив нам? – прошептала я.

Он снова позвонил ей на мобильный, но она не взяла трубку. Оставил ей сообщение, что она не имеет права скрывать от него информацию о дочери. Нужно ли Айрис сегодня в школу? Знает ли мама, что незаконно вот так увозить ребенка посреди учебного процесса? В конце велел немедленно ему перезвонить. Проверил ее «Фейсбук» и «Вотсап», но последний раз мама была в сети вчера.

Меня уже подташнивало от волнения.

Джон проверил гардероб и сообщил, что исчезли их пальто и туфли. Рюкзачок Айрис оказался на вешалке, значит, дело не в том, что ей сегодня понадобилось пораньше в школу. А вот мамина сумочка пропала, зато чемодан, как всегда, лежал на верхней полке. Я пошла в комнату Айрис – проверить, не оставила ли она мне подсказки. Не хватало ее игрушечного слоненка и пижамы. Неужели мама унесла ее спящую?

– Мамина машина на месте? – спросила я.

– Нет. Я проверил первым делом. – Джон стоял у окна гостиной, выходившего на парковку. – Может, она повезла ее к ортодонту? Ты не помнишь, мама ничего не говорила?

Джон отправился в спальню за маминым ежедневником, а я плотнее запахнула халат и уселась на диван.

Вернулся Джон, протянул мне ежедневник.

– Ничего. Но сзади есть номера телефонов. Позвони Мерьем, спроси, может, она что знает.

– Почему я?

– Мне она ничего не скажет. И набери с городского, чтобы она узнала номер.

Я протянула ему ежедневник, но он покачал головой.

– Звони давай.

Я набирала номер Мерьем, чувствуя себя последней предательницей. А если мама там? Или Мерьем знает, где мама, скажет мне, а Джон туда поедет, прочитает маме нотацию, какая она плохая мать, и заберет Айрис себе?

К счастью, Мерьем не взяла трубку, но Джон велел позвонить еще; на второй раз она ответила. А то я уж подумала, что она меня избегает.

– Это Лекс, – представилась я. – Простите, пожалуйста, я, наверное, разбудила вас. Джон попросил меня позвонить.

Он замотал головой, но я специально упомянула о нем – чтобы Мерьем не проговорилась, если что-то знает. Я объяснила, зачем звоню, а когда закончила, Мерьем уточнила:

– А раньше мама так уходила?

– Разве что на пару часов. Но без Айрис.

– Поняла, – тихо произнесла Мерьем. – Действительно, странно. Дай-ка я проверю мобильник. Не вешай трубку. – Я слышала ее дыхание и гадала, где она сейчас – с котом на кухне окнами в сад или наверху, в своей комнате. Спит ли Бен? Или я разбудила и его тоже?

– Нет, – наконец ответила Мерьем. – Никаких сообщений. Давай я попробую ей дозвониться, а потом перезвоню тебе.

И, не дожидаясь ответа, повесила трубку. У меня екнуло сердце. Я обернулась к сидевшему рядом со мной на диване Джону.

– А вдруг Айрис ночью стало плохо, и мама повезла ее в больницу?

Он медленно моргнул, обдумывая мои слова. Как тогда, с деревом. Интересно, вспомнил ли он тот случай?

– Но тогда она бы обязательно тебя разбудила, – ответил он. – Или оставила записку.

Вряд ли, если случилось что-то серьезное и нужно было действовать быстро. Если, к примеру, Айрис сломала шею, вылезая из кроватки, или у нее вдруг начался менингит.

– Давай позвоним в больницу и спросим? – предложила я.

Он не ответил. Я смотрела, как он дышит: живот то поднимался, то опускался. Небритый, под глазами черные круги. Он казался старым и усталым. Так, словно не в состоянии ничего решить. Я сжала кулаки, впилась ногтями в ладони: не хотела его жалеть. Ведь он меня отправил к психиатру.

Мы оба подскочили от звонка.

– Бери скорей, – велел Джон.

– Мерьем?

– Да-да, это я. Все в порядке, я дозвонилась до твоей мамы. Она сейчас за рулем, не могла говорить, они с Айрис едут в Брайтон погулять на денек. Она отправила Джону сообщение, но буквально только что, наверное, поэтому он еще не видел.

Я прикрыла трубку рукой, передала Джону слова Мерьем, и он бросился за своим телефоном.

– И все? – прошептала я. – Мне она ничего не передавала?

– К сожалению, нет. Ей было неудобно говорить, она же за рулем, да и голос у нее был грустный. Перезвони ей сама через часок-другой.

– Я ей только что звонила, она трубку не берет.

Повисло долгое молчание.

– Вы поссорились, что ли? – наконец спросила Мерьем.

Почему она думает, что мама сбежала из-за меня? Почему бы ей просто не сказать: «Бедная девочка, все тебя бросили. Представляю, как тебе больно».

Но потом я вспомнила, как в последний свой визит, не прощаясь, хлопнула дверью, не обращая внимания на то, что Мерьем звала меня с крыльца.

– Если хочешь, заходи к нам после школы, я тебя чаем напою, – предложила Мерьем.

Я что-то пробормотала про факультативные занятия после уроков и про то, что мне нужно делать домашние задания. Хочу быть дома, когда мама вернется.

– Так что с тем сообщением? – поинтересовалась Мерьем. – Он его получил?

Я обернулась к Джону. Он как-то неловко, угловато скрючился над мобильником. Казалось, даже локти и колени заострились.

– Что там? – спросила я.

– Он прочитал? – сказала Мерьем. – Дай ему трубку.

Я не знала, как ей объяснить, что он вряд ли захочет с ней разговаривать, и просто протянула ему телефон, а когда Джон попытался увернуться, громко произнесла: «Мерьем просила позвать тебя!», так что ему ничего не оставалось, как взять трубку.

Уж не знаю, о чем они говорили, поскольку Джон отвечал в основном односложно. Наверное, Мерьем спросила, знает ли он, почему мама уехала, потому что Джон сказал: «Понятия не имею, что этой женщине взбрело в голову». А потом Мерьем, видимо, предложила нам помочь, так как Джон заявил, что и сам прекрасно справится. После этого занервничал и произнес: «Это не поможет. Ты нам не поможешь. Просто позвони мне, если что-то узнаешь, хорошо?» И повесил трубку.

Выругался, закрыл глаза и осел на диван.

– Что мама тебе написала? – спросила я.

Он открыл глаза, уставился на меня.

– Собирайся в школу.

– Она написала обо мне?

– Иди, не то опоздаешь. И оставь мне свой мобильник, вдруг она позвонит.

21

Через полчаса с лишним я вошла в кабинет массовых коммуникаций, все обернулись и уставились на меня. Я обвела одноклассников злым взглядом.

– Чего уставились? – огрызнулась я.

– Лекси, – предостерегающе произнес учитель.

Бен помахал мне с другого конца класса.

– Все в порядке?

Я покачала головой.

Он поднялся, но я жестом велела ему сидеть. Мерьем явно уже рассказала ему, что мама меня бросила. Вот он меня и жалеет.

– Мы обсуждаем итоговую работу, – сказал учитель. – Пожалуйста, Лекси, достань учебник. Тебе предстоит многое наверстать.

Меня так и подмывало что-нибудь расколошматить. В субботу уехал Касс. Потом Джон несколько дней с нами не разговаривал. В среду меня отвезли к психиатру. Сегодня сбежали мама и Айрис. А я сиди в школе без телефона и наверстывай упущенное. Я достала из рюкзака учебник и анкету, которую дал мне доктор, и принялась отвечать на вопросы. Да, мне хочется плакать. Да, живот болит, и голова тоже. Часто ли я злюсь? Постоянно. Часто ли мне грустно? Каждый день. Боюсь ли я, что меня на уроке вызовут отвечать, а я не слушала? Еще как. Одиноко ли мне, ругаюсь ли я со сверстниками? Все время. Я всех ненавижу, у меня все плохо. Я неудачница, и вокруг меня тоже одни неудачники. Я так усердно обводила ответы, что проткнула бумагу.

После этого меня немного отпустило, и я некоторое время тупо глазела в окно, а учитель втирал нам про сроки сдачи работ. Синее небо было таким ровным, словно его туго натянули на раму; в вышине белел самолетик, и я представила, как в нем сидят пассажиры. Касс мне как-то сказал, что каждую минуту в небе находится около миллиона людей – целый город. Вот бы мне тоже сейчас очутиться в самолете. Кругом одни незнакомые, можно притвориться кем угодно.

Бен передал мне записку: «НАДО ПОГОВОРИТЬ». Я прочла ее и сунула в карман, даже не взглянув в его сторону.

Я чувствовала, что он смотрит на меня. И меня это раздражало. Я не хотела, чтобы народ подумал, будто мы встречаемся – придурочный рыжий парень и чокнутая девица.

Тогда Бен передал мне еще записку: «ЛЕКС, ХОЧЕШЬ СТАТЬ КИНОЗВЕЗДОЙ?»

И ее я тоже сунула в карман. Он же вроде сам хотел повторять пройденный материал? Я быстро нацарапала ответ: «ОТВАЛИ. ДАЙ ПОЗАНИМАТЬСЯ СПОКОЙНО».

Он улыбнулся, словно моя записка произвела на него впечатление, и спрятал ее в карман. Я притворилась, будто внимательно слушаю учителя, который разглагольствовал о том, как будет проходить экзамен и как важно вовремя сдать итоговые работы. У меня точно не получится. Горло перехватило от ужаса: а вдруг мама никогда не вернется? Вдруг я завалю экзамены, и мне придется до скончания дней жить вдвоем с Джоном? Надо как-то связаться с мамой, выяснить, где она, и поехать к ней. А на уроке я только время зря трачу.

Прозвенел звонок; в коридоре ко мне подскочил Бен.

– Можно тебя кое о чем спросить?

Я решила, что он хочет пригласить меня на свидание, и вспыхнула.

– Некогда мне.

– Да я быстро, – пообещал Бен. – Просто нам обоим надо сделать итоговую работу по массовым коммуникациям, а ты свою даже не начинала. Вот я и подумал: почему бы тебе не сыграть в моем фильме? Мы оба от этого только выиграем: ты классная актриса, так что мне наверняка поставят «отлично», а у тебя все равно нет другого выхода, значит, ты мне точно не откажешь.

Не свидание. Ну, разумеется. Наверняка Мерьем его подговорила. «Бедняжка, даже родная мать не в силах вынести ее характер. Будь с ней поласковей, Бен».

Я остановилась, скрестила руки на груди.

– Почему именно я?

– Ты отличная актриса.

Я вспомнила записку, в которой Бен предложил мне стать кинозвездой.

– Ты же снимаешь документалку, – возразила я. – Зачем тебе актриса?

– Ну ладно, давай ты будешь ведущей. Или я вообще сменю формат.

– Ты готов сменить формат, лишь бы я сыграла в твоем фильме?

Бен огляделся. Я повысила голос, и на нас стали поглядывать.

– А почему нет?

Я достала записку из кармана и отдала Бену.

– У меня мать пропала, а ты мне такое предлагаешь.

Бен посмотрел на скомканную бумажку.

– Я думал, она уехала на денек.

– Ага, и оставила меня одну с этим психом.

– Что он натворил? – Бен покосился в мою сторону.

Словами не передашь, да и некогда мне выбирать выражения, которые не прозвучат смешно.

– Извини, Бен, мне пора идти.

Не оглядываясь, я стремительно вышла из здания, пересекла игровую площадку и вошла в главный подъезд. Спросила у секретарей в приемной, нет ли у них номера маминого сотового. Оказалось, что только наш домашний и мобильный Джона. Нет, ни то, ни другое не годится. Знают ли они номер Касса? Секретарь ответила, что школа не хранит личные данные выпускников, так что лучше мне позвонить Джону и спросить у него телефоны мамы и брата.

– Касс мне не брат, – ответила я.

Секретарь сочувственно кивнула. Я попросила ее посмотреть еще раз, вдруг мамин номер все-таки найдется, она терпеливо проверила, но ничего не обнаружила. К нам подошла ее коллега, спросила, что случилось. Обе смотрели на меня. Мне плохо? А то я что-то бледненькая. Не хочу ли я присесть?

– Если я вам скажу, как называется школа моей сестры, вы дадите мне их номер? Может, у них есть мамин мобильный.

Одна из секретарей принялась искать информацию, а вторая заметила: едва ли по телефону мне сообщат мамин номер, разве что я лично приду в ту школу и докажу, что я – это я. После этого мне протянули бумажку с телефоном школы. Оба секретаря, моргая, смотрели на меня. Не нужно ли мне еще что-нибудь?

– А вы мне не дадите телефон, только до завтра? – попросила я. – Какой-нибудь из конфискованных мобильных.

Нет, это невозможно, ответили они, и сочувствие в их глазах сменилось подозрение. По правилам школы учащимся запрещено пользоваться телефонами, к тому же, если они дадут мне чужой конфискованный телефон, это будет вмешательство в личную жизнь хозяина мобильника, не так ли? Нет, денег на поезд они мне тоже не одолжат, как бы я ни клялась, что отдам, и кстати, в каком я классе? Потому что им кажется, что следует позвонить моему руководителю, чтобы тот со мной побеседовал. Уж не та ли я девушка, что разбила окно стулом? Но тут прозвенел звонок на третий урок, а с улицы вбежали двое мальчишек, все в крови, – столкнулись головами на игровой площадке, – глаза секретарей снова засветились сочувствием, и обе женщины потеряли ко мне всякий интерес.

У меня нестерпимо разболелся живот. Я вышла на улицу, глубоко вздохнула, присела на низкую оградку у ворот, опустила голову. Я не знала, куда идти и что делать. Смотрела на свои руки, сжимавшие рюкзак, на ноги в ботинках. «Это ты», – думала я. Это твое тело. То самое, с которым ты родилась и которое унесешь в могилу. Это твоя жизнь. И твоя мама тебя бросила.

Ко мне подбежал Бен.

– Прости меня, пожалуйста, я не подумал. Понятно, что ты волнуешься за маму. Она тебе не звонила? Ты не знаешь, почему она уехала?

Мне хотелось попросить его о помощи. Признаться, что я не знаю, как быть. Но я лишь покачала головой и вздохнула.

– Тебе плохо? – не отставал Бен. – Ты поэтому подходила к секретарям? Они разрешили тебе пойти домой?

Я и правда чувствовала себя неважно. Но, скорее всего, из-за печали. Считается ли тоска болезнью? Как бы ни было мне плохо, домой я не пойду. Раз у меня не осталось ни мамы, ни Касса, то пусть бы какой-нибудь великан подхватил меня и унес туда, где спокойно и безопасно. Например, в лес, в канадский сосновый бор, где веет свежий ветер.

– У тебя есть с собой мобильник? Ты знаешь телефон моей мамы или Касса?

Он покачал головой.

– Керис наверняка знает номер Касса. Хочешь, я ее найду?

У меня не жизнь, а бардак. Все рассыпается, точно карточный домик. Я глубоко ошибалась, полагая, что, стоит мне прийти в школу, как все наладится. Ничего у меня не наладится. И просить у Керис номер Касса как-то даже неловко, потому что последней с ее парнем целовалась я, а не она. Однако с ее помощью проще всего связаться с Кассом. Это мой единственный шанс поговорить с ним.

Я осталась сидеть на оградке, а Бен умчался. Ни дать ни взять щеночек, с которым я когда-то подружилась на ферме. Раздался второй звонок, ворота распахнулись и закрылись, впустив торопившихся с перемены старшеклассников. Прошла куча времени, прежде чем на площадке показались Бен и Керис. Вид у нее был энергичный и деловой.

– Лекс, привет, что случилось? – спросила она.

Сказать ли ей, что это я предложила маме сбежать, прихватив нас с Айрис, а мама последовала моему совету, но взяла только Айрис? Не стоит: едва ли Керис поймет, каково это, когда тебя бросают одну.

– Ну, в общем, похоже, мама уехала в Брайтон, – выдавила я наконец.

– Зачем?

– Вроде как погулять на денек. Но она забрала спящую Айрис и укатила без предупреждения.

– Что ты думаешь по этому поводу? – Керис прищурилась.

По ее лицу я поняла, что у нее уже есть какие-то предположения и она хочет знать, совпадем ли мы во мнениях. Я подумала было, не наплести ли ей дурацких небылиц – например, что маму похитили инопланетяне или что она попала в секту и ей там промыли мозги. Но ничего не сказала и молча потупила взгляд.

– Может, Джон сделал какую-нибудь гадость, и она сбежала с Айрис, чтобы его проучить?

– Если бы он что-то такое сделал, она бы, наверное, его просто выгнала?

– Ей смелости не хватит.

– Почему? У Джона вроде нет оружия.

– Ему и не надо. Он и без оружия страшен.

– Если он такой страшный, почему тогда она оставила тебя с ним?

Я с мольбой посмотрела на Бена, и он заметил: пожалуй, вопрос следует поставить иначе – почему Джон так меня пугает? Но и на это я отвечать не собиралась. Ни к чему. Вместо этого я попросила у Керис мобильник.

– Бери, конечно. Только давайте лучше выйдем за ворота, а то на территории школы звонить запрещено. – Она открыла калитку пропуском старшеклассницы, мы с Беном последовали за ней. С этим пропуском Керис казалась взрослее нас, пятнадцатилетних, у которых ничего подобного не было.

– Давай я сперва отправлю сообщение, – предложила Керис, – чтобы Касс вышел из аудитории: вдруг он на занятиях. Я напишу, типа, дело срочное.

Я кивнула, присела на бордюр, уставилась на бассейн напротив. В начальных классах я там училась плавать. Теперь мама водит туда Айрис. Я вытерла глаза рукавом. Что со мной не так? Теперь все узнают, какая я плохая. Бен с тревогой косился на меня. Почему мне от этого еще тоскливее? Почему его беспокойство так удивляет и трогает меня?

– Не отвечает. – Керис протянула мне телефон. – Наверное, не хочет со мной разговаривать. Напиши ему, что это ты, вдруг ответит.

Она отошла на солнце, оставив меня в тени у забора. Я написала: «ЭТО ЛЕКС, НЕ КЕРИС. СРОЧНО».

Через двадцать две секунды раздался звонок. Потому что мы родные люди. А девушки приходят и уходят.

– Лекс, что случилось? – спросил Касс. – Почему ты пишешь с мобильника Керис?

Как приятно слышать его испуганный голос.

– Давай созвонимся в «ФейсТайме», хочу тебя видеть.

– Я перезвоню с компа.

Стоявшие позади меня Бен и Керис молчали. Керис, скрестив руки на груди, смотрела на здание школы. Бен, сутулясь, сидел на оградке у ворот и смотрел на меня. Я отошла подальше, чтобы они не услышали.

– Так что стряслось? – спросил Касс.

Он был в общаге, его лицо на экране телефона Керис казалось вытянутым, темным, «ФейсТайм» тормозил. Такое ощущение, будто Касс находился в другом часовом поясе.

Я все ему рассказала – с той самой минуты, как он сел в автобус, о ссоре, о случае с ноутбуком Джона, о психиатре и о том, что я предложила маме забрать нас с Айрис и сбежать.

Касс рассмеялся.

– Так и знал, что это ты придумала!

– Но почему она не взяла с собой меня?

– У тебя же скоро экзамены.

– То есть ты полагаешь, что она оставила меня в наказание ему? Взяла его любимую дочку, а меня бросила, чтобы его побесить?

– Не говори так, – возразил Касс. – Ты прекрасный человек.

Мы пожирали друг друга глазами. В наших взглядах читалось воспоминание о том поцелуе.

– Как скажешь. – Я кивнула.

– Ты пока затаись. Старайся не попадаться ему на глаза. Пусть сами разбираются со своими делами: у них вечно одно и то же. Потом он купит ей цветы, она вернется и все наладится. К тому же для тебя это неплохая возможность постараться найти общий язык с отцом.

Я вздохнула и отвернулась. Двери бассейна распахнулись, высыпали ребятишки с влажными волосами; в руках у детей были рюкзачки. При виде них у меня перехватило горло.

– Касс, вернись, пожалуйста, – прошептала я. – Это же катастрофа.

– Твоя мама психанула и уехала. Какая же это катастрофа?

– Психанула?

– Ну, или они поссорились. – Касс приподнял бровь.

– То есть ты считаешь, я загоняюсь по пустякам?

– Я считаю, тебе нужно подумать о будущем.

Кассу пришло сообщение, и он оторвался от экрана ноутбука, чтобы взглянуть на мобильник.

– Извини, надо ответить.

Я смотрела, как он читает сообщение. Как набирает ответ. Я сидела на бордюре, а он просматривал, что еще ему написали. Бен с Керис негромко разговаривали. Меня вдруг охватила ревность.

Я отвернулась, снова уставилась на Касса, напомнила себе, как он сжимал мою ладонь, как жадно меня целовал, как обнимал.

– Убери ты уже свой телефон!

Касс с демонстративно-страдальческим видом положил мобильник на стол, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

– Ладно, я тебя слушаю.

– Я помню, что мы об этом говорили, но можно я все-таки приеду в Манчестер? Обещаю, что не буду мешать.

– Ни в коем случае. Ты же знаешь, это невозможно.

– Почему?

– Потому что я буду отвлекаться на тебя.

Мне это невольно польстило. Особенно когда Касс криво улыбнулся.

– Возвращайся-ка ты в школу, – сказал он, – поешь, ни во что не вмешивайся, а вечером мама вернется. А больше ничего не нужно.

– То есть ты мне отказываешь наотрез?

Молчание. Ну, разумеется. Он занят, у него новая жизнь. А мне нужно подумать о будущем.

– Ладно, я пойду, – сказала я.

– Если что-то понадобится – звони.

– Непременно.

– Я серьезно. По любому вопросу.

Я нажала отбой. Отныне я сама за себя. Хватит уже цепляться за Касса, просить его о чем бы то ни было: пора быть сильной. Как сказала Керис, у Джона же нет оружия, правда? Касс посоветовал мне попробовать найти общий язык с его отцом. Мол, это еще не катастрофа. И даже Бен заметил: она же уехала всего-то на день.

Значит, нужно как-то досидеть до конца уроков, потом вернуться домой и вытерпеть вечер в компании Джона.

Что же тут страшного?

22

Ночью после дедушкиных похорон я описалась в кровати. И пробралась в мамину комнату, чтобы рассказать ей об этом. Я боялась, она будет ругаться. Но мама сняла с меня ночнушку, вытерла меня полотенцем, дала свою футболку и разрешила спать у нее. Укутала меня одеялом, поцеловала и велела не переживать по пустякам. Непонятно, почему я так боялась ей признаться.

Что, если и насчет Джона я заблуждаюсь? Он ведь всегда так ласков с Айрис. И Касса обожает. Мама – любовь всей его жизни. И лишь со мной никак не может поладить.

Может, он вовсе и не плохой человек?

Я вернулась из школы. Джон сидел за рабочим столом, уронив голову на руки, его плечи поникли, он казался совершенно безобидным. «Обычный человек», – подумала я. Живет, как может, в нашем непростом мире.

– Привет, как дела? – спросила я.

Джон поднял голову и улыбнулся.

– Ну, наконец-то. А то я уже волновался.

– Прошу прощения за опоздание. Я возвращалась из школы длинной дорогой через парк.

Он отвернулся к окну, словно хотел убедиться, что парки существуют на самом деле.

– Я весь день дома, – ответил Джон. – Собирался съездить на работу, но сил не было.

Я топталась на пороге, не зная, как быть дальше.

– Чай будешь? – наконец спросила я, прерывая затянувшееся молчание.

Джон с улыбкой обернулся.

– Буду, спасибо.

Я заварила чай по уму, в чайнике, налила в любимую чашку Джона (хотя ее пришлось помыть, и я могла взять любую другую, чистую). Заварку не передержала, чая налила не слишком много, потому что Джон терпеть не мог и то, и другое, высыпала в чашку ровно пол-ложечки сахару и тщательно перемешала. Даже приятно, что я, оказывается, так точно запомнила все, что делала мама. Положила на блюдце два песочных печенья и два шоколадных, поставила обе чашки, свою и Джона, на поднос, поднялась к нему в кабинет. Торчала в дверях, пока Джон меня не заметил – как-то не додумалась, что нужно просто отнести поднос на стол.

Джон отодвинул бумаги, жестом велел мне поставить туда поднос.

– Вот это сервис, – пошутил он, положил ноги на кожаный диван и съел печенье.

Я взяла свою чашку и осторожно опустилась на диван. Ноги Джона чуть дрогнули, но он ничего не сказал.

Я знала, что Джон любит песочное печенье, поэтому взяла шоколадное, чтобы оба песочных достались ему. Я пила чай, и в голове у меня крутились вопросы – например, «Где ты был прошлой ночью?» Или: «Как ты думаешь, почему мама взяла с собой Айрис, а не меня?» Но я знала, что от моих расспросов он распсихуется, еще, чего доброго, наорет на меня, поэтому промолчала.

Наконец он спросил:

– Ну что, как дела в школе? – Да так ласково, словно ему и правда это интересно.

– Нормально. Сегодня были занятия по массовым коммуникациям и драматургии, это здорово.

Он понимающе кивнул.

– Но потом было два урока математики подряд, а это уже не так интересно.

– Что ты ела на обед?

Я растерялась; у меня в буквальном смысле подвело живот. Но потом вспомнила, что в столовой была большая очередь, так что я обошлась шоколадкой и чипсами. Джону я ответила, что съела сэндвич с овощами и выпила воды. Он поднял бровь, и мы оба рассмеялись.

Было даже приятно, что он сразу меня раскусил.

Джон взял второе песочное печенье, и я порадовалась, что оставила их ему. Я смотрела, как он жует. Крошки падали ему на футболку, и я подумала было стряхнуть их. Но мама бы так не сделала. Потом, в отсутствие Джона, она бы незаметно наведалась в кабинет и все подмела бы. Вот и я так сделаю. Он после ужина всегда смотрит новости в гостиной, тогда и уберу.

Джон сделал глоток чая и сказал:

– Мне в голову пришла отличная идея. Хочешь, расскажу?

Я кивнула. Понятия не имею, что он придумал. Я даже перестала жевать, чтобы слышать каждое слово.

– Твоя мама очень переживает, что мы с тобой не ладим.

– Она тебе сегодня это написала?

– Она очень испугалась, когда ты вышвырнула из окна ноутбук.

– Она тебе это написала?

– Так давай наконец поладим! И будем регулярно ей докладывать: мол, у нас все замечательно. Тогда она поймет, что жить с нами под одной крышей – не наказание, а радость.

– Я так поняла, они сегодня не вернутся?

Джон потер щетинистый подбородок.

– Видимо, да. Они сняли номер в гостинице.

– А ты откуда знаешь?

– Твоя мама прислала эсэмэску.

– Почему ты мне не сказал?

– Вот говорю, – раздраженно бросил он.

– Почему ты не сказал мне раньше, когда я вернулась домой? Почему сообщаешь об этом как бы между прочим, словно это какая-то мелочь?

– Хватит, Александра.

Его раздражение передалось мне. Толкнуло в грудь, как волна. «Не злись», – подумала я. Будь с ним повежливее. Ему тоже сейчас тяжело.

– Прости, – ответила я. – Я просто волнуюсь.

– Думаешь, я не волнуюсь?

Он снова потер подбородок, взял чашку и допил чай. Я смотрела, как при каждом глотке двигается его кадык.

– То есть она уехала из-за нас? – спросила я.

– Ну а почему нет? Ты швыряешь вещи из окон, потом играешь с нами в молчанку у психиатра. Я ухожу из дома на целый вечер, оставив твою маму со всем разбираться. – Он поставил чашку на поднос. – Я ведь отвез тебя к врачу не для того, чтобы тебе досадить. Я искренне забочусь о твоем будущем. Ты вообще собираешься готовиться к экзаменам? Или тебе на все плевать?

– Собираюсь.

– Было бы глупо этого не сделать. Ты умнее, чем думаешь.

– Ты думаешь, что я умная?

– Если бы не думал, не пытался бы помочь.

Я вытаращилась на него. Он пытался мне помочь? Правда?

– Можешь сколько угодно смотреть на меня так, словно я говорю чушь, но я каждый день вижу, какая ты умная. Касс и Айрис прилежнее, но у тебя есть то, чему в школе не учат.

– И что же?

Наклонив голову набок, он посмотрел на меня так, словно я для него важна и интересна и он хотел сказать мне правду.

– Ты борец. Если бы наступил конец света, ты бы засучила рукава и принялась всем помогать. Твоя мама закатила бы истерику, Айрис спряталась бы, Касс бы убежал. А вот ты встретила бы опасность лицом к лицу.

Ничего приятнее он мне в жизни не говорил.

– Ты бы тоже боролся и победил, – ответила я.

– Я попытался бы откупиться, но, боюсь, во время апокалипсиса кредитные карты перестанут работать. – Он хохотнул. – Я искренне тобой восхищаюсь, Лекс. Ты нас всех переживешь.

Я сделала над собой усилие, чтобы не сжать его в объятиях. Меня так и подмывало воскликнуть: «Вот видишь! Я тоже чего-то стою».

– Хочешь, я приготовлю нам ужин? – предложила я.

– Если не трудно.

– Будешь пасту?

– С удовольствием.

Мы улыбнулись друг другу. Закатное солнце пробивалось сквозь жалюзи.

23

Я порхала по квартире как Белоснежка и наводила порядок. И ничуть не удивилась бы, если бы в окно влетела стайка птичек и принялась мне помогать. Я разобрала посудомойку, загрузила в нее грязные тарелки и чашки. Вытерла чайный поднос, убрала в шкафчик. Даже побрызгала кухонный стол и раковину лимонным спреем и вытерла тряпкой. Поискала в холодильнике что-нибудь на ужин, но там было пусто: мама покупала продукты по четвергам. Погуглила «простейший рецепт пасты», поняла, что у нас есть все для карбонары. Даже я сумею обжарить лук, сыр, яйца и бекон.

Я немного позанималась, чтобы Джон подумал, будто наш разговор меня вдохновил. Достала учебник биологии, почитала про растения и энергию. Отвернулась к окну, мысленно повторила прочитанное, стараясь не подглядывать. Взяла учебник химии, написала «Молекулы» на чистом тетрадном листе.

Но из-за волнения сосредоточиться не получалось. Мне хотелось, чтобы вечер прошел идеально, и я составила список задач. В шесть начну готовить ужин. В половину седьмого предложу Джону стаканчик виски с одним кубиком льда и предупрежу за пятнадцать минут до ужина, что паста скоро будет готова, чтобы он успел доделать работу и вымыть руки. Вдвоем за столом будет как-то неловко, так что накрою в гостиной перед телевизором. Уберу все лишнее с журнального столика, вытру его, положу подстаканник и пульт от телека так, чтобы Джону было удобно. И пусть сам выберет канал, если же он включит новости или что-нибудь о политике, не буду болтать и мешать ему смотреть, а внимательно послушаю – вдруг ему потом захочется обсудить со мной передачу.

Я переобулась в мамины тапочки. Прошлась по квартире, отмечая, как что лежит, чтобы оставить все точно в таком же порядке, как любит Джон – и мыло на раковине в его ванной, и полотенце ровно посередине вешалки, и рулон туалетной бумаги с одним свисающим вниз листом. Я знала, что все это важно, поскольку мама вечно из-за этого хлопотала. В гостиной не должно быть беспорядка: никаких тебе игрушек и грязных чашек, а подушки на диване нужно хорошенько взбить. Я отметила, что занавески подвязаны правильно, а возле зажигалки стоит чистая пепельница. Ковер следовало пылесосить каждый день, но мама наверняка это сделала вчера, так что сегодня я уж не буду. Мама обычно пылесосит, когда Джона нет дома, потому что шум его раздражает. Я подумала, что в крайнем случае возьмусь за пылесос позже, если он куда-нибудь уйдет.

Потом я проверила дозаторы с жидким мылом, тюбики зубной пасты, вымыла пол в нашей с Айрис ванной: Джон сюда не заглядывает, но вдруг именно сегодня решит проверить? Не хотелось, чтобы он увидел грязные разводы на полу и возмутился. Я старалась открывать и закрывать двери бесшумно, но время от времени все же издавала звуки – то кашляну, то пробормочу что-нибудь себе под нос, просто чтобы Джон знал: я тут, я не шпионю за ним. Как-то раз он поругался с мамой из-за того, что она вела себя слишком тихо, блин! А мне вовсе не хотелось его напугать, чтобы он подпрыгнул от неожиданности или почувствовал себя идиотом, поскольку забыл, что я дома. Ну и не хотелось застать его врасплох, если он вдруг ковыряет в носу или пукает.

Перед тем как готовить, я надела мамин фартук и убрала волосы в хвост. Представила, будто я знаменитый повар, и смешивала ингредиенты ловко и точно. Я ничего не уроню и не разобью. Я приготовлю идеальный ужин.

Я обжаривала в масле лук и бекон, предварительно хорошенько их поперчив, когда на кухню вышел Джон.

– Как вкусно пахнет!

До чего же просто его порадовать, доставить ему удовольствие. Как я раньше не догадалась?

– Я кое-что придумал. Рассказать? – предложил он.

– Конечно.

Я вытерла руки посудным полотенцем и повесила его на плечо, точь-в-точь как мама, когда готовит. Стряхнула в сковороду нарезанный чеснок, перемешала деревянной лопаткой. Чтобы карамелизировать лук, обжарьте его в растительном масле, периодически помешивая. Джон меня ничуть не смущал. Я чувствовала себя уверенной и взрослой, хозяйкой положения. Ничего не пригорит. Я не выставлю себя дурой. Никогда еще мне не было так легко находиться с ним в одной комнате.

– Я подумал вот что, – сказал Джон, – давай выясним, в какой гостинице они остановились, и сделаем им сюрприз: приедем в Брайтон.

– После ужина?

– Или вместо. Поужинаем там.

Я обернулась с деревянной лопаткой в руке, чтобы послать его нафиг с такими предложениями. Масло с лопатки капнуло на пол. Джон это заметил, впился в меня взглядом, открыл рот, чтобы сделать мне замечание, но решил не ссориться и промолчал. Я вздохнула и тоже подавила раздражение. «В конце концов, – подумала я, – мы оба стараемся изо всех сил».

– Нужно же показать маме, что мы ее любим и заботимся о ней, – продолжал Джон. – Мы недостаточно ее ценили. – Он уселся в кресло-качалку и принялся медленно раскачиваться. – Будет здорово, разве нет?

Я представила, как мы неожиданно заявимся в гостиницу. Может, и правда будет здорово? Обрадуется ли мама?

– Ты позвони ей, узнай название гостиницы, и мы через пару часов будем там. Выпьем в баре, поужинаем в ресторане, переночуем. Можете завтра прогулять школу. Устроим себе выходной.

Выходной? Пожалуй, он прав. А после ужина мы пойдем в темноте гулять по берегу. Интересно, есть ли там пирс с игровыми автоматами или какие-нибудь аттракционы? Проведем день, как настоящая семья. И мама скажет: «Как я рада, что вы с Джоном подружились. Я так счастлива, – добавит она. – У меня просто от сердца отлегло. Мне гораздо лучше. Теперь все будет совершенно по-другому».

– Кстати, я, кажется, догадался, почему мама утром не брала трубку, когда ты ей звонила, – вставил Джон. – Сказать? Может, тебе так будет проще решиться.

Я обернулась к нему.

– Скажи.

– Я же убрал твой телефон в сейф, так? Вот мама и подумала, что это звонишь не ты, а я.

Ну конечно! Вот и Касс не отвечал – думал, что это Керис. То есть меня никто не избегает.

– Оставь ей голосовое сообщение, – предложил Джон, – скажи, что телефон у тебя, попроси перезвонить. – Он достал из кармана мой мобильник. – На, держи. Только не проговорись, что мы хотим устроить ей сюрприз, хорошо?

Я позвонила маме и оставила голосовое сообщение, как велел Джон.

– Умница, – похвалил он.

Положила телефон на стол, вернулась к плите, перемешала лук на сковородке. Я спиной чувствовала, что Джон глаз не сводит с моего телефона, мечтает, чтобы раздался звонок. И мама действительно перезвонила. Я обрадовалась, что она позвонила сразу же, как только поняла, что это я.

Я снова повесила полотенце на плечо и взяла трубку.

– Мам?

– Лекс. Доченька, это ты? – Голос у нее был грустный и встревоженный. Похоже, она по мне соскучилась. – Я так беспокоилась. Мне никак не удавалось с тобой связаться.

Услышав маму, я испытала такое облегчение, что у меня невольно вырвалось:

– Могла бы оставить записку.

– Я не знала, что уеду. Айрис проснулась ни свет ни заря, и мне хотелось просто уйти куда-нибудь из дома. Вот я и решила немного прокатиться. Я и не думала, что уеду в Брайтон.

– То есть как это – не думала? – Меня бросило в жар от злости. – Нельзя же взять и случайно уехать в Брайтон!

В ответ мама наплела мне что-то про солнечное утро, тихую дорогу и полный бак бензина.

– У Айрис разболелся живот, так что в школу она все равно не пошла бы. Вот я и подумала, почему бы не прокатиться к морю. И только потом вспомнила, что у тебя же нет телефона.

Во мне кипела ярость. До этой минуты я даже не осознавала, как зла на мать. Словно целый день сжимала камни в кулаке и теперь вот наконец могла швырнуть.

– Ты могла бы позвонить в школу. Написать мне письмо. Передать сообщение через Мерьем. Или даже вернуться и забрать меня.

– Лекси, прости.

– Что ты за мать такая, если взяла с собой только одну дочь?

– Солнышко, честное слово, ты ничего не потеряла. Я сижу в какой-то задрипанной гостинице, рядом заброшенный ночной клуб. Телевизор не работает, заказать еду в номер невозможно.

– И плевать. Я рада, что все так плохо. Нечего было меня бросать. Даже если ты на меня разозлилась.

– Но я на тебя не злилась.

– Тогда почему ты оставила меня одну? – слезы щипали глаза, в горле стоял ком. – Я боялась, что ты умерла. Если бы я не позвонила Мерьем, мы бы так ничего и не узнали! Я думала, что Айрис заболела. Даже попросила Джона позвонить в больницу.

Я начало было говорить, но тут же осеклась. Как можно быть такой дурой? Я протянула телефон Джону, и он посмотрел на меня так ласково, словно понимал, каково это, когда тебя бросили.

– Как видишь, твоя дочь очень переживает, – сказал он.

Он стоял у окна, смотрел на сад. Я уселась в кресло-качалку, вытерла глаза рукавом. А ведь только вчера мама пела мне колыбельную. Я сказала ей: «Давай убежим и не скажем ему, где мы. И она так и сделала, но без меня.

– Ты должна вернуться, – продолжал Джон. – Нам тебя не хватает. Да, и мне тоже, разумеется. Господи, Джорджия, неужели ты еще не поняла, как сильно я тебя люблю?.. Нет, родная, послушай. Плевать на гостиницу и деньги. Нет, ты послушай.

Но слушать она явно не собиралась. Ей хотелось говорить. Я слышала ее пронзительный настойчивый голос, видела, как действуют на Джона ее слова. Сперва лицо его скривилось от злости, потом окаменело.

– Скажи мне, где ты, – потребовал он. – Как называется гостиница?

Она отвечала что-то неразборчивое, отчего в душе Джона медленно поднималась ярость, точно вода в запруженной реке: того и гляди захлестнет с головой.

– Ты хоть понимаешь, что я могу в срочном порядке получить судебное предписание, чтобы выяснить, где ты? Хочешь, чтобы я это сделал? – спросил он.

– Что на тебя нашло, женщина? Что на тебя нашло, черт побери? – спросил он.

– Нормальные люди так не поступают, – сказал он. – Разумные люди так себя не ведут. Не пустить ребенка в школу и сбежать без предупреждения способна только истеричка, которой вообще нельзя доверить детей. Если ты сейчас же не сядешь в машину и не поедешь домой, я тебе клянусь, последствия будут самые серьезные.

– Не смей указывать мне, что делать! – послышался мамин крик. – Не смей мне указывать!

– Позови Айрис.

Мама снова заорала, и Джон поднял руку, словно хотел ее утихомирить. Смешно, ведь она его не видит.

– Нет, я не позову Александру. Дай мне Айрис. Немедленно дай телефон моей дочери.

Но мама его не послушала. Еще бы, ведь он назвал ее дебилкой психованной. А потом, видимо, и вовсе повесила трубку, потому что Джон разъяренно зарычал и швырнул мой телефон в дверь кухни, тот отскочил на пол и разлетелся на куски. Меня так и подмывало закричать – дескать, ты чего, это же мой телефон, а не твой, но Джон обхватил голову руками, точно сумасшедший, и я тихонько собрала обломки. Корпус сломался, экран треснул и засиял каким-то странным молочным светом, иконки исчезли. Я уселась в кресло-качалку.

– Это же просто телефон, – сказал Джон. – Не смертельно.

И я снова подавила злость. Более того, даже попыталась обратить все в шутку:

– Тогда, может, купишь мне новый, получше?

– Ты только о себе и думаешь! – Джон посмотрел на меня, как на ненормальную, выбежал из кухни и бросился в кабинет.

Я сидела с разбитым телефоном на коленях, на плите шипела сковородка. Я молчала. На столе лежал список дел, стояла бутылка виски и стакан. Пять минут назад Джон улыбался, говорил: «Как вкусно пахнет!» Пять минут назад мы планировали поехать в Брайтон.

Зря я обернулась с ложкой в руке и капнула маслом на пол. Зря я ему нагрубила. И плакать тоже не следовало. Я ведь так и не выяснила название гостиницы. И не надо было подбирать с пола обломки телефона, словно это самая драгоценная вещь на свете. Да и про новый я пошутила зря.

Значит, вот так себя чувствует мама? Такое он с ней вытворяет?

Я сидела на кухне в ее тапочках и фартуке и гадала, что же дальше. Может, Джон вернется, скажет: «Извини, я не хотел, не бери в голову, не расстраивайся». Спросит, приготовлю ли я ужин. Обернет все в шутку. А может, спустится в прихожую, демонстративно оденется и объявит, что идет в кафе? Скажет: «Подавись ты своим ужином». Еще не хватало, чтобы он сидел за одним столом со святой великомученицей, которая считает его козлом. Ему, между прочим, тоже больно!

На месте мамы я приготовила бы ужин и согласилась, что это была шутка, или умоляла бы его не уходить. Ведь если он уйдет, то по возвращении будет либо отмалчиваться, либо мстить. А если начнет мстить, станет только хуже.

Не потому ли мама вечно без сил? Ее выматывает необходимость постоянно гадать, что будет дальше? Джон тянет из нее жилы?

А вот и он, легок на помине. Его шаги на лестнице. У меня свело живот. Пульс участился. Жить с ним под одной крышей – все равно что играть в игру с ужасными сложными правилами.

– Прости меня, Лекс. – Джон с улыбкой оперся рукой о дверной косяк.

Я этого не ожидала. «Не ведись», – шепнула я себе.

– Я вел себя как полный идиот, – продолжил он. – Разбил твой телефон.

Я смягчилась. Сколько же тепла в его улыбке: по кухне словно разбежались солнечные зайчики.

– Ладно, ты же не специально.

– Я куплю тебе новый.

– Хорошо. – Я кивнула.

– Они ведь вернутся? – Джон запустил руку в волосы.

– Ну конечно.

– А если нет?

Мне было невыносимо его жаль. Цвет глаз у Джона точь-в-точь как у Касса, и он выглядел таким потерянным. Словно собака, которую сбила машина, когда та, растерявшись, выбежала на дорогу.

– Ну так что, я приготовлю ужин? А за едой что-нибудь придумаем.

– Мама что-нибудь говорила про гостиницу? Может, упоминала какие-нибудь детали?

– Сказала, что та совсем задрипанная. И рядом заброшенный ночной клуб.

– Спасибо. – Он кивнул.

– Не за что.

– И за ужин тоже. Я что-то проголодался.

И вышел. Я молча вернулась к плите и перемешала лук на сковородке. До чего же приятно, когда Джон обращается со мной ласково. Я сразу стала мягкой как зефир. Как облака. Как старушечьи космы. И безобидной как пушинка.

Через десять минут Джон вернулся.

– «Белая лошадь». Я им позвонил, они подтвердили, что у них остановилась Джорджия Робинсон с дочерью. – Джон ликующе вскинул кулак к потолку. – Ура!

– Ты их нашел? То есть ты хочешь все-таки туда поехать?

– Нет, я пошлю цветы.

– Значит, мы никуда не едем?

– Нет, нужно дать твоей маме успокоиться. – Он ухмыльнулся. – И еще я пошлю ей шампанское. Она любит шипучку.

– С чего это ты вдруг решил сделать ей подарок?

– Она же моя невеста, так почему бы мне ее не побаловать?

– Ты ведь обычно покупаешь ей цветы, если в чем-то провинился.

В глазах Джона мелькнуло смущение.

– Ну что, как там паста? – Он хлопнул в ладоши.

– Так что ты натворил?

– Ну хватит, Александра, ты готовишь ужин или нет?

– Ты меня убедил, будто мама уехала из-за того, что я вышвырнула в окно твой ноутбук, но она мне сказала по телефону, что ничуть на меня не сердится.

– Не начинай.

– Значит, это ты виноват.

– Я не собираюсь это выслушивать, – раздраженно бросил он.

– То есть ты выкинул что-то такое, что она сбежала в дерьмовый отель, лишь бы не возвращаться домой.

– Хватит, я сказал.

Что бы он ни натворил, ему все сойдет с рук. Ему достаточно лишь ослепить ее своими солнечными зайчиками – и она уже на все готова. Как я весь вечер.

Какая же я дура.

Хотелось разбиться на части у него на глазах. Чтобы голова отломилась и покатилась по полу.

– Так что же ты все-таки сделал?

– Я тебя предупредил.

– Что такого ужасного ты натворил, что она ушла?

– Ты сама не знаешь, что несешь. – Джон шагнул ко мне.

– Я знаю, что мама уехала. И забрала с собой Айрис. Потому что ты ее обидел.

Он снова шагнул ко мне. «Ну, ударь меня, ударь», – подумала я. Поставь мне фингал, пусть все видят. Тогда я пойду в полицию, и его арестуют. Словам моим никто не поверит, а вот синяку – запросто.

– Мама твои цветы выкинет в помойное ведро, – не унималась я. – А потом переберется в другой отель, скажет мне адрес, и я уеду к ней.

– Что за ерунду ты городишь, Александра! Бред чистой воды.

– А потом мы вызовем Касса, сменим фамилию, переедем на новое место, и ты останешься один навсегда.

– Чушь. – Он медленно покачал головой. – Полная чушь. Я ведь пообщался с твоей мамой, когда позвонил в гостиницу. Велел соединить меня с ее номером. Так вот она умоляла разрешить ей вернуться. Извинялась, что не дала поговорить с Айрис, говорила, мол, была неправа. Спрашивала, можно ли ей приехать прямо сейчас? Прощу ли я ее?

Я схватила сковородку и вывалила на пол ее содержимое – лук, бекон, масло.

– Ты что, сдурела? – заорал Джон.

Я схватила со стола яйцо и запустила им в окно.

– Хватит. Перестань немедленно!

Я смахнула со стола разделочные доски, ножи, соль, перец, яйца. Сдернула с крючка чашку и швырнула в стену. Чашка разлетелась на осколки.

Джон схватил меня за руку и рявкнул, сверкая глазами:

– Хватит!

Я взялась было за следующую чашку, но он толкнул меня в кресло-качалку. Я попыталась встать, но он не дал.

– Сидеть.

– Я тебе не собака!

– Ты невоспитанная хулиганка!

Тут я запустила в него чашкой. Он увернулся, я бросилась бежать, но он перехватил меня на пороге. Я представила, что он сумасшедший, который ворвался к нам в дом: маньяк и тот безобиднее человека, который тянет жилы из близких, меняет их до неузнаваемости, храбрецов превращает в трусов.

Я пиналась, толкалась, лягалась.

– Отпусти, отпусти сейчас же!

Джон схватил меня за руки, прижал к стене в коридоре.

– Ну, все, ты доигралась.

Я задыхалась, горло саднило от слез. Я боялась, что он меня ударит. Он больно сжимал мои руки.

– Как же ты мне надоела, – прошипел Джон. – Шляешься тут, требуешь к себе особого внимания, считаешь, что ты пуп земли.

Мне уже не хотелось, чтобы он поставил мне фингал. Не нужно никаких улик для полиции: лишь бы он меня отпустил.

– Мне надоело, что ты все ломаешь. Надоели твои капризы. Надоело, что все думают, будто я живу с психом.

Хотелось бежать со всех ног от его прокуренного дыхания, прищуренных глаз, зверской угрожающей гримасы.

– Думаешь, можно разнести всю квартиру, и тебе это сойдет с рук? Думаешь, можно швырять мне в голову чашки? Ошибаешься. Так ведут себя только ненормальные.

Я зажмурилась, лишь бы его не видеть.

А он все бубнил и бубнил. Я неуправляема, и все это знают. Мама не понимает, как найти на меня управу. Но уж он-то обломает мне рога. Он докажет, что в этой жизни я никто и звать меня никак, и мне никогда никем не стать.

– Я тут главный, – рявкнул он наконец. – Поняла? А теперь вали в свою комнату и сиди тихо.

Я взмолилась к мертвым. «Дедушка, – мысленно произнесла я. – Скажи своим друзьям, я на все готова. Я откажусь от Касса, от надежды на любовь, только помогите мне!»

Но вслух ничего не сказала. И меня тут же оглушил ответ.

Стань чудовищем.

24

С началом апокалипсиса воздух пахнет иначе – влажной пылью, словно наконец-то после долгой засухи выпал дождь. Меняется и освещение – сперва кажется слишком ярким, точно на передержанном снимке, потом темнеет по краям. Какая-то неведомая сила тянет тебя, точно рыбу из воды, навстречу судьбе. Люди сбиваются в испуганные стайки, перешептываются: «Неужели это конец?»

– Да, – говорю я, расставив для равновесия руки, и на цыпочках семеню вперед. – Но не для вас. Этот апокалипсис для Джона.

Забравшись на самый конец ветки – того и гляди, подломится подо мной! – я взглянула сквозь листву на ряды светившихся окон. За каждым – по комнате. Я отсчитала два окна вверх и три по диагонали от пожарной лестницы: это мамина спальня, синие бархатные занавески по-прежнему не задернуты. Казалось, в темной комнате очень тихо. Заметил ли Джон, что я улизнула?

Я аккуратно соскочила с дерева на ограду. Мы с Кассом сто раз так делали. Но с тех пор прошло много лет. Я спрыгнула на другую сторону и пошла вперед. На кладбище протоптали тропинки хозяева, выгуливавшие собак, и велосипедисты, но я знала уголок, куда люди почти не заглядывают. Там деревья шелестят громко, потому что все прочие звуки стихают. Как будто умолкли все моторы, выключилось электричество. Ни телефонов, ни радио, ни телевизоров, ни компьютеров. Раздавались только какие-то приглушенные звуки – видимо, на кладбище жили лисы, а может, крысы, или это мертвые шевелили холодными белыми пальцами.

Но мне не было страшно.

Если бы мама увидела, как я иду по тропинке от главной аллеи к самой середине кладбища, она сказала бы: «Лекси, не надо, не делай этого».

Я бы взяла ее за руку. И сказала: «Я знаю, ты не сильная, поэтому я сама со всем разберусь».

– Будет больно? – спросила бы мама.

– Ну, сперва ты, возможно, еще по нему поскучаешь, но потом будешь только рада. В общем, нет, больно не будет.

– Я спрашивала о нем. Ему будет больно?

В ягодах пятнистого аронника содержатся игловидные кристаллы, которые раздражают горло и затрудняют дыхание. Двурядка стенная провоцирует гипертермию, потерю памяти и кому. А если хотя бы коснуться аконита (вот уж царь ядов!), откажут все органы.

Дедушка учил меня, к каким растениями нельзя даже приближаться. Но я попросила его друзей-покойников о помощи, и они позвали меня.

– Ты только представь, – сказала бы я маме, – ведь от мертвого Джона не будет проблем!

– Да, – согласилась бы она, – я понимаю. Наконец-то мы вздохнем с облегчением. Спасибо, Лекси, ты храбрее нас всех.

– Пожалуйста, – отвечу я. – А теперь вернись к ограде и жди меня там.

Надгробия мерцали в темноте. Статуи подмигивали. В кронах деревьев трещали сороки, их крылья переливались, как радуга в луже масла.

«Не бойся», – кричали они.

– А я и не боюсь, – отвечала я. – Ведь я же чудовище.

В детстве я частенько задумывалась о будущем. И представить себе не могла, что оно окажется таким. Я стала ужасом. Я шум. Я холод.

В большом мире сейчас, наверное, Керис готовится к экзаменам. Учителя проверяют контрольные работы, экзаменаторы приводят бумаги в порядок, запечатывают в коричневые конверты. Айрис собирается лечь спать. Мама лезет в мини-бар. Скоро ей позвонят со стойки регистратора. «Спуститесь, пожалуйста, тут принесли букет на ваше имя».

Слова обладают властью. Милая, родная, любимая.

Чокнутая. Стерва. Идиотка.

Однажды я позвонила в полицию. Дескать, женщине угрожает опасность. Они приехали. Мы с Айрис смотрели, как на парковке остановился автомобиль с синей мигалкой. Как мужчина-полицейский медленно поднялся по лестнице. Зажужжал домофон. Никто не ответил, полицейский вернулся на парковку и посмотрел на окна. Мы с Айрис тут же спрятались. Сама не знаю, почему. Из машины вышла женщина-полицейский, подошла к напарнику и тоже уставилась на окна. Потом оба сели в машину и уехали.

На кладбищенской тропинке валялась дохлая крыса с распоротым животом, кишками наружу, засохшая черная кровь загустела в пыли. Чуть поодаль лежал мертвый голубь: перья слиплись, одно крыло торчит, как темный парус на детской лодке.

«Жизнь – сложная штука, – сказала мама, – каждый должен нести свой крест». Она больше не покупала газеты. Выключала телевизор, если показывали что-то плохое. Установила на телефон рассылку хороших новостей и читала нам вслух истории о спасенных щенках и о том, как некто разглядел на куске хлеба лик Иисуса.

Но сколько не притворяйся, будто плохого не существует, оно от этого никуда не денется. Конец света нужно встречать смело.

Слова обладают властью. Змеиный корень. Белладонна. Болиголов.

Но поступки куда важнее.

В детстве мы с Кассом частенько играли на кладбище. Мы знали, что, несмотря на затишье, там всегда холоднее, чем в городе, холод шел от земли и от небес. Там нет зданий, от которых исходит тепло. Лишь тридцать акров захоронений.

– Как думаешь, сколько тут закопано мертвецов? – спросила я Касса как-то раз.

– Тысячи, – ответил он.

Мы попытались представить себе все эти гремящие кости, ухмыляющиеся черепа.

Однажды мы выстроили из деревянных поддонов шалаш, чтобы укрыться от ветра. Мы рвали цветы на могилах: покойникам есть чем поделиться с теми, у кого ничего нет. Часто сидели на лавке и просто дышали, чувствуя себя особенными, ведь мы живые среди мертвых. Как-то раз опоздали к ужину, и Джон оставил нас без еды, чтобы мы, черт побери, поняли наконец, что существуют рамки приличия, а Касс ему сказал: «Лекс наложила на меня заклятье».

Из-за тебя вечно одни неприятности.

Неправда. Это из-за Джона вечно одни неприятности.

В книгах пишут, если хочешь, чтобы мертвые тебе помогли, нужно принести им какую-то жертву. Я поклялась пожертвовать любовью. Теперь можно попросить что-то взамен.

– Мне нужен яд, – сказала я. – Самый сильный, какой у вас есть.

Покойники под землей принялись вздыхать и копошиться.

– Ты уверена? – спросили они. – Любовь – серьезная жертва.

Я объяснила им, зачем все это нужно.

– Я хотела ему понравиться. Но это неправильное желание. И мама, когда вернется, станет цепляться за обрывки его тепла, – продолжала я. – Несмотря на то, что он сделал гадость, из-за которой она и уехала.

Мертвые копошились, перешептывались.

– Он скажет, что она любовь всей его жизни, – не унималась я. – Что они созданы друг для друга, и как она вообще подумать могла о том, чтобы его бросить? А она улыбнется, смягчится и снова ему поверит. И как только она позволит себя обмануть, он снова будет обращаться с ней плохо. Он словно колдун, который наводит на людей порчу, и у них мутится разум.

– Тогда набери навозников, – прошептали мертвецы. – С алкоголем они смертельны. И легко сойдет за случайную ошибку.

Я упала на колени и принялась рыться в траве. На мне было пальто Касса. Я сделала вдох. Оно пахло кожей: таким я запомнила запах Касса. Проходя мимо ларьков на рынке, где торгуют сумками и чемоданами, я всегда останавливалась и принюхивалась.

Касс.

Если бы не было Джона, я бы никогда не встретила Касса.

Ладно, проехали.

Я нашла ветки, камешки, листья. И в конце концов наткнулась на гриб с бурой, точно ржавой, шляпкой. Гриб выглядел очень старым. От середины к краям расходились бороздки; шляпку словно припорошила ядовитая белая пыль. Стоило найти один, и отыскать остальные было уже проще. Они росли россыпью, звали меня.

«Возьми их, – прошептали мертвецы, – и обретешь силу».

Третья история о любви и смерти (но в основном о смерти)

Жила-была девочка, задумавшая убить мужчину, которого любила ее мать. Потому что девочка знала, что он могущественный колдун, который хитро маскируется под прекрасного принца. Никто не мог устоять перед его чарами, никто, кроме девочки, не замечал зла, которое он творит.

Однажды ночью, когда мама была в отъезде, девочка прокралась на кладбище по соседству и попросила мертвых о помощи. А взамен пообещала отказаться от любви. И мертвые посоветовали ей набрать ядовитых грибов. Девочка последовала их наставлениям и тайком пробралась домой, чтобы сварить смертельное зелье.

Девочка вернулась домой. От нее пахло, точно от дикого зверя, который возвращается в нору после ночной охоты – холодом, землей, призрачным кладбищенским духом. Грибы перешептывались в кармане ее пальто, и она чувствовала себя сильной.

«Скоро я буду жить долго и счастливо», – думала она.

Но когда она открыла дверь, на пороге стоял колдун. Такое ощущение, что он провел там целую вечность, дожидаясь этой минуты. Он казался могущественным и спокойным, словно все знал. Девочку пронзил страх.

– Где тебя черти носят? – спросил колдун.

Девочка притворилась, будто ей стыдно. В качестве извинения предложила приготовить ему на завтрак что-нибудь вкусненькое. Как насчет омлета с грибами?

Но он не верил ей ни на йоту. Велел снять грязные ботинки, пойти к себе и переодеться: вся одежда на ней была мокрая. Дал ей веник, совок, ведро, швабру, рулон пакетов для мусора и приказал убрать беспорядок, который она устроила на кухне.

– Погоди у меня, уж я расскажу твоей матери, что ты всю ночь где-то шлялась, – пригрозил он.

– Она тебе звонила?

Он бросил взгляд на свой телефон.

– Приедет через девяносто семь минут, так что убирай поживее.

– Ты отслеживаешь ее местонахождение с помощью специальной программы?

Он прислонился к стене, скрестил руки на груди. Ответил, что ее мать уже едет домой, так что время уходит. Он сейчас спустится в булочную, купит круассанов, и они позавтракают как семья, девочка будет вести себя хорошо и сидеть тихо, иначе он тут же позвонит психиатру.

– И попрошу его выписать тебе успокоительное, – добавил он. – После того, как ты вела себя вчера вечером, он, несомненно, согласится, что тебя нужно утихомирить.

– Я ничего такого не сделала.

Он вскинул руку, чтобы девочка замолчала.

– Я в булочную. А ты давай за уборку.

Она и ухом не повела. Когда колдун умрет, всем будет плевать, что на кухне беспорядок. Девочка встретит маму на парковке, объяснит, что в квартире труп, они сядут в машину и уедут в какое-нибудь хорошее место. А в квартиру отправят дезинфекторов, чтобы те убрали перед их возвращением.

Перешагивая через осколки посуды и разбитые яйца, девочка подошла к раковине, чтобы вымыть грибы. Потом налила в кастрюлю воды, положила туда грибы, поставила на огонь и помешивала деревянной лопаткой, пока вода не закипела. Приготовила двойной эспрессо, вылила в чашку, смешала с грибным отваром и взбила молочную пену. Выловила куски грибов, положила две ложки коричневого сахара, добавила виски, ведь навозники ядовиты только в сочетании с алкоголем.

Вышла в гостиную, посмотрела на парковку. Голова раскалывалась, свет казался слишком ярким для апрельского утра. Девочка подумала, что мать и сестра все ближе и ближе, вспомнила, как сильно ее сестра любит колдуна (своего родного отца). Каждый раз, как ему хотелось курить, он отсылал младшую дочь из комнаты, а она гладила его по голове, точно собаку, и говорила, что курить вредно. «Бросай курить, – просила она. – Вот умница».

Девочка отогнала эти мысли, вернулась на кухню и посмотрела на кофе. Кухня была ее любимой комнатой в квартире, потому что до появления колдуна они с мамой большую часть времени проводили там. На кухне девочка придумывала истории и разыгрывала в лицах. Она была прекрасная актриса и, сложись жизнь иначе, наверняка прославилась бы и попала в Голливуд. Но ей выпала роль убийцы колдуна, и за это ее, скорее всего, посадят в тюрьму.

Она снова выглянула в окно гостиной. Ничего. Посмотрела на часы.

– Давай быстрее, – прошептала она. – Не могу же я убивать тебя при них.

Девочка достала из холодильника взбитые сливки. Ложка для них должна быть холодной, и она положила в чашку два кусочка льда, наблюдая, как они тают.

Она вернулась в гостиную. Ни машины. Ни колдуна. Она бы ему написала, да он разбил ее телефон. Она встряхнула подушки, развязала занавески. Расставила стулья. Спрятала пепельницу за книгой, положила в карман его зажигалку. Все эти мелочи помогали убить время.

Наконец машина въехала в ворота, и девочка бросилась наливать кофе. Сбрызнула взбитые сливки вдоль ледяной ложки, чтобы белым бархатом легли в чашку. С дрожащими руками вышла из кухни и прикрыла за собой дверь.

Когда колдун вошел в гостиную, она сидела на диване. На столе на серебряном подносе стояла чашка кофе. Девочка выглядела невинно, как в сказке. В конце концов, она была прекрасной актрисой.

– Привет, – пробормотала она, – я сделала тебе вкусный горячий кофе.

Щеки колдуна раскраснелись, от него веяло уличным холодом. В руках у него был букет белых роз и огромный бумажный пакет с ручками-лентами.

– Вот что значит с утра пораньше сходить в магазин!

Он сел напротив нее и выложил покупки на стол: шоколад, разные пирожные, бутылку шампанского и открытку, на которой был нарисован ключ с надписью «Ключ от моего сердца».

– А ты думала, – ухмыльнулся колдун.

Девочке вспомнилась история про Синюю бороду: там специальный ключ открывал дверь, за которой он прятал трупы своих жен. Синяя борода догадался, что новая жена узнала про эту комнату, потому что на ключе проступила кровь.

Она представила, как мама вернется, увидит подарки и улыбнется стараниям колдуна. Сперва неохотно, но вскоре снова попадет под его чары и улыбнется искренне, стараясь видеть в нем лучшее.

– Кофе очень вкусный, попробуй, – предложила девочка.

Он откинулся в кресле.

– Ты пытаешься меня задобрить, чтобы я не сказал маме, что ты всю ночь где-то шлялась?

– Я пытаюсь показать, как ценю все, что ты для нас делаешь.

Он покачал головой, словно девочка в очередной раз выставила себя дурой. Она прочла его мысли: он решил, что ему удалось ее запугать, и теперь она всегда будет его слушаться. Пусть думает что хочет, лишь бы выпил отраву. Она учтиво, точно заправская официантка, пододвинула к нему кофе на картонном подстаканнике.

– Со мной трудно, прости меня, пожалуйста.

Колдун подозрительно уставился на чашку.

– Что это?

– Ирландский кофе. С виски и взбитыми сливками.

Он наклонился, понюхал.

– Ты уверена, что там больше ничего нет?

– Да что там еще может быть-то?

– Пахнет странно.

Когда Белоснежка заподозрила неладное, ведьма съела половину яблока.

– Дай-ка. – Девочка пододвинула кофе к себе.

– Угощайся.

Она взяла чашку, вдохнула запах сахара и опавших листьев. Пригубила сливки. Они ведь ее не убьют. Колдун пристально смотрел на нее, и глаза у него были того же цвета, что и у сына.

Ах да, сын колдуна…

Вот где таилось ее слабое место. Девочка годами терпела колдуна, потому что он привел с собой своего прекрасного сына. И она была готова мириться с любыми ужасами, лишь бы быть с ним рядом. Но теперь сын уехал, а ей остались лишь ужасы.

– Когда твоя мама вернется, все будет иначе, – сказал колдун.

Девочка отхлебнула еще глоточек.

– Что именно?

– Увидишь.

Она пододвинула чашку к нему.

– Нормальный кофе.

– Думаешь, ей понравятся подарки?

– Обязательно. Ты такой умный. Ей с тобой очень повезло.

Он кивнул и обхватил чашку обеими руками.

Эти руки ерошили волосы мальчика, которого она любила.

Эти руки укачивали ее сестру.

Эти руки ласкали ее мать, доставляя наивысшее наслаждение.

Дедушка предупреждал не трогать лесные грибы. Один его приятель умер, по ошибке наевшись ядовитых грибов. У него начались колики и тошнота. Потом горло опухло, поднялась температура, во рту появился солоноватый привкус, и его начало рвать кровью. А потом отказала печень, он впал в кому и умер. «От них не существует противоядия, – сказал дед. – Даже если попадешь в больницу, врачи ничем тебе не помогут».

Девочка смотрела, как колдун несет чашку ко рту. Из этого рта вылетали слова гордости за сына, этими губами он целовал ее мать, плевался малиной в ее младшую сестру, а та визжала от смеха.

Сколько он будет умирать?

Девочка взглянула на часы. Застанут ли мать и сестра его в живых? Поедут ли они через тоннель Блэкуолл под Темзой? Она представила, как сестра по привычке затаит дыхание и постарается не дышать до самого конца тоннеля. Они с мамой кажутся такими хрупкими под всей этой толщей воды. Девочка представила чернильную холодную реку над их головами.

– Не пей, – бросила она.

– Что? – колдун поднял на нее глаза.

– Я не могу пожертвовать любовью.

– Ты о чем?

– Я слишком многих люблю. И не могу от них отказаться. Я не так жестока, как ты.

– Не хами, – огрызнулся колдун.

Девочка схватила отравленный кофе и вышвырнула чашку в окно.

Ее трясло от страха. Она едва не превратилась в него – человека без сердца, который не умеет любить. В человека, чьи глаза видят лишь собственное отражение, кому и в голову не придет поставить себя на место другого.

Она выбежала из комнаты. Колдун что-то кричал ей вслед, но она вылетела из квартиры и ринулась вниз по лестнице, прочь из дома.

25

Бен рассмеялся, когда я призналась, что пыталась убить Джона.

– Ну да, конечно.

– Нет, правда, я сделала ему отравленный кофе.

Бен посмотрел на меня с таким ужасом, что у меня зачесалась голова. Я устремила на него долгий взгляд. «Пожалуйста, не бойся меня», – мысленно взмолилась я.

– Но ведь он его не выпил? – наконец уточнил Бен.

– Я подумала, что Айрис будет горевать.

– То есть, нет. – Он подвинулся, чтобы дать мне пройти. – Заходи.

Бен провел меня через кухню. На стене весело тикали часы, в окна лился маслянисто-желтый цвет.

– У вас прямо как в церкви, – заметила я.

– Это еще почему?

– Тихо и мирно, как в рождественской сказке.

– Ты что, под кайфом? – спросил Бен.

Я обернулась и улыбнулась. Не так-то просто было заставить себя улыбнуться, но я не хотела, чтобы он меня выгнал. Куда мне идти?

– Нет, правда, вид у тебя дикий. – Бен впился в меня взглядом.

Я улыбнулась его красивым рыжим волосам, блестящим, точно каштаны, его веснушкам, словно нарисованным карандашом, и рассказала, что провела ночь на кладбище, просила помощи у мертвых, они подсказали, как убить Джона, я набрала ядовитых грибов и добавила ему в кофе, а в целом все в порядке.

– Лекс, блин, ты серьезно?

Было приятно, что он так обо мне беспокоится. От его заботы пробирала сладкая дрожь.

– Я не уверена, что набрала нужных грибов. Многие виды навозников вполне съедобны. Как думаешь, это послужит мне оправданием, когда меня арестуют?

– Да никто тебя не арестует. Ты же сама сказала, что Джон не выпил кофе. Он, поди, вообще ничего не заподозрил.

– Я выбросила чашку в окно. Что само по себе очень подозрительно.

– Но это еще не значит, что ты убийца. – Он взглянул на меня с любопытством. – Ты всю ночь была на кладбище? И никто тебя не хватился?

– Мама же в Брайтоне, забыл?

Он раздраженно вздохнул.

– Но как же Джон тебя отпустил?

– А он и не отпускал. Я ему вообще ничего не сказала. Сбежала, и все. Так что, если его спросить, знает ли он, где я, он ответил бы, что не знает и очень за меня тревожится. Вранье, разумеется.

Я села на диван, откинулась на подушки. На потолке плясали странные тени – одна походила на рожицу, другая – на птицу. Потом у рожицы выросли рога, птица съежилась, и я зажмурила глаза.

Бен уселся рядом со мной.

– Он отдал тебе телефон? Хочешь, я попрошу маму, чтобы позвонила твоей маме?

– Это еще зачем? Чтобы я поскорее ушла?

– Я думал, тебе интересно, где твоя мама.

– А твоя где? Может, тоже сбежала. – Я обвела рукой комнату. – Тот, кого нет рядом, может оказаться где угодно.

– Наверное. Хотя я лично уверен, что мама пошла в магазин за молоком.

Меня охватила такая зависть, что я даже притопнула по ковру, лишь бы не представлять, как Мерьем ходит с корзинкой по магазину и выбирает всякие вкусности Бену на завтрак.

– Да, здорово, – ответила я. – Повезло тебе.

Он неуверенно улыбнулся, словно был со мной согласен, но не хотел в этом признаваться, потому что сравнивать наши семьи было бы неделикатно. Кухонные часы тикали, отсчитывая минуты.

– Почему ты решила отравить Джона? – наконец спросил Бен, повернувшись ко мне. Его тонкие, как у Бемби, ноги почти касались моих.

Я поняла, что именно он хочет знать, но объяснять не было смысла. Всякий раз, как я пыталась кому-нибудь рассказать о проделках Джона, мои слушатели находили ему оправдание. Даже Мерьем.

– Помнишь, как мы были в Португалии? – спросила я.

Бен покачал головой.

– Моя мама позвонила твоей, пожаловалась, что отпуск испорчен, потому что они с Джоном поругались, он психанул и улетел домой, а мы остались одни в гостинице. И тогда твоя мама взяла тебя и прилетела к нам. Там еще был бассейн с горкой, помнишь? И стол для тенниса. А на балконе жила ящерица. Твоя мама пыталась прогнать ее веником, и ящерица ее укусила.

– Теперь припоминаю, – улыбнулся Бен.

– Твоя мама прилетела, чтобы нас поддержать. Потому что они с мамой подруги. Причем хорошие. – Я сглотнула. Во рту стояла горечь. – На той неделе я попросила твою маму о помощи, но она отказалась. И знаешь почему? Боится, что Джон нам устроит.

– Да что он может? – негромко ответил Бен. – Не понимаю, о чем ты.

Я задрала ноги на диван, обхватила колени. Как бы мне хотелось, точно в сказке, коснуться Бена и передать ему мои мысли.

– Ты только не обижайся, пожалуйста, – продолжал Бен, – может, он бьет твою мать?

Я покачала головой.

– Швыряется предметами, ломает мебель?

– Он разбил мой телефон. Но такое случилось в первый раз. Обычно это я швыряюсь предметами.

– Или дело в деньгах? – допытывался Бен. – Он пытается тебя контролировать, потому что все деньги в семье только у него?

Слова в моей голове обретали форму. Но были скользкими, как рыбы в ведре. Извивались, перескакивали друг через друга. Поверит ли Бен, что в присутствии Джона все лучшее во мне куда-то исчезает, как солнце за тучей? Что я его боюсь. Что при нем я становлюсь неуклюжей. Под его взглядом у меня все из рук валится. Когда он рядом, я теряю дар речи, а если и нахожу слова, все равно кажусь себе дурой, и забываю то, что должна помнить. Ни с кем другим у меня такого не происходит, и ясно, что я все это проделываю не специально.

– Он никогда не перестает, – сказала я. – Он никогда не перестает.

– Никогда не перестает что? – уточнил Бен. – Блин, Лекс, ты хочешь сказать, что он… – В голосе его послышались нотки, каких я у него прежде не слыхала. Я посмотрела на Бена, не понимая, о чем он. Он выглядел одновременно испуганным и злым, и я поняла, что он говорит о сексе. – Если он тронул тебя хоть пальцем…

– Нет, что ты. Он меня ненавидит. Он бы скорее отрубил себе руку.

– Тогда что?

Как объяснить, когда слова переполняют? Того и гляди, меня вырвет ими на ковер Мерьем. Джон причинял маме боль, я психовала и выглядела чудовищем, все говорили, зачем так горячиться, успокойся ты. Потом-то мне тоже казалось, что в его поступке не было ничего страшного, и я думала – наверное, люди правы, я действительно чудовище.

– Так что он делает? – спросил Бен.

Комната отодвинулась, у меня застыла кровь.

– Неси свою камеру.

– Что?

Я обернулась к нему.

– Будешь меня снимать.

– Зачем?

– Ты же хотел сделать совместный проект.

– Ну не сейчас же.

– А когда? – Я слышала собственное дыхание, словно морской прилив. – Я не хочу когда-нибудь об этом забыть.

– О чем?

– О том, что он творит. О том, кто он такой на самом деле. Я много лет мельком замечала за ним что-то такое, вчера же увидела ясно. Он подкупает людей улыбками, точно взятками или наркотой, подсаживает на них. И играет в горячо-холодно, так что никогда не знаешь, что он еще выкинет. То ты идиотка, то молодчина. Не разрешает маме заводить друзей, выйти на работу, открыть собственный счет в банке, а если она жалуется, обзывает ее и грозится отобрать у нее Айрис. Заставил меня подписать договор о примерном поведении и вывесил на холодильник. Вынуждает нас продать квартиру, у него все пароли от телека, вайфая и телефонов, а если мы действуем ему на нервы, он прячет наши вещи в сейф. Пожалуйста, Бен, принеси камеру. Почему ты меня не снимаешь?

– Потому что мне неловко.

– Вот и твоей маме это тоже не понравилось. Но я должна об этом рассказать, пока не забыла. Это его коронный трюк – сделать так, чтобы ты забыл его художества и снова ему поверил. – Я схватила Бена за руку. – Он отправил меня к психиатру и хочет, чтобы мне выписали успокоительные.

– Это же просто смешно.

– А я тебе о чем! Если он добьется своего, некому будет защитить маму и Айрис.

– Он не может заставить тебя принимать лекарства. Это же дикость какая-то.

– Не жалей меня.

– А я и не жалею, – ответил Бен. – Я злюсь.

– Он ни разу и пальцем не тронул ни меня, ни маму. Он действует потихоньку, как фокусник с дымом и зеркалами. Крадет все хорошее, что есть в тебе, и подменяет страхом. Ты же хотел снять кино про страх? Так вот сделай фильм о тайных проделках Джона. Потому что никто их не видит, не верит, что Джон способен на такое, и не хочет об этом слышать.

– Я верю, – сказал Бен.

– Тогда неси камеру.

Я не заметила, как вошла Мерьем и уронила сумки на ковер.

– Что происходит?

– Блин, мам, ты не вовремя, – ответил Бен.

– Почему? – удивилась Мерьем. – В чем дело? Лекс, ты чего так рано?

– Я отравила Джона.

Бен посмотрел на маму.

– Нет.

– Она что, пьяная? – спросила у него Мерьем.

– Мам, ну хватит, не начинай, – ответил Бен.

– Или под кайфом?

Бен бросил на Мерьем сердитый взгляд.

– На нервах она, вот и все. Всю ночь проторчала на кладбище.

Мерьем смягчилась, подошла и обняла меня.

– Почему же ты не пришла к нам?

Она погладила меня по голове, я растаяла и прильнула к ней, точно котенок. Как бы я хотела быть ее котом, чтобы она всегда меня гладила.

– Приходи в любое время, – сказала Мерьем. – Джон хоть знает, что тебя всю ночь не было?

– Я ему не сказала. Разгромила кухню и сбежала.

Мерьем вздрогнула.

– То есть как разгромила?

– В порядке самозащиты.

– Я должна позвонить твоей маме. Ты знаешь, что она едет домой?

– Да, Джон ее подкупил.

– По-моему, она просто волнуется из-за того, что ты так сильно расстроилась.

Я покачала головой.

– Как же. Ей просто польстило, что он потратил кучу денег на цветы.

– И все-таки я ей позвоню.

– Ладно. Ей все равно понадобится дружеская поддержка, когда я скажу, что Джон злой колдун.

– Что?

– Ничего, – перебил Бен, – она на нервах, мам, я же тебе сказал. Не вмешивайся ты в это, а?

– Нет, Бен. За последние двадцать четыре часа мы с мамой Лекс несколько раз созванивались, так что я немного в курсе происходящего. Лекс, наверное, совсем продрогла, сделай ей чаю.

Бен, как хороший и послушный мальчик, отправился выполнять мамину просьбу, но то и дело задумчиво поглядывал на меня, и я понимала, что мы с ним еще поговорим. Снимем видео, отправим на телеканалы и в газеты. Я такое видела в кино.

Мерьем вышла, чтобы позвонить. Я подошла к окну, подышала на стекло, нарисовала на запотевшем пятне змею. А рядом цветок.

– Я поверю всему, что ты мне расскажешь, Лекс, – пообещал Бен.

В жизни не слышала ничего приятнее. Это даже лучше, чем признание Касса, что я буду его отвлекать: мало ли скольким девицам он это говорил. Я повернулась к Бену, чтобы сказать, как много значат для меня его слова, но вернулась Мерьем и сурово посмотрела на меня.

– Твоя мама застряла в пробке, – сказала она. – Я сообщила Джону, что ты у нас, и предложила привезти тебя домой. Он попросил помочь ему убрать на кухне.

Стоило ей поговорить с Джоном, и она тут же переменилась. Взгляд стал как каменный. Мерьем положила руку мне на щеку и заставила посмотреть на нее.

– Что ты добавила ему в кофе?

«Вот и все», – подумала я. Сейчас меня арестуют.

– Ну, это сложно объяснить… – начала я.

– Слабительное, – перебил меня Бен, подошел сзади и взял меня за плечо. – Джон вел себя как козел.

– Разве можно так делать! – ужаснулась Мерьем. – Это же ужасно.

Не ужаснее яда.

– Она все равно не дала ему выпить тот кофе, мам. – Бен заговорщически сжал мое плечо. – Хотя явно стоило.

Мерьем неуверенно посмотрела на нас и кивнула.

– Ладно, я с ним поговорю, объясню, что ты переволновалась. Поехали, поможем ему убрать кухню, а потом я отвезу вас в школу.

– Не бросайте нас, пожалуйста, – попросила я Мерьем. – Вы единственная мамина подруга.

Она медленно покачала головой.

– Я ни за что вас не брошу.

26

Мы с Айрис сидели на основании колонны у парадной лестницы, болтали ногами, глазели по сторонам – на проезжавшие мимо машины, на пешеходов, на киоск, в который как раз привезли свежие газеты и журналы, на меняющий сигналы светофор. Когда смотришь на обычные вещи, как-то успокаиваешься.

– Весело было в Брайтоне? – спросила я.

– Да прям.

– Что же вы делали целый день?

– Посидели в кафе. Погуляли. Попали под дождь.

Я знала, нехорошо радоваться из-за того, что сестренка скучала, но все-таки обрадовалась.

– Мне пришлось весь день проходить в пижаме, – добавила Айрис, – потому что у меня не было с собой нормальной одежды. В общем, жуть.

– Зато вы с мамой побыли вместе.

Мы помолчали, поскольку, как ни крути, из нас двоих мама выбрала именно Айрис.

– А как тебе мама объяснила, почему вы уезжаете из Лондона? – поинтересовалась я. – Ты же, наверное, удивилась, когда она сообщила, что ты сегодня в школу не пойдешь. Что она сказала?

– Что мы едем на день погулять.

– А я почему не с вами?

– Мама сказала, ты не хочешь.

У меня перехватило дыхание.

– Чушь. Она меня даже не спрашивала. Я проснулась, а вас нет.

Айрис грустно покачала головой.

– Я не хотела ехать. Было скучно. Весь день никаких развлечений, а вечером, когда мы добрались до той дурацкой гостиницы, мама все время кому-то звонила.

– Кому?

– Мерьем. Они секретничали.

– О чем?

Айрис пожала плечами и ударила ногами по колонне. Прикусила губу. Поковыряла дырку на колене джинсов.

– О чем они говорили?

Айрис покосилась на меня, и по ее лицу я догадалась, что сестра услышала нечто, что не предназначалось для ее ушей, ей очень хочется мне об этом рассказать, но вряд ли стоит это делать.

– Скажи мне на ушко, – попросила я. – Тогда не считается.

Она снова ударила ногами по колонне и принялась с деланным любопытством рассматривать проезжающие автомобили.

– Ты так кроссовки порвешь. Хватит вредничать, расскажи уже, что мама сказала Мерьем. Они говорили обо мне?

– Нет, о папе.

– И что же?

Айрис вздохнула.

– Не думаю, что твой отец может чем-то меня удивить.

– Он завел любовницу.

– Что-что?

Айрис закрыла глаза, наклонилась вперед и положила голову на колени.

– Он завел любовницу, а мама об этом узнала. – Сестра приоткрыла глаз и посмотрела на меня. – И теперь они поженятся.

– Вот это да! Твой отец женится на любовнице?

– Нет, на маме, но свадьба будет раньше. Кажется, через месяц.

– Так погоди, какая свадьба, если у него любовница?

Айрис вздрогнула.

– Это папин последний шанс, – промычала она себе в колени. – Он и раньше изменял своим девушкам. Ты только не злись, ладно?

– То есть он всю жизнь всем изменяет, и мама все равно собирается за него замуж? И это вместо того, чтобы послать его куда подальше? Ноги моей не будет на этой свадьбе!

– Ты должна пойти.

– Я ничего никому не должна.

Айрис выпрямилась.

– Мама так и думала, что ты рассердишься. Она сама сказала Мерьем, что ты разозлишься, если узнаешь.

– Не ошиблась. А кто его любовница? Как ее зовут?

– Моника.

Я спрыгнула с колонны и принялась расхаживать туда-сюда по парковке. Хотелось что-нибудь разбить, и я пнула по колпаку на колесе машины Джона. Он мутит с практиканткой, а мама, как ни в чем не бывало, ложится с ним в постель? Бред какой-то.

Я вернулась к колонне.

– Ты все это выдумала?

Айрис покачала головой и сунула большой палец в рот.

– А ты где была, когда мама разговаривала с Мерьем?

– Смотрела сломанный телевизор.

– Вынь палец изо рта. Мама заметила, что ты подслушиваешь?

– Нет. Зря я тебе рассказала. Ты меня пугаешь.

Я наклонилась к сестре, чтобы она почувствовала мое дыхание на щеке.

– Я могу еще и не так напугать.

Айрис взвизгнула и со смехом оттолкнула меня.

– Злюка!

– Но тебе нечего бояться. Я никогда тебя не обижу. – Я чмокнула ее в щеку. – Надо будет поговорить с мамой, у нее совсем крыша поехала. Можно я скажу, что ты слышала ее разговор с Мерьем?

– Она собирается объявить о свадьбе.

– Но явно не о любовнице. Уж об этом-то она никому не расскажет, иначе выставит себя полной дурой. Так можно я ей скажу, что это ты мне обо всем рассказала?

Айрис кивнула и снова засунула большой палец в рот. Я принялась мерить парковку шагами, пытаясь сообразить, как быть дальше. Мама узнала о Монике и сбежала. Джон и раньше ее обижал, так что она, наверное, пригрозила, что бросит его, вот он и запаниковал. Понял, что цветами тут не отделаешься, и решил сыграть свадьбу пораньше. Наобещал с три короба, мол, никогда тебе больше не изменю, вот мама и поверила. Он годами вытирал об нее ноги, но больнее всего ее задела именно измена.

А может, и хорошо, что у Джона есть любовница? Так мне будет проще от него избавиться.

Я снова принялась пинать колпаки на его колесах, Айрис подбежала ко мне, протянула сжатый кулачок.

– У меня кое-что есть. Хочешь, покажу?

И медленно, один за другим разжала пальцы. «Так раскрывается цветок», – подумала я. В руках у Айрис было ожерелье из сейфа Джона – драгоценные рубины, которые дедушка подарил бабушке в знак истинной любви.

Айрис вложила ожерелье мне в руку. Оно еще хранило тепло ее ладошки.

– Я его взяла, пока никто не видел.

Я сказала, что она очень смелая. Что я буду его беречь как зеницу ока. А если его у меня найдут, скажу, что сама его украла. И чмокнула сестренку в макушку.

– Пока вас не было, – добавила я, – я решила, что единственный способ выжить – это не потерять способности любить. Несмотря на всякие бяки.

– Что это значит? – моргнула Айрис.

– Это значит, что я всегда буду тебя любить и защищать, – улыбнулась я. Кажется, я в жизни не говорила искреннее.

27

– Я никогда еще ни в чем так не была уверена, – заявила мама. – И очень рада, что мы наконец назначили день свадьбы.

– Жених изменил тебе с практиканткой, а тебе и горя мало? Почему ты не швыряешься мебелью? Почему мы не меняем замки?

– Я не говорила, что мне не больно. Разумеется, больно. Успокойся, пожалуйста. Тебя это вообще не касается.

Мама сортировала разложенную на кровати одежду, я наблюдала за ней, прислонясь к подоконнику. Подойти к ней ближе я себя заставить не сумела. Когда я сказала, что знаю о Монике, мама расплакалась, опустила голову, призналась, что, когда все выяснилось, почувствовала себя полной дурой. Я добавила, что Джон и бывшим изменял, мама кивнула, но сказала, мол, это больше не повторится.

– Всем нужен последний шанс, – пояснила она.

Я ответила, что она должна его выгнать. Она красавица, Джон мизинца ее не стоит. Не надоело ей мириться с его враньем?

– У взрослых сложные отношения. – Мама промокнула слезы скомканным бумажным платком. – И я обсуждаю это с тобой потому лишь, что ты и так в курсе. Я была бы рада, если бы вы с Айрис ничего не узнали.

Я ответила, что он бабник, ему нельзя доверять. Но она и слушать не хотела. Собрала платочки и выбросила в мусорную корзину.

Мама принялась раскладывать одежду по категориям: в благотворительный магазин, выбросить, оставить. Она где-то прочитала, что это помогает очистить карму и привлечь счастливое будущее. Вещи для благотворительного магазина она складывала в чемодан, а в шкаф убирала те, что хотела оставить. Остальное же швыряла в кучу на полу.

– Между прочим, Джон всегда чувствовал себя чужим в нашей семье, – заметила она.

– Он же с нами живет! Ты родила ему дочь. Чего ему еще надо, чтобы почувствовать себя своим?

– Я вот думаю, может, мне поменять фамилию? Или переписать на него квартиру?

– Ты не обязана это делать! Нельзя же вот так вот взять и отказаться от прежней жизни.

– Разумеется, не обязана. Так, мысли вслух. Но мы поженимся, и у нас появятся новые обязательства друг перед другом. Мы станем настоящей семьей и будем вместе в богатстве и в бедности.

– Я не собираюсь менять фамилию.

– Тогда ты будешь как чужая. – Мама печально прижала к груди какой-то поношенный кардиган.

– А я и не хочу быть ему родной.

Мама бросила кардиган в кучу на выброс. Взяла махровый халат, сложила, убрала в чемодан, чтобы отнести в благотворительный магазин. Далее настала очередь синей пижамы в клеточку. Я и забыла о ней. Мама надевала ее, когда мы давным-давно устраивались вечером перед телевизором и смотрели фильмы. Наверняка, если взять пижаму в руки и понюхать, учуешь запах прежних маминых духов и, возможно, попкорна.

Мне было больно наблюдать, как она избавляется от прошлого в предвкушении счастливого будущего. Джон повел Айрис в парк. Последние четыре дня, с тех пор как мама вернулась из Брайтона, он изображал идеального отца и жениха. Вряд ли его хватит надолго. Ему уже явно надоело притворяться.

– Люди не меняются мгновенно.

– Джон мне обещал, и я ему верю.

– Ты увезла Айрис. Он тебе что угодно пообещал бы, лишь бы ее вернуть.

– Какие гадости ты говоришь. – На глаза ей снова навернулись слезы. – Он меня любит. А я люблю его. Меня к нему тянет, когда его нет рядом. Это что-нибудь да значит, правда?

– Наркоманов тянет на героин, и что с того?

– Ну хорошо, какие еще тебе нужны доказательства?

Давай же. Скажи ей.

Но я боялась вот так бросить маме в лицо: «Слабачка!» И что ей с этим делать? Как я ей скажу, что она обязана защищать нас, а вместо этого позволила Джону взять над нами власть? Да и мне ли не знать, как легко попасть под его чары. Не я ли провела весь вечер у плиты в мамином фартуке и тапочках, пытаясь ему угодить?

– Я всего лишь хочу сказать, что не стоит так спешить. Ты спрашивала Айрис, что она об этом думает? Она очень расстроилась из-за всей этой истории с любовницей.

– Я знаю, что ей не терпится побывать подружкой невесты.

Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы мама вышла за Джона, и все равно меня уколола досада, что мне даже не предложили стать подружкой невесты.

– Не надо, не выбрасывай. – Я подскочила к маме и схватила шарф, который она отправила в кучу на полу. – Я же сделала его своими руками, тебе в подарок.

Мама взяла у меня шарф, расправила.

– Ты склеила два куска тряпки. Тебе тогда было пять лет.

– И что?

– Я была уверена, что ты о нем давным-давно забыла. Хочешь, чтобы я его оставила?

– Я хочу, чтобы тебе самой хотелось его оставить. – Я забрала у нее шарф, прижала к себе. – Что со мной станется, если ты выбросишь мое детство?

– Это же просто вещь, Лекс. Ничего с тобой не станется. Вырастешь, у тебя появятся новые воспоминания, а это все покажется не таким уж страшным. – Она улыбнулась. – Ты будешь учиться. Сдашь экзамены, окончишь школу, поступишь в университет. Потом устроишься на работу. У тебя вся жизнь впереди. – Мама опустила крышку чемодана с вещами, предназначенными на благотворительность, и щелкнула замком.

При виде этого странное чувство поднялось в моей душе.

Я попросила совета у Керис, и она велела мне быть приветливее. Я попросила Мерьем о помощи, и она отказала. Касс сбежал в Манчестер. А теперь, несмотря на измену Джона, мама все равно готова дать ему последний шанс. Проклятие на мне какое, что ли? Стоит мне заговорить о Джоне, и люди словно глохнут. Даже если бы я подала на него заявление в полицию, его наверняка наградили бы и сделали главным инспектором.

Я отошла к окну, обвела взглядом сад, дерево, стену, облака. Свадьба через три недели. И я должна как-то этому помешать. Словами ничего не добьешься. От них никакого толку.

Но мамино решение дать Джону последний шанс навело меня на мысль.

28

К офису Джона я приехала на велосипеде Бена, остановилась на краю парковки. Я надела солнечные очки, спрятала волосы под капюшоном толстовки. Мне совершенно не хотелось, чтобы Джон, выглянув в окно, узнал меня. Когда я рассказала Бену о том, что задумала, он назвал меня храброй (мол, никто из его знакомых не отважился бы на такое), и попросился со мной. Я ответила, что если он правда хочет помочь, пусть позвонит в приемную ровно в четыре часа и позовет Монику.

– Скажи ей, что на парковке ее ждет курьер из цветочного магазина.

– Думаешь, она купится? – засомневался Бен.

Этого я предугадать не могла, но идти в приемную не собиралась, телефона у меня не было, так что выбора не оставалось. Я надеялась, что Моника подумает, будто Джон прислал ей букет, и все-таки решит спуститься.

Увидев, как она вышла из здания на парковку и, ничего не подозревая, огляделась по сторонам, я разозлилась как оса. Эта женщина причинила боль моей маме. Из-за нее мама сбежала в Брайтон, из-за нее Айрис целый день проходила в пижаме, слушая, как мама плачет, из-за нее я здесь оказалась. Ну да, женщину винить легко. «Это Джон во всем виноват», – пробормотала я, подавила ярость, растянула губы в притворной улыбке и покатила к Монике.

Понятно, почему Джон на нее запал. При свете дня она оказалась еще красивее. Лет двадцати пяти, с чистеньким личиком, блестящими длинными волосами.

– Здравствуйте, – я затормозила рядом с ней, – вы меня помните?

Она покраснела до корней прелестных волос.

– Здравствуйте, – ответила Моника. – Если вы к отцу, то он только что ушел.

– Он мне не отец, и я приехала к вам. Ах да, и про цветы я выдумала.

Она прикусила губу, опустила глаза.

– Вас мама послала?

Мне даже стало ее жаль. Я по маминому опыту помнила, что быть любовницей не очень-то весело. Моника боялась взглянуть мне в глаза, и это придало мне храбрости.

– Я хотела кое о чем спросить, – начала я. – Я приехала не для того, чтобы мстить, вовсе нет, просто скажите, вы еще с ним встречаетесь?

Моника шаркнула ногой. Ей явно было неловко.

– Спросите лучше у вашего отца.

– Он мне не отец.

Она подняла голову, поймала мой взгляд. Глаза у Моники были карие в золотистую крапинку.

– К чему вы это повторяете?

– Если вы до сих пор с ним встречаетесь, я буду только рада. Поеду домой, расскажу все маме, она его выгонит, и он уйдет к вам. В общем, все останутся в выигрыше.

Моника снова отвернулась, посмотрела на здание офиса.

– Мне пора.

– Мама дала ему последний шанс. Один-единственный. Он ведь и раньше изменял. Скажите только слово – и он ваш.

– И раньше изменял?

Меня охватило возбуждение: так бывает, когда говоришь кому-то нечто такое, что изменит всю его жизнь.

– А вы не знали?

Она вздрогнула, скрестила руки на груди.

– Я же вам уже сказала, поговорите со своим отцом. То есть с Джоном, или как там вы его называете…

Моника развернулась и пошла прочь, и я поняла, что помощи от нее ждать не придется. Я все только испортила: ведь если они до сих пор встречаются, теперь Моника подумает, что она для Джона лишь очередное увлечение, и точно его бросит.

– Моника, – окликнула я женщину. Так странно было назвать ее по имени. – Он позвал вас на свадьбу?

Она обернулась на лестнице.

– Он пригласил всех с работы, но…

– Обязательно приходите.

– Это еще почему? – Моника нахмурилась.

Я улыбнулась загадочно (ну, хочется верить) и укатила.

Следующей в моем списке была Керис. Она сидела в саду, кутаясь в плед, будто ее только что вынесли из горящего дома. «После вечеринки ей все время нездоровится», – пожаловалась она. То горло заболит, то живот. Сказала, ее папа грозился надрать Кассу уши, если еще хоть раз его увидит.

– Я лишь хочу, чтобы он ответил мне прямо – да или нет, – добавила Керис. – А то у меня такое чувство, что он и со мной быть не хочет, и бросать меня не собирается.

– И зачем тебе дожидаться его ответа? Ты сама-то чего хочешь?

Керис лишь пожала плечами.

– Я хочу, чтобы он меня не бросал.

Меня охватило чувство вины. Если я не хочу превратиться в Джона, то уж точно не должна отбивать парня у Керис. Но я отогнала эту мысль, ведь у нас с Кассом настоящая любовь, а у Джона мерзкие увлечения.

– Я придумала, как тебя развеселить, – сказала я. – Ты поможешь мне сорвать свадьбу.

– Ни за что!

Я опустилась на траву рядом с ней, рассказала, что Джон завел любовницу, но мама все равно собирается за него замуж. Дала ему последний шанс, и мне надо сделать так, чтобы он облажался.

Керис бросила на меня подозрительный взгляд.

– Ну а я тут при чем?

– Позови его выпить. А когда он начнет к тебе приставать, запиши это на телефон и пришли мне видео.

– Ничего глупее ты придумать не могла.

– Ладно, тогда план Б. Пригласи его на вечеринку, где будут твои подруги. Длинноногие красавицы с длинными волосами. Попроси их пофлиртовать с Джоном и сними на телефон, как он себя поведет. И тогда ты вроде как окажешься не при делах.

Керис плотнее укуталась в плед.

– Я не буду в этом участвовать.

Чтобы убедить Керис, я рассказала ей о Синей бороде. О том, как молодая женщина попала под его чары, хотя жутко его боялась.

– Ей хотелось жить в шикарном замке, красиво одеваться, и она не послушала внутренний голос, который велел бежать со всех ног.

– И к чему ты это все?

– Она поступила совсем как моя мама. Нам нужно ее спасти.

Керис со вздохом взяла учебник.

– Так скажи своей маме, что если она не возьмет ключ и не пойдет в запретную комнату, ей ничего не угрожает.

– Но в сказке ее спасло именно то, что она заглянула в закрытую комнату. Она узнала, что муж ее жестокий убийца, расправившийся со всеми своими прежними женами. По-моему, такое лучше знать, тебе не кажется?

– Твоя мама и так уже знает недостатки Джона.

– Она не слушает внутренний голос, который велит ей бежать от него сломя голову. Она думает, когда они поженятся, Джон изменится.

– Так, может, он правда изменится?

Все было без толку. Разбитое сердце лишило Керис сил. Я обещала, что скоро обязательно загляну к ней еще раз. «Принесу винограда или какой-нибудь энергетик», – добавила я.

У калитки я обернулась и сказала Керис:

– Если тебе когда-нибудь скажут: не ходи в эту комнату, ты ведь обязательно в нее заглянешь?

Керис слабо улыбнулась.

– Хотела бы я быть похожей на тебя, Лекс. Дай мне знать, если Касс позвонит, ладно?

К тому времени, когда я вернулась домой, Моника, разумеется, настучала Джону о том, что я приходила к ним в офис. В глубине души я надеялась, что она проявит женскую солидарность, но увы. Не успела я войти в квартиру, как меня перехватил Джон.

– Поговорим?

Привел меня в кабинет, усадил на диван и уставился на меня своими бесстыжими глазами.

– Ты что, пытаешься сорвать свадьбу?

Я молча покачала головой.

Он придвинулся ближе, понизил голос.

– Тебе, наверное, кажется, что подлить мне в кофе слабительное – это весело, заявиться ко мне на работу и приставать к моей коллеге – тоже весело, но я тебя уверяю, тебе будет не до смеха, когда я включу эти выходки в список твоих прегрешений.

Я упорно молчала, стараясь успокоить пульс.

– Я тебе говорил, что доктор Лиман созвонился с твоими учителями? Чем больше информации, тем лучше. Тогда он сможет поставить диагноз.

– Какой такой диагноз? – невинно поинтересовалась я.

– Не испытывай мое терпение, Александра.

Я откинулась на спинку дивана и, не мигая, уставилась на Джона.

– Я люблю твою мать, – сказал он. – И эта Моника ничего для меня не значит.

Но я не верила ни одному его слову. Словно разбила волшебное зеркало и теперь, глядя на Джона, видела, что скрывается за его золотой улыбкой.

– Ты, наверное, думаешь, что я поступил бестактно, пригласив ее на свадьбу. Но если бы я ее не позвал, это выглядело бы странно, не правда ли? В офисе начались бы разговоры.

Я ничего не ответила.

– Но она не придет. На это ей ума хватит. И не рассказывай об этом маме: незачем ее расстраивать.

В детстве я часто засыпала у мамы под боком. Она обнимала меня, прижимала к себе, я клала ноги на ее ноги, так что непонятно было, где заканчивалась я и начиналась она. Я слушала, как бьется ее сердце, и чувствовала себя в безопасности. А если ночью просыпалась, то тут же засыпала снова, ведь я знала, что мама рядом. И ничего не могло причинить мне вред, мама защитила бы меня от любой беды.

Конечно, мама расплакалась, когда я сказала, что Джон пригласил свою любовницу на свадьбу. Но он тут же прибежал и обаял ее. Дескать, не хотел, чтобы начались сплетни и испортили торжество, был уверен, что Моника все равно не придет, а если даже и придет, он позаботится о том, чтобы посадить ее как можно дальше от мамы. Я наблюдала за этим спектаклем, точно за работой шестеренок очень дорогих часов. Джон брал маму за руку, признавался в любви, обещал оградить от боли.

– Мне так жаль, что Александра решила нас рассорить, – ворковал он. – Не могу видеть, как ты плачешь.

Мне же с глазу на глаз сказал:

– Ну все, теперь ты точно доигралась.

Отволок меня в кабинет, усадил на диван, позвонил доктору Лиману и сказал, что мое состояние ухудшилось. И что он опасается, нет ли у меня других психических заболеваний – например, расстройства личности? Или социофобии?

– Ты не мог бы срочно записать ее на прием? – попросил он. – Мы еле справляемся.

На следующий день он повез маму по магазинам: предполагалось, что новые шмотки поднимут ей настроение. Меня же наказали: оставили дома с Айрис. Я включила ей фильм в ее комнате, сама же спустилась в гостиную и взяла городской телефон.

Кровь стучала у меня в висках. Сначала я позвонила в ратушу и сказала женщине, которая взяла трубку, что хотела бы отменить регистрацию брака. Женщина посочувствовала мне и уточнила: знаю ли я, что денежный сбор за проведение церемонии не возвращается? Я ответила, мол, ничего страшного, она попросила назвать ей мой индивидуальный номер. Я ответила, что потеряла его, она насторожилась и заявила, что он необходим для проверки. Я запаниковала, сказала, что перезвоню, и бросила трубку.

Пошла в мамину комнату, зарылась лицом в один из ее шарфиков, чтобы почувствовать ее близость, напомнить себе, зачем я это делаю. Вовсе не потому, что я худшая дочь на свете. Я действую в маминых интересах. И однажды она мне спасибо скажет.

Я снова вдохнула запах шарфа и убрала его в шкаф. Вернулась в гостиную, позвонила в отдел продажи подарков по спискам универмага «Джон Льюис», объяснила, что хочу, чтобы все подарки вернули гостям, потому что свадьбы не будет. Мне ответили, что это невозможно. Попросили назвать номер списка, фамилию и дату события. В голосе мужчины сквозило недоверие.

Неужели куча народу то и дело пытается сорвать чью-нибудь свадьбу?

Потом позвонила в паб, где планировалось торжество, но оказалось, что управляющий знаком с Джоном.

– Это ты, Моника? – спросил он.

Я бросила трубку. У меня кончались идеи.

Я позвонила Кассу – вдруг он что-нибудь посоветует? – сообщила, что мама-таки вернулась к Джону, несмотря на то, что он бабник и бывшим тоже изменял. Касс ответил, что пусть живут как хотят, и посоветовал не лезть в их дела.

– Осталось потерпеть два года, и сможешь уехать, – добавил он.

– Вообще-то я могу от них уехать, как только мне исполнится шестнадцать, – поправила я. – То есть через два дня.

Я слышала, как он улыбнулся.

– С наступающим днем рождения, Лекси. Что тебе подарить?

Как же я любила, когда он говорил со мной так ласково.

– Билет на поезд до Манчестера.

– Хорошо, – ответил Касс, – когда твой гаденький план сорвать свадьбу накроется медным тазом, приезжай ко мне.

Я не стала до него докапываться – мол, правда? А ты этого хочешь? Его слова запали мне в сердце, и я ответила, что перезвоню позже, а сейчас мне пора приниматься за дело – приводить в исполнение мой дьявольский план.

Касс рассмеялся. Люблю его смех.

– У тебя слово с делом не расходится.

Окрыленная, я позвонила в цветочный магазин. Касс сказал, что у меня слово с делом не расходится. То есть я ему нравлюсь, он считает меня храброй. Я сообщила флористке, что хочу отменить заказ на букет, потому что жених изменил мне с практиканткой и свадьбы не будет. Флористка посочувствовала мне, сказала, что попробует договориться с управляющим, чтобы мне вернули залог. Только нужно назвать номер карты клиента.

Тут ко мне подкралась Айрис.

– Что ты делаешь?

Я бросила трубку.

– Блин, Айрис, нельзя же так людей пугать!

– Зачем ты отменяешь заказ на мамин букет?

Я ответила, что не отменяю, а она сказала, что я вру. Ладно, я пыталась его отменить, согласилась я, но ее это не касается, а Айрис пригрозила, что все расскажет маме, если я ей не объясню, в чем дело. Я сварила нам какао со сливками и маршмеллоу, гадая, что же ей сказать. Айрис сидела в кресле-качалке и смотрела на меня серьезными глазами.

Я налила какао в чашки и опустилась на пол рядом с Айрис.

– Мама несчастлива с твоим папой.

– Из-за его подружек?

– Не только поэтому. Он злой.

– Со мной он добрый.

– Потому что он тебя любит.

– И маму он тоже любит.

– Он ее все время унижает и доводит до слез.

Айрис сунула большой палец в рот и отвернулась. Она и без меня это знала, и все равно у меня было такое чувство, будто я разбила ей сердце. На полу лежали солнечные полоски. Мы молчали, к какао даже не притронулись.

– Знаешь, в чем разница между хорошими и плохими девочками? – наконец спросила я.

Айрис вытащила палец изо рта.

– Это шутка такая?

– Нет. В сказках хорошие девочки всегда послушны, так ведь? Золушка выполняет всю домашнюю работу, Белоснежка заботится о гномах. И все равно они попадают в беду. Над Золушкой издеваются, морят голодом. Белоснежку вообще чуть не убили – можно сказать, она впала в кому.

Айрис нахмурилась.

– А на Красную шапочку напал волк.

– Точно! Рапунцель заточили в башне. Жасмин заперли в замке. А теперь вспомни, как ведут себя в сказках плохие девчонки? Те, которые никого не слушаются и никому не пытаются угодить?

– Как Мулан? – просияла Айрис.

– Отличный пример. Она сражается за свою честь и спасает кучу народа. А еще?

– Мерида!

– Да, тоже неплохо. Ее интересуют не наряды, а луки и кони. Ну и Тиана, конечно же. Она открывает собственный ресторан и спасает принца Навина. Крутые девчонки. Они бы не стали ждать, пока кто-нибудь придет им на помощь, правда? Они сами всем помогают.

Я рассказывала ей про умных девочек вроде Герды, которая спасла Кая от Снежной королевы, и Гретель, засунувшей ведьму в печь, чтобы выручить Гензеля.

– Они не были послушными, понимаешь? Иначе их друзья погибли бы.

«Вот поэтому я и отменила букет», – объяснила я. Нарушила правила, чтобы спасти маму.

Айрис замолчала.

– Тебе попадет, – сказала она наконец.

– Наплевать.

У нее навернулись слезы.

– Папочка рассердится.

– На это мне тоже наплевать. – Я вскинула руки, словно собиралась схватиться с невидимым противником, и заскрипела зубами. Хотела рассмешить Айрис, но не удалось.

– В некоторых сказках, – дрожащим голосом заметила она, – вначале все плохо, а потом принцесса выходит замуж и живет долго и счастливо.

– Как в «Красавице и чудовище»?

Она кивнула и вытерла глаза.

– И в той, про медведя.

Раньше я тоже верила в чудеса: поцелуешь лягушку, и она превратится в прекрасного принца, поможешь раненому медведю, и он тебя не задерет. Но с Джоном так не получится. Женитьба его уже не изменит.

Мне было больно смотреть на слезы Айрис. Трудно быть послушной. У таких девочек, как Айрис и Керис, своя ноша: они хотят, чтобы все непременно ладили друг с другом, улыбаются, ведут себя вежливо и мечтают, чтобы и в жизни все заканчивалось так же благополучно, как в сказке. И тут их неизбежно ждет разочарование.

– Я не буду отменять заказ на букет, – пообещала я. – И вообще ничего больше не сделаю, только поговорю с мамой, хорошо? Это-то хоть можно?

– И что ты ей скажешь?

– Расскажу, как принцесса Фиона превратилась в огра – под стать своему принцу. Ты не против? Вдруг мама после очередной ссоры с Джоном намажет лицо зеленой краской?

Айрис улыбнулась. Нехотя, сквозь слезы, но все-таки улыбнулась.

29

– Попугайчики-неразлучники не могут жить друг без друга. – Мама показывала мне свадебную фотографию ее родителей. В своих старомодных нарядах они казались актерами на съемочной площадке. – Мама познакомилась с отцом в четырнадцать лет. Представляешь, какая удача встретить родственную душу в таком юном возрасте? Невероятно, правда?

Она вытерла глаза рукавом свитера. Когда я села на ее кровать и сообщила, что пришла поговорить о Джоне, признаться, я ждала другого.

– За что ты его любишь? – спросила я.

Я надеялась, что мама не сумеет найти ни одной причины, но она достала из шкафа коробку и показала мне фотографию, которую нашла на днях, когда разбирала вещи – какие отдать, какие оставить.

Мама постучала пальцем по снимку.

– После маминой смерти твой дедушка очень изменился, – пояснила она. – Конечно, ты не знала бабушку, но по фото видно, как сильно он ее любит.

– А Джон-то здесь при чем?

– Он моя родственная душа. Вот и все. – Она бережно завернула снимок в папиросную бумагу. – Когда мама умирала, дедушка поклялся, что, когда настанет его час, найдет ее, где бы она ни была. Правда, романтично? – Она снова вытерла глаза. – Я родилась у них очень поздно, а до этого они много лет жили только вдвоем. И каждый раз, как я заходила к ним в комнату, они целовались.

– Прям так и каждый.

– Иногда я просыпалась ночью, а из гостиной доносилась музыка. Я тайком пробиралась вниз посмотреть, что там такое. Родители зажигали свечи, дюжины свечей, вся комната была в мерцающих огоньках. Заводили пластинку и танцевали. – Мама обвела взглядом комнату, словно видела их сейчас. – А я подолгу стояла и смотрела на них.

– И они тебя ни разу не заметили?

– Ну что ты, они не сводили глаз друг с друга.

Я представила, как маленькая мама дрожит от холода в одной ночнушке, потом крадется наверх в темноте, а родители ее знай себе танцуют.

– Ужас какой. – Я скривилась.

Мама рассмеялась.

– Почему ужас?

– Потому что для родителей на первом месте должны быть дети.

Мама пристально на меня посмотрела. Впервые за много дней она по-настоящему обратила на меня внимание.

– Что это значит?

В кухонном календаре мама обвела день свадьбы. Я не могла на это смотреть. Как и на свое расписание подготовки к экзаменам. А также на телефоны, часы, газеты. Мне казалась невыносимой сама мысль о том, что девятнадцатое мая с каждой минутой все ближе.

– Родители не должны ставить свои отношения на первое место, – добавила я.

– Опять двадцать пять. Лекси, господи боже мой, если я люблю Джона, это еще не значит, что я не люблю тебя. Тебе кажется, будто я принимаю его сторону и он слишком суров к тебе, но это лишь потому, что ты подросток. Однажды ты будешь вспоминать его строгость с благодарностью.

– Теперь, значит, это так называется? А ты знаешь, что он в срочном порядке записал меня на прием к психиатру?

– Он хочет как лучше.

– Ты уверена?

Мама нахмурилась.

– Я все время думала о тебе, пока была в Брайтоне. Назови меня идиоткой, но я надеялась, что в мое отсутствие вы с Джоном сумеете наконец поладить.

– Ты ведь не поэтому уехала.

– Наверное, поэтому я оставила тебя дома.

– А мне вот кажется, что ты сейчас все это выдумала.

– У меня нет сил с тобой спорить. – Мама взяла коробку с вещами, которые намеревалась оставить, подошла к шкафу и поставила ее обратно на полку. – Осталось разобрать два ящика, и готово. Хочешь со мной отнести вещи в благотворительный магазин?

– Ты серьезно? Считаешь, что разговор окончен?

– Мне все это надоело до смерти.

Мама открыла новый ящик, заглянула внутрь. На ее оживленном лице читалась надежда, желание избавиться от последних остатков прошлого, и мне показалось, будто по ковру скользнула тень.

– Я могу составить тебе список ужасных вещей, которые произошли в твое отсутствие.

– Да, ты уже говорила. Ты доставала Джона, а он ничего не делал.

– Он разбил мой телефон.

– Твой телефон разбился.

– Он выгнал меня из дома.

– Ты сбежала.

– Потому что он псих!

– А ты что устроила? – Мама бросила на меня сердитый взгляд, и в крови моей вскипел адреналин. – Да, я про кофе. Зачем ты налила ему слабительное? О чем ты вообще думала?

– Он толкнул меня на стену!

– Чтобы утихомирить.

– Потому что он садист!

Ну вот. Я это сказала. Слова мои отдались эхом в комнате.

Мама застыла как вкопанная.

– Он хоть раз тебя ударил?

– Я не это имела в виду.

– Или приставал к тебе?

– Еще не хватало! Мам, послушай, я же не об этом.

– Тогда о чем?

О том, что она словно хрупкая лодочка, которую тащит за собой огромный корабль, чтобы разбить вдребезги.

– Он смотрит на женщин как на пустое место.

Мама подняла глаза.

– То есть теперь он у нас женоненавистник?

– Ведь не все женщины постоянно ревут, как ты. Не все мужчины обвиняют девочек-подростков во всем на свете, как Джон меня. И зачем Айрис все время быть паинькой? Помнишь случай с деревом? Помнишь, как Джон обвинил нас в том, что Айрис упала?

– Ну уж в этом-то он точно не виноват.

– Нет, виноват! Я потому и потащила ее гулять, чтобы она не слышала, как вы орете.

– Эдак кого угодно можно обвинить в чем угодно. Меня за то, что я сбежала, того, кто оставил пенек в траве, дерево – за то, что выросло слишком высоко, соседку за то, что не выглянула вовремя в окно и не остановила вас.

– Или меня за то, что я помогла Айрис залезть на дерево?

– Именно.

– А кто тогда виноват в том, что Джон психанул на обратном пути из больницы?

Мама покачала головой.

– Не знаю. Я вообще такого не помню.

– Я выбросила карты из машины, и он на меня наорал.

– Значит, ты виновата.

– Даже если я сделала это, чтобы тебе помочь?

– В каком смысле?

Между нами повисло напряжение. Мы впились друг в друга взглядами.

– Он перестал орать на тебя и наорал на меня, – пояснила я.

– То есть ты хочешь сказать, что специально все это устроила?

– Да.

– Ты швыряешься стульями и громишь кухню ради какого-то великого замысла?

– Видишь, мам? Ты его все время защищаешь, а ведь это он во всем виноват.

– Перестань с ним воевать, – сверкая глазами, напустилась на меня мама. – Он станет моим мужем. И твоим отцом. У нас будет счастливая семья, и тебе тоже будет хорошо.

Неужели она правда считает, что меня можно осчастливить насильно? Я встала с кровати, подошла к окну, посмотрела в окно на дерево.

Много лет назад я выбросила в окно машины карты, и Джон, точно по волшебству, обратил свою злость на меня. Пару недель назад я вышвырнула в окно его ноутбук. Ну и между этими двумя случаями происходило много всякого разного. Замысел не замысел, но что-то все-таки в этом есть…

А если бы я всего этого не сделала, Джон бы донимал маму неделями. Изматывал бы сперва встречными обвинениями, потом молчанкой. Не смотрел бы ей в глаза, не отвечал на вопросы. Ел и спал отдельно. С Айрис вел бы себя как обычно, чтобы мама знала: он наказывает именно ее. Приходил бы с работы на ночь глядя, а иногда и вовсе не возвращался. А мама повторяла бы: «Куда ты идешь? Почему ты снова так со мной? Что я такого сделала? Скажи, что мне делать?» Нет, она выполняла бы все свои обязанности – ходила по магазинам, готовила, убирала, помнила, что у нее вроде как есть дети, – но как-то вяло, словно ее жизнь лишилась красок.

Почему я это поняла только что?

Как же мама-то этого не понимает?

Она же должна защищать нас, а вместо этого ходит на цыпочках вокруг Джона. А если из-за чего и злится, так только из-за его измен.

– Он не станет хранить тебе верность, – заметила я.

– Ты этого знать не можешь, – отрезала мама. – Ты еще слишком мала и не понимаешь, что значит простить и жить дальше.

– От того, что ты его простишь, он не перестанет быть бабником. Просто теперь он будет знать, что измена сойдет ему с рук.

– Как ты можешь такое говорить? И вообще, не лезь не в свое дело!

– Наверняка они до сих пор встречаются. – Я повернулась от окна.

– Лекс, я тебя предупредила.

– Ты же не знаешь наверняка.

– Хватит! – Мама подскочила ко мне. Я думала, она меня ударит, но она просто стояла передо мной, и я поняла, что она сейчас скажет мне что-то ужасное. – Отношения – сложная штука. Тебе ли не знать. Про других гадости говоришь, а сама втюрилась в парня, которому ты вообще до лампочки.

– Ты о чем?

– О тебе с Кассом и о вашем тайном романе, который существует только в твоей голове. – Мама пригладила волосы. – Наверное, надо было мне раньше тебе это сказать. Но я думала, что ты сама это перерастешь и перестанешь его донимать.

Я молчала. Меня вдруг пробрал озноб.

– Ну давай, скажи что-нибудь, – не унималась мама. – Скажи, что понимаешь, о чем я. А то ты все время только злишься и дуешься.

– Потому что ты несешь чушь! Ты ничего не знаешь о нас с Кассом.

– Лекс, доченька, – мама попыталась меня обнять, – ну не плачь.

Я оттолкнула ее. Мне противно было находиться с ней рядом. Она слаба и смешна. Разве она что-то понимает в любви?

30

Я похлопала Касса по плечу.

– Привет, – сказала я.

Он обернулся, расплылся в улыбке, но она моментально испарилась, стоило ему осознать, что меня не должно быть в баре в Манчестере дождливым вечером в четверг.

– Лекс, Господи, что случилось? Что ты здесь делаешь?

Я почувствовала, что сидевшие с Кассом за столом две девушки и парень рассматривают меня с любопытством. Они замолчали. Догадались, что я для Касса что-то значу.

– Приехала тебя повидать, – ответила я.

– Одна? – Касс посмотрел мне за спину, словно ждал, что там вдруг появятся Джон, мама и Айрис.

– Извини, что не предупредила, у меня просто нет телефона. – Я бросила сумку на пол. – Домой ты меня отправить не сможешь, потому что последний поезд в Лондон только что ушел. А завтра у меня день рождения, и я хочу провести его с тобой.

Я чувствовала на себе взгляды двух девиц. Наверное, гадают, кто я такая. Парень тоже смотрел на меня, но иначе. Оглядывал с ног до головы, как обычно делают парни. Наверное, решил, что я Керис.

– Может, обнимешь меня? – спросила я Касса.

Он встал и неловко меня обнял. Мы не одни, поэтому ни о каких долгих объятиях и речи быть не могло. Касс отступил на шаг.

– Предки знают, что ты тут?

– Я им оставила записку.

– И что ты там написала?

– Ничего особенного. – Я ухмыльнулась.

– Они точно взбесятся.

Все таращились на меня. Вдруг парень ткнул в меня пальцем.

– А я знаю, кто ты. Его бешеная сестра. Это же ты, правда? Ты швыряешь всякие штуки в окна. Что ты там вышвырнула? Стул? Телек?

– Я Лекс. – Я загадочно улыбнулась.

– Сводная сестра, – вставил Касс.

Я хотела было добавить, что по крови мы не родные, но я никого из присутствующих не знала, кроме Касса, и решила пока особо не откровенничать. Я стояла, уперев руку в бок, с мокрыми от дождя волосами и в мокром платье, и ждала, пока Касс вспомнит, что любит меня.

Помнишь, что мы с тобой спаяны? Помнишь наше общее прошлое?

– Я звоню отцу, – предупредил он.

Я пожала плечами.

– Делать тебе нечего. Я прихватила его кошелек, так что он только наорет на тебя.

Сидевший за столом парень рассмеялся.

– Твоя сестра просто прелесть.

– Эй, руки прочь. – Касс нахмурился.

До чего же приятно, что Касс не хочет ни с кем меня делить. Как тогда, на вечеринке, когда он перевернул стол, потому что я целовалась с другим парнем.

Касс снова переключил внимание на меня.

– Я сейчас позвоню отцу. Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

Я не хотела обсуждать мой план при друзьях Касса. Я хотела, чтобы он вернулся со мной в Лондон и подговорил свою маму помочь моей. Может, нам удалось бы привлечь даже Монику. Мама уже вообще ничего не соображает, а спастись у нее силенок не хватит. Я представила, как Джона выкидывают из квартиры три его бывших и меняют замки, и улыбнулась от удовольствия.

Но об этом я расскажу Кассу, когда мы останемся одни. Так что я ответила, что больше ничего не хочу ему сказать, если ему так уж приспичило звонить Джону, пускай звонит, ну а я в бар. Я снова улыбнулась его друзьям.

– Что будете пить?

Касс покачал головой.

– Тебе не продадут.

– Спорим?

Он смотрел, как я поднимаю с пола сумку. Я старалась двигаться плавно. Я знала, что в красном платье выгляжу отлично. Я переоделась в поезде; это было то самое платье, которое Джон не разрешил мне надеть на вечеринку по случаю их с мамой помолвки – дескать, оно чересчур откровенное. Платье действительно подчеркивало фигуру. Я накрасилась и уложила волосы, глядя в крохотное зеркальце. Поезд стучал колесами, а я преображалась в сногсшибательную девушку. Лондонские шмотки я убрала в сумку и закрыла молнию. Теперь я красотка из Манчестера.

– Ну так что, народ, что пить будете? – я помахала кредиткой Джона.

Девчонки рассмеялись. Парень щелкнул пальцами. И Касс сдался: понял, что обычные правила сейчас не сработают.

Отобрал у меня карту.

– Я сам куплю.

Он и глазом не моргнул, когда я попросила ром с колой. Представил мне своих друзей – Джейдона, Мию, Поппи – и оставил меня с ними, а сам пошел к барной стойке. Я примостилась на краешке дивана рядом с девушками. Мне нравился полумрак, алые стены, киноафиши, китайские фонарики над нашими головами.

– Ну ты крута, – заметил Джейдон.

Я встряхнула растрепанными волосами.

– А то.

– У тебя завтра день рождения? Сколько же тебе исполнится?

– Зависит от того, каким удостоверением личности я пользуюсь. – Я улыбнулась.

Он снова прищелкнул пальцами.

– Ты и правда прелесть.

Миа, сидевшая рядом со мной, бросила в него подставкой под пивную кружку.

– Отстань от нее, Джейдон. Такая девушка не для тебя.

Поппи погладила меня по руке.

– Если он тебе надоест, врежь ему хорошенько.

Джейдон шутливо вскинул руки – сдаюсь! – и мы с девушками обменялись заговорщическими взглядами. Я была рада, что они понимают: я сумею за себя постоять, и принимают меня всерьез. И хотя Джейдон был совершенно не в моем вкусе, было приятно, что я ему нравлюсь.

Ребята расспрашивали, как я добралась до Манчестера, как нашла Касса, раз у меня не было телефона, и я ответила, что на вокзале взяла такси, поехала в общагу, пробралась мимо охраны и попросила соседа Касса нарисовать мне схему, как его найти.

Девчонки рассмеялись и сказали, что я бесстрашная. Джейдон назвал меня героиней. Потом они спросили, что же я написала в записке, которую оставила родителям («Катитесь вы с вашей свадьбой»), а Джейдон уточнил, что мне будет за кражу кошелька Джона («Да что он мне сделать-то может?») Я отвечала в тему и, когда наконец вернулся Касс, буквально светилась от удовольствия.

Касс сел напротив меня. Его колени под столом касались моих, его ботинки – моих сапог.

«Привет, привет», – сказали мои ноги его ногам. Он осторожно отодвинулся. «Я тебя понимаю», – ответили его ноги.

– В общем, я позвонил отцу, – сообщил Касс.

Сердце у меня екнуло от страха.

– И что?

– Уговорил не высылать за тобой вооруженный отряд полиции. – Он ухмыльнулся. – Так что, похоже, у тебя впереди ночь свободы.

Только одна ночь? Это мы еще посмотрим.

Я подавила страх, подняла бокал и сказала тост:

– За свободу.

Это был лучший вечер в моей жизни. Я чувствовала себя королевой среди придворных. Меня не называли глупой, некрасивой, неуклюжей, плохой, трудной. Здесь я была бесстрашной героиней. Я была на седьмом небе от счастья, словно с души свалился камень, о существовании которого я даже не подозревала.

Касс смотрел на меня, не отрываясь. То и дело качал головой и говорил что-нибудь типа: «Поверить не могу, что ты сбежала. Поверить не могу, что ты украла папин кошелек. Поверить не могу, что ты здесь».

И каждый раз я отвечала: «А ты поверь!» – и пинала его по ботинку. Привет, привет.

Наконец он подался ко мне и спросил:

– Что ты задумала?

– С чего ты взял, что я что-то задумала?

– Потому что с тобой никогда не бывает просто.

И я рассказала ему, что хочу, чтобы его мама поговорила с моей и вместе они наваляли его папаше. Касс ухмыльнулся и чмокнул меня в щеку.

– Офигеть, – сказал он.

Мама неправа. Я вовсе не выдумала, будто у нас с Кассом особые отношения. Он влюбился в меня с первого взгляда. И любит меня до сих пор. Она и сама это поймет, когда мы появимся, держась за руки, и спасем ее.

И я принялась травить байки про наше общее детство. По моим рассказам выходило так, что мы росли, как дети из книжки – жили на деревьях, строили каверзы взрослым, то и дело сбегали из дома.

– Она меня слушалась беспрекословно, – добавил Касс. – Бесстрашная.

Девчонки напустились на Касса за то, что он бессовестно мной вертел, он рассмеялся, а я заметила, мол, и слава богу, что он хоть как-то меня сдерживал.

– Это не так-то просто, – добавила я.

Все засмеялись. Джейдон даже хлопнул ладонью по столу. Собственный смех эхом отражался у меня в ушах: прекрасные звуки!

О Джоне мы гадостей не говорили. Мы вообще никогда не обсуждали его при всех. Это был наш общий тайный шрам, типа семейной татуировки или клейма: не так-то просто выставить его на всеобщее обозрение. Мы видели, как те, кого мы любим, плачут из-за Джона. Мы видели, как он тянул из них жилы. Мы видели, как они мучаются: им никогда не удавалось угадать, как все сложится на самом деле. Завтра мы вместе вернемся в Лондон и уничтожим Джона. Но сегодня – вечер любви.

Касс рассказал друзьям, что я прекрасная актриса. Показал на телефоне фотки школьного спектакля, в котором я играла в тринадцать лет (я и не знала, что они у него есть!). Я призналась, что хотела бы учиться в театральной школе, все обрадовались и посоветовали мне после выпускных экзаменов поступать здесь, в Манчестере.

И я вдруг поняла, что раньше неправильно представляла себе счастье. Я-то думала, что буду счастливой, если стану кем-то другим – типа Айрис или Керис. А оказалось, что я счастлива быть самой собой. И ни с кем не хотела бы поменяться местами.

Время шло, взгляд Касса становился нежнее. Я заметила, что он то и дело поглядывает на меня. Интересно, он думал о том же, о чем и я?

Последний поезд ушел.

У него есть отдельная комната и кровать.

И рядом нет взрослых, а значит, некому нам указывать, что можно и что нельзя.

В полночь мне исполнится шестнадцать.

Я представляла, что это будет нечто вроде нашего медового месяца – его глаза светятся любовью, его руки знают, что делать, его тело направляет мое, он шепчет: «Я люблю тебя, Лекси». Мы вдвоем в раю ночь напролет.

Около одиннадцати он поймал мой взгляд и спросил одними губами: «Ну что, уходим?»

Я кивнула.

Мы попрощались с ребятами. Они пожелали мне удачи по возвращении домой, и я ответила: «Кому нужна удача, если есть план». Они рассмеялись и сказали, что лишь бы план оказался хороший.

На улице по-прежнему шел дождь. Фонари отражались в мокром асфальте, перед нами тянулись янтарные и желтые полосы.

Я взяла Касса под руку, и он улыбнулся.

– Готова?

31

Комнату Касса я раньше видела только по скайпу, а теперь вот и вживую – малиновые шторы, коричневый ковер, полки, уставленные книгами. Он занимался за этим столом, читал в этом кресле, из ночи в ночь спал на этой кровати. Я замерла на пороге комнаты, точно на пороге зрелости, потом зашла, и Касс закрыл за мной дверь.

– Ну как-то так, – сказал он.

– Здорово.

– Да ладно тебе, тут тесно, как в камере. – Он рассмеялся.

– Зато у тебя двуспальная кровать.

Он бросил на меня долгий взгляд.

– Что есть, то есть.

У меня бешено колотилось сердце. Касс собрал с пола одежду, швырнул в угол. Переложил книги с кресла на стол, включил настольную лампу, выключил люстру. Комнату залило розовое сияние.

– Иди посмотри, какой отсюда вид, – сказал Касс.

Я положила сумку на кровать и подошла за ним к окну. В свете фонарей серебрились струи дождя. Я увидела деревья, внутренний двор, за ним дорогу. По другую сторону улицы – парк, мимо которого мы возвращались из бара.

– Никаких зданий, – сказал Касс. – Одни деревья. Правда, здорово?

– Вроде бы архитекторам должны нравиться здания?

– Подловила. – Касс кивнул.

В голосе его сквозила грусть. Я повернулась к нему.

– Так перейди на другой факультет.

– Зачем это?

– Тебе больше не обязательно делать, как сказал отец. Я же все придумала, помнишь?

Он притворился, будто любуется видом из окна, и даже не посмотрел на меня.

– Не будем сейчас об этом, ладно?

Глаза мои привыкли к темноте, и я четко видела его лицо – пробивающуюся щетину, прекрасный изгиб нижней губы, каждую ресничку.

Однажды Касс сказал, что раз уж каждый человек должен найти себе пару, он выбрал бы меня. А еще как-то раз сказал, что никогда не женится, потому что по сравнению со мной все женщины – не то. Когда я спросила, что это значит, ответил, что я – его настоящая.

Я шагнула ближе, пихнула его локтем.

– Касс, это же я.

– Знаю.

Но так на меня и не взглянул. Я снова толкнула его локтем.

– Я приехала специально к тебе. Переоделась в поезде. Накрасилась в туалете, уложила волосы, несмотря на тряску.

– Перестань, – попросил он.

– Что перестать?

– Сама знаешь, что.

Но я же теперь красавица из Манчестера. Я пришла в бар, нашла его, и он смотрел на меня, точно мотылек на пламя свечи.

– Помнишь, как мы с тобой познакомились? – спросила я. – Ты тогда еще сказал мне, что наш сад – опасное место, потому что, если будет пожар, мы не сможем из него выбраться и сгорим. Помнишь?

– Не-а.

– А потом я показала тебе, как забираюсь на дерево и спрыгиваю на кладбище, и ты сказал, что я сумею за себя постоять.

– К чему ты сейчас это говоришь?

– Потому что я действительно могу за себя постоять. Как и ты. А вместе мы спасем остальных. Мы же крутые, черт побери.

– Ну, ты-то уж точно крутая, – рассмеялся Касс, – раз добралась сюда без телефона и денег.

– Деньги у меня как раз были. Просто не мои.

– Иди сюда. – И Касс раскрыл мне объятия.

Я, не раздумывая, подошла к нему. Мы стояли у окна в пальто, и от нас пахло улицей.

Это же я, Касс. Ты обнимаешь меня.

Я нежно прильнула к нему и с удовольствием почувствовала, как изменилось его дыхание. Оно стало глубже, медленнее; чем дольше мы стояли у окна, тем крепче Касс прижимал меня к себе. Словно между нами выравнивается давление. Как у дайверов, которые всплывают на поверхность.

– Посмотри на меня, – наконец прошептал Касс.

Я подняла глаза; он пристально рассматривал меня, будто знал обо мне что-то такое, о чем я даже не подозреваю. До чего же приятно стоять с ним в обнимку и чувствовать на себе его взгляд.

– Спасибо, что приехала меня проведать, – сказал он.

Он наклонился ко мне, и меня окутало тепло. Я почувствовала его дыхание на коже. Он поцеловал меня в губы, очень нежно, отстранился и улыбнулся.

– Это было здорово, – призналась я.

– Ага.

– Давай еще раз?

– Не стоит, Лекс.

– Мы же с тобой не родные.

Он медленно покачал головой, словно это была страшная ложь.

Предполагается, что девушка должна ждать, пока парень ее возьмет, как бы сильно ей ни хотелось ему отдаться. Но это же Касс, я у него в комнате, и я мечтала об этой ночи всю жизнь. Я не допущу, чтобы все закончилось, не начавшись. Я приподнялась на цыпочки, обняла его за голову и прижалась губами к его губам.

Мы целовались нежно, едва соприкасаясь губами, словно при желании могли притвориться, будто ничего и не было, все это ничего не значит, и мы в любой момент можем остановиться. Но с каждым поцелуем наши рты все крепче прижимались друг к другу, открывались все больше, наши языки переплелись, и казалось, будто мы годами жаждали этой минуты.

– Блин, – выдохнул мне в ухо Касс, развернул меня спиной к окну и прильнул ко мне всем телом. Мы целовались, не в силах оторваться друг от друга.

«Вот оно», – думала я. Это и есть любовь. Наконец-то.

Но Касс вдруг отстранился.

– Это невозможно, – прошептал он.

Я обняла его. Я умру, если мы остановимся. Я еще ничего и никогда не хотела так сильно. Я мечтала об этом всю жизнь.

Он мягко отстранился.

– Нет, Лекс.

– Через десять минут мне шестнадцать.

– Не в этом дело. – Он запустил руку в волосы. Лицо его внезапно исказилось от злости.

– Почему ты злишься?

– Ты меня преследуешь.

Мамины слова. Но из его уст они жалили, как пощечина.

– Ты же сам меня поцеловал. И всегда отвечаешь на мои поцелуи.

Он бросил на меня холодный взгляд.

– Я парень. Все парни так себя ведут. Если девушка сама пристает, ни один не откажется.

– Но это же нечестно.

– Жизнь вообще несправедлива. Короче, я так не могу. У меня завтра лекции, мне надо отоспаться.

– Это шутка?

– Вовсе нет. Если тебе нужно умыться или сходить в туалет, ванная комната вон там.

Он указал на дверь возле шкафа, которую я прежде не замечала. Я не знала, как быть, как поступить, что говорить, поэтому сделала, как сказал Касс: пошла в ванную. Пописала, вымыла руки. Умылась. Вытерлась его полотенцем, перемазав его тушью. Ну и прекрасно. Мне хотелось перепачкать все его вещи.

Когда я вышла из ванной, Касс что-то смотрел в телефоне. Поднял глаза и улыбнулся, как ни в чем не бывало.

– Зубы почистила?

Я даже отвечать не стала. Легла в постель, не раздеваясь, отодвинулась к стене. Ляжет ли он рядом? Или уйдет спать в другое место?

– Дуешься? – спросил Касс.

Я промолчала, и он хмыкнул.

– Сейчас вернусь.

Я слышала, как он писает. Как спускает воду в унитазе. Как льется вода из крана, Касс чистит зубы, споласкивает рот, сплевывает. Я видела все это даже с закрытыми глазами, как будто подглядывала в дырочку.

Наконец Касс вышел из ванной, выключил лампу, подошел к кровати.

– Ты что, в одежде легла?

– Угу.

– Что за чушь, нельзя же спать в одежде.

– Хочешь, чтобы я разделась?

– Просто хочу сказать, что тебе будет неудобно.

Я откинула одеяло и села. Потянула платье за подол, сняла через голову. Я знала, что Касс смотрит на меня. Швырнула ему платье, снова легла.

– Доволен?

– Ладно тебе, Лекс, не сердись.

– А я и не сержусь.

– Сердишься, и меня это достало.

Он расстегнул молнию на джинсах и снял их, даже не пытаясь прикрыться. Потом снял носки, футболку, приподнял одеяло и в одних трусах улегся возле меня. Касс лежал на спине, закинув руку за голову, его дыхание было совсем рядом, в считанных миллиметрах от меня. Мизинцем левой руки я могла бы коснуться его правого бедра.

– Поболтаем? – предложил он.

– Не хочу.

– На какую-нибудь нейтральную тему, – он мягко толкнул меня ногой. – Хочешь, поспрашиваю тебя по математике?

Я даже не улыбнулась в ответ на шутку.

– Как хочешь. – Он демонстративно отвернулся от меня, натянул повыше одеяло, отодвинул ноги от моих ног. – Кстати, первый дешевый поезд уходит в половину девятого, но гости должны уйти из общежития до восьми, так что придется тебе до отъезда посидеть где-нибудь в кафе.

– Ты же едешь со мной, не забыл? Мы придумали план.

– Нет, Лекс. Это ты придумала план. Не втягивай меня в это.

– Но ты согласился.

– Еще чего.

Что происходит? Я совсем запуталась. Зачем он велел мне снять платье? Зачем лег рядом со мной в одних трусах? Почему не ушел спать на диван куда-нибудь в общую комнату? Так он утром поедет со мной в Лондон или нет?

Я опомниться не успела, как он добавил:

– От тебя жаром так и пышет. Ты как будто пульсируешь.

И добавил:

– Как приятно лежать с тобой в одной постели.

Снова перевернулся на спину, закинул руку за голову и произнес:

– Не хочу с тобой ссориться. Давай останемся друзьями.

Я села в кровати.

– Вот ты опять.

– Что опять?

– Устраиваешь путаницу.

– О чем ты?

– Сперва подаешь сигналы, а потом сам же это отрицаешь.

– Ну началось. – Касс вздохнул.

– Когда я попросила у тебя подарить мне на день рождения билет на поезд до Манчестера, ты ответил: «Хорошо». А когда я приехала, притворился удивленным. Когда я рассказала тебе, что хочу сделать так, чтобы наши мамы объединились, ты заметил, мол, здорово, теперь же говоришь, что мой план – полная фигня. Ты заигрываешь со мной в баре, целуешь у окна, а когда я отвечаю на поцелуй, отталкиваешь меня. Потом, как ни в чем не бывало, говоришь: «Давай поболтаем». А когда я отказываюсь, сообщаешь, что утром мне придется убраться ни свет ни заря, потому что я тебя достала.

– Я не говорил, что ты меня достала. – Касс рассмеялся.

– Но ты это подумал.

– О, так ты у нас теперь мысли читаешь?

– Не смешно. Между прочим, это моя жизнь, а ты надо мной издеваешься.

– Н-да, – протянул Касс, – раньше ты не была такой занудой.

– Ну вот опять. Ты как будто суешь мне в руки какую-то вещь, а потом притворяешься, что никогда ничего не давал.

– Понятия не имею, о чем ты.

– То есть ты сам не ведаешь, что творишь?

– Давай спать.

Но так легко он от меня не отделается.

– А помнишь, как ты намазал мне живот вареньем, чтобы на меня сели бабочки, а потом сам же его и слизал, потому что они не прилетели?

– Это было миллион лет назад!

– Вовсе нет: мне было десять, тебе двенадцать. Помнишь, как ты толкнул мальчишку на пляже, потому что он хотел со мной дружить?

– Он был придурок.

– А сколько раз по утрам ты вламывался ко мне в ванную, когда я чистила зубы, говорил: «Не смотри», – и писал?

– Да, было такое, – тихо согласился Касс.

Я не унималась. Год за годом он вытворял нечто подобное. Я даже удивилась, сколько всего помню. Как мы с ним валились на диван, обессилев от смеха, лазили по деревьям, прятались под кроватью, часами отсиживались в глубине темной кладовки. Уезжая от нас после выходных, он писал мне записки. На День святого Валентина, робея, положил мне на колени шоколадку. А когда я подхватила ангину, лежал рядом со мной в кровати; я раньше и подумать не могла, что можно с такой нежностью держаться за руки. Как мы учились ставить засосы друг у друга на руках. Как я порезала палец, а он засунул его в рот и высосал кровь. Всего лишь несколько недель назад на вечеринке Касс едва не врезал парню за то, что я с ним целовалась!

– Я тебе нравлюсь, – сказала я. Касс лежал ко мне лицом, глаза его блестели. – И всегда нравилась.

– А я никогда этого и не отрицал.

– Я имею в виду, как девушка. – Я откинула одеяло. – Хочешь, докажу?

Он медленно расплылся в улыбке.

– Каким же образом, интересно?

И тут меня осенило, точно молния прорезала темноту: доказать это можно одним-единственным способом. Как же я раньше не догадалась? Я выбралась из кровати, встала в одном белье на шершавый коврик, поддела пальцем лямку бюстгальтера, спустила с плеча. Я не сводила глаз с лица Касса. Он наблюдал за моими руками. Я медленно скинула вторую бретельку.

– Останови меня в любой момент, – сказала я.

Его глаза сверкали.

Я расстегнула бюстгальтер на спине. Никто еще не видел этого моего нового тела. В одиннадцать у меня начала расти грудь, в двенадцать – волосы на лобке. Месячные начались, когда мне было почти тринадцать. С тех пор грудь оформилась, бедра раздались, появились женственные изгибы.

Я бросила лифчик на пол, чувствуя себя невестой, которая скидывает фату. Смотри на меня. Это я.

Я старалась не прикрываться руками, не сутулиться, чтобы казаться меньше, чем на самом деле. Я сильная. Я красивая.

Я стояла, дышала, он лежал, смотрел на меня.

– Черт бы тебя побрал, Лекс, – сказал он.

Смелее, подумала я. Наберись смелости. Он всегда тебя любил. Он любит все твои укромные местечки.

– Я же тебе сказала, останови меня в любой момент.

Я поддела большими пальцами трусики. Сердце мое стучало так громко, что Касс наверняка его слышал, и в этом была какая-то особенная близость.

«Почему рядом с тобой труднее дышать?» – спросил меня однажды Касс.

«Когда ты произносишь ее имя, у тебя меняется голос», – заметил как-то Джон. Словно все знал.

Я медленно стягивала трусики, представляя, будто я – красавица-ведьма, которая влетела в окно к Кассу и опустилась на ковер, а он мальчишка-девственник, лежит в кровати и любуется мной, как зачарованный.

В глазах его блеснули слезы: до того я была прекрасна. Пусть я была неуклюжим подростком, и мне пришлось схватиться за стол, чтобы не упасть, когда я снимала трусы, – но я же была и ведьмой, чьи глаза метали молнии. Кассу всегда нравилась моя необузданная натура.

Я стояла перед ним голой, он пожирал меня глазами, пялился на грудь, живот, бедра, снова на грудь.

– Ты же меня любишь, – проговорила я.

Я шагнула к нему, и он вздрогнул, словно от прикосновения. Я почувствовала запах собственного обнаженного тела. Интересно, учуял ли его Касс?

– Ты меня любишь, – повторила я. – И всегда любил. – Я шагнула ближе.

– Что ты хочешь?

– Доказать это.

Он покачал головой.

– Ну не так же.

– А как иначе? Ты упорно все отрицаешь.

Касс вытер глаза тыльной стороной ладони.

– Оденься, пожалуйста.

– Не хочу. – Я дрожала. Меня бесило, что он расплакался, того и гляди, скажет, мол, ничего такого не имел в виду, я все неправильно поняла, все перепутала, выставила себя дурой. – То есть ты меня не хочешь, и чтобы я была с другим, тоже не хочешь? Так, что ли?

– Не глупи.

– Ну а что тогда? Ты ведешь себя определенным образом, говоришь мне всякое, а потом притворяешься, будто ничего не было. Зачем ты так поступаешь?

Он поднял с пола платье и швырнул мне.

– Оденься.

– Нет. – Я швырнула платье ему. С каждым словом, с каждым жестом я тряслась, как желе, но и идти на поводу у Касса больше не собиралась. Если я уступлю, если прикроюсь или спрячу себя, мне конец. Я же невеста-воин с гордо поднятой головой, и волосы мои треплет буря. Я сражаюсь за правду.

– Посмотри на меня, Касс – нет, не отворачивайся. Ты всю жизнь со мной заигрываешь.

– Бред.

– Ты говорил, что любишь меня. Говорил ведь? Ты сказал мне это, когда мы целовались у тебя на кровати.

– Я не это имел в виду.

– И сейчас ты смотрел, как я раздеваюсь, и ни словом не возразил.

– Я думал, ты перестанешь. Надеялся, что ты себя уважаешь.

– То есть я все это выдумала? – Меня охватила ярость. – Да ты же весь в него! В своего долбаного папашу!

– Заткнись!

Но меня уже было не остановить. Как же я раньше-то не замечала?

– Ты тоже играешь в горячо-холодно. Ты, как злой колдун, внушаешь другим, что они сошли с ума.

– Чушь какая-то. – Касс перевернулся и закрыл глаза, словно это что-то изменит.

– Ты даже хуже него, – не унималась я. – Потому что при всем при этом стараешься быть идеальным сыном. Все эти годы ты подначивал меня делать то, на что у тебя самого не хватало смелости. Типа ты такой послушный, а я в итоге отдуваюсь за нас обоих. Ты втихую подбивал меня на проделки. Ты заигрывал со мной, целовал меня, а теперь всплескиваешь руками – мол, надо же, какой ужас! И если твой отец об этом узнает, ты же снова окажешься не при делах, так? И как я только тебе поверила?

– Уходи, – процедил Касс.

– И куда ты предлагаешь мне идти?

Он убрал ладонь с глаз.

– Тогда хотя бы оденься. Где твоя гордость?

– Убирайся, – ответила я.

– Что?

– Иди спать в общую комнату. Тебе сразу надо было это сделать. Вали отсюда.

Он ошеломленно моргнул. Сейчас, поди, скажет: «Это моя комната, сама вали». Нет, даже в глаза не глядит.

Касс собирал свою одежду, я стояла в чем мать родила и смотрела на него. Я закрыла все свои окна, захлопнула все двери, воздвигла в душе баррикады. Я сообщила, что уйду с рассветом. Запретила звонить мне.

– На свадьбу можешь взять с собой подружку, но только чур не Керис, потому что ты ее недостоин. И впредь даже не смей с нами разговаривать.

– Я думал, свадьбы не будет? – удивился Касс. – У тебя же вроде был план.

– Отстань.

У меня дрожали руки. Мне казалось, будто я наблюдаю за собой со стороны, точно за актрисой в кино.

Касс оставил мне одеяло. На пороге обернулся.

– Я не хотел тебя обидеть.

– Это ты так просишь прощения?

Он пожал плечами. На меня по-прежнему не смотрел, словно моя нагота жгла ему глаза.

– Знаешь, что тебе нужно сделать? – бросила я. – Тебе нужно до конца жизни поступать вопреки тому, что говорит отец.

Касс кивнул. И вышел. Я еще долго смотрела на закрытую дверь.

32

– Ты часом не заболела? – спросила мама, когда я отказалась от обеда, и пощупала мне лоб. – Вроде не горячий.

Джон уставился на меня темными жуткими глазищами.

– Заболела оттого, что всех достала, это уж точно.

– Может, это из-за таблеток? – не сдавалась мама. – Что если у них побочные эффекты?

– Если ты так волнуешься, прочитай инструкцию, – ответил Джон. – Но я думаю, что она просто придуривается.

Прошла неделя, как я вернулась из Манчестера, а он все зудит. Так себя вести недопустимо. Мало того, я воровка и лгунья. Как я посмела беспокоить Касса во время сессии? Как могла украсть деньги и сбежать? Я несколько раз просила прощения, но Джон все равно отвез меня к доктору Лиману.

Пять миллиграммов риталина дважды в день внушили мне чувство отстраненности, как будто все вдруг потеряло смысл – даже разбитое сердце.

– Не хочешь есть, тогда иди заниматься, – велел Джон.

– Может, ей лучше отдохнуть? – засомневалась мама.

– У нее же каникулы для подготовки к экзаменам. Не зря же они так называются, – возразил Джон.

С каждым прожитым днем я становилась все ближе к земле. Еще немного – лягу и уже не встану.

Мама приоткрыла окно, в комнату хлынул холодный воздух и шум автомобилей.

– Иди сюда, Лекс, хоть глотни свежего воздуха.

– Ну что за ерунду ты несешь, – сказал Джон. – Там больше углекислого газа, чем кислорода. Если она нездорова, пусть ляжет в постель. Или пусть идет заниматься. Хватит уже слоняться по квартире, нужно собраться. Через две недели наша свадьба. Мы все должны быть счастливы.

Мама не сводила с меня глаз.

– И все-таки ты выглядишь ужасно.

Виновата печаль. От таблеток в голове стоял туман, но я все равно не могла не думать о Кассе и обо всем, что потеряла. Вдобавок меня мучил стыд. Я разделась догола, встала перед ним, а он велел мне одеться. Потом прислал письмо, просил прощения, что позволил всему этому зайти так далеко. Дескать, до него дошло, что всякий раз, как мы «были близки», он был пьян. Прощу ли я его? Не рассказывала ли я кому-нибудь о случившемся? Потом прислал еще несколько писем, покороче, – писал, дескать, постоянно думает о том, что превратился в собственного отца. Неужели правда? Обещал обсудить это со своей мамой, потому что у него уже голова кругом.

И ни в одном его письме не было строчки: «Я тебя люблю, вернись ко мне, я без тебя задыхаюсь».

– Хочешь, я заварю тебе ромашковый чай? – предложила мама. – С медом.

Отчего бы в самом деле не стимулировать худшие из побочных эффектов, указанных на упаковке. Если у меня обнаружат закупорку артерии в мозгу или нарушение функции печени, я несколько недель проведу в кровати, может, меня даже положат в больницу, на попечение внимательных медсестер. И мне придется пропустить свадьбу. Мне дадут письмо в школу, что я не могу сдавать экзамены. А потом отправят в какой-нибудь санаторий на море, на свежий воздух, будут возить в кресле-каталке.

– Может, у тебя месячные? – не унималась мама.

– Не стыдно при мне говорить о таком? – спросил Джон.

– Пожалуйста, не надо меня больше обсуждать, – прошептала я. – Нет, у меня не месячные. Да, я ужасно выгляжу. Я всегда выгляжу неважно. Я иду к себе. Увидимся позже.

– Вот и прекрасно, – крикнул мне вслед Джон. – И чтобы села заниматься.

Керис прислала письмо. Не удалось ли мне разузнать, почему Касс ее бросил? Я ответила, что ничего не знаю – просто он идиот и недостоин ее. Я уже поняла, что в их разрыве, в сущности, моей вины считай что и не было. Касс постарался: морочил Керис голову, а сам в это время флиртовал с манчестерскими красотками. И все равно меня мучила совесть. Керис прислала мне плачущий смайлик и попросила поделиться с ней злостью. Я ничего не ответила. Меня охватила небывалая вялость и сонливость.

Написал мне и Бен – куда я пропала? Предлагал добавить меня в список авторов его проекта по массовым коммуникациям. А то его надо сдать сегодня. И за это меня тоже мучила совесть. Я без спроса пробралась в комнату Бена, сфотографировала его план подготовки. Я палец о палец не ударила, чтобы сделать эту работу, а Бен готов поделиться со мной своей. Его доброта устыдила меня. И все равно я ему не ответила.

Вернулась из школы Айрис, заглянула ко мне. Принесла мне в подарок свои книжки и игрушки.

– Я дарю тебе моего игрушечного слоника, – сказала сестренка.

– Лучше обними меня, Айрис, а больше мне ничего и не надо.

Она забралась под одеяло рядом со мной, обхватила худенькими ручками меня за шею, осыпала поцелуями.

– Не плачь, – утешала меня Айрис, – почему ты плачешь?

– Мне грустно.

Она вытерла пальчиками мои слезы, положила мне ладонь на лоб, словно проверяя температуру.

– Я так хочу, чтобы ты снова радовалась, – сказала она.

– Постараюсь.

– Если я обниму тебя крепко-крепко, ты обрадуешься?

«Да», – ответила я, мне и самой хотелось в это верить, но увы. Я чувствовала себя слабой. И отчего-то нервничала, как будто вот-вот случится что-то страшное.

– Я тебя люблю, – призналась Айрис.

Я кивнула. Я это знала. Я тоже ее любила. Она – единственное, что у меня осталось хорошего.

Айрис пела мне песенки, рассказывала, как провела день. Меня ее болтовня хоть как-то отвлекала. Сестра сообщила, что у нее появились новые планы на свадьбу.

– Я переоденусь в мальчика, – сказала она.

– Это еще зачем?

Она пожала плечами и сунула в рот большой палец. Может, считала, что мальчикам больше везет?

Пришел Джон, встал на пороге и велел Айрис оставить меня в покое, раз я больна.

– Она не больна, ей грустно, – возразила Айрис.

– Все равно она может тебя заразить. Ну-ка выходи.

Айрис покрыла мое лицо поцелуями, точно уезжала на несколько месяцев.

– А я не боюсь, что она меня заразит, – выкрикнула она, но Джон подхватил ее и унес прочь.

На шум заглянула мама.

– Я хочу кое о чем тебя спросить, – сказала она.

Я приподнялась на локте и посмотрела на нее. Неужели о Кассе? Может, он ей звонил и рассказал, что я выкинула.

Мама опустилась на пол возле кровати.

– Не могла бы ты отвести меня к алтарю?

– Почему я?

– Если бы папа был жив, он бы сам это сделал, а так… Ну так что? Ты согласна?

Я решила, что она шутит. Ведь это же я советовала ей выгнать Джона. Я называла его садистом.

– Пусть лучше Касс.

– Джон попросил Касса быть его шафером.

– А Джон знает, что ты хочешь, чтобы я вела тебя к алтарю?

– Пока нет. – Она покачала головой.

– А если я облажаюсь?

– Не облажаешься.

– Или откажусь отдать тебя ему.

– Не откажешься. – Мама улыбнулась.

Я обещала подумать. Мама поблагодарила и на прощанье послала мне воздушный поцелуй. Я отвернулась к глухой стене, укрылась с головой одеялом. Я пыталась не думать о Кассе, который будет выглядеть шикарно в костюме шафера, – а рядом я, одетая не пойми как (кстати, что мне надеть? смокинг? старомодный костюм-тройку?), в роли отца невесты, убитая горем. Я тогда ляпнула Кассу, мол, если хочешь, приезжай с девушкой, а со мной даже заговаривать не смей. И зачем я только это сказала? Я так по нему скучала, что ныли кости. Утешали только воспоминания о том, как страстно он меня целовал. О том, как темнели его кудри, когда я запускала в них пальцы. О том, как он разделся при мне до трусов. Это ведь что-нибудь да значит? Это же любовь?

В ту ночь я спала в его пальто. Надела поверх пижамы, застегнула и дышала его запахом.

33

А через два дня Касс прислал совсем другое письмо.

«Я часто поступаю скверно, совсем как отец. Например, играю в горячо-холодно. И не только с девушками, но и с друзьями. Теперь-то я это понял. Надо что-то с этим делать. Прости, что причинил тебе боль, Лекси. Я заслужил твою злость».

– Я на тебя не злюсь, – прошептала я.

Я написала несколько черновиков ответа. В одном просила прощения за то, что погорячилась. В другом предлагала встретиться перед свадьбой и все обсудить. И в каждом черновике признавалась, что скучаю по нему, что страдаю из-за нашей размолвки, что люблю его.

В одном из вариантов я даже написала: «Пожалуйста, скажи, что ты тоже любишь меня».

И тут поняла, что ни один из них не отправлю. И дала себе клятву. Поклялась жизнью Айрис, чтобы уж точно не нарушить обет. А клятва была такая: «Никогда не выпрашивай любовь».

Моя любовь к Кассу была роковой.

С самого начала.

Он это понимал. И играл со мной.

Может, сам того не осознавая. Может, он вовсе этого не хотел. В конце концов, он же сын Джона, так что, может, ему это перешло по наследству. Но я не допущу, чтобы мамина слабость передалась мне.

Однако, несмотря на клятву, я все равно надеялась, что Касс напишет. Я то и дело проверяла входящие сообщения, следила за ним на «Фейсбуке». Просила Айрис позвонить ему с маминого телефона, чтобы хоть голос его услышать. Сгорая от страсти, слушала, как он произносит: сейчас я не могу ответить на звонок, пожалуйста, оставьте сообщение. Мне казалось, что он говорит это лично мне.

– У тебя сердце бьется громко, – заметила Айрис.

– Повесь трубку, – велела я. – И больше не соглашайся на такое, как бы я тебя ни умоляла.

Айрис бросила на меня печальный взгляд.

– Может, тебе лучше не носить его пальто?

Я чувствовала себя пустой, как безлюдный вокзал или чашка, в которой не осталось ни капли. Я что-то ела, но в основном для того, чтобы мне не выносили мозг. Садилась со всеми за стол, вежливо слушала, кивала в нужных местах. Дважды в день принимала лекарство. Но мысли мои витали далеко.

Керис написала: «Объявился Касс. Наврал с три короба о том, почему столько времени молчал, а потом порвал со мной эсэмэской! Типа, ему нужно «найти себя». Я ему ответила, что он самовлюбленный козел!»

Похоже, она сумела разозлиться и без моей помощи. Я поздравила ее в ответ, Керис написала, что все это благодаря мне. «Я приклеила бумажку с твоими словами у себя над столом и постоянно на них смотрела». Она имела в виду мой совет обязательно заглянуть в потайную комнату, когда тебе запрещают туда заходить. Керис восприняла его в переносном смысле, и он ее вдохновил. «Я перед тобой в долгу, – написала она. – Ты моя ролевая модель».

Я ответила, что она отблагодарит меня с лихвой, если поможет написать речь отца невесты, потому что я понятия не имею, о чем нужно говорить. Керис предложила начать с того, что все мужики сволочи.

Айрис на меня рассердилась. Перестала гладить по голове, говорить, как сильно любит; теперь, застав в постели, стаскивала с меня одеяло, велела встать, сесть за уроки или устроить что-нибудь этакое, потому что так нельзя и ей это все надоело.

– Ну и пусть. – Я натягивала одеяло обратно.

– Ничего не пусть. – Айрис складывала руки на груди, притопывала ножкой. – Если ты не хочешь, придется мне самой хулиганить.

– Не надо, Айрис. Я не хочу, чтобы тебя наказали.

– Это мы еще посмотрим. – Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Через пять минут вернулась в джинсовом комбинезоне и полосатой футболке.

– Я так пойду на свадьбу, – пояснила сестренка. – Буду пиратом.

– Ты наденешь розовое кружевное платье. И я тоже.

Она скорчила рожицу и убежала показывать наряд родителям. Сперва до меня донесся смех, потом Джон сказал:

– Не смеши меня, Айрис. Иди отсюда со своими глупостями.

Я не расслышала, что именно она ответила, но ругательство разобрала; дальше в коридоре раздался топот и окрик Джона:

– Вернись сейчас же!

Айрис со смехом запрыгнула ко мне на кровать и забралась под одеяло.

В комнату ворвался Джон.

– А ну вылезай.

Но Айрис лишь спряталась глубже и схватилась за мои ноги.

Тогда Джон сдернул с нас одеяло, опустился на корточки рядом с кроватью и сжал лицо Айрис ладонями.

– Не смей на меня ругаться. Поняла? Это не смешно. Что на тебя нашло?

– Я хулиганка, – раскрасневшись, весело ответила Айрис.

– Хватит, – процедил Джон. – Иди к себе. – Подхватил под мышки и попытался поднять, но Айрис повисла у него на руках, и держать ее было тяжело.

– Оно того не стоит, – прошептала я, но едва ли она меня слышала. Айрис смеялась, цеплялась за дверной косяк, Джон тащил ее прочь.

– Ну все, юная леди, вы доигрались, – сказал он.

– Это мы еще посмотрим, старик!

Джон отнес Айрис в ее комнату и прочел ей нотацию. До меня долетели обрывки его бубнежа. Дескать, он не допустит, чтобы над ним смеялись, это неуважительно и подрывает его авторитет. И ругаться ей тоже нельзя. Или она хочет кончить, как ее сестра? Хочет заработать дурную репутацию?

– Прости меня, папочка, – извинилась Айрис. – Я буду хорошо себя вести, обещаю.

За неделю до свадьбы Касс прислал мне письмо.

«Лекс, – говорилось в нем, – я не буду шафером. И вообще не приеду на свадьбу. Отец наверняка психанет, а ты получишь за меня втык. Прости. Пишу из аэропорта: я решил воспользоваться твоим советом и поступать наперекор желаниям отца. Поэтому я уезжаю в путешествие (сначала в Индию). В деканате я все уладил, мама не против, а папе я отправил письмо. Если тебя это утешит, я буду ужасно по тебе скучать. Обещаю не пропадать. Купи уже телефон! С любовью, Касс».

Порой не сразу понимаешь весь ужас случившегося. Я зациклилась на фразах «буду ужасно по тебе скучать» и «с любовью», так что до меня лишь потом дошло, что Касс улетел на другой конец света и я, возможно, несколько месяцев его не увижу.

В кабинете наверху заорал Джон, и я поняла, что ему тоже пришло письмо. Ну все, сейчас начнется. Джон ворвался ко мне в комнату, даже не постучавшись. Письмо Касса явно довело его до белого каления.

– Ты знала об этом? Это ты его подучила? – И он хлопнул ладонью по моему столу, так что карандаши с линейками подскочили.

С кухни прибежала мама.

– Что стряслось?

Джон показал ей экран телефона.

– Касс сбежал в Индию.

– Он сказал, почему? – ошеломленно спросила мама.

– Мы и без него это прекрасно знаем. – Джон зыркнул на меня. – Всем известно, чья это вина.

– Я-то тут при чем? Я сама только что обо всем узнала, – парировала я.

– Стоило тебе съездить в Манчестер, как мой сын бросил университет и отправился путешествовать.

Мама погладила Джона по руке, плечу, шее, сказала, что это еще не конец света и вообще, может, Касс не хочет быть архитектором.

Джон холодно отодвинулся от нее.

– Да он всю жизнь мечтал стать архитектором! Разве я заставлял его идти в университет? По-твоему, вступительную анкету он заполнял из-под палки?

– Может, он хотел сделать тебе приятное? А на самом деле ему нужно что-то другое?

– Господи, женщина! – Джон развернулся лицом к маме. – Когда ты успела стать главным знатоком психологии моего сына?

«Может, теперь он отменит свадьбу», – подумала я. Помчится в аэропорт, улетит в Индию. Мы предупредим Касса, он переедет в другое место, Джон отправится за ним. Так и будут кружить по миру, как кошка и мышь. Вот было бы здорово. Мы бы хоть пожили спокойно. А сами притворились бы, будто их помирили.

– Я авансом оплатил его общежитие, – кипел Джон. – Мне теперь вернут эти деньги? Или он их прикарманил? Получается, я оплатил это его дурацкое путешествие?

Он даже покраснел от крика. Того и гляди, лопнет от натуги. На его ор прибежала Айрис. Встала на пороге, уперев руки в дверной косяк.

– Что случилось?

– Ты знала? – Джон обернулся к ней.

– Что знала? – спросила сестра.

– Что Касс бросил университет.

Айрис посмотрела на меня, потом на маму, испуганно, точно зверек, вдруг очутившийся на шоссе.

– Господи боже, неужели никто не скажет ничего разумного?

И бросился прочь из комнаты. Мама побежала за ним.

– Джон! – закричала она. – Джон, мы что-нибудь придумаем.

Я закрыла глаза, Айрис скользнула мне под бочок и укрыла нас обеих с головой одеялом. Издалека долетали приглушенные мамины вопли.

– Кому ты звонишь? – допытывалась она. – Не надо, подожди. А то скажешь то, о чем потом пожалеешь. Успокоишься, тогда и позвонишь.

– Принеси свой айпод, – попросила я Айрис, – послушай музыку.

Она не шелохнулась, я испугалась, что сестренка задохнулась, и откинула одеяло. Айрис смотрела на меня большими темными глазами.

– Я никуда не пойду, пока ты их не успокоишь. – Она покачала головой.

– Не полезу я в это дело.

– Стань чудовищем.

Я обернулась к ней. Мы лежали лицом к лицу на подушке.

– Не могу, я же теперь на таблетках.

– Тогда давай я.

– Не надо, тебе всего шесть лет.

– В некоторых странах дети в шесть лет делают всякие страшные вещи, – подумав, ответила Айрис.

– Это какие же?

– Например, работают в шахте или на фабрике, а то и воюют.

– Ну, ты, к счастью, живешь в другой стране. И единственное, что от тебя требуется в такие минуты – не лезть под горячую руку. Пусть сами между собой разбираются.

Айрис прижалась ко мне.

– Я думала, раз они женятся, такого больше не будет.

– Может, и не будет. Но ведь они еще не поженились.

В гостиной кипели страсти. Джон в ярости орал на маму:

– А ты и рада! Рада, что мой сын наделал дел. Теперь строишь из себя святую мученицу, которая знает, что лучше для всех. Знаешь что? Я сейчас позвоню бывшей. Или мне уже и этого нельзя? Или мне нужно твое разрешение, чтобы спросить у нее, как она допустила весь этот бред?

– Что-то они совсем разбушевались, – прошептала Айрис.

– Ничего, скоро успокоятся.

– Ты же можешь успокоить их прямо сейчас.

– Не могу.

– Зато я могу. – Айрис мне подмигнула.

Я попросила ее не делать этого. Велела вернуться. Но Айрис спрыгнула с кровати и убежала. Меня затошнило. Того и гляди, вывернет прямо на ковер. Я злилась на Касса, жалела маму, боялась за Айрис. Но сильнее всего было чувство усталости. Хотелось укутаться в одеяло и исчезнуть. Однако же я выбралась из кровати, поплелась в гостиную и вошла в нее в ту самую минуту, когда Айрис выбросила в окно свое платье подружки невесты.

Джон и мама застыли как вкопанные. А потом Джон направил свой жуткий луч ярости прямо на Айрис.

Стань чудовищем.

Когда крики утихли, Айрис сбегала на парковку за платьем, мама отряхнула его от пыли, Айрис попросила прощения за свою выходку, а я – за то, что научила сестру плохому, мама открыла вино и Джон наконец успокоился. Предложил написать Кассу, попытаться его образумить. Сказал, что попросит Роджера быть шафером. Мама согласилась. Принесла айпад, села на ковер у ног Джона и ждала, пока он наберет текст. Я взяла Айрис за руку, отвела в сад. Мы примостились на пожарной лестнице, на которой не так давно сидели с Кассом, и я предложила:

– Не хочешь еще раз попробовать научиться залезать на дерево?

34

Жениху видеть невесту утром до свадьбы – дурная примета, поэтому Джон ночевал в гостинице, и мы завтракали на кухне только втроем – мама, Айрис и я. Пили свежевыжатый апельсиновый сок, ели круассаны, потом надели платья и крутились в гостиной, ходили туда-сюда, точно на показе мод. И так легко было представить, будто мы дурачимся, вот сейчас снимем эти идиотские платья, закажем пиццу и включим «Нетфликс».

Я помогала маме закалывать волосы, как вдруг она взяла меня за руку, назвала по имени, поймала мой взгляд в зеркале и сказала:

– Прости меня.

– За что?

– За то, что я плохая мать.

– Это еще почему?

– Потому что я слабая.

Я пристыженно отвела глаза. Сама не знаю, за кого мне было стыдно – за нее ли, за нас обеих. И еще было неловко, хотелось, чтобы мама снова развеселилась, как девочка.

– Лекс, посмотри на меня, – попросила она.

– Что, мам?

– Оставь себе ожерелье. Тебе уже шестнадцать, дедушка сам бы с радостью отдал его тебе.

Я выудила ожерелье из-под платья, скользнула пальцами по цепочке, пересчитывая рубины.

– Что скажет Джон, когда заметит пропажу?

– Оно твое, и ты его не украла.

Наши взгляды встретились.

– Ты ведь дашь мне выйти за него? – спросила мама. – Обещай, что не сорвешь свадьбу.

Неужели она думает, что у меня еще остались силы на подобное?

– Обещаю.

Приехала машина, чтобы отвезти нас в церковь. Я деланно улыбнулась, помогла маме взять букет, усадила и пристегнула Айрис, стараясь не думать: вот бы в ратуше каким-то чудом оказался Касс, прилетел на свадьбу.

Стоило подумать о нем, как он тут же объявился. Так было всегда. Тренькнул мамин телефон: пришло сообщение в «Вотсап».

– Он пока в Керале. – Мама взглянула на экран.

Значит, в ратуше его не будет.

– Пишет, что мысленно с нами, жалеет, что не смог приехать. Вот, смотрите. – Мама показала нам с Айрис фотографию.

Судя по расслабленному виду, Касс ни о чем не жалел. Он сидел на скамье, у его ног свернулась калачиком черная собачонка, точно он был ее хозяином. Над скамьей возвышалась пальма. Над ней – бескрайнее небо.

– Все хорошо? – Мама легонько толкнула меня локтем.

– Угу, – ответила я.

– Скучаешь по нему? – спросила мама.

– Не так чтобы, – ответила я.

Она спрятала телефон.

– Джону пока лучше этого не показывать.

Хорошая мысль. А то каждый раз, как Касс присылает сообщения, Джон психует.

У ратуши мы вышли из машины. Мама и подружки невесты. Мы расправили и пригладили ее платье, повели ее вверх по лестнице. Нас встретил помощник регистратора, проводил в фойе возле зала торжеств. «Через пару минут заиграет музыка, и зайдете внутрь», – сказал нам помощник и удалился.

Во рту у меня пересохло, живот болел. Мама тоже нервничала. То и дело ощупывала прическу и посматривала в щелку в двери.

– Гости еще рассаживаются, – прошептала она. – Сколько же незнакомых лиц! – Она чуть-чуть приоткрыла дверь. – Слава богу, Мерьем здесь.

Айрис похлопала меня по руке, приподняла подол платья: под ним обнаружились джинсы.

– Ну как?

Я с ужасом уставилась на нее. Она совсем с ума сошла? Напялила под платье свой пиратский комбинезон.

– Даже не думай.

– Я похожа на торт!

– Ты похожа на принцессу. – Я торопливо одернула ей юбку. – А не на хулиганку.

Заиграла музыка, и мама отпустила дверь.

– Начинается.

Я расправила платье, бросила предостерегающий взгляд на Айрис.

– Веди себя как следует, хорошо?

Она кивнула. Взяла букет, как ее учили, – так, чтобы цветы были на уровне пояса. Наклонила голову. Мама взяла меня под руку. Айрис следовала за нами.

Мы вошли в двери, гости встали. Под их улыбками мы медленно шли по проходу к Джону. Гости фотографировали нас, толкали друг друга локтями.

Джон оглядел маму с головы до ног, словно хотел съесть.

– Сногсшибательно выглядишь, – выдохнул он.

Гости умилились.

Джон подарил собравшимся свою золотую улыбку.

– Мне повезло.

Рядом с ним склабился Роджер. В кармане у него лежали два золотых кольца. В третьем ряду, вместе с другими коллегами, сидела Моника.

Регистратор приветствовала собравшихся. Объявила о том, что обладает всеми необходимыми полномочиями для проведения церемонии. И что мы все собрались здесь, дабы стать свидетелями заключения брака и рождения нового союза.

– Если кто-то из присутствующих знает законную причину, по которой эта пара не может стать мужем и женой, то пусть скажет об этом сейчас.

«Ну же, Моника, сделай что-нибудь», – подумала я.

Я тогда сказала ей, чтобы она обязательно приходила: надеялась, что она устроит скандал. А она сидела, как ни в чем не бывало.

Регистратор напомнила нам о том, что брачные обеты священны. И что брак – союз пары, которая решила быть вместе всю жизнь. Я вспомнила о Кассе. Казалось, ему так тепло там, под пальмой. Интересно, как зовут собачку? Останется ли Касс в Керале на сезон муссонов, а если да, сильные ли там идут ливни, быстро ли заканчиваются, теплые ли они? Я представила, как он смеется под дождем, поднимает лицо к небу, пьет воду.

Гостей попросили встать, Роджеру велели вручить жениху и невесте кольца, Джон с мамой обменялись клятвами, призвав в свидетели всех собравшихся, и церемония завершилась. Их объявили мужем и женой. Они обещали всю жизнь любить друг друга и хранить верность. И никто из нас их не остановил.

– Тебя не надо спасать, – сказал мне Касс, когда мы с ним познакомились. – Ты сама в состоянии себя спасти.

Оказалось, я не могу спасти никого.

На улице светило солнце, и я удивилась: когда мы входили в ратушу, было пасмурно. Толпы народа сновали по лестнице, кучковались на парковке. Керис с Беном о чем-то беседовали у ограды, и меня отчего-то снова охватила ревность – от тоски засосало под ложечкой.

Разбитной фотограф, точно продавец с дорогого рынка, командовал гостями:

– Невеста с женихом встали на лестнице! Остальные ненадолго вышли из кадра!

Я взяла Айрис за руку, отвела в сторонку. Джон обнимал новоиспеченную жену за талию. Фотоаппарат щелкал затвором. Мама смеялась, глядя на Джона. Щелк, щелк.

– Снято. Прекрасный кадр.

Над нами пролетел маленький аэропланчик, гости бросали лепестки, мама и Джон позировали. В шикарных нарядах, словно кинозвезды, они ослепительно улыбались в камеру.

Ко мне подошли Бен и Керис.

– Привет, подружки невесты, – поздоровался Бен.

– Какие вы обе розовые, – вставила Керис.

Айрис показала ей язык и юркнула прочь. Я покрутилась для них. Сама не знаю, зачем. Глупо как-то получилось.

Бен отошел, чтобы пофотографировать, и Керис спросила меня:

– Ну что, как твоя речь? Готова?

Я пожала плечами.

– Скорей бы все закончилось.

– Наверняка ты отлично выступишь, – подбодрила меня Керис. – Ты прекрасная актриса.

– Ты же никогда не видела меня на сцене.

– Не видела, – согласилась она, – но слышала.

Мы обе знали, что она говорит о Кассе.

– Он не смог приехать, – пояснила я.

– Наверное, лежит сейчас в постели с какой-нибудь девицей.

– Он прислал сообщение из Индии.

– Мило.

– Он тебе пишет?

– Еще не хватало. Я удалила его номер и отфрендила в соцсетях.

Она сильнее меня. Я по-прежнему слежу за ним на «Фейсбуке».

– Ты знала, что в Керале два сезона муссонов в год? А еще там много кокосовых пальм. И самое крупное производство резины в Индии.

– Очень интересно, – ответила Керис, – но я была бы очень благодарна, если бы мы впредь не обсуждали твоего брата.

А ведь раньше ей хотелось о нем говорить. «Он мне не брат», – отвечала я. Теперь же лучше промолчать. Еще не хватало, чтобы она заподозрила меня в чем-то. Я рассчитывала остаться с Керис подругами.

– Подружки невесты, – громко окликнул фотограф, – вернитесь в кадр.

Айрис куда-то испарилась, и я встала между мамой и Джоном. Он даже приобнял меня, чего сроду не делал. Потом Джон пошел искать Айрис, а мы сфотографировались вдвоем с мамой. Я сжала ее ладонь.

Прощай, мам. Прощай. Прощай.

– Отлично, – сказал фотограф. – А теперь положи голову маме на плечо. Вот так. Замечательно.

Щелк, щелк.

Гости тоже снимали нас вдвоем. На мобильниках загорались вспышки. Жених ушел, и настал новый порядок – мы с мамой в маскарадных костюмах позировали на солнце.

Но Джон вернулся, волоча упирающуюся Айрис, и мы вчетвером сфотографировались в разных позах. Айрис переминалась с ноги на ногу и дулась. Наконец Джон сказал, что если мы хотим успеть к торжественному завтраку, нужно делать групповое фото. Вокруг нас на лестнице собралась толпа, я очутилась рядом с Беном.

– Я тебе позже кое-что покажу, – пообещал он.

– Что именно?

– Видеоролик.

– Поздно.

– Это еще почему? – Он нахмурился.

Ничего ему не ответив, я сбежала по ступенькам. Все равно я завалю массовые коммуникации, как и все остальное, и сегодня мне совершенно не хотелось об этом думать. Я схватила Айрис за руку и направилась к Мерьем.

– Привет, девчонки, – сказала она.

– Здравствуйте.

– Какие вы хорошенькие!

– Спасибо.

– Помнишь Барбару?

Какая-то женщина стиснула мою руку и ласково сказала:

– Давно не виделись, Лекси. Мы как раз говорили…

Стоявшие за ее спиной женщины, которых я знала в детстве, улыбались и махали мне. Такое ощущение, будто я когда-то видела их на фотографии, и вот теперь она ожила.

– Кто это? – шепотом спросила Айрис.

Я не помнила их имена и, чтобы предупредить дальнейшие вопросы, усадила сестренку к себе на спину.

– Поехали в паб?

– Увидимся вечером, – сказала Барбара. – Мы все идем на дискотеку.

– На какую дискотеку? – удивилась я.

– Без мужчин. – Она рассмеялась. – Будут только девочки.

Айрис обхватила меня руками и крепко прижалась ко мне.

– Не отпускай меня.

35

Мы стояли в зале, ели канапе, дожидаясь, пока позовут к столу. Какие-то незнакомые люди называли нас с Айрис красавицами, расспрашивали о школе, об экзаменах, о летних каникулах: не собираюсь ли я с друзьями поехать куда-нибудь на фестиваль?

Я сжимала горячую ладошку Айрис и примеряла разные маски: не признаваться же, что экзамены я завалю, что меня все время держат под домашним арестом, что я пью риталин.

– Я планирую поступать в Оксфорд, – сказала я одной женщине.

– Поеду путешествовать, – сообщила другой. – Скорее всего, в Индию.

А одной улыбающейся супружеской паре сказала, что мне предложили роль в фильме.

– Ну ты и врушка, – заметила Айрис.

По крайней мере, мне удалось ее рассмешить. А то она дулась с самого утра.

– Слабо принести мне коктейль?

Бармену Айрис, как я ее и учила, наплела, что мама просит коктейль с шампанским. Он украсил бокал зонтиком и мишурой на палочке, Айрис несла его осторожно, точно яйцо в ложке.

– Ты хочешь напиться? – спросила она.

Я пояснила, что пью для храбрости, потому что боюсь выступать. Кажется, мой ответ ее разочаровал. Интересно, Джон как-то среагирует? Поймет ли подтекст? Мы с Керис часами писали и переписывали мою речь, но, может, стоило поменять окончание? Если Джон наорет на меня после церемонии, будет ли это значить, что я испортила праздник?

Алкоголь помог, но решимость моя снова дрогнула, когда я увидела, что Джон обнаружил оставленное для Касса место за столом.

– Зачем тут лишний стул? – шипел он. – Я же их предупредил, что Касса не будет. И даже карточку с его именем поставили, мать их так!

– Прости, я сейчас разберусь, – сказала мама.

– Ты вообще не должна этим заниматься.

– Не должна, – ответила мама, – но займусь.

Взяла карточку, подошла к официантке. Указала на стул. Джон стоял возле места Касса с таким видом, словно над ним сияла неоновая вывеска: «Мой сын меня подвел».

Где же сейчас Касс? Наблюдает за дивными птицами, что слетаются на пальмы? Целуется с девицами под вспышками муссонных молний?

Лишние приборы убрали; теперь стол казался слишком большим для нас четверых. Роджер сидел с сотрудниками в дальнем конце комнаты. Монику усадили в глубине зала. Мама настояла, чтобы «эта женщина» даже близко к ней не подходила.

Перед каждой переменой блюд гости подходили к главному столу, говорили нам комплименты, а мы улыбались и кивали. Я себя чувствовала как на витрине.

После десерта ко мне подкрался Бен и присел на корточки возле моего стула.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Извини, я сейчас занята.

– Это важно.

– Как и мои официальные обязанности. – Я приподняла бокал. – Мне нужно любезничать с гостями, а потом произнести речь, помнишь?

– Блин, совсем забыл, – признался Бен. – Можно тебя снять?

Несколько недель назад он спросил, не хочу ли я стать кинозвездой. Кто бы мог подумать, что все так обернется?

– Конечно, снимай, – разрешила я.

Наконец Роджер постучал ложкой по бокалу шампанского, чтобы все замолчали, попросил внимания, и я с улыбкой поднялась с места. Надеюсь, я выглядела уверенно – правда, поджилки у меня тряслись.

Я знала, что Бен снимает меня. Я щекой чувствовала прицел его камеры. Он облокотился на стойку бара.

Будут ли меня слушать? Выдержи паузу, сделай вдох, подними глаза от карточек с речью, установи зрительный контакт с аудиторией. Обведи взглядом всех собравшихся, в том числе и тех, кто сидит в глубине помещения.

– Вы, должно быть, уже заметили, что я не отец невесты, – сказала я и замолчала, ожидая, что гости рассмеются. В публике раздались смешки. Наконец все стихло, и я продолжала:

– Когда мама попросила меня взять на себя эту обязанность вместо дедушки, я сперва отказалась: боялась, что не справлюсь. Но, подумав, сообразила, что так он будет здесь, с нами. – Я постаралась успокоить сбивчивое, чересчур поспешное дыхание. Откашлялась. Взяла новую карточку.

– У отца невесты три основные задачи. Первая – поблагодарить собравшихся за то, что пришли. Вторая – рассказывать интересные истории о детстве дочери, и третья – дать мудрое напутствие жениху. – Я остановилась, оглядела столики в глубине зала. Гости улыбались. Даже Моника. Но слушали еще вполуха. Ничего, я завладею их вниманием. Это не перепутаешь ни с чем: в такие минуты воцаряется звенящая тишина.

Я подняла бокал.

– Спасибо, что пришли. – Гости тоже подняли бокалы. – Что же до второй моей задачи, то маму ребенком я, разумеется, не знала, поэтому лучше расскажу вам о человеке, который ее вырастил.

Я посмотрела на маму. Она улыбалась мне.

– У дедушки была щелочка между передними зубами, и когда он улыбался, становился похож на мальчишку. Он был седой, ходил в комбинезоне: дед раньше работал механиком. Он всегда радовался, когда я приезжала в гости, и много со мной занимался. У него была мастерская, и мы с ним вместе делали всякие штуки. Как-то раз вырезали деревянную машинку, выкрасили зеленой люминесцентной краской. А колеса у нее были из монеток, мы их специально расплющили на наковальне.

Я снова сделала паузу. Все слушали, затаив дыхание. Даже официантки, выстроившиеся с подносами у окна.

– Когда мы ходили гулять, дедушка предлагал мне выбрать какую-нибудь птицу или растение и рассказывал о них все, что знал. Он научил меня вязать узлы и лазить по деревьям. Причем он сам лазил со мной на деревья – говорил, типа, детям не терпится попробовать что-то новое, а взрослым неплохо бы вспомнить.

Я снова взглянула на маму. В глазах ее блестели слезы. Я словно вызвала дедушку из небытия, и очень кстати: ему было что сказать Джону.

– Он готовил мне всякую вкуснятину, разрешал смотреть все, что я хочу, по телеку. Если я была довольна, то и он тоже. Возможно, вы подумаете: «Надо же, так баловать ребенка!» Но дело ведь не в деньгах и развлечениях, а в том, что он любил меня и уделял мне время. – Я улыбнулась маме. – И тебя он тоже любил, мам. А как же иначе? Ведь и в твоем детстве были такие дни. И если бы дедушка был здесь, он бы пожелал тебе счастья.

Мама кивнула, закрыла рот ладонью. Я отхлебнула воды и с трудом ее проглотила, потому что к горлу подступили слезы. В зале стояла тишина. Ни шепотка. Вот он, тот самый миг. Я коснулась ожерелья, провела пальцами по драгоценным камням.

Помоги же мне, дедушка.

– И третья задача отца невесты – дать совет жениху. Я много думала об этом; сначала казалось, что мне тут нечего сказать. А потом я вспомнила дедушкины слова и решила, что они будут вполне уместны.

Я положила карточки с речью на стол. Этот фрагмент я репетировала перед зеркалом.

– Я не знала бабушку, но дедушка говорил, что она была его родственная душа. А когда я спросила, что это такое, ответил, что она была любовью всей его жизни. Я спросила, встречу ли я такую, и он ответил: «Ну конечно». «И мама тоже, – добавил дедушка, – потому что она заслуживает любви, а ты заслуживаешь того, чтобы у тебя был отец». «Но как мы его узнаем?» – спросила я. И дедушка сказал: «Он будет хороший». Я спросила, что это значит, и он ответил: «Он сделает вас счастливыми». А потом рассказал, что существует три правила, чтобы сделать человека счастливым. И сегодня я хотела бы передать их тебе, Джон.

Я обернулась к нему.

– Первое правило – быть добрым.

Джон смотрел на меня не мигая.

– Второе правило – быть добрым.

Наверное, он сейчас сжал под столом кулаки.

– И третье правило – быть добрым.

Я замолчала. В комнате стояла странная тишина. Наконец мама зааплодировала, но гости почти не хлопали. А я-то думала, что они одобрительно закричат. Мне казалось, дедушкины слова способны изменить мир.

Мама подошла и обняла меня.

– Умничка, – сказала она.

Я кивнула, не зная, что сказать. Я так долго готовила эту речь, подбирала слова таким образом, чтобы они описывали хорошего человека и послужили напутствием плохому.

– На какую реакцию ты рассчитываешь? – спросила Керис.

Да на преображение. Чтобы Джон, услышав дедушкины слова, поклялся измениться.

Джон никак не прокомментировал мое выступление. Встал и тоже произнес речь. Поблагодарил собравшихся за то, что пришли, хотя я уже это сделала. Поблагодарил нас с Айрис за то, что мы были подружками невесты (хотя формально я выполняла роль отца невесты), а маму – за то, что согласилась стать его женой. Сказал ей, что она красавица, что ему невероятно повезло, и наконец упомянул о Кассе, – дескать, тот, к сожалению, сегодня не смог приехать.

После него поднялся Роджер, сообщил нам, что Джон – ценный сотрудник, и как приятно, что он наконец-то решил узаконить отношения с мамой. Потом Роджер выдал несколько дурацких шуток, но подчиненные приняли их благосклонно – прямо заходились от хохота. Может, боялись, что, если не будут смеяться, то он их всех уволит? Моника не смеялась. Расстегнула ремешок туфли и покачивала ею туда-сюда. Я попыталась представить, как они с Джоном целуются. Но этот образ так меня смутил, что я тут же его прогнала.

Когда все договорили, мама с Джоном вышли резать торт, фотограф снова принялся всеми командовать, а я удалилась в туалет и посмотрела на себя в зеркало – сильно ли изменилась. Я не смогла выдержать собственного взгляда. Я выглядела, как девушка, которая готова ходить на цыпочках.

У дверей туалета меня поджидал Бен.

– Классная речь.

– Спасибо.

– Но нам обязательно нужно поговорить.

– Обязательно?

– Ради Айрис.

– Ты о чем?

– Пойдем в сад.

У дверей курили гости, но мы ушли к калитке, которая вела на улицу, и сели за столик. Меня вдруг охватил страх.

– В чем дело, Бен?

– Хочу кое-что тебе показать. Один ролик с камеры. Я снимал Джона.

Он что-то натворил. Иначе Бен не стал бы мне это показывать.

– Я не хочу это видеть, правда-правда. Не заставляй меня.

– Что с тобой стало, Лекс? – Бен недоуменно посмотрел на меня.

– Ничего.

– Ты изменилась.

Я покачала головой – мол, не понимаю, о чем ты. Не хотелось признаваться, что дважды в день я принимаю по пять миллиграммов метилфенидата.

– Я пока что никому это не показывал, и кроме меня этого точно никто не видел. – Бен серьезно посмотрел на меня. – Но ты просто обязана это посмотреть и сказать, что с этим делать дальше.

– Ты меня пугаешь.

Он протянул мне наушник, второй вставил себе в ухо.

– Звук я записывал отдельно, чтобы можно было потом монтировать с разными фрагментами. Не пугайся, когда услышишь свой голос.

– Я там тоже есть?

Бен кивнул.

– Я наложил фильтр, вставил титры, но если хочешь, мы все это еще чем-нибудь дополним. Решать тебе.

И нажал на кнопку камеры. В солнечном небе кружились розовые лепестки. Бен снимал у ратуши, после церемонии, люди сновали по лестнице, Джон и мама смеялись. Потом к ним подошла я, он приобнял меня. Сцена закончилась, появился титр: «Хороший человек».

– Бен, что это за фигня?

– Смотри.

Титр потускнел, сменился общим планом: Айрис на парковке с торца ратуши стягивает с себя платье и остается в джинсовом комбинезончике. С невозможно-довольным видом она швырнула платье на капот.

Зазвучал отрывок из моей речи:

– …он будет хороший. Я спросила, что это значит…

Изображение исчезло; следующий кадр снимали из салона машины, через окно. Если бы я с таким ужасом не ждала, что будет дальше, обязательно похвалила бы Бена за умелое построение кадра. Но между автомобилей на камеру мчался Джон; послышался его приглушенный крик.

– Что ты вытворяешь, черт возьми?

В кадре снова появилась Айрис, на этот раз ближе. Она испугалась было, но потом уперла руки в боки, подняла личико вверх и встретила Джона, точно отважный маленький воин.

– …существует три правила, чтобы сделать человека счастливым, – зазвучал мой голос.

Я в ужасе уставилась на Бена.

– Откуда ты это снимал?

– Из маминой машины. Теперь звук будет получше, потому что я открыл окно. Смотри дальше.

Джон бросился к Айрис, размахивая руками. Она покачала головой. Он взял платье с капота и протянул ей. Она снова швырнула платье на капот. Камера дала крупным планом ее милое разъяренное личико. И снова зазвучал мой голос: «И сегодня я хотела бы передать их тебе… Первое правило – быть добрым».

В кадре раздался голос Джона:

– А ну надень платье.

Айрис покачала головой.

– Я сказал, немедленно надень это сраное платье.

Айрис истерически рассмеялась и попыталась убежать. Он схватил ее за руку, Айрис шарахнулась, как от кобры, и принялась лихорадочно вырываться.

– Мне что, силой тебя переодевать?

Раскрасневшаяся Айрис отчаянно пыталась сбросить руку Джона. Из глаз ее текли слезы, и по-хорошему Джону следовало бы отпустить ее, но он этого не сделал. Он схватил ее за другую руку.

Снова мой голос:

– Второе правило – быть добрым.

Айрис весит как пушинка, ей же всего шесть лет и она совсем худенькая. Джон поднял ее перед собой за обе руки, точно игрушку. Она уставилась на него.

– Что на тебя нашло? Люди ждут. А теперь надевай это долбаное платье и не веди себя, как мелкая сучка.

– И третье правило – быть добрым.

Джон поставил Айрис на ноги. Она пошатнулась, взяла платье. Чинно переоделась. До чего же больно было видеть, как Айрис вынужденно храбрится. До чего же больно было видеть, как она застегивает пуговицы, то и дело утирая слезы. Но больнее всего было то, что в этот момент за кадром мы с мамой смеялись на ступеньках ратуши.

– Зачем ты это снял? – прошептала я.

– Я пошел в машину за маминым пальто. И стал свидетелем этой сцены.

– И ты его не остановил? Не вылез из машины, ничего не сделал?

– Все случилось очень быстро, в считанные секунды. Я изначально вообще снимал Айрис, потому что она выглядела, как супергероиня, которая переодевается в тайный наряд. Мне показалось это забавным. А потом появился Джон.

Я нажала на кнопку и пересмотрела ролик еще раз. Бен вынул наушник и молча сидел рядом со мной.

Скрытое от глаз, тайное насилие. Джону потому все и сходит с рук, что он издевается над жертвами наедине, пока никто не видит, а на публике лучится золотой улыбкой, так что поневоле начинаешь думать, будто тебе померещилось.

– Он любит Айрис, – сказала я. – Он никогда с ней так не разговаривает.

– Как видишь, разговаривает.

– Потому что я позволила ему усыпить мою бдительность.

– Ты тут ни при чем. Ты тут, блин, вообще ни при чем.

Я раздраженно потерла глаза.

– И что мне теперь делать?

– Выложи у себя на «Фейсбуке».

– Я не хочу, чтобы все увидели, как измываются над моей сестрой.

– Спроси у нее разрешения.

– Да она в жизни не согласится. С какой стати? Это же унизительно. И он ее отец.

– Хочешь, я размою им лица?

– Тогда никто не поймет, кто в кадре.

– Все, кто был сегодня на свадьбе, поймут.

Он взял камеру, что-то там нажал, протянул мне.

– Ну вот, теперь они инкогнито. Нажми «поделиться», это синяя кнопка в верхнем правом углу, – и отправишь ролик на «Фейсбук».

– Да у меня там всего три друга.

– Это все-таки социальная сеть. Поверь мне, отклик будет.

Я посмотрела на Бена. Я понимала, что из этого может выйти. Подумала об Айрис. Она такая милая. Такая маленькая и правдивая, точно полный надежды цветок. Подумала о маме. Она так мечтала о счастливом конце, а Джон лишь унижал ее, отнимал у нее силы. Подумала о себе и белых таблетках, которые он заставлял меня принимать дважды в день.

Вот кнопка. Достаточно только нажать.

– Да пошел он, – сказала я и отправила ролик на «Фейсбук».

36

Я схватила Айрис и увела за пустой стол. Меня переполняла уверенность. Наша жизнь вот-вот изменится. Я посадила сестру к себе на колени, обняла ее. Бен пошел к барной стойке за напитками.

– Я знаю, что случилось на парковке, – сказала я, – когда папа тебя отругал.

– Он назвал меня «сучкой». – Айрис широко распахнула глаза.

– Я слышала.

– И еще сказал «долбаный».

– Ему не следовало так говорить. – Я чмокнула ее в теплую макушку, от которой всегда пахло печеньем. – Почему ты мне ничего не сказала?

Она пожала плечами.

– Ты боялась, что я тебе не поверю? Мы же с тобой сестры. И отныне будем всегда защищать друг друга, договорились? Обещай, что будешь все мне рассказывать, а я обещаю всегда тебе верить.

Айрис со вздохом прильнула ко мне. Как приятно, что со мной она чувствует себя в безопасности.

Подошла мама, сказала, что всех попросили выйти, чтобы официанты могли перед танцами убрать столы.

– Посиди с нами. – Я сжала ее ладонь.

– Меня ждут наверху. Пойдемте, девочки, а то вы будете тут мешать. Выпьем чаю вместе с папой.

С папой? Значит, вот как теперь нужно его называть? Я покачала головой.

– Мы тихонько посидим.

Мама не хотела уходить. Но муж ждал ее наверху, и она уже сделала выбор.

– Помнишь мои таблетки? – спросила я Айрис, когда мама ушла.

– Которые не дают тебе сердиться?

– Я их смыла в унитаз.

– И теперь тебе попадет?

– Вот увидишь, совсем скоро все будет иначе.

Ролик увидит какая-нибудь знаменитость и поделится им в «Твиттере» с миллионами подписчиков. Он облетит весь интернет, все, кто были на свадьбе, узнают, что на самом деле представляет собой Джон, и объединятся против него.

Мне не терпелось это увидеть.

Бен принес нам попить, и мы смотрели, как зал потихоньку оживает. В дальнем конце расположился ди-джей, столы убрали, выключили верхний свет, зажгли свечи. У окна накрыли длинный шведский стол, рядом с ним поставили маленький столик с остатками торта.

Казалось, будто смотришь спектакль. Скоро все вернутся, съедутся новые гости, потихоньку начнут жужжать и тренькать телефоны, и все станут поглядывать на Джона. А потом мы запрем двери, закроем окна, привяжем его к стулу, заставим снова и снова смотреть ролик, пока до него не дойдут дедушкины слова и слезы Айрис не проймут его глубины души, он будет просить прощения и поклянется впредь никогда так не делать.

Ни дать ни взять, сеанс экзорцизма.

Я обернулась к Бену и прошептала:

– Когда все начнется, надо будет увести отсюда Айрис. Не хочу, чтобы она видела папин позор.

Бен нахмурился.

– Так быстро не получится, Лекс. Это так не работает.

– Ты же сам советовал мне поверить.

– Во что? – спросила Айрис.

– Ни во что, – ответила я. – Не обращай внимания. Смотри-ка, кто пришел.

На пороге стояла Мерьем с подружками: все они принарядились к вечеринке. Я помахала им, поманила к нам.

– Группа поддержки, – сказала я Бену.

– Я же говорила, что мы придем. – Барбара наклонилась, чмокнула меня в щеку и тут же большим пальцем вытерла место поцелуя. – Ой, я тебя помадой испачкала.

Мерьем представила остальных.

– Помнишь Мелис? А это, конечно же, Гвен. И Стеф с Имани. – Их имена звучали, словно давно забытые заклинания. Женщины по очереди поцеловали меня в щеку. Сказали, что я вылитая мама: именно так она и выглядела, когда они с ней познакомились. Я и забыла, что они знакомы много лет. Они умилялись Айрис – ну надо же, как на папу похожа! Бена они уже знали и всего зацеловали. Он вроде и не возражал. Мамины подруги оглядывались, интересовались, где же остальные гости: «Неужели мы первые?» Я пригласила их за наш стол, но они отказались – мол, сейчас еще придут их знакомые, поэтому они заняли соседний с нашим столик и придвинули к нему еще один. Утащили стулья от других столов. Сложили сумки и пальто в кучу на полу. Подошли к диджею, заставили его записать все, что просят поставить. Барбара спросила остальных, кто что будет пить, пошла к бару, по дороге, разумеется, все перезабыла и от бара окликала подружек, а те кричали ей в ответ.

Айрис таращилась на них, посасывая палец.

– Это мамины подруги, – пояснила я. – Правда, классные?

Гости Джона вернулись в зал, скучно и вежливо заняли свои места. По сравнению с ними мамины приятельницы казались буйной футбольной командой. Но я понимала, что они придут к нам на помощь, когда Джон увидит ролик, и страсти накалятся.

– Все будет хорошо, – сказала я Бену, – потому что мы банда.

– Керис посмотрела, – ответил он, отрывая взгляд от телефона.

– Что посмотрела? – спросила Айрис.

Началось. Меня охватило волнующее предчувствие.

– Отправь своей маме. И попроси поделиться с остальными.

Он кивнул. Глаза его блестели. Мне захотелось его поцеловать, наклониться к нему и прижаться губами. Прежде Бен не вызывал у меня подобных желаний, так что я сама изумилась.

– Чего ты? – спросил он. – Почему ты так на меня смотришь?

Я вспыхнула и отвернулась. Может, все дело в том, что меня переполняла благодарность? Или я просто напилась? Но я не чувствовала себя пьяной. Ум мой был ясен, как солнечный лучик.

Рука об руку вошли мама с Джоном. Я впилась взглядом в его лицо: видел ли? Но он казался спокойным. Еще нет, еще нет. Раздались аплодисменты, ди-джей включил Кайли Миноуг “Can’t get you out of my head”, мама рассмеялась, ее ладонь скользнула Джону под пиджак. Я без него задыхаюсь.

Мамины подруги вспорхнули, точно стайка птиц, и подлетели к ней.

– Где же вы были? – щебетали они. – Вечеринка началась без вас.

– Наверху, – ответила мама. – Нужно было освежиться.

Барбара подмигнула и передразнила ее: «Ишь, освежи-иться!», – и все расхохотались, будто мама призналась, что они с Джоном занимались сексом.

Мерьем попросила Джона сфотографировать их всех вместе. И каждая из подружек захотела точно такой же снимок, так что Джон стоял как дурак, а они по очереди командовали им и объясняли, как нужно снимать и на какую кнопку нажимать в телефоне.

– Пойдем, – наконец велел он маме, – нас ждут другие гости.

Женщины обступили маму – не хотели отпускать.

– Останься с нами, – кричали они.

Но она улыбнулась и сказала, что ей нужно идти. Джон взял ее за руку, отвесил легкий поклон дамам, и они с мамой удалились. До меня донеслись его слова: «Можно выключить эту жуткую музыку?»

– Ну погоди, – пробормотала я.

Пришла Керис. Выглядела она сногсшибательно. Бросилась ко мне, крепко обняла и прошептала:

– Там уже пятьдесят лайков. – И послала воздушный поцелуй Айрис: – Привет, красавица.

Я уставилась на нее:

– Шутишь?

– Не шучу. Хотя «лайк» в данном случае не значит, что это кому-то нравится. Ты почитай комментарии.

Она протянула мне телефон, Бен склонился над экраном. Под моим постом стояло три комментария от людей, которых я знать не знала:

«Ну и козел».

«Вот же урод».

«Сообщите в полицию. Это же насилие над ребенком, мать-перемать».

Наша банда разрасталась. Наконец-то все увидят, кто такой Джон на самом деле.

– И все это благодаря нам, – выдохнула я.

– Благодаря тебе, – поправил Бен.

Айрис спросила, что мы там смотрим, и Бен увел ее к бару за чипсами. Керис села на его место.

– Прости, что дала тебе такой дурацкий совет, – извинилась она. – С ним бессмысленно быть приветливой. Надо было сказать: «Врежь ему хорошенько по яйцам!»

Я рассмеялась. Не смогла сдержаться.

Керис тоже рассмеялась.

– Ты самый смелый человек из всех, кого я знаю.

Вряд ли, конечно, но все-таки мне хотелось, чтобы это было правдой. Я попросила Керис помочь Бену увести Айрис, когда страсти накалятся, и она сразу же согласилась.

– Пошли танцевать. – Я схватила ее за руку.

Мы двигались умопомрачительно. Отплясывали, как сумасшедшие, как в последний раз, словно вот-вот начнется новая эра, и верховодить в ней будут крутые девчонки.

Все взгляды обратились к нам. Свечи отбрасывали на лица дрожащие блики. Вот белесые усики Роджера. Вот удивленная Моника. Коллеги-архитекторы смотрели умно и проницательно. А вот и Джон в обнимку с мамой. Наши дивные танцы явно пришлись ему не по вкусу, но мне было плевать. Погоди, Джон, погоди…

К нам присоединились Бен и Айрис. Я взяла сестренку за ручки и закружила. Диджей прибавил звук. Бен вытащил на танцпол Мерьем, за ней подтянулись и остальные мамины подруги. Я заказала несколько антилюбовных песен, и диджей включил их одну за другой – “Bad Romance” Леди Гаги, “Grounds for Divorce” «Элбоу», “Tainted Love” «Софт селл». Джон после первого же трека положил этому конец, заменив «Элбоу» на классический джаз, но мы все равно танцевали.

Музыка лилась сквозь меня. Сил у меня было в избытке. Я дышала запахом духов, теплом наших двигавшихся тел. Субботний вечер, и ничто не может нас остановить.

– Касс тоже посмотрел, – между делом сообщила мне Керис и показала экран телефона. Она-то его расфрендила, а он ее, видимо, нет…

«Мой отец – козел. Передай Лекс, что мне ужасно жаль».

Подумаешь, жаль! Написал комментарий – и сиди себе дальше под пальмой.

– Попроси его поделиться роликом, – крикнула я.

К нам подошла мама. Я сразу догадалась, что ее прислал Джон. Уж больно неуверенно она двигалась.

– Вы не могли бы вести себя потише? – попросила она. – Что-то вы совсем разошлись.

Я помотала головой, притворившись, будто не слышу ее из-за музыки.

Мама подошла ближе.

– Ты очень громко кричишь. Может, отдохнешь уже?

Я схватила ее за руку, втянула в круг танцующих.

– Может, ты потанцуешь с нами?

Будь на нашей стороне. Вступай в нашу банду.

Мама смутилась, ей совсем не хотелось танцевать – видимо, она чувствовала, что Джон смотрит на нас с другого конца зала. Но мы ее окружили, ободряюще закричали, и вскоре она уже отплясывала вместе со всеми, потряхивая длинной юбкой, так что мелькали щиколотки. Айрис ей подражала, демонстрируя джинсы под платьем. Мы все – женщины и Бен – танцевали все быстрее и быстрее, вертелись и кружились, как фейерверки.

А за пределами зала, в какой-то электронной сети, люди делились друг с другом роликом, все видели, какой Джон на самом деле, и жизнь вот-вот должна была измениться.

Он перехватил меня, когда я подошла к столу, чтобы выпить воды.

– Сядь, – велел он.

Я сразу же машинально выполнила приказ.

Джон пододвинул себе стул, уселся напротив меня, спиной к залу. Подался ближе. От него пахло алкоголем.

– Я видел ссылку на ролик, который выложен на твоей странице на «Фейсбуке». Смонтировал его, я так понимаю, твой долговязый дружок, чтобы выставить меня в ложном и оскорбительном свете.

Я старалась не отводить глаз, не показывать страха.

– Ты знаешь, что это незаконно? – наседал Джон. – Слышала о таком понятии, как клевета?

Опять двадцать пять – эти его фокусы с дымом и зеркалами. Снова он пытается заставить меня усомниться в собственной правоте.

Джон впился в меня взглядом.

– Ты, видимо, плохо знаешь историю, ты же на уроках обычно не слушаешь. Погугли «Гитлерюгенд», почитай о том, как они предавали родителей, и спроси себя, почему ты такая подлая и мстительная девица.

Джон, как всегда, вывернул все наизнанку, так что я же и оказалась плохой.

– Как ты думаешь, что почувствует твоя мама, когда обо всем узнает? – не унимался он. – Как тебе кажется, ей ведь будет стыдно? Она ведь расстроится, что ты испортила ей праздник, несмотря на все обещания? А Айрис? Думаешь, она простит, что ты выставила ее истерику на всеобщее обозрение?

– Там же не видно, что это она.

– Думаешь, если вы размыли наши лица, то тебе удастся уйти от ответственности? – Он ткнул в меня пальцем. – Ты незаконно вмешалась в мои личные дела, попыталась нанести урон моей репутации, опубликовала видеоролик, в котором выставила меня в искаженном и оскорбительном свете. И если ты немедленно его не удалишь и публично не извинишься передо мной на «Фейсбуке», я обращусь к адвокату, и он заставит тебя это сделать.

Мне следовало догадаться, что все обернется именно так.

– Ты меня слышала? – спросил Джон. – Немедленно удали ролик.

– Я не умею.

– Тогда попроси своего долбаного сообщника это сделать. – Он откинулся на стуле и пронзил меня взглядом. – Как сделаешь, подойди ко мне и захвати с собой мать.

– Зачем?

– Делай, что сказано.

Я утащила Бена с танцпола и увела в сад. Было холодно, и на улице никого не было. Ночное небо точно испещряли булавки. Острые иголочки, белевшие в темноте.

– Ролик нужно убрать, – сообщила я.

Бен плюхнулся на пластмассовый стул.

– Что случилось? Он видел?

Я грустно кивнула.

– Говорит, что это незаконно.

– Фигня полная.

– И все равно придется его удалить.

Меня трясло. Наверное, Бен это почувствовал, потому что взял меня за руку.

– Мы не обязаны это делать.

– Тогда он обратится к адвокату.

– Мы тоже.

– Нам с ним не тягаться. У него и деньги, и власть, да и справедливость на его стороне.

– Но он же неправ, так? Он поступил дурно.

– Ну почему он увидел ролик раньше них? – Я оглянулась на Мерьем и остальных: они по-прежнему танцевали.

– Они уже видели.

– Тогда почему ничего не сделали?

– Мама обещала на днях поговорить с твоей мамой.

– Только-то? И больше ничего? Ты же сам слышал, твоя мама обещала не бросать нас. Что толку в словах?

Бен нахмурился.

– Этот ролик позволил тебе выразить мнение. Запись никуда не денется, и ты ничего не забудешь. Ты ведь этого и хотела, разве не так? Он привлечет внимание, стимулирует обсуждение. Но не изменит жизнь в мгновение ока.

Ну, разумеется. Мало ли родителей срывается на детях. Свадьба вообще стресс: хуже только похороны или увольнение. Тем более что Джон ведь не ударил Айрис. Только выругался. Обычно он очень любезен, а неудачные дни бывают у всех.

– Удали ролик.

– Мы не обязаны этого делать.

Ничего не изменится, пусть даже его посмотрит миллион человек и тысячи оставят комментарии. Нам с мамой и Айрис все равно придется с ним жить. И чем больше лайков и комментариев соберет ролик, чем больше народу им поделится – тем сильнее мы пострадаем.

– Пожалуйста, Бен. Будет только хуже.

Бен включил телефон.

– Как же он над тобой измывается.

Когда я вернулась в зал, мама еще танцевала. Выглядела она великолепно, несмотря на то, что прическа растрепалась. Джон с каменным лицом сидел за столом. Я увела маму с танцпола к нему, точно навстречу судьбе.

Мама смеясь опустилась на стул. Налила себе воды, большими глотками осушила стакан. Я сидела рядом, смотрела, как она пьет. Джон тоже наблюдал за ней.

– Вот, значит, как мы теперь с тобой жить будем? – наконец сказал он. – Твои подружки будут надо мной издеваться?

Мама решила, что он шутит.

– О чем ты?

– Пусть уйдут.

– В каком смысле? Что они сделали?

Он подался к ней и презрительно процедил:

– Они напились, орут, ни с кем не считаются и ведут себя так, словно это их праздник. Злоупотребляют бесплатной выпивкой. Мне стыдно за них перед моими гостями. Продолжать?

Мама испуганно оглянулась.

– Не могу же я попросить их уйти.

– Еще как можешь, учитывая, что их вообще не приглашали.

– Приглашали, – прошептала мама. – Это я их пригласила.

– А, так это только твоя свадьба? А мне прикажешь молчать?

– Мы же это уже обсуждали. – Но в голосе ее послышалось сомнение. – Пожалуйста, Джон, не заставляй меня их прогонять.

– Я тебя не заставляю. – Он медленно откинулся на спинку стула, не отрывая взгляда от мамы. Я догадалась, что все это из-за меня. Ты поняла, что я с ней сделаю? Ты поняла, как я ее накажу за твою выходку? – Выбирай. Либо уйдут они, либо я.

Я с недоверием и страхом наблюдала, как вдруг изменилась мама. Она была так счастлива. Теперь же словно шла ко дну, точно лодка, внезапно получившая пробоину.

– Как уйдешь? Мы же только что поженились.

– Я прямо сейчас выйду в эту дверь, и первую брачную ночь ты проведешь одна. – Он пожал плечами. – Решай сама.

– Но что я им скажу?

– Меня это не волнует. – Он оперся руками о стол, оттолкнулся и встал. – Просто сделай так, чтобы их здесь не было.

Джон ушел. Мама побледнела от потрясения:

– Они подумают, что я сошла с ума.

Меня словно ударили ножом. Или в кровь мне попало стекло. В ушах зазвенело, как будто разбились окна.

– Что же мне им сказать? Что придумать себе в оправдание?

В голове у меня точно ворочались осколки железа. У меня словно вырывали кости, обнажая кишки.

– Господи боже, – вздохнула мама. – Я этого не вынесу. – И отодвинула стул.

Я задыхалась. Сжимала кулаки.

Внутри меня взревело чудовище.

37

Я стала скрипом отодвинутого со скрежетом стула. Я превратилась в звон разбившейся посуды, которую смахнула со стола на пол. Бах! – разлетелся на осколки кувшин с водой. Трах-тарарах! – отправились за ним стаканы.

Я стала топотом собственных бегущих ног. Грохотом перевернутого шведского стола. Бум! Я превратилась в дребезг фарфоровых тарелок, бренчанье падавших на пол ножей и вилок.

Услышьте меня.

Гости вздрогнули. Вскочили, отодвигая стулья, шарахнулись от меня.

Я обезумела. Я извергала ярость, точно магму.

Ба-бах! – перевернулся еще один столик с напитками, усеяв пол мокрыми осколками.

– Господи, да что на нее нашло? – крикнул кто-то.

Я была воплощенное возмущение. И гнев.

– Остановите ее.

Не подпускай их к себе. Не останавливайся. Ты буря.

Я налетала на столы, натыкалась на стулья, швыряла на пол тарелки с недоеденным угощением, бросала ножи, острые вилочки, чтобы никто не смог ко мне приблизиться.

Вспыхнул свет. Музыка смолкла.

– Хватайте ее.

Я ринулась к торту, красовавшемуся на специальном блюде. Подняла, перехватила поудобнее и, тяжело дыша, повернулась к залу лицом.

Гости глазели на меня с открытыми ртами, точно рыбы. Женщины на танцполе перепугались. Лицо Бена исказила изумленная гримаса. Мама стояла рядом с Мерьем, закрыв рот ладонью, и в глазах ее блестели слезы.

Повисло напряженное молчание.

Осколки разбитого стекла льдинками сверкали на полу.

В наступившей тишине меня охватило странное чувство. Пристальные взгляды причиняли боль. Торт оттягивал руки.

Нервное возбуждение понемногу отпускало меня. Мне останется лишь ужас и беспорядок, я стояла с блюдом в руках – сахарная глазурь казалась гладкой, точно могильная плита, – и прекрасно понимала, что устроит мне Джон, если я запущу в гостей тортом. Но он все равно мне устроит.

Вжик! Я швырнула торт что было сил. Перевернувшись в полете, он рухнул на краю танцпола кучей из крема и коржей. Блюдо не разбилось, а мягко скользнуло на ковер: защитили слои глазури.

Тишина стояла гробовая. Все взгляды были обращены на меня. Как тогда, на прослушивании для «Бури». Мне вспомнились слова Калибана: «Будь я проклят!»

Джон направился ко мне по осколкам посуды и брызгам крема. Вытянул руку ладонью кверху, словно подступая к опасному зверю.

– Не трогай меня, – прошипела я.

Он замер. Казалось, Джон не верит собственным глазам.

– Александра, пожалуйста…

– Не подходи.

Однако он приблизился, по-прежнему не опуская руку.

– Я хочу тебе помочь.

Я помотала головой: не вынесу, если он ко мне приблизится. У меня не было слов, только горячая сумятица в чувствах. Я дрожала, вытирала слезы рукавом и сама себе казалась жалкой.

– Если не хочешь, я не стану к тебе подходить, – произнес Джон. – Я же вижу, ты перенервничала.

Гости переглядывались. Наверное, думали, что я сошла с ума, что у меня крыша поехала. Бедный Джон, посадили ему на шею эту чокнутую.

Джон повернулся к гостям и вскинул руки, точно дирижер.

– Дамы и господа, прошу прощения за столь возмутительное беспокойство. – Он печально улыбнулся собравшимся, обвел взглядом разгромленный зал и осколки на полу. – Моя падчерица Александра страдает от психического расстройства. Она наблюдается у врача, и нас уверяли, что она сумеет справиться с нагрузкой. – Голос его звучал тихо и ласково. – К сожалению, оказалось, что это ей не по силам, и мне остается лишь извиниться перед вами за то, что мы не сумели справиться с ситуацией и должным образом позаботиться о девочке.

И они ему поверили. Я это почувствовала. Я ловила на себе косые взгляды. Джон говорил так искренне, так правдиво, так сожалел о случившемся.

– «Я в рабстве у тирана», – пробормотала я себе под нос, так что никто не расслышал. Слова Калибана – лишь шепот из пьесы, написанной сотни лет назад.

– Мы пробуем разные методы лечения, – распинался Джон. – И обязательно обеспечим Александре всю необходимую помощь, чтобы девочка могла раскрыть свои способности. – Он потер ладонью лицо, словно смертельно устал. – Пока же я могу лишь попросить вас найти в себе силы простить ее за случившееся.

Меня пробил озноб. Гости забормотали – мол, конечно, мы ничуть не сердимся. Девочка еще такая молоденькая и явно нездорова. Бедный Джон, ему приходится все это терпеть. Бедная Александра, борется с ужасной болезнью. Холод растекся по животу и груди, пробрался вдоль позвоночника.

Калибан хотел убить Просперо. Подговорил Стефано помочь ему, и они подкрались к спящему тирану. Калибан велел Стефано ступать неслышно, говорить вполголоса – «Ведь он же, если мы его разбудим, // Исщиплет нас от головы до пят // Так, что самих себя мы не узнаем».

Так поступил и Джон. После его речей я сама себя не узнавала. Меня била крупная дрожь. Казалось, будто с меня содрали шкуру.

Джон с тревогой оглядел разгромленный зал. Поймал взгляд управляющего, поклялся возместить ущерб за все, что я сломала и разбила, а также оплатить профессиональную уборку. Пообещал оплатить химчистку тем, чью одежду я запачкала. Пошутил – дескать, чтобы хватило на это денег, неплохо бы стать компаньоном в фирме; кое-кто из гостей вежливо засмеялся.

– Не могли бы вы на время перейти в сад? Здесь пока все уберут, а я отвезу Александру домой. – Он послал управляющему золотую улыбку. – Будьте добры, поставьте снаружи обогреватели. И принесите всем шампанского.

Гости засобирались. Лица их выражали сочувствие. Присутствовавшие тихо переговаривались, притворяясь, будто все в порядке, не на что тут смотреть, обычный субботний вечер.

Меня охватили боль и отчаяние. Я посмотрела на свою банду, но женщины надевали пальто, покорно и грустно собирали сумки. Мама сидела за столом с Мерьем, вытирала слезы салфеткой. Керис и Айрис скрылись из виду. И только Бен отважился взглянуть на меня и произнести одними губами: «Я тебе верю».

Тогда, у них на кухне, он обещал, что поверит каждому моему слову. И теперь его присутствие вселило в меня надежду.

Один человек лучше, чем совсем никого. Да и что мне терять?

– Ты врешь, – крикнула я Джону.

В его глазах мелькнул испуг, но он тут же притворился спокойным.

– Не начинай.

– Нет у меня никакого расстройства.

– Хватит, Александра.

– Ты отвез меня к врачу, чтобы заткнуть мне рот. Заставил меня принимать таблетки, чтобы я молчала.

– Хватит, я сказал. Никто не хочет тебя слушать.

Никто не знает, что происходит за закрытыми дверьми. И пусть мне поверит только Бен, но я выведу Джона на чистую воду: так, бывает, перевернешь камень, а под ним, ослепнув от яркого света, извиваются черви.

Я набрала в грудь побольше воздуху.

– Ты мучитель!

Джон в ужасе всплеснул руками, словно в жизни не слышал ничего нелепее.

– Ты мучитель, – повторила я. – Ты нас всех измучил.

Оказывается, правду говорить так просто. Ведь Джон – настоящий мучитель. Я и в третий раз произнесла это слово.

– Прекрати нести чушь. – Джон направился ко мне. Глаза его гневно сверкали, лицо из красивого мгновенно превратилось в безобразное, злое.

Мама сидела тихо, привалившись к Мерьем, и ни на кого не смотрела. Ей не под силу было принять чью-то сторону: она никогда этого не могла. Бен не сводил с меня глаз. Я тебе верю.

Я не дрогнула.

– Ты мучишь маму, мучишь меня, а теперь еще и Айрис. – Я повысила голос: – Что ты ей сказал? Ах да… – Я вздернула подбородок, скорчила раздраженную гримасу, как Джон на парковке. – «Надевай это долбаное платье и не веди себя, как мелкая сучка».

– Довольно.

– Так говорят мучители. А еще они говорят: «Ты ничтожество, ты ужасная мать, и зачем только я из-за тебя развелся с женой».

– Мы едем домой, – процедил Джон. – Одевайся.

Я шарахнулась от него, помахала рукой застывшим в дверях женщинам и снова изобразила Джона – скрестила руки на груди и уставилась на маминых подруг, как на пустое место.

– А вы напились, ни с кем не считаетесь и ведете себя так, словно это ваш праздник, – сказала я. – Ему стыдно за вас перед другими гостями, вас вообще никто не приглашал.

Джон вдруг побледнел, его прошиб пот.

– Довольно. Хватит пороть чушь. Замолчи немедленно.

Но меня несло:

– Ты мучитель, – сказала я. – Мучитель, мучаешь людей. – Брось ему это в лицо. Скажи ему, кто он есть. «Мучитель, мучитель, мучитель», – снова и снова повторяла я. Это была чистая правда. Для Джона же это слово, наверное, звучало как белый шум. Мучитель, мучитель, мучитель. И все-таки он бесился. Так Румпельштильцхен, услышав из уст принцессы свое настоящее имя, в ярости разрывает себя пополам.

– Заткнись, Александра, черт бы тебя подрал!

Гости зашевелились – теперь все взгляды обратились на Джона. Так косяк рыбы нежданно-негаданно поворачивает в реке.

– Она едет домой, – отмахнулся Джон.

И тут вдруг раздался голос:

– Ты и правда говнюк.

Вперед вышла юная красавица Моника в нарядном платье.

– Не смей ее обижать!

– А ты не лезь, – огрызнулся Джон. – Ты тут вообще ни при чем.

– Еще как при чем. – Моника подняла бокал. – Ты ведь и со мной обошелся как говнюк.

– Не лезь не в свое дело, – угрожающе зарычал Джон.

Моника перевела взгляд на меня:

– Что там за правила, о которых ты говорила? Первое – быть добрым, так?

Я кивнула.

– И второе, и третье.

– Я так понимаю, и четвертое тоже? – улыбнулась Моника.

– И пятое. – Я робко улыбнулась в ответ.

Джон раздраженно потер лицо ладонями.

– Да заткнитесь вы уже с вашими дурацкими правилами.

Моника залилась смехом. Звонко, как колокольчик. Она смотрела на Джона, словно наконец-то разглядела, кто он такой: клоун в спущенных штанах. Моника хохотала.

И я вдруг тоже засмеялась. До того нелепо выглядела вся эта сцена – Джон злится, Моника хохочет, а гости стоят и молча смотрят на них. Как же красиво звучал наш смех! Как приятно ничего не бояться! Хотя бы раз. Узнать, что это такое.

– Ничтожества, – пробормотал Джон и ослабил галстук.

Тут уж захихикали и официантки у стен.

– Хватит, – сказал Джон. – Замолчите…

Но нас уже было не остановить. А от его слов мы только пуще разошлись.

– Кто здесь главный? – рявкнул Джон.

Мы покатывались со смеху.

Джон смотрел на нас загнанным зверем. Такой взгляд я однажды видела у бившейся в силках птицы, которая отчаянно пыталась вырваться.

– Это же просто глупо, – пробормотал он. – Бред какой-то.

Мы едва животы не надорвали.

Джон рухнул на стул.

– Господи, да оставьте вы меня в покое.

Может, он сдался, потому что мы смеялись над ним. Или оттого, что атмосфера в зале изменилась: гости оживленно загомонили, словно избавившись от заклятия. Или потому что подруги наконец подошли к маме, помогли ей подняться. Они обнимали ее, поправляли ей платье, прическу, вытирали потекшую тушь.

В окружении подруг мама приблизилась и протянула ко мне руки:

– Иди ко мне, доченька, – сказала она.

– Прости. – Я прижалась к ней. – Я испортила тебе праздник.

– Это ты меня прости. – Мама крепко поцеловала меня и снова обняла. – Ты даже не представляешь, как мне стыдно.

Может, Джон сдался потому, что мы выступили против него все вместе – я, Моника, мама с подружками.

Или потому, что сын его оставил.

Или потому что Айрис расхулиганилась.

А может, потому что Бен подошел ко мне и произнес во всеуслышание:

– Ты герой.

Или Джон просто устал. Еще бы – все время за всех отвечать, вечно быть правым и держать ухо востро: не покушается ли кто на твой авторитет.

Или понял, что некоторые вещи он контролировать не может.

Как бы там ни было, он обмяк, и казалось, будто из мужчины вновь превратился в ребенка. Что-то в нем надломилось. Словно он способен был выдержать что угодно, но только не насмешки.

Джон сказал, что свет глаза режет. Схватился за живот, согнулся пополам, но тут же выпрямился. В глазах его читалась паника.

– Что со мной? – спросил он.

Ему принесли воды. Открыли окно. Мама наклонилась, пощупала его лоб. Заметила, что Джона пробил холодный пот.

– Он случайно не астматик? – подал голос Роджер.

Моника с жалостью смотрела на Джона. Может, она его любила. Или думала, что он прикидывается. Или, как я, вспомнила вечеринку в честь помолвки, когда Роджер вот так же рухнул на стул. Наверное, все облеченные властью мужчины притворяются больными, когда их загоняют в угол. А может, она думала, смех – настолько опасное оружие, что Джон может умереть?

В зале уже никто не смеялся.

Кто-то протянул аспирин: мол, нужно рассосать таблетку, вдруг это сердечный приступ?

Мама положила руку Джону на плечо.

– Ты меня пугаешь, – сказала она. – Как ты себя чувствуешь? Не молчи.

Он что-то неразборчиво пробормотал. Я же, вспомнив, как умер дедушка, – а еще потому, что невыносимо было смотреть на встревоженное мамино лицо, – взяла у Бена телефон и вызвала скорую.

Эпилог

Мир опустел. Все разъехались на каникулы. Экзамены закончились, и оставалось лишь ждать, когда объявят результаты. Бен укатил к родственникам в Турцию. Касс по-прежнему был в Индии. Керис с друзьями кочевала по музыкальным фестивалям. Я же дни напролет просиживала с Айрис в саду – загорала на покрывале, читала в шезлонге или учила ее карабкаться на дерево.

Мама была слишком занята Джоном, чтобы вдаваться в то, чем мы там занимаемся. Она кормила его супчиком из капусты, пюре из брокколи и прочими целебными блюдами, рецепты которых придумывала сама. Доктор порекомендовал Джону совершенно изменить образ жизни – сесть на диету, научиться контролировать эмоции, заняться спортом. Тогда, глядишь, и панические атаки пройдут.

Вечером свадьбы врачи «скорой» усадили Джона в машину, расстегнули ему рубашку, приклеили на грудь датчики.

– Я умираю? – спросил он. В глазах его стоял страх.

Я держала маму за руку и молилась всем богам, чтобы он выжил. Ведь мама и Айрис его любят. Да и в эту минуту он казался обычным сломленным человеком, а вовсе не злым колдуном. Я даже мертвых попросила о помощи. Вот как сильно мне хотелось, чтобы он жил.

ЭКГ показала, что никакой аритмии нет, уровень кислорода в норме. Врачи сказали: скорее всего, это была паническая атака. Но Джон уперся – нет, все гораздо серьезнее, у него кружится голова, его тошнит, давит на сердце. Ему велели опустить голову и дышать глубоко. Успокоили, мол, все в порядке, просто он слишком много работает, но Джон упросил отвезти его в больницу, а там договорился, чтобы его оставили на ночь – понаблюдать.

С тех пор он побывал у частного кардиолога, оплатил еще две ЭКГ, анализы крови, рентген грудной клетки, эхокардиограмму и ЭКГ под нагрузкой. Все обследования показали прекрасные результаты.

– Старайтесь не нервничать, – советовали доктора. – Бросьте курить, займитесь йогой, медитируйте. Вы привыкли все контролировать, пора расслабиться.

– Он умрет? – спросила меня как-то Айрис. На верхушке ясеня было жарко, жужжали насекомые. На соседской сливе кишели осы: из-за забора доносилось их ликующее гудение.

– Не умрет, – успокоила ее я.

– Когда-нибудь все же умрет.

– Ну, когда-нибудь мы все умрем.

– Это ничего, что я по-прежнему его люблю?

– Он же твой отец. Разумеется, ты имеешь полное право его любить.

– Вот и хорошо, – негромко ответила Айрис. – Но, когда я вырасту, замуж за мужчину не выйду. Я передумала.

Я чуть не прыснула от смеха, но удержалась. Уставилась на сестру, дожидаясь, что она еще скажет.

– Но один человек мне нравится, – застенчиво призналась она, опустив глаза, и потеребила потрепанный край шортиков.

– И кто же?

– Чарли. Она учится со мной. – Айрис подняла на меня ясные глаза. – Это девочка.

– И она тебе нравится?

– Я бы лучше женилась на ней, чем на ком-то еще.

– Звучит разумно.

Айрис улыбнулась мне. Я улыбнулась в ответ. Она протянула мне ладонь, я взяла ее за руку.

– Когда ты устроила беспорядок на свадьбе, мне вовсе не хотелось, чтобы Керис меня уводила. Я хотела тебе помочь.

– Мы же это уже обсуждали. Ты не чудовище.

– А тебе почему можно?

– Я же не говорю, что тебе нельзя злиться. Ты имеешь полное право сердиться сколько угодно. Но мы не должны заботиться о маме. Это она должна заботиться о нас.

– А если папа будет ее обижать?

– Уходи. Маме помогут Мерьем и подруги.

– Куда же мне идти?

Я похлопала ладонью по стволу дерева.

– Сюда. Ты же почти научилась забираться. Пара уроков – и готово.

Я представила, как Айрис с подружкой Чарли залезают на дерево, прихватив сласти и газировку. А может, они положат доски на ветки, как когда-то мы с Кассом. Возьмут с собой бинокли, чтобы за всеми подглядывать, и одеяла, чтобы было уютно подолгу сидеть наверху.

– А ты меня научишь спрыгивать с ветки на стену и на ту сторону? – спросила Айрис.

– На кладбище, что ли?

– Ты же говорила, там здорово. Там тебя никто не найдет. И там масса всего интересного.

Я пообещала, что покажу ей все тропинки и местечки, где раньше играли мы с Кассом, когда убегали от всех. Понадобятся ли они Айрис так, как нам?

«Твой отец похож на старого слона», – написала я Кассу в первом же сообщении, как только у меня появился новый телефон.

И Касс тут же ответил: «Ему бы это точно не понравилось! У слонов матриархат».

С тех пор он писал мне каждый день. В «Вотсапе» и «Инстаграме». Рассказывал о Керале, о своей комнате с видом на гору. «Видишь, это гора». Как-то раз за ним погналась змея, и двое мальчишек прогнали ее палкой. «А вот эти мальчишки». Он познакомился с чуваком, который умеет играть на гитаре, и тот в обмен на уроки английского показал ему пару аккордов: девушкам нравятся парни, которые играют на гитаре. Не меня ли он имел в виду? Может, он со мной заигрывал?

Я слала ему фотографии нашего сада, смотревших в разные стороны ярко-зеленых листиков ясеня, сквозь которые просвечивало солнце. Помнишь, Касс?

Он прислал снимок, на котором он сидит на каменной ограде порта. За ним простиралось синее море, испещренное рыбацкими лодками. Еще он прислал фотографию, на которой курицы грелись на солнышке в пыли у его ног. На всех фотографиях Касс был один или с какими-нибудь животными. Он побрил голову и казался еще моложе – лысый, с торчащими ушами.

Я описывала ему разные виды мороженого, которое мы с Айрис покупали каждый день, рассказывала, как мы ездили на озеро плавать на лодке, я сама гребла и три раза прокатила Айрис вокруг острова. Как-то раз прислала фотку Джона: он спал на диване, лежа на спине, футболка задралась, так что пузо торчало наружу. Ни дать ни взять, старик, еще и с сальными волосами.

«Это правда мой отец? – написал в ответ Касс. – Что ты с ним сделала?»

«ПОСМЕЯЛАСЬ НАД НИМ, ЛОЛ», – ответила я.

Я давно не чувствовала такой легкости: с меня будто сняли заклятие. И все-таки я боялась, что все снова будет по-старому. Роджер заявил, что Джон не годится в компаньоны, и предложил ему выбирать: его либо понизят в должности, либо переведут в другой филиал, либо он уйдет сам. Джон уволился по собственному желанию, и мы все делали вид, что якобы он это сделал по состоянию здоровья. Но его нынешняя слабость вовсе не означала, что он останется таким навсегда.

В июле Касс уже писал мне реже. Я взяла себе за правило только отвечать на его сообщения и никогда не писать первой. Чтобы не травить себе душу. Мы с Айрис притащили на дерево подушки, сидели и читали, когда Касс прислал свою фотографию у какой-то деревянной хижины. У дверей лежали верши и мотки веревок. На земле рядом с Кассом валялись женские тапочки. Значит, девушка его фотографировала, и его улыбка предназначалась ей.

«Тебе ведь там хорошо, правда, Касс?» – подумала я. Деревянная хижина, погожий денек и девушка в белых мокасинах, расшитых бисером.

Я показала снимок Айрис, сказала, что Касс в Индии познакомился с девушкой, теперь, вероятно, женится на ней и никогда не вернется домой.

– Вернется, – покачала головой Айрис.

Я закрыла глаза, представила, как он идет по лужайке, смотрит на меня снизу сквозь листву, прикрыв от солнца глаза ладонью. «Можно к вам?» – спросит он. А я отвечу: «Извини, Касс. Третий тут не поместится. Все ветки заняты».

Айрис перевернула страницу книги.

– Удали ты эту фотку, – посоветовала она.

Я приоткрыла глаз.

– И что тогда?

– Подожди, и увидишь. – Сестра улыбнулась.

– У меня для тебя подарок, – сказал Бен. Он приехал всего лишь пять часов назад и уже позвонил мне, предложил встретиться. Мы пошли в парк, купили себе чаю в кафе и сели у озера.

Подарок был в маленьком бумажном пакетике, и я смутилась: вдруг это украшение? Касс когда-то подарил мне свое кожаное пальто, и не далее как на прошлой неделе я убрала его в пакет, чтобы вернуть Софи. Будет интересно снова с ней встретиться.

К украшению от Бена я была не готова. Чтобы переменить тему, обмолвилась, мол, надо же, озеро совсем заросло, чистая вода осталась только на середине, и все утки уплыли туда.

– В прошлый раз такого не было, – добавила я.

– Наверное, из-за погоды, – предположил Бен. – Жара-то почти как в Турции.

Он целый месяц плавал, играл в теннис и валялся на пляже. По вечерам ходил с мамой и тетушками в местное кафе, они ели, играли в карты, болтали допоздна, Бен тайком потягивал ракию, а потом все возвращались домой, к тете, он лежал, распахнув окно, и слушал цикад.

– Но больше всего мне понравилось, что время тянулось бесконечно, – признался Бен. – У меня в жизни не было таких долгих каникул. Я часами снимал на камеру. Неплохо, да? – Он оживленно повернулся ко мне. – Я знаю, впереди еще два учебных года, потом экзамены, но я обязательно буду поступать в киношколу.

Я спросила, какие предметы он будет сдавать, и Бен покраснел. От радости он совсем позабыл, что сам-то сдал экзамены на отлично, а я нет. Он останется в школе, а я нет. Вот так просто.

Я пригубила чай. Бен тоже сделал глоток.

– Так ты откроешь подарок или как? – спросил он.

Я отклеила полоску скотча, развернула пакетик. Внутри лежал магнитик в виде улыбающейся женщины с крыльями. Длинные волосы ее струились по плечам. Она казалась одновременно прекрасной и опасной. Внизу вилась синяя надпись: «Женщины летают, пока мужчины не смотрят».

– Мне она напомнила тебя, – пояснил Бен.

– Думаешь, я умею летать?

Он рассмеялся.

– Прилепишь ее на холодильник вместо правил Джона.

Я наблюдала украдкой, как Бен отпивает глоток чая, и пыталась разобраться, что же чувствую к нему. На свадьбе мне хотелось его поцеловать, но сейчас, при свете дня, он казался каким-то нескладным, нелепым – рыжий, смуглый, конопатый.

Зато у него очаровательная улыбка.

И он добрый.

Почему же я в него не влюбилась? Или я способна влюбляться только в тех, кто неминуемо разобьет мне сердце?

– Ну, так что, – проговорил Бен, – обсудим щекотливый вопрос?

– Я боюсь щекотки, – рассмеялась я.

– Я про экзамены. И о том, что тебя не перевели в следующий класс.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что тебе все-таки удалось сдать четыре экзамена, да еще в трудных обстоятельствах, а это чего-нибудь да стоит.

– А надо было пять. Да и оценку за массовые коммуникации мне поставили только потому, что ты подал свой проект и от моего имени тоже.

Открыв конверт с результатами экзаменов, я тут же выбросила его в мусорную корзину и вернулась домой, стараясь, чтобы меня не заметили. Я надеялась, что об экзаменах никто не вспомнит. Но Джон давным-давно установил себе напоминание в телефоне и поджидал меня в гостиной.

Самое приятное в последовавшей нотации (я всех разочаровала и подвела) было то, что мама, вернувшись из магазина, обняла меня, сказала, что она уверена, я сделала что могла и «хорошо» за драматургию и массовые коммуникации – прекрасная отметка, да и «удовлетворительно» за оба сочинения по английскому не так уж и мало. На это Джон возразил, что меня все равно не перевели в следующий класс. А мама ответила, что непременно попытается добиться, чтобы меня взяли. Попросила Джона позвонить в школу, он отказался, мол, он тут вообще ни при чем и, по его мнению, меня надо отправить в психиатрическую клинику, тем более что пить таблетки я отказываюсь. Мама скрестила руки на груди.

– Я даже не говорю о том, что это полная чушь, но как ты собираешься платить за лечение? Ты же теперь безработный.

Когда я рассказала об этом Бену, он улыбнулся.

– Похоже, у вас большие перемены.

– Да нет, она пока ничего такого не сделала, и Джон по-прежнему всеми командует.

– Твоя мама права, – ответил Бен, – надо побороться, чтобы тебя все-таки перевели в следующий класс. Тебе годами внушали, какое ты ничтожество, а школа палец о палец не ударила, чтобы тебе помочь. Они гордятся нашими успехами, а если у нас что-то не получается, сидят сложа руки. Если хочешь, я пойду с тобой, мы вместе напишем заявление.

– Поздно уже. Устроюсь на какие-нибудь подготовительные курсы.

– Но там нет драматургии.

– Придется от нее отказаться.

– Кстати… – Бен протянул мне сложенный лист. – Только не сердись, пожалуйста.

«Дорогой Бен,

Спасибо за письмо. Ты угадал, я действительно не вправе обсуждать с тобой результаты экзаменов Лекс. Но я был бы рад, если бы ее все-таки перевели в следующий класс, и она посещала бы мой курс по драматургии. Она не боится сцены, чувствует персонажей и может перенести в игру характерные черты людей. Она талантливая. И может стать актрисой. Попроси ее связаться со мной, мы встретимся и все обсудим.

С наилучшими пожеланиями,

Стивен Дарби»

– Ты писал обо мне мистеру Дарби?

– Видишь, что он ответил? – Бен ткнул пальцем в бумагу – «Она талантливая. И может стать актрисой». Это он о тебе, Лекс. Правда, здорово? По-моему, он считает, что из тебя получится отличная актриса. И сделает все, чтобы тебе помочь.

– В школе меня считают чокнутой. И директриса, и секретари, и большинство учеников. Я же разбила стулом окно.

– Новый класс – новое начало. Ты возродишься из пепла. – Он улыбнулся. – Для такой смелой актрисы, как ты, это пара пустяков.

Вид у него был довольный, а я не могла понять, что же чувствую. Он меня жизни учит или по-дружески верит в меня?

– Джону это явно не понравится, – заметила я. – Он считает, что актерство – полная ерунда.

– А тебе и не нужно его разрешение. – Бен ткнул меня локтем. – Ты же умеешь летать.

В тот день мы из школы пошли ко мне: Бен хотел поговорить с моей мамой. Он просидел у нас весь день, и мама суетилась вокруг него, как обычно вокруг Касса: каждые пять минут предлагала что-нибудь вкусненькое. Айрис не слезала у него с рук. Меня так и подмывало сфотографировать их и отправить снимок Кассу: дескать, смотри, у нас появился новый мужчина. Но я этого не сделала. Отчасти потому, что давно пора оставить Касса в покое, а отчасти потому, что никак не могла разобраться в чувствах к Бену. Я поймала себя на том, что тайком поглядываю на него. Кто же он – друг или любимый? Красивый он или нет? Мама пригласила его остаться на ужин, и Джон, вдруг заделавшись экспертом в сфере образования, наседал на него с вопросами: не лучше ли все-таки выбрать для выпускных экзаменов более серьезные предметы? Признают ли вообще массовые коммуникации в университетах? Чему именно учат в киношколе? Может, стоит сперва получить нормальную специальность, потому что на кнопку на камере нажимать любой дурак может?

Бен с улыбкой ответил, что у него все под контролем, и не остался в долгу: спросил Джона, как продвигаются поиски работы, как он себя чувствует, не переживает ли из-за того, что Касс бросил архитектурный. Джон как-то сразу сдулся, извинился и ушел. Мы к такому еще не привыкли.

Мама решила самостоятельно, без помощи Джона, обратиться к школьному начальству. Сказала, что у меня выдался трудный и очень нервный период. На это ей ответили, что в таком случае нужна справка от службы психиатрической помощи детям и подросткам, потому что без экзаменов перевести в шестой класс могут только в уважительном случае. Мама сказала мне, что просто так этого не оставит и обязательно добудет справку. Я ее обняла. Теперь она походила на себя прежнюю.

Каждое утро она просила Джона помочь ей с делами, и каждое утро он в ответ кривился и убегал на тренировку. Описывал круги по парку, как хомяк в колесе. Кардиолог посоветовал ему заниматься каждый день.

Мама попросила доктора Лимана написать в школу, мол, мне поставили неверный диагноз. Тот отказался, и мама раздобыла это письмо у нашего семейного врача. Мерьем написала заявление в мою поддержку, Бен забрасывал учителей письмами. Не знаю, писали ли они Кассу. Мы с Керис сочинили письмо на тему «Открыть запретную дверь», в котором указали, что я «мучилась из-за строгого распорядка дня, страдала от несправедливого обращения и теперь отчаянно нуждаюсь в исцелении творчеством и изучении гуманитарных наук, которые преподают только в старших классах».

Бен считал, что это-то мое письмо и изменило ход дела. Я же полагала, что решающей оказалась встреча с директрисой. Она спросила нас с мамой, что имеется в виду под «строгим распорядком», и мама пояснила:

– Мой муж слишком суров с Лекси.

– Что вы имеете в виду? – Педагог заботливо протянула маме бумажный платочек.

– Он ее совсем замучил, – призналась мама.

Мое слово. Я так о нем говорила.

Скажи это вслух. Прокричи с крыши.

В общем, в итоге меня все-таки перевели при условии, что я подтяну математику на курсах и пересдам экзамен. Для выпускных я выбрала драматургию, киноведение и массовые коммуникации, а в качестве самостоятельной работы – изучение сказок.

На собеседовании я сообщила об этом учительнице, и она удивилась – как-то это несерьезно, сказки – для малышей, может, лучше выбрать другую тему?

– Какую же, например? – спросила я.

– Что-нибудь, о чем тебе хотелось бы узнать больше. Космические путешествия. История олимпийских игр. Британская политика. Семейство Кардашьян, в конце концов.

– Кардашьян? Вы считаете меня идиоткой? – удивилась я.

– Вовсе нет. Они же очень популярны.

На это я возразила, что сказки пишут отнюдь не только для детей: по мотивам сказок снимают фильмы, телепередачи, делают видеоигры.

– Существует опера «Замок герцога Синяя Борода» и балет «Золушка», – добавила я.

– Чем же тебя так привлекают сказки? – уточнила учительница.

– Они познавательны. Учат, как справиться с испытаниями, чтобы потом жить счастливо.

– Ты о принцах? – спросила она.

– Еще чего! Нет, я о том, как герои, заблудившись в лесу, в конце концов находят хижину, в окнах которой горит свет, и понимают: все будет хорошо.

– То есть эту счастливую жизнь нужно заработать?

– Ну да. Выход есть всегда, но его еще надо найти. Сказки учат нас в процессе поиска не терять надежду.

– Похоже, ты знаешь, о чем говоришь. – Учительница улыбнулась. – С удовольствием почитаю твою работу.

Она улыбнулась мне так, как преподаватель драматургии, точно хотела сказать: «Учить тебя – одно удовольствие. Я рада, что ты у меня в классе».

Бен плюхнулся рядом со мной на траву. Мы ели пиццу. Теперь у нас тоже появились пропуска, как у Керис (как же я тогда ей завидовала!), и в обед мы почти всегда выбирались в парк.

– Давай снимем фильм про снег, – предложил Бен.

– Сентябрь на дворе, – напомнила я. – Снега еще ждать и ждать.

– Тогда о мороженом. О льде. Домах со сквозняками.

Стояла такая жара, что мы мечтали о холодах, словно они уже никогда не наступят. Над городом буквально дрожало марево. И все равно было приятно, что Бен сидел, прислонясь ко мне.

До чего же хрупкая штука дружба, которая вот-вот перерастет в нечто большее. Бен уже не казался мне таким нескладным – может, разве что чуточку занудой, – зато он светился внутренним светом: добротой. С ним мне не приходилось подбирать слова, я говорила все, что в голову придет. Мне никогда не бывало с ним скучно. Все, что мы делали вместе, казалось увлекательным приключением. Он ни разу не нагрубил мне и не обидел. Он всегда интересовался тем, что для меня важно. Он задавал толковые вопросы и внимательно выслушивал ответы. Не играл со мной в горячо-холодно. И вообще не притворялся. Не подбивал меня на то, на что у него самого не хватало смелости. И не скрывал чувств. Они были написаны у него на лице.

Конечно, были у него и раздражающие меня привычки, причем немало. Вот прямо сейчас он держал огромный кусок пиццы на ладони вместо тарелки, и тот шмякнулся ему на джинсы. Бен приподнялся, сел, принялся отряхиваться. На моей футболке осталось влажное пятно – там, где он ко мне прислонялся. Правая щека Бена была вымазана кетчупом, к зубу прилипла капелька песто. Я протянула ему салфетку, и он трубно высморкался в нее, хотя я вовсе не это имела в виду, но бедняга страдал от сенной лихорадки и весь день шмыгал носом.

– Ладно, мы наверняка что-нибудь придумаем. – Бен сунул салфетку в карман. – Может, кино про пиццу? Правда, на дегустациях мы разоримся…

После обеда нужно было представить нашей группе план проекта. Каждая из групп получала сто фунтов и полтора месяца времени на съемки. В нашей группе были новые ученики. Они ничего не знали о моей чудовищной репутации, поскольку пришли к нам в школу только в этом году. Новое начало, как и говорил Бен.

– Может, снимем кино о женщинах и работе? – предложила я.

– Ты про маму?

– Она до сих пор, вернувшись домой, готовит и убирает, и это при том, что весь день вкалывает в магазине.

– Гендерные стереотипы, – сказал Бен.

– Это еще что такое?

– Джон – полный придурок, его пугает, если женщина сама что-то может, вот он ее и наказывает.

Да, мама теперь явно могла многое. Утром она уходила на работу, оставляя на холодильнике списки дел и покупок. После завтрака Джон должен был вымыть посуду, убрать квартиру, сходить в магазин, приготовить обед, забрать Айрис из школы и отвезти в парк или в гости к подружке. Айрис он забирал без звука, остальное же делать отказывался и день-деньской просиживал в кабинете над чертежами дома мечты.

– Может, у него депрессия? – предположил Бен.

– Скорее, шок, – ответила я.

– Думаешь, она его выгонит?

– Увы. Она его любит и по какой-то необъяснимой причине нуждается в нем.

Все потому, что мама верит в родственные души. Но об этом я умолчала, чтобы Бен не подумал, будто я с ним заигрываю.

По выходным мы частенько ходили гулять. Не как влюбленные, а как друзья – просто чтобы выбраться из дома, подышать воздухом. Мы проходили по кованому туннелю под Темзой, который начинается в Гринвиче возле «Катти Сарк» и выходит у парка Айленд-Гарденз на другом берегу. На кладбище у церкви нашли общую могилу умерших во время чумы; наткнулись на паб с петлей висельника в витрине. Как-то раз снимали бабочек и цапель в парке Эколоджи, потом устроили пикник на лугу. Однажды взяли у Вестминстера лодку и доплыли до дамбы. Любовались закатом в парке Парламент-Хилл, а на обратном пути купили у метро жареную картошку. И везде, куда нас заносили ноги, мы снимали кино. Бен монтировал кадры с Лондоном для портфолио к киношколе.

– Может, снимем мир, в котором все перевернуто вверх дном? – предложил он. – В одном французском фильме чувак ударился головой и очнулся в обществе, где царит матриархат. Вот что-то типа того. Ты сыграешь девушку, которая однажды просыпается и обнаруживает, что власть теперь в ее руках.

– Власть над контролирующим отчимом?

– Над миром!

– А летать я умею?

Бен очаровательно скривил губы в улыбке.

– Конечно, только летать тебе придется самостоятельно. У нас нет денег на спецэффекты.

Я встала, взмахнула руками. Бен закрыл глаза ладошкой.

– Я не смотрю.

– Смотри, если хочешь. Раз уж власть теперь в моих руках, женщины имеют полное право летать, даже если мужчины на них смотрят. – Я вскочила на скамью, по-прежнему размахивая руками. Бен валялся на траве и с улыбкой наблюдал за мной. Я встала на металлический подлокотник скамьи и подпрыгнула высоко-высоко, насколько хватило сил. На миг я представила, как ветер подхватывает мои крылья и несет, точно река. Но лишь на миг. Я бухнулась на траву и уселась по-турецки рядом с Беном.

– Надо будет потренироваться.

– Мы будем тренироваться каждый день. – Он рассмеялся.

Благодаря «мы» я заметила полоску между его футболкой и поясом джинсов. Благодаря «мы» задержала на ней взгляд, потом подняла глаза и уставилась на него.

– Почему ты так на меня смотришь? – удивился Бен.

Я нежно ему улыбнулась. От выгоревшей на солнце травы шел жар.

– Давай снимем кино про счастье.

– Шутишь?

– И потратим все деньги на то, что нам нравится.

– На что же?

Я выудила из рюкзака блокнот, написала наверху страницы: «Что приносит тебе радость?» – и показала Бену заголовок.

– Ты меня об этом спрашиваешь?

Я кивнула. Наши взгляды встретились. Бен снова скривился в улыбке.

– Мне в кайф снимать с тобой кино.

– Легко же тебя порадовать, – рассмеялась я и записала его ответ.

– Кстати, ты в курсе, что эта идея станет классным продолжением нашего фильма про страх?

– Нашего?

– Ты же тоже указана в титрах. Поэтому я и сказал «нашего». – Он постучал по бумаге. – Хороший вопрос. Сможешь брать интервью?

– Я?

– У тебя отлично получается докопаться до главного. Люди же сперва отвечают одно, а потом, если их хорошенько расспросить, говорят совершенно другое, разные умные вещи. Зрители обрыдаются, стопудово.

– Эй, это же фильм о радости! – Но мне нравилось, что Бен принимает меня всерьез, соглашается с моими предложениями, не спорит и не настаивает на своем. Я представила, как буду брать интервью у знакомых.

Что приносит вам радость?

Айрис сказала бы, что хочет бросить балет (кто бы мог подумать, что она его ненавидит? Она ведь столько лет занималась!). Касс ответил бы: самопознание. Керис призналась бы, что хочет наконец навести порядок в жизни, а то ей постоянно приходится искать равновесие между учебой на юриста и тусовками. А мама? Она скажет «Джон», к гадалке не ходи. Будет повторять его имя, как заклинание. Впрочем, мне кажется, в последнее время она скорее выбрала бы нас с Айрис. Или даже свою новую работу.

А Джон? Хватит ли у меня духу спросить и его тоже?

Он стал часто раздражаться и ворчать. Немудрено: сидит человек без работы, вот и злится. Правда, его золотая улыбка теперь выглядит искренней, а вовсе не кажется фальшью и не манипуляцией, как раньше. Может, утрата власти сделала его счастливее?

– Можно будет смонтировать фрагменты интервью с кадрами, в которых люди занимаются тем, что им нравится, – предложила я. – Будем тусить в разных крутых местах, снимать красоты.

– Может, вообще сделаем рассказ в рассказе? – Бен забарабанил пальцами по блокноту. – Например, девушка-инопланетянка берет интервью у людей, чтобы разузнать секреты счастья для собственной грустной расы? Девушку, разумеется, сыграешь ты.

– А летать она умеет?

– Само собой.

Мы рассмеялись. Вдалеке зазвенел звонок. Бен покосился на экран телефона:

– Блин, опаздываем. Ну что, расскажем ребятам наши идеи?

Мы встали, взяли рюкзаки и побежали через парк к школе. Я горела нетерпением. Что приносит мне радость? Вот так вот бежать на урок, разомлев от жары, и обдумывать идеи фильма, зная, что через десять минут я расскажу о них ребятам, увижу их реакцию. Как же хочется, чтобы моя история их сплотила, захватила, увлекла.

Стояла жара, но вскоре осень вступит в свои права, мы будем просыпаться в тумане и засыпать под запах древесного дыма. Мне приносит радость круговорот жизни. То, как ясень понемногу снова теряет листья. Как Айрис со своей новой подружкой Чарли рыбацкими сачками отгоняют ос от сэндвичей с вареньем и заливаются смехом, точно лесные феи. То, как мама смотрит передачу о десяти составляющих идеального рабочего гардероба. Улыбка Бена. То, что Мерьем с мамой теперь регулярно выбираются на девичник, а Джон остается сидеть с Айрис. И снова улыбка Бена, которая не сходит с его лица, несмотря на то, что мы запыхались и опаздываем на урок.

Мы коснулись друг друга пальцами, и между нами проскочила искра. Мы горели возможностями.

Все истории рассказывают о переменах: в начале герой такой, а в конце уже другой. А в середине, когда не знаешь, что будет дальше, остается только надежда. Так учат сказки.

Но в конце, преодолев все трудности и выстояв в упорной борьбе, понимаешь удивительную вещь: в мире, оказывается, существует радость.

И ты ее заслужил.

Благодарности

Спасибо Натали Аби-Эцци, Кэтрин Дейви, Патрис Лоуренс, Анне Оуэн и Элли Шеперд за то, что задавали трудные вопросы, помогали найти новый путь и заряжали меня энергией.

Спасибо Мэрион Скотт за то, что читала черновики романа, за долгие прогулки и дивные беседы.

Спасибо Луису и Арчи Хиллам за гениальность во всем.

Спасибо несравненной Белле Пирсон за время, потраченное на изучение повествования.

Спасибо Дэвиду Фиклингу за непоколебимую веру. И всем его чудесным коллегам из издательства DFB. Вы мне как родные.

Спасибо Кэтрин Кларк за неизменную доброту, а порой и строгость. Это лучшее сочетание качеств для агента, и я очень рада, что мы в одной команде. Также хочу поблагодарить замечательных женщин из литературного агентства Felicity Bryan Associates.

Спасибо Эндрю Сент-Джону за то, что придумал писать на рулонах бумаги! И за наши совместные путешествия.

И, наконец, спасибо моей семье, всем прекрасным женщинам в моей жизни. Вы знаете, кто вы. Надеюсь, я не скуплюсь на признания в том, что вы для меня значите.

Примечания

1

Здесь и далее «Буря» в переводе Мих. Донского.

2

В западной культуре дарить четное число цветов – нормально, это не вызывает негативных эмоций.

Content

Дженни Даунхэм
Чудовище

История о любви и смерти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Эпилог

Благодарности

Примечания