НИКОЛАЙ ЛОХМАТОВ

БУЛАТОВ КУРГАН

РОМАН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

На бригадном дворе Кондрат Земнов ладил паром. По дороге сквозь ледяные заторы, захлебываясь, пробивались ручьи. У обрыва они сливались в шумные потоки. Внизу, возле самой реки, словно стайка воробьев, галдели ребятишки… И вдруг в многоголосый гам вешнего дня ворвался треск, точно где-то хряснуло дерево.

Кондрат, разминая бугристые плечи, устало выпрямился. Треск доносился с Оки. Загнав в чурбак топор, Кондрат зашагал к яру.

Над глинистым срезом, у старой дуплистой ветлы собралась вся деревня. Над головами людей в густых ветвях шныряла синица. Сквозь гомон толпы едва слышалось ее тоненькое цвеньканье.

Впереди всех, у обрыва, стоял председатель колхоза Егор Потапович Горбылев — коренастый, короткошеий, будто приплюснутый книзу. Возле суетился худощавый, небритый завхоз Лавруха Бадейкин.

— Ока, Потапыч, будто на дрожжах подходит.

Горбылев молчал, желтыми прокуренными пальцами теребя свои жесткие, аккуратно подстриженные усы.

Река распласталась под обрывом огромной рыбиной. Лед вспух, потемнел, поблескивал рябинами на солнце. Талые воды сбегали с полинявших полей, лобастых облысевших холмов, шумно падали с крутояров. Ока готова была в любую минуту прорваться и затопить еще не успевшие освободиться от снега пашни, светлую рощицу у излуки и близко подступающие селения. Лед уже резал глинистый срез обрывистого берега.

Грохнул оглушительный взрыв. Синица шмыгнула в ветвях, улетела, и все увидели: лед лопнул, раскололся, течение поспешно понесло глыбы. Дрогнула земля от ледохода.

— Пошла писать губерния! — восторженно крикнул Лавруха.

Варвара Кравцова приблизилась к Кондрату. Ледоход захватил ее своей яростью.

— Вот и в жизни бывает: прорвется этакая силища — удержу нет… — сказала она и застенчиво отвернулась.

Сырой упругий ветер трепал подол ее платья, облегал крепкие икры.

Кондрат будто не замечал ее, молча смотрел на бушующую Оку. Вода напирала. Желтоватые, с зеленым отливом потоки перехлестнули отлогий берег, винтами пошли на поля.

За деревней, на стремнине реки, там, где еще чернел зимник, метались две детские фигурки.

— Что будет-то!.. — вырвалось у Варвары.

Льдину с ребятами, словно на радостях, вертела быстрина.

— Лодку, лодку!.. — спохватился Бадейкин.

— Ерунда. Сейчас и ледокол не поможет, — оборвал его Горбылев и шагнул к самому краю обрыва, но тут же попятился.

Внизу с треском наползали друг на друга льдины. Одни из них рассыпались на тысячу холодно посверкивающих осколков, другие, попав в водоворот, вставали на дыбы, как разъяренные кони, и, показывая отливающие сталью ребра, ныряли в стремнину.

Кондрат сполз к самой закраине, сбросил с плеч телогрейку и, прихватив кол, прыгнул на подплывающую к берегу льдину. Он еще издали узнал близнецов Цыплаковых — Сашка и Леника.

Кондрат упирался колом в подплывающие льдины, будто плот, гнал свою льдину наперерез ребятам. Ветер пузырил рубаху, трепал черные густые волосы.

Волны набрасывались на льдину, пенились. Зеленовато-мутные жгуты хлестали по голенищам сапог, поднимались к коленям.

— Кондрат, держись!.. — кричала Варвара.

— Угробится из-за дурней, — гомонили в толпе.

Кондрат прыгал с одной льдины на другую.

— Ульяна! — прошептал кто-то.

— Неужели ее парняшки?

— С ума сойти!..

Вдоль берега, спотыкаясь, бежала женщина. Платок в крупную клетку сполз на плечи, по спине билась коса.

У водоворта льдина, на которую только что прыгнул Кондрат, погрузилась в воду. На нее тут же наплыла другая. Кондрат, не выпуская кола, упал на живот и пополз. Осклизлая граненая глыба нагнала ту, на которой, съежившись, сидели Сашок и Леник. Кондрат перескочил к ребятам. Льдина накренилась, зачерпнула воды. Орудуя колом, Кондрат погнал ее к берегу.

С косогора люди бросились вниз. Бадейкин и еще несколько человек подхватили под руки Ульяну, потащили от воды.

Варвара, проталкиваясь сквозь толпу, подала Земнову картуз и ватник. Горбылев стоял в стороне, важно подкручивая усы.

2

Заборье тянулось вдоль берега Оки. Избы, рассыпанные по обе стороны дороги, то сбегали в сиреневые ложбины, то поднимались на косогоры. Они, казалось, хотели догнать реку, уходящую за широкую спину горы.

Издали гора напоминала крепость с двумя сторожевыми башнями — отрогами. Много перемен произошло у этой горы. Много судеб прошло через нее. Она видела и татарских всадников, и французских драгунов. На ее вершину поднимались немецкие фашисты, чтобы полюбоваться «завоеванной» землей.

По преданию, на этой горе стоял когда-то монастырь. В его подвалах хранились слитки золота, жемчуг, драгоценные камни… Внизу, в долине, монахи выращивали хлеба, на обширных заливных лугах пасли скот. Было это до тех пор, пока хан Булат не прослышал о красавице половецкой княжне. Захотелось хану завладеть княжной. Большой выкуп запросили за невесту, не хватало у Булата всего богатства. Повел он тогда свою орду к горе, в прах развеял монастырские стены, вытоптал поля, но казны так и не нашел. Отчаялся хан, поднялся на вершину горы, выхватил кинжал и всадил себе в грудь. С тех пор и повелось гору называть Булатовым курганом, а опустошенную вокруг долину — Монастырской пустошью.

Видел курган на своем веку всякое — и радость и горе…

В самом начале двадцатого года, возвратясь с гражданской войны, подножье кургана облил кровью первый заборский коммунист Роман Степанович Земнов. А потом на вершине кургана у свежевырытой могилы дурным голосом кричала на всю округу жена Романа — Наталья. Рассыпав волосы, она билась о твердую как камень землю. Здесь же, где пролил кровь Земнов, в войну внезапно умер Осип Бадейкин, стороживший накошенное для колхозного стада сено на Монастырской пустоши. И в ту же ночь всю округу озарили полыхающие стога. Прибывший на место происшествия доктор осмотрел мертвого сторожа и на удивление всем сообщил, что Осип Бадейкин убит тупым предметом в висок, но кто это сделал, так и не дознались.

Много тайн здешней земли хранил в себе Булатов курган, земли скудной, обделенной живительными соками.

Конюх Игнат Ребров по-своему объяснял ее скудность. Будто ее когда-то заливало озеро с высокими берегами, однажды в ненастье вода размыла берега и вместе с собой унесла их в реку. Только осталась нетронутой эта гора.

— Потому и поля наши негожие. Вымыты они, — уверял старик собравшихся около конюшни на перекур. — А как бы вы думали? Так сказывал мой дед, а деду его дед… Чай мы, Ребровы, демьяновского корня.

Откуда это взял Игнат? Он и сам вряд бы сказал, но был уверен, что род его принадлежит именно к демьяновскому — богатырскому, о котором в Заборье ходило немало поверий.

Игнат был древен. Много повидал он за свои семьдесят лет: и войны, и голодовки, и смерть близких ему людей. Однако в работе еще не отставал от других: косил, стоговал, управлялся с лошадьми… Высохшие, костлявые руки его всегда искали дело. Он сидел на припеке, чинил хомут. Крючковатые пальцы ловко выхватывали щетинки из проколотых шилом дырочек. Затягивая дратву, старик стучал молотком по шву, чтоб крепче было. Вдыхая еле уловимый запах дегтя и конского пота, Игнат порой отрывался от дела и, как запаленная лошадь, хватал ртом воздух. Одышка — давнишняя его спутница. В двадцатом году он воевал на Кубани. Там навылет пробила ему пуля легкое.

— Думал, хана будет. Ан нет, остался. На восьмой десяток перевалило и, слава богу, креплюсь. Демьяновский корень держит, — не без гордости говаривал старик.

Рядом на перевернутые сани присел Бадейкин. В зубах он держал папироску. Верхняя губа его с редкими усиками дергалась.

— А как, дед, ты еще того, можешь? Старуха-то к соседу не бегает? — ухмыльнулся он.

Ребров осуждающе покачал головой.

— Балаболка ты! Гремишь, а толку ничуть…

Лавруха недовольно засопел, затянулся и, не зная, что на это ответить старику, сообщил:

— Горбыля в район вызвали. Должно, опять стружку снимать… Сев на носу, а в бригадах не чешутся.

— Сам виноват, все ждал, одумаются. А они ни с места. На нашу бригаду надеются. Мол, заборовцы вывезут. Нам за так-то тоже надоело спину гнуть, — горячо заговорил тракторист Петр Ладиков, лет двадцати парень, рыжий, с конопушками на лице и руках.

— Не ладится что-то у нас. А как поправить — головы не приложу, — вздохнул Федот Худояров, сухопарый пастух с широким дубленым лицом.

Игнат постучал по строчке молотком, пригляделся. Выходила она ровной, словно из-под машины. Довольный своей работой, он приободрился.

— Во всяком деле хозяин нужен. А в нашем особо. Чтобы он не брезговал ничем, мог голой рукой прямо из-под коровы теплый навоз брать. Тогда да…

Верхняя губа Бадейкина, обросшая редкими усиками, дрогнула, поползла вверх, открылись лошадиные желтые зубы.

— Это только под стать тебе, дед.

— Я и сейчас в коренниках хожу, а не болтаюсь без дела между ног балаболкой.

Радость на лице Лаврухи погасла.

— Я не меньше других значу, — с обидой заметил он и, затоптав папироску, подался вдоль деревни.

Узкая улица наталкивалась то на колодец, то на угол избы.

Овраги исхлестали не только деревенскую улицу, но и изрыли поля колхоза «Волна». Они, как шрамы, чернели повсюду. Самый глубокий из них был Волчий. Начинался он от Монастырской пустоши, пересекая старое клеверище, и как бы врастал в гущу леса. Там он разветвлялся на множество глубоких и мелких отрогов.

Раньше к Волчьему оврагу боялись ходить даже днем. Берега его обрывисты, поросли дубняком и орешником. К топкому днищу с трудом пробивался дневной свет. По ночам селянам нередко приходилось слышать волчий вой.

Когда-то эти земли принадлежали князю Мурину. Потом, перед революцией, Денис Прохорович Цыплаков купил у него Монастырскую пустошь. У развилки Волчьего оврага выкорчевал дубы, выстроил дом. Заборовцы эту усадьбу назвали Выселками.

Бадейкин шел по улице и не думал ни о Монастырской пустоши, где погиб его отец, ни о Волчьем овраге, ни о том, что название Выселки имеет свой глубокий смысл. Лавруха даже забыл и об обиде на Игната. Он искал себе собеседника, с которым мог бы убить время. Заглядывал в палисадники, в раскрытые окна изб. Хозяйки выставляли двойные рамы, мыли окна, вытаскивали на улицу и развешивали на изгородях прожарить на солнце залежавшиеся и пропыленные за зиму матрацы, одеяла, пропахшую нафталином одежду.

У земновского дома он окликнул проходившую на ферму Жбанову. Но та, занятая своими думами, не отозвалась. Из проулка, от дома Варвары, пронесся, хлопая крыльями и давясь истерическим криком, петух. Лавруха шагнул к калитке. Варвара в корыте стирала белье. От движения рук тело ее раскачивалось, о ноги бился подол свисшей голубой сорочки. Бадейкин присел на чурбак и, увидев напряженные икры ног и овалы подколенных ямочек, прищурился.

Варвара обернулась, обожгла его негодующим взглядом.

— Стыдился бы!.. — И одернула подол платья.

Лавруха поднял голову, прищелкнул языком, словно за щекой у него был спрятан сахар.

— Зовущая ты… Ох как!

— Эх ты, только и дел у тебя — под бабьи юбки заглядывать!

Лаврухино лицо вытянулось от обиды.

— О моем деле ты больно круто. Попробовала бы хозяйство такое потащить на плечах: там дыра, там гвоздь, а в ответе ты один.

— Значит, плохой хозяин, коли одни прорехи…

— Ладно уж… — дружелюбно проговорил Бадейкин. — Я к тебе с сердцем, а ты с пилой. Небось другого принимаешь не так? Вон и скатерти для него стираешь.

Варвара ловко откинулась, стала выкручивать жгут. Между пальцев в корыто побежали струйки искрящейся на солнце воды.

— Кого это имеешь в виду? — спросила она.

— А то не знаешь… Не зря он, как чемпион, на льдинах разъезжал.

Варвара засмеялась.

— По барину и кресло. А ты иди к Палашке. Она небось ждет тебя.

Бадейкин, недовольно сопя, вытащил кисет, свернул цигарку.

— Как ни торопилась, а остановилась, — заговорил он наконец. — Не зря, стало быть, на льдинах-то выкобенивался. Мол, смотрите, каков я!.. Жизни для других не жалею… — Затянувшись, обидчиво проговорил: — А Палашкой ты зря меня тычешь. Она пройденная дорога… А вот ты — другое дело, стало быть, как-нибудь жди…

Варвара побросала простиранные жгуты в квадратную корзину, забросила ее на плечи.

— И не подумай! — предупредила она. — Вылетишь как милый, ничего не получишь, а сраму будет полно.

— Так уж и выгонишь? — Лавруха снова по-кошачьи сощурил глаза, разглядывая с ног до головы статную фигуру Варвары.

— Скоро отколобродишь, — проходя мимо, бросила она. — В правлении слыхала, что все начальство будет наравне с другими в поле работать. Людей-то не хватает. Распустили всех.

— Что ты говоришь? — вскочил с чурбака Лавруха. — А если мне невмоготу?

— Привыкнешь. Глядишь, за тобой и другие пойдут. Пример надо давать… — Сдерживая улыбку, Варвара повернула к колодцу.

«Вот это да! — размышлял Лавруха. — Решили, значит, за всех взяться? Круто… «Распустили всех!» — не без издевки повторил он слова, брошенные Варварой. — Посмотрим, как подберете!»

На колхозные земли с западной и южной стороны высокой зеленой волной наступали леса — постоянные спутники раздоров. Почти каждое утро украдкой от правленцев туда устремлялись люди. А потом на базаре они торговали земляникой и малиной, грибами и клюквой. А луга не косились, осыпались хлеба, оставалась под снег картошка.

Однажды утром на перекрестке дорог колхозников попытался остановить заведующий сельмагом, избранный колхозным парторгом, Афанасий Иванович Ивин. Он отчаянно размахивал руками, совестил проходивших мимо женщин.

— Как вам не стыдно! Столько дела, а вы на дармовщину кинулись!

Бабы, скрывая ехидные усмешки, обходили его стороной, а некоторые останавливались, вступали в разговор. Мавра Цыплакова подступила к парторгу и с издевкой спросила:

— Что ты больно стараешься? На какой шиш с маслом мы будем тогда хлеб у тебя покупать? Может, за палочки отпустишь?

На побочные заработки уходили и мужики. Алексей Дерябин, прихватив топор, каждое утро отправлялся в лесничество. Ванька Сомов ездил в город, слесарил на заводе, Денис Цыплаков украдкой собирал сыновей и шел плотничать в соседние села, работали и на ремонте дорог, и каменщиками на карьерах. Всем нужно было жить, кормить свои семьи.

Разговор о том, как приобщить к артельному делу людей, шел не раз и на бюро райкома партии, и на правлении колхоза… Вели его между собой и мужики, собираясь к конюшне на перекур. Игнат был уверен, что все дело упиралось в хозяина. Будь такой председатель, чтобы он не брезговал ничем, сам пример показывал, за ним пошли бы и остальные.

— С таким бы хозяином в огонь и воду, — поддержал его пастух Худояров.

— Не прежнее время, дед, в дерьме копаться. Каждый теперь норовит почище да получше, — заметил Тихон Цыплаков, за высокий рост и худобу прозванный Дудкиным.

— Колотишь, как в пустую бочку. Гремит, и ладно, — оборвал его конюх. — Ты забыл, как при Кондрате было: и деньги тебе, и хлебца вдоволь. За это он и ночи не спал. Ничем человек не чурался. С мужиками и на лугах с косой, и в поле с вилами. Сколько раз за трактор садился! А теперь начальство вроде тебя, с бумажками бы ходить да карандашиком чиркать.

— А что же, как объединяли колхозы, Потапыча поставили? — не сдавался Тихон, моргая круглыми, как две монеты, белесыми глазами.

— Неудобен Земнов! На поводу у районного начальства не шел. Вот и спихнули. А Потапыч на коготках перед ними. А от этого и в чуланах ветер воет, и в кармане пусто. Правда, Кондрат крут, в Романа пошел. Зато хозяин какой. Всем дело находил. За это и отца его убили. Хотел лучше сделать людям.

Цыплаков опустил голову. Ему припомнилось, как уходил на Монастырскую пустошь отец, Денис Прохорович, пряча за спиной что-то длинное, и не вернулся. А вечером по селу пошел шум: Денис убил Романа. А потом на курган несли обитый красным полотном гроб с телом Романа Земнова. Играла похоронная музыка. Слышался крик Натальи. Хотелось плакать и Тихону.

— Ну скажи, что я не прав! — Ребров бросил на него недобрый взгляд.

Цыплаков не отозвался. Думая о своем, он смотрел, как по улице не спеша брел Лавруха.

3

Дотемна Кондрат занялся обрезкой яблонь. Он подставил к стволу лестницу, поднялся с ножовкой на дерево. Осматривал каждую ветку, срезал почки, подолгу мял в пальцах, нюхал. «Не дают налив, заморозки держат. Не скоро нынче лист развернется». Одной ногой упираясь в толстый сук, Кондрат провел остро наточенной ножовкой. Золотистый рой опилок густо обсыпал сапоги, застлал землю.

У самой вершины яблони Кондрат опустил ножовку, огляделся. На западе небо полыхало малиновым огнем. Казалось, что где-то там, за лесом, жгли непомерно большой костер. Синяя даль уже начала задергиваться туманом. Он полз по лощинам, поймой, разлившейся до горизонта реки, перекатывался через глубокие днища оврагов. Кондрат видел квадраты рыжих суглинистых полей и темные, часто нарубленные зубцы бора.

Внизу, прямо перед ним, лежала деревня. Дома казались игрушечными. По косогору к речке спускались огороды. Вдоль обрыва в строгом порядке выстроились молодые вётлы. От них к самой воде, как бы желая напиться, сползал ивняк. В конце Заборья темнел скотный двор. От него начинался выгон — сотни гектаров целинного простора. Пастбища вились по мыскам и увалам, заходили в поймы мелких речушек, охватывали замкнутым кольцом лесные просторы.

В стороне от скотного двора, на отшибе, возвышалась силосная башня. Тень от нее, ломаясь на высоких прошлогодних стеблях иван-чая, достигала Волчьего оврага, у которого приютились Выселки. В приземистых, рубленных из крупного сосняка избах с железными запорами жили Цыплаковы.

Кондрат отвел взгляд. На пригорке увидел свою избу. Она, казалось, была совсем рядом. Окна ее с голубыми наличниками глядели на полдень. В палисаднике, у самого крыльца, словно на часах, тянулась береза. С другой стороны над проржавленной крышей клубилась громада старой липы. Она как бы кланялась березе. Березу посадил отец в день рождения сына Кондрата. Сейчас на ее коре, как морщинки, чернели трещины. От корней седой вуалью поднимался мох. «Все мы стареем, — покачал головой Земнов. — Ничто не вечно».

Туман наконец дополз до сада, цепляясь за кусты смородины, потянулся к нижним веткам яблонь, будто молоком облил стволы. На потемневших верхушках бледнел отсвет малинового заката. Сквозь прореженные кроны высоко в небе ярко блестел молодой месяц.

Кондрат поежился, сошел с лестницы. Над деревней стояла тишина. Только внизу подавала голос Ока. Смирная летом и осенью, теперь она бунтовала, на вспененных волнах унося изгороди, срубы, вороха размытого навоза.

От крыльца соседней избы послышался топот ног. Заиграла гармонь. О дощатый пол дробно застучали каблуки.

Кондрат облокотился об изгородь, пригляделся. Притоптывая сапогами, по кругу плыла Варвара. Вслед за ней вприсядку, чудаковато выбрасывая по сторонам, как жерди, ноги, шел Петр Ладиков. Хотя лица парня не было видно, но Кондрат ясно представил, как из-под кепки тракториста выбивался медно-красного цвета клок волос, как на лице его еще ярче вспыхнули конопушки.

«Выкомаривает, что артист, — усмехнулся Кондрат. — А Варвара-то, Варвара!..»

Ему показалось, будто и не было тех двадцати лет, которые разделяли его с Варварой от хороводов.

Она проплыла по кругу еще раз и, обмахнув лицо ладонью, пожаловалась:

— Ой, девки, уморили на старости лет!

Ее окружили, захлопали в ладоши, затормошили.

— Тогда запевай, тетя Варя. Только старинную, редко мы слышим их.

Голос дочери отрезвил Земнова. Все отошло безвозвратно: и веселые вечеринки, и лунные ночи…

— Дай опомниться! — взмолилась Варвара.

И вот ее чистый грудной голос поплыл в вечернем сумраке. Пела она с чувством, словно жаловалась на свое одиночество.

Кондрат медленно пошел к штабелям бревен, сел. Светящимся мотыльком метнулся огонек папироски. Эти бревна он привез лет десять назад. Тогда в лесничестве их получали многие, кто хотел строиться. Припас на всякий случай и Кондрат. Мечтал, подрастет дочь, заведет семью, устроит свою судьбу с Варварой и он. Сколько же им еще маяться? Отстроит избу — большую, на две половины, с широким крыльцом, с кухней посередине, и заживут!..

Подрастала Надя. Но отношения с Варварой не налаживались. Без дела лежал и лес.

Песня оборвалась. В избу Кондрату идти не хотелось. Ночь была звездная, светлая. Перешагнув через изгородь сада, он пошел берегом Оки. Одолевали невеселые думы. За поворотом его окликнул Лавруха Бадейкин. Кондрат поморщился: «Вот человек, всюду найдет».

— Что бродишь? — ткнул ему руку Лавруха. — Аль следишь за кем?

— Угу… Жду, пока рыба на берег выплывет.

— Да ну! — деланно удивился Бадейкин. — Неужели выходит на берег?

— Посиди до утра — узнаешь…

— Давай тогда перекурим, Романыч.

Лавруха, завернув цигарку, стал оглядываться, на что присесть. Кругом было сыро. На берегу росли молодые вётлы и мелкий ивняк. Бадейкин схватил одну из них, стал гнуть к земле. Деревце сопротивлялось, билось вершиной о берег.

— Зря ломаешь! — недовольно пробурчал Кондрат.

— Аль на самом деле пожалел? Пустяки… На наш век хватит.

Кондрат подошел к обрыву. В лунном мареве Ока казалась посеребренной. Ребристые волны напористо наскакивали на берег, пенились, звенели.

Бадейкин в сердцах рванул деревце так, что оно наконец хрустнуло, повисло в руках.

«Живет одним днем», — подосадовал Кондрат и машинально сунул руку в карман, чтобы взять табак и спички, но так и не закурил.

— Как ни брыкалась, а сломалась! — победно произнес Лавруха и, уложив сломанную ветлу между двумя ивами, предложил: — Садись, Романыч, рядком, потолкуем ладком.

Настроение Кондрата окончательно испортилось. Он не отрывал взгляда от реки.

— Что там увидел? — полюбопытствовал Бадейкин.

— За рыбкой все слежу… Все-таки зря дерево сгубил. Его же сажали…

— О-о-о, ты вот о чем!.. Чудак, человеческую жизнь ломают и то не плачут, будто так и надо. Брось, Романыч, давай лучше подымим.

Не спеша, чуть подрагивающими пальцами Бадейкин поправил цигарку. По его лицу промелькнула задумчивая улыбка.

— Ты какой-то чудной. Ветлу пожалел, а сам на льдину бросился. Да из-за кого, из-за Цыплаковых чуть шею не свернул!

— Я детей спасал, — угрюмо отозвался Кондрат. Он следил, как течением уносило какие-то темные предметы. Хотелось скорее уйти, только бы не видеть этого человека.

— Детей, говоришь. Пусть будет по-твоему. А это дерево… Хватит их на наш век… — развивал свою мысль Лавруха. — Была бы спина, дубинка всегда найдется. Ох, люди, люди, до чего же трудно с вами. Всяк в свою сторону гнет. Потому и руководить трудно.

— Чем же, по-твоему, плохи люди? — спросил Кондрат, скосив на Лавруху глаза. — Я не замечал.

— Не каждому такое дается. У меня, брат, глаз вострый. С одного маху узнаю сову по полету. Присмотрись, как они работают — через пень колоду. А коснется получать на трудодень, то давай побольше.

— Рыба гниет с головы, — глухо вставил Кондрат.

— На что намекаешь?

— На что намекаю, на то и намекаю!..

Бадейкин наклонился, нажал пальцами на носок сапога.

— Каши просит. Протоптал, по общественным делам бегая. Опять выкладывай рублик, а то и полтора. А трудодней за такое — фигу. Выкручивайся как знаешь!

— Хватит лазаря петь!.. — не выдержал Кондрат. — Нудный ты человек: народ плох, руководить трудно, плати ему за сапоги. Как только живешь?..

— Я что, я говорю правду. А ты…

Из деревни плыла песня. В голосе Кондрат угадывал тоску одинокой женщины. Вряд ли кроме него кто еще мог это понять… Покинул ее дорогой залетка и не едет, не подает весточки.

У Кондрата заныло под ложечкой. Он поспешно достал кисет, закурил. Но и это не помогло.

— Тоскует баба, — хихикнул Лавруха. — Ей бы хорошего мужичка. Было бы дело. С самой финской живет одна, как Тимоху убили. Натерпелась.

Кондрат угрюмо молчал.

— Ох, он и лупил ее! Небось и сейчас кости чуют, — не унимался Бадейкин. — Видать, не зря. Мужик был правильный, баловаться не давал. Да и от кулаков баба ласковее становится.

— На Палашке проверил? — ядовито подметил Кондрат.

— Палашка… Кому она нужна? Варька — другое дело. Не баба — ягодка. Любой польстится. А ты зря дремлешь. Все обижаешься? Не стерпела девка. Вот и…

— Не плюй в душу!.. — не удержался Кондрат.

— Ай, неправда? На твоем бы месте занялся скуки ради. Человек холостой — не женатый. — Лавруха пристально посмотрел в лицо Кондрата. — Ох, и убивается она по тебе.

— Откуда тебе знать?

— Вся деревня языки чешет. Аль ты правды не видишь? Займись, Романыч. Козырь верный. — Бадейкин плутовато подмигнул.

— Что же ты упускаешь такой момент? — ухмыльнулся Кондрат.

— Рад бы в рай, да связан, так сказать, по рукам и ногам семейными путами. А то, признаться, вспомнил бы старинку…

— Разве есть о чем? — Кондрат насторожился.

— Было дело, да вовремя остановился. Не по нутру она мне, Романыч. Языкаста больно.

По небу торопливо бежали тучи, заслонили луну, бросили на землю черные тени. Кондрат безразлично смотрел на бушующую реку. «Неужели она была наедине с этим тщедушным человеком? — думал он. — До чего ты докатилась, Варя!»

И тут внутренний голос прошептал: «Кому веришь!.. Разве Варвара такая? Ты же знаешь!.. Если что и было, то сплыло».

Кондрата охватила злоба. Он готов был наотмашь ударить этого человека, чтобы свалился со своего шаткого сиденья в беснующуюся Оку. Кондрат поспешно затоптал недокуренную цигарку и, не прощаясь, зашагал к деревне.

Бадейкин проводил его непонимающим взглядом.

4

Погасли в домах огни, затихли голоса. Кондрат одиноко брел по берегу. Его неотступно преследовал вопрос: «Неужели Бадейкин сказал правду?» Он остановился, прислушался к ночным шорохам.

Ока не унималась. Шумела то успокаивающе тихо, то тревожно и глухо. С поля доносилось осторожное тявканье лисиц. «Мышкуют», — в Кондрате сразу заговорила охотничья страсть.

Но вот тишину разорвал ноющий звук железа. Удар, другой, третий…

Кондрат всмотрелся в небо.

Торопливо бежали тучи. Одна из них напоролась на макушку липы, оголила над садом лиловые огоньки звезд. Недавно Кондрат радовался и строптивой Оке, и вечерней прохладе, и песне, и луне… А теперь грудь его жгла ревность. «За каким чертом остановился с Лаврухой? — упрекал он себя. — Уйти бы, и никаких мук».

У изгороди соседнего сада мелькнула тень. «Весна, знать, всем кружит голову?» Кондрат подошел ближе.

Облокотясь на жердь, Варвара смотрела на реку.

— Кого ждешь? — хриплым от волнения голосом спросил Кондрат.

— Ночь-то какая! — отозвалась она. — До сна ли!..

Кондрат хмуро уставился в заречную даль: в сиянии месяца чернел лес, в лощинах смутно белели островки снега.

«Лавруха, пожалуй, наболтал лишнего. Вряд ли она польстится на такого».

Обида на Варвару постепенно угасала. В душе он ругал себя, что поверил Бадейкину.

— А ты что бродишь? — участливо спросила она. — На льдинах-то небось намотался? Шел бы спать.

— Старость придет, высплюсь. — Голос его прозвучал уже спокойнее, мягче.

Появилось желание все рассказать ей: и о Лаврухе, и о том, как давно думает о ней, скучает, если не видит два-три дня.

— Только что Жбаниха с фермы прошла, — перебила ход его мыслей Варвара. — Со скотиной, говорит, беда: истощала, а в кормушках пусто. Где же, спрашиваю, раньше была? А она в слезы. Все, мол, виноваты, а помыкают одну ее.

— Лето протопали зря, а теперь кусай пальцы, — недовольно пробурчал Кондрат. — На одной бригаде далеко не выедешь, коли другие пять в сторону смотрят.

— Всегда так. Кто-то баклуши бьет, а ты отдувайся, — вздохнула Варвара и заговорила совсем о другом: — Я тут с молодежью повеселилась. Тошно жить-то так… Теперь едва ноги держат.

— Пожалеть бы, да…

— Что меня жалеть! Прошло, видно, наше время.

— Человек без ласки не может. Одичает.

— Вроде пока не кусаюсь, — усмехнулась Варвара.

— Кто тебя знает, а! — в тон ответил Кондрат. — Попытать надо.

— Да ну тебя, — засмеялась она. — С тобой еще договоришься до такого… — И она стыдливо опустила голову.

5

Из ворот на Тихона наскочил рябой теленок. Задрав крючком хвост, он стрельнул к Волчьему оврагу. За ним кинулись Сашок и Леник.

— Ну и будет тебе! — грозились они хворостинами.

Цыплаков, бросив на них недовольный взгляд, предупредил:

— Далеко не бегайте. Ужинать скоро.

Со двора послышались коровьи шлепки, ворчанье Ульяны, а вслед звон упругих струек молока о подойник. С огорода потянуло землей, свежевыброшенным навозом. Все это напомнило Тихону о разговоре у конюшни. «Теплый навоз в ладони прямо из-под коровы — да в поле», — звучали в ушах слова Игната. Так каждую весну и осень делал и он, Цыплаков. Недаром на его огороде получались хорошие урожаи. Ну, это на своем. А какой дурак будет так возиться на полях! Да и зачем?

Он не заметил, как прошел в сад и, словно пьяный, ходил от яблони к яблоне, обхватывая холодные шершавые стволы. И тут у тына он увидел пролом. «Знать, Сашок и Леник озоруют, — решил Тихон и мысленно погрозил: — Доберусь до вас!»

Он вернулся к дому, вытащил из ступы топор, направился к Волчьему оврагу. В сумерках дубовые заросли почернели, словно обуглились от пожара. В гуще их притаилась чуткая тишина. На ощупь срубил несколько орешенок, освободил их от сучьев и, заделав лаз, пошел в избу.

На кухне Ульяна разливала по махоткам молоко. У ног терся любимец семьи черный кот Цыган.

— Уйди, анафема. Хвост окунешь, — толкала его хозяйка, но кот был настойчив.

На лавке, согнув над коленями спину, сидел Цыплаков-старший — Денис Прохорович, широкий, костистый. Русая с проседью борода окаймляла его квадратное, с хрящеватым носом лицо. Острые с прищуром глаза внимательно следили за невесткой.

— Федька заходил, — сказал он, переводя взгляд на сына. — В Каменках предлагают избу перебрать. Деньги обещают сразу, как приступим к делу.

— Погоди, папаша, — попросил Тихон, вешая у двери пиджак и кепку. — Каждый день новости. Кондрашку-то мужики опять прочат в председатели. Хозяйство, мол, в упадке. Нужна крепкая рука. Романа вспоминали.

— А Потапыч как же? — дернулся старик.

— С-и-и-ить! — свистнул Тихон и обвел вокруг шеи рукой. — И в канаву.

— Ну и правильно, — вмешалась Ульяна. — Может, порядок наведет.

— Молчи, дура! Без юбки обойдемся! — прикрикнул на нее муж. К отцу обратился спокойно: — А тебя что развезло? Пусть попробует — набьет холку. Не прежнее время. Может, только разговор, и все. Потапыч в районе авторитет.

В душе Дениса Прохоровича стало тревожно и неуютно. Он поднялся со скамьи, набросил пиджак и вышел. Морозило. Над головой льдинкой скользил месяц. Под ногами хрустели застывшие ручейки. Воздух перехватывал дыхание. Придерживаясь за тын, он обошел сад и сам не зная зачем, направился к Волчьему оврагу. В зарослях шарахнулась какая-то птица. С другой стороны послышались ребячьи голоса.

— Ты, Леник, заходи справа и атакуй! — командовал Сашок.

— Я лучше пойду сзади, а то опять стрельнет обратно.

Цыплаков шагнул к краю оврага поглядеть, что там затеяли ребята. Жалобно и испуганно замычал теленок.

— Гони, гони! — кричал Сашок. — Я его тут прикокну!

«Охоту на телка удумали, озорники. Вы у меня трепку получите…» — незлобливо пообещал он про себя.

Монастырская пустошь утонула в омуте лунного света. За оврагом замолкли голоса ребят. Где-то в вышине трубили косяки журавлей. Цыплаков приостановился в тени от кургана, распахнул ворот рубахи. «И надо было ему к ночи со своими новостями!» — мысленно ругал он сына.

Денису Прохоровичу представился высокий, нескладный Кондрат. Возьмет верх, станет проверять огороды и скажет: «А у тебя тут лишнее, придется отрезать. Колхозной землей не бросаются». А если зайдет во двор? Кроме коровы там и два телка, и десятка полтора овец, да вдвое больше ягнят. А сколько гусей, уток, кур! В свинарнике два боровка жиреют. Оглядит сараи — руками разведет. «Вот куда, оказывается, сено с пустоши пропадает. Хорошее ты место ему нашел, Денис Прохорович… На чужом горбу добро копишь…» Так вот тридцать пять лет назад говорил его отец Роман Земнов. Стоял он перед домом и, окидывая недобрым взглядом открытые настежь амбары и двор, командовал:

— Коровок гоните прямо на скотный, пусть привыкают к коммуне. А зерно грузите на телеги. Как раз к севу подоспело. А лошадей-то его запрягайте. Настоялись они, хватит. — И он обернулся к нему. — Плуги тебе тоже не нужны, ни к чему они теперь. Земля тоже отходит к нам. Вместе жить будем. Так веселее.

Цыплаков угрюмо смотрел, как уплывало его добро. Почернел он, высох. А однажды, когда Роман с поля возвращался домой, подкараулил его у кургана и разрядил обрез. Думал уйти незамеченным, да не вышло, скрутили его коммунары.

«Ну и отсидел десятку. За такое стоило, — мстительно рассуждал Цыплаков. — Жаль, стар я, а то и этого можно. Волчата идут в волка. Ну ничего, найдем и на тебя охотника!..»

Он с опаской посмотрел на вершину кургана. В лунном сиянии, словно живые, покачивались березы. Таинственно шелестела в кустах прошлогодняя трава. Внизу возбужденно и грозно бунтовала река. Денис Прохорович шел берегом, а курган, казалось, не отставал от него. Он прибавил шагу, оглянулся — курган был рядом. Так и не заметил Цыплаков, как достиг деревни. И тут он услышал голос. Насторожился.

— Иди, Кондрат, отдыхай. Ты наморился нынче. — Голос Варвары звучал озабоченно.

— А ты все же подумай. Это не шутейное дело, — попросил Кондрат.

«О чем это они?» — навострил уши Цыплаков. Но в это время из-за липы выглянул месяц, озарил берег. Денис Прохорович шарахнулся назад, но и там было светло. Горбясь, он заспешил к Монастырской пустоши. «А если увидали? Скажут, подслушивал. Разговор пойдет».

У Волчьего оврага Цыплаков сбавил шаг. Тишина и покой царили над Выселками. Постоял, пока холодок не стал проникать через воротник. Сердце немного утихло. Только в голове все еще беспокойно билась мысль: «Что это у них за дело? Может, Тихон и прав?»

Он плотно прикрыл за собой калитку, поднялся на крыльцо и машинально глянул на освещенное окно через дорогу. Через занавеску, как сидящая на кусте птица, раскачивалась закутанная в платок голова Мавры. «Прилетела ворона». Цыплаков недолюбливал жену Федора: больно резка и языкаста. Ульяна — та другая. При мысли о младшей невестке он самодовольно улыбнулся.

6

Кондрат отошел от изгороди, прислонился спиной к шершавому стволу липы. Ветер подмел тучи. От Оки к Булатову кургану мерцающей лентой пролег Млечный Путь.

Послышались голоса. Кондрат насторожился. Мимо липы, за которой он стоял, прошли двое.

— Значит, твердо, остаешься? — послышался тихий девичий голос.

— Куда я без тебя!

Земнов узнал сына врача Костю Пыжова.

— Ладно уж!.. Только помни, нелегко будет.

«Надя!» — удивился Кондрат. Он еще несколько дней назад слышал: десятиклассники решили остаться в колхозе.

— А ты на что? Поддержишь… Дома у меня полный кавардак. Мать лютует. Отец только покуривает: мол, делай, как знаешь, не маленький. — Костя участливо спросил: — Тебе не холодно?

— Ничего, я дома.

Они остановились у изгороди.

— Поздно уже, — сказала Надя.

— Итак, до завтра?

— Смотри, не проспи. Сбор в пять ноль-ноль.

— Рановато, но постараюсь.

Надя пронырнула между жердей. В саду по мерзлой земле застучали ее туфли. Ушел и Костя. Все, казалось, замерло кругом. Дремала над головой липа. Притих притомившийся ветер. Только плескалась неугомонная река. Она, казалось, властвовала над всем миром.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Кравцова долго не могла уснуть. Встреча с Кондратом взволновала ее. Все вспомнилось ей до мельчайших подробностей. Давнее, очень давнее вдруг возникало, как сегодняшнее.

…Варваре минуло шестнадцать лет. Была весна: дождливая, теплая. На полях заиграли яровые. Вся деревня вышла на прополку. Работали весело. Отдыхать собирались у костра. Старики толковали о прошлом. Парии и девушки грудились отдельно: смеялись, шутили. Только Кондрат сторонился всех. Ложился под куст, подолгу смотрел в небо.

Кравцова не понимала, что с ним. Земнов всегда был веселым. Любил сам рассказывать и послушать других. Вдруг стал угрюмым, диковатым. Не приходил он на гулянку и по вечерам.

Пололи лен. Варваре поручили сгрести и перетаскать на проселок сорняк. Сырая трава была тяжелой, тащилась на вилах. Подошел Кондрат.

— Ну, уставился!.. — сердито крикнула она. — Не видишь, надрываюсь?

Он молча взял из ее рук вилы.

— Что дуешься? С парнями пошутить нельзя? — спросила Варвара. — Вот дурной-то. Я это нарочно. Пусть повздыхают. Жаль, что ли!

— Ну и нечего ломаться, как блин гороховый! — Земнов резко отвернулся.

Только теперь догадалась Варвара, что с ним. Она радостно вскрикнула, заглянула ему в лицо.

— Не бойся, Кондрат, с тобой так не буду!.. — И поняла, что проговорилась. Брови ее сошлись у переносицы. — Уходи! — вызывающе крикнула она. — Без тебя обойдусь…

Земнов сердито ткнул в землю вилы, не оглядываясь, пошел по участку.

…До сумерек было еще далеко. Раскуривая папироску, Кондрат возвращался в деревню.

— Ты куда? — окликнула Варвара. — Домой? Погоди, вместе пойдем.

Дорога шла лесом. У оврага Варвара вскрикнула: из-под ее ног тяжело вспорхнула птица и, шумно хлопая крыльями, замелькала между стволами деревьев.

— Испугалась? — Кондрат обнял Варвару за плечи.

— А то нет? — переводя дыхание, шепнула она.

— Куропатка — птица страшная. Ее опасаться надо — съест!

— Я взаправду, а ты…

Кондрат взглянул ей в лицо. В глазах Варвары бегали веселые огоньки.

— Смотри, поляна-то какая! — крикнула она. — А цветов-то сколько!..

Кондрат первым вышел на лужайку. В середине ее, разбросав крону, гордо возвышался вековой дуб. Он, казалось, властвовал над лесом. Со всех сторон к нему ринулись березки и застыли в почтительной позе. В куще дуба Кондрат увидел ярко-красную птичку — чечевицу. Словно бабочка, перепархивая с ветки на ветку, она тоненько высвистывала: «чу-чуить-вичу, чу-чуить-вичу!..» На поляне вокруг дуба в поднявшейся до колен траве от малейшего ветерка клонились фиолетовые колокольчики. И чудился где-то над землей еле уловимый перезвон. Воздух был напоен ароматом ландыша и молодой дубовой листвы.

— Вот это да! Такого я еще не видывал, — признался Кондрат и растянулся на траве.

— Глянь, какой колокольчик придавил! — упрекнула его Варвара.

Она потянулась расправить помятый цветок. И тут на ее плечи опустилась тяжелая ладонь Кондрата. Варвара отвернулась, поцелуй пришелся в щеку. Она выскользнула из объятий, пересекла поляну, замелькала между стволами берез.

…Долгие летние дни сменялись короткими ночами. Встречи у яра, прогулки по росистой траве — все отодвинулось, осталось позади. Кондрат держал в руках повестку. Армия…

Последний вечер до рассвета просидели они на яру.

— Будешь ждать? — спросил на прощанье Кондрат.

— Вот возьму и выйду замуж! — Варвара обняла его, притянула к себе. — Глупый ты мой! Кто же кроме тебя нужен-то мне?..

Почти каждую неделю приходили письма из Кушки. Варвара охотно отвечала на них, рассказывала о деревенских новостях.

2

Отвъюжила зима. Кондрат внезапно перестал отвечать на письма. «Неужели все?» Варвара осунулась, на гулянки не ходила. По вечерам подолгу засиживалась у окна.

Однажды к ней зашла Палашка, в шелковом платье, в новых туфлях. Рябинки на лице запудрены.

— Чего сидишь дома? Пошли потанцуем, — позвала она подругу.

— Неохота, уморилась больно.

Палашка хитро улыбнулась.

— Кондрат, знать, запретил?

— Ну, да, Кондрат, нужен он мне!..

— Будто и нет! Вон как с лица сошла, — покачала головой Палашка. — Эх-ма, да не дома. Бросил он тебя да на городской крале женился.

— Откуда тебе знать? — вспыхнула Варвара.

— Откуда, откуда… Мало ли наших ребят из армии жен привезли?

— Ну и пусть, мне-то что!..

В сенокос, разбивая с подругами ряды, Варваре захотелось напиться. Она спустилась в овраг, к роднику. В воде увидела: волосы у нее растрепались. Варвара села на камень и, будто в зеркало, смотрясь в ручей, начала расчесывать косы. На зов подруг она не отзывалась. Ей нужно было побыть одной, подумать о Кондрате.

— Эй, русалка! — послышался с другой стороны голос.

Между пальцами скользнул гребешок, шлепнулся в воду.

Варвара схватилась одной рукой за камень, обернулась. У края оврага стоял высокий, плечистый парень в лихо сдвинутой на затылок форменной фуражке. Он чем-то напоминал Кондрата.

— Пугливая птаха! — Парень перешагнул ручей, достал из воды гребешок. — Возьми! Я не волк, не съем. Давай познакомимся. — Он протянул руку. — Тимофей, лесник.

Варвара неуверенно произнесла свое имя и соскочила с камня.

— Ой, меня ждут!

— Муж? — Лесник поднял широкие брови, уставился на нее.

— Что ты! Подруги.

Вместе они поднялись на горку. Девчат на лугу уже не было, ушли домой.

— Не дождались! — обиженно проворчала Варвара. Ей совсем не хотелось оставаться в лесу с незнакомым парнем.

— Не беда… Провожу, — успокоил ее Тимофей.

Варвара хотела убежать, но так и не смогла. Дорога до деревни ей в этот раз показалась почему-то особенно короткой.

На перекрестке, подавая руку, Тимофей сказал:

— До вечера!

— Дорога не запрещена, — ответила смущенно Варвара. — Только я на гулянку не хожу.

— Не велит кто?

— Да нет! — спохватилась она, будто эти слова могли навсегда разлучить их.

— А что же?

— Просто так.

Она шла не торопясь, чувствовала, что Тимофей смотрел ей вслед. Хотелось обернуться, еще раз взглянуть на него, но удержалась.

В сумерках, как только залилась под окном гармонь, Варвара заспешила на гулянку. Лесник уже пришел. Дымя папиросой, он важно вел разговор с парнями. Варвара схоронилась за спины девчат. Но он заметил и шагнул ей навстречу.

В этот вечер они до рассвета бродили по берегу.

3

Утром, выгоняя в стадо корову, Варвара заметила: недавно небо было темно-синим, а теперь поголубело. Над головой высоко-высоко, свистя крыльями, проносились стрижи. Вот-вот они сделают круг и спустятся пониже. Но птицы так и скрылись за грядой леса. Пролетели грачи и тоже не вернулись.

«В леса улетают, — догадалась Варвара. — В стайки сбиваются. Осень…»

С привычным криком пронеслась стая ласточек: «чив-чив-чив…»

— Зовут с собой…

Варвара низко опустила голову, пошла к дому.

— Ты что нос повесила? — окликнула ее Палашка. — Кондрат так и не пишет?

— Нет, — дрогнувшим голосом ответила Варвара.

— Я говорила тебе, женился. Да их, кобелей, удержишь разве…

— Пусть, мне-то что, жалко! — Она прибавила шагу.

— Жалей не жалей, вековухой не оставаться!

У проулка Варвара оглянулась: не следит ли кто за ней? Убедившись, что кругом никого нет, она заспешила к дому Земновых. Но и мать Кондрата не получала от сына весточек.

А лесник не отставал, нашептывал разные ласковые слова. Яр стал их местом встречи. Они подолгу просиживали над рекой, ловили ее немые всплески. Однажды их застал ливень. Они забежали в сарай с остатками прошлогоднего сена. Как только закрылись ворота, Тимофей обнял Варвару и привлек к себе.

— Уйди! — строго сказала она.

— Да что ты? Да я же не просто так, — пролепетал лесник, все крепче стискивая ее.

— Брось, а то… — И недосказала, что это было за «а то…»

Жаркие губы Тимофея закрыли ей рот. Варвара почувствовала сладковатый аромат смолы от его лица, прерывистое дыхание и тяжесть тела. Это случилось неожиданно, но было сладко, кружилась голова, и она обхватила его крепкую, мускулистую шею.

На другой день мать едва разбудила ее.

— Вставай, гулена! — теребила она дочь. — Спишь до которого? Совсем стыд потеряла, до утра углы обтираешь.

Варвара вскочила с кровати. У печки, освещенная ярким пламенем, стояла с ухватом в руках раскрасневшаяся мать.

— Не ругайся, мама, последние денечки с тобой.

— Куда тебя унесет нелегкая?

— Замуж выхожу. — Варвара прислонилась к дверной стойке, виновато опустила голову.

— Будет врать-то!.. — Мать поставила к печке ухват, посмотрела на нее.

— Тимофей вчера говорил.

Мать села на лавку. Корявыми, обожженными пальцами затеребила концы платка.

— Пожила бы в девках. Кто тебя из дому гонит? Успеешь еще намаяться в замужестве. Может, еще Кондрат вернется? — Она рукавом обмахнула с лица пот. — Да правду тебе сказать, не по сердцу мне твой лесник.

— Что мне Кондрат! Кроме него, и на свете никакого нет?

— Ну, делай как знаешь. Тебе жить.

Сыграли свадьбу. Вместе с мужем Варвара переехала на кордон. Постоянный тихий шум леса нагонял тоску. Ее тянуло к людям. Проводив Тимофея в обход, она готовила обед, привязывала к дереву корову и убегала в деревню, к матери.

4

Слезились окна. Порывы ветра трепали верхушки дубов. Варваре чудилось, будто над крышей ходуном ходило небо.

Тимофей вернулся ночью. Промокший, едва держался на ногах. При свете керосиновой лампы Варвара увидела его лицо: серое, неподвижное. Глаза бессмысленно блуждали по избе, словно кого-то искали.

— Тебе плохо, Тимоша? — бросилась она к мужу, пытаясь расстегнуть пуговицу на плаще.

— Будто и на самом деле любишь? — прохрипел он чужим голосом. — Думаешь, не знаю?

Варвара испуганно отступила к печке.

— Ты что, Тимоша?

— С кем блудишь? — Он поднял кулак, шагнул к ней.

— Опомнись… Да разве так можно?..

В голове зазвенело, будто со стола упала посуда. Варвара схватилась за грудь, приподнялась с пола. Лесник пнул ее ногой, она ударилась, вскрикнула. А он толкал сапогами под бока, бил по голове.

…После болезни, когда Тимофей ушел в обход, Варвара пошла в деревню. Мать на крыльце рубила капусту. Рядом с ней стоял почтальон, старичок в очках, с бородой-куделькой, с большой сумкой, набитой газетами, журналами.

— Легка на помине, — хитро улыбаясь, обернулся он к Варваре.

— Спасибо, что вспомнили. — Она поднялась на крыльцо. — Какие, дядя Миша, новости принес?

— Новости, говоришь? — Почтальон сощурил глаза. — Письмо тебе. Кондрат прислал. — Он сдвинул на нос очки, начал рыться в сумке.

— Кондрат?! — вскрикнула Варвара, попятилась и обхватила стойку крыльца.

Мать в испуге обронила сечку, замерла.

Почтальон торопливо достал голубой конверт и, посмотрев на адрес, хмуро заметил:

— Может, отослать обратно? Ты же теперь замужем. На что оно? — Он из-под очков взглянул ей в глаза.

Варвара отвела взгляд.

— Наломает еще мужик бока, — продолжал почтальон. — Слыхал я, грозен он у тебя.

— Что ты, дядя Миша, Тимоша добрый, — через силу выдавила из себя Варвара.

— Муж с женой, что бочка с водой. Друг без друга не жильцы. Вода разольется, а бочка рассохнется, — улыбнулся он и протянул письмо. — Коли так, бери…

Варвара хотела поднять руку, но не смогла, не хватило сил. Ноги едва держали ее. А в ушах все настойчивей звучало: «Не дождалась, не поверила!»

— Что не берешь? — словно из-под земли, услышала она голос почтальона. — Бери, бери, я пошутил… Горевать теперь, Варварушка, поздно. Коль с возу упало — пропало.

— Я и не горюю. А насчет замужества: люб мне Тимоша, — проглотила подступившую горечь, встряхнула головой Варвара и взяла письмо.

— Ну-ну, ваше дело. — Почтальон еще раз окинул ее сочувствующим взглядом и, поддерживая одной рукой тяжелую сумку, пошел по деревне.

Варвара поспешно сунула за пазуху конверт, шагнула к корыту с капустой.

— Дай-ка, мама, я порублю, а ты отдохни пока. Уморилась небось, — стараясь казаться веселой, громко сказала она и быстрыми движениями сечки начала сокрушать белые, как снег, кочаны.

Мать, сложив на груди руки, присела на лавку.

— Господи, что будет-то? — молитвенно зашептала она.

— Да ничего, подумаешь! — отозвалась Варвара. — Что было, то прошло.

Кочаны от сильных ударов сечкой распадались, хрустели. Из корыта под ноги сыпались мелкие капустные квадратики, скользили под сапогами.

— Погоди-ка, — остановила ее мать, — зачем зря силы тратишь да добро портишь?

— Вот хорошо, что напомнила, — вдруг спохватилась Варвара. — Мне пора. Тимоша скоро приедет. — И, не попрощавшись, она пошла к лесу.

Цепляясь за верхушки деревьев, бежали взъерошенные ветром мутные облака. Моросил дождь. Мелкие капли ударяли в лицо, точно старались преградить дорогу. А в ушах все звучало: «Не поверила! Не дождалась!» У опушки Варвара приостановилась, разорвала конверт. Кондрат писал: на границе их отряд столкнулся с басмачами. Силы оказались неравными. Товарищи его погибли, а сам он чудом спасся за барханами. Там его, истекающего кровью, случайно нашел туркмен пастух. Он увез раненого с собой на стойбище, сам ухаживал за ним и лечил. Плох был Кондрат, но не забывал о ней, Варваре. Хозяин говорил, что он в бреду часто повторял ее имя. «Я по-прежнему, а может, даже и сильнее люблю тебя. Жду не дождусь нашей встречи…»

Не дочитав письма, Варвара сорвалась с места, словно кто толкнул ее, быстро пошла по лесу. Кругом было тихо. Только в ветвях деревьев монотонно шумел надоедливый осенний дождь, да иногда на ветру поскрипывали осины. Пахло мокрой корой и мохом. Она ничего не замечала. В мыслях было только одно: Кондрат. Как она хотела по-прежнему быть с ним, только с ним…

Ветви деревьев хлестали по лицу, но Варвара не чувствовала боли. Она торопилась, будто хотела уйти от своего горя. С кем она могла поделиться? Кто бы ей посочувствовал? Сама во всем виновата.

Домой она вернулась в сумерки. Тимофей встретил ее на крыльце.

— С кем шлялась? — хмуро спросил он.

— У матери была, Тимоша.

— Ходил к ней. Говорит, давно ушла. Два часа сижу, а ты где-то блудишь… — Лицо его побагровело.

Варвара побелела. Ее будто обдало родниковой водой.

— Не имеешь права так говорить! — крикнула она звонко и вызывающе шагнула к нему. — Не прежнее время.

Тимофей схватил ее за воротник и размахнулся. Варвара отлетела к печке, ударилась головой и опустилась на пол. А наутро она не поднялась. Не встала и на второй, и на третий день…

5

К вечеру затянуло тонким ледком лужи, затвердела, закоржевела дорога. Утром, соскочив с кровати, Варвара босиком, в одной рубашке бросилась к окну. Лес словно обновился, повеселел. Снег сгибал ветки деревьев, покрывал стог сена у двора и крышу сарая.

— Зима, — прошептала Варвара. Ей особенно стало весело. Громко смеясь, она бросилась в постель и начала тормошить мужа.

— Уйди ты, шальная, — незлобливо проворчал Тимофей. — Сон не дала досмотреть.

— Вставай, в лесу-то что творится!..

Тимофей, почесываясь, спустил с кровати ноги, прищурился от яркого света. Варвара схватила лежащие на табуретке брюки, рубашку, бросила ему.

— Одевайся… Я пока пойло корове отнесу.

Взошло солнце. Лес сразу ожил множеством красок. Заискрились, засверкали на хвое снежинки, вспыхнули огнем еще не успевшие опасть листья на дубах. На белом полотнище каплями крови выступили гроздья рябины.

Дергая крюком из стога сено, Варвара почувствовала: заломило поясницу, засосало под ложечкой, к горлу подступила тошнота. Это с ней уже случалось. Она догадывалась: должен быть ребенок.

— Тимоше надо сказать, — разгибая спину, прошептала Варвара. — Вот обрадуется! — Лицо ее оживилось в улыбке.

Она отнесла корове охапку сена, вошла в избу. Тимофей уже сидел на поваленной табуретке возле лавки, подшивая валенки.

— Затапливай печь да готовь завтрак, — бросил он, крепко затягивая дратвой подошву.

— Проголодался?

— Идти надо. Там лес сводят. Недосмотришь, сам черт потом не разберет.

— Опять уходишь? — огорченно проговорила Варвара.

— Ненадолго, к обеду вернусь. — Взглянув в ее сторону, он спросил: — Скучаешь разве?

— Ради воскресенья порадовать тебя хотела.

Тимофей отложил шило, всем корпусом повернулся к жене.

— Что такое?

— Скоро у тебя, Тимоша, наследник будет.

— Сын? — удивился он.

— Постараюсь сына.

— Что же тут хорошего? — Лицо его потемнело. — Находилась к матери? Я так и чуял.

— Твой он, Тимоша…

— Опять виноват. — Он отбросил неподшитый валенок, поднялся с поваленной табуретки. Вокруг его губ пролегли белые складки. — Думаешь, дурака нашла. К кому в деревню бегала? Другого завела, а с этим еще не кончила. — Лесник метнулся к настенному шкафу, выхватил письмо Кондрата. — Это что? Молчишь? Ишь ты, наследником хотела обрадовать!

Варвара схватила пальто и бросилась к двери. К горлу подкатился душный ком, перехватывал дыхание. Ею владела одна только мысль: бежать, бежать, чтобы больше никогда не видеть ни его, ни этого постылого дома.

Он догнал ее у дороги, толкнул…

Варвара не помнила, как привезли в больницу, как тело обернули прохладными мокрыми простынями. Кто-то сходил за ее матерью. В палате шептали о выкидыше. Только позднее поняла, что разговор шел о ней.

Тимофей проведать ее не приходил. А когда она выписалась из больницы, узнала: ушел на финский фронт. Больше не вернулся.

6

Из армии Кондрат вернулся в сенокос. Не отдыхая, вместе с мужиками на другой же день пошел на луга. Он косил траву, возил сено, стоговал. Варвара его встретила случайно. Шла от колодца с водой, а он прямо к ней вывернулся из проулка.

Кондрат ей показался еще выше и шире в плечах. Скулы обветрились. На щеках и подбородке пробивалась черная щетина. Только глаза остались по-прежнему глубокими, темными, по-детски чистыми.

— Здравствуй, Кондрат! Что не заходишь? — тихо спросила она, опустив на тропу переполненные ведра.

— Некогда. Да и незачем! — коротко отозвался он, не останавливаясь.

Варвара подхватила ведра, заспешила. Услышав за спиной торопливые шаги, Кондрат остановился.

— Так и сказать мне нечего? — Голос ее дрогнул.

Кондрат пожал плечами.

— Вроде этого. Ты же знаешь!.. — Он в упор взглянул на Варвару. В глазах стыл упрек.

Она ощутила, как по ее спине прошел холодок. В голосе послышалось раскаяние:

— Прости меня, Кондрат. Нескладно получилось… — Она хотела пожаловаться ему, как взял ее Тимофей силой, как избивал потом, как часто вспоминала своего Кондрата. Но не смогла. Да ни к чему это было.

— Разрезанное яблоко не прилепишь, — словно сквозь сон, услышала она его голос. — Тебе, Варя, дана жизнь и распоряжайся ею, как знаешь. Я тут ни при чем.

Варвара поняла, что разговор их ни к чему не приведет. Она подняла ведра и, разбрызгивая воду, медленно раскачиваясь, пошла к избе.

…Во дворе хрипло заголосил петух. Захрюкал разбуженный поросенок. Гулко стукнулась о стену рогами корова. Зачавкала под ее ногами грязь.

«Опять налило полный двор, — с досадой подумала Варвара. — Все отживает, валится. Заново перебирать надо, а леса не припасла. Да и кто возьмется за это? К Федору пойти, так в поросенка обойдется. А жить чем?»

Воспоминания отхлынули. Перед ней во всех своих неудобствах встала сегодняшняя жизнь. Варвара отбросила одеяло, подошла к окну. Ночь стояла тихая, морозная. За деревней смутно дыбился Булатов курган. Звезды над ним светились ярко, будто это были вовсе не звезды, а огоньки заречных селений. И у каждого из этих огоньков своя судьба, свое время гореть и гаснуть…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Ночь прошла беспокойно. Горбылеву снилось, будто попал в колодец и никак не может выбраться.

«После такой взбучки и черт с хвостом покажется», — подумал он, припоминая последнюю встречу со вторым секретарем райкома партии Строевым. Разговор был долгим и трудным. Егор Потапович всегда считал, что Строев стоит за него горой. Не раз он защищал его от нападок, часто ставил в пример другим. А тут, как узнал, что в «Волне» еще не все готово к севу, будто подкупили его: нагрозил, накричал, хоть виноват-то в этом он сам.

Осенью, чтобы сверстать план закупок хлеба по району, Строев настоял, и Егор Потапович сдал подчистую все семена. Как ни выкручивался Горбылев, все равно пришлось отвезти. Семена были чистые, крупные, зернышко к зернышку. А какие получил взамен: мелкие, мусорные. И этим обрадовался Егор Потапович, могли бы совсем не дать.

«Каждый требует, а ты тянись, как былинка», — Горбылев встал с постели, босиком по холодному полу зашлепал к окну.

Светало. У дороги четко проступали контуры вётел. Белели стены свежерубленых изб. В стороне от деревни неясно горбился скотный двор. Егор Потапович невольно представил себе длинный покосившийся сарай. Соломенная крыша почернела, сгнила и напоминала рваное решето. Сквозняки гоняли по стойлам мякину, завывали в застрехах.

«Бельмо на глазу. — К глазам Горбылева протянулись морщинки. — С годок бы еще постоял, а то ерунда на постном масле получается. — Тревога стеснила грудь. — Тяжка председательская доля, — размышлял Горбылев, натягивая сапоги. — Обо всем заботься, за все в ответе!»

Во сне забормотала жена. Он бесшумно подошел к постели, прикрыл одеялом матовое плечо, коснулся пальцами темных волос, ручейками растекающихся по ослепительно белой наволочке.

«Пусть поспит. Рано еще!»

В избе было тихо, только на стенке мерно отстукивали часы. Чтобы не шуметь, Горбылев на носках пошел к двери. Нащупав в кармане записку, потянулся к окну. Вчера ее передала бухгалтерша Терехова. В полумраке прочитал знакомые каракули. Варвара Кравцова просила в счет аванса выдать двадцать пять рублей. «Аванс!.. — усмехнулся Горбылев. — Знает, касса пуста, а пишет… Эх! Обнищал ты, Егор Потапович». Чтобы отвлечь себя от невеселых дум, он пытался представить себе Варвару, ее добрые серые глаза. Припомнилась прошлогодняя ссора из-за семян. Тогда он был не совсем прав, но она оказалась с характером, добилась своего. «Такую не переломишь». — Сердце его учащенно забилось.

Стоя посреди избы, Горбылев старался припомнить, с каких пор начал думать о Варваре.

Зимой они вместе возвращались из города. В санях сидели рядом. После заметей дорога была неровная. Сани кренились с боку на бок. Седоки поочередно наваливались друг на друга. Егор Потапович ощущал крепость тела своей соседки, угадывая ее нерастраченную женскую силу. Варвара, играя ямочками на щеках, рассказывала смешные истории из жизни односельчан. Он от души хохотал, от случая к случаю вставлял меткие словечки.

На крутом повороте сани накренились. Оба очутились в сугробе. Первой вскочила Варвара. Легкая, веселая, бросилась догонять лошадь.

С этого дня в душе Горбылева началась сумятица. Он невольно стал сравнивать ее со своей женой. Ему казалось, что Марья Ниловна охладела к нему, стала будничной. «Варвара, наверное, другая…» — размышлял он.

Егору Потаповичу хотелось узнать: думает ли Кравцова о нем? Стал присматриваться. Держалась она со всеми одинаково просто, не выделяла его среди других. Правда, говорили, будто у нее какие-то особые отношения с Земновым. Вот уже который год Горбылев председательствовал в «Волне» и никогда не замечал, чтобы Варвара отдавала своему соседу какое-то предпочтение. «Мало ли чего болтают». Но, вспомнив ледоход, понял: слухи имеют под собой почву. Еще неведомое ему чувство ревности обожгло грудь.

С опаской взглянув на жену, Егор Потапович шагнул к вешалке. На изгороди палисадника перед окном забил крыльями петух. Словно уличенный в обмане, Горбылев вздрогнул. У печки свалил на пол пустое ведро.

— Чтоб ты сдох, бродяга! — выругался он на петуха.

Постель скрипнула. Зевая, Марья Ниловна приоткрыла глаза.

— Мертвого поднимешь… — прохрипела она спросонья.

— Петух, черт его подери…

— Говорила вчера, закрой подворотню, не послушал. Теперь не даст покоя.

Егор Потапович натянул на плечи пиджак, сорвал с гвоздя шапку.

— Куда в такую рань? Всю ночь ворочался, бока протолкал…

— Надо, Маша, надо…

— Извелся от забот, а толку…

— Хватит ворчать, спи.

Марья Ниловна натянула на себя одеяло, отвернулась к стенке.

Мгла все больше отступала. Рассвет напористо проникал в избу. Явственно проступало чело русской печи, потемневшие от времени бревна стены.

— Спрашивать будут — в правлении…

— Завтракать — послов не жди!

Мороз перехватил горлышки говорливых ручейков, высушил на дорогах лужицы. Ежась, Горбылев сошел со ступенек крыльца. На изгородь палисадника снова взлетел красный петух и, вытянув шею, приготовился запеть.

— Кши, чертово племя! Голову отрублю!..

2

У конторы Горбылева поджидал Ивин. Высокий, худощавый, с багровым шрамом на левой щеке, парторг зябко кутался в поношенное пальто с поднятым черным цигейковым воротником.

— Что горбишься, вояка? — бросил Горбылев, открывая контору. — Глянешь на тебя, дрожь начинает брать.

— Весна-красна, а грызется, как волчица. — Ивин потер уши, крякнул: — В жилах кровь стынет. Помню, дело было под Юхновом…

— Больно кровь у тебя благородна!.. — усмехнулся Горбылев.

Парторг обиженно опустил голову.

— Вот всегда так. Тебе серьезно, а ты черт-те что…

Они зашли в контору. Горбылев по своему обычаю сел за письменный стол, с деловым видом взял карандаш.

Ивин опустился на скрипучую табуретку, откинул на плечи непокорный воротник, обнажив косо подстриженные седые виски.

— Ну, что будем делать, секретарь? Скот вот-вот дохнуть начнет. С кормами ерунда получается.

— К соседям надо ехать. Может, тонну-другую до сенокоса одолжат? Я помню, так было…

— К Плахову?! — Горбылев, словно от внутреннего толчка, выпрямился.

— Ишь разобрало как! Когда жареный петух клюнет, не до старых счетов. Помню, вот так же под Калугой, с нашим командиром взвода…

Но Горбылев не слушал его. Черкая по стеклу карандашом, он мучительно искал выхода. Сейчас он был готов на все, лишь бы не обращаться к соседям.

К Плахову Горбылев относился с неприязнью еще с того времени, когда тот был председателем райисполкома.

Недоверчивый, придирчивый Плахов мог не посчитаться не только с ним, руководителем маленького колхоза, но даже с первым секретарем райкома. Нередко он заводил с ним споры, расходился в решении принципиальных вопросов. Зачастую тормозил дело, заставлял настораживаться и всех членов бюро. Однажды по его настоянию Горбылеву объявили выговор. В колхозе так же было плохо с кормами, а купить не на что. Горбылев решил временно прекратить сдачу молока государству. Набил масла и продал на рынке. Думал, не заметят. Но мимо Плахова это не прошло.

Горбылев радовался, когда по рекомендации райкома партии Плахова избрали председателем отстающего колхоза «Прилив», усадьба которого была расположена по ту сторону Оки.

Новый председатель повел хозяйство круто. Начал повышаться трудодень. Поднялись добротные постройки. В коровнике и свинарнике появился породистый скот…

В окно заглянуло солнце, проложило широкую дорожку по столу. Горбылев осторожно, словно боясь обжечься, коснулся ладонью стекла.

— Пригревает, — радостно взглянул он на секретаря. — Глядишь, Афанасий Иванович, с божьей помощью обойдемся.

— Вряд ли!.. — послышался голос от двери.

Оба обернулись. У порога, опершись о косяк, стоял Кондрат.

— Пока заморозки, на траву не рассчитывайте, — продолжал он свою мысль. — Надо искать другой выход.

— Выход, выход, а какой?.. Молчишь. Ерунда это! — недовольно проворчал Горбылев.

— Надо собрать открытое партийное собрание, посоветоваться с народом. Сообща подумаем. — Кондрат шагнул к столу. Под его ногами скрипнули половицы. — Может, и к соседям не надо обращаться. Захотят колхозники — поделятся излишками.

— Занимать у народа? Да кто нам разрешит?

— Народа, Егор Потапович, чураться нельзя! — меряя из угла в угол председательский кабинет, продолжал Кондрат. — Скот общий. Миром спасать надо.

— Представляю, как будут думать о нас. — Горбылев покачал головой. — Вы, скажут, не руководители, а ерунда на постном масле, коли последнее отбираете.

На усталые светлые глаза Ивина надвинулись рыжие взлохмаченные брови. Резче обозначились морщинки на лбу.

— Не разрешат нам и открытого собрания, — наконец проговорил он.

— У кого мы должны спрашивать? — взглянул на него Кондрат. — Здесь нарушения Устава нет.

— Без райкома допустить не могу, — заупрямился секретарь. — Это сугубо партийное дело… Узнает Строев, не поздоровится.

— Боишься? — усмехнулся Кондрат. — Тогда, как твой заместитель, беру ответственность на себя.

— Ну, хватит, петухи! — оборвал их Горбылев. — Тут серьезное дело, а вы чепухой занялись.

Шрам на лице Ивина побагровел. Парторг скрипнул табуреткой, отвернулся к окну. Солнце поблескивало в зеркальцах лужиц, разбудило ручьи.

3

Под пальцами Тереховой бойко бегали костяшки счет. Горбылев любил знакомый перестук. Каждый удар для него не просто звук, а трудодни, вспаханные гектары, полученные тонны… Все то, чем живет он, живут другие люди его колхоза.

Склонясь над столом, Горбылев на этот раз вел свои расчеты: сколько потребуется корма, чтобы спасти скот? В кабинет бесшумно вошел кладовщик Тихон Цыплаков.

— Ну что? — Горбылев взглянул на него исподлобья.

Тихон переминался с ноги на ногу, заморгал.

— По делу, что ли? — повторил вопрос председатель.

— Да просто так, — промямлил Цыплаков, облизывая губы. И вдруг, приблизившись к столу, зашептал: — Дома-то нет никого, я к тебе, Егор Потапович. Хозяйка как-то говорила, мука у нее вышла, свинью кормить нечем. Учти, я там, во дворе, три мешка свалил. Не бойся, солому подостлал.

Горбылев торопливо коснулся усов, поднял голову. Глаза его недобро заблестели.

— Ты что?! — хрипло проговорил он.

Тихон поднес к губам палец, кивнул в сторону, откуда отчетливо доносился перестук костяшек.

— Ишь ты, понимаешь, что к чему! — Горбылев поднялся. — Да я за эти штучки так упеку, домой не вернешься!.. Чтобы сию же минуту забрал муку. Ну!..

Цыплаков попятился к двери.

— Понимаю, не в настроении, — скорее прошептал, чем проговорил он. — Слыхал, мужики говорили, будто Земнов в начальство идет. Норовист, черт, смотри в оба…

— Уйди, слизняк! — Горбылев, отбросив стул, вышел из-за стола.

Тихон попятился к двери, исчез.

Перестук костяшек Горбылева уже не успокаивал, а раздражал. Несмотря на яркость солнца, все показалось ему угрюмым: с набухшими почками ветлы, и убегающее за крутоярье сверкающее полотно реки, и синеющий за излукой лес. Его сейчас не радовали ни перекличка скворцов на вётлах, ни хлопотливый перезвон ручьев. Звучали лишь в ушах слова кладовщика: «Норовист, черт, смотри в оба».

Когда Горбылев вошел во двор дома, кто-то захлопал, словно радуясь его неудаче. Он невольно обернулся. На изгороди, торжественно приподняв крылья, стоял петух. В солнечных лучах атласные перья его будто горели. Раскрыв клюв, он победно загорланил.

— Вот я тебе, шарлатан!.. — Егор Потапович выхватил из ступы топор, бросился к изгороди.

Петух, взмахнув крыльями, заорал, метнулся по двору. Взбудоражились куры.

Из сеней вышла Марья Ниловна.

— Ты что, спятил? — крикнула она.

Увидев жену, Горбылев бросил топор и, тронув пальцем усы, угрожающе предупредил:

— Еще раз попросишь что у Дудкина… — кивнул он в сторону Выселок, — пеняй тогда на себя.

И, не входя в избу, торопливо пошел в конюшню. Там, вкусно похрупывая овсом, ждал запряженный Ребровым Вороной.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Из проулка на Кондрата внезапно наскочил Петр Ладиков. На плече он тащил лемех от плуга.

Кондрат остановился.

Парень опустил ношу, выпрямился, на лице его ярче вспыхнули конопушки. Он всегда смущался перед бригадиром. Еще мальчишкой Петр забрался к нему в сад, да забыл про волкодава Полкана. Вцепился тот ему в штаны и не пускал до прихода хозяина.

— Не укусил? — спросил тогда Кондрат и пожурил: — Зря лазишь. Попроси — никто не откажет.

Хотя времени прошло немало, но с тех пор все равно берет Петра робость перед Кондратом. «Лучше бы за уши отодрал, чем так…»

На прошлой неделе мать послала Петра к бригадиру за лошадью — дров привезти. Кондрат набивал патроны. Обложился гильзами, мешочками с порохом и дробью. Медные капсули горели на солнце. Засмотрелся Петр, позабыл даже, зачем пришел. Хотел попросить Кондрата взять с собой на охоту, да постеснялся: откажет, строгий больно.

Хозяин отложил патроны, поднял на уровень глаз стволы ружья, заглянул в них, как в подзорную трубу.

— Ну, что скажешь, жених? — положив на колени ружье, подмигнул он парню.

— Возьми на тетеревиный ток. Мешать не буду! — робко проговорил Петр.

— Тянет, что ль? — Кондрат взглянул ему в глаза. — Давно?

Парень кивнул.

Кондрат взял мерку, насыпал пороха, опрокинул в гильзу, сверху положил мелкой дроби и крепко забил пыжом.

— Как вырвусь, пойдем. Есть местечко на примете.

Теперь Петр хотел узнать, скоро ли Кондрат «вырвется», но его снова охватила робость: вдруг откажет?

— Куда тащишь? — спросил Кондрат, взглянув на лемех.

— В кузню, — живо отозвался парень. — Сварить надо.

Кондрат зашагал по проулку. Тракторист растерянно стоял на дороге, так и не узнав, скоро ли бригадир возьмет его на охоту. Сделав несколько шагов, Кондрат обернулся к парню.

— Время найдется?

— А как же!..

— Часика через два двинем. Оденься потеплее. Ночью в лесу стынь…

Петр сразу понял, о чем сказал бригадир.

В назначенный час он уже стоял на пороге земновского дома — в полушубке, шапке-ушанке, в кирзовых сапогах.

Надя взглянула на него, улыбнулась.

— Собрался-то, будто на полюс.

— К утру вернусь! — сказал дочери Кондрат, на ходу подвязывая патронташ.

За хозяином кинулся Полкан. Надя обхватила его мохнатую шею.

— И ты меня хочешь покинуть? Не пущу, — подмигнула она парню. — Желаю удачи!

Петр не мог оторвать от нее взгляда. Кажется, совсем еще недавно она была девчонкой. К тому же большеротой, как птенец. А теперь, теперь все в пропорции, складная. Все к месту.

— Глаза сломаешь! — резко бросила Надя и отвернулась.

Петр молча перешагнул порог.

У крайнего дома на пригорке охотники столкнулись с бухгалтершей Тереховой. В руках у нее был пучок вербы.

— Ни пуха ни пера! — крикнула она им вслед.

Кондрат даже не обернулся, будто не заметил ее.

Терехова долго еще стояла на пригорке.

2

Шли берегом реки. Лучи заходящего солнца золотили прибрежный кустарник, блестели на воде.

У леса узкая тропинка свернула в сторону, запетляла между березами. Колючий ветерок теребил голые ветви, насвистывал в ружейных стволах. От этого на душе Кондрата становилось веселее. Он шагал широко и быстро. Петр едва поспевал за ним. Даже вспотел.

— Привыкай, — усмехнулся Кондрат. — Охота, брат, пуще неволи. Бывает, обойдешь за день с полсотни верст, а в сумке пусто. Ну, думаешь, больше не пойду. Через день-другой снова потянет. Не жалеешь, что пошел?

— Нет, — ответил Петр.

— То-то, в жизни все пригодится.

Кондрат становился разговорчивее. Это радовало парня. Он и сам рассказывал, как в армии тяжелыми ему казались первые походы.

Солнце словно по ступенькам перекатывалось с макушки дерева на макушку. По лесу поплыли неясные тени. Над дальним болотом курился туман. Но здесь, в прозрачном полусумраке, все еще отчетливо были видны стволы деревьев. Минуя дорогу, Кондрат через сосновые заросли повел Петра к токовищу. Было тихо, только задумчиво шумели елки.

Неподалеку послышалось сдержанное чиханье. Кондрат насторожился.

— Кто-то бродит, — предупредил он попутчика. — Не Шурши ногами.

У сосны Петр заметил человека в телогрейке, с рюкзаком за спиной.

Прижимая к плечу приклад ружья, незнакомец к кому-то подбирался. Он был так увлечен, что не заметил, как совсем близко подошли к нему охотники. Человек в телогрейке, перебираясь от дерева к дереву, оказался у самой кромки леса.

На поляне, за небольшой семейкой ивняка, стоял огромный лось. Кондрат его видел не впервые. Не подозревая опасности, зверь спокойно обгладывал молодую елку.

Незнакомец пробежал еще несколько шагов и затаился у дерева. Грохнул выстрел. Лось, перескочив ивняк, исчез в зарослях.

Человек в телогрейке быстро перезарядил двустволку, но выстрелить не успел. Из-за соседнего дерева вышел Кондрат, вырвал из его рук ружье.

— Хватит, настрелялся!

Незнакомец, злобно сверкнув глазами, выхватил из-за голенища нож. Но, увидев подходившего Петра, бросил нож на землю.

— Ты… ты… кто такой? — Лицо незнакомца стало мертвенно-бледным.

— Гони лицензию, тогда объяснимся.

Настороженный взгляд человека в телогрейке скользнул по крупной фигуре Кондрата. Руки зашарили по карманам.

— Какая досада, дома оставил, надо же…

— А разве весной дают лицензии? Шагай вперед, только не вздумай убегать. Не то придется из мягкого места дробины выковыривать.

Отобранное ружье Кондрат передал Петру.

— Бери. Да смотри в оба. Нож тоже прихвати, пригодится.

Незнакомец заискивающе заулыбался.

— Дорогой товарищ! Не знаю вашего имени, отчества. В некотором смысле пошел по делам…

— Вижу… Не слепой! — оборвал его Кондрат.

— Ну, понимаешь, пристрастие к охоте.

— Тебе в подполе за мышами охотиться, а не в лесу.

— Слушай, давай на откровенность. Ты, вижу, тоже охотник, понимаешь, что к чему. Лосей развелось уйма. Посевы портят. Чего их жалеть? На наш век хватит.

— Я уже слышал такое… А ну, шагай пока подобру! — приказал Земнов. — Ишь, на его век хватит!..

Дорога вела через овраг. Почти на самом дне серел еще не стаявший снег. Он был рябой от опавшей хвои и прошлогодних листьев. Из-под снега торчали коряги, мешая стекать весенним потокам. У каждой такой запруды пузырилась наверху пена.

У спуска в овраг незнакомец метнулся в сторону и, спрыгнув с обрыва, исчез с глаз.

Поняв, в чем дело, Петр побежал в обход.

Кондрат в несколько прыжков оказался на дне оврага. Человек в телогрейке, не разбирая дороги, бежал к отрожку, который выходил в чащу леса. «Уйдет, черт!» В душе Кондрат ругал Петра, который в нужный момент скрылся неизвестно куда.

— Стой, стрелять буду! — предупредил Кондрат.

Страх гнал незнакомца. Позади грохнул выстрел. Под ноги упала отбитая дробью ветка.

Отрожек разделяла запруда. Человек в телогрейке прыгнул, но не рассчитал и свалился в бурлящую воду. Погрузившись с головой, он живо выскочил на берег.

В сапогах хлюпало. Вот уже и пригорок, а там и чаща. Но неожиданно путь ему преградил Петр. Беглец с силой толкнул парня. Ответный удар в плечо опрокинул его на землю. Перевернувшись на живот, он, как ящерица, пополз в ореховые заросли.

— Напрасно стараешься, дядя, — подсмеиваясь, сказал Петр. — Тяжеловат малость. Много лосятины, видать, съел, вот и… — Он схватил беглеца за руку, рывком поднял его на ноги и крикнул:

— Куда его, дядя Кондрат?

— Пока в лесную дачу. Обсушить надо, хотя и не заслуживает…

Они снова спустились в овраг. Пройдя не более четверти километра по топкому дну, свернули в другой отрожек и вскоре вышли на небольшую, обросшую можжевельником поляну. От голых деревьев с набухшими почками, от влажной земли, покрытой прелой листвой, и от хвои в вечернем воздухе стоял густой бодрящий запах. Дышалось легко, а на сердце охотников было тревожно. У молодой, с распущенными сережками березки Кондрат остановился, снял картуз, провел по вспотевшей голове ладонью. Казалось, он забыл о незнакомце.

— Вот и добрались!

Только теперь Петр на поляне увидел избушку. Возле нее валялись поломанные сани, вросшее в землю колесо от телеги, полусгнивший толстый чурбак, на котором, по всей вероятности, затесывали колья, рубили хворост для печки.

Избушка горбилась промшелой соломенной крышей, кособочилось прогнившее крылечко. Окна заколочены горбылями. Тут когда-то жил лесник, но ему надоело одиночество. Отстроил он дом в деревне, а избушку оставил. Летом здесь находили приют косари, а зимой лесорубы и охотники.

Весенняя ночь опускалась на землю медленно и незаметно. В воздухе стояла такая тишина, что слышалось, как в прошлогодней траве возились мыши, а на далеком болоте тревожно пискнул чибис.

«Какая же тут охота? — недоумевал Петр, с досадой поглядывая на незнакомца. — Все дело испортил».

Кондрат у приступка околотил грязь с сапог, толкнул в сенцы разбухшую дверь и вошел в избушку. За ним последовали незнакомец и Петр.

В избе пахло мышами и сыростью. В углу у входа стояла печка. Между ней и простенком были устроены нары. На полу возвышалась приготовленная кем-то горка березовых дров. Тут же лежала нащипанная лучина.

Кондрат, передав Петру свое ружье и патронташ, начал растапливать печку. Сухие дрова вспыхнули.

— Разоблачайся, сушись, не то простынешь еще, — подавая свой полушубок человеку в телогрейке, сказал Кондрат.

Незнакомца била дрожь.

«Здорово трусит», — отметил Петр.

Из сеней Кондрат принес охапку сена, положил на нары.

— Вот тебе, Петруха, постель. Располагайся. Завтра рано вставать.

Взяв с загнетки видавший виды солдатский котелок, Кондрат снова вышел в сени и вскоре вернулся с водой.

— Картошки поедим, чайку попьем. Нам не к спеху.

В печке бушевало пламя. В котелке лопотала вода. За стеной шуршал ветер. Царапала о бревна ветками береза.

— А тетеревов, дядя Кондрат, не проспим? — тревожно спросил Петр.

— Никуда не денутся! Главное, Петруха, спокойствие.

Петр не стал ждать картошки и чаю, улегся на нарах. От печки тянуло теплом. Душисто пахло сеном, и от этого было спокойно и уютно.

Возле печки по-домашнему возился Кондрат, глухо покашливал человек в телогрейке.

— Хвати-ка горяченького чая, так скорее душу согреешь, — предложил Кондрат.

Незнакомец потянулся за кружкой.

— Сала возьми. — Кондрат пододвинул разложенную на полу газету. — Небось проголодался.

— С зари крохи в рот не брал!

Человек в телогрейке взял рюкзак, вытащил банку консервов, колбасу, хлеб.

— Ты это побереги, еще пригодится. Возьми-ка вот горячей картошки. Лучше лекарства прогреет. Зовут-то как?

— Семеном Поярковым. Может, слыхал? — незнакомец заулыбался.

— Не приходилось. А по батюшке?

— Семеновичем.

— Как же ты, Семен Семенович, на лося замахнулся?

Улыбка сползла с лица Пояркова. Маленькие цепкие глазки впились в насупившиеся брови охотника.

— Разве я первый и последний?.. У нас один на прошлой неделе такого свалил. Пудов, знать, на тридцать. Без всякой лицензии.

— Я бы такого стрелка с лосем рядом положил.

Наступила тишина. Осторожно шарил по бревнам ветер. В печке бушевало пламя.

— Живут люди без всякого рассудка, — вздохнул Кондрат. — Зверье всякое уничтожают, лишь бы выгода была. Дичь перевели. Не задумываются: придет время, и стрелять будет нечего. Леса опустеют. А вот ястреба подшибить или волка подкараулить — лень. Куда лучше лося свалить: и мяса почти на год хватит, и шкура — не одни сапоги сошьешь.

— Зря так близко принимаешь к сердцу, — постарался успокоить его Семен Семенович. — Леса и впрямь редеют: то, смотришь, вырубили деревья, а на их месте построили завод, а то новый поселок или санаторий… Ну и лях с ним, с лесом. В Англии вон, кроме двух парков, ни одной рощицы не найдешь, а в Западной Германии и того хуже. И ничего, живут люди.

— Ишь куда хватил!

— Знать надо. Сам Энгельс, когда писал об обнищании пролетариата, авторитетно заявил: леса переведутся. А мы будем жалеть какого-то лося. Живи, дорогой товарищ, пока вмоготу. Ты сегодня не дал мне убить зверюгу, так завтра его ухлопает Гришка Кривой.

— Кто это?

— Кореш один. По соседству живем.

— Ты, Семен Семенович, оказывается, браконьер подкованный… А попадись на тропе твой Гришка, не пожалею жакан — разряжу в спину!

Веки у Петра сомкнулись. Вместо щуплого, кутавшегося в полушубок Пояркова всплыли Надины глаза — прозрачные, глубокие, как омуты у лесных речушек.

3

Разбудило Петра куриное квохтанье. Спросонок показалось, что он дома, на сеновале. Перевернулся на другой бок, надвинул поглубже шапку. Не помогло. Совсем близко слышалось: «ко-ко, ко-ко-ко». За стеной кто-то протяжно чихнул.

«Мать пришла будить», — подумал Петр. Вставать не хотелось. Дремота сковывала тело.

— Пора, Петруха! Дома поспишь, — говорил с усмешкой Кондрат, теребя за плечо своего напарника.

Парень еще крепче закрыл глаза.

Вдруг кто-то совсем близко захлопал в ладоши, заколотил по голенищам сапог, словно собирался в пляс. Вслед послышалось сердито: «ур-ур-ур-ур!..»

Петр соскочил с пар. В избушке было темно и тихо. У печки, посапывая, крепко спал незнакомец. В углу у двери лежало его разобранное ружье.

Кондрат, сидя на корточках, заглядывал между горбылями в щель.

— Что там? — прошептал Петр.

— Ш-ш-ш-ши! — замахал рукой Кондрат. — Живей сюда. Не грохай сапогами.

Петр приник к щелке. Занималась заря. Лес окутан сизыми сумерками. Над оголенными верхушками берез мигали догорающие звезды. В полумраке он увидел больших черных птиц. Они разгуливали около избушки. Одна из них сидела на вросшем в землю колесе.

— Тетерева! Близко-то!.. — с восторгом прошептал парень.

— Тише! Не спугни! Сейчас начнется театр…

Кондрат вынул из кармана два патрона, подал парню.

— Не зевай, подам команду — пали! Суй в эту щель дуло.

— Лучше ты сперва, дядя Кондрат, — еле слышно прошептал Петр.

— Я на своем веку пострелял… Ну, тихо!..

Заря разгоралась. На поляне становилось светлее. Сейчас только Петр рассмотрел, что тетерев, который сидел на колесе, был пестрым, с желтым горлышком. Распустив хвост, он топтался на месте. К нему подсел черный, в тугом атласном пере, косач, с красными, как два огонька, бровями. Ветер колыхал отливавшие синевой перышки на его широкой палевой груди.

— Меть только в косача. Тетерку не стреляй, нельзя.

Петр прижал голову к прикладу ружья, прицелился.

Косач хлопнул крыльями, свечкой взвился над поляной. «Чу-ф-фи-ишь», — послышалось фырканье. Огляделся, будто хотел узнать, какое он произвел впечатление. Распушил загнутый кольцом хвост, взъерошил перья на шее и забормотал: «Ур-ур-ур». Пестрые тетерки льстиво квохтали. Ободренный их вниманием, косач, заводила праздника, крутился волчком: щелкал, «точил», чередовал колена своей весенней песни. На душе охотников становилось неспокойно.

Вытянув отливающую синевой шею, косач бросил вызов: «Ке-кер! У-ке-кер!»

«Чуф!.. Чуф!..» — сердито зашипели остальные тетерки, будто обиделись на выскочку.

И тут все косачи пришли в движение: вздули шеи, распустили крылья, забормотали, забулькали. Петру почудилось: где-то заструились невидимые ручейки.

Косач-заводила с ярко-красным гребнем подскочил к грудастому токовику и, высоко запрокинув голову, неистово закричал: «Ке-ке-кер!..»

Петр от неожиданности даже вздрогнул.

— Ну и лихой, едят тебя мухи, — усмехнулся Кондрат.

Грудь косача мягко розовела от зари. В угольной черноте крыльев проступал отблеск лазури. Нахохлившись, он несколько раз подпрыгнул на месте и подскочил к заводиле-тетереву, который в это время, точно боец, поджидал соперника.

Противники сшиблись грудь с грудью. Разошлись. Бормоча, они не спускали друг с друга глаз, словно выцеливали, как покрепче сцепиться. Старый косач-токовик, схватив соперника за шею, тряхнул его так, что на рыжую прошлогоднюю траву посыпались перья.

— Так их. Забирай круче, пусть знает наших! — одобрительно зашептал Кондрат.

«У-ур!» — урчал драчун. Он снова заколесил перед избушкой, захлопал крыльями.

— Гуляй веселей. Весна в году одна! — не унимался Кондрат и, обернувшись к Петру, спросил:

— Ты что дремлешь? Целься в самого крупного. Пали!..

— Пусть живут. — Петр отставил ружье.

— Не получится из тебя, вижу, охотник.

Кондрат широко улыбался, подталкивал локтем парня.

— Твой, дядя Кондрат, всех бойчее, — шепнул Петр. — Смотри, как выкаблучивается!

— Он всем голова. Бывало, спрашивал меня лесник, отчего тетерева весной у его избушки летают? А у них тут ток раньше был. Что глухари, что тетерева одного места для своих празднеств держатся. Смекаешь?

Ток шел к концу. Над верхушками деревьев медленно поднималось солнце, заливало поляну. Возле пней перед избушкой Кондрат заметил березовые побеги, пушистые елочки. Беспричинная радость охватила его. Так хороши были мокрые, умытые росой березки. Елочки будто жмурились от света и, растопырив лапки, купали их в потоке лучей. На каждой хвоинке, словно крохотные солнца, сверкали, искрились бисерные капельки росы.

Петр не мог оторвать взгляда от разгулявшихся птиц. Старый токовик, словно подбоченясь, победно прошелся вокруг соперников, сердито буркнул и штопором взмыл над поляной. Косачи забормотали, зашипели. Красные полукружья бровей, белые перевязи крыльев, косицы хвостов замельтешили, закружились. Заквохтали, забулькали тетерки. Такого зрелища Петр еще не видывал.

В этот момент грохнул выстрел. Парень от неожиданности даже присел. На нарах заворочался, засопел Поярков. Старый токовик, сложив крылья, перевернулся и рухнул на землю. Урча, к нему бросился косач-заводила и тут же отступил.

— Зачем ты его, дядя Кондрат?

В голосе парня прозвучал упрек.

— Не беда. К осени тетерка еще выходит. Вернемся домой — заходи. Надя нам такое сготовит жаркое — язык проглотишь.

Позади послышался храп Семена Семеновича.

— Ишь как разморило, и выстрел не подействовал. — Кондрат подошел к нарам, толкнул в плечо спящего. — Вставай, стрелок! Утро уже…

Поярков ошалело соскочил на пол, начал тереть ладонями глаза.

— Укладывайся, и айда, — поторапливал Кондрат. — В сельский Совет зайдем. Ничего не поделаешь, порядок требует…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Надя приподнялась на локоть, прислушалась. Стояла чуткая предутренняя тишина. В избе заметно посветлело. В полуоткрытую дверь на кухне виднелись ухваты, у печки белела горка березовых поленьев.

Тревожным взглядом Надя окинула избу. Отца уже не было. «Куда так рано поднялся?» Ей даже показалось, что он и не ночевал дома.

За окном на березе звонко защелкал скворец. В ответ прокричал грач. И все это заглушил скрип телег, людской говор. Только теперь Надя догадалась, почему так рано ушел отец.

— Корма возят!.. — Она соскочила с кровати, распахнула окно.

Над крышей соседнего дома стоял еще яркий, будто начищенная бляха, месяц. В саду на землю роняли узорчатые тени яблони. За рекой еще бледно, но ровно золотился восход.

Надя закинула за голову руки, сладко потянулась.

— Эй, выходи!.. — послышался от дороги голос.

Надя стыдливо отшатнулась от окна.

— Витька! Какую рань вскочил?.. — И тут же забеспокоилась: «Не проспал бы Костя».

Она торопливо заплела густые темные волосы в две косы, умылась и, прихватив с кухни пустые ведра, вышла на крыльцо.

Утренник стер остатки сна. На речке солнечные лучи, как хрупкое стекло, крошились на мелкие осколки, ныряли в мутных волнах.

— Ну и спишь ты!.. — упрекнул девушку Виктор.

Надя скосила глаза, улыбнулась.

— Не семеро на лавках… Выйдешь вот за такого чумового замуж — не поспишь.

Виктор вздохнул нарочито громко.

— Уж мы бы, конечно! Спать не дам!

К скотному двору везли сено, мешки с картошкой, свеклой. У колодца стояла Жбанова. Невысокая, худощавая, она пытливо провожала каждую повозку.

Мелькали на улице пестрые платки женщин. Прохладный ветерок с другого конца улицы доносил песню:

В зеленом саду соловушка

Звонкой песней заливается.

Низкий женский голос звучал грустно. Казалось, сама поющая, выводя мелодию, тосковала и вместе с тем любовалась: пусть, мол, знают люди, хотя душа и грустит, а голос свеж и бодр.

У колодца остановился Кондрат. Он опустил в карман телогрейки руку, прислушался.

Пела Варвара. Надю не раз заставляли задуматься ее песни.

У меня, молодешеньки,

Сердце грустью надрывается…

Подхватили девичьи голоса. Песня, как жалоба, летела над деревней, над взъерошенными, пламенеющими от солнца водами Оки.

На лице Жбановой пропал румянец. В глазах застряли слезинки. Чтобы скрыть их, она отвернулась, подумала: «И чего разбирает этих певуний? Повеселее не нашли». Глядя на застывшие лозы у дороги, на падающие вдоль улиц тени, ей показалось, что и тихий рассвет, и деревня прислушиваются к песне.

— Как песня держит! А? — после некоторого молчания сказала Надя. — Разве можно ее бросить, тетя Настя? Потом покоя не будет.

— Правда твоя, Надюша, — проговорил Кондрат, положив на плечо дочери руку. — Хорошо поют. Век бы слушал.

Надя удивленно взглянула на возбужденное лицо отца. Он ей показался моложе.

— Во всякой работе песня не помеха, а помощница! — добавил Кондрат.

По улице скрипели тележные колеса, ржали лошади. Шли подводы, собирая по домам сено, картошку, солому.

2

Домой Надя возвращалась берегом. У ветлы она заметила выброшенную течением корягу. Попробовала ее столкнуть в воду. Разлапистые корневища крепко вцепились в вязкую землю, не хотели поддаваться. Надя взяла кол, подсунула его под корень, рванула вверх. Коряга, неуклюже кувыркаясь, с шумом плюхнулась в воду.

Надя по самой закрине реки пошла за корягой.

«Прибьется к берегу или не прибьется? Если прибьется, то желания сбудутся», — думала она.

…Дружба с Костей Пыжовым у нее завязалась с восьмого класса. Случилось это осенью. Только что отзвонил школьный звонок, как дверь распахнулась и на пороге вместо учителя появился незнакомый светловолосый паренек.

— Здравствуйте! Я к вам! — сказал он громко, чтобы все слышали. — Будем вместе учиться. Меня зовут Костей.

Надя сидела за партой одна. Подруга ее еще летом с отцом и матерью переехала в город. Сидеть с мальчиком Наде не хотелось. Она подвинулась на середину парты, обложилась книгами.

Костя не обратил на это внимания, прошел к ней, спросил:

— Здесь можно?

Надя молча кивнула головой.

Первые дни она сторонилась его, в разговор вступала неохотно. Однажды никак не могла решить задачку. Костя объяснил, как надо делать. Потом на переменах вместе играли в волейбол. Всегда получалось так, что на площадке они оказывались рядом.

Зимой Костя заболел. С неделю не ходил в школу. Надя заметила, что без него скучает, но навестить постеснялась. А когда увидела Костю в классе, сразу оживилась…

Старшеклассники подсаживали деревца в школьном саду. Парни копали ямки, подносили чернозем. Девушки ставили в лунки черенки, засыпали их землей, поливали.

Надя подошла к Косте и попросила:

— Дай покопаю.

— Где тебе, видишь, земля какая!.. — отмахнулся тот.

— Нечего на землю сваливать.

— Посмотрим, как ты запоешь. — Костя протянул ей лопату.

Почва оказалась не из легких. Заступ натыкался на мелкие камни, коренья от выкорчеванных деревьев. Надя делала вид, будто ей совсем не трудно.

— А ну-ка, покажи ладони? — попросил Костя, когда она остановилась передохнуть.

— Да ну тебя.

— Покажи, покажи…

Надя вытянула руки, растопырила пальцы. На узких ладонях крупными каплями светились пузырьки-водянки.

— Эх ты, лопату держать не умеешь! — упрекнул Костя, пряча за спину свои руки. — А еще в деревне живешь.

— Ты умеешь? — обиделась Надя. — Ручка граненая, хоть кто набьет. Без головы делали.

Костя подошел к учителю, попросил не разрешать больше копать Земновой.

На другой день Надя не хотела даже и глядеть на парня.

— Зря обижаешься, — сказал он, когда ребята после звонка вышли из класса. — Я ради тебя так…

…Коряга уже начала скрываться из виду. Надя бросилась ей вдогонку, перепрыгивала через выброшенные полой водой кучи хвороста, мелкий кустарник, обходила деревья. Ей казалось, что коряга начала забирать к берегу.

Напротив ладиковского сада Ока круто поворачивала вправо. На изгибе она клокотала, словно гигантский котел, заглатывая доски, обрубки бревен, хворост…

Надя прислонилась к корявому стволу старой дуплистой ветлы.

«Вот и все! — сокрушенно подумала девушка, не спуская глаз с водоворота, в котором исчезла коряга. — Не сбыться, значит, желанию…»

Лицо ее стало грустным. Можно было подумать, что этот незначительный случай решил всю ее дальнейшую судьбу.

Надя почувствовала, как ее кто-то схватил за плечи. Рванулась.

— Прими руки, говорю! — голос ее прозвучал отрывисто и властно. Глаза потемнели.

— Ну подожди, ну постой, — лепетал Виктор, все крепче сжимая ее в объятьях.

Она ловко извернулась и, высвободив руку, размахнулась. Прозвучал резкий шлепок.

Виктор оттолкнул ее, схватился за щеку. Она взмахнула второй рукой и снова ударила.

По раскрасневшемуся лицу парня пошли белые пятна. Уголки губ вздрогнули. Он угрожающе сжал кулаки. Надя застыла в решительной позе, глаза ее ощетинились колючками-ресницами.

— Только тронь, еще получишь!

Позади кто-то громко захохотал. Надя обернулась.

В стороне, прислонясь к выбеленной дождями и солнцем старой изгороди, стоял Петр. Ветер Озорно трепал копну его рыжих волос.

— Так его, так!.. — комкая в руках кепку, подзадоривал он. — Вот молодец!..

— А тебе что, жмет? — глухо отозвался Виктор.

— Поговори еще, — процедил Петр, отходя от изгороди. — Достукался, девок за деревней подкарауливать стал. — Ну-ка, сматывай, пока цел. Не то и я прибавлю.

— Не трогай его! — вступилась Надя. — Ему и так досталось. Долго помнить будет.

— Пожалела!.. — Петр отвернулся и пошел к саду.

Надя долго еще стояла у ветлы. «Обиделся, — думала она, — а за что?..»

3

Вечером Надя поспешила на реку. В такие часы редко кто не ходил глядеть на разлив. Но, к ее удивлению, берег был пуст. Только на косогоре одиноко маячила фигура Кости.

— Ты что? — спросила она, подойдя к краю обрыва.

— Топиться надумал! — пошутил парень. — Поможешь?

— Почему же нет? Тащи веревку, камень на шею подвешу.

Смеркалось… Казалось, до самого неба поднялся Булатов курган. Лес превратился в зубчатую гряду. Потемнела, слилась с противоположным берегом река. Покачиваясь на волнах, мимо косогора проплывали дубовые кряжи. Где-то в верховьях сплавляли лес. Чудилось, будто это не бревна, а большие черные рыбины поднялись наверх подышать воздухом. Надя ясно представила себе, что там, ниже, не страшась опасности, на лодках с баграми люди вылавливали сейчас эти увесистые бревна.

Ветер креп, пронизывал до костей. О берег шумно колотились волны. Шуршали об отмель днищами привязанные цепями лодки. Надя передернула плечами.

— Домой надо, холодно!..

Костя расстегнул пальто и, прикрыв ее полой, заглянул в глаза.

— Еще чего надумал? — отстранила она парня.

— Хотел как лучше…

Зажглись, замигали, словно угли разворошенного костра, звезды.

— Э-э-э-э-э-ге-ге-е!.. — послышался из-за реки голос.

Надя всматривалась в темноту, стараясь разглядеть противоположный берег. Тускло отсвечивала вспененная река. Мимо по-прежнему проплывали бревна.

— Показалось, что ли? — нарушил молчание Костя.

— Нет, кто-то кричал. Вроде женщина. Уж не тонет ли?..

— Разве ее в такую темень найдешь? Кричи не кричи…

На том берегу вспыхнул факел. Закачался, будто блуждающий огонек.

— Перевезти просят, — догадалась Надя. — Поплывем?

— Да ты что? — схватил ее за руку Костя. — Это отец твой мог на льдинах рисковать… А ты погибнешь!..

Она, оттолкнув его, стала спускаться с обрыва. Внизу вскоре послышался звон отвязываемой цепи.

На косогор, едва переводя дыхание, взбежал конюх Ребров.

— Эй, кто там! — крикнул он в темноту.

— Это я, дедушка Игнат.

— С кавалером, значит. Кататься, что ли, надумали? Разве можно!

— Кто-то помощи просит, — пояснила Надя. — А ему мама не разрешила в лодку садиться.

— Все будет мама. Да такого жеребца запряги — полсаженки повезет.

Ребров сполз с косогора. Звякнула сброшенная в лодку цепь, заскрежетало по гальке днище.

— Подай-ка весло! — прозвучал от реки голос старика.

Послышался всплеск воды.

— Осторожно, дедушка Игнат! — крикнула вслед Надя.

— Жив буду, не помру, — отозвался он и закричал: — Э-гей-гей, е-еду-у!..

Надя забралась в другую лодку, вытащила из уключин весло и, пройдя к корме, застыла в ожидании.

С косогора спустился Костя, остановился у самой кромки воды.

— Эх ты, спортсмен! — упрекнула Надя. — Не стыдно? Таких в колхозе не любят.

Из-за кургана выплыл молодой месяц, скобкой повис над деревней и, казалось, нижним краем зацепился за тополь. Река заструилась. Черные мокрые бревна заискрились, словно их кто-то обсыпал звездной пылью.

Надя видела, как старик пристал к огромному с голубыми полосками на хребте кряжу и с ним стал пересекать реку.

Время тянулось мучительно медленно. Лодка исчезла из виду. Погас на той стороне факел, и все стало мертво. Только однотонно шумела вода. К берегу подплывали тупорылые дубы. Надя упиралась в них веслом. Покачиваясь на волнах, они плавно отходили в сторону.

Почти на середине реки, минуя бревна, навстречу течению двигалась черная точка.

— Они, — нарушила молчание Надя. — Хотя бы доплыли!

— Ничего с ними не станет, — попытался успокоить ее Костя.

Теперь Надя уже ясно различала лодку. В ней чернели двое. Из воды на мгновенье показывались весла. В лунном свете они вспыхивали серебряным блеском и гасли в воде.

— Принимай гостей! — еще издали послышался голос Реброва.

Надя, вложив в уключину весло, сошла на берег. Встала рядом с Костей.

Лодка, пропустив бревно, легко скользнула и острым приподнятым носом воткнулась в крутой откос. Ребров проворно схватил цепь, по-молодому выскочил на берег. За ним приподнялась невысокая, худенькая женщина в полушубке. Пошатываясь на лодке, она прижимала к себе ребенка. Надя шагнула к ней, протянула руки.

— Только не урони! — попросила женщина.

— Нюська, так это ты?! — воскликнула Надя, принимая из ее рук ребенка.

— А кто же, черт, что ли!

— Спит! — не обратив внимания на дерзость подруги, прошептала Надя, разглядывая пухленькое личико ребенка. — Чей это?

— Сестренки двоюродной. Упал, до сих пор не очнется никак… — Нюська всхлипнула.

— Врачи отходят! — подбодрил ее Ребров, привязывая лодку.

— Если бы не ты, дедушка Игнат, чтоб я делала? До центральной усадьбы далеко. Да и сил я лишилась… Мать не поехала. Плохо ей.

— Что же мы медлим? — спохватилась Надя.

— Давай я понесу, — подошел к ней Костя.

Надя, прижав ребенка к груди, обошла парня стороной.

— Что, обжегся? — съехидничал старик. — Надо дело делать, а не шуры-муры крутить!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Марья Ниловна ждала мужа. У подтопка, пуская струйки пара, шумел самовар. На столе возвышалась горка крупно нарезанного хлеба, рядом — квадратики сала. На загнетке жарилась картошка.

«Уехал и не сказал, всегда так!» — размышляла Марья Ниловна. Припомнились молодые годы. Другим был тогда Горбылев, или, как она его называла, Егорка: внимательным, грубого слова не скажет. Теперь нагалдит, наговорит всякого, а ты молчи. На днях поднял шум из-за пустяка. Марья Ниловна только сказала, чтобы приходил вовремя обедать. Не может она часами ждать его или искать по бригадам. Накричал, что у нее лишь суп да картошка на уме, а его на общем собрании строгают за каждую ерунду. А то начнет упрекать, будто разлюбила его, думает больше о себе. Марья Ниловна понимала: у мужа плохо ладится дело. Колхоз — шесть бригад, управлять ими нужна светлая голова, а у Егора знаний не хватает. Она осторожно намекнула: не худо бы поучиться. Доставала разные книжки, но в них он почти не заглядывал.

— Время ли ерундой заниматься?..

Вставал Горбылев раньше других, а ложился за полночь.

В избу без стука зашел Кондрат.

— Где хозяин?

— С утра куда-то задымился, — Марья Ниловна обмахнула тряпкой табуретку, предложила: — Садись, вот-вот придет.

Она стала у шкафчика, начала перетирать чайную посуду. Руки ее двигались проворно.

— Подсаживайся, Кондрат Романович, — предложила она, наливая в стакан чай. — За горячим веселее ждать.

Гость пододвинулся к столу.

— Сам-то срочно нужен? — поинтересовалась хозяйка.

— Не столько сам, сколько сама. Ты, Ниловна, говорят, звеньевой была?

— Что теперь вспоминать, прошло время.

Она опустила глаза. Представилась деревушка на берегу Быстрянки. Пойма и ряды тугих кочанов капусты, темно-зеленые гряды свеклы, моркови. Девчата тяпками рыхлят землю. Ветер волнует ботву. Она переливается на солнце, словно это вовсе не поле, а Быстрянка в разлив. Но вот началась жара. Дождей не было больше месяца. Ботва пожухла, на капусту навалились черви. Сколько ни собирала их Марья Ниловна, а они не убывали.

По деревне пошел слух, будто председательша «проворонила» огород. Дошел этот разговор и до Горбылева.

— Опозорила! — упрекнул он жену. — Голову с плеч сняла! Не умеешь — не берись, а ерундой не занимайся.

Некоторое время спустя назначил другую звеньевую.

Самовар пискнул, пустил маленькую струйку пара и умолк.

— Хотел предложить тебе звено, — словно сквозь сон услышала Марья Ниловна голос гостя.

— Стоит ли, Кондрат Романович? Не сижу сложа руки.

— Сейчас это особенно важно.

— Героиня из меня не получится.

Кондрат замечал и раньше: при разговоре хозяйка порой становилась задумчивой, грустной, будто вспоминала что-то особенно тяжкое. Сейчас он сказал ей об этом.

— Жизнь приучила, — отозвалась она. — Нелегкая судьба моя…

— Мне казалось другое. Росла у матки с батькой. Вышла замуж. Мужик попался покладистый. Семья — раз-два и обчелся. Словом, нагрузка невелика.

Зачем он ворошит давнее? Не от легкой жизни стала задумчивой. Началось это с замужества. Умер трехлетний ребенок. На войне погибли отец и два брата. Слегла в постель мать и не поднялась. Потом неудачная беременность, после которой лишилась возможности иметь детей.

За окном что-то зашуршало, послышались осторожные шаги. Марья Ниловна отвернула занавеску, прижалась лицом к стеклу.

— Идет? — спросил, поднимаясь, Кондрат.

— Да нет. Почудилось, бродит кто-то. Наверное, ветер в застрехе шарит.

Она отошла от окна, взглянула на часы.

— Поздно уже, а его нет. Не случилось ли что?

— У нас спокойно. Где-нибудь задержался, — Кондрат стоял посреди избы, чуть ли не доставая потолка головой.

Хозяйка взглянула в его по-детски наивные карие глаза. Как они не сочетались с грубоватым, словно вырубленным из камня лицом, с крупной, нескладной фигурой! «С женщиной он, наверное, застенчив и скуп на ласки. Егор не такой…» Поймав себя на этой мысли, Марья Ниловна порозовела.

— Дверь-то у меня открыта! — она метнулась к выходу.

Кондрат шагнул за ней. На улице чья-то тень погасла за углом.

Из окон лил яркий свет. Ночь от него казалась черней. Открылась занавеска, и Земнов увидел сплющенный на стекле нос, высокий лоб, темные ободки бровей и глаза. Марья Ниловна смотрела прямо на него.

«Чего бы это?» — пожал он плечами. Ему представилось, как Марья Ниловна сейчас будет убирать в шкафчик посуду, взбивать мужу постель и ждать его прихода. Кондрат позавидовал Горбылеву.

2

Марья Ниловна прождала мужа почти до рассвета, но он не вернулся домой ни утром, ни даже на другой день. Такое случалось не раз. Она, однако, встревожилась: ростепель, разлились речки и овраги. Мало ли что может случиться! Пораньше истопив печку, Марья Ниловна задала корм скотине и отправилась на поиски.

Ветер путался в космах тополей. В небе, как пуховые шары, плыли облака. Подсвеченные солнцем, они казались алыми.

Марья Ниловна залюбовалась. Даже не замечала, как под ногами скользила, налипала на сапоги талая земля.

На пригорке повстречался Кондрат. Он чем-то был озадачен.

— Весна не торопится, — угрюмо заметил он. — Смотрел, не пробивается ли трава. Взгорки еще лысы, а о лощинах и говорить нечего. Заморозки, черт побери, все расчеты путают.

— Мой-то третий день пропадает. Спрашивала Терехову — не звонил.

Они пошли локоть в локоть. Дорога вилась краем реки. Длинные, тощие тени вётел дрожали на воде.

— Не подумала, Ниловна, о нашем разговоре? — напомнил бригадир.

— Я же говорила, Кондрат Романович, героиня из меня не выйдет, — не сразу ответила она.

— Признаться, рассчитывал на тебя… За хозяйство всерьез пора браться…

У крайнего сада Кондрат повернул к ферме, а Марья Ниловна пошла к роще. Идти было трудно. В грязи тонули ноги, скользили.

Роща приняла ее тихим ропотом. Ветер колыхал тонкие метелки берез. На вздутых почках поблескивала роса. На полянках, как огоньки, вспыхивали лепестки мать-и-мачехи.

У молодой березки Марья Ниловна увидела Вороного и телегу. Мужа не было. Прижимая руку к груди, она заглянула в овраг, пересекла поляну. Горбылев сидел на пне. Привалясь спиной к березке, дремал. Рука его беспомощно отвисла, на глаза наползала кепка, усы обмякли, опустились.

Марья Ниловна поправила на муже сползшую кепку, потрясла за плечо.

— Егорка, Егор! — тихо позвала она. — Простудишься. Поедем домой.

Горбылев вяло шевельнул рукой, открыл еще не видящие от сна глаза.

— Почему ты здесь? — продолжала трясти за плечо Марья Ниловна.

Он с трудом оторвал от ствола голову, удивленно взглянул на жену.

— Ты?.. Ты как сюда?

— Разве можно так, Егорка? Уехал и не сказал… Извелася вся, — пожаловалась она.

— На бюро ездил. Опять стружку снимали. С удобрением возился. Подкармливать скоро, а у нас ни грамма. Может ерунда на постном масле получиться. — У телеги Горбылев кивнул на Вороного. — Решил дать передохнуть. Дорога тяжелая. Взмылился весь. Я сейчас… — Он завел лошадь в оглобли, поднял дугу. — Что в деревне слышно?

— Корма свезли. Я тоже отдала воз сена.

— Правильно. Отставать от других не след… Ивин как?

— Говорят, из магазина носа не высовывает.

— Хитрец!.. Земнов, значит, хозяйничает? Дешевый авторитет зарабатывает?

— Пустое говоришь. Собрание решило…

Горбылев подобрал сено, приготовил сиденье.

— Ну, взбирайся, — предложил он жене.

Марья Ниловна поставила ногу на колесо, но сесть воздержалась.

— О тебе вспоминали, Егорка, — проговорила она.

— Ругали?

— Горе говорило в них. Напраслину никто не сказал. Во всем была правда.

— С Земновым надо с глазу на глаз потолковать. — В голосе Горбылева послышались нотки угрозы. — Работать мешает.

— Не ссорься, Егорка! Не для себя старается.

— Ерунда на постном масле! — Горбылев шагнул к жене, подхватил ее под мышки, усадил на телегу.

Марья Ниловна притянула мужа к себе, принялась гладить его спутанные волосы. Рука была мягкой, теплой.

— Не жалеешь ты меня, Егорка, ночуешь где зря. А я одна… Понимаешь, трудно мне… — По щеке Марьи Ниловны скользнула слезинка.

— Маша… — хотел что-то сказать он и не успел. Жена скрестила на тугой шее руки и закрыла рот горячими губами. В глазах Горбылева покачнулась роща, куда-то поплыл и исчез обрывистый берег оврага. Когда очнулся, то прежде всего встретился с любопытным взглядом Вороного. Горбылев даже покраснел.

— Довольно, Маша, увидят еще.

— Пусть смотрят. Ты не чужой мне!

3

У въезда в деревню тянулась изгородь. Она отделяла пахотную землю от выгона. У изгороди, положив сухие, жилистые руки на жердь, стоял Денис Прохорович Цыплаков. Низкорослый, кряжистый, с рыжей поседевшей бородой, он казался еще крепким, хотя ему перевалило за седьмой десяток. Прищуренными глазами старик следил, как у скотного двора доярки стоговали сено. Порой он переводил взгляд на воробьев, усевшихся на растрепанную крышу фермы, и тогда по лицу его проскальзывала усмешка.

Услышав сзади топот копыт и скрип телеги, Цыплаков принял одну руку с жерди, проверил, все ли застегнуты пуговицы, и снова стал смотреть на воробьев. И только лишь когда поравнялась с ним повозка, обернулся.

— Доброго здоровья, Денис Прохорович! — приветствовал его, остановив Вороного, Горбылев.

Цыплаков прикоснулся к козырьку, не проронив ни слова.

— Как думаешь, скоро начнем сеять?

Старик взглянул на небо, как бы смерил надвигающуюся серую тучу, наконец проговорил:

— Недельку-другую подержит еще.

— Н-да, ерунда получается! — Горбылев нахмурил брови. — Утренники траве ходу не дают. Скот кормить нечем.

Цыплаков, сдерживая усмешку, подмигнул на доярок, завершающих стог.

— А Кондрашка-то обскакал тебя. Хозяин!..

Горбылев не нашелся что ответить. Слова эти, словно ножом, ударили в сердце. Он огрел кнутом Вороного и помчался к деревне.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Варвара вышла на крыльцо. Холодный ветер рвал, трепал голые метлы вётел, гнал мутные дождевые тучи.

— Света божьего не видно! — сказала с сердцем Варвара и решительно шагнула в сенцы.

В избе было неуютно, посредине стояло корыто, ведро. С потолка со звоном капала вода. Кутаясь в шаль, Варвара потрогала печку, прислонилась к теплым кирпичам. Делать ей ничего не хотелось. Так и стояла бы она до вечера.

В избу шумно ворвалась маленькая, щуплая Нюська Бадейкина. Несмотря на свои девятнадцать лет, она скорее напоминала девочку-подростка. С одежды ее струйками стекала вода. Лицо Нюськи было возбуждено. Чертыхаясь, она сообщила, что Горбылев всех лошадей отдал Ивину перевозить из города какой-то товар. А на парники чернозем доставить не на чем.

— Куда в такой ливень? — заметила Варвара. — Земля напилась воды, не поднимешь.

— Как же так?.. — удивилась Нюська. — Я слово дала, а выходит…

— Зря волнуешься, — успокоила ее Варвара. — Распогодится, пообвянет немного. Тем временем что-нибудь придумаем. А пока обсушись.

Нюська резко повернулась, ударила дверью.

— Характер показывает, паршивка! — недовольно бросила Варвара.

Не знала Нюська, что и звеньевую погода беспокоила не меньше. Уже который раз она выходила на крыльцо, смотрела вдаль, не светлеет ли небо. А дождь не унимался, словно взялся кропить сдельно. Нужно было набивать парники, сеять рассаду, а еще не все семена проверены на всхожесть. И тут пришла мысль: пойти к кладовщику и забрать их.

В амбаре Тихона не оказалось. Варвара завернула в контору. Там она застала одну лишь Терехову. Отодвинув счеты, бухгалтерша вышла из-за стола. Плотная, невысокого роста, бухгалтерша подбоченилась и стала похожа на букву «ф».

— Сохранилась ты, — усмехнулась она, оглядывая Варвару. — И что ему еще надо: баба как баба, в соку и холостая, а вот, поди ты: к замужней потянуло.

— Ты о чем? — не поняла Варвара.

— Будто и не догадываешься?..

— Не до задач, Татьяна Васильевна. Семена нужны, а Дудкин запропастился.

— Не следила за ним…

— Зря! — отрезала Варвара и вышла из конторы.

Ветер трудился не напрасно. Разорвав толстую, пухлую толщу туч, он погнал их на край земли. В прогалы между облаков, словно сквозь полыньи, заголубело промытое дождями небо. Варвара шла по улице и улыбалась. У конюшни она приостановилась, решительно распахнула ворота, вывела и впрягла в фуру отдохнувшего Вороного.

— Ты что, Варварушка? — забеспокоился Ребров. — Потапович не разрешает брать.

— Нечего зря корм переводить. Пусть сначала заработает. — И, хлопнув по крупу Вороного вожжами, она покатила вдоль деревни.

2

Возвращаясь из райцентра, Горбылев завернул в бригадную избушку.

— Как у тебя дела? — спросил он Кондрата. — Строев беспокоится, готовы ли семена.

— Отобраны, протравлены. Можно хоть сейчас сеять.

— Ну и то ладно!

Из избушки они направились к скотному двору. По разбитой гусеницами дороге трактор тянул с десяток прицепленных друг к другу телег. Этот необычный поезд Горбылеву показался несколько странным.

— На ерунду горючее тратим, машину бьем, — заметил он.

— Воскресник у молодежи. Решили двор привести в порядок. Зарос грязью за зиму.

У коровника поезд сделал круг и остановился почти у самых ворот. Из кабины выскользнула высокая фигура тракториста и тут же скрылась в черной пасти распахнутого настежь сарая. Раздался взрыв смеха. На улицу выскочил Петр, а за ним Надя. Она, догнав парня, хлопнула по спине.

— Так, так его, — доносились со двора молодые голоса.

Заметив Горбылева и Кондрата, Петр покраснел, стал обивать с гусениц трактора налипшую грязь.

— Здорово попало! — заметил Горбылев.

— Такая уж она. Без матери росла, — отозвался Кондрат.

— В отца пошла, — усмехнулся председатель.

Во дворе работала только молодежь. Парни захватывали вилами тяжелые пласты навоза и бросали их на телеги, девушки зачищали за ними лопатами. Костя Пыжов взмок, по его крутому лбу и раскрасневшемуся лицу стекали струйки пота. Надя тронула парня за плечо, прошептала:

— Отдохни малость. С непривычки не встанешь завтра.

— Переживем этот момент, — улыбнулся Костя. — Ты лучше успокой Петьку. Обиделся он.

Надя улыбнулась, вышла из ворот. Петр, услышав шаги, обернулся. Глаза его вспыхнули. Он вскочил в кабину трактора и включил газ. Вереница нагруженных доверху телег медленно, как бы нехотя потянулась за машиной.

— На какой участок везете? — крикнул Горбылев вслед удаляющемуся поезду.

Но Петр не услышал вопроса председателя, а только еще больше прибавил газу.

Двор приобретал опрятный вид. В каждой кормушке лежала чисто вымытая картошка.

— Собрание, видишь, впрок пошло, — не удержался Земнов.

— Все так. Но Строеву это против шерсти. — Горбылев размеренно шел по пролету двора, довольным взглядом окидывал каждую корову.

— Строев, Строев… Кто он? Всего лишь второй секретарь. А шуму, будто на нем свет клином сошелся.

Горбылев остановился, положив на плечо Кондрату руку, дружески предупредил:

— Советую быть с ним поосторожнее… — Он поднял глаза. — Михаил Михайлович — это глыба, насядет — дух вон, А ты зря не едешь в райком. Вызывал он тебя?

— Времени нет. Если нужно, сам прикатит. На то государство им машины дает.

Они вышли из коровника, закурили. Кондрат приподнял голову, приостановился. Ветер, как стадо серых гусей, гнал облака за реку, за темную гряду леса. Облака уже не ползли низко над головой, а поднялись высоко. В провалы между ними все чаще показывалось синеватое небо. Тогда от яркого света начинало ломить глаза. На душе у Кондрата было легко. Боясь потревожить нахлынувшее чувство, он молча взглянул на председателя. Горбылев шел все той же размеренной походкой.

3

Настроение Горбылеву испортила Терехова. Она неторопливо зашла в кабинет.

— Что нос повесил, Егор Потапович? Уж не заболел ли? — участливо спросила она, всматриваясь в председателя. Он за последние дни осунулся. Всегда подкрученные усы обвисли.

— Ерунда! — отмахнулся Горбылев. — Сводку по бригадам составила? Нет? Вот я сниму с тебя стружку, тоже заболеешь.

— За что с тебя-то снимали, Егор Потапович? — не унималась Терехова. — Ты и так печешься о хозяйстве.

— Это мало кому известно. Недостало кормов — ты виноват. Перерасход горючего — опять ты. Касса пуста — вдвойне шкуру дерут. А тут Земнов натворил — опять тебя бьют.

— Земнова народ поддержал, а так что бы он мог сделать?

— Ерунда! — Горбылев уставился на Терехову, передразнил: «Поддержал!» Кто людей надоумил?

— Небось винишь и за Вороного? Кондрат тут ни при чем. Сама видела, как Кравчиха запрягала.

— Что ты говоришь? Не пойму? — Глаза Егора Потаповича уставились на Терехову.

— Очень просто: обратила да хомут на него. Вот убедись сам, — кивнула она на окно, — а то опять скажешь, склока.

По затопленной грязью, осклизлой дороге Вороной тянул нагруженную доверху черноземом телегу. Сбоку, держа вожжи и хлыст, шла Нюська. Жеребец, не привычный к тяжелой работе, то и дело останавливался, озираясь по сторонам.

— А ну-ка, сюда Кравцову! — не попросил, а скорее приказал Горбылев. И про себя решил: «Буду по всем правилам строг».

Но стоило лишь Варваре зайти в кабинет, как лицо его расплылось в улыбке.

— Садись, Варвара Сергеевна. Что-то давно с тобой не видались, — начал он, подкручивая усы.

Ласковый тон насторожил звеньевую. «С чего бы так?»

— Рассказывай, что нового? Как дела с рассадой?

— Не нынче, так завтра окончательно посеем… — Варвара начала докладывать о делах звена. Рамы уже готовы, только недостает чернозема. Семена у Тихона получила, и сейчас их перебирают. Она не забывает о свекле, которую решили сажать в этом году, достала книжки. А вот семян пока нет.

Горбылев будто и не слушал ее. Склонясь над столом, он старательно что-то писал.

— Странно. Ни председатель, ни правление колхоза не поддерживают новое дело! — заключила она.

Услышав упрек, Горбылев резко выпрямился, потрогал усы.

— Выходит, не председатель у вас, а ерунда на постном масле? — Он оттолкнул стол, заходил по кабинету. — Отказывается от нужных дел, зажимает новое. Зачем вам такой? Но пока я не переизбран, мои распоряжения прошу выполнять! — последние слова произнес четко, с расстановкой, будто его могли не услышать.

Варвара удивленно взглянула на председателя. Он уже не казался ей, как всегда, добрым и даже приторно ласковым. В глазах появился рыжеватый отблеск. Видать, ее замечания задели за живое.

Горбылев остановился против нее, взгляды их скрестились. Варвара не отвела глаз, а продолжала смотреть смело в упор.

— Кто позволил запрягать Вороного? — жестко бросил он. — Распущенность! Делают что хотят. Одна лошадь кровную берет без спроса, другой какие-то звенья создает украдкой. Каждый, видишь ли, самовольничает.

— О звеньях решило открытое партийное собрание. Оно проводилось вместе с правлением. Ты читал протокол? — Варвара тоже поднялась со стула, выпрямилась.

Горбылев ожесточенно рванул усы.

— Решило?! — уже не говорил, а кричал он. — А вы подумали, что район плана на ваш бурак не спустил.

— Без нянек обойдемся.

От волнения у Горбылева перехватило дыхание.

— Ер-рун-да! — с расстановкой, по слогам произнес он и, скомкав недокуренную папироску, швырнул на пол. — Снял бы с вас Строев стружку, тогда заговорили бы по-другому. «Без нянек!» Зимой хозяйничали с торфом. Лошадей порвали, трактор искалечили. А в колхозе дел прорва.

— Для сельпо за товаром ездить?

Горбылеву словно плеснули за воротник кипятку, но он сдержался и отрывисто, с расстановкой приказал:

— Вороного… немедля поставить во двор!

— Как же с черноземом? — спросила Варвара.

— Поставить во двор! Ясно?

У двери Варвара задержалась.

— Пока не будет другого транспорта, Вороного не отдам! — решительно заявила она и вышла.

На крыльце ее встретил Бадейкин. Взглянув на ее возбужденное лицо, он спросил:

— Что ты как с гвоздя сорвалась?

— Так себе!.. — раздраженно ответила Варвара.

— Вышла бы замуж, успокоилась.

— Уж не за тебя ли? — остановилась она.

— А почему бы и нет? Согрел бы твою постель, в обиде не осталась бы!

Он подошел к ней и обнял за талию.

— Ох и пара бы была. Позавидовали.

— Отцепись! — Варвара оттолкнула его и пошла к теплице.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Горбылев избегал встреч с Кондратом. Бригадир хотел сломать установившийся севооборот, сделать ставку на культуры, которые издавна на этих землях давали хороший урожай. Но разве мог на такое пойти председатель? Он не любил отступать от указаний вышестоящих организаций. Скажут: сей камень — посеял бы! Хотя душу и скребли сомнения. «Что такое трещина на топорище? Ерунда, — размышлял Горбылев. — Но вовремя не замени его, пусть будет хоть дубовое топорище — все равно развалится. Так и тут. Предположим, Земнов прав, но кто он? Тоже трещинка. За ним потянется другой, третий… и пойдет писать губерния. Чего доброго, весь колхоз замутят! Тогда хоть провались в тартарары». И чтобы избежать Земнова, он на несколько минут показывался в контору, узнавал у Тереховой новости, не звонил ли кто из района, и, успокоившись, уезжал в бригады. «Наладил: свекла, свекла… Ну и что? Вот вдарим по капусте. Да еще по ранней. Вот тебе и деньги!» Егор Потапович уже подсчитывал выручку. По его мнению, только капуста может поднять колхоз. Он уже ясно видел контуры нового коровника, крытые тока, смеющиеся лица…

Возвращался Горбылев домой запоздно. Он с нетерпением ждал сева. Тогда споры уступили бы место сообщениям о вспаханных и засеянных гектарах, о надоях молока, о приросте телят и свиней…

Но не всегда Горбылеву удавалось уходить от спорой. Они поджидали его дома. Марья Ниловна была не против ранней капусты, считала, что она какой-то доход даст, но не могла спокойно переносить равнодушие мужа к заботам Земнова.

— Ерунда! — отмахивался Горбылев. — Чем ты со своим Кондратом докажешь, что так лучше? Молчишь? Вот то-то! — И ткнул пальцем в потолок. — Там не дураки сидят, знают, что к чему. А наше дело такое: есть под носом две сопелки, ну и посапывай.

Марья Ниловна и на самом деле не могла доказать мужу, что предложение бригадира способно поднять хозяйство. Тогда она решила сходить к Кондрату, до конца все выяснить. И тут припомнилась последняя встреча в бригадной избушке.

Перед выходом на работу в ней собрались почти все женщины. Разговор зашел о звеньях. Кто-то спросил, что в них будут делать. Кондрат ответил просто: выращивать свеклу. Родится она хорошо, скот за это отплатит надоями. Только звенья надо создавать крепкие, чтобы в них шли с охотой.

— Кого в звеньевые?

— Варвару! — предложила Палашка Бадейкина.

Кто-то крикнул:

— Ниловну попросим!..

— Спасибо за доверие, — ответила на это она. — Мне в рядовых неплохо.

— Подумаем еще, — сказал Земнов. — Спешить с этим негоже. Звеньевых подберем напористых, которых бы не свернули.

Но как это понять «не свернули»? Выходит, председательская жена не может быть стойкой? От таких догадок Марье Ниловне стало душно. «Может, зря собралась? Скажет еще, набиваюсь». Но желание узнать было настолько велико, что она с ним не могла совладать.

2

Отполыхала вечерняя заря. Земля, казалось, потонула в омуте густых сиреневых сумерек. Задремала деревня. Редкий пешеход пройдет по улице. Только где-то за околицей, у самой реки, плакала гармонь, в тон ей подавали голоса девчата, будоражили душу. Марье Ниловне припомнилась молодость, когда она вот так же ходила на гулянку. Тогда ей полюбился простой парень Егорка: веселый, первый танцор в хороводе. Припомнилось и замужество. «Где же ты, тот Егорка?»

Марья Ниловна чувствовала, что и он понимает: не по той дорожке ведет колхоз. Он не раз жаловался на Ивина и Строева, на указания сверху. Каждый с него требует, каждый указывает. И вертится он, как на горячих углях.

На пригорке мелькнул огонек. «Знать, у Земновых. Может, не ходить?» Марья Ниловна остановилась в нерешительности.

Песня слышалась все ближе и ближе. Уже можно разобрать слова:

Приходи на зореньке,

Только без огласки.

Можно без гармоники,

Но нельзя без ласки.

Навстречу песне, словно не соглашаясь с ней, шла гармоника, рассыпая в стылом воздухе серебро октав.

Подул с Оки ветер, сырой, пронизывающий. «И чего стою?» Марья Ниловна огляделась: не видать ли кого поблизости? Не подглядывает ли кто за ней? Ну и пусть!..

На цепи забесновался Полкан. Марья Ниловна поднялась по ступенькам крыльца, толкнула дверь в сени. «Приду и скажу: нет, Кондрат Романович, председательская жена не из трусливых». Самое главное — узнать, кого он метит в звеньевые. Варвару? А еще кого? Неужто Нюську? Что ж, она бойкая. За словом в карман не полезет. Только вряд ли согласится. Дело ответственное, а у нее еще опыта нет.

Марья Ниловна взялась за скобку двери, но дернуть не решалась. Она почувствовала, как и в тот вечер, когда у нее сидел Кондрат, какое-то приятное волнение. «К чему это, вот глупая, — упрекнула себя мысленно Марья Ниловна. — Мало мужа тебе… Может, уйти?» Но потянула скобку и вошла в избу.

Кондрат сидел в горнице в одной рубахе с распахнутым воротником. Посредине стола потрескивала керосиновая лампа, освещая в беспорядке разбросанные книги. Некоторые из них были раскрыты. Кондрат старательно делал выписки. Увидев Марью Ниловну, он встал.

— О, какая гостья пожаловала! Садись-ка, Ниловна, вот сюда! — Кондрат поставил к столу табуретку.

— Дочка в школе еще?

— Гармошку услышала и айда! Не чета нам — запечным тараканам.

— Женился бы! — усмехнулась гостья.

— Стар стал. За сорок уже…

Марья Ниловна промолчала.

— Хочу со свекловодами провести семинар. Придешь? — спросил Кондрат. — Завтра вечером собираемся. Девчата согласились.

— Смотри не влюбись в какую…

— На молодых пока не заглядываю. Вот если постарше…

Марья Ниловна взяла со стола общую тетрадь в клетчатом переплете, полистала.

— Думала, стихи любовные тут…

— Этим дочке в пору заняться. — И он провел ладонью по гладкой обложке. — Завел тетрадь лет двенадцать назад, когда в председателях ходил. Каждую страду записывал севообороты, структуру посевов.

И он подробно начал рассказывать, сколько ежегодно сеется различных культур, какие из них выгодные, а какие приносят только убыток… Называл урожайность. Возмущался, что выжили из севооборота овес, исчезают с полей клевера. А вот кукурузе, хотя ей наш климат не по душе, отводятся лучшие земли.

— Сверху, говорят, виднее… Мужику, видишь ли, не доверяют, где и что сеять. Его дело — выполнять! — Кондрат с раздражением отшвырнул тетрадь. — Сейчас налегаю на свеклу. Но это пока что первые меры. — Он свел брови. — Думаю, найдутся люди, которые возьмутся за эту культуру, поднимут животноводство. Вторая мера — лен.

И опять подробно начал рассказывать о выгодности льна. Горбылева почти не слушала его. Лен ее сейчас не волновал. Сердце защемило: «Найдутся такие люди! А я что, не нужна?» Он, конечно, не знает, какие она выращивала корнеплоды. А разве теперь не сможет? Разве опыт ушел от нее? Сказать об этом? Нет, нет, не надо. Скажет, хвастает, чтобы пролезть в начальство.

Кондрат поднялся из-за стола и, опустив голову, прошелся по горнице. Тень от его большой фигуры изломалась по бревенчатой стене. Горбылева ждала, что вот он сейчас назовет звеньевых, а ее среди них не окажется. И тогда, вари, Марья Ниловна, мужу щи, выходи на работу вместе со старухами. Такой, видать, тебе удел. Она до боли закусила нижнюю губу, взглянула на часы.

— Засиделась, пора и честь знать! — неожиданно сказала она, поправив платок, и пошла к двери.

3

Кондрат догнал ее у ребровского дома. В темноте ветер гнул деревья. У реки еще звенела гармонь, слышались голоса парней и девчат. Окна домов чернели, будто провалы. Они пошли рядом, не торопясь.

— Куда в такую темь собрался? — поинтересовалась Марья Ниловна.

— Одному надоело.

— Говорила, женись! А ты…

Кондрат молчал, прислушиваясь, как в верхушках деревьев протяжно шумел ветер. Он словно жаловался, что ему в такую ночь приходится раскачивать уснувшие деревья, шелестеть в застрехах изб, забиваться и голосить в трубе.

За рекой чей-то высокий голос завел песню:

Проходи стороной, не скажу ни слова,

А уйдешь, дорогой, затоскую снова…

Подхваченная ветром, она поплыла вдоль широкой деревенской улицы. Может, не один человек спросонья, услышав ее, вздохнет, вспомнит былое.

— Молодость — беспокойная пора, — сказал Земнов, чтобы не молчать.

— Завидуешь? — Горбылева старалась со стороны заглянуть ему в глаза.

— А ты нет?

— И я тоже. Другой бы раз зашла в хоровод, показала свою удаль. Да годы не пускают. Душа, видать, никогда не стареет.

— Это правда, — согласился Кондрат. — Недаром говорят: если бы молодость знала, если бы старость могла…

Под ноги медленно уплывала полоска тропы. Пробившись сквозь тоненький слой облаков, отразились в лужах звезды. Они словно заглянули в зеркальце: хороши ли? «Чего он не женится? — думала Марья Ниловна. — Говорят, с Варварой у них давняя любовь. — И она почувствовала, как в ней зародилось смутное беспокойство. — К чему бы это?» И чтобы отвлечь себя, она с усмешкой проговорила:

— Завидуешь! Сам, поди, до утра гулял?

— С кем не было такое…

Перешли лог. У горбылевского дома остановились. У реки замерла, ушла на покой гармонь, умолкли голоса. Теперь ветер по-прежнему плакал в густых кущах вётел.

— Как о покойнике голосит, — передернула плечами Марья Ниловна.

— Боишься?

— Просто неприятно. Когда мать у меня умерла, он вот так же волком выл. — Она подняла голову, чтобы еще раз взглянуть Земнову в глаза, но почему-то раздумала.

— Холодно?

— Что ты! — Марья Ниловна махнула рукой и легко побежала по ступенькам крыльца.

Кондрат еще долго стоял, прислушиваясь к плачу ветра.

4

Наступила страдная пора: дел прибавилось и в поле, и на огороде, но каждый день увеличивалось число отлынивающих от работы. Кондрат ходил по домам, ему отвечали:

— За так и чирей не вскочит. А мы за эти палочки сколько спину гнули?

Кондрат понимал, что они правы. Многие только и жили огородами. Кое-кто ухитрялся вырваться на заработки. В каждой семье были недостатки. Но чем помочь? Чем заинтересовать людей? Осенью, когда копали картошку, тоже все отлынивали. Кондрат срочно собрал правление и настоял принять решение: четвертый мешок — сборщикам. Картошку убрали за несколько дней. А сколько было шуму! Строев обвинил его в мелкобуржуазных тенденциях. Ивин предлагал отобрать «незаконную» картошку и поступок бригадира обсудить на бюро. Вмешался Горбылев. Он доказал, что, если бы не приняли таких мер, урожай погиб бы. Чем можно заинтересовать людей сейчас? Вся надежда у Кондрата была на ферму. С повышением надоев в кассу начнут поступать деньги. Но после бескормицы разве можно на это рассчитывать?

Когда Горбылев узнал, что в Заборье люди не выходят на работу, мигом выскочил из конторы. Кондрата он застал в бригадной избушке.

— Что за саботаж? — строго спросил Горбылев.

— Тебе лучше знать! — оборвал его бригадир.

Горбылев нервно подергал бровями, тихо проговорил:

— Зови народ, говорить надо. Да поскорее…

Кондрат сложил в стол бумаги, вышел. Горбылев стал рассматривать оклеенные газетами стены. На видном месте висел плакат. Белокурая, с косами девушка и парень в распахнутой рубашке держали в руках сноп пшеницы и огромный початок кукурузы. Они спрашивали: «А что ты сделал?» От плаката еще пахло типографской краской. «Такой бы в контору». Взгляд упал на испещренный лист бумаги у двери.

Это был бригадный список. Горбылев начал читать. Когда дошел до фамилии Дерябиной Клавдии, нахмурил брови. Что такое? Муж ее ушел на заработки, а Клавдия перестала ходить на работу. Правда, Кондрат был против ее исключения. Дерябина, мол, много лет была дояркой. О ее надоях знали во всем районе. Она бы и сейчас не отстала от других. Но умерла мать, и теперь ей нелегко уследить за пятью ребятишками. Ивин обвинил бригадира в мягкотелости. По настоянию председателя на собрании приняли решение обратиться в сельский Совет с просьбой заставить Дерябину работать в колхозе по предписанию.

Горбылев сунул руку в карман, чтобы достать карандаш и вычеркнуть Дерябину, но в это время вошел Кондрат.

— Пока соберутся, позови-ка вот ее, — председатель сунул пальцем в список. — Работает она?

— Когда же ей?

— Раз сельсовет предписал, пусть работает.

— Жестокий ты, Егор Потапович, — упрекнул его Кондрат.

Дерябина появилась тут же, словно ждала этого вызова.

— Ну что? — спросила она и злым взглядом окинула Горбылева.

— Почему не работаешь?

— Детей куда?

— Ты дело говори, а не ерунду на постном масле! — повысил голос Горбылев.

— Это дети-то ерунда? — Дерябина подошла к нему так близко, что он увидел, как вокруг ее карих колючих глаз прорезались мелкие морщинки. — Сначала своих народи, потом и помыкай. А сейчас мне с тобой не о чем говорить! — Дерябина резко повернулась и вышла из избушки.

Горбылев вскочил со скамьи. Начал ходить из угла в угол. Он ругал себя, что затеял такой дурацкий разговор, да и вообще ему не надо бы ходить сюда. Раньше эта бригада была самостоятельным колхозом, руководил им Кондрат. Доходы росли, люди жили в достатке. Успехи артели гремели на весь район. У кого были самые высокие урожаи? В колхозе «Волна». Где больше всего надаивали молока? Тоже здесь. Овощи, выращенные на пойме, не один раз украшали выставку. Заборье строилось. На пригорке выросла колхозная контора. Засверкали стеклами теплицы. Только стали закладывать фундамент скотного двора, произошло объединение. Вместе с маленькими артелями в «Волну» вошел и отстающий колхоз «Смена», где председателем был Горбылев. А когда встал вопрос о руководителе крупного хозяйства, то райком рекомендовал Егора Потаповича — человека дисциплинированного, активного. Кандидатуру Кондрата отвел Строев. Он утверждал, что Земнов заносчив, в райком не ходит, не советуется, партизанит. На колхозном собрании голосовали несколько раз. И вот сейчас Горбылев почувствовал, как к нему относятся люди. А он хотел показать бригадиру свое уменье воздействовать на них. И на первом же человеке осекся. Нет, больше он не будет никого вызывать. Горбылев впервые ощутил боязнь перед людьми.

Он подошел к списку и, мазнув пальцем, приказал:

— Дерябину вычеркни! — И, повернувшись, шагнул к двери, но дорогу ему заслонила Авдотья — плотная, низкорослая. За ней шли и другие женщины.

— Ты почему без спроса ездила в город? — не выдержал он.

— С яичками, Егор Потапович! Обутку ребятишкам купить. Денег-то нам не припас. А так мы разве пошли бы!.. За колхозное дело завсегда обеими руками держимся. Спроси хоть у бригадира, как мы работали, когда он председательствовал.

— Мне до этого дела мало, кто вами командовал! — оборвал ее Горбылев.

— Не нравится? — Авдотья строго поглядела на него. — Коли вызвал, слухай!

— Правильно, — загомонили женщины.

— Так его, так, Авдотья.

— Ишь разжирел на колхозной зарплате. Ему бы заместо денег писать палочки, тогда бы заговорил по-другому.

— Только и вкалываем на его зарплату.

Горбылев строго взглянул на Кондрата: что, мол, это за распущенность? Но тот, не отрываясь, что-то строчил в блокноте. Хитроватая усмешка играла на его лице.

— Что молчишь, Егор Потапович? — наконец поднял он голову.

— Нечего отвечать на такую ерунду.

Люди заходили в избушку нехотя, поодиночке. Их уже толпилось немало. Горбылев обвел взглядом собравшихся, хотел что-то сказать, но, увидев Варвару, только покачал головой. Она подошла к Бадейкину, сказала:

— Минералку не завез, теперь чем будем питать озимые?

— Вишь, дороги какие! — Редкие усики Лаврухи дрогнули. — Погодить придется.

— Опоздали годить! Надо пробиваться.

— Попробуй…

— А что же?.. — бросила вызов Варвара. — Занаряжай завтра машину. К вечеру минералка будет.

Горбылев в упор посмотрел на нее, словно проверял: всерьез говорит она или шутит?

— Так и сделаем, — твердо прозвучал его голос. — Передай, Осипыч, шоферу, пусть готовится. — Лицо его вдруг ожило в улыбке: выход был найден. — Собрание придется отменить, — объявил он, — час битый ждем, а людей и половины нет. Вот так и во всем, а обвиняют председателя.

— Как же с авансом? — спросил кто-то.

— Заработаем денег — дадим. От вас самих зависит.

— А мы не работаем?

Горбылев, воспользовавшись шумом, выскочил на улицу.

Люди подходили в избушку. Кондрат сидел за столом, прислушивался к говору. На устах у всех было одно: авансирование.

К столу подошел Ребров. Часто моргая, он спросил:

— Как же будем выкручиваться-то, Романыч?.. Мы тут уж говорили. Все поддержали тебя. И если что… Иначе нам хана.

— И правда, надо что-то делать! — поддержали старика в толпе. — Дальше так нельзя.

— Помогай нам, Кондрат, и мы тебя не оставим. Помнишь, когда председателем был…

Кондрат поднялся из-за стола.

— Что ж, спасибо вам. Только чем я могу помочь? Все дело в нас самих. Прошлое лето поленились с покосами — теперь сами видите: сидим без кормов. А знаете, сколько из-за этого недодали молока? По две с половиной тысячи литров с каждой коровы, а то и больше. В «Приливе» средний надой три тысячи пятьсот, а у нас всего лишь восемьсот. Подсчитайте, сколько не выручили денег? Старыми деньгами более двух миллионов.

В толпе зашумели.

— Выход тут может быть один: не допускать такого разбазаривания. — Кондрат рубанул воздух ладонью. — Что для этого нужно сделать? Готовить корма.

Он обвел взглядом собравшихся. У всех лица были сосредоточенны. Только у двери, сидя на поваленной табуретке, хитровато улыбался в бороду старик Цыплаков. Рядом на полу полулежали его сыновья Тихон и Федор.

— Я предлагаю пока налечь на свеклу, — снова заговорил Кондрат. — Привести в порядок наши заливные луга. Работы много. А как же иначе? Зато молоко нам даст и хлеб, и деньги. — Он провел по потному лбу ладонью, сел.

— Если бы так… — первой нарушила молчание Жбанова. — Вот бы скотина-то вздохнула.

— И на самом деле, почему бы не взяться нам? Свое же из рук упускаем.

— Крута горка, и узок бережок, — заметил старик Цыплаков. — Сорвешься, бока обломаешь!

— Тише ты! — оборвал его кто-то.

— Чтобы не обмишулиться, — продолжал Кондрат, — нужны звенья.

— Мы уже слышали… — сплюнув сквозь зубы, заметил Федор Цыплаков.

— И правда, что толку в словах? — загудел кто-то в углу.

— Правильно, из слов шубу не сошьешь и хлеба не испечешь! — согласился Кондрат. — Давайте перейдем к делу. Только встряхнуться надо.

— Дело-то в руки не дается, кто виноват?

— На Горбылева киваем, а сами ни с места. Кондрат Романович верно говорит: встряхнуться надо, тогда и запал будет. Под лежачий камень и вода не течет.

— Правильно!

— А в звеньевые кого?

— Предлагаю Кравцову и Горбылеву. Только Марья Ниловна отказалась.

— Надо ей хвост по росе трепать! Ей и мужниных денег хватит.

— Если интересовалась, не увиливала бы от собрания.

К Варваре пододвинулся Бадейкин, толкнул локтем.

— Слышь, начальница, с тебя полагается!

— Погоди ты, делом заняты.

Лавруха схватил ее за бок, ущипнул.

— У-у-у! Какая материя хорошая!..

— Ты нормальный? — обожгла его ненавидящим взглядом Варвара. — Только полезь еще — по морде смажу.

Бадейкин, довольно ухмыляясь, хотел что-то сказать, но его за плечо рванула Палашка.

— Кобель, черт тебя расшиби, перестанешь?

Кондрат, догадавшись, в чем дело, поморщился и отвернулся. В это время дверь распахнулась, на пороге появилась Марья Ниловна. Лицо ее румянилось от возбуждения, глаза блестели.

— Я пришла сказать, — волнуясь заговорила она, — если доверяете, то звено возьму.

Собрание затянулось. Но никто не ушел раньше времени. Большинство проголосовало за звеньевых. А когда стали расходиться, из толпы послышался все тот же недоверчивый голос Федора:

— Решить-то решили, а утвердит ли председатель? Может, не по Уставу…

Но его никто не поддержал.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

У выезда из деревни Варвара увидела колхозников. Одни из них сидели на камнях разрушенного дома. Другие, дымя цигарками, толпились у дороги. Услышав гул мотора, они завозились со своими мешками, корзинами, замахали руками. Грузовик остановился. Варвара вышла из кабины. Ее окружили. Впереди всех стоял Ребров, в ватнике с поблескивающими солдатскими пуговицами, в рыжей цигейковой шапке. Одно ухо ее висело, как подбитое крыло птицы. Выставив жидкую бороденку, старик обеими руками держался за хохол мешка.

— А ты, дядя Игнат, чем базарить задумал? — поинтересовалась Варвара.

Старик хитро подмигнул.

— У меня, Варварушка, такое, глазам не поверишь. — Переложив на другое плечо ношу, конюх пояснил: — Захожу, понимаешь, вчерась в лес и ахнул: сморчки!.. Рассыпаны по пригорку, как горох. Я рубаху долой, полну набрал. Я и в шапку, и в карманы. Хоть штаны снимай, только холодно. А они, как нарочно, так и выглядывают из-под кустов. Хлеб-то, думаю, не на поле, а вон где вырос. Хотел с Лаврухой поехать. Пока хватился, а его и след простыл.

— Выходит, доход у Мавры Цыплаковой отбиваешь! — пошутила Варвара.

— Куда там! — отмахнулся старик. — До Мавры разве достать!

Оттолкнув его, из толпы вышла сухопарая, лет сорока женщина.

— На язык вам Мавра наступила, — цыганские глаза ее сверкнули гневом. — Человека хворь одолела, а они зубы скалят.

Варвара посмотрела на перевязанную вылинявшим платком корзину, усмехнулась. Мавра перехватила ее взгляд.

— Что глаза пялишь? Нужда заставляет… — Цыплакова легко подкинула на плечо корзину, заспешила к машине.

К заднему борту подошел незнакомый парень. Все в нем — от серой фетровой шляпы, модных, начищенных до блеска туфель, до удлиненного чисто выбритого лица и прямого обточенного носа — все было на месте, все подобрано. Он по-хозяйски поставил в кузов низенький чемоданчик, уселся около кабины. Рядом с ним пристроилась Мавра.

— Смотри, как бы тебе Федор шею не намылил, — пошутил кто-то.

Варвара, насмешливо взглянув на парня, объявила:

— Беру с уговором: застрянем — помогать.

Люди одобрительно закивали.

— Тогда погружайте вот это! — указала она на груду камней.

Дно кузова гулко застучало под ударами падающих булыжин.

— Странно, — хмыкнул парень. — Зачем барахло берут?

Глаза Варвары вспыхнули.

— Строюсь. На стены пойдет.

— В город, значит, перебираетесь? Правильное решение. В такой дыре с тоски сдохнешь.

Ленту дороги съедали колеса машины. По сторонам тянулись поля, перелески. На солнце зеркалами посверкивали лужи, небольшие озерца.

У неглубокого овражка машина остановилась. Сразу стало тихо. Только слышалось, как в радиаторе кипела вода.

«Заглох», — догадалась Варвара.

Шофер крутанул заводной ручкой. Мотор взвыл. Грузовик затрясся, словно в ознобе. Бешено заработали задние колеса, отбрасывая раскисшую глину.

Варвара обошла машину, осмотрела скаты. Резиновые сапоги ее до середины голенища увязали в грязи.

— Эй, мужички, поразмяться пора! — крикнула она.

Люди нехотя стали прыгать в неопределенного цвета месиво. В кузове остались только парень и Мавра.

— Да, засели крепенько! — вздохнул кто-то.

— Надо обмозговать сначала, как подступиться.

Парень, приподняв рукав полупальто, взглянул на часы.

— В десять совещание, а тут сиди, копайся в грязи.

Варвара с усмешкой посмотрела на его начищенные туфли.

— Ну-ка, мужички, за дело! — поторопила она и уперлась плечом в правое крыло.

— В космос летаем, а дорог не можем построить, — проворчал парень.

Но ему никто не отозвался.

Началось раскачивание.

— Раз, два, три, вперед! — командовала Варвара. — Раз, два, три, назад!..

Люди то упирались в машину, то тянули ее на себя. Она лишь дергалась, жалобно взвизгивала. Скаты ее все глубже уходили в раскисшую грязь.

— Дружней, дружней, — покрикивала Варвара, изо всех сил нажимая на борт. — Раз, два, три…

— Да разве ее, проклятущую, столкнешь! — с досадой заметил Ребров.

— Погодите, мужички! — Варвара еще раз по-хозяйски обошла грузовик. — Подложить надо.

Под колеса полетели камни. Варвара заталкивала их ногами. Они проваливались, словно в пропасть. Когда наконец настил стал твердым, Варвара подала команду шоферу:

— Вперед!..

Грузовик рванулся. Ребристые скаты, цепляясь за шершавый булыжник, поднялись на помост. Люди радостно закричали, замахали руками. Пассажиры помоложе ухватились за задний борт, на ходу забираясь в кузов.

— Слишком торопитесь, — остановила их Варвара. — Кто за вас камни будет подбирать?

— Вы что? — удивился парень. — Они все перепачкают!

— Ничего, отмоетесь! — усмехнулась Варвара.

— Вижу, молодой, а поступаешь, как буржуй. Мне хорошо, и ладно, — недовольно бросил Ребров.

— Учтите, мужички, без булыжника дальше ни шагу, — предупредила Варвара. — Пропадем.

Люди переглянулись, нехотя начали вытаскивать осколки из грязи.

«Горбылева бы с Лаврухой сюда, — подумала Варвара. — В другой раз бы вовремя с делами справились». Вихляя по раскисшей дороге, машина пробилась еще с полкилометра и снова забуксовала. Опять началась раскачка, укладка остатков камней под скаты. Казалось, конца не будет этому трудному пути. Пассажиры перепачкались, устали. Мавра сидела у своей корзины притихшая, неподвижная. Только у парня вид был возмущенный, то ли не нравилась дорога, то ли люди, которые задержали его на какое-то важное совещание.

Наконец добрались до речки Каменки. За ней начиналось шоссе. Перед въездом на мост в глубокой тряской впадине стоял самосвал. За рулем дремал шофер. Услышав гул мотора, он вяло приподнял голову. Варвара подошла к застрявшей машине, осмотрела ее.

— Давно сидишь? — спросила она у шофера.

— С вечера. Как назло кругом ни души, а машину не бросишь.

— Проголодался небось? На, возьми! — Варвара сунула в кабину сверток с припасенной на дорогу едой. Она еще раз обошла самосвал, потолкала ногой скаты и крикнула: — А ну-ка, мужички, давайте сюда! Помогать будем! — И попросила шофера подцепить машину на трос.

— Рокк-н-ролл! — усмехнулся парень. — Шаг вперед, три назад, с потрясыванием.

Грузовик содрогнулся от напряжения. Но преодолеть тяжесть не смог. Раз-другой чихнул и замер.

— Танец на месте с пробуксовкой, — поморщился парень.

Машина снова задрожала, мотор взвыл. И ни с места.

— Не возьмет! Тяжел слишком, — заметил Ребров.

— Гатить надо, — сказала Варвара. — Соломы бы. Пошли, бабы! А вы, мужики, сгружайте камень и тащите хворост.

Она направилась к полю, по которому были разбросаны валки почерневшей соломы.

Парень стал выбираться из машины. Поставил в сторону чемоданчик и, засунув руки в карманы, засвистел. Вылезла из кузова и Мавра, бережно опустила корзину на землю.

— Взрывчатка там, что ли? — кивнул на корзину парень.

— Яички, милый! — не поняла насмешки Мавра. — На рынке-то они по два рублика за десяточек…

Гатить пришлось не менее часа. Из впадины выбрасывали лопатой грязь. В колеи, вперемежку с хворостом укладывали булыжник. Перетаскивали сюда же и бутовый камень, заготовленный для починки дороги. Настил сделали прочный. Сердито урча, на него поднялся самосвал, а вслед прошел грузовик.

— Теперь и другим будет меньше мороки, — облегченно вздохнула Варвара.

Машина переехала мост, остановилась. Ребров привязал к ведру веревку, начал черпать из речки воду. Варвара выплескивала ее в кузов, смывая налипшую от булыжника грязь. Мутные струйки сбегали в щели бортов, растекаясь по подсохшей дороге тонкими ручейками.

— Кажется, все! — Варвара по-девичьи легко спрыгнула на дорогу. — Теперь можно и себя образить.

Она спустилась с крутого берега. За ней последовали и все пассажиры. Начались шутки, смех, словно позади не было трудного пути.

Пошли садиться в грузовик. Мавра уже была на своем месте. Подошел и парень. Варвара, отстранив его плечом, отрезала:

— К машине не подходи!

Лицо у парня испуганно вытянулось.

— Как же я один-то? — проговорил он дрогнувшим голосом.

— Как знаешь! — Варвара села в кабину, захлопнула дверцу.

— Я везу срочное донесение! — вдруг закричал он.

— Срочное?.. Тогда придется пройтись. Канавки подсохли. Жаворонки поют. Тут километров пять осталось, и все прямо. Не заблудитесь.

— Вы ответите! Я имею право!.. — Лицо парня покрылось красными пятнами.

— Велика птица! — ехидно вставил Ребров. — Высоко летает, большие зерна глотает.

— Ты бы меньше языком трепал. Шибко активный.

— Ну все! — оборвала Варвара. — Главное, погодка хорошая. Полезно очень.

— К нему бы Мавру в напарники, — пошутил кто-то. — Вместе в машине отсиживались.

— Хворь сразу снимет… Да и веселее им будет.

Шофер включил скорость. Позади еще долго маячила освещенная ярким солнцем фигура парня.

2

Бадейкин сидел в чайной, мечтательно смотрел в распахнутое окно. Во дворе у телеграфного столба буланый мерин лениво жевал сено. Рядом вокруг лужи неистовствовали взъерошенные воробьи. Они подпрыгивали, как мячики, отлетали к сторону, прячась в молодой на красных ножках крапиве у забора.

Рыжеватые брови Бадейкина были приподняты, на лбу резко обозначились морщинки. Мысли его блуждали далеко. Торопиться было некуда. Время шло к полудню, а он уже успел распродать целую свиную тушу.

Медленно потягивая холодное пиво, Бадейкин смотрел на старого воробья. Он быстро ворочал по сторонам головой, заглядывал в окно, словно подмаргивал кому-то.

«Хитер, шельма», — подумал о воробье Лавруха. Его не волновало, как будет отчитываться перед правлением. Горбылев наказывал, чтобы за восемьдесят килограммов свинины внес в кассу сто шестьдесят рублей, то есть торговал бы по два рубля за килограмм. По случаю половодья на рынке мяса почти не было, и Бадейкин часа за три распродал всю свинину по трояку. Разницу он припрятал в другой карман, надеясь, что о его поступке никто не узнает. Да ничего преступного в этом Лавруха и не видел. В жизни его бывали не такие случаи, и все сходило.

«Приду и скажу: получайте сто шестьдесят целковых, как мы договорились, — размышлял он и потрогал карман с припрятанными деньгами. — Правление доверяет. Считается с моим мнением. — Все это успокаивало его. — Еще что ли одну, да в дорогу?»

Во дворе вспорхнули воробьи. Бадейкин оглянулся. У телеги стоял Ребров, укладывая покупки.

«Принес его черт!» — мысленно выругался Бадейкин.

Захватив с телеги большую охапку сена, старик вразвалку понес лошади. Потрепал ее ласково по шее.

Когда Ребров зашел в чайную, Бадейкин после очередной кружки пива доедал селедку.

— Здорово живешь! — поприветствовал его старик.

— Не жалуюсь!

Бадейкин вытер ладонью губы, поднялся.

— Погоди, ты что нонче такой скорый? Посидим с полчасика, и айда. — Игнат усадил его, заказал водку, закуску.

— Домой бы надо! — Бадейкин по-кошачьи сощурил глаза.

— На блины к жене опоздал, а к обеду успеем.

— Пешком?

— На машине… С Варварой прикатил. Вот баба лиха!..

— Что же с ней не поехал?

— Не по годам мне такая маята. Да и ездить я привык на лошади. Верное дело. Грязь не грязь, тянет себе, и ладно. Ну, будь здоров! — Ребров опрокинул в рот стакан водки, принялся за еду.

Бадейкин выпил не сразу. Неловкость его постепенно исчезала. Стал жаловаться, что вот, мол, день-деньской колотится, тратит силы, а прибытку никакого.

— Одно и слышишь: Лавруха руки греет на колхозном добре. Попробовали бы сами, не говорили тогда. Вот твое дело, Архипыч, спокойнее. Никто о тебе плохим словом не обмолвится. Лошади, они лошади и есть, а трудодни идут. — Глаза у Бадейкина помутнели. Он грузно оперся о стол. — Моя работа не всякому вмочь. Ни выходных, ни отпускных, и за все ответ держи. Дело свое обожаю. Иной на такое лезет с выгодой: в поле не ходить и прочее. У меня другое увлечение. Сызмальства оно. Так ли я говорю, дядя Игнат? Лавруху не скопнешь, на нем много держится.

— Верное слово сказал, — поддакнул конюх. В глазах его проскользнула хитринка. — Который год в старших ходишь. Дело не шутейное. Иной раз не верится, чтобы за труды чего не перепало…

— Как же понимать, дядя Игнат? — Глаза Бадейкина жестко уставились на старика. — На что намекаешь?

— К слову пришлось. Без всякой мысли… — Ребров взялся за картуз. — Пора, Лавруша.

— Нет, дядя Игнат, давай начистоту. Если есть что, выкладывай. Бабы всякое набрешут. Языку не подставишь ногу.

Ребров усмехнулся, подхватил его под руку и потащил к двери.

Затягивая чересседельник, конюх заметил: по спине Буланого протянулись взбухшие рубцы. Он потрогал пальцами. Мерин, прижав уши, затоптался, захлестал хвостом.

— А это что? — уставился старик на Бадейкина. — Кто тебя учил так с животиной обращаться, йодом мазанный? Рад, что она бессловесная? Хоть и начальство, а на сто шагов не подходи к конюшне. Конец!

Верхняя губа у Бадейкина вздрогнула. Но, стараясь все это перевести в шутку, он заулыбался.

— Ишь, оскаляется! — еще больше вскипел Ребров.

— Плакать, что ли! — Бадейкин приподнял голову. Но, очевидно что-то вспомнив, примирительно добавил: — Да я его раза три только и стеганул. Ведь он, дурной, хотел за голову укусить.

— И укусит, коли мякину там чует…

Свесив с повозки ноги, Ребров тронул вожжами лошадь. Колеса загромыхали по каменной мостовой. Бадейкин, вскочив на край телеги, сел спиной к старику.

До деревни они ехали молча.

3

Ветка рябины хлестала по стеклу. Варвара с трудом оторвала голову от подушки. После поездки в город болели руки, ломило поясницу.

«Не зря помучилась!» — подумала она, перевертываясь на другой бок.

В избе было темно, как в погребе, прихлопнутом творилом. Сильные порывы ветра ударяли о стенку. Изба вздрагивала, по-старушечьи кряхтела.

Сна как не бывало. Варвара поднялась с постели, закрутила тугим узлом косу и, набросив на плечи ситцевый халат, присела на скамью около окна. По небу бежали мутные тучи, то и дело оголяя звезды.

«Грозу сейчас! Трава пошла бы…»

Сумрачный свет вырвал из ночной черноты силуэт рябины. Она словно кому-то кланялась. Вместе с ней припадал к земле и скворечник, прикрепленный к самой макушке.

Варвара отошла от окна. На душе стало тревожно. Она снова прилегла на постель, заложив за голову руки.

Рябина все ниже пригибалась, готовая в любую минуту треснуть. Ударится о землю, разобьется в щепки скворечник. И вдруг приятно защемило сердце…

Скворечник повесил Кондрат. Неожиданно перед вечером он заглянул в сад.

— Все работаешь? — весело прозвучал его голос. — Когда же отдыхать будешь?

Варвара оперлась на лопату, по-девичьи звонко засмеялась.

Кондрат деловито осматривал яблони. Внимание привлекли желтые пятна на стволе. Их было так много, словно кто небрежно брызнул охрой.

Кондрат достал из кармана складной нож, соскреб несколько пятен на дощечку, поджег спичкой. Желтоватый порошок вспыхнул, как порох, затрещал.

— Шелкопряд, — сокрушенно покачал он головой. — Налет надо счистить и сжечь. Не то всю зелень сожрет. Скворечник повесь.

— Не мастер делать.

— Не беда, помогу.

На другой день он принес два скворечника. Один повесил в саду, другой — перед окном на рябине.

— Будильник хороший тебе! — пошутил Кондрат.

— А скворцы-то прилетят? Поздно уже, — засомневалась Варвара.

— Время еще есть. Поселятся.

Почему-то припомнилось Варваре, как она сажала рябинку в войну, когда все мужчины ушли на фронт. Гибкое деревце всегда напоминало о ее одинокой вдовьей жизни…

Изба охала все реже и реже. Ветер притомлялся. Стало тихо, только в таз из рукомойника звучно падала вода. Варваре чудилось, будто она сидит с Кондратом у переката и слушает, как течение позванивает галькой.

Проснулась Варвара от сильного стука. Испуганно вскочила с постели, подошла к окну. На улице по-прежнему было темно. Слышалось, как в застрехах шарит ветер. Внизу, за огородом, шумно плескалась растревоженная река.

Стук повторился. Варвара вышла в сенцы, молча отодвинула засов. Дверь распахнулась. В сумраке чуть посветлевшего неба порог по-хозяйски перешагнул невысокий, узкоплечий человек. Варвара прижала к груди руки, отшатнулась.

— Не бойся, Варь, свои! — услышала она голос Лаврухи.

— Ну и напугал, сил нет, — едва переводя дыхание, прошептала она. И уже строже добавила: — Тебе что-то и ночь нипочем?

— Говорил, жди. Вот и принимай гостя…

— Шел бы домой. Палашка небось ждет!..

Бадейкин так же по-хозяйски пересек сенцы, вошел в избу.

Варвара поспешно чиркнула спичкой, зажгла лампу, с опаской поглядела на гостя. Кепка у него была сдвинута на затылок, в беспорядке слиплись волосы. Пиджак и сапоги были заляпаны грязью. Он ухмыльнулся, поставил на стол пол-литра. Достал из кармана сверток. Небрежно бросил. Бумага развернулась, на белую гладко отутюженную скатерть выпал кусок студня.

«Съездил, называется в город. И доверяют такому…» — Варвара отошла к окну.

— День сегодня наш, гулять будем! — подмигнул между тем Бадейкин и начал стаскивать с плеч пиджак. На чистый пол ошметками посыпалась грязь.

— Где тебя носило только? — покачала она головой.

— В канаву свалился, не рассчитал.

— Шел бы домой, переоделся. А я спать хочу.

— Постель от нас не уйдет. Успеем нагреть. Только сначала по маленькой.

Бадейкин как дома расселся у стола. Закинув ногу на ногу, закурил. По избе закачались, поплыли облака табачного дыма. Варвара закашлялась. Гость с усмешкой наблюдал за ней. Как она запахивала на груди халат, прятала ноги.

— Теплая баба! — оценивающе прищелкнул он языком и попытался схватить Варвару за плечи.

Она отступила к печке. В груди всколыхнулась обида.

— Давай по маленькой, а там и легче договориться, — предложил Бадейкин. — Расчет верный. Только об этом ни гу-гу…

«Нет уж молчать не буду! Вы так и колхоз растащите, только дай волю».

Варвара подскочила к столу, схватила бутылку, сверток со студнем, распахнула окно и вышвырнула на улицу.

— Убирайся, не то плохо будет!.. — чужим голосом предупредила она.

— Ты что? Это же денег стоит!

— Легкие деньги цены не имеют.

— Да ты не брыкайся, — не понял он намека. — Иди-ка лучше, поцелую тебя. — Широко расставил руки, шагнул к ней.

Варвара вывернулась, метнулась к двери…

Ветер улегся. У дороги задремали взъерошенные лозы. Сквозь темное небо едва заметной полоской робко пробивался рассвет.

Дверь бадейкинского дома была закрыта. Варвара отчаянно заколотила о раму. На пороге появилась простоволосая, в одной рубахе Палашка.

— Чего грохочешь? Пожар, что ли? Черт тебя носит по ночам? — Узнав Варвару, уже мягче спросила: — Проспала, что ли? Думала, мой стучит. Где его черти носят? С утра не был дома.

— У меня сидит. Иди, бери его. Еще подумают…

— Измотал, черт его расшиби! — заругалась Палашка. — Подожди, я сейчас, оденусь только.

Лавруху они нашли на кровати, без сапог, закутавшегося в одеяло. Варвара с негодованием рванула его за руку.

— Ишь устроился. Ну-ка уходи, не к жене попал. Стыд потерял!

Бадейкин спустил с постели ноги, непонимающе тараща глаза то на Варвару, то на Палашку. Наклонился за сапогом, загорланил:

— А ночка темная была!..

— А ну пойдем, что ль, — снимая с гвоздя мокрый пиджак мужа, слабым, разбитым голосом позвала Палашка.

Бадейкин послушно поплелся к двери.

4

Спать Варвара больше не ложилась. Припав лбом к стылому стеклу, она смотрела, как отчетливее становится рисунок кудлатых вётел. Небо зеленело и уходило ввысь, словно образуя ворота, из которых вот-вот выкатится огненный шар. Но сияние разгоралось медленно. Когда на улице подняли гвалт птицы, Варвара оделась, вышла на улицу. С деревни потянуло запахом прелой соломы и обдутой ветром земли. Ей невольно припомнилась песня об одинокой рябине. В ушах уже зазвучал знакомый мотив. Прислонится ли она к своему дубу? Раньше верила, вернется Кондрат с войны, простит ей все. Не согрел он ее огнем прежней любви, не забыл о прошлом.

Варвара подошла к рябине, прижалась к ее шероховатому прохладному стволу. Наверху кто-то завозился. На плечи посыпались обрывки бумаги, солома. Варвара подняла голову. Солнечный луч тронул круглое отверстие скворечника, осторожно заглянул внутрь: не вселился ли туда какой непоседа воробей? Вон показалась нахохленная головка. Птичка смело повернула ее, уставилась зорким глазом вниз и снова исчезла.

На крышу скворечника сел скворец, заглянул в отверстие.

«Жилец прибыл», — догадалась Варвара.

Скворец ухватился за перо воробья. Началась потасовка.

«Давай, давай, скворушка. Гони из дому. Многие тут зарятся на чужое…»

Она забыла о невеселых думах, улыбалась, подставляя лицо утреннему ветерку.

Скворец изловчился, схватил растрепанного воробья за хохолок, вышвырнул из домика.

Варвара пошла в сад.

Исхлестанные ветром деревья роняли золотистые росинки. У одной из яблонь ветви легли на землю. Варвара остановилась. «Участь бабья. Каждый хочет быть над тобой хозяин. Коснись дела — нос в сторону воротят…»

Поднимать одной было трудно. От напряжения подгибались колени. Вдруг ветвь дрогнула, выпрямилась. Варвара обернулась. Позади стоял Кондрат.

— Ишь скорежило как! — заметил он. — Принеси подпорку.

Варвара хотела что-то сказать, но, вспомнив ночной приход Бадейкина, заторопилась к сараю.

Ветви были подняты, подставили подпорки, а Варвара все еще стояла с опущенными руками под яблоней. По веткам порхали скворцы, таская в свои незатейливые домики мох, сухую прошлогоднюю траву.

— Поселились все же, — первым заговорил Кондрат.

— Нынче прилетели, — отозвалась Варвара. — И на рябине тоже.

— Богатая ты теперь! — Улыбаясь, он зашагал к бригадному двору.

От этих простых слов и от улыбки на душе у Варвары полегчало. Она словно впервые увидела распиравшую берега реку, волнующуюся на солнце озимь, стайку хлопотливых грачей над полем и зубцы далекого леса.

Сделав шаг-другой, Варвара прислушалась. По дороге, захлебываясь, навстречу бурой речной волне спешил ручей, над полями трепетно звенели жаворонки. А вокруг сочился бражный настой проснувшейся земли и едва пробивающейся зелени. И от этого казалось еще ярче и солнце, и сверкающий разлив Оки. Варваре хотелось куда-то идти и идти, как в молодые годы. А она стояла, боясь нарушить нахлынувшее чувство.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Ночью похолодало. По белесому небу ветер погнал серые, похожие на штормовые волны облака. По-осеннему повалил мокрый снег. Не перестал он ни на другой, ни на третий день. Земля снова покрылась сугробами.

— Сев начинали, а тут зима вернулась, — качал головой Кондрат, выглядывая из кузни. — Все перевернулось к черту.

— Спутники натворили, — выглядывая из-за спины, заметил Виктор.

— Спутники, пожалуй, тут ни при чем, а вот атомные взрывы изрядно напортили. Сам читал.

Над полями спустилось и слилось с туманом взлохмаченное небо. Серым зябким паром забило овраги, лощины, словно дымовой завесой заслонило дали.

— Ноне весна, что горн: то вспыхивает, то погасает, — раздувая мехи, сказал старый кузнец Андрей Иванович.

Кондрат бросил в жар кусок металла, склонился над Ладиковым, который тут же возился с сеялкой.

— Что приуныл, Петруха? Опять не так?

— Вроде подходит. А будет ли работать, пытать надо. — Петр разогнулся, смахнул со лба капельки пота.

— Смотри, Виктор, тебе командовать придется потом, — пошутил Кондрат. — Ты будь и приемной комиссией.

Парень неловко затоптался у горна.

Вчетвером они переоборудовали зерновую сеялку под свеклу. Вместе придумывали, примеряли, некоторые части машины заменяли новыми. Им никто не мешал. Ненастье не выпускало людей из домов. Только однажды в кузню заглянула Терехова. Необычно тихим голосом объявила: приехал Строев, а правленцев никого нет.

Набросив брезентовый плащ, Кондрат вышел на улицу.

— Что пригнало его в такую погоду?

— Черт его знает! Сидит, как сыч, злющий.

Земнов застал секретаря райкома за председательским столом. Всегда опрятный костюм его был помят, удлиненное лицо обросло щетиной.

— Где председатель?

— У председателя пять бригад. В каждой побывать надобно.

Кондрат расстегнул верхнюю пуговицу пиджака, присел у стола.

Строев хмуро взглянул в его испачканное машинным маслом лицо.

— Круговая порука. Покрываете один другого!

Кондрат, припоминая последнее собрание в бригадной избушке, усмехнулся: «Эх, Михаил Михайлович, побывал бы на нашем месте, тогда узнал бы, что за круговая порука…» А Строев уже начал ему выговаривать:

— Сено, солому на трудодни разбазарили, а теперь ходите по дворам… По клочку собираете, христарадничаете.

— Что дали колхозникам осенью по трудодням сено, солому, правильно сделали, а что не рассчитали — наша вина. Вот и выкручиваемся, как можем.

На небритом лице Строева выступили бурые пятна. «Все такой же ты, Кондрат Земнов, — заметил про себя секретарь, уставясь на бригадира. — Ну ничего, не таких-то обламывали!..» Он поднялся, поправил галстук.

— Говорить, вижу, мастак… Ты читал постановление партии и правительства о сельском хозяйстве? Или для тебя они не авторитетны?

«Ах, вот что! — догадался Кондрат. — Значит, пожаловался Ивин. Ему, дескать, не подчинились».

Строев провел ладонью по спутавшимся волосам, прошелся по кабинету, чеканя, как на параде, шаг, и, повернувшись к нему, вызывающе взглянул на Земнова.

— Это кто вам дал право на собрании райком критиковать? Да ты знаешь?..

«Навстречь шерстки провел, — подумал Кондрат. — Выходит, хорош тот, кто ему потакает? Так, конечно, у него можно нажить авторитет. Ивин здесь на коне. Он лезет из кожи перед секретарем. Ему что, разве жаль колхоз? Его дело вовремя доложить. Пожалуй, такой же и Горбылев. Нужны ли нам такие «солдаты партии»?

В контору, запыхавшись, вбежал Горбылев. Кепка и пиджак его были в снегу, будто он где катался в сугробе, яловичные сапоги и брюки в грязи.

— Вы давно? — бросился он к Строеву, оставляя на полу следы. — Могли позвонить. Я на ферме просидел, с доярками совещался.

— Напортачили вы со своей фермой! — поморщился секретарь. — Голову сняли.

Горбылев заулыбался, согласно закивал: де, мол, все это правильно, только вот обстоятельства заставили пойти на такое.

Кондрат, не дослушав объяснений председателя, вышел из конторы. «Такие ему по душе, — мысленно отметил он. — Нет, товарищ секретарь, от меня согласия не жди».

2

Из конторы Кондрат завернул к ферме. Скотный двор стоял за деревней, неподалеку от оврага, в котором был когда-то пруд. Теперь от него остались светлый ручеек на илистом дне да позеленевшие сваи от плотины.

У Кондрата было давнишней мечтой расчистить овраг, ил, как ценное удобрение, вывезти на поля, восстановить плотину и развести зеркальных карпов. Но шло время, а мечта оставалась мечтой. Неурядицы в колхозе мешали ее осуществить.

На ферме Кондрата встретил звон ведер и бранный крик. В полумраке в конце прохода стояли толстая, коротконогая Наталья Сомова и подбористая, голубоглазая Дашка Ялышева. Они размахивали руками, старались что-то доказать друг другу.

— Что не поделили? — спросил Кондрат пастуха, который у ворот собирал вилами навоз.

— Прах их знает!.. — угрюмо отозвался Федот. — Как заведут с утра и зудят полный день.

Он сердито ткнул вилы в навоз и, раскачиваясь, точно по палубе, пошел по двору. У столика, где разливали доярки молоко, присел на кучу старой, почерневшей соломы. Закурил.

Кондрат, постояв у входа, последовал за ним. В углу, почуяв постороннего, злобно засопел, заухал огромный пестрый бык Монах. К нему повернули головы коровы, замычали, словно жаловались.

— Ну, разошелся, дурень! — прикрикнула на быка Жбанова, показываясь из другого прохода. — Тебе только бы бузить! — Она круто повернулась к спорившим дояркам, упрекнула их: — Пора и совесть знать! Скотина голодная, а они хоть бы что…

Кондрат заметил, как в ее темных глазах отразилась досада.

— Оштрафовать деньков на пяток, тогда будут знать! — пригрозил пастух.

— А ты их все возьми да и повесь на шею вместо медали, — обернулась к нему Сомова, положив на полные бедра руки.

Федот, придавив каблуком потухшую цигарку, проговорил:

— Пробросаешься… Не всегда будем за палочки работать.

— Грозилась свинья солнце съесть!

— Языком молоть ты норовиста, а какие у коров нашлепники по бокам, не видишь! — упрекнул пастух.

— Ей ничего не нужно. Она богатая! Мужик, чай, на отходе денежки выколачивает, — съязвила Дашка.

— Тебе тоже плакать не след. У тебя сосед много получает. Пригласи его вечерком, поделится.

И Наталья состроила презрительную гримасу.

Ялышева хотела ответить что-то едкое, но, увидев Кондрата, подхватила корзинку, начала набивать мелко нарезанной соломой. Коровы поддевали резку мордами, топтали ногами, но не ели.

— Потерпите, милые! — глядя на них, бормотал Федот. — Вот на траву выйдем, тогда уж…

Раздав корм, доярки взялись за подойники. Струйки молока, перегоняя друг друга, ударились о железное дно. Жбанова подошла к столику, установила на фанерке молокомер.

— Коза больше дает! Только зря сиськи рвут, скотину мучают… — не глядя ни на кого, раздумчиво проговорила она.

— Давно корма кончились? — тихо, как бы опасаясь нарушить ход ее мысли, спросил Кондрат.

Заведующая фермой поняла, что волновало бригадира. Сейчас этот вопрос мучил всех. Никто не ожидал такой затяжной весны.

— Третьего дня! — также тихо и односложно ответила она. — Вчерась ходила к соседям, в «Прилив». Думала, там одолжат. А у них так же худо. Говорят, едва-едва дотянут. Кто ждал такое?

— Н-да, положение, хуже не надо, — покачал головой Кондрат. — Ветошь косить не пробовала?

Жбанова пожала плечами.

— Где ее найдешь под снегом! Да и осень-то какая была. Погнило все. А вот ее, — кивнула она на солому, — не едят. Мы уж ее и парим и подсаливаем. Никак…

— Вот снег только, — вмешался в разговор пастух. — А то я читал одну книжку. Должно, в Сибири было. Бескормица одолела. Начался падеж. Одна умная голова — председатель решил весь скот выгнать на озимые. И ничего, выходились. А поле потом яровыми засеяли.

— Что говорить пустое! — не без раздражения оборвала его Жбанова. Она поправила прядку сползших на прямой, изрезанный продольными морщинами лоб, потуже подтянула концы темного полушалка, начала набивать корзину резкой. — Хотя бы горсть муки или зерна какого, — говорила она, захватывая руками мелкую солому. — Другое бы дело. А так, боюсь, не дотянут.

Лицо Кондрата вдруг оживилось. Весело взглянув на горбившуюся над корзиной заведующую фермой, он сказал:

— Федот-то правильно об озими надоумил. Скажи, Анастасия Гавриловна, будут коровы есть кукурузное зерно?

— Еще как! Только какая разница, будут или нет?

— Я неспроста. Знать надо.

— Распарь его — за милую душу проглотят, — вздохнула Жбанова. — Не видать нашим буренушкам зерна. А то бы разве плохо!..

— Будет тебе зерно! — твердо сказал Кондрат. — Готовь котлы! Раскрывай за фермой сарай, там солома вроде посвежей. Да побольше наделай резки. Пойдем на риск.

— Неужто семена порешить? — остановила на нем испуганный взгляд заведующая фермой.

— Другого выхода нет.

— Семена все ж жалко!..

— Вот их жалеть надо! — кивнул Кондрат в сторону стойл.

— Надо к Потапычу сходить. Как он еще?..

Кондрат понимал беспокойство заведующей фермой. Стравить скоту отборные семена — дело рискованное. Спасибо не скажут. Но где другой выход? Как они ни ломали головы, так и не нашли. Обращаться снова к колхозникам было бессмысленно. У многих корма уже кончились, и сами-то они обходились кое-как.

— Мы сделаем так, — нарушил молчание Кондрат. — Я подготовлю совместное решение правления и партбюро. А ты попробуй собрать подписи. Если большинство будет не согласно с нашим предложением, тогда проведем официальное заседание вместе с активом.

— Вот это по-моему!.. — радостно воскликнул пастух.

Кондрат невольно усмехнулся, пошел к воротам.

— И какого черта все смотрят? — возмутилась Сомова. — Хозяева!.. Заставить здесь потопать — узнали бы, как Макару туго.

— То-то переработала, аж бока распухли! — съязвила Ялышева.

— Тебя не целуют, ты и не подставляй! — снова завелась Наталья. И пошла обливать Дашку обидными, грязными словами.

— Завелись опять, сороки! — осуждающе покачал головой пастух и, взяв вилы, вышел за ворота. «Бабий язык, как торба: развяжешь — не удержишь», — мысленно упрекал он Сомову и Дашку. И тут же оправдательно заключил: «Туго живется, вот и срывают зло…»

3

Обход Жбанова решила начать с председателя. Кондрат пошел к Ивину. В магазин после перерыва еще никто не заходил. Парторг раскладывал по прилавку рулоны шерстяных и хлопчатобумажных тканей. Кондрата встретил недоверчивым взглядом.

— Редкий гость, — сказал он, — даже и не верится!.. Что желаешь? Товару много, выбирай.

— За другим делом я, Афанасий Иванович! — Кондрат опустился на стул и начал говорить, зачем пришел. Когда Ивин услышал о намерении бригадира скормить скоту семена кукурузы, всполошился.

— Да ты что, в уме?! Нам государство дает из стратегических запасов, а мы — под ноготь. Ты где видел такое?

— Можешь предложить что-нибудь другое?

Ивин опустил голову, молча затеребил пуговицу на халате.

— Давай вместо кукурузы пустим семена яровой пшеницы? Они, как ты говоришь, не из стратегических запасов. — Кондрат в упор посмотрел на парторга.

Лицо Ивина было бледным, у губ легли глубокие складки. Глядя куда-то в угол, он тихо проговорил:

— За это судить будут.

— Возможно. А что делать? Ждать, пока начнет падать скот? За такое тоже не погладят по голове.

Ивин снова опустил голову, затормошил пуговицу. Он не слушал, о чем дальше говорил Кондрат. Беспокойные думы одолевали его. «Почему он всегда лезет на рожон? Мало ли из-за него неприятностей было? Нет, такое решение подписать — просто убить самого себя».

Кондрат не мешал ему думать. Решил дождаться, что все-таки он скажет в свое оправдание.

— Больно прыток! — наконец выговорил Ивин. — Знать, в большие люди метишь! Что ж, каждому своя дорога. Только другим не мешай жить. Мы с Горбылевым из-за вас по миру идти не собираемся.

Слова эти взорвали Кондрата. «Разорили колхоз, а пеняют на других!» Он поднялся, резко бросил:

— С утра семена начну переправлять на ферму. Если что обдумаешь более разумное, приходи. Не то поздно будет! — Не попрощавшись, Кондрат вышел из магазина.

Весь остаток дня он не знал, куда деться: то слонялся из угла в угол по избе, то выходил во двор, но, не найдя по себе дела, снова шел в дом. В ушах все еще звучали слова парторга: «По миру идти не собираемся». «Трус! За шкуру свою трясется. Колхоз ему так себе, главное — магазин, выручка».

Вечером пришла Жбанова и сообщила: кроме Горбылева, под решением подписались все.

4

Ветер наконец снял дымную пелену облаков, обнажил глубину неба. Сразу все ожило: расплавился на солнце снег, засверкали перламутром лужи, в оврагах заворковали ручьи.

Кукурузные зерна с рубчиком посредине отливали позолотой. Они, как живые, лились в котлы. Кондрат вместе с доярками плескал в них воду, подносил к плите дрова. Распаренные семена перемешивались с резкой, разносились по стойлам.

Коровы сначала ткнули в кормушки морды недоверчиво, но, лизнув раз-другой, набросились на корм.

— Шуму будет в достатке, — разглядывая разбухшие зерна, сказал Кондрат.

Жбанова испуганно взглянула на него.

— Покормили, может, и довольно?

— Что имеешь в виду?

— Все о семенах.

— Как дальше жить думаешь?

— На бугорках щетинка показалась, — кивнула Жбанова на выгон.

— Это разве корм? До настоящей травы еще закукуешь. — Кондрат обернулся к ней, в упор спросил: — Боишься?

Жбанова опустила голову, промолчала.

— Не по своей воле, Анастасия Гавриловна, травим. Колхозники обязали нас. Поняла?

Кондрат свернул цигарку, но курить не стал, заложил за ухо.

— Мы не только спасем стадо, пойми это. Нам нужно и молоко и мясо. Здесь потребны меры крутые, иначе делу хана.

— Нет, ничего не понимаю! — воскликнула Жбанова. — Почему колхозники не побоялись потравы семян? А начальство почему отказалось подписать? Трусят, что ли? Горбылева чуть ли паралик не хватил, когда сказала ему о кукурузе.

Кондрат усмехнулся.

— Пасуют перед ответственностью. Подохнет скот — спишут: мол, мы тут ни при чем, стихийное бедствие. А за семена спасибо не скажут. Пойти на такое может только настоящий хозяин. Колхозники-то и поддержали нас.

— Вон, оказывается, почему упирался Горбылев! — догадалась Жбанова. — На стихию, значит, хотел свалить. — Она подхватила ведра с распаренным зерном и, покачиваясь, пошла к кормушкам.

Кондрат помял папироску, закурил. «Как бы не перекормить, — забеспокоился он, — ляжет на желудок камнем зерно, тогда конец».

— Понемногу, Анастасия Гавриловна. Беды бы не случилось, — предупредил Земнов.

Во двор зашли Варвара и Марья Ниловна. Они молча следили, как жадно хватали коровы перемешанное с мелко нарезанной соломой мягкое, приятно пахнущее зерно.

— Теперь есть что пожевать, милые, — вздыхала Жбанова, поглаживая костистые головы животных. И тут же с возмущением добавляла: — Скажи на милость, на стихию хотели свалить, окаянные. Не выйдет!

Ей на это никто не отозвался. Каждый понимал волнение заведующей фермой. Не поддержи колхозники потраву семян — весь бы скот передох.

— Вот и силос пригодился, — не то с усмешкой, не то с сожалением заметила Марья Ниловна.

— Может, и к лучшему, — ответила ей Варвара. — Травы сколько уходит под снег — рук не хватает. А тут ещё это… — кивнула она на семена.

— Вчера Строев давал распоряжение пойму пахать. На ней, мол, кукурузе место.

Кондрат, потискав окурок пальцами и бросив его под ноги, заметил:

— Пойму не пахать, а неплохо бы почистить: посбивать кочки, кустарники посрубать, убрать хлам всякий. Паводок чего только не наносит каждый год.

Марья Ниловна, взглянув на бригадира, подумала: «Кто про попа, а он про дьякона». А вслух проронила:

— Пойдет трактор — сровняет и кочки и колдобины.

— Все чего-то крутят и крутят, — не обращаясь ни к кому, проговорила Варвара. — Колхозников совсем задурили.

— Хозяина нет, а то взял бы грязную метлу и погнал всех указчиков, — сердито бросила от стойла Жбанова.

— Хозяева-то есть, Анастасия Гавриловна, — поднял на нее взгляд Земнов. — Это вот ты, Ниловна, Варя… Я говорил тебе. Только мало кто слушает нас. Не в ногу друг с другом шагаем. А то разве было бы так? Но пойму портить все равно не дадим. Хватит из нас дураков корчить… Вам советую, — обратился он к Варваре и Марье Ниловне, — взяться за нее. Пока трава не пошла в рост.

— Разве нам осилить? — уставилась на него Марья Ниловна. — Там гектаров двести с гаком.

— Ничего, осилите. Как маленько пообсохнет, с Петрухой поговорю. Пусть свою комсомолию организует. С такой оравой за два дня одолеете. — Кондрат поглубже нахлобучил картуз, направился к выходу.

И Марья Ниловна и Варвара, пряча друг от друга взгляд, украдкой провожали его. И думали они о бригадире по-разному.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Афанасий Иванович Ивин отличался пунктуальностью. Ровно в девять утра он открывал магазин. В пять вечера — вешал замок и уходил. Был точен сам, требовал того же и от покупателей. Если приходили позже, то завмаг уже не делал одолжения. К этому за годы его работы привыкли все.

Еще до войны он окончил курсы продавцов. Но работать не пришлось, призвали в армию, потом он ушел на фронт. Под Смоленском его задело осколком. А когда встал на ноги, его послали заведовать сельмагом в Заборье. Тут он и развернулся. Прилавки пополнились новыми товарами. За покупками сюда приходили из других деревень, даже приезжали из города.

Хорошо в магазине Ивин наладил и учет. Когда бы ни снимались остатки, всегда у него сходилось копейка в копейку. Все это и надоумило Горбылева рекомендовать Афанасия Ивановича парторгом.

Хотя Ивин ходил по колхозной земле, ел колхозный хлеб и пил молоко, но какими усилиями все это производится, представлял смутно. Да это его толком и не интересовало. Он жил своею работой, семьей. В свободное время, когда в магазин никто не заходил, Афанасий Иванович доставал из-под прилавка большой фанерный лист, расчерчивал на нем перелески, холмы, реки… По сторонам расставлял шахматные фигуры и устраивал сражения. «Бой» разгорался не на жизнь, а на смерть. «Солдаты» падали под «огнем», тонули в «реках», гибли «на подступах к высоткам». «Командующий фронтами» настолько увлекался, что начинал кричать, размахивал руками.

В таком состоянии и застал его Горбылев.

— Тебе бы в полководцы, а ты ерундой на постном масле торгуешь! Может, в тебе талант гибнет?

— В наше время и завмаг должен быть стратегом! — Ивин улыбнулся не своим словам, а удаче белых фигур, которые только что «овладели крепостью».

— Кто тут за «своих» и за «чужих»? — разглядывая разбросанные по фанере фигуры, спросил Горбылев.

— По-разному! — Ивин собрал шахматы и вместе с фанерой сунул под прилавок. — Баловство все это. С детства укоренилось. Теперь колом не вышибешь. Был я у матери старшим, а меньше меня еще пять лбов. Оставит с ними, а сама в поле. Вот и кукуй целый день. Когда они были ползунками, рассаживал их на песок, насыпал холмики, вырывал овражки, брал дощечки, рисовал на одном конце глаза, рот. Это были наши солдаты. Вот и начиналась у нас война. Каждому хотелось побывать командиром. Передерутся все. Подросли — сами стали «солдатами». Уйдем, бывало, в лес. И пошла пальба шишками. Птиц переполошим, зверей. Шум стоит, беда! — Острые плечи Ивина мелко задрожали. — Так каждый день. Потом лесник нас начал гонять.

— Такой ерундой и мы увлекались, — присаживаясь на табуретку возле прилавка, сказал Горбылев. — Только вместо шишек камни в ход шли. Сходились деревня на деревню. Однажды меня так долбанули, что и до сих пор забыть не могу. Чуть не до мозга рассекли. Вот видишь? — Он наклонил голову, отвел волосы: небольшая плешина вдавливалась в череп.

— Теперь понимаю, почему ты от драки уходишь, — сощурил глаза Ивин. — Научили, значит.

Горбылев вопросительно уставился на него.

— Как это понять?

— Очень просто! Бригадир делает, что хочет, а председатель помалкивает. Черт, мол, с тобой. Только меня не трогай.

— Ничего худого он не делает, — отозвался Горбылев. — А что касается нашего с тобой авторитета, поговорю. Нынче с ним решили проехать по полям.

Ивин резко отодвинул табуретку, заходил вдоль прилавка.

— Ты всегда так. Чуть что — в кусты. Так с одним у нас в батальоне было…

— Не знаю, как у вас там в батальоне, а Земнов со своей стороны прав. Не реши он вопрос с кормами — нас бы с тобой судили. И с авансами он прав. Людям надо платить. Заставить тебя бесплатно вкалывать — по-другому бы запел. А они сколько лет ни гроша не получают! Перед такими людьми надо шапку снимать.

— Ты хочешь, чтобы я поддерживал нарушения твоего Земнова? Нет уж, я буду делать так, как приказывает партия. Честь солдата — не ослушаться.

— Жизнь не армия, Афанасий Иванович. Кондрат думать и поступать волен по-своему. Наше дело — прислушиваться. — Горбылев хитровато улыбнулся. — Учиться у низов. Так делал Ленин.

Ивин улыбнулся одними глазами.

— Уж не Лениным ли себя считаешь? Ты бы мне толком пояснил: что он там о севооборотах печется и почему держитесь за пойму?

Ивин присел снова на табуретку, приготовился слушать.

Горбылев вытащил из кармана карандаш, расчертил лист бумаги и подробно начал рассказывать. Он так увлекся, что, казалось, будто это предложение придумано не Земновым, а им.

— Может, сначала поговорить на партсобрании? Послушать мнение коммунистов? — в заключение спросил Егор Потапович.

— Не лотоши! — остановил его парторг. — Надо посоветоваться с райкомом. Строев, знаешь, как взъелся на нас: кто, мол, дал вам право ставить под сомнение решение партии? Он такой… А если узнает, что мы пошли на поводу у Земнова? — Он резко повернулся к Горбылеву. — Ох, Егор Потапович, так и толкаешь ты меня в самое пекло. Я после этих кормов не хотел больше ввязываться в дела заборской бригады. Да и вообще ни к чему мне это.

— Путаешь, Афанасий Иванович. Дела эти не Земнова, а колхозные. Он и у меня, как в горле кость. Намедни вызываю Дерябину. Почему, спрашиваю, не работаешь? Не выполняешь предписание сельсовета? А он за нее на дыбы, не может, говорит, детей некуда деть. Голову с меня снял. Разве это не подрыв авторитета?

— Убедился наконец! Ты мне сейчас напоминаешь нашего старшину. Ему, бывало, говорят…

— Подожди со своим старшиной, — оборвал его Горбылев, — я и раньше был не слепой. Но тут уж под самое подкатило! — Ребром ладони он полоснул по горлу.

— Тогда готовь доклад. Изложи обстоятельства, да поподробней и порезче. Попробуем обсудить его поведение. Особенно жми на потраву семенной кукурузы.

— Не люблю я балясы точить. Да стоит ли? Пусть прокуратура разбирается. Вообще-то я подумаю…

Ивин дружески хлопнул Горбылева по плечу.

— Вот и хорошо. Как только следствие закончится, мы и соберемся. Коммунисты нас поддержат! — Взглянув Горбылеву в глаза, он спросил: — Скажи по совести, Егор, что у тебя с Ниловной?

Горбылев недоумевающе посмотрел на парторга.

— Ты что имеешь в виду?

Ивин молчал. К магазину на Вороном, в двуколке подкатил Кондрат.

— И здесь разыскал! — Егор Потапович поморщился, пошел к двери.

2

Они ехали шагом. Двуколка тряслась на неровной, еще не прикатанной дороге. Горбылев сидел по правую сторону, перебирал в руках вожжи. Лицо его было озабоченно. На лоб сползла серая поношенная кепка. Когда деревня осталась позади, он, повернув к соседу голову, спросил:

— Скажи, Кондрат Романович, что тебе не сидится? То поднимаешь шум с севооборотами, то не вовремя лезешь с авансированием, то бучу затеял с поймами? Я, мол, один голова, а председатель так, пень трухлявый. Получается не руководство, а ерунда на постном масле. С кукурузными семенами кашу заварил!..

— А ты хотел спокойно пожить? — усмехнулся Кондрат. — Время не то!

Горбылев дотронулся пальцами до усов.

— Что и говорить: человек ты передовой, тебе бы вожжи в руки.

— Думать твоя воля. Только учти, топтаться на месте никто не позволит.

Стороной бежали озими. Согретые щедрыми лучами весеннего солнца, они нежились, набирались сил. Кондрат надвинул на глаза козырек картуза, смотрел вдаль, где молодая зелень сливалась с синим небом. Над полем поднимался легкий парок, и от этого оно казалось сизым.

Кондрат покосился на председателя. Лицо Горбылева озарилось блаженной улыбкой, как у детей, когда они чем-либо особенно довольны. Будто не было между ними тяжелого разговора, угрюмого молчания. Кондрат крестьянским чутьем понял, что так радовало Егора Потаповича. Это обилие света, тепла, аромат оживающей зелени…

— Хорошо! — только и мог произнести Кондрат.

— Да, перезимовали недурно, — отозвался Горбылев. — Нынче хлебушек будет.

Миновали озими. За оврагом потянулись пашни. На солнце они лоснились, отливали желтизной, будто смазанные маслом.

— Сплошь глина, — заметил Горбылев, удрученно покачивая головой. — Вот и жди урожая!

— Зато трактор зимой пожалел, — упрекнул его Кондрат. — Без дела стоял. Сколько бы за зиму перевозили торфа!

Горбылев нахмурился, дернул вожжами. Вороной вздыбил голову, помчался крупной рысью. Ошметки грязи, комья земли, взлетавшие из-под копыт, ударялись о фанерный передок двуколки.

Оба молчали. Кондрат считал, что сейчас вести разговор о хозяйстве с председателем бесполезно. У него сложилось свое мнение, свои расчеты. Пусть хуже, менее выгодные, но он никогда не согласится с ним. Кондрат также знал, что взгляды Горбылева менялись в зависимости от мнений райкома, вернее Строева. Стоит тому что-нибудь предложить, какой-либо пустяк, Егор Потапович тут разобьется, но сделает. Кондрат не раз удивлялся: как это председатель не поднял шум из-за кормов? Очевидно, жизнь подсказала, что иначе поступить было нельзя. А вот когда зашел разговор о новом севообороте, об улучшении пойменных земель, заупрямился. Сколько ему ни доказывали, все равно ничего не получилось. А что было шуму из-за свеклы? Ясно же, она должна принести немало пользы ферме.

Кончились пашни. Навстречу шагнули мохнатые ели. Они то подступали к дороге, то разбегались, будто девушки играли в пятнашки.

Как ни старался Кондрат отвлечься от своих дум, но это не удавалось. «Легко таким жить, — размышлял он о Горбылеве. — Кто-то за него думает, решает. Выполняют приказы другие люди. А он только посредник. А попробуй скажи ему правду — обидится, за оскорбление сочтет. Неужели Строев не видит, что дает указания во вред колхозу?»

Кондрат хорошо знал Строева. Вторым секретарем райкома он уже работал лет пять. Пришел сюда из совхоза. Хозяйство преуспевало — выполняло и даже перевыполняло план. И все это относили в заслугу не коллективу, а директору. А Михаил Михайлович на каждом совещании говорил, что совхоз мог достигнуть большего, если бы не подставляли ножку отдельные работники. Он называл их по именам, доказывал, чем они мешали. Все считали, что Строев человек принципиальный, справедливый. Но никто не обратил внимания, что критиковал-то он людей незначительных, от которых был независим. Но как бы ни было, а на одной из партийных конференций избрали его секретарем. Многие думали, что совхоз зачахнет. Но дело там пошло куда лучше. Это тоже отнесли к заслугам старого директора: подготовил, мол, хорошие кадры.

Михаил Михайлович работал много, старательно, доказывал преданность делу. Ездил по деревням, готовил вопросы к бюро, составлял проекты решений. Бывший первый секретарь райкома Щептев похваливал его, ставил в пример. Строев поверил в свою незаменимость, и когда Щептева отозвали, а на его место обком рекомендовал избрать своего заведующего отделом сельского хозяйства Павла Степановича Алешина, он не на шутку обиделся. Но дело не совсем было еще проиграно. Не сегодня, так завтра должен был уйти на пенсию председатель райисполкома Черешни. На его место, кроме себя, других претендентов Михаил Михайлович не находил. Правда, это не первый секретарь райкома, но все же на ступеньку выше. Как ни говори, хозяин района!

Из-за остроконечных елок выглянуло огромное облако. Оно заслонило солнце, и сразу все поблекло вокруг. От просеки пахнуло холодком. Закачались сквозистые метелки молодых березок, затрепетала хвоя можжевельника. Кондрат поежился, застегнул телогрейку.

— Зябко, — потер ладони Горбылев. — Теплу бы давно пора.

— Не везет с погодой, — отозвался Кондрат.

— Слышал я, вроде солнце остывает.

— Не в солнце дело. Испытывают атомные и водородные бомбы, вот и намутили в небесной канцелярии.

Дорога раздвоилась: одна пошла кромкой леса, огибала пойму. Горбылев направил Вороного по другой дороге, что пересекала поле. Когда двуколка поднялась на холм, Горбылев толкнул Кондрата.

— Скажи по чести, еще болеешь?

— Ты о чем?

— Да все о том же, что из председателей переизбрали?

Кондрат пожал плечами.

— Смотрю, яму роешь мне. Стараешься авторитет мой подмочить, себя выпятить. Все ты недоволен, чего тебе не хватает? — спросил Горбылев.

— Радоваться пока нет причин. Все идет вверх ногами. Мало того, добро колхозное стало уплывать на сторону. Вот ты хозяин, а не знаешь, что Лавруха торговал свининой не по два рубля, а по трояку. Куда же делась разница? Молчишь? Так спроси Кравчиху или дядю Игната, они тебе скажут.

— Что ты ерунду мелешь? Тпру, стой! — Горбылев натянул вожжи.

Жеребец послушно остановился, повернул голову: что еще прикажет строгий хозяин? Но так как хозяйского окрика не последовало, Вороной дернул двуколку и медленно потащился по дороге.

— Скажи, почему до сих пор меня в тюрьму не посадил? — Горбылев уже не говорил, а кричал.

— Обтяпывать ты, Егор Потапович, мастак. Что в прошлом году сделал? Все семена сдал. Тут тебе и слава и почет, на всю область расписали. А что получил в замену? Мусор, а не семена. Разве это по-хозяйски? А если бы нам отказали в них, тогда как? Чем бы сеяли?

Горбылев сорвал кепку, волосы его взъерошились. Он порывался что-то сказать, но Кондрат остановил его взмахом руки.

— Терпи, коли вызвал на откровенность! Два года сенопоставки не сдавал. Все плакался на неурожай трав. А заливные луга некошеными под снег пошли. В районе в грудь бьешь: де, мол, я хозяин… Пешка ты, а не хозяин!

— А ну-ка убирайся отсюда к чертовой матери! — захрипел Горбылев. — Критик нашелся!

Он яростно рванул вожжи. Удила острой болью обожгли края лошадиных губ. Вороной высоко вздернул голову, замер. На землю из разинутого рта закапала бело-розовая слюна. Горбылев, повернувшись к Кондрату, продолжал:

— Ты честный коммунист, фронтовик, орденов нахватал, а трус. Я разваливаю хозяйство, а ты молчишь. Укрывательством занимаешься. Почему же не идешь в райком? Боишься?

— Придет время — тебя сама жизнь осудит, — глядя в его помрачневшие глаза, сказал Кондрат. — Люди не простят. А сегодня твой верх. В райком не иду, сам знаешь почему. Строев горой за тебя! — Кондрат соскочил с двуколки, насмешливо крикнул: — Бывай здоров, хозяин!

— Будь ты проклят, шарлатан! — крикнул ему вслед Горбылев и взмахнул вожжами.

Вороной рванулся, по неровной дороге загремели колеса. Вскоре двуколка скрылась за поворотом.

Кондрат медленно шел полем, на мягкой липкой пашне прокладывая свежую тропинку.

3

Вороной, почуяв свободу, пошел рысью. В ушах Горбылева засвистел ветер. Спутанные волосы точно прилипли к темени. Замелькали кусты. Егор Потапович, комкая в руках кепку, ничего не замечал. «Худой хозяин, полета нет», — все еще звучали слова Земнова. Они, словно обухом, гвоздили по голове. «Ничего, — мстительно стиснул зубы Горбылев, — еще посмотрю, какого ты поля ягода!»

Голова гудела. От злости теснило грудь. Он до синевы в пальцах сжимал кепку, будто это был сам Земнов. «Как чешет, что твой прокурор: «Обтяпывать ты, Егор Потапович, мастак! Пешка ты, а не хозяин». Будь ты проклят, шарлатан!» Ему вдруг стало нестерпимо душно. Он так рванул воротник рубашки, что брызнули пуговицы. «А тут еще Лавруха! Ну погоди, я тебе покажу… Пусть перед правлением ответ держит».

Вороной пролетел поле, выскочил к лугам. На настиле через ручей двуколка подскочила, накренилась. Егор Потапович чуть не вылетел из нее, едва успел ухватиться за край. Только теперь он понял, что куда-то заехал. Поймав опустившиеся почти до самой земли вожжи, потянул.

— Тпру-у-у, чертушка!

Вороной притормозил бег, остановился.

— Где это я? — крутил головой Горбылев. Ему все здесь казалось незнакомым: и пышная елочка на пригорке, и молодые дубки у края оврага, и на поляне три березки. На самой верхушке одной из них он приметил королька. Птичка забавно подпрыгивала в такт своей весенней песенке.

Егор Потапович затаил дыхание. Он вдруг услышал то, чему никогда раньше не придавал значения. На пригорке едва уловимо позванивали хвоей сосны. В дубняке шуршала прошлогодняя листва, в зарослях осинника подавали голоса дрозды. Где-то совсем рядом жужжал отощавший за зиму шмель. Горбылев поискал его глазами. Шмель радостно суетился у двуколки, стараясь усесться на мохнатую почку вербы. Тонкая ветка под его тяжестью кренилась. Шмель срывался, снова начинал суетиться. Проделывал это до тех пор, пока не прикрепился к почке.

— Упрямый, черт, — усмехнулся Горбылев. — Добился своего.

Он снова стал осматриваться. У дороги порхали бледно-желтые и пестро-красные бабочки. Они садились на острые, уже успевшие высохнуть комки глины, раскидывали крылышки, словно ловили ими солнечные лучи.

«Суетимся, грыземся, а жизнь не видим, вот и ерунда получается, — подумалось Горбылеву. — Чем копать друг другу яму, лучше пройтись вот так! Мозг стал бы чище».

Присела на ветку кукушка, уставилась на него круглыми неподвижными глазами. «Кукушка, кукушка, сколько мне жить на земле?» — по-мальчишески мысленно произнес он.

Птица встрепенулась и скрылась за мохнатыми ветками елок.

— Вот те на, выходит, ложись и помирай…

Он снова взглянул на королька. Птичка, точно желая кому-то понравиться, затейливо вытанцовывала на самой верхушке березы, старательно насвистывая свою нескончаемую весеннюю песню.

— Птаха, а вот, поди же, как хлопочет! — подумал вслух Егор Потапович.

Многоголосый шум леса как бы заслонил в его душе досаду.

«Сиди не сиди, а надо дом искать».

Горбылев спрыгнул с двуколки, привязал к кустам вожжами Вороного и прошел несколько шагов по лугу. Впереди плотной стеной росли осинки. Сквозь их тонкие зеленоватые стволы просвечивали кусты черемухи и орешника, тонущие в прошлогодней траве. Подумалось, как много пропадает зря места. А вот выкорчуй все это да перепаши, сколько вырастет травы!

Взгляд его упал на овраг. На дне его между зарослью ивняка пробивался ручей. Ольхи распустили длинные ожерелья и, подобно клейким тополям, издавали терпкий запах. Немного подальше Горбылев увидел мостик. Сразу все прояснилось. Это он круговой дорогой обогнул яровое поле и попал с противоположной стороны в Топинскую.

— Вот те раз, на печке заблудился!..

Все время ему казалось, будто за ним кто следит. Он посмотрел на заросли. Из чащи послышался шорох. Вздрогнула осинка, другая… По спине Горбылева пробежали мурашки. Он поспешно поднял сухой сук, выпрямился. На дорогу, волоча за собой срубленные под самый корень молодые деревца, вышла Жбанова. Платок у нее сбился на затылок, темные пряди волос спадали на потный лоб.

— Думал, медведь, хотел было деру давать! — стараясь подавить неловкость, нарочито весело заговорил Горбылев. — А зверь-то двуногий.

Жбанова бросила на землю срубленные осинки, топор и принялась поправлять волосы.

— Без мужика чертом с рогами станешь.

— Что так, Анастасия Гавриловна?

— Ваши бабы горя не знают. Мужик все сделает. А тут в каждый след сама.

— Осинник на что понадобился? — переменил разговор Горбылев.

— На тын. Нет спасу от курей. Огород роют.

— Смотри дубки не губи.

— Знаю, ученая. Кондрат об этом все уши прожужжал.

— Правильно, — заулыбался Горбылев. А сам подумал: «И тут Кондрат. Вот въелся!» Досада снова стиснула грудь.

— Сижу в кустах, вдруг лошадь мчится, — продолжала Жбанова. — Не сорвалась ли? Только хотела выйти, глядь, остановилась. Знать, думаю, птаху заслушался.

— И то правда, — смутился Горбылев. — Поет, как по нотам.

— Позаросло тут, не пролезешь…

— Вырубать надо. Только хватит ли сил?

— Двух зайцев убьем: зимы на две дров наготовим да сена сколько получим. Земля здесь добрая. Была бы плохой, так не росло.

— И здесь надо, и на Лужке. Там, глядишь, Кроватку и Соловьевский столб тоже очистить захочется. А вот рук не хватает.

— Не сразу браться за все. По-маленькому да по-тихонькому — глядишь, и наведем порядок.

Горбылев посмотрел вверх. Королька уже не было. Только ветки с набухшими почками приветливо манили к себе.

— У меня в голове своя арифметика. Если с каждого расчищенного участка взять хотя бы возов по пятьдесят, то дополнительно соберем более семидесяти тонн сена. Это разве не богатство? А если все распахать, вот трава попрет!

— Ничего не выйдет, — перебила Жбанова. — Пробовали уже. Все водила в плугах порвали, а толку что? Получилось не пашня, не луг, только зря землю всковыряли, не могли подступиться ни с бороной, ни с косой. Пришлось катки пускать, хоть сколько-нибудь сравнять. А трава и так растет хорошо. Только ни к чему нам. На пойме на что трава, и ту оставляем под снегом.

Горбылев сердито взглянул на нее.

На молодую осину села сорока. Качаясь на ветке, посмотрела на разговаривавших и затараторила. Жбанова взмахнула на нее веревкой.

— Кыш, проклятая…

Сорока сорвалась с ветки и, не переставая тараторить, полетела в глубь зарослей.

— Чекочит, окаянная, как наша бухгалтерша.

— Разве Татьяна Васильевна плохой работник? — уставился на нее Горбылев.

— Нос слишком дерет. Трещит, как скоромная сковородка, а толку — тьфу, — в сердцах плюнула Жбанова. — Намедни спрашиваю: есть ли деньги на постройку двора? Как взъелась: не твое дело — и пошла…

— Будет двор. — И, больше не сказав ни слова, Егор Потапович пошел к лошади.

— Надо не обещать, а делать! — крикнула она ему вслед.

Когда Горбылев собирался сесть в двуколку, Жбанова остановила его.

— Говорили обо всем, а вот о пастбище забыла спросить. Как решили-то?

— Не время сейчас! — недовольно поморщился он. — Сама видишь, какими делами заняты… Выбирайте пока лужайки, а там посмотрим.

— Лужайки день-другой и стравим. Их не так и много, — не отступала Жбанова. — Иначе не жди молока. Какой хороший выгон был на Монастырской пустоши! Все равно Цыплаковы скотом выбивают.

Егору Потаповичу в голову бросилась кровь. «Один метит эту пустошь распахать, другой — под выгон. Сил нет!»

— Коровы-то как бы вольготно почувствовали, — продолжала Жбанова.

— Сама ты корова! — вскипел он. — Все эти годы была всем довольна. А теперь нате, молока лишимся. Видно, не хочешь следить за фермой, вот и ищешь причину. Пусть, мол, правление поломает голову да пастбище даст получше.

— Ты не кричи! — спокойно остановила его Жбанова. — Что хочешь делай, а выгон давай.

Она подняла с земли топор и, точно в омут, нырнула в глубокую чащобу.

Горбылев, покачиваясь на двуколке, проселочной дорогой направился к деревне. На душе было тревожно. «И что за время?» — размышлял он.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Утром, придя на берег, Петр не узнал реки. Ока сузилась, словно добрая половина воды ушла в землю. Солнце и ветер подсушили нанесенный паводками ил у закраин, выпили влагу из маленьких озерцов на поймах. Только в низинах еще сочились ручейки. Луг принарядился, будто на него накинули светло-зеленую бархатную кисею.

— Пора, — сказал парень. — Начнется сев, не до лугов будет. — И подумал: «Начинать хоть бы сейчас, а вот как собрать людей? Одному не под силу, время много потратишь на уговоры». Минуту-другую он постоял в замешательстве. И тут его осенила мысль: «Надя! Вдвоем мигом обежим дворы». Поднявшись на яр, Петр круто повернул к земновскому пятистенку.

Надя с отцом собирались завтракать. На столе стояли две пустые тарелки, а в третьей, посередине, исходила паром горка блинов.

— О-о-о, и комсорг пожаловал! — встретил гостя Земнов. — Ничего не скажешь, вовремя пришел.

Петр застенчиво покраснел, взялся за скобку.

— Я на одну минутку, по делу, — проговорил он.

Надя взглянула на парня, улыбнулась.

— Минуткой делать нечего, — и, обращаясь к отцу, попросила: — Папа, поставь гостю тарелку.

Конопушки на лице Петра вспыхнули еще ярче.

— Я только что позавтракал, — попытался он отказаться.

— Когда же ты успел? — вскинул брови Кондрат. — Мать только что затапливала печь.

Уличенный в обмане, парень опустил глаза.

«Рыжий, а вроде ничего», — отметила между тем Надя.

— Ну, я пошел! — Петр толкнул дверь.

— Нет уж, не выйдет! — схватила его за рукав хозяйка. — Коли попал на блины, садись.

Блины лоснились от масла, источали аппетитный запах.

— Ешьте, пока горячие. Остынут — не те будут, — угощала Надя.

Петр съел два блина, тыльной стороной ладони вытер намасленные губы.

— Неужели все? — подняла Надя проницательный взгляд. — Может, не нравятся?

— Что ты, очень вкусные! Но я наелся.

— Не верю. На-ка вот еще!

Надя поддела вилкой с десяток блинов и положила их в тарелку гостя.

— Пока не съешь, не выпущу! — А сама подумала: «Какой скромный! Костя бы не растерялся».

— Терпи, Петруха. Она у меня такая, — с аппетитом глотая блины, заметил Кондрат. — Да и лишний блин скулу не свернет, пузо не надорвет.

— Как с лопатами? — спросила Надя. — Достал?

— Угу! — отозвался Петр. — Только понадобятся ли? Многие не хотят идти. Говорят, сто лет косили пойму, ничего не мешало. Придумали лишнюю работу. Нынче надо начинать. Попросохло. Травка наклюнулась.

— Не хотят, говоришь? Кажется, обо всем договорились, и на тебе… Если начинать, то о лошадях надо позаботиться.

— Возьмем в конюшне, и все! Ты вчера здорово распатронила его.

— Это кого же? — поинтересовался Кондрат.

— Горбылева. Лошадей не хотел давать на расчистку поймы.

Петр отодвинул тарелку, вышел из-за стола.

— Когда ты ушла, он и говорит: «Ну и задиристая девка! В отца пошла». А потом двух коняг разрешил взять.

— Ему хоть кол теши на голове. — Губы Нади едва заметно дрогнули. — Все одно будет, как дятел, долбить: нет и нет. Вот я ему и сказала, что о нем думала.

Она сняла передник и, накинув на плечи поношенный жакет, вместе с Петром вышла на улицу.

— Надо не поодиночке, а вдвоем обойти дома. Так лучше, — выкладывала она попутно свой план. — Может, кто и постарше согласится пойти с нами. Ребята и мужчины пусть захватывают топоры, а девчата и женщины — лопаты, грабли.

Надя шла настолько быстро, что даже длинноногий Петр едва поспевал за ней. Лицо ее так и пылало от возбуждения.

Они заходили по порядку в каждый дом, коротко рассказывали, что делать и для чего это нужно. Одни соглашались сразу, других приходилось уговаривать, спорить. Когда пришли на бригадный двор, там было уже полно народу. Марья Ниловна и Варвара подъехали на телегах. К ним стали складывать лопаты, грабли, а потом все гурьбой двинулись к пойме.

— Ну, вроде все обошлось хорошо! — облегченно вздохнул Петр.

— А что мне будет за это? — Надя не без кокетства прищурилась.

— Подснежники хочешь?

— Ходить за ними некогда, — засмеялась она. — Впрочем, согласна. Цветы я люблю. — И отметила, что их никто еще никогда ей не дарил.

Петр всю дорогу не сводил взгляда со свежего лица девушки. «Счастливый ты, Костька!» — завидовал он Пыжову.

2

Кондрат и Чернояров стояли на пригорке, смотрели на затканные синим маревом ложбины и перелески. Книзу воздух сгущался, зеленел, сливаясь с едва пробившейся молодой травкой.

— Может, пора? — первым нарушил молчание пастух.

Кондрат присел на корточки, провел ладонью по мягкой зеленой щетке и, не глядя на Федота, проговорил:

— Нечего еще взять. Что эта щетинка сморенному скоту? Семечки! А в лесу, кроме подснежников, совсем пусто.

— Все же по воле пройдутся, воздухом свежим подышат, — возразил Чернояров.

— Цветочки слизывать на сытый желудок хорошо. А наш скот от ветра шатается. Его накормить сначала надо.

— Да, дела, — вздохнул пастух и, горбясь, как от непосильной ноши, пошел с пригорка.

Кондрат понимал беспокойство Черноярова. Но что можно сделать? Весна не торопилась. Нет-нет да и налетал с севера колючий, пронизывающий ветер. Нужно было держаться, выжидать.

Вспомнив, что обещал занести Тереховой ведомость на трудодни, Кондрат завернул к конторе.

Терехова встретила его у двери.

— А я за тобой…

— Сказал, занесу. Вот она! — Кондрат прошел к столу и развернул сложенный вчетверо лист бумаги. — Дела тут, работы кот наплакал.

— Погоди ты, послушай, — волновалась бухгалтерша. — Звонили из прокуратуры. Просили тебя в район приехать. А я им: время трудное, сев, и транспорта нет. Обещал приехать сам Ведерников.

Сообщение Тереховой озадачило Кондрата.

— Зачем это им понадобился? Не говорил?

— Нет, — растерянно отозвалась бухгалтерша. — Мне кажется, по твоему делу. Районное начальство в тот же день узнало о семенах. Сама слышала, как Потапыч с Ивиным докладывали Строеву.

«Ну, завертелось колесо», — огорченно подумал Кондрат.

— Во сколько будет? — глухо спросил он все еще стоявшую рядом Терехову.

— В двенадцать обещал.

Кондрат перевел взгляд на стенные часы.

— В двенадцать, а сейчас два.

— Начальство задерживается. По дороге где-нибудь застрял. Кругом грязь непролазная. — Бухгалтерша прошла за стол, посоветовала: — Ты бы пообедал, а то до ночи будут кишки мотать.

— Да ладно! — махнул рукой Кондрат. — Злей буду.

— Злость тут ни при чем. Делом надо доказать. — Терехова порылась в папках, достала исписанный листок бумаги. — Возьми, пригодится.

— Что это?

— Расчет. Тебе могут иск предъявить.

Кондрат почесал затылок, усмехнулся.

— И назовут-то не по-людски — «иск». — Он пробежал глазами мелко исписанные строчки, покачал головой. — О-го-го! Сумма немалая. Неужели все это придется выкладывать чистоганом?

— Как дело поведут, а то и судить могут. Давай разберемся что к чему. — Терехова обошла стол и, прижимаясь к его руке тугим плечом, склонилась над записями и повела по строчкам пальцем. — Это, гляди, количество потравленных семян, ниже их стоимость. Смотри не спорь. Цифры точные.

Настроение Кондрата совсем испортилось. «Перестарался, выходит».

Терехова сочувственно посмотрела на него и переместила палец.

— Вот в чем твое оправдание. Видишь, ты спас более двухсот голов скота. Стоимость их превышает более чем в сто раз затраты на семена.

«Глубокий человек», — подумал о бухгалтерше Кондрат. Раньше он был о ней другого мнения.

— А это, — продолжала она, — убытки, которые бы понес колхоз за не сданные государству молоко и мясо.

— Спасибо, Татьяна Васильевна. Признаться, не ожидал от тебя такого.

Терехова не без кокетства взглянула на него, выпрямилась.

— Говорят, друзья познаются в беде. Вот и суди сам, кто твой настоящий друг.

— А я разве что говорю? — смутился Кондрат. — Всегда к тебе с уважением относился.

— Уважение, уважение… — вздохнула бухгалтерша. — А что мне от этого уважения?

Кондрат слова ее пропустил мимо ушей. Его сейчас волновало другое — приезд прокурора. Он еще раз прочитал записи и улыбнулся.

— Ну и наградила ты меня! С такими цифрами и подраться не грех.

— Я же знала. В тот день подсчитала, как услышала звонок из района.

3

У конторы, разбрызгивая грязь, затормозил райисполкомовский «газик». Из кабины медленно вылез невысокий толстый человек в темно-синем плаще и такого же цвета шляпе. В руках он держал большой пухлый портфель.

— Ведерников, смотри! — испуганно вскрикнула Терехова и, по-дружески толкнув в бок Кондрата, ободрила: — Не трусь! Все хорошо будет!

— Я же не вор! Делал, как лучше, — отозвался Кондрат.

Прокурор медленно поднялся по приступкам на крыльцо. Левым плечом толкнул дверь в сенцы и так же неторопливо зашел в контору.

— Вы Земнов? — спросил он от порога.

— Так точно! — почему-то по-военному отчеканил Кондрат.

— Отлично. Сейчас и займемся.

От слова «займемся» у Кондрата засосало под ложечкой.

Ведерников положил на стул свой объемистый портфель и, быстрым взглядом окинув комнату, обратился к Тереховой:

— Вы бы пока погуляли. При нашем разговоре свидетели не обязательны.

Терехова обиженно повела плечами, вышла.

Прокурор щелкнул замками портфеля, вытащил несколько листков чистой бумаги, подал Кондрату.

— Начнем с объяснения. Порядок требует. Только не растягивайте.

Кондрат сел за стол, спросил:

— На сколько мне предъявляется иск?

Губы Ведерникова едва заметно дрогнули в улыбке. Он порылся в портфеле, заглянул в тетрадь и отчетливо проговорил:

— Триста семьдесят пять рублей.

— Это неверно, — возразил Кондрат.

— Что, меньше?

— Нет, больше. Семена были гибридные, стоимостью по семнадцать рублей за центнер. Стало быть, с меня за двадцать пять центнеров полагается четыреста двадцать пять рублей. Да за доставку семнадцать. Всего четыреста сорок два.

Прокурор поднял голову. И только теперь Кондрат рассмотрел его лицо. Оно было круглым, одутловатым. Серые глаза с прищуром, казалось, в кого-то целились.

— Что за охота брать на себя лишнее?

— Обманывать не хочу. Принимаю, как есть.

Ведерников устало потер пальцами переносицу, сказал:

— Ну ладно, пишите, как находите нужным. Вижу, смелый вы человек.

— В разведку трусов не берут. А я всю войну, как медный котелок, проболтался в ней.

— Разведчик, говорите? Коллеги мы, значит. — Прокурор снял шляпу и, качая обнаженной головой, словно не о себе, а о ком-то, продолжал: — Трудная наша с вами была должность. И сейчас порой снится: ночь, вокруг немцы, вверху то и дело вспыхивают «лампочки», а ты жмешься к земле, все ползешь и ползешь.

Откровенность прокурора немного успокоила Кондрата.

— Война у каждого, кто там побывал, на плечах лежит, — поддержал он начатый Ведерниковым разговор. — И сейчас вот приходится нелегко.

— Покоя в природе быть не может. Сама жизнь — это война с неудачами, невзгодами. Да и мало ли всякого: и личного и общественного.

Спокойные рассуждения прокурора совсем успокоили Кондрата. «Видно, доброй души человек, — отметил он. — Этот зря не засудит…»

— Не для себя и я старался, — начал он издалека. — А награда одна — суд.

— Ну, это еще следствие покажет. Больше мужества, Кондрат Романович. Вспомните о своих походах в тыл врага — все это покажется мелочью. Ну ладно, пишите, а я пока покурю.

Ведерников помял папиросу, похлопал по карманам, есть ли спички, и вышел на крыльцо. Когда он вернулся в контору, Кондрат уже поднялся из-за стола и, приложив к объяснительной расчеты Тереховой, передал ему.

— О-о-о! Да вы обосновали солидно! — воскликнул, пробежав глазами записи, прокурор.

— Сумел натворить, сумей и оправдаться, — усмехнулся Кондрат и предложил: — Может, заодно на ферму пройдемся?

— Я там уже побывал. С людьми говорил. Мне, пожалуй, все ясно.

Они тепло пожали друг другу руки.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

На столе Горбылев нашел записку. На измятом листе каракулями кто-то старательно вывел: «Твоя Ниловна путается с Кондрашкой. Гляди в оба». Подписи не было.

— Ерунда!.. — Егор Потапович с ожесточением разорвал записку и, положив перед собой чистый лист бумаги, приготовился писать. В голову ничего не шло. Перед глазами мельтешили разъезжающиеся во все стороны буквы. «Намарал, подлец, а сам в кусты…» — ругал он анонимщика.

Горбылев обмакнул в чернила перо, задумался. Нужные слова, подобранные еще по дороге в контору, куда-то запропастились. «Не может быть. Маша не позволит. Земнову не к чему с замужней якшаться, когда под боком такая соседка! Ерунда все!» — Егор Потапович, пощипывая усы, поднялся со стула, но так и не сделал ни одного шага. Перед ним, будто наяву, встала Марья Ниловна, только та, которую он когда-то увидел впервые.

Это было лет двадцать назад. Егор возвращался из соседнего села. На полях убирали картошку. Из рыхлых, как вата, облаков сочился мелкий дождь. Земля под ногами размокла, проваливалась. И тут Горбылев на полосе увидел девушку. Склонясь к борозде, она проворно выбирала картошку.

— Куда спешишь, красивая? — крикнул Егор.

— На свидание опаздываю!

Девушка выпрямилась. Она была немного выше среднего роста. Мокрая телогрейка, перехваченная узким ремешком, плотно облегала ее талию. Темные косы оттягивали голову назад, и от этого вид у нее был неприступный. Темные глаза незнакомки уставились на него…

С тех пор он потерял покой. В сумерках уходил в соседнюю деревню, домой возвращался только перед рассветом. Так продолжалось до весны, пока не сыграли свадьбу…

Тревожно забилось сердце: «Не узнал бы кто. Прохода не будет». Горбылев вызвал Терехову, осторожно спросил:

— Ко мне, кажись, кто-то заходил?

— Нет. А что?.. — всполошилась бухгалтерша.

— Да ерунда… Кого зря в кабинет не пускай.

Терехова заглянула в лицо председателю, игриво спросила:

— Не сударку ли какую ждали, Егор Потапович?

И тут, словно из-под земли, прозвучал другой вопрос, но уже Ивина: «Что у тебя, Егор, с Ниловной?..» — «Неужели знают?»

Рванув усы, Горбылев выскочил из конторы. У него было одно стремление: найти жену, обрушить на нее свой гнев.

Он даже не заметил, как оказался около парников.

Марья Ниловна была одна, рыхлила землю вокруг пробивающихся всходов. Увидев мужа, она сказала:

— Смотри, Егор, как потянулись к солнышку.

Горбылев по-бычьи расставил ноги, тяжелым взглядом следил за движением ее рук, выражением лица, по-особому взвешивал каждое сказанное слово. Несколько раз он намеревался начать разговор о записке, но его что-то удерживало.

Марья Ниловна положила на место рамы, выпрямилась.

— Проголодался, поди? — взглянула она на мужа. — Сейчас пойдем. Щи перепарятся.

Горбылев резко отвернулся.

— Что с тобой? — участливо заглянула она ему в глаза. — Неприятности какие?

«Еще спрашивает!» — пронеслось у него в голове. Сжав кулаки, он повернулся к ней.

— Такой сердитый не нравишься мне! — нарочито строго сказала Марья Ниловна.

— И так знаю. Другого бы не заводила…

— Ты о чем?

«Будто не понимает». — Вокруг губ у Горбылева пролегла белая полоса. Темная прядь волос упала на его квадратный лоб, заслонила глаза. Неподкрученные усы обвисли. И весь вид у него был растерянный.

Марья Ниловна отвела непокорную прядку, улыбнулась.

— Уйди!.. — грубо оттолкнул он ее руку.

У глаз Марьи Ниловны сбежались морщинки. Лицо ее сразу постарело. Она, казалось, разгадала мысли мужа.

— Захочешь есть — придешь. Меня в бригаде ждут.

Горбылев слышал, как удалялись ее шаги и как она порывисто вздохнула. «Может, все выдумка? А я…» Он уже готов был догнать ее, все рассказать, а потом вместе над этим посмеяться. Горбылев поднял голову и остолбенел: Марья Ниловна подходила к проулку. Рядом с ней вышагивал Земнов. Он наклонился к ней, что-то сказал, и она заразительно рассмеялась. «Не надо мной ли?» — мелькнуло в голове. Новая волна ревности захлестнула его. Не помня себя он взмахнул кулаками и не своим голосом крикнул:

— Убью!

Порыв ветра выхватил из его губ слова, скомкал и швырнул в овраг.

2

Бадейкин проснулся поздно. В голове будто копошились ежи. К горлу подступала тошнота. Он сполз с кровати, огляделся. Солнце заливало избу. У печки гремела чугунами Палашка. Ребят дома не было.

Расчесав спутанные волосы и пригладив пальцами редкие усы, Лавруха уселся за стол, потянулся к миске с огурцами. Откусил, поморщился.

— А-а-ах!.. — закрутил он головой. — Трещит, нет спасу. Стопашку бы пропустить, и дело с концом.

— Подавился бы со своей стопашкой! Вот возьму ухват!.. — Бадейкин с опаской взглянул на жену.

— Ну, ну, не больно круто! — Он, оттолкнув миску, пошел к двери. — Чем языком молоть, за хозяйством следила бы лучше.

— Ишь заботный какой стал! С чего бы?.. Не Варька ли Кравчиха научила?

Лицо Бадейкина сделалось жестким.

— Аль Кондрашка накачал?

— Своим умом дошла. Придет время, и на порог тебя, черта страшного, не пущу.

Бадейкин побагровел. Усики его вздрогнули.

— Узнаю, что якшаешься с ним, голову оторву.

— Испугал! Пойду и расскажу все, пусть узнает: не только воровать деньги колхозные умеешь, но и пакостить… Тебя не в учетчики бы переводить, а в поле ишачить. Узнал бы кузькину мать.

Глаза Бадейкина по-кошачьи сузились.

В избу вошла Нюська, приостановилась у стола.

— И правда, папаня, не своим делом занялся, — вмешалась она в разговор. — Что тебе сделал дядя Кондрат?

— Ты еще хвост подняла! Мало одной?!

Нюська боком, как нежеланная невестка в доме, протиснулась к лавке.

— Папаня, когда ты перестанешь пить? По улице стыдно пройти. Только и разговоров о тебе… — Глаза у нее покраснели, брови изломились. — Пол-литра какой-то, а не отец! Каждый в тебя пальцем пыряет…

Бадейкин свирепо крикнул:

— Меня не замай! Не то… — И он показал кулак.

— А я не боюсь. Все равно буду говорить. — Нюська шагнула к отцу: — Буду!..

Бадейкин попятился, словно испугался натиска дочери.

— Тогда вон отсюда, паскуда! — крикнул он.

— Не уйду, назло не уйду! — В глазах у Нюськи полыхал гнев. Лицо было решительным, неустрашимым.

— Настругал, черт тебя расшиби, а теперь гнать! — Палашка схватила ухват, размахнулась.

Бадейкин толкнул дверь, выскочил на улицу. «Смотри ты, и старшая хвост подняла, — никак не мог успокоиться он. — Пол-литра какой-то. Вот я тебя!..» — мысленно грозил он дочери.

У колодца Бадейкин встретил Мавру Цыплакову. Она несла полную корзину подснежников.

— Уже успела? — удивился он.

— Кто рано встает, тому бог дает. Еще по холодку пошла. Городские-то до них охочи. А мне что, жалко? Какой ни есть, а доход.

— Мне твои цветы ни к чему, — оборвал ее Бадейкин. — Дело говори… Помнишь уговор наш?

— Крутим, вертим — горе терпим, — беззвучно засмеялась Мавра.

— Брось трепаться. Я тебе не Федор…

— А что мне Федор, я вольная птица, захочу и тебя полюблю, — надсмехалась Цыплакова. Она хотела что-то еще сказать, но, увидав Надю Земнову, заулыбалась.

— О-о-о! Красавица наша идет. Она умная, должна все слышать и знать. Вот скажи ему, а то не верит.

— О чем? — остановилась Надя.

— О Ниловне, как загуляла она! — Мавра скрытно усмехнулась. — И как ей не стыдно!..

Бадейкин, пожав плечами, пошел вдоль деревни.

— Я тут при чем? Только Марья Ниловна не такая.

— Все вы чистюли. А сами так и смотрите, какого обратать. А председательша чем лучше? Баба в силе, а его по целым дням дома нет.

— Тебе-то что? — вспыхнула Надя. — Мужа имеешь, ну и живи.

— Сочувствуешь? Сама ведь такая. Докторов малый рассказывал…

— Сплетница ты!.. — Надя свернула в проулок, решила пойти и рассказать все Горбылевой.

— Спуталась-то она с отцом твоим! — крикнула вслед Мавра, но Надя не услышала ее слов.

По крутым ступенькам она поднялась на крыльцо горбылевского дома. Пол был вымыт, выскоблен и казался желтым. «Только-только убрала». — Надя покосилась на сапоги, потерла подошвы о тряпку.

Из-за двери послышался невнятный звук. «Может, не ходить? — в нерешительности остановилась она. — Мало ли что сболтнет Мавра. Язык без костей».

Звук повторился. Теперь он уже прозвучал громче, напоминал скорее стон. Широкие сенцы показались маленькими. Надя дернула дверь, молча застыла у косяка. В избе было тихо и пусто. Только на окне жужжала, слепо билась о стекло огромная муха.

Надя осторожно шагнула на середину избы и замерла: на постели, откинув на подушке голову и поджав под живот руки, лежала Марья Ниловна. Глаза ее беспокойно бегали, бледный выпуклый лоб был покрыт испариной, и его прорезала глубокая морщинка. Черные длинные косы спутались и свисали с постели, на пересохших губах застыла гримаса боли.

— Тебе плохо? — бросилась к ней Надя и протянула ко лбу руку, словно хотела снять нитку-морщинку.

— Тяжко мне. В животе печет, сил нет.

— Доктора надо. Я сейчас… — Надя кинулась из избы.

У конюшни она увидела отца. Он запрягал Буланого, собрался ехать за дровами для теплицы.

— Марья Ниловна умирает! — еще издали крикнула Надя.

Кондрат бросил в телегу соломы, погнал вдоль деревни лошадь. Когда Надя подходила к горбылевскому дому, навстречу ей со ступеньки крыльца сходил отец. На руках он, как маленькую, нес Марью Ниловну. Обхватив руками сильную шею Кондрата, она словно прислушивалась, как бьется его сердце. На глазах ее блестели слезы.

Кондрат осторожно положил ее на солому, накрыл своим пиджаком и взялся за вожжи. И тут Надя увидела Мавру. Вытянув шею, она выглядывала из-за угла соседней избы.

3

Остаток дня Горбылев провел в соседней бригаде: усматривал инвентарь, проверял, как хранятся семена, ходил на озими… И что бы он ни делал, навязчивая мысль не покидала его. «Неужели это правда?» — еще и еще раз задавал он себе вопрос.

Ночевать дома он не захотел, зашел к дальним родственникам, попросился на печку, погреть кости. Сон не приходил. Когда Горбылев закрывал глаза, тут же появлялись каракули: «Твоя Ниловна спуталась с Кондрашкой». Егора Потаповича то бросало в жар, то в озноб. «Что ему сделал дурного?» — размышлял он о Земнове. Припомнилось, как ограждал его от нападок Ивина. Парторгу не по душе были «художества» бригадира, особенно самовольный сбор кормов. Горбылев за это получил трепку и от Строева. Секретаря райкома возмутило, что бригадир не явился по вызову. Егору Потаповичу пришлось попотеть, чтобы доказать Михаилу Михайловичу, как занят был Кондрат. Утвердил он и звенья, хотя мог бы и отказать. Дело внутреннее, хозяйское. Правда, делал он это с дальним прицелом. Рассчитывал, что их переведут на капустное поле. А последний трюк с кукурузными семенами? Чего бога гневить, этим он спас стадо. Поступок, конечно, смелый. Но теперь Горбылев уже не будет за него подставлять свою голову, пусть распутывается сам.

Припомнились Егору Потаповичу слова и свист Тихона Цыплакова: «С-с-ить и в сугроб, а сам за вожжи хвать!..» И тут же ему представилась с хитринкой усмешка Дениса Прохоровича: «Кондрашка-то обскакал тебя…»

— И обскакал! — как бы ответил ему Горбылев. Он свесил с печки ноги и надсадно, по-стариковски закашлял.

Над столом мигала оставленная на ночь лампа. В тусклом полусвете смутно вырисовывались проемы окон, в углу шкаф, широкая лавка у двери…

Всеми силами Егор Потапович старался успокоить себя. Он хорошо знал: дашь волю нервам — потом не удержишь. И снова его терзали думы: «Она-то ушла и не оглянулась».

Утром, как только сквозь пелену облаков начал протискиваться рассвет, Горбылев неслышно сполз с печки, вышел на улицу. Свежесть отрезвила его. Он направился к Заборью. Дорога шла полями. Озими то поднимались на холмы, то опускались в лощины и напоминали морские волны.

Горбылев забыл и о записке, и о ночных треволнениях. Обросшее, осунувшееся лицо его порой озарялось улыбкой.

У конторы он наткнулся на Земнова. Кондрат стоял у старой дуплистой ветлы, разглядывал густую сеть побегов.

— Живуча, черт! — обернулся он к Горбылеву. — В могилу смотрит, а побеги гонит.

Горбылев напружинился, сжал кулаки.

— Не горюй, — дружески улыбнулся Кондрат. — Пыжов молодец, не подкачал.

Горбылев искоса взглянул на бригадира. Рядом со старой, отживающей ветлой он показался особенно большим. «Медведь — и все. На что только позарилась?..»

— Ты какой-то чудной. Говорю тебе, с ней все в порядке. Только что оттуда… — Кондрат взял щепоть табаку, протянул кисет Горбылеву. — Закуривай.

— Не хочу, — отвел его руку Горбылев.

— Пыжов говорит: промедли еще час — не видать бы нам твоей Ниловны, — продолжал Кондрат.

— Что мелешь? — поднял голову Горбылев.

— Врач говорит, он у нее с гноем оказался. Спасибо Надюшке, в самый раз зашла.

— Ты это правду? — Догадка осенила Горбылева. Лицо его посерело, и сам Он стал как бы ниже ростом, словно осел. Не проронив больше ни слова, он резко повернулся и заторопился к больнице.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Свежий предутренний ветер ударил в лицо, стер остатки сна. Крякнув, Кондрат спустился с крыльца, пошел к конюшне.

Над деревней рассыпавшимися угольками дотлевали звезды. Луна медлительно опускалась за темную вершину Булатова кургана. В туманной дымке намечался робкий рассвет.

«Не проспал бы Петруха, — забеспокоился Кондрат. — До полночи хороводились. Так и мы, бывало. Догуляешь до третьих петухов и прямо в поле».

Когда Кондрат подошел к конюшне, Петр уже деловито возился с упряжью около лошадей.

— Не рано ли начинаем, дядя Кондрат? — поинтересовался он, ежась от утренней прохлады.

— Цыганский пот пробирает?

— Есть малость.

— Самый раз, Петруха. На горках попродуло, — уже серьезно сказал Кондрат, выводя на дорогу лошадь.

На место они приехали еще затемно. Участок, словно ладошка, возвышался между оврагами. Трактору здесь было негде развернуться. Потому-то этот клочок земли Кондрат и решил обрабатывать на лошадях.

Первую борозду прокладывал Кондрат. За ним, понукая лошадь, шел Петр. Над головами невесомой чашей опрокинулось небо. Там, где с минуты на минуту должно взойти солнце, было залито сияющим янтарно-рубиновым светом.

Сделав несколько кругов, Кондрат остановился. Из-за верхушек березняка краешком выглянуло солнце. За рекой, переливаясь яркими красками, ожили, зацвели озими. Четко обрисовались черные квадраты зяби.

На повороте из-под ног Петра вспорхнула и быстро начала набирать высоту маленькая серая птичка. Утреннюю тишину нарушила говорливая песенка.

— Жаворонок! — воскликнул Петр, провожая птичку взглядом.

Кондрат закинул голову, прищурился.

— Самая лучшая птица. Уважаю ее: трудяга. — Он натянул вожжи, закурил. — Вот примечай, Петруха: начинается рассвет — человек в поле, а жаворонок в небе. Веселит, пока солнце не сядет. Соловей хоть и мастер своего дела, а только по зорям поет, и то месяц какой-то. Скажу прямо, голосист, а ленив. А я лодырей не уважаю.

На мелких гористых участках пахать было трудно. Плуг нередко приходилось держать на весу. У Петра ломило поясницу и плечи, тяжелели ноги. Лошади фыркали. От их спин и боков поднимался парок. «Это тебе не трактор!» — подумал Петр.

— Стой! — крикнул Кондрат, когда выехали на дорогу. — Привал! Отвыкли мы от такой пахоты. Руки ломит с непривычки.

Петр подложил лошадям сена и, очистив от земли лемеха, присел на поваленный плуг. Солнце светило до рези в глазах. Над полем плыло, поднималось зыбкое марево. За оврагом, на Журавлихинском поле, работали люди. Утренний ветерок до слуха пахарей доносил девичий смех. Ладикова тянуло туда. До рези в глазах он всматривался за овраг, но из-за густого орешника ничего не видел. За курганом зарокотал трактор. Раз-другой чихнул и, будто захлебнувшись, умолк.

— Не берет! — Кондрат захватил в горсть земли, стал ее разминать пальцами. — Слабовата еще для машин. Зря кто-то поторопился.

Повернув голову в сторону оврага, Кондрат только теперь заметил, как зазеленели, начали лопушиться деревья. Сквозь прошлогодние, уже сопревшие листья пробивались стрельчатые стебельки травы.

— Весна вошла в силу! — отметил он. — Самое время овсу… Бросай в грязь, будешь князь.

Из-за поворота показалась щуплая фигура Бадейкина, на плече у него раскачивалась двухметровка.

— Бог на помощь! — проговорил он, протянув Кондрату руку.

— Ты что о боге вспомнил?

— Нешто подымем? — спросил он, заискивающе заглядывая в лицо бригадиру.

— Хвалишься табаком?

— Суди сам, только что свеженького нарезал!

Кондрат оторвал треугольный клок от газеты, завернул козью ножку. Дым полез в глаза, забил ноздри. Кондрат замахал рукой, закашлялся.

— Злой, черт!

— Ага! Берет, как тигра! — довольно захихикал Бадейкин и тут же деловым тоном спросил: — Пашешь, значит?

— Как видишь.

— Сыровато?

— Немного есть.

Разговор не клеился. Бадейкин, попыхивая цигаркой, плутоватыми глазами ощупывал плечистую фигуру бригадира, который молча смотрел за овраг. Там, ловко орудуя вилами, женщины расстилали по полю навоз. Легкий ветерок поднял пушинки с какой-то еще прошлым летом отцветшей травы. Покачиваясь, они вспыхивали золотистыми искорками.

— Работа, скажу, у тебя, дядя Лаврентий, нарочно не придумаешь, — нарушил тягостное молчание Петр. — Ходишь, как дачник. Уморишься — отдохнешь. Никто не погоняет.

Бадейкин злым взглядом смерил худощавую фигуру парня.

— Хорошего ничего не скажешь, — пробормотал он. — Бегаешь, бегаешь, сапоги истреплешь, а больше трудодня не заработаешь.

— Шел бы ты пахать, — не унимался Петр. — Тут надо ходить, а не бегать, и заработок больше.

Бадейкин нетерпеливо заерзал на месте, со смаком затянулся цигаркой. Из его волосатых ноздрей вырвались струйки дыма и потянулись к слезившимся глазам.

— Парень-то дело говорит, — заметил Кондрат.

— Ты, Романыч, знаешь, не гонюсь я за орденами. Как-нибудь и так проживу, — с нарочитым равнодушием произнес Бадейкин. — Дали дело, за него и в ответе.

— Ты это о каких орденах речь-то повел? — перебил его Кондрат, поднимаясь. — Что-то я не возьму в толк.

— Разве не знаешь? — Бадейкин тоже встал, озираясь, попятился.

— Не юли, а отвечай! — Брови Кондрата сошлись в одну линию.

— Что пристал? Не понимаю. Аж с лица сошел. Ну, покелева! Тороплюсь.

Кондрат схватил Бадейкина за плечо и рванул к себе так, что голова у того заболталась, как неживая.

— Сначала ответь на вопрос, потом иди! — прохрипел Кондрат.

Редкие усики учетчика задергались, плечи приподнялись, острые глаза забегали. Сейчас он походил на пойманного в клетку ястреба, который в любую минуту готов взмыть в небо.

— Ты поосторожней, — еле слышно прошептал он. — По закону ответишь за это.

— О законах заговорил? — процедил Кондрат. — А когда деньги колхозные присваивал, что тогда не вспомнил о законе?

— Отпусти его, дядя Кондрат! — посоветовал Петр. — Разве он имеет понятие?!

Глаза Бадейкина, казалось, впились в конопатое лицо парня. Кондрат отстранил Петра, в упор спросил у Лаврухи:

— Ну, что ж молчишь? По-твоему, я за орденом гонюсь? Больше меня ничего не интересует? То-то вы с Горбылевым заартачились, когда я начал налаживать севооборот. Зачем? Забот много. Поскорей посеять, доложить, а потом живи спокойно. Орденов, мол, нам не нужно. Нет, брат, шалишь… Так это не пройдет. Пока жив — душу из вас вымотаю. Один не осилю — людей подниму! Покоя от меня не ждите. За каждую утерянную соломинку с лихвой возьмем. — Он передохнул и, не спуская осуждающего взгляда с Бадейкина, ближе подтянул его к себе. На шее вздулись желваки. — Понимаю, тебе с Горбылевым я что бельмо на глазу!

Голос его стал хриплым, каждое слово произносил с расстановкой, будто с большим трудом вырубал их из камня.

— Потому и стараюсь, что колхозом живу и за колхоз вырву любому глотку. — Оттолкнув Бадейкина, Кондрат уже отходчиво добавил: — Запомни, Лаврентий, и другому накажи. Возьмемся все хорошо за дело — толк выйдет. — И тут же махнул рукой: — Да, впрочем, что тебе говорить — в ступе воду толочь. Мелкой ты души человек.

Оправившись от испуга, учетчик неторопливо загасил окурок.

— Ну, покелева! — стараясь быть спокойным, произнес он и, перекинув через плечо сажень, медленно пошел к оврагу.

Понукая усталых лошадей, Кондрат и Петр ходили по кругу. Во всю силу легких Кондрат вдыхал аромат вспаханной земли и молодой зелени, вслушивался в ликующую песню жаворонка. Грудь его наполнилась радостью.

Петр тяжело переставлял ноги, словно к ним навязали гири. Когда Кондрат оборачивался к нему что-либо сказать, парень в ответ виновато и криво улыбался. А как только солнце начало клониться за верхушки березняка, силы у него иссякли.

— Дядя Кондрат, может, кончать будем? — тихо спросил он. — Ноги гудят, не могу больше.

— Жидковат ты, парень! — Кондрат взглянул на его усталое лицо. — Закалки нет. Она ох как нужна человеку. Что ж, придется кончать, коли так.

Они распрягли лошадей. Поудобнее положив хомуты, прилегли на них. Кондрат закурил, задумчиво уставился в небо. Синева, казалось, подступала к самым глазам. Ему даже захотелось дотронуться до нее, но высунувшееся из-за леса облако подчеркивало ее безграничную даль. Сколько раз приходилось ему смотреть на нее! Сколько в сердце рождала она новых дум, будила воспоминаний!

— Молод ты еще, Петруха, хоть и в армии отслужил, — нарушил молчание Кондрат. — Потому и в делах житейских мало смекаешь. Вот здесь земля сейчас, видишь, какая! Воткни в нее палку — дерево вырастет. А упустишь момент, проваландаешься — почва выветрится, заклекнет, тогда ее обсеменяй хоть самым лучшим зерном — толку все равно не будет.

Петр только хотел сказать, что это-то он хорошо понимает, да вот только не может, сил нет, а на тракторе бы до утра пахал. Но его опередил Кондрат.

— В жизни, брат, надо разуметь что к чему, тогда и толк будет. Возьмем, к примеру, наши поля. Поотощали они… Но мало кто об этом беспокоился. Горбылеву, Ивину или Бадейкину наплевать на это. Подумаешь, поля… Они и так урожай давать будут. Дудки! Без рук человека не обойтись! Подкорми землицу — она в долгу не останется. С лихвой отплатит. — Кондрат бросил цигарку и взглянул на парня. Вот и ты хороший тракторист. А подумал хоть раз о земле? Боюсь, что нет. Пашешь, и ладно. Так далеко не попрешь. Люби землю, она кормилица наша. Ее жалеть надо, как мать родную. Уразумей, Петруха, без земли мы ничто.

Последние слова его прозвучали, как упрек. И они больно отозвались в душе парня.

2

Из оврага показались женщины. На их плечах, как копья, поблескивали очищенные землей вилы. Впереди шли Варвара и Надя. Они о чем-то горячо разговаривали, смеялись. Петр с нескрываемым интересом следил за девушкой.

— Вот и пожаловали наши землеробы, — кивнул в сторону приближающихся женщин Кондрат. — А к разговору этому, Петруха, еще вернемся. Ты только подумай хорошенько о земле-матушке.

Петр промолчал. Мысли его сейчас были о Наде.

— Как, мужики, уморились? — послышалось сразу несколько голосов.

— Лошадей подкармливаем. — Петр приподнялся с хомута, неловко заулыбался.

— Это что же, механизатор-то на живом тракторе пашет? — засмеялась Надя.

— Конь и трактор — родные братья, — нашелся Петр.

Кондрат подошел к лошадям, потрогал спины. Просохли.

— Ну как, закончили там? — спросил он, кивнув в сторону оврага.

— Вроде все. Можно боронить и сеять, — ответила Варвара.

— Этим через пару деньков займется Петруха. Облом ной будет овес.

— Все-таки решил?

Кондрат не отозвался.

Женщины положили вилы. Присели кто куда.

Над полевыми болотцами кувыркались чибисы. Сырой, знобкий ветерок относил их крик за овраг.

— У меня к тебе дело, Кондрат, — прервала молчание Варвара. — Изба моя вконец разорилась, чинить надо.

— Ну что ж, попробуем. Вот отсеемся и за дело.

Петр сбросил пиджак, подошел к лошадям.

— Ты что? — удивился Кондрат.

— Запрягать пора.

По пастбищу пестрым ручьем потянулось стадо. Дымились пригнувшиеся к обрыву Оки молодые ветлы.

3

Варвара стояла перед зеркалом, расчесывала волосы. После мытья они были мягкие, волнистые, рассыпались по плечам, приятно щекотали щеки.

На лбу заметнее обозначились морщинки. Варвара, отложив гребень, провела по ним пальцами. Куда ушла ее молодость? Кому она отдала свое счастье? Так и придется ей коротать жизнь бобылкой.

«Только и живу одними думами да прошлым. А годы бегут, не удержишь». Припомнилась последняя встреча с Земновым за садом, его слова. «Простил ли он меня?» — размышляла Варвара.

Солнечные лучи осветили потемневшую бревенчатую стену, потянулись к потолку, заиграли на челе выбеленной русской печи, которая казалась совсем новой. «Снова вечер — и опять одна. Так будет завтра и послезавтра…»

Дверь распахнулась, на пороге показался Кондрат.

«Как в сказке. Только подумала, и принц явился», — мысленно пошутила она, а уголки губ насмешливо загнулись вверх.

— Проходи! Нынче, признаться, не ждала тебя. — И она поспешно начала заплетать косы.

Кондрат все еще стоял у порога. На него пахнуло каким-то особым домашним уютом. В избе было чисто. Пол светлый, вероятно, долго скребла косарем. Занавески накрахмалены, постель прибрана.

В простенке между окнами висела большая застекленная рамка с фотографиями. В центре ее Кондрат увидел и свой портрет. Бумага уже успела пожелтеть. Он стоял возле сидевшей Варвары, она была в белой кофточке, черной юбке, модных туфлях на высоком каблуке. На грудь ее спадали две светлые косы. Она выглядела совсем еще девочкой. Фотографировались они более двадцати лет назад, перед уходом Кондрата в армию.

«Сохранила. Значит, дорого ей наше прошлое». — В его груди тоскливо толкнулось сердце.

— Что стоишь? — обернулась к нему Варвара. — В ногах, говорят, правды нет.

— Спасибо, я ненадолго.

Взглянув на сапоги, Кондрат достал стул и, присев у двери, поставил ноги на половик.

— Вот ты, оказывается, какой, а я и не знала. Приучила, видать, к порядку дочь.

— Женский труд надо уважать. Сам испытал. Невеселое дело.

— Это верно. Только пол нечего беречь. Все равно завтра мыть буду.

Кондрат украдкой наблюдал за ней. Варвара заметила, застеснялась. Она была в той поре, когда наступает полнота. Из-под крутых бровей светлые глаза ее смотрели грустно, выдавая затаенную боль. Лицо и руки ниже локтей отливали золотистым загаром. Кондрат не мог оторвать от нее взгляда.

— Ну что уставился? Смутил даже. — Варвара наконец заплела косы, сделала вокруг головы золотистый обруч.

Последний луч заходящего солнца блеснул в стеклах окон и исчез. В избе потемнели углы, под печкой, нагоняя тоску, запиликал сверчок. Варвара присела на табуретку, повернулась к окну. Над деревней спускался вечер. Заходящее солнце, казалось, чуть постояло над горизонтом, брызнуло огненно-красными отливами по Оке и погасло.

— Ну показывай, что чинить? — приподымаясь, спросил Кондрат.

— Ты же говорил, после сева?

— Может, раньше найдем время, надо посмотреть…

— Здесь не чинить, а ломать надо. — Она показала на провалившуюся над печкой матицу. — Всю зиму мерзла: и в углы, и в пол, и в потолок дует. Не натопишься никак. Весна началась — от дождей спасу нет. Осталось взять лучину и поджечь.

— Зачем так? Подлечим — поживет еще.

Она ждала, что Кондрат заговорит, как тогда ночью, за садом. А он стоял хмурый, неуклюжий. Варвара заглянула ему в лицо и удивленно вскинула брови. Оно было землистого цвета, заросло щетиной, веки покраснели, будто он долго просидел у дымного костра. Варвара поняла, что на него нельзя сердиться. Он давно не спал по-настоящему, а завтра до рассвета станет хлопотать по хозяйству.

В избу все настойчивее вползали сумерки. Из окна было видно, как за Окой зацвела заря. По чистому небу незаметно плыло одинокое, похожее на летящую птицу, огненное облако. Оно куда-то звало Варвару, томило ее. Заметив на пиджаке у Кондрата белую нитку, она подошла и сняла ее.

— Блондинка какая-то цепляется, — улыбнулась она.

Кондрат в этой улыбке уловил какую-то особую приветливость и, не ответив ей, шагнул на середину избы, прыгнул. Пол зашатался, в ведре на лавке заплескалась вода. Под загнеткой умолк перепуганный сверчок.

— Все ходуном ходит, — пожаловалась Варвара.

Кондрат осмотрел углы, взял молоток, вышел на улицу. Накинув на плечи теплый платок, за ним последовала и хозяйка. Кондрат, словно доктор, простукивал и прослушивал каждое бревно. По лесенке поднялся на крышу, в прогнившую солому несколько раз ткнул пальцами.

— Плохи твои дела, — сокрушенно покачал он головой. — Надо перебирать всю избу. Нижние два венца совсем сгнили, углы вот-вот рассыпятся. Матицы сменить надо.

— Зимовать в ней больше нельзя, — ежась от вечернего холода, тихо проговорила Варвара. — Придется к тебе перебираться, пустишь?

— Почему же, иди!

— Нет. В гостях хорошо, а дома лучше. Пусть прибьет, а никуда не тронусь.

— Завтра с утречка на бригадном собрании обмозгуем, что делать.

— Нечего тут мозговать. — Махнув рукой, Варвара пошла к крыльцу. — Вот и работаю, стараюсь, а коснулось дела, бревна купить не могу.

— Обойдемся без покупки, — успокоил ее Кондрат. — Вон их сколько в саду моем, бери не ленись. Расплатишься на том свете угольками.

Варвара чувствовала, как все больше и больше тянулся к ней Кондрат. Это и радовало ее и настораживало. Лед ломался.

Над деревней все настойчивее сгущались сумерки. С полей возвращались люди. У крайнего дома показалась Терехова. Дойдя до кравцовской избы, она ускорила шаг.

«Что с ней?» — остановись у порога, пожала плечами Варвара.

Кондрат не уходил, ожидая, что она позовет его снова.

От Оки подул напористый зябкий ветер. Кондрат передернул плечами.

— Иди домой, а то простудишься, — заботливо сказала Варвара. — Ветер вон какой поднялся.

— Вот и хорошо!

— Почему же?

— Может, старость сдует. Глядишь, и девчата станут засматриваться. А? — Он пытливо взглянул ей в глаза.

— Тебе видней, — улыбнулась Варвара. — Ну пока, Кондрат. Что-то и вправду продрогла. Голова-то еще не просохла.

Кондрат слышал, как за ней захлопнулась в сенях дверь. Он ждал, что вот-вот загремит запор. Но заскрипели половицы, и все смолкло.

«Не закрылась, значит, можно!» — осенила его догадка.

Он постоял еще немного, покурил. Кругом было безлюдно. Крупные звезды, мигая, гляделись в темное зеркало реки. За лесом блестела полоска отполыхавшей зари. Кондрат, пыхтя цигаркой, уверенно шагнул на крыльцо, толкнул дверь в сени. В тишине послышалось, как загремел запор.

4

Терехова вернулась домой расстроенная. О разрыве Земнова с Варварой говорили все. И вдруг она увидела их вместе. Значит, зря болтали бабьи языки. Она вот уже сколько в тайне хранила надежду: придет к ней Кондрат и порадует ее одинокую жизнь. Только нужно быть посмелей, не ждать, пока у него проснется к ней интерес. Лишь бы удалось встретить одного.

В конторе, правда, ей приходилось не раз бывать с ним наедине. Он всегда говорил мало и только о деле. А стоило появиться Горбылеву, между ними вспыхивали споры. Терехова прислушивалась к их спору, мысленно поддерживала Кондрата. В жизни своей она ничего радостного не видела, жила необласканной, непонятой. Все было мимолетно. Уйдут — останется лишь одна горечь. С Земновым она мечтала почувствовать другое, настоящее, еще не познанное. И вдруг увидела с ним Варвару. Оба улыбались. Чему? Как бы ей хотелось знать!..

Терехова кинулась к Мавре. Может, та что слышала? Но ее не нашла ни в избе, ни во дворе.

«Запропастилась», — с досадой подумала она, возвращаясь домой.

В избе было темно. Лампу зажигать не хотелось. Терехова в ожидании чего-то присела у окна. Мысли ее путались.

Тишина угнетала еще больше. Ей представилось, как Земнов и Варвара сидят друг против друга, счастливые, и смеются над ней.

Терехова отпрянула от окна, заметалась по избе. «Что же делать? Надо что-то делать!..»

Не помня себя она схватила платок, выбежала на улицу. В висках стучала кровь. Сердце билось, пересохло в горле.

У дома Варвары, будто споткнувшись, остановилась. Над краем деревни поднималась луна, оранжевая, неяркая. Свет от нее лился тусклый, еле заметный. На улице стояли какие-то мертвые сумерки, без теней. В них туманно проступали очертания изб, надворных построек и верхушки ветел.

Осторожно, по-воровски Терехова подошла к завалинке, прильнула к окну. В избе было темно. Ей почудился сдержанный смех, тихий шепот. «Неужели с ней?» От этой мысли свинцом налились ноги. Стало невыносимо душно.

«Постучать, позвать его и сказать… Но что сказать? Нет, это невозможно!» Словно выброшенная на берег рыба, хватая ртом воздух, Терехова бесшумно отошла от окна.

Она сняла с себя платок и брела по улице, не разбирая дороги, будто ее оглушили ударом. Позади остался последний дом. Там где-то и Варвара и Кондрат. Ну и что? Разве они не имеют на это права? При чем же она-то здесь? А что, если узнают люди, начнут подшучивать, подзадоривать: несостоявшаяся, мол, невеста. Каково будет от этих насмешек ей?

Луна поднялась уже высоко. В бледном свете отчетливо виднелся кустарник по ту сторону Оки. Под ногами белели камешки. Блестела, переливаясь, вода. Терехова спустилась с берега, взглянула в реку и, увидев свое отражение, испугалась. Там, покачиваясь на мелких волнах, торчали всклокоченные волосы, на плечах неуклюже висела одежда. Схватив из-под ног камень и изогнувшись, пустила его в воду. Всплеск показался оглушительным. По реке пошли мелкие ребристые круги. Отражение разбилось вдребезги. Закрыв лицо руками, Терехова бросилась бежать к деревне.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

Тускло поблескивающие лемеха вспарывали тяжелую, прибитую дождями и весенним паводком землю. Они с хрустом рвали корпи трав, стальным языком слизывали кочки.

Держась за рычаг прицепа, Виктор посматривал на темную, убегающую назад пашню. Поле сейчас ему напоминало речную гладь, взъерошенную легким весенним ветерком.

Над горизонтом ярко светились изломы зари, словно указывая дорогу уходящему на покой солнцу. Виктор порой бросал короткие взгляды на закат. Ему чудилось, что прицеп его поднялся на золотую трассу, шел навстречу новому дню.

Трактор доходил до конца гона, заворачивал, и сразу все исчезало. На смену раскрывалась уже другая картина. От оврагов и перелесков упорно наползал холодный, сырой сумрак. Все, на чем останавливался взгляд, — и одинокие кусты у обочин, и оставленная на дороге бочка с горючим — все плавало в наступающем мраке.

Виктор особенно зорко следил, как лемеха ворочали и дробили глыбы, вслушивался в ровный рокот мотора. Порой ему казалось, что в льющийся над полем гул вторгались высокие, жалобные, будто о чем-то просящие звуки. Чувство одиночества охватывало его. Он невольно начинал завидовать Петру, которому хорошо сидеть там, в машине, дергать рычагами. А тут следи, как бы не наделать огрехов, не вспахать бы мелко. Спросят за это не с тракториста, а с прицепщика. «Трудная моя должность».

В полночь от реки, стелясь над полем, поплыл туман. Лучи фар пытались пронизать его толщу, но застревали в зыбких, мутных волнах. А туман, извиваясь, как змея, гнался вслед за прицепом, обволакивал его.

Сырость заползала за воротник. Виктор ежился. Острый озноб уже бил его. Время тянулось мучительно медленно. Трактор, казалось, тащился по-черепашьи. Хотелось встать и подтолкнуть его. Веки тяжелели, голова падала на грудь. Чтобы не заснуть, он начал следить за звездами. Они, словно живые, подмигивали ему. Сколько их там? Стал считать, но каждый раз сбивался и начинал снова. Перед ним ярко сиял голубой Юпитер. В стороне мерцала Большая Медведица. Она Виктору напоминала мотоциклет с люлькой, опрокинутый колесами вверх, с отведенным в сторону рулем.

О мотоцикле Виктор мечтал давно. Уже более четырех лет он собирал деньги, полученные за трудодни. На сберегательной книжке у него накопилось на три такие машины, а он не решался их трогать. Пусть лежат на черный день. Виктор думал: может, после весеннего сева получит аванс и тогда уж купит. Вот позавидует ему Надя. «Ах, — вздохнет она, — какой у тебя хороший мотоцикл. Прокати…» А он бросит на нее холодный взгляд, скажет: «Отойди от машины, не то запачкаешь». Она поглядит на него, и на ее глазах блеснут слезы. «Дура я была, Витенька! Прости меня…» — «Пожалуйста. Но я спешу». Вскочит в седло, даст газ…»

Глаза сомкнулись, и он оказался уже не на прицепе, а на рвущемся к звездам мотоцикле. Ветер срывал кепку, звенел в ушах, а Виктор все прибавлял скорость.

…Давно исчезла из виду земля, смешалась, растворилась среди звезд. Теперь не найти ее. Звезды становились все крупнее, ярче. Особенно большая напротив него. Она так и тянула к себе, обдавая струей холода. Виктору пришлось набросить шубу, появившуюся невесть откуда, потом другую, третью. Но от этого теплее не становилось. Только тяжесть прижимала к рулю. Что такое? Навстречу мотоциклу со страшной скоростью мчалась звезда. «Это же спутник! Столкнемся, и тогда конец…»

В страхе он хотел свернуть в сторону, чтобы пропустить звезду, но не успел. Толчок. Тьма. Виктор дернулся, чуть не слетел с сиденья, но успел схватиться за рычаг прицепа. Тишина поразила его. «Трактор заглох, — мелькнуло в голове. — Заснул, значит…» Он открыл глаза.

Туман, точно молоком, залил овраги, реку, лощину за дорогой. Сквозь его толстый слой упрямо пробивался рассвет, гася на небе бледные звезды.

Виктор сидел не шелохнувшись. По телу разлился озноб, сковывал движения. Глаза помимо его воли слипались.

— Нечего здесь спать, шел бы домой!..

Перед ним выросла тонкая фигура Петра.

— Это я-то сплю, да ты что?! Я просто так, звезды считаю.

— Звездочет какой нашелся!..

Кто-то громко засмеялся. Виктор оглянулся. Позади стояли Надя и Костя Пыжов. «Вот влип!» — подумал он.

Надя отошла в сторону, начала тыкать металлический стерженек в пашню. Но вот борозда стала мельче. «Должно быть, Виктор не успел опустить лемеха?» Брови ее нахмурились. Отгоняя от себя внезапно вспыхнувшее раздражение, Надя сделала еще несколько шагов в глубь поля и снова остановилась. — Перевернула носком сапога ком земли, нагнулась: пальцы ее всюду натыкались на твердую почву.

— Ты что там, клад ищешь? — пошутил Петр.

— Да вроде… — Она решительно подошла к плугу, установила глубину: — Вот так пахать надо, а не звезды считать.

В душе Виктора словно что-то надломилось. Он виновато взглянул на тракториста.

— Придется перепахать, — тихо сказал Костя. — Жаль, что так… — Он пожал плечами… — Лучший тракторист и подкачал.

Наступила неловкая, напряженная тишина. Надя и Костя пытливо смотрели на Петра. Под их взглядом фигура его как-то съежилась, обмякла. Он стоял, низко опустив голову.

— Как же это случилось, а? — нарушила молчание Надя.

— Вот, Звездочет подвел…

— А ты разве не чуял, как трактор тянет?

— Думал, земля рыхлая попалась. Одним словом, понадеялся.

— Ну, чтобы не думалось, поворачивай обратно, — кивнул Костя на вспаханный участок.

— Постараемся… — Петр пошел к машине.

Сделав полукруг, трактор стал пересекать вспаханное поле. Виктор соскочил с прицепа и, подбежав к кабине, закричал:

— Стой, стой!

— Ты что? — испуганно выглянул Петр.

— Куда едешь? Ушли…

— Ну?

— Может, пройдет? Кто теперь проверит? Посмотрят, с краю глубоко. Так и решат: перепахали.

— Складно ты говоришь, Звездочет! — На последнем слове Петр скривил губы. — Опускай лучше ниже лемеха.

— С тобой и на черняшку не заработаешь, — недовольно проговорил Виктор.

Глаза Петра зло блеснули. Ему хотелось обругать своего помощника. Но вместо этого он спокойно сказал:

— Вижу, ничего ты не понял. Это нужно не только им, — кивнул он в сторону, куда ушли Надя и Костя, — или мне, но и тебе тоже…

Трактор взревел, лязгнул гусеницами, и по отполированным отвалам поползли пласты серого подзола. Навстречу плыло свежее весеннее утро, наполненное до отказа испарениями поднятой земли, первыми весенними цветами и свежестью.

Сгорбившись, Виктор сидел на прицепе. Руки его привычно держали рычаг плуга. Это чувствовал и Петр по ровному, напряженному гулу мотора.

2

С поля Петр шел задворками. Он был уверен, что о мелкой пахоте знает уже вся деревня и каждый встречный может остановить и спросить: «Что с тобой, Петруха? А мы-то понадеялись…»

Стояла чуткая утренняя тишина. Туман застилал дорогу. Сквозь него деревья и кустарники казались призраками. Поднимающееся солнце желтым пятном висело на горизонте.

Порыв ветра всколыхнул застывшую реку, сдернул, точно марлевую занавеску, туман. И сразу засверкала вода, открылись сады, заливные луга. Яркие свежие капли обильно выпавшей росы на листьях деревьев и травы заиграли разноцветными красками, будто вчерашняя радуга упала на землю и разбилась вдребезги.

Не раз Петр встречал такое утро, и всегда оно волновало его. У этого берега он когда-то с ребятами ловил рыбу, нырял с крутого обрыва, а однажды, попав головой в корягу, чуть не утонул. Невольно перед глазами встал Виктор, его настойчивые советы продолжать работу, а мелкую пахоту оставить. Томительная тревога охватила Петра. «Он натворил, а ты расплачивайся. На то ты и тракторист. Прозевал малость, получай оплеуху…»

— Ты что вздыхаешь, ай от матери влетело?

Петр только теперь увидел Земнова. Сощуренные глаза его хитро улыбались. Парень сразу понял, что Надя ему все рассказала. И, словно ничего не случилось, спросил:

— С чего бы вдруг?

— Чтоб работал лучше. С виду орел, а ведешь себя хуже мокрой курицы. Учти, этот участок готовится под свеклу. Надо доказать людям, что она может давать хорошие урожаи. Это же дело молодежи. А вы…

От таких слов лицо Петра залилось краской.

— Звездочет подвел, — потупился Петр. — Но мы перепахали.

— Ах, Виктор!.. — Земнов вдруг рассмеялся. — Ну и прозвище, лучше не придумаешь.

Петру не терпелось вступить в спор, высказать все, что накипело у него на душе. Хмуря брови, он тяжелым взглядом окинул крупную фигуру бригадира.

— Надо трактор оборудовать гидравликой. Прицепщик высвободится, и наш брат ни за кого не будет держать ответ, а за себя…

— На все свое время. Нужно будет, и оборудуем. Может, доживем, что машинами станем управлять прямо из дома, по радио… Сиди и нажимай кнопки. Командуем же мы с земли спутниками, и тут будем. А пока делай так, как есть. Сегодня начнешь поднимать целину на Монастырской пустоши…

— Вот это здорово! — оживился Петр. — Там есть, где разгуляться.

— Только опять не натвори… — охладил его пыл Кондрат.

— Можешь быть спокоен! — Петр в упор посмотрел ему в глаза.

На небе кучились темные дождевые облака. Солнце опалило их тонкую, прозрачную кромку, точно стремилось растопить.

3

Петр увидел Виктора на берегу. Потный, без рубашки, он доставал из ямы темно-желтый сырой песок.

— Что, клад ищешь? — пошутил тракторист.

Виктор неторопливо поднял обветренное лицо и, опираясь на лопату, кивнул на ведерко.

— Печка дымит. Щели замажу, и порядок.

— Сколько на этом заработаешь, переводя на мягкую пахоту? — съехидничал Петр.

Виктор колючим взглядом смерил его с ног до головы.

— Смешки берут за кишки.

— Я это так, не обижайся.

— Вижу, — отходчиво отозвался Виктор. Он, отложив лопату, присел на косогоре. — Вот ты насчет клада шутишь. Может, он и на самом деле есть. Вчера мне рассказали одну интересную историю. — Виктор достал папиросу, закурил. В прозрачном весеннем воздухе заструился сизоватый дымок. — Вон, видишь Монастырскую пустошь у кургана? — спросил Виктор. — Знаешь, отчего она так называется? Монастырь там когда-то стоял. Кругом был обнесен кирпичными стенами. На башнях стояли пушки. Золота у игумена, начальника монастыря, было что вот этого… — Виктор загреб из ведра пригоршню песку и подбросил вверх. — Так вот, — продолжал он, — все шло у игумена чин чином. Да вот беда, прослышал татарский хан Булат, что есть у него красавица дочь Ока, и шлет гонцов с грамотой: пусть, мол, игумен к нему на поклон едет и привозит ему в гарем дочку.

— Так что ж, — перебил его Петр, — по-твоему, ее именем и реку назвали?

— Не по-моему, а так и есть. Старики не врут, — отрезал Виктор. — Ну и вот…

— Ты подожди, — поднял руку Петр. — Как же получается? Монахи не женятся. Стало быть, и детей у них не должно быть. Спроси кого хочешь.

— Что мне спрашивать, я и так знаю, — тоном, не терпящим возражений, произнес Виктор. Однако это для него было открытием. Он повернулся к Петру. — Не любо, не слушай! — В голосе прозвучала обида. Он поднял ведро с песком и, перегибаясь на одну сторону, пошел к проулку.

— Ну, а игумен-то что? — спохватился Петр. Ему очень хотелось дослушать эту забавную историю.

Виктор обернулся и сухо бросил:

— Ищи другого прицепщика. За так работать не буду.

— Что ты говоришь?! — вспылил тракторист, вскакивая с косогора. — Сам виноват… Заставил заново пахать.

— Я тебе говорил — не послушал. Теперь крышка.

— Ну черт с тобой, обойдусь. — Не оглядываясь, Петр пошел вдоль берега.

4

Плотную дернистую землю четырехкорпусный плуг брал с трудом. Он то забивался кореньями, то наталкивался на что-нибудь твердое, выскакивал из борозды. Петр останавливал трактор, очищал руками лемеха, вырывал и выбрасывал на обочину дороги камень или случайно оставшуюся после раскорчевки корягу. В душе он ругал себя, что не уговорил Виктора. «Нужно было заводить спор из-за какого-то игумена! Пусть врал бы, коли нравится».

Трактор, как упрямый жук, то карабкался по отлогим склонам, то сползал в ложбины, темной лентой опахивая подножье Булатова кургана. А он стоял величественный, молчаливый, верхушками берез и дубов упираясь в насупившееся небо.

Петр подолгу заглядывался на курган, забывая и о плуге и о тракторе. Его руки по привычке тянулись то к одному, то к другому рычагу. Земля по-прежнему была тяжелой, но под лемеха уже ничего не попадалось. Отсюда, очевидно, и начиналась равнина, угодья монастыря.

Выезжая на один из склонов, Петр заметил, как с кургана сошел коренастый, сутуловатый человек, по всей вероятности старик, и стал ходить по пустоши из стороны в сторону, стараясь держаться поодаль от трактора. Он то, склонив голову, внимательно разглядывал землю, то опускался на корточки, шарил руками, точно искал пропажу. «Клад игумена ищет, — сообразил Петр. — Виктор не зря завел разговор…»

Незнакомец прошел к самому краю кургана, начал руками разгребать землю. Тут его и нагнал трактор. Как был удивлен Петр, когда, добродушно улыбаясь, навстречу поднялся Цыплаков.

— Что, дед, ай сокровища положил, да забыл где? Смотри, найду — не отдам!

— Господь с тобой, Петя! Какое там сокровище! — ласково проговорил старик. — Зашел посмотреть, как земля-то…

— Ничего, пшеница будет хоть куда.

Петр понял, что старик пришел сюда неспроста. Он еще давно слыхал, что Денис Цыплаков купил Монастырскую пустошь в империалистическую войну. Хозяин был лютый. Бывало, зайдет чья корова или лошадь — не миновать штрафа. Но грянула революция. Земли у богатеев отбирались. Отошла под общее пользование и Монастырская пустошь.

— Все-таки решили пахать, — после некоторого молчания проговорил старик. — Кто же распорядился?

— Бригадир.

— То-то, бригадир. А косить где будем? Чем коров кормить?

— Надо на собрания, дедушка, ходить, тогда все знать будешь. Постановили твою бороду скосить и засилосовать. Все коровы сыты будут. — Петр, озорно оскалив зубы, вскочил в кабину.

Когда трактор, обогнув участок, снова подходил к тому месту, где совсем недавно копался Цыплаков, там уже никого не было. Петр остановил машину и стал руками разгребать размельченную влажную почву. Пальцы его вдруг коснулись чего-то твердого. Раскопав яму побольше, он увидел металлический шкворень, который глубоко уходил в землю. Потянул его, но стержень не подавался.

«Что это значит?» — недоумевал парень.

5

Наплывал вечер. Небо, забитое до отказа густыми облаками, словно присело над землей, грозясь обрушиться на нее всей своей страшной тяжестью. Хотя солнце еще не садилось, но сумерки уже окутывали курган, растекались над полями, заслоняли реку, путались в перелесках у оврагов. По кабине трактора осторожно застучал мелкий частый дождик. Петр высунулся из окна, чтобы посмотреть на плуг, и от удивления раскрыл рот. За прицепом, склонив голову, вышагивал Виктор.

«И этот ищет?» — удивился Петр и крикнул:

— Что потерял?!

Виктор поднял голову, улыбнулся.

— Иди, покурим! — позвал он Петра, присаживаясь на сиденье прицепа.

— Это с каких же доходов? Разве клад откопал? — продолжал шутить Петр. — А я, как видишь, один управляюсь.

Виктор молчал.

— И велик ли он?

— Кто? — не понял насмешки Виктор.

— Клад-то?

Опасаясь, что снова зайдет разговор о дальнейшей судьбе игумена и его дочки, Виктор перевел разговор на другую тему.

— Клад, когда в колхозе лад. Вот и пришел помочь.

Петр повеселел. Одному пахать рискованно, да еще ночью. Но чтобы не выдать себя, хмуро заметил:

— Мне и одному неплохо. Иди домой, досыпай.

Виктор темными цепкими глазами впился в лицо тракториста. Он думал, что Петр обрадуется, а тут вдруг… Не приметил ли он тут что? По дороге сюда Виктор видел, как Петр копался в земле.

— Ладно! — Виктор вскочил на пружинистое сиденье прицепа, нажал на мокрый, холодный рычаг.

— Ну черт с тобой, коли так! — Петр захлопнул дверцу кабины.

Минут сорок не оборачивался он назад. Трактор шел ровно, нагрузка не менялась. Прицепщик, очевидно, внимательно следил за плугом, очищал его на ходу от налипшей земли и цепляющихся кореньев. Петр не встречался, как бывало, со взглядом Виктора. Глаза его были устремлены под стальные, поблескивающие лемеха, где резалась и крошилась земля.

Кондрат стоял на пашне и смотрел, как трактор кромсает Монастырскую пустошь. Дернина под лемехами потрескивала, дыбилась, будто не желая уступать машине, но, обессилев, переворачивалась и ложилась сплошной темной лентой. По борозде бродили запоздалые грачи. С виду неуклюжие, неповоротливые, они своими горбатыми клювами ловко выхватывали из-под пластов извивающихся червей.

Кондрат зачерпнул горсть земли, долго мял ее пальцами, пересыпал из ладони в ладонь. Густая, теплая, она рассыпалась упругими бурыми комочками, издавала тяжелый запах сырого зерна.

— Долго ли еще, Петруха, пропашешь? — спросил Кондрат, подходя к кабине остановившегося трактора.

— Денька три-четыре, не меньше, — отозвался парень. — Только бы «лошадка» не подвела…

— Смотри в оба!

Трактор взревел. Под лемехами, подобно речной волне, забурлила земля.

Кондрату не терпелось как можно быстрее закончить сев. Все шло так, как было задумано. Ломался старый севооборот. Осуществлять новый ему никто не мешал. Горбылев после ссоры в бригаде не появлялся. Ивин был занят своим делом. В магазин поступило много заявок на товары. Несмотря на все это, Кондрат торопился. Боялся, что план его могут сорвать.

Когда трактор скрылся в лощине, Кондрат пересек Монастырскую пустошь, стал подниматься по крутому склону кургана. Давно он не был на нем. Почти у самой вершины, около зарослей жимолости, его внимание привлек темно-зеленый островок.

— Озимь! Откуда бы? — Кондрат осторожно сорвал дрожащий стебелек, подул на его атласные листочки. И ему почудилось, что это вовсе не вечер, а свежее летнее утро. Воздух напоен медовым запахом цветущих клеверов. Кругом колышутся, переливаются рядки сочной ботвы, на ветру легкой зыбью волнуются высокие овсы, и слышится шуршание колосьев доспевающих хлебов. И куда ни бросит он взгляд — нет конца этой красоте. «Так обязательно будет».

Задумчивый шум великанов-дубов и замшелых берез остановил Кондрата. Здесь было все так же, как и много лет назад, когда, огибая со всех сторон подножье Булатова кургана, люди из окрестных деревень уходили на фронт. «Сколько их не вернулось!» — невольно подумал Кондрат. А он стоит хоть бы что, будто не было войны и все идет своим чередом. Многое изменилось за эти годы. Другими стали люди. Не таким был и Кондрат. Его лоб прочертили морщины, в висках застряла седина.

У самого края, где курган обрывался отвесной стеной в Оку, на оголенном темени возвышался небольшой холмик, придавленный тяжелой каменной глыбой. Сердце забилось чаще. Едва переводя дыхание, Кондрат шагнул к могиле. На плите лежал букетик полевых цветов. Они были совсем еще свежими. Чья-то добрая рука принесла их совсем недавно. Из-под ног выпорхнул жаворонок и, покачивая серыми крылышками, стал набирать высоту. Кондрат опустился на колени. Перед его глазами, словно из глубины веков, отчетливо вырисовывалась надпись: «Здесь похоронен коммунист Роман Степанович Земнов, погибший от злодейских рук кулака. Спи, наш дорогой товарищ! Мы отомстим за тебя! Жители деревни Заборье».

В памяти Кондрата ожил майский вечер. За лесом дотлевала заря. Молодую листву деревьев, траву и крыши домов, точно дождем, смочила роса. Дурманящий аромат черемухи растекался по улицам, проникал в избы. Над Окой и в оврагах захлебывались соловьи. В сыром прохладном воздухе жужжали жуки. Ребятишки кепками, решетами сбивали их, сажали в махотки, в спичечные коробки, топтали ногами. Детские голоса звенели повсюду: и на дорогах, и на выгоне, и у палисадников. И вот к этому шуму прибавился скрип колес. От Булатова кургана в окружении толпы двигалась телега. В ней, вытянувшись, лежал отец. Неподвижные глаза его уставились в потемневшее небо. Голова от толчков вздрагивала, покачивалась. На груди, там, где был обычно прикреплен орден Красного Знамени, темнело пятно запекшейся крови. Позади повозки с закрученными за спину руками шел Денис Прохорович Цыплаков. Лицо его было бледным. Острые глаза избегали взглядов односельчан.

Кондрат оторвал от гранитной плиты голову, поднялся. Из-за черемуховых кустов прямо на него в свете лучей заходившего солнца, словно по воздуху, плыла женщина. Распущенные светлые косы ее оттягивали голову. Она напоминала приведение.

«Так это Ульяна! — наконец опомнился он. — А я думал, кто такая?..» И шагнул навстречу.

— Высоко поднялась. Не боишься? — спросил Кондрат.

— Я частенько поднимаюсь сюда. Тут никто не мешает. Посижу, подумаю и цветов на могилу нарву. Видать, добрый был человек отец твой?.. — Ульяна опустила голову. Лицо ее залил густой румянец. — Спасибо тебе еще раз за сынков моих, Кондрат Романович. Не будь тебя на берегу, не жить бы им…

— Ну что ты!

— Буду век помнить.

— А тебе спасибо, Ульяна, за цветы, за почесть. — Кондрат кивнул на могилу.

Ульяна теребила концы клетчатого платка. Теперь лицо ее было спокойным, в глазах еще отражалась грусть.

— Ты уж прости меня. Помешала тебе свидеться с отцом. Я своего и могилки не знаю. Погиб он где-то под Смоленском. — Ульяна набросила на голову платок и направилась к склону кургана.

Кондрат догнал ее, пошел рядом. У спуска она поскользнулась и чуть не упала. Кондрат успел подхватить ее под руку.

— Черт голову сломит, какая крутизна, — сказал он.

— Как бы кто не увидел, разговору не оберешься, — забеспокоилась Ульяна, но руки не отвела. — Попробуй попади на язык невестушке, жизни не станет…

Они спустились на Монастырскую пустошь, пересекли пашню. У Волчьего оврага Ульяна остановилась.

— Вот я и дома. Хватит.

— Да, теперь иди, — согласился Кондрат.

— Вроде никто не видел, — не то всерьез, не то с насмешкой прошептала Ульяна и неторопливо пошла по тропинке к Выселкам.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

Цыплаков почти ежедневно ходил на Монастырскую пустошь, скрываясь за густым кустарником, следил, как острые лемеха разворачивали целину. Когда трактор скрывался за подножьем Булатова кургана, старик покидал укрытие, размеренно вышагивал по обочине пашни, что-то прикидывал, вымерял. Он понимал, что земля эта к нему не вернется, но чувство хозяина еще жило в нем крепко и не хотело уступать.

Межи давно поросли травой и сравнялись. Тяжелые пласты земли глубоко зарыли металлические стержни, которые Денис Прохорович воткнул когда-то на всякий случай. О прошлом напоминала ему только одинокая осина. Ее посадил он в день покупки этих угодий. Пусть она еще издали напоминает людям, что не их земля. Дерево теперь разрослось. На толстом стволе потрескалась, огрубела кора, а в самом низу образовалось дупло. В нем свили гнезда пауки, а в рыхлой, прогнившей древесине нашли себе убежище черви.

Цыплаков носком сапога сунул в дупло. На траву посыпались трухлявые стенки. К коже пристала мокрица, торопливо поползла к голенищу. Старик с отвращением тряхнул ногой, сбил на землю мокрицу, наступил на нее каблуком. «Все становится прахом», — с горечью отметил он.

Из-за реки вырвался ветер, подхватил на дороге пригоршню пыли, закрутил ее в воздухе. Осина закачалась, неприятно заскрипела, словно застонала. Денис Прохорович подавленно зашагал по пашне. Из-за кургана темными глыбами надвигались тучи. Переливаясь седыми валами, они сердито ворчали. За поворотом заглох трактор. Цыплаков увидел, как Петр и Виктор заспешили к деревне.

«Пойти облить керосином и поджечь? — мелькнуло в его сознании. — А что это даст? Начнут копать…»

Над головой с шумом пронеслась стайка диких уток. Они тоже спешили, не хотели, чтобы в пути застал ливень.

Над Монастырской пустошью стало совсем темно. Потянуло пронизывающей прохладой. Цыплаков покосился на курган. На его вершине грудами лежали черные пласты туч. Они внезапно треснули. Из расщелин вырвалась яркая вспышка огня. Отчетливо показался холмик с гранитной плитой. Старику почудилось, что плита приподнялась от земли. И там, где-то в глубине могилы, словно в преисподней, грозно зарычало. Холодный пот покрыл его лоб и спину, ноги в коленях сразу ослабли. Денис Прохорович сделал шаг, другой. Порыв ветра сшиб с головы шапку, разметал волосы, рванул бороду. Позади надсадно треснула осина. Он, как поверженный, рухнул на землю, зашептал:

— Боже, не оставь меня, грешного!

Сложил на груди руки, ткнулся лбом в сырую холодную землю. Плечи его затряслись.

Сверкающие нити, точно затейливые тропинки, то и дело сбегали по крутому склону Булатова кургана, озаряя Монастырскую пустошь, выхватывая из мрака край Волчьего оврага. На спину и обнаженную голову старика посыпались крупные капли дождя. Сначала они падали несмело, словно проверяя, как их встретят на земле, а потом все гуще и гуще. Они смочили волосы, впитывались в одежду.

— Боже, прости меня!..

Яркий свет на миг ослепил покрасневшие от слез глаза. Четко обозначил испачканный суглинок, морщинистый, будто в шрамах, лоб. Над головой раздался взрыв. Чем-то нестерпимо больно стукнуло по спине. Перед ним лежала на пашне разбитая в щепки, точно распятая, осина. Не помня себя, без шапки, он бросился к Волчьему оврагу. У обочины дороги его нагнал ливень. Холодные струи хлестали по лицу, попадали за воротник, протекали в сапоги. Одежда набухла, отяжелела, а старик все не останавливался.

2

Кроме Дениса Прохоровича, семья Цыплаковых была в сборе. У лавки, примостившись на поваленной табуретке, Тихон чинил сапоги. Протыкая шилом твердую кожу, он ловко продевал в дырочку щетину, которая ему заменяла иголку, крепко натягивал дратву.

Около окна над штопкой горбилась Ульяна. Она изредка бросала взгляды на Сашка и Леника. У печки, молча орудуя, они выстругивали из лучинок стрелы. Возле них лежало по луку и по здоровенному, сделанному из деревяшки охотничьему кинжалу. Ребята давно бы могли начать «охоту», да не было «зайца».

В избе потемнело. По стеклам звучно строчил частый дождь.

— Куда отец девался? — пододвигаясь ближе к свету, нарушил молчание Тихон. — Пошел вроде в поле. Вымокнет…

— Не бумажный, не расклеится, — отозвалась Ульяна.

— Дура! Заболеет — самой придется ухаживать.

Ульяна вздохнула. Тягучая, сонливая тишина кривила рот зевотой.

Сашок и Леник, наделав с десяток стрел, отложили ножи, надели «охотничьи доспехи»: заткнули за пояс по деревянному кинжалу, в руки взяли по луку. Отправились они на охоту по воображаемому лесу, который занимал пространство от стола до печки. Ребята несколько раз обошли его, глянули в потайные местечки, но «дичи» нигде не было. Они снова углублялись в чащу: не идти же домой с пустыми руками. Вдруг им повезло: с печки, лениво потягиваясь, на пол бесшумно спрыгнул Цыган — жирный кот.

— Какой большой «заяц»! — восхищенно вскрикнул Сашок — охотник. — Тобик, фить!..

— Гав-гав, — звонко пролаяла «собака» — Леник.

Кошка метнулась к лавке. Сашок порывисто натянул тетиву лука, будто стреляя.

— Бах, бах! — подражая выстрелу, громко крикнул он. Пальцы сорвались с тетивы, и стрела ткнулась в спину Тихона.

— Вы что, ошалели? — вскочил он, хватаясь за ремень. — Раздавлю, как лягушат…

Цыган стрельнул под кровать. Отважные охотники мигом очутились на печке. Забившись в дальний угол, они с опаской посматривали вниз.

Ульяна отложила штопку, взяла оба лука и вынесла в сенцы. Тихон с ожесточением изломал оставшиеся на полу стрелы, выбросив их на кухню.

— Погодите, доберусь до вас! — пригрозил он.

— Ну, хватит! — оборвала его Ульяна. — Не мертвые, чай!

— Потатчица… Острастку почаще надо давать — лучше будут.

— Детям и порезвиться охота, не все же им сидеть.

— Тебя разве перебрешешь! — Тихон в сердцах бросил к печке подшитый сапог, стал собирать с лавки инструмент.

— Ну, пошел… Батя!

3

В избу, шумно сморкаясь, ввалился Денис Прохорович.

— Легок на помине, — недовольно прошептала Ульяна, убирая в сундук свою работу.

Старик вытер у порога ноги, шагнул на середину избы. С бороды и мокрой головы на широкие, добела вымытые доски пола упало несколько дождевых капель.

— Где тебя так? — окинул его взглядом Тихон. — Хоть выжимай.

— Там теперь нету, — ворчливо отозвался Денис Прохорович. Он стянул с плеч пиджак, бросил на край лавки. Брови старика хмурились.

— Что, папаша, слышно? — укладывая в ящик инструмент, спросил Тихон.

Денис Прохорович исподлобья взглянул на узкую, сгорбленную спину сына, буркнул:

— Плакать хочется, да слез нет.

Тихон обернулся.

— Нездоровится, что ль?

— Не до здоровья, когда… — Бросив взгляд на кухню, старик осекся.

Развешивая у печки мокрую одежду свекра, Ульяна насторожилась. Уж не затевает ли что свекор против нее нового? Хорошего от него не ждала. Она прислонила лицо к переборке, заглянула в щелку. Старик стоял посредине избы. Воровато взглянув на дверь и убедившись, что, кроме него и Тихона, в доме больше никого нет, полушепотом проговорил:

— Монастырскую пустошь поднимают. Земля — клад. Смотрел, как трактор разворачивал дернину. Будто не целину, а сердце лемеха кромсают… — Приложив к груди ладонь, Цыплаков запрокинул голову, и в глазах его сразу потух живой блеск. — Господи, за что ты меня наказал?

— Что за печаль? — не обращая внимания на переживания отца, бросил Тихон. — Земнов еще в прошлом году собирался поднимать, да Потапыч помешал. А сейчас на правлении решили. Сам слыхал.

— Какой там правление, — с досадой махнул рукой старик. — Председатель завьюжился, а Кондрашка и рад. Чувствует себя хозяином.

— Ну что ж теперь поделаешь? Пашут, и ладно!..

— Для тебя, конечно, ничего. — Слова эти Денис Прохорович произнес так тихо, что Ульяна скорее догадалась, чем услышала. — Не успел ты родиться, а тут уже все приготовлено… А я за эту самую Монастырскую пустошь покойному Мурину десять тысяч отвалил. — В глазах его блеснули слезы. — Недопивал, недоедал, копил! Думал, оборот мало-мальски налажу, а там еще сотняшку десятин подкуплю. Вы подрастете, помогать станете. Хозяйство развернем, чтобы о нас по всей округе гремели. У кого лучший табун рысаков? У Дениса Прохоровича Цыплакова. А породистый скот? Тоже у него. От покупателей отбоя нет. А на Булатовом кургане трактир мечтал открыть. Мужики со всех концов в него ходили бы. Летом — гулянье там, а доходец так и плыл бы в карман, только успевай считать. Только начал ростки пускать, и вдруг все пошло прахом: ни земли, ни денег. Моим же добром стали распоряжаться. А кто, ты думаешь? Голодранец Ромашка Земнов. Да я бы в прежние времена и глядеть на него не захотел. Говорит — слушай его. Землю отобрал. Коммуну устроил. Перевернуться бы ему трижды в гробу…

— Старого, папаша, не вернешь! — сочувственно вздохнул Тихон.

— Не вернешь! — Глаза старика стали жесткими. — Сам знаю. — И вдруг он смиренно закрестился. — Господи, услышь меня и сотвори чудо!

В избе стало совсем темно и тоскливо. За окном, не переставая, шумел дождь. От кургана порой наплывал гул трактора.

— С воза упало: не ищи — не найдешь. — Наклонясь к сыну, старик зашептал: — За Ульяной-то поглядывай…

На печке бесшумно завозились Сашок и Леник. Последние слова деда особенно заинтересовали их. Сдерживая дыхание, они подползли к краю печки. Под ними на сундуке, горбясь, сидел отец.

— А что такое? — беспокойно спросил Тихон.

— В обнимку с Кондрашкой видели… — ’Пояснил старик.

Тихон вскочил как ошпаренный.

— Неужели с ним?

— На кургане пристроились. Думали, никто не приметит.

— Убью!.. — зарычал Тихон.

Леник толкнул в бок Сашка.

— Ш-ш-ш, услышит, — остановил тот брата. — Запорет.

Снова воцарилась тишина, и гул мотора начал заполнять избу.

— Бросать зря слова не след, они что сор из избы выносятся. Сделал дело и молчок. Семену Семенычу Пояркову шепни. Он такой, с матери родной шкуру сдерет. А Кондрашка-то и ему насолил.

Тихон беспокойно заерзал на сундуке.

— Ульяну не трогай. У нее дети. Грешно.

— Убью! — не переставал грозить тот.

— Кондрашка — стреляный волк, с ним сладить трудно. Хотя Семен Семеныч и опытный, но осторожность не лишня. Да поможет вам бог. Подойди ко мне, Тихон. — Денис Прохорович поднялся из-за стола.

Тихон сполз с сундука, рухнул перед отцом на колени.

— Клянусь, — чужим голосом прошептал он. — Боже, помоги мне.

4

Леник и Сашок отползли к стенке. От волнения стучали зубы.

— Бог что, убийца? — шепотом спросил Леник.

— Молчи. Учительница говорила, его совсем нет. Просто выдумали.

— Чудно! Нет, а верят. Большие, оказывается, хуже маленьких, играют как будто.

Шепот отца и деда слился с шумом дождя и с проникающим в избу гулом трактора. Ребятам стало страшно и тоскливо, хотелось заплакать. Сашок подполз к трубе, заглянул через трубку на кухню. Прикрыв рот ладонью, к перегородке прижималась мать. Он потянулся, чтобы спуститься на пол, но плечи и грудь не проходили между трубкой и потолком. Сашок было подался назад, но застряла голова. Жесткие кирпичи больно царапали ему подбородок. Он протянул руки, стал помогать голове склониться набок и неосторожным движением столкнул спички. Коробок с шумом полетел на пол. Мать отскочила от переборки, испуганно метнулась к входной двери. Сашок, освободив голову, мигом очутился в углу печки, рядом с Леником.

— Что такое? — встревожился Денис Прохорович.

— Ребята… — успокоил его Тихон.

— Они здесь? Что не сказал?

— Ничего. Спят.

Старик тяжело шагнул к печке, с деланной ласковостью крикнул:

— Вы что тут делаете, озорники?

— Заснули. Под дождь-то хорошо потянуться на горячих кирпичах, — ответил за них отец.

— А вы слышали, какую сказку я рассказывал? — допытывался Денис Прохорович.

Ребята переглянулись, в один голос ответили:

— Нет. Нам расскажешь?

— Если не слыхали, расскажу, только уже в другой раз.

Хлопнула входная дверь. В избу, потирая руки, вошла Ульяна.

— Дождь льет и льет… А что свет не зажигаете?

Она взяла с загнетки спички, засветила лампу. В избе повеселело. Большие головастые тени заходили по стенам.

Щурясь от яркого света, с печки слезли Сашок и Леник. Уселись за стол.

— Проголодались? — подчеркнуто ласково спросила их Ульяна.

— Давайте заодно и нам поужинать, — предложил старик.

За столом разговор не клеился. Сашок и Леник, склонясь над тарелкой, боязливо следили за дедом. Сейчас он им казался непомерно сильным и злым.

Ульяна не спускала с ребят глаз, боялась, как бы неосторожным словом они не выдали ее свекру, что подслушала разговор.

Тихон молчал, рассеянно смотрел перед собой. Казалось, в мыслях он находился не за столом, а где-то далеко… Только Денис Прохорович был особенно оживлен, добродушно улыбался в бороду. Взгляд его порой останавливался то на сыне, то на невестке. И от этого Ульяна робела еще больше.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

На кухне склонился над книгой отец. В узкую щель двери в горницу от лампы проникала тонкая полоска света. Она, точно ножом, рассекала на две равные половины сгустившийся мрак. Наде не спалось. Натянув на плечи одеяло, она прислушивалась, как вместе с убаюкивающим шумом дождя в избу проникал тонкий дребезжащий звук, словно где-то в паутине застряла муха.

«Промокнет, заболеет», — подумала Надя. Возвращаясь из школы, она встретила у проулка Виктора, в стеганке, в запыленных кирзовых сапогах. На глаза нависла серая помятая кепка. Зябко вбирая в плечи голову, он шел к кургану. На Надю не обратил внимания. И вот теперь он сидит на прицепе трактора, промокший, продрогший.

«Матери-то невдомек снести переодеться».

Надя соскочила с кровати, оделась. На кухню она вышла в сапогах, пальто…

— Что колобродишь? — спросил Кондрат. — Поздно уже.

— Дождь, слышишь, как поливает?

— Ничего, он весенний. Спи.

— Я сейчас.

В сенцах Надя нащупала отцов плащ. Укутавшись в него, она вышла на крыльцо. У ее ног заюлил Полкан, захлестал хвостом по брезенту.

Позади осталась утонувшая во мраке деревня. Впереди мерцал и манил к себе яркий глазок трактора. Надя шла прямо на него, напрямик. На развороте свет фар ударил в лицо. Машина остановилась, из кабины выскочил Петр.

— Что случилось? — испуганно крикнул он.

— Беда!

— Где? Какая?

— Человек на прицепе замерзает. А ты и не догадался! Тоже мне комсорг.

К ним подошел Виктор. При свете фар лицо его было бледным. Он с недоверием смотрел то на Надю, то на Петра.

— Это я-то замерзаю? — стараясь не выдать дрожи в теле, слабым голосом спросил он.

— А кто же? — Надя сняла плащ, подала ему. — Одевайся, отец прислал.

От волнения у парня перехватило дыхание. Он набросил плащ на мокрую стеганку.

— Теперь пусть хоть три дня льет, выдержу.

— В нем и звезды недурно считать, — пошутил Петр.

Виктор промолчал. А когда Петр ушел к трактору, он, смущаясь, спросил:

— Ты одна шла, не боялась? Хорошая ты! — Горячей ладонью он крепко сжал ее руку и потянул к себе.

Надя рванулась.

— Ни к чему это, ты же знаешь! — Давая понять, что разговор окончен, она подошла к Петру. — До утра дотянешь?

— Постараюсь. Земля твердая. Пахать еще можно.

Когда Надя вернулась домой, отец еще не спал. Он стоял у печки, в нижней рубахе, босиком, пристраивая на загнетке мокрые сапоги.

— Куда носила нелегкая в такую ночь? — нарочито строго спросил он.

— По делу. — Надя развязала мокрый, со свисающими на грудь концами платок. От быстрой ходьбы лицо ее разрумянилось, глаза блестели.

Кондрат хмуро поглядел на дочь.

— Вот взбалмошная…

— В тебя, папа! — И Надя заразительно засмеялась. Суровое лицо Кондрата тронула улыбка.

2

Уже светало, когда Петр и Виктор решили перекурить. Дождь прошел. С крутых боков Булатова кургана журча сбегали ручейки. Где-то в тумане высоко над головой будили от сна землю вспугнутые гулом машины жаворонки.

— Ну чего же все-таки стало с игуменом? — не терпелось узнать Петру о дальнейшей судьбе монастыря.

— Потом, — недовольно буркнул Виктор. — Как-нибудь при случае расскажу, а сейчас работать надо! — Бросив на пашню окурок, он вскочил на сиденье прицепа.

К концу смены от лугового массива Монастырской пустоши остался лишь небольшой желтовато-зеленый кружок.

Допахивать осталось не более сотки. Монастырская пустошь теперь напоминала темное озеро. Виктор особенно внимательно следил за пластами земли. Он то заглублял лемеха, то приподнимал их почти на поверхность и снова всаживал в тяжелую травянистую почву. Трактор то ускорял ход, то вдруг притормаживал. Петр несколько раз останавливался, осматривал прицеп и, не найдя ничего подозрительного, снова садился в кабину.

Совсем уже к концу пахоты Виктор ясно услышал, как плуг ударился о что-то твердое. Лицо радостно порозовело. «Вот оно где, игуменово золото!» Убедившись, что Петр за ним не следит, он поспешно установил глубину вспашки на прицепе, соскочил на пашню.

Поворачивая трактор, Петр увидел, как Виктор руками рвал землю. Вытащив какой-то металлический предмет, он с раздражением отбросил его в сторону и побежал за прицепом.

Когда работа была закончена, Петр остановил трактор против того места, где рылся Виктор. На пашне желтел поржавевший стержень, напоминающий шкворень.

— Ты что смотрел? — забеспокоился Виктор.

— Проверял глубину вспашки. Как бы снова не напасть на неприятности.

— Можешь быть спокоен. Сделано, как надо!..

Домой они шли неторопливо, оба усталые. Перекинув через руку плащ, Виктор рассказывал об игумене, который отказался поклониться Булату и погиб от его рук. А прекрасная дочь Ока не захотела быть наложницей хана. Она зарыла под курганом золото, а сама бросилась в реку.

3

Деревня просыпалась. У колодцев гремели ведрами хозяйки. Выбравшись со дворов, по сырой земле бродили куры. Взлетев на изгороди, перекликались петухи. Проходя мимо земновской избы, Виктор взглянул на кружевные занавески, за которыми еще теплилась дремота. «Спит», — подумал он о Наде.

— Что, засушила? — прервал его мысли Петр. — Мимо окон спокойно не можешь пройти?

— Много чести! — безразличным тоном бросил Виктор. — Не на ней свет клином сошелся.

— Видел, как ты вчера около нее увивался. — И Петр сочувственно добавил: — С каждым так бывает. А Надя — девушка хорошая.

Эти слова подкупили Виктора. Он собрался было признаться, что Надя давно ему не дает покоя, но удержался. Кто знает, как Петр примет его откровения? Еще насмехаться станет.

У бригадной избушки стоял Земнов. Бугристые плечи его плотно облегала кожаная куртка. Глаза то блуждали по обильно политым зеленям, то останавливались на кругленьких листочках мелкой вьющейся травки, покрывшей обочины дороги…

— У такого тестя не забалуешь, — пошутил Петр. — Пальцем прижмет, и не пикнешь.

— Ну, хватит! — вспылил Виктор. — С тобой по-серьезному не поговоришь.

— Как у вас дела? — спросил Кондрат.

— Кончили… — ответил Петр.

— Молодцы! Теперь пшеницу сеять будем.

Виктор подал Кондрату плащ.

— Спасибо, дядя Кондрат, не он бы — не кончили сегодня. Залил дождь.

— Откуда он у тебя? — удивился бригадир:

— Ночью Надя принесла!

— Вот оно что!.. Ну ладно, давай! — И, забрав плащ, посоветовал: — Ты весь мокрый, иди переоденься, не то сляжешь.

— Ничего, выдержу…

Виктор еще долго стоял на крыльце. Поступок Нади его удивлял и радовал. «Оказывается, сама… Помнит, значит». В душе у Виктора все больше нарастала радость. Думалось, вот сейчас дунет ветер, облака рассеются и откроют ясную голубизну.

Так он стоял до тех пор, пока во всем теле не почувствовал озноб. Мокрая одежда похолодела, прилипала к спине. Чтобы не продрогнуть окончательно, Виктор сначала решил на минутку забежать в контору, узнать, где они будут пахать сегодня, а потом уйти домой.

У порога он замер. Посреди комнаты над столом склонились Надя и Костя. Свесив темные косы над большим листом ватмана, она оклеивала его прошлогодними колосьями пшеницы. Рядом стояли Петр и Кондрат. В верхнем левом углу листа Виктор прочел заголовок: «Клад».

«Нашли?..» — Внутри у парня что-то оборвалось. Взгляд его остановился на строчках.

«…Слава нашим труженикам Петру Ладикову и Виктору Синицыну. За шесть дней они подняли семьдесят гектаров целины, — прочитал он. — В мае эта площадь покроется всходами. А потом у подножья кургана будут золотиться спелые колосья. Вот он, настоящий клад, который нашли они, совершая трудовой подвиг…»

Виктор понял, что речь идет об их работе. В сердце хлынула радость.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1

Марью Ниловну, не дожидаясь, пока за ней придет муж, выписали из больницы перед вечером.

После многих дней, проведенных в постели, Горбылева ощущала слабость в ногах. От свежего, настоянного на цветах воздуха кружилась голова. Дойдя до теплицы, Марья Ниловна свернула к парникам, ее потянуло посмотреть всходы капусты. Перед болезнью они только что начали пробиваться. Теперь рассада вытянулась, разлопушила круглые светло-зеленые листочки.

— Живы? — спросила она, будто всходы могли ее понять. То ли от ощущения свободы, то ли от того, что окрепли, поднялись росточки, на душе у Марьи Ниловны стало легко и весело. Словно и не было за ее плечами тяжкой болезни, горьких часов одиночества.

Вспомнила она и о семенах свеклы, которые посеяла перед болезнью. «Взошли ли?» Марья Ниловна вернулась к теплице и повстречала Кондрата.

— О, Ниловна! — обернулся он. Его скуластое лицо расплылось в приветливой улыбке. — Ну как, отходили врачи?

— Жива-здорова! — нарочито бодро отозвалась Марья Ниловна.

— Хорошо, коли так! Теперь будь осторожней. За тяжелое не берись.

— Наклюнулись!.. — вскрикнула Марья Ниловна и подошла к боковому ящику.

Марья Ниловна склонилась над ящиком: всхожесть полная. Согнулся над растениями и Кондрат. Он ощупывал взглядом каждый росток. Они были крепкие, сильные. Только два стебелька оказались слабенькими. Луч заходящего солнца прошил стекла боковых окон, заиграл на листочках.

— Вот мы и родились! — Марья Ниловна повернула голову и совсем близко увидела лицо Кондрата. Оно было чисто выбритым, сквозь отполированную ветром и солнцем кожу еле заметно проступал румянец. Чистые, словно промытые, глаза щурились.

— Чего бы им не родиться? Теплынь здесь и земля благодатная, — заметил он.

Щеки у Марьи Ниловны запылали, в глазах смущение.

Кондрат выпрямился и неловко спрятал за спину руки.

2

Горбылев ждал жену. С утра он навел порядок и во дворе и в хлеву. Прибрал избу, приготовил обед… «Пусть не думает, что без нее пропаду». В контору пришел приодетый, то и дело подкручивал усы. Целый день он был весел, шутил с посетителями.

За время болезни жены в душе у Горбылева улеглись все волнения. Стал забывать он и об анонимке. «Ерунду сгородил кто-то, а я на дыбы…»

Перед вечером Горбылев покинул контору. К больнице он шел быстро, по-молодому распрямляя плечи. В мыслях у него было одно: как обрадуется Маша, когда увидит и мужа приодетым, и дом прибранным. Он уже представлял себе, как они вечером будут сидеть за чаем, рассказывать друг другу новости…

У парников из-за лозы выскочила Мавра. От неожиданности Горбылев даже прикусил язык.

— Вот ерунда какая!.. Перепугала до смерти.

Цыплакова ехидно скривила рот.

— Меня чего бояться, не кусаюсь. Ты лучше опасайся тех, кто с женой по теплицам трется.

— Уйди! — Горбылев сжал кулаки.

Мавра с опаской попятилась к ветле и, зайдя за ее ствол, беззвучно засмеялась.

— Не кричи! Я тут при чем, что не можешь!.. Вот бабе за нуждой и приходится к другому ходить.

Горбылев метнулся к теплице, чтобы рвануть дверь и крикнуть Мавре: «Иди, мол, смотри, тут пусто!» Но знакомый голос насторожил его.

— Зря ты! Я все время думала… — Горбылев узнал голос жены. Она не договорила до конца, ее перебил хрипловатый басок Земнова.

Да, Горбылеву все стало ясно: она думала, конечно, не о нем, а о Кондрате. Марья Ниловна рассмеялась, что-то снова сказала. Горбылев не стал слушать. Может, войти и пристыдить? Имеют ли значение его слова? Припомнилась ему анонимка, бессонная ночь…

Мавра вышла из-за лозы и, кривя губы, запела:

— Жаль мне тебя, молодец! С виду-то вроде и сокол, а на поверку-то…

Горбылев шагнул к ней, угрожающе процедил:

— Сгинь, мразь! Не то в землю втопчу!

3

Дома Марья Ниловна мужа не застала. В избе было чисто и уютно. На окнах висели чистые занавески, полы были вымыты, стол застлан накрахмаленной скатертью. «Ждал, готовился, — отметила она. — Где же он сейчас?» Ей захотелось как можно скорее увидеть Егора.

Она развела самовар, поставила на стол посуду, нарезала хлеб.

Горбылев вернулся к горячему чаю. Встретив настороженный взгляд жены, он через силу улыбнулся. По тому, как хмурились его густые брови, Марья Ниловна поняла: муж чем-то взволнован.

— Есть хочу! — сказал он, присаживаясь за стол. — Еще не обедал. Тебя ждал.

Марья Ниловна загремела заслонкой.

— О-о-о! Да ты тут наготовил всякой всячины. Молодец!.. — похвалила она, доставая из печки жирные кислые щи, тушеное мясо с картошкой.

Ей хотелось, чтобы этот день для них был праздником. Многое вспомнила она и передумала там, лежа в больнице.

Ее суетливость, улыбка, с которой она заглядывала на него, — все говорило о том, как она соскучилась по нему, по дому. Горбылев неожиданно обнял ее, привлек к себе и заглянул в глаза.

— Ходил за тобой и не успел, — сказал он.

— Не выдержала — ушла раньше. На парники наведалась… — Она прижалась к его угловатому лбу, потрогала пушистые усы. — Кондрата Романовича там застала. Ходит, к каждому росточку присматривается, как доктор.

— Вижу, вы там вдвоем, не стал мешать… — обиженно признался Горбылев.

— Какой ты еще у меня глупый! — И Марья Ниловна ладонью стала путать его волосы.

— Ладно, ладно!.. — отстранил он ее.

— Ну, мой руки и садись. — Она произнесла эти привычные, простые слова так, будто в чем оправдывалась. Поспешно налила щи, подала из настенного шкафчика перец. И все время, когда она подавала, и потом, когда они обедали, ее не покидало странное чувство смятенности.

Горбылев ел молча, хмурился. После обеда, пока Марья Ниловна собирала со стола, курил цигарку за цигаркой.

— Что с тобой, Егорка? — забеспокоилась она. — Не заболел ли?

— Нет, здоров! — Он ответил хмуро и посмотрел на нее отчужденным, холодным взглядом.

— А что же? Ну скажи!..

— Да так, ерунда! Как-нибудь в другой раз.

Горбылев тяжело поднялся со стула, пошел к двери.

— Уже? Посидел бы дома, — попросила Марья Ниловна. — Вечер один и без тебя обойдутся!

Она поправила ему съехавший набок галстук, расчесала спутанные самой же волосы. Но ее внимательность, желание угодить не вызвали сегодня в нем чувства благодарности. Переборов себя, он все же сказал на прощанье:

— Надо, Маша. Приду в десять. Поставь самовар.

4

В конторе было пусто и тихо. Закончив работу, ушла домой Терехова. Горбылев распахнул окно, присел за стол. Дел было много. В папке лежали неразобранные и непрочитанные письма с различными просьбами, директивами сверху. Нужно было пересмотреть сводки из бригад, подписать отчеты… А думать совсем не хотелось ни о работе, ни о доме, который становился ему в тягость.

В кабинете стало совсем темно и глухо. За стеной, в бухгалтерии, однотонно отбивали время часы. В окно ворвался порыв ветра, освежил лицо, разбросал по лбу прядки волос. И тут Горбылев, словно только что очнувшись после долгого сна, ощутил, как все вокруг переменилось. На реке еще несколько дней назад, кроме плеска волн, ничего он не слышал. Теперь перекликались кряквы, то коротко и тихо, то требовательно и громко. Наседки зазывали на ночлег своих питомцев…

В памяти ожила крохотная речушка Быстрянка. У прибрежных камышей так же подают голоса дикие утки. А за оврагом в болоте быком ревет выпь. На краю деревни на дубовых обомшелых сваях, словно на курьих ножках, спустилась к быстрине избушка. В ней гудит сепаратор, а восьмилетнему Егорке кажется: летит самолет и вот-вот сядет на поляну. Егорка крутит головой и видит лишь вспорхнувшую из камышей утку, а на дороге вереницу подвод с прикрученными веревками большими, посверкивающими на солнце бидонами. Навстречу им, в белом халате, вспотевший, выбегает отец. Он сейчас Егорке напоминает доктора, который приезжал к ним, когда ему нездоровилось.

Егорка привык и к подводам, и к суете отца. Сидит он на мостке и смотрит, как струи светлой холодной воды обтекают сваи, спущенные из избушки бидоны с молоком. Из тени к ним осторожно крадется табунок пескарей. Егорка хватает камень и бросает в воду. И нет пескарей, только по-прежнему пузырятся вокруг сваи прозрачные струи.

Как-то в половодье льдины подломили сваи, избушка вдруг села и поплыла. Недолго после этого прожил и хозяин ее — председатель молочной артели Потаи Горбылев. Четверо детей его разбрелись кто куда. На родном корню остался жить только Егор.

В конторе стало совсем темно, а Горбылев все еще сидел. Далекое сейчас ему казалось близким и дорогим.

— Сумерничаешь? — послышался голос.

Горбылев поднял голову: в дверях стоял Ивин.

— Как видишь… — не сразу ответил Горбылев.

— По бригадам ходил. Побывал на твоей родине. Хорошие места!

— А я только что размечтался о ней. Отца вспомнил. Старею, видно… — не без тоски признался Горбылев.

— Рано, Егор, на себя старость накликаешь. Дайка зажгу лампу! — Ивин чиркнул спичку, снял стекло. — Говорят, Строев приезжал?

— Как тебе быстро доносят! Пойму настаивал пахать. Мол, капусту какую получите!

— Ну, один год получим. А потом? Земнов прав, промоет весной почву — краснотал и тот расти не будет.

— И ты туда же… — обиделся Горбылев.

Парторг потянулся к пачке писем, взвесил ее на ладони.

— Ого! Навалили.

«Что-то хитрит», — отметил Горбылев, а вслух сказал:

— Предлагает мясо сдать. Район проваливает с планом. Выбракуем коров, с десяток телят…

— Хорошо, допустим, сдадим. А что на следующий год будем делать? По графику, только в первом квартале должны сдать более ста центнеров. Откуда брать будешь?

— Свининой заткнем. Возможности будут. В прошлом году рассчитались…

— Очередные строевские штучки, — тихо проговорил Ивин. — Они уже начинают надоедать.

Горбылеву сейчас не нравился парторг. Всегда они решали любой вопрос согласно, а тут вдруг не нравятся «строевские штучки»! Больно умен стал…

— Дело тут, Афанасий Иванович, не в Строеве, — возразил он. — Конечно, невесело, когда кто-то едет на твоем горбу, а руководители еще и подстегивают. Но речь сейчас не об этом. Есть возможность — почему не продать мясо сверх плана? Нам же самим выгодно. Не за так отдаем.

Ивин криво улыбнулся, хотел что-то сказать, но голос из дверей помешал ему.

— Вам что, дня не хватает? По ночам спорите?

На пороге стояла Марья Ниловна. Она с упреком уставилась на мужа.

— Мы не спорим, а разговариваем, — ответил парторг.

— Хорош разговор — на улице слышно.

— Короче! — хмуро перебил ее Горбылев. — Ты зачем пришла? Не мешала бы!

Тонкая бровь Марьи Ниловны удивленно переломилась. Чуть припухшие сочные губы дрогнули.

— Пожалуйста! — протянула она. — Только ты же к десяти заказал самовар. А сейчас около двенадцати.

— Знаешь, давай-ка домой! — Горбылев хотел, видимо, еще что-то добавить, но промолчал, перехватив укоризненный взгляд парторга.

Марья Ниловна смотрела на мужа, все еще пытаясь улыбаться.

— У нас разговор о хозяйственных делах, — проговорил Ивин, как-то стараясь смягчить впечатление от грубости Горбылева.

— Я понимаю… — ответила она.

Горбылев поднял глаза.

— Я сказал: иди домой!

Марья Ниловна торопливо повернулась и резко хлопнула дверью.

Ивин сидел потупясь. В только что разыгравшейся семейной сцене он считал в какой-то степени виновником и себя. И чтобы не молчать, парторг спросил:

— А как с Кондратом? Суд будет?

— Прокурор вести дело отказался. Говорит, к ответственности надо привлекать не Земнова, а руководство колхоза, которое оставило скот без корма. Ну, тут вмешался Михаил Михайлович. Срочно собрал внеочередное бюро, разнес за мягкотелость прокурора, а Кондрата предложил исключить из партии. Шуму было много. Одним словом, ограничились строгим выговором с предупреждением. А ты говоришь, строевские штучки. У другого бы ты попал на скамью подсудимых.

«Вон как обернулось дело-то… Стало быть, сам на себя беду накликал!» — с душевной тревогой подумал Ивин. Он поднялся, надел кепку.

— Уже? — удивился Горбылев. — Мы еще не договорились насчет мясопоставок.

— Этот вопрос не по мне. Решай его с правлением. Так-то вернее будет! — И парторг, даже позабыв проститься, скрылся за дверью.

«Осторожничает, хитрит», — подумал о нем Горбылев, все еще не поднимаясь из-за стола.

Дома Горбылев света не зажигал. В потемках он разделся, лег и отвернулся к стенке.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

Надя вплетала в венок то ярко-желтые лютики, то темно-голубые колокольчики, то лиловую чину или притаившийся в кустах, еще не успевший отцвести белый подснежник… И вот пахучий, пестрый обруч обхватил голову.

— Посмотри, Костя, идет мне?

Над ивовым кустом показалась голова со спадающими на лоб светлыми волосами.

— О-о-о! — протянул он, нарочито тараща глаза. — Ты ли это?.. Может, явилась фея цветов?

Надя уже не слушала его.

— Ромашка! — Она наклонилась, чтобы сорвать цветок. — Первая ромашка! Как здорово!

Из лощины выпрыгнул серый клубочек, метнулся к лесу.

— Заяц! — громко крикнула Надя и пустилась вдогонку.

— Держи, держи косого! — помчался вслед Костя.

Заяц сделал прыжок, другой и исчез в ивняке.

Надя в изнеможении упала на землю, затихла. Над головой вздохнул ветерок, растревожил траву. Зашелестели, закивали головами первые луговые цветы. Наде казалось, будто они шептали ей о каких-то только им ведомых тайнах. Рядом, с закрытыми глазами, тяжело дыша, лежал Костя.

— Чуешь, как земля дышит? — спросила его Надя.

Костя приподнял голову, заулыбался.

— Выдумщица ты…

— Нет, правда… Ты только прислушайся! — Она снова притихла.

Луг жил множеством невидимых существ.

— Кузнечики стрекочут, трава шелестит… А как земля дышит, что-то не доходит, — первым прервал молчание парень.

— Ничегошеньки не понимаешь! Эх ты!.. — Надя порывисто села, обхватила руками колени. — Я раньше тоже так говорила, да отец научил понимать. Бывало, перед вечером пойдем на луг. Растянется он в густой траве, не шелохнется. Стану его теребить, а он: «Слушай, — говорит, — как земля засыпает». Я затихала, а разобраться не могла. Очень много голосов на лугу. Теперь другое дело. Научил он меня понимать…

— Любишь ты землю?

— Еще как! А ты?

— Чудачка! Я горожанин…

— Что твой город в сравнении с такой красотой: камни, духота, машины. А тут глянь только на луг… А поля, а лес… простор какой! Да что там!

— Постараюсь понять. И землю твою полюблю. — Костя больно сжал ей руку, хотел что-то еще сказать, но в это время резко щелкнуло и кто-то крикнул.

Надя поднялась с земли, приложила к глазам ладонь.

По дороге двигалось небольшое стадо. Сбоку его шел Федот, позади тащился длинный хвост кнута.

— Далеко, дядя Федот? — спросила Надя.

Старик остановился, пошарил в кармане спички.

— Вот животину гоню на мясокомбинат.

С хворостиной в руках подошла Жбанова.

— Тетя Настя, как же так? Смотри, Малька-то еле бредет, вот-вот отелится. Кто же это распорядился? — Ресницы у Нади запрыгали, как крылья у пойманной бабочки.

— Кто же больше? Председатель! — откликнулся пастух, запаливая цигарку. Тонкие струйки табачного дыма потянулись к глазам. Отмахнув его рукой, Федот добавил: — Может, она и правда скоро стелится, да только вот она ведь непородистая.

— Погоним обратно! — на своем стояла Надя. — Не допущу, чтобы молодняк губили. В район пойду, к самому секретарю, а своего добьюсь.

— Ты что так печешься?..

— Не ожидала от тебя, дядя Федот!

— Да нет, — замялся пастух. — Ответ кто держать будет?

— Не беспокойся, отвечу…

— Ну ежели так, гони их. А мы уж с Настасьей Гавриловной потопаем своей дорогой. Дело-то мое подначальное, беду бы не накликать.

Надя забежала впереди стада, ей на помощь подоспела Жбанова. Вдвоем они повернули коров и пошли рядом, покрикивая на отбившихся телят. Вслед за ними медленно поплелся Федот. Только Костя стоял у дороги, чему-то ухмылялся. Надя вдруг ощутила жгучую боль в сердце. В ушах настойчиво прозвучал его голос: «Чудачка… Я горожанин».

— Ох, и осерчает Потапыч! — тяжело вздохнул пастух.

— Зря так, Федот! — заметила Жбанова. — Надо во всем хозяином быть. Тогда и в колхозе Толк получится.

Ей никто не возразил. До деревни шли молча.

Отцу Надя ничего не сказала. После обеда она вымыла посуду, поставила в печку чугуны. Кондрат, примостившись у окна, занялся починкой сапог. Держа во рту мелкие деревянные клинышки-гвоздики, он ловко выплевывал их на ладонь по одному, точным ударом молотка забивал ровным рядком в подошву.

— Ты бы, папа, телегу подмазал! — первой нарушила молчание Надя. — Тетя Варя и Ниловна просили. Рассаду возить.

— Угу, — буркнул Кондрат. Он выплюнул на ладонь последний гвоздик, вставил его в намеченную шилом дырочку и, крепко ударив молотком, заметил: — Мази нет. Посмотри, Дудкин не пришел?

Надя выглянула в окно.

— Амбар заперт.

— Целый день где-то шатается! — проворчал Кондрат.

«Сказать или не надо? — не слушая отца, терзалась Надя. — Ругать будет». Ей хотелось забыться. Она еще усерднее начала греметь ухватами, двигать чугуны. Но в ушах все еще настойчиво звучали слова: «Буду я с коровами возиться!» Петька так не сделал бы!.. И тут же откуда-то из глубины послышался голос Федота: «Ответ кто держать будет?»

У крыльца яростно залаял Полкан. Поставив ухват за печку, Надя шмыгнула в горницу, притаилась.

В избу, тяжело ступая, вошел Горбылев.

— Где Надежда? — не поздоровавшись, спросил он.

— В горнице прибирается… — ответил Кондрат.

— Порядок, значит, наводит?

Слова эти Наде показались угрозой.

Кондрат вопросительно взглянул на председателя.

— Пришел вот поблагодарить, — продолжал Горбылев. — Начала девка ерундой заниматься, мои распоряжения отменять. Скоро, поди, потребует колхозную печать… К тому дело идет.

— Что такое? — не понял Кондрат.

— Много берет на себя…

Надя зашла на кухню, прислонилась спиной к печке.

— С каких пор стала подменять председателя? — уставился на нее Горбылев.

— Что вы, Егор Потапович, и в мыслях не было.

— Кто же тогда с дороги стадо вернул? Выгодное дело сорвала.

— Я, Егор Потапович, всего лишь исправила ошибку. Малька-то скоро отелится. А молодняк! Разве его можно пускать под нож, да еще весной?

— Много стала знать! — Возле губ Горбылева пролегли жесткие складки. В рыжеватых глазах ожили злые огоньки. — Поголовье у нас как полагается, по плану. А эти коровы не заприходованы.

Надя покосилась на отца. Лицо его стало строгим.

— Обманываем, значит, и колхоз и государство? — твердо сказала она. — Молоко от этих коров делили только на заприходованных. И все равно удои, как у козы.

— Ну это ерунда на постном масле! Не твоего ума дело! Оштрафовать тебя надо на десять трудодней… Чтоб не самоуправничала!

— Думать воля ваша, а решать — собрание будет.

Лицо Кондрата ожило в улыбке.

— Правильно сделала, дочка! — вмешался он в их спор.

— Вот те на! — развел руками Горбылев.

— Именно так! — твердо произнес Кондрат, поднимаясь со стула. — По-иному быть не может.

— С каких же пор ты такой сердитый? — Рот Горбылева искривился в ехидной усмешке. — Неужели на тебя так подействовал строгач?

— С тех пор, Егор, как тебя узнал.

— Н-да, понятно, — покачал головой Горбылев.

— Хорошо, если так! — Кондрат взял картуз, вышел из избы.

Вслед за ним, не обронив ни слова, выскочил Горбылев.

2

Кондрат не стал ждать кладовщика, пошел в поле посмотреть всходы. Когда за грядой березняка скрылась деревня, из зарослей навстречу ему шагнула Ульяна Цыплакова.

— Постой, Кондрат Романович! Мне сказать тебе надо… — глухим, прерывистым голосом позвала она.

Кондрат в упор посмотрел на нее. Лицо Ульяны зарделось, большие темные ресницы прикрывали от него глаза. Под легкой голубой кофточкой высоко поднималась и опускалась грудь. «Волнуется», — догадался Кондрат и предложил:

— Отойдем с дороги, посидим на пеньках…

— И правда! — спохватилась Ульяна.

В зарослях орешника Кондрат предложил ей сесть на березовый пень, сам пристроился напротив на трухлявой колоде. Здесь было тихо и сумрачно. Из оврага тянуло прелой осокой.

— Много дней хочу тебе сказать, а все случая не было, — по-прежнему волнуясь, начала Ульяна. — Думала, и не встречу живого.

Кондрат, сдерживая ухмылку, заглянул ей в глаза. Они были синие-синие и немного грустные.

— Я не шучу! — поймав его взгляд, упрямо произнесла она. — Бойся Тихона! Хотя он и муж мне, а умолчать не могу. Старик видел нас на кургане. Наплел бог знает что. Тихон, конечно, взбесился. Грозил убить тебя. Он такой, родной матери, не моргнет, голову отрубит.

— Спасибо тебе, Ульяна! — серьезно сказал Кондрат. — Вижу, честной души ты человек! Мужа и того не щадишь.

— Постыл он мне… — Она еще ниже наклонила голову, на кофточку, точно горошинки, посыпались слезы. — А благодарить меня не за что. Это я должна кланяться тебе в ноги.

— Как же ты, Ульяна, решилась замуж пойти за такого? — участливо спросил Кондрат. — Собой ты пригожа, из рук дело не выскользает. Могла бы получше кого подыскать.

— Кончилась война. Думала, мужа дождусь, а он не вернулся. Там же остались и отец и брат. Мать не перенесла горя — слегла в постель и не поднялась. Осталась я одна. Ребенка мне не послал бог. Да и жили мы без году неделю… — Ульяна вздохнула, с головы на грудь упали белые, как лен, косы. Она отбросила их назад, вытерла платком мокрые глаза. — Думала, с тоски помру. Приду с работы домой — пустота, и ну реветь. Бывало, услышат соседи, успокаивают, а я остановиться не могу. Вот и решили просватать меня. Кто-то услышал, что в Заборье, на Выселках, Тихон Цыплаков собирается жениться, да невесту никак не найдет. Вот меня и познакомили. Не нравился он. Да уж больно напевал сладко, что и любить и уважать будет. Задумалась я: «Кому я нужна?» Вот и согласилась. Сыграли свадьбу. «Ну, — говорю себе, — кончились твои муки, Ульяна!» Да не тут-то было. Муки-то только начались. Что муж, что свекор — одного поля ягодки. Так уж и быть, расскажу тебе, чтобы понял, через какое я несчастье прошла… На третий день свекор стал приставать: то ущипнет украдкой, то обнимет. Я пристыдила его. «Грех», — говорю. А он серьезно так сказал: «Божий дар не грешен. А мы с тобой твари господние». Погрозилась мужу сказать, опять не помогло. Однажды, летом это было, только что убрали сено наверх. Тихон пошел в кладовую, вызвали его, а я осталась дотаптывать сено. Вдруг слышу, заскрипели ворота, внутри засов загремел. «Что такое?» — думаю… Глядь, а наверх лезет свекор. Глазища — во, по ложке. — Ульяна сложила указательный и большой палец в кружок, показала Кондрату. — Горят, как у волка. Борода всклокочена. Хотела бежать, а ноги ни с места. Подошел он молча, схватил поперек да и на сено. «Бесстыдник, — кричу, — брось!..» А он зажал ручищей рот, ну и… Вскоре я почуяла, что матерью буду. От кого, сама не знаю. Так и растут мои детки, не ведают, кто их отец. Вот какая я нехорошая…

Кондрат вздохнул.

— Плохо твое дело, Ульяна.

— Может, и зря я призналась? — совсем тихо проговорила она. — Умереть бы с этой тайной. А вот не выдержала… Вроде легче на душе стало.

— Не чета ты, стало быть, Цыплаковым.

Ульяна взглянула на него сухими, покрасневшими глазами. Кондрат заметил, как побледнело и обострилось ее лицо.

— Кому я надобна теперь? Любой побрезгует.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

1

Устало опустив руки, Варвара одиноко сидела у подножья Булатова кургана. Она не слышала ни шепота ветра, ни шелеста травы, ни ликующей песни жаворонка. Даже не шелохнулась, когда, соскочив с буланого мерина, к ней подошел Кондрат.

— Ты что как вареная? — спросил он, присаживаясь рядом на бугорке.

Около ног его растянулся Полкан: высунул язык, шумно задышал.

Внизу, словно в изнеможении, застыли всходы льна. На Монастырской пустоши курчавилась, тянулась к горячему солнцу пшеница, дальше, у Оки, множеством темно-зеленых ручейков переливались рядки свеклы.

— Ох!.. — вздохнула Варвара. — Заморилась: ни рукой, ни ногой не шевельну. Должно, дождь будет?

Кондрат поднял голову.

Медленно плыли слоеные облака. Они скорее напоминали снежные горы на бело-синем фоне неба. Распластав крылья, в вышине повис ястреб и, не обнаружив добычи, плавно опустился на курган. У ивового куста забился Буланый. Почуяв чьи-то шаги, вскочил Полкан, зарычал.

Стороной с двухметровкой через плечо шел Бадейкин.

— Нельзя! Лежать! — приказал Кондрат.

Собака послушно опустилась на траву, положила морду на вытянутые лапы.

Вспомнив рассказ учетчика о Варваре, Кондрат невольно отвернулся.

— Вот живет человек! — воскликнула Варвара, укоризненно покачав головой. — Ни боту свечка, ни черту кочерга! Только и смотрит, где плохо лежит…

Она украдкой взглянула на притихшего Кондрата.

— А где же твое боевое звено? — спросил он глухо.

— Воюют за чашками-ложками, — усмехнулась Варвара. — Почти всю свеклу прорвали. Ниловна тоже не отстает. Работа и есть работа. От нее руки ломит, а толку что?

— Как это что? Богаче будем. Тогда и жизнь станет веселее. Старость придет — помирать не захочется.

— Я не собираюсь помирать-то! Люблю, Кондрат, жизнь. Ой как люблю. Иногда едва до постели доберешься. Настроение такое — не подниматься бы никогда. Помереть, и ладно. А утром выйду на реку: воздух чистый, вишни цветут. Аромат-то какой, а? Соловьи заливаются, заслушаешься… До смерти ли тут?

Кондрат опустил голову. Слова эти, будто наизнанку, вывернули ему душу. Варвара напоминала годы юности, когда они вот так же мечтали о жизни. Она, оказывается, еще не огрубела, не изменилась. По-прежнему любуется и красотой цветущих садов, и восходом солнца, и стелющимся над рекой туманом.

Щеки у Варвары разрумянились. И вся она как-то ожила, повеселела.

— Слушай, Кондрат, правду дядя Игнат говорит: под этим курганом монастырское золото захоронено? — спросила она.

— Вот чего не знаю, того не скажу. — Кондрат улыбнулся. — Кто говорит, того и спрашивай.

— Тут уж Бадейкин допытывал, — сказала она, кивнув на небольшой бугорок свеженарытой земли, которая просвечивалась в стороне сквозь куст орешника.

— Неужели он?

— Все говорят.

— А я ломаю голову: угораздило барсуку рыть себе нору на самом виду. А барсук-то рукастый. Когда он находит время на пустяки?

— Палашка сказывала: по целым ночам работал. Мавру Цыплакову перепугал до смерти. Шла она в сумерках от станции, слышит, пыхтит кто-то и землей бросается. Думала, нечистая сила. Едва до дома добежала. Покупки порастеряла. Федька ходил собирать.

Кондрат смеялся до слез.

— Уморила ты меня, Варя, — едва выговорил он. — Ну а дядя Игнат-то?

— Ничего. Сказала ему: ищи и ты, дед. Докопаешься! Мне золотишка подбросишь, — с принужденной серьезностью говорила она.

— Ты сама дороже золота, — сказал Кондрат, беря ее за руку. Ему казалось, что руки у нее были не по-женски большими. В них чувствовалась сноровка, сила. Такие умеют и с маленькой иглой управляться, и с тяжелыми вилами.

— Не хочу стареть, — улыбнулась Варвара. В глаза ее словно попали золотистые соринки. — Я еще долго парням крутить голову буду…

2

Из-за гребня березок выглянуло майское солнце. Начало припекать голову, спину. У куста забился Буланый. Оборвав повод, он потянулся к густой траве. Из-под ног сорвался Полкан, запрыгал у него перед мордой. Мерин, прижав уши, остановился, хлестал хвостом. Подошел Кондрат.

— Что, брат, заждался? — сказал он, поправляя уздечку. — Ну, пойдем! Дядя Игнат, наверное, тебя ждет.

Буланый, будто в знак согласия, закивал. Над холкой и у глаз закружилась туча мух.

Поправив волосы, у дороги поджидала Варвара.

— Садись, Варя! — шутливо сказал он. — Довезет с ветерком.

— Боюсь, не выдержит.

Шли они обочиной дороги. Казалось, нет их счастливее на земле. А вокруг стояла дремотная тишина, придорожный кустарник был словно неживой. Только в траве звонко строчили кузнечики.

— Ты что будто упираешься плечом? — усмехнулся Кондрат.

— И вправду подпираю, — от души вырвалось у Варвары. — Привычка. — Она провела ладонью по лицу, словно снимая паутину, посмотрела на него. — В войну не лошади, а клячи были. Как, бывало, горка, так и толкаешь плечом… Вот и…

Помолчали. Кругом по-прежнему все было объято безмятежным полуденным покоем.

— Всем досталось в эти годы, — первым заговорил Кондрат.

— А сейчас легко разве?

Варвара не без кокетства встряхнула головой, улыбнулась. Косы, охватившие голову золотистым обручем, вздрогнули. Кондрат почувствовал на себе ее пристальный горячий взгляд.

Впереди, задрав крючком хвост, с разинутой пастью бежал Полкан, а позади сонно передвигал ногами буланый меринок. Вдали показались крыши домов, в стороне на фоне белесого неба зачернели постройки. Ближе, на паровом поле, запестрели мелкие, нежно-желтые лепестки сурепки, белели, точно надутые парашюты, одуванчики. Из гущи соцветий к солнцу тянулись пики осота.

— Сколько сорняка сосет землю! — невольно вырвалось у Земнова. — Трактор бы сейчас с культиватором пустить. А вот пойди, докажи Горбылеву… Нечего, скажет, зря горючее жечь да трактор рвать.

Варвара замедлила шаг. Лицо ее стало серьезным. Глаза смотрели требовательно. В ней не осталось и следа от той мечтательной Вари, которая только что рассказывала о соловьях, о цветущих вишнях, прохладных зорях. Кондрату почудилось, что с ним шел уже другой человек.

— Ты коммунист, ты и научи его понимать! — Голос ее срывался. — Докажи делами свою правоту. Слова тут не помогут. Вот ты не стал распахивать многолетние травы, создал севооборот, посеял более выгодные культуры. Вопреки правлению вспахал Монастырскую пустошь. А дальше что?

— Я сделал все, что мог! — сказал он.

— Нет, не все!

— К Строеву на поклон не пойду. Не жди.

— Разве на Строеве свет клином сошелся? Есть у нас и обком, есть у нас и ЦК. Жаловаться не надо, а доказывать, требовать.

— Не собираюсь пороги обивать. Жизнь сама докажет.

— А если нет? Вдруг пойдут дожди или начнутся холода — пропадет твой овес, погниет на корню свекла? Тогда как?

Кондрат молчал. Лицо его стало строгим, черные глаза отчужденно взглянули на Варвару.

Холодность оскорбила Варвару. Резким движением она сорвала с плеч платок, взмахнула им.

— Тебе и сказать нечего! — В голосе ее прозвучал вызов. — А я скажу, поеду и все скажу, как есть… Пусть судят, как хотят. А ты сиди, протирай штаны…

Варвара перепрыгнула канаву и обочиной дороги заторопилась к деревне.

3

На выгоне ребятишки играли в лапту. От удара палкой далеко отлетел мяч. За ним, поддерживая штанишки, что есть духу побежал Сашок. Увидев Земнова и Варвару, остановился.

— Чур, не играю! — крикнул паренек и, поддернув штанину, опрометью бросился им навстречу.

У дороги его догнал Леник. Вслед за ними побежала и вся ватага ребят.

— Дядя Кондрат, а на тебя акт составили, — еще издали первым выпалил Сашок.

— У овцы сердце от испуга разорвалось, — поддержал его Леник.

— Полкан ее перепугал.

Варвара остановилась, прислушалась. Ребятишки наперебой рассказывали.

— Составили акт ветинар и председатель. Сами видели.

— Прокурору в район Бадейкин повез. Штрафовать будут.

— Овцу ободрали и в амбар. В городе, говорят, все купят.

— Кишки и легкие зарыли.

— Потом председатель у нас водку с ветинаром пили.

— И папка с дедом тоже…

Кондрат уронил повод, заспешил к конторе. Не желая покидать своего хозяина, за ним побежал Полкан. Буланый меринок, почуяв свободу, потянулся к траве. Варвара поймала его, спутала.

Кондрат подошел к конторе, Горбылев встретил его на крыльце.

— Говори, Егор, что затеял? — Голос Кондрата прозвучал осуждающе.

— Как будто и не знаешь? — ухмыляясь, протянул тот. — Навел собак, скот колхозный гоняют, ущерб приносят, а он какую-то ерунду спрашивает.

— Так это, значит, правда? Ты знаешь, что Полкан был со мной в поле?

Волкодав, услышав свое имя, поставил лапы на крыльцо, шумно задышал. Горбылев отшатнулся, злобно прохрипел в сторону Кондрата:

— Брось ерунду городить!

— Варвара Кравцова тому свидетель.

— Снюхались, значит?..

Кондрат сжал кулаки, шагнул на крыльцо. Вслед за ним, оскалив клыки, влетел Полкан. Горбылев шмыгнул в сенцы и, захлопнув дверь, загремел задвижкой.

— Ты еще не так за это ответишь! — орал он за дверью. — Прокурор покажет тебе, как кулаки в ход пускать.

Но Кондрата на крыльце уже не было.

4

За ночь Кондрат не отдохнул, а больше устал. Голова была тяжелой, глаза слипались. Тревога последних дней не оставляла его даже во сне: раздражение и подавленное настроение не проходило.

Привстав на локоть, он посмотрел в окно. Утро было хмурое. Над рекой недвижным пологом висел сизо-синий туман.

Кондрат снова опустился на подушку. В голове путались мысли. Дрема, будто паутиной, заволакивала глаза.

Уже сквозь сон он услышал, как налетевший ветер хлестал веткой о стекло. На кухне загремела самоварной трубой Надя. Вкусно скворчало на сковороде сало. И все это вдруг исчезло, словно смыло проливным дождем.

Надя несколько раз заглядывала в горницу: не встает ли отец? Время уже позднее, завтрак готов, а он все спит.

«Что с ним? Не заболел ли?» — забеспокоилась она. Ей никогда еще не приходилось видеть, чтобы отец так долго не поднимался с кровати.

Отфыркиваясь паром, заклокотал самовар. Надя сняла трубу, заварила чай и, расставив посуду, зашла в горницу. Отец лежал на спине, подложив под голову руки. Потемневшие веки плотно прикрывали глаза. Скулы его обострились, обросли щетиной. Шорох шагов разбудил его.

— Завтрак готов, папа, — тихо сказала Надя. — Вставай!

Кондрат одевался нехотя, долго возился в сенях у рукомойника.

Завтракали молча. Кондрат ел вяло, уставившись в окно. Туман над рекой рассеялся. На фоне серого неба вырисовывались контуры кургана. Упираясь в мутные облака, он как бы звал к себе. Сердце Кондрата щемило незнакомое гнетущее чувство.

— Изгородь завалилась на огороде, — стараясь расшевелить отца, сказала Надя. — Починил бы. Заберутся телята или овцы — все потопчут.

Кондрат строго взглянул на дочь.

— Как же ее угораздило?

— Ночью… Ветер, наверно.

— Столбы подгнили. Сделаю… — пообещал он, вылезая из-за стола.

— Что же плохо ел? — заглянула ему в глаза Надя.

— Не заработал еще, — отозвался он, натягивая на плечи брезентовый плащ. — Пойду посмотрю, что там стряслось с изгородью.

— Тетя Варя в область уехала.

— Уехала? — переспросил он и сжал виски руками. — Сильная она. А я ослабел, дочка. Словно с чужим, разговаривают. Как будто совсем ненужным стал. — Захватив топор, он вышел на улицу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

1

В город Варвара приехала в полдень. Политые мостовые и тротуары курились легким парком. По ним мчались вереницы машин и торопились прохожие.

В набитом до отказа троллейбусе Варвара добралась до здания обкома, с трепетом открыла тяжелую дубовую дверь. От тряской езды и волнения кружилась голова.

В вестибюле у самого входа Варвару встретил краснощекий милиционер.

— Предъявите документ, гражданка! — прикладывая руку к козырьку, отчеканил он.

Варвара успела заметить: милиционер совсем молодой, лет двадцати трех — двадцати четырех.

Партийный билет Варвара случайно оставила дома. Пришлось подать трудовую книжку: единственный документ, который подтверждал, кто она и откуда.

Милиционер повертел ее в руках, протянул обратно.

— Позвоните по телефону, но вряд ли вас пустят. Этот документ недействителен. В нем нет ни фотокарточки, ни печати…

— В колхозе нет паспортов, — старалась убедить его Варвара.

— Гражданка, отойдите! Стоять здесь не положено.

«Машина, а не человек, — с досадой подумала Варвара, — наладил одно: «не положено…»

Она позвонила в приемную первого секретаря. Ей ответили, что Алексей Владимирович занят, и посоветовали обратиться к заведующему сельхозотделом.

«Кроме, как к Филину, больше ни к кому не пойду». Она решительно вышла на улицу, устало опустилась на горячие ступеньки подъезда. Солнце нещадно жгло спину, припекало затылок. Душный запах разгоряченного асфальта дурманил голову, клонил ко сну. Чтобы не задремать, Варвара таращила глаза на ажурную металлическую изгородь, тянувшуюся вдоль парка, к которой жалось приземистое старинное здание обкома. Раскидистые вязы мохнатыми ветвями дотягивались до балконов, касались лепных карнизов и подоконников. Из раскрытых окон дома доносились резкие телефонные звонки, приглушенный людской говор.

Невеселые мысли. «Вот тебе и приехала, — думала она. — Сколько надежд, и все зря! Напрасно только Кондрата обидела». Ей представилась большая сгорбленная фигура Кондрата, когда, обиженный ее словами и удрученный сообщением ребят, он направился в контору. Варваре стало жаль его, захотелось увидеть и рассказать и о краснолицем милиционере, и о телефонном разговоре с помощником секретаря обкома. «Может, Кондрат и прав, что не желает обивать пороги начальства, зря тратить время…» Но тут же, противореча своим размышлениям, она прошептала:

— До утра просижу, а своего добьюсь!

Кравцова мысленно стала перебирать слова, которые собиралась высказать Филину. Они были горькими, обидными. Варвара настолько предалась своим думам, что даже не заметила, как к ней подошел краснолицый милиционер и, козырнув, отбарабанил:

— Гражданка, здесь сидеть не положено!

Она, словно девочка, вскочила на ноги и, осмотрев его гибкую невысокую фигуру, бросила:

— Деревяшка!..

Варвара долго ходила вдоль здания, разглядывала увитые металлическими вензелями колонки подъездов, большие каменные вазы с цветами на перилах, входящих и выходящих людей. Все они были молчаливыми, куда-то спешили. Мысленно пыталась она представить секретаря обкома и никак не могла. То он ей чудился высоким, плечистым, строгим, то маленьким, подвижным, крикливым.

За вершины вязов лениво опустилось солнце. По мостовым и тротуарам поползли тени от деревьев. Опустело, заглохло обкомовское здание. Начал давать о себе знать голод. Она присела около цветочной вазы, достала из узелка кусок хлеба, сала. Только начала жевать, как дверь распахнулась, на пороге показался краснощекий милиционер. Варвара приподнялась, отступила к ограде. Милиционер погрозил ей пальцем и пошел по улице. Изнемогая от усталости, она присела на прежнее место, прислонилась к вазе. «Пусть заберут, больше с места не сойду…»

Земля остывала. От деревьев и камней веяло прохладой. Над притихшей улицей вспыхнули уличные фонари, осветилось несколько окон в здании. Там где-то, в кабинете, работал секретарь обкома. «Знает ли он, что его ждут? — неожиданно задала себе вопрос Варвара и тут же ответила: — Конечно, не знает. Он бы так не поступил. Он же секретарь обкома!» Она с раздражением подумала о краснолицем милиционере и о помощнике, который советовал ей обратиться к какому-то заведующему сельхозотделом.

Над головой вызвездило небо. В парке послышался смех, говор. Где-то заиграл баян, и мужской голос тягуче запел:

Лю-ю-би-и-мый го-о-ро-од,

Мо-о-жешь спа-ать споко-о-йно…

Варвара смотрела в небо и думала, что вот она проехала много километров, а звезды над ней такие же, как и в деревне, будто они сюда переселились вместе с ней. Вот и звезды начали меркнуть, и звуки стали уходить куда-то дальше. Краснолицый милиционер приблизился к самому ее уху и прошептал:

…Зна-акомый дом, зе-еленый сад

и нежный взгляд… —

и поцеловал в щеку.

Проснулась Варвара от бережного прикосновения чьей-то руки.

— Вы на камнях простудитесь, — прозвучал мягкий голос.

Она открыла глаза: перед ней стоял милиционер. При свете уличного фонаря худощавое лицо его улыбалось.

— Вы к кому приехали? — участливо спросил он.

Ей захотелось все рассказать этому человеку, но, вспомнив краснолицего, сдержалась.

— К секретарю обкома, — не сразу ответила она. — Да вот не пропускают! — В голосе ее прозвучала обида.

— Алексей Владимирович действительно очень занятый человек. Но я попробую вам помочь… — И он пошел к двери.

Варвара не успела еще привести себя в порядок, как снова перед ней появился милиционер.

— Проходите. Алексей Владимирович ждет вас.

2

Секретарь обкома встретил Варвару у дверей кабинета. Пожал ей руку, усадил на кожаный диван.

— Простите, что заставил вас так долго ждать! Мне только что о вас позвонили…

Филин был широк в плечах, лысоват, крутолоб. Из-под нависших, побеленных сединой бровей на Варвару смотрели покрасневшие, чуть навыкате, синие глаза.

— В районе-то кто у вас секретарь? — словно сквозь сон, снова она услышала его голос.

— Алешин. Только он сейчас учится. Заменяет его Строев.

— Алешин, говорите! Так, так…

Филин подошел к письменному столу, на котором были разложены карты районов, аккуратно сложил в столку исписанные размашистым почерком листы бумаги, собрал и поставил в голубой пластмассовый стаканчик цветные карандаши. Нажал кнопку.

В кабинет вошла уже немолодая женщина с гладко причесанными белокурыми волосами.

— Принесите, Вера Георгиевна, пожалуйста, чаю, и позвоните Алешину. Он сейчас в отделе. Пусть зайдет.

Филин склонился над картой района и долго разглядывал извилистые линии, кружочки, кубики, обозначающие реки, леса, вырубки, селения, поля.

— Ваш колхоз, кажется, расположен в пойме Оки? — Филин оторвал взгляд от карты, выпрямился.

Варвара согласно кивнула головой.

— Бывал я там. Благодатные места…

Филин вышел из-за стола, несколько раз по диагонали пересек просторный кабинет, молчаливо смотря себе под ноги. Крутой лоб его морщился. Он словно о чем-то старался вспомнить.

С подносом в руках вошла Вера Георгиевна. Она поставила на круглый столик чай, печенье и бутерброды с колбасой.

— Садитесь, Варвара Сергеевна. Пока ждали, успели проголодаться?

— Я приехала со своими запасами.

— Значит, ожидали такого приема, терпением запаслись? — усмехнулся Филин.

Чай обжигал губы. Варвара пила маленькими глотками, украдкой поглядывала на секретаря. Филин пил чай вприкуску, откалывая сахар маленькими никелированными щипчиками. Попутно он интересовался, часто ли бывает в колхозе Строев, какие виды на урожаи, как живут люди?.. Зачем она приехала в обком, не спрашивал. Варвара поняла, что большой разговор начнется потом, после чая.

Когда чаепитие было окончено, в кабинет зашел невысокий, узкоплечий человек. Рябоватое лицо его с небольшим прямым носом и приветливыми серыми глазами Варваре показалось знакомым.

— Знакомьтесь, Павел Степанович, — указал на гостью секретарь. — Звеньевая колхоза «Волна» Варвара Сергеевна Кравцова.

Алешин крепко пожал ей руку. Его серые глаза ожили, заулыбались.

— Много слышал о вашем колхозе. Только побывать в нем не довелось.

«Это наш новый секретарь райкома, — догадалась Варвара. — Знать, учебу кончил!»

— Только я-то приехала с плохими вестями, — не выдержала она. — Когда у нас перестанут начальству очки втирать?

— А точнее? — спросил Алешин.

— Мы по сводкам вроде хорошие. Раньше всех с планами управляемся. А на самом деле хуже не может быть.

— Может, вы слишком много требуете?

— А зачем же мало? Мы все силы вкладываем. Значит, и требовать вправе. Надоело в батраках ходить.

— Это как же понимать, Варвара Сергеевна? — Филин налег грудью на стол.

Тишина в кабинете располагала к спокойному разговору. А она уже не могла сдержаться.

— Это так надо понимать, товарищ секретарь! Вот живет человек, трудится, а разум твой во внимание не принимается. Руки — это да! Они для работы и для голосования еще нужны. А у нас считают, что четыре-пять умов на район достаточно.

— Кто это считает? — неодобрительно спросил Филин.

— Наш секретарь Строев.

— Так и сказал, что ваш разум не нужен?

— Слов не говорил, а действия такие. Ни разу не спросил: что вы думаете? Как хотите посеять? Какой севооборот лучше? А что нам делать, если разум накопился у всех? Столько лет Советской власти! Все до единого учились. Газета в каждом доме, книги. И дело одно. Твое дело, с которым и родился и живешь. Как же можно по-батрацки жить? Никто не согласится с этим.

Алешин взглянул на секретаря обкома. Глаза его стали задумчивыми, даже грустными.

Варвара подробно рассказала о делах в колхозе, о том, как Земнов отказался распахивать клевер, как настоял на создании севооборотов, как посеял свеклу…

— Пора нам самим распоряжаться своей землей, — доказывала она. — А мы ждем, что нам прикажут сеять. Разве мы не знаем, что лучше на том или другом поле растет?

Секретарь положил на руки голову, задумался. А Варвара говорила и говорила. Она жаловалась, что Строев верит только постановлениям сверху. Бумажка есть? Выполняйте. Инициативу колхозников глушит. Приучает их к мелкой опеке, к боязни самостоятельно, без указания района пошевелить мозгами. И не поэтому ли не только в «Волне», но и в других колхозах все делается с оглядкой. Председатели из руководителей превратились в безголосых исполнителей, которые без знака свыше не посмеют пошевелить пальцем.

Разговор затянулся. Варвара горячилась. В оценках методов работы Строева и Горбылева была сурова, неуступчива.

Филин прищуренными глазами посмотрел на Алешина.

— Район сложный. Придется вам, Павел Степанович, во всем хорошенько разобраться самому.

Большие кабинетные часы начали отбивать полночь. Секретарь обкома прошел к двери, вызвал помощника.

— Возьмите мою машину и отвезите Варвару Сергеевну в гостиницу. Только пусть подберут номер какой получше. Скажите, я просил.

3

Тихо шурша по гладкому асфальту колесами, машина петляла по затемненным улицам. Покачиваясь на мягком сиденье, Варвара все еще была под впечатлением только что состоявшейся встречи с Филиным. В ее ушах звучал его мягкий, участливый голос. Появилось вдруг желание, чтобы именно сейчас ее увидел краснощекий милиционер. До рези в глазах она всматривалась в ветровое стекло, но кругом было безлюдно. Город спал.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Нюська стояла посреди конторы, вызывающе поглядывая на склонившегося над столом Горбылева. Она ждала, что вот сейчас председатель поднимет голову, закричит на нее, затопает ногами, как это было в прошлый раз, когда она отказалась бросить звено и пойти подвозить к трактору воду.

Но Горбылев молчал. Брови его хмурились, глаза безучастно блуждали по разложенным бумагам. Казалось, он был далеко. Только иногда бросал взгляд на маленькую, щуплую Нюську.

«Пигалица, — размышлял Горбылев. — Плюнь и утонет, а туда же, бунтовать… Вот взять бы да пробрать… Тогда бы позабыла, как ерундой заниматься». Молчал, не решался. Нрав у Нюськи горячий, язык ядовитый. Начнет чистить, только держись, не остановишь. Возьмет еще и прибаутку прилепит, как это было на отчетно-выборном собрании. Все высказывались правильно, критиковали в меру, как положено. А она, только лишь зашел разговор, мало, дескать, председатель советуется с людьми, многие вопросы решает сам, без участия правления, вдруг шагнула к президиуму, подбоченилась, тряхнула головой и, точно на гулянке, притоптывая ногами, пропела:

Председатель наш отличный

С ног свалился от забот,

Все решает самолично,

Забывая про народ.

Грохнули аплодисменты, по рядам прошел смешок, а на Горбылева словно глыба обрушилась. Он даже подскочил. Подвела девка, да еще при ком, при районном начальстве!.. С тех пор побаивался он затрагивать Нюську. Чего доброго, еще выбросит какую-нибудь ерунду, позора не оберешься. Вот сейчас и ломал он голову: с чего бы начать разговор?

В конторе было тихо. Терехова уехала в город. Не заглядывали сюда и колхозники. Шла прополка капусты. Люди с утра до вечера находились в поле. Только в углу на табуретке одиноко сидел старик Цыплаков. Одет он был не по сезону: в черненом, с вывернутыми бортами полушубке, в серых, с загнутыми носами валенках. «Может, так надо по-баптистски?» — поглядывая на него, думала Нюська.

Денис Прохорович сидел смирненько, сложив на коленях руки. Еще не потерявшие живого блеска глаза его останавливались то на Горбылеве, то на Нюське. Он добродушно улыбался в бороду, словно хотел сказать: «Ну что же вы молчите, начинайте, а я послушаю…»

— Сидит, как сыч, — недовольно прошептала Нюська. — Любопытен больно.

Ей вспомнилось, как прошлый год, когда она поднимала на Высоком поле пары, трактор вдруг зачихал и заглох. Напевая песенку, она начала прочищать фильтры. Позади послышались неторопливые шаги. Обернулась — перед ней стоял Цыплаков.

— Вижу, сестрица, душа песни просит, — участливым голосом проговорил он.

— Чего же плакать мне? Чай, не в поле обсевок. Эх!.. — Она топнула ногой и, озорно играя глазами, пропела:

Говорят, что я бедова,

В девках не остануся,

Но и горе тому будет,

Кому я достануся.

Старик еще больше заулыбался, закивал учтиво головой.

— Даровал тебя, сестрица, бог голосом. Хочешь петь — приходи к нам на собрание, там ох и голоса подбираются.

— Ты что, дед, монахиней меня хочешь сделать? Я жизнь люблю…

— Верить тебя никто не заставит, — настаивал Цыплаков. — У нас не принуждают. Просто приди так, послушай, может, понравится.

— Нет, дед, не понравится. Ищи других, а мне пахать надо!

2

Горбылев, точно очнувшись от глубокого сна, потер лицо ладонями, закурил. Пелена табачного дыма, качаясь в воздухе, потянулась к Нюське, окутала ее голову и, вытянувшись в сизоватую прозрачную ленту, извиваясь, ныряла в открытое окно. Нюська недовольно морщилась, отгоняла от себя дым руками. «Чего тянет?.. — мысленно возмущалась она. — В молчанку, что ли, задумал играть?..» Ей не терпелось скорей закончить неприятный разговор, по которому ее вызвали в контору. Дома ждало много дел. Мать она отпустила в гости в другую деревню, отец помощник был плохой. С утра до ночи где-то бродит. Прибежит, перекусит наскоро, и снова нет его.

Горбылев зевнул, потрогал усы.

— Ты что это, Нюсь, ерунду удумала? — Голос его прозвучал мягко, дружелюбно.

Нюське даже показалось, что Горбылев вызвал ее не ругать, а поговорить по душам. От неожиданности она застенчиво опустила голову, и те слова, которые собралась еще по дороге высказать ему, сразу вылетели из памяти.

— Говори. Что же молчишь?

— Нечего.

— Как же так?

— Очень просто, телята язык отжевали, — сорвалось у Нюськи. Румянец разлился по щекам. Она застеснялась своего неумело брошенного слова.

— Жаль! — покачал головой Горбылев. — Я думал, придешь расскажешь, что нового…

Она наконец подняла голову, вопросительно взглянула в лицо.

— Что рассказывать, Егор Потапович? Ты и так все знаешь.

— Возможно, и не все! — В глазах его блеснул недобрый огонек.

Нюська насторожилась.

— Ты, если не изменяет память, комсомолка?

— Ну и что из этого?

— Как же так что? Разве не знаешь, комсомолка должна пример показывать, а ты ерундой занимаешься!..

Нюська заупрямилась, кольнула его черными зрачками.

— Разве я не показываю?

— Я и говорю, показываешь. Только дурной пример. Глядя на тебя, и другие не захотят в поле ходить.

— Правильно сделают. Черт на попа не работник.

— Вижу, востра на язык. Только думаешь ли ты, что мелешь? — У Горбылева задергалась левая щека.

— А что мне думать? Я не мужнина жена. У меня не семеро на лавках. Обеспечена не сеном да водицей, а зерном-пшеницей!

— Чтоб твой язык колом стал! — Горбылев, сердито скрипнув стулом, вышел из-за стола.

— Вижу, не по сердцу мои слова. А нам ой как нравится! Кругом машины работают, а мы, бабенки, спину гнем; да еще и помалкивать заставляют.

Горбылев поморщился. «Пустит какую-нибудь новую припевку, и пойдет она гулять по бригадам. Ей что, а ты ходи красней!» А Нюська наседала:

— Всюду только и говорят о комплексной механизации. А у нас и слушать об этом не хотят. За обиду считают. Ты бы хотя спросил свою Ниловну, как вашей капусткой надрываемся.

— Разошлась, как перегретый самовар. Смотри не распаяйся, — пытался остановить ее Горбылев.

— Так и знай! На работу больше не пойду, пока не дашь трактор. Я на нем одна на ста гектарах управлюсь.

— Вон чего хочешь! Знаешь ли ты, какой урон своим сумасбродством приносишь колхозу?

— Вали с больного на здорового. Благо, есть на кого…

— Хватит! — властно крикнул Горбылев. — Мы собрались не митинговать… Иди домой и хорошенько подумай, а завтра — в поле. Не то… Не пришлось бы потом жалеть…

Нюська в упор посмотрела на председателя и, кривя лицо в злой усмешке, с расстановкой произнесла:

— Грозилась овца волка съесть, да зубы подвели! — И, взмахнув руками, она кинулась к двери.

— Ну и лиха! — покачал вслед головой Горбылев. — Откуда у нее все это берется?

— Не само по себе… — хитро прищурив глаза, отозвался из угла Цыплаков.

— Нет, до меня никак не доходит, — продолжал возмущаться Горбылев. — Все чего-то роют. Кто их только толкает на эту ерунду?

— Догадка, Егор Потапович, нужна.

— Дога-а-дка-а?.. При чем тут догадка?

— Вспомни разговор о капусте.

Брови Горбылева поползли вверх.

— Неужели Земнов?

— Кроме некому.

— Не может быть! Да и зачем ему народ баламутить?

— Стало быть, есть зачем. — Улыбка по-прежнему не сходила с лица старика.

— Н-да-а! — рассеянно протянул Горбылев. — Говоришь, есть зачем?

— Место председательское не дает покоя.

Горбылев стиснул зубы так, что на скулах забегали желваки. Припомнилась ссора с Земновым, когда они ехали на двуколке осматривать поля. Злоба захлестнула Горбылева, захотелось подойти, распахнуть дверь и броситься бежать. Но вместо этого он остановился у раскрытого окна. Улица была залита яркими потоками солнца. У реки клубились молодые вётлы, за оврагом на лужайке нежной зеленью отливала трава. Ветерок доносил тонкий запах цветов. Горбылев тяжело дышал и думал: а не послать ли всё куда подальше?.. Что ему в этом председательском месте?

3

В кабинет больше никто не входил. Алешин поднялся из-за обитого зеленым сукном стола и, разминая отекшие от долгого сидения ноги, зашагал по ковровой дорожке. Вот уже около недели он знакомился с аппаратом райкома, с руководителями местных организаций. Каждый из них приносил с собой пухлый портфель или толстую папку, набитую деловыми бумагами. Прежде чем начать разговор, на стол вытаскивались различные справки, отчеты, сметы. В ушах звучали скучные, ничего не говорящие слова: «лимиты», «центнеры», «тонны», «гектары».

— Цифры и цифры, — думал вслух Алешин. — А где же люди?..

Он распахнул балконную дверь. В кабинет ворвался разноголосый весенний шум. Алешина потянуло в поле, к людям. Он облокотился на перила. Перед ним во всю свою ширь распахнулась площадь. По краям кое-где курчавились кусты акаций, в центре и по бокам тянулось к солнцу несколько молодых тополей. Здесь, вероятно, когда-то пытались заложить городской парк, но так и не довели дело до конца.

Площадь пересекали тропинки. Для более удобного прохода штакетник в нескольких местах кто-то выломал. К площади стекались улицы. Почти все они начинались приземистыми каменными строениями, которые остались еще со времен купечества. В них размещались магазины, столовая, парикмахерская. У телеграфных столбов стояли на привязи лошади, подъезжали и уезжали грузовики, суетились люди.

Против райкомовского здания, словно в насмешку, стоял недостроенный Дом культуры: низкий, неуклюжий, с двумя уродливыми колоннами у входа, с непомерно широкими, приплюснутыми окнами. Такие здания Алешин видел и в других районах. Все они почему-то остались недостроенными. «Попался бы мне сейчас этот архитектор, — подумал он. — Трудно пришлось бы ему!..»

От площади — спуск к Оке. За ней, на обрывистом берегу, окруженный толстой кирпичной стеной, монастырь. Его купола, казалось, устремились в бесконечную синеву. Алешину чудилось, будто это сказочный корабль плыл ему навстречу из далекого прошлого. Ему стало не по себе. Вспомнился большой город, кабинет, где он долгие годы работал заведующим отделом обкома. Парк перед окном. Светлая, уютная квартира с удобствами. И вот — в районе. Он и раньше приезжал сюда в командировку, но ничего худого не замечал. Сейчас Алешин словно впервые увидел этот захолустный городок, с его убогими постройками. «Вот у кого надо учиться строить», — все еще не отрывая взгляда от монастыря, размышлял он.

Ход его раздумий прервал стук тяжелых шагов в приемной. Дверь распахнулась, у порога застыл широкоплечий, коренастый человек с крупным скуластым лицом.

— К вам можно? — глуховатым голосом спросил он.

Алешин зашел в кабинет, предложил:

— Проходите, садитесь.

Гость не спеша приблизился к столу, подал руку.

— Горбылев. Председатель колхоза «Волна». Может, слыхали?

— Как же, слыхал! Рассказывайте, как живете?

— Пока не жалуемся. Пашем, сеем. А как же, иначе нельзя. Люди у нас хорошие. Труд любят. Правда, есть и такие, кстати сказать, члены партии, которые мешают делу, стараются подорвать авторитет. В частности, бывший председатель Земнов…

Горбылев смолк, ожидая, что ему на это скажет секретарь райкома. А он думал о чем-то своем, вертел в руке карандаш.

«Невозмутим, — отметил Горбылев. — Щептев, наверное, не утерпел бы».

— А может быть, он справедлив в чем-то? — не то утверждая, не то спрашивая, прервал молчание Алешин. И на самом деле в чем-либо ошибаетесь?..

— Все мы по земле ходим. Лошадь на четырех ногах, и та спотыкается, — глухо произнес Горбылев. И тут же поспешил добавить: — Критиковал он как-то на собрании, хаил меня, будто я плохой хозяин, а сам весной взял да и скормил семена кукурузы. Хватились сеять, а нечем. Хотели судить, да так как-то прошло.

В кабинете стало тихо. Казалось, каждый из них выжидал, что скажет другой. Алешин достал из стола карту района, стал ее рассматривать, выписывая себе что-то в блокнот. Горбылев настороженно следил за ним. Время тянулось медленно. Горбылева наконец стало раздражать такое спокойствие в новом секретаре. Он встал.

— Я прошу вас, товарищ Алешин, разобраться. — Чтобы скрыть свое внутреннее раздражение, крепко ладонью стиснул спинку стула. — Так дальше нельзя. Ерунда на постном масле получается.

— Вы умолчали о главном. О чем у вас спор?

Горбылев поежился.

— Как видите, кукурузу скормил, вместо нее в севооборот ввел свеклу. Ну, и по плану должны распахивать многолетние травы, а он размахал суходол, — после некоторого молчания заговорил он, настороженно следя за секретарем райкома. — Это же колхоз так можно разорить. Говорили, доказывали ему — не помогло. Ну, понятно, за самовольство спасибо ему не сказали. Так нет же, этого мало. Стал на всю округу трубить: пары, мол, пусть пускают. Земле отдых нужен, а о том, что на них можно вырастить горох, ему не докажешь. На каждом шагу старается подорвать авторитет… — Уловив отсутствующий взгляд секретаря, Горбылев умолк.

— Ну, а вы проверили на жизни, что Земнов неправ? — обратился он к Горбылеву. — Чем вы можете доказать, что все его предложения разорят колхоз?

Горбылев пожал плечами.

— Дело и так ясное.

— Ясное, да не совсем. Ну что ж! — Алешин приподнялся, давая этим понять, что разговор закончен. — Заеду, разберусь. Только мне сначала кое-где еще надо побывать.

4

Кусая удила, Вороной ходко шел по избитой булыжной мостовой. Он обходил налитые дождем лужи, сторонился встречных машин. Горбылев погонял его. Он еще и еще раз мысленно сравнивал двух секретарей райкома. Щептев — порывистый, рубил с плеча, точно дрова колол, дела решал одним махом. Да и людей он любил смелых, сметливых, решительных, а главное — к Егору Потаповичу он относился хорошо. Доверял, считал его умным, умелым хозяином. Вспомнился случай с начала его председательствования в «Волне». У людей не было ни хлеба, ни денег. На работу шли неохотно. Горбылев решил заинтересовать их. А чем, если в кассе нет ни рубля? Тогда и пришла мысль что-то продать. Посоветовался с отдельными членами правления. Подобрали двенадцать коров и отвели их на базар. Тут и пошло дело. Специальное бюро собрали. Многие предлагали Егора Потаповича исключить из партии, отдать под суд. Перетрусил тогда он. И вдруг выступил Щептев.

— Преступление сделал Горбылев, согласен, — сказал он. — Исключим его из партии, посадим. А что дальше? Дело выиграет? Нет! — Он махнул рукой, будто отрубил. — Смелое решение, за то и хвалю. Этими деньгами народ заставил шевелиться.

Да мало ли какие случаи были. Вот за это и ценил его Горбылев.

Алешин ему на первый взгляд показался другим: сдержанный, слов на ветер не бросает. Такой, прежде чем решить какой-нибудь вопрос, сначала, наверное, семь раз отмерит, потом уже отрежет.

— С ним надо осторожнее, — рассуждал вслух Горбылев. — Лисьи ухватки-то… Щептев бы не стал в жданки играть, а рубанул бы, и дело с концом. Поди же, не усидел на месте…

Вороной остановился у конюшни и, помахивая хвостом, нетерпеливо ожидал, что скажет ему хозяин. Но тот все еще в раздумье сидел на телеге…

5

— Невесело, видать, живешь, молодец? — послышался голос от дороги. — Вон как обстругался, хоть в гроб клади. А она-то, толстомясая, ходит ощеряется. Благо, бригадир холостой.

Горбылев оглянулся: у колодца, облокотись о сруб, стояла Мавра.

«И что пристала, язва? — поморщился он. — Ходу не дает…»

За обедом Горбылев уткнулся в тарелку, хмурился.

— Дудкин тебя спрашивал, — первой нарушила молчание Марья Ниловна. — Какие-то бумаги приносил.

— Ты муку у него брала? — поднял голову Горбылев.

— Какую муку?

— Весной как-то просила. Будто свинью нечем кормить.

— Да он что, взбесился? — Марья Ниловна подошла к печке, обернулась. — Стану я с такой крысой дело иметь!

— Вот негодяй! Хотел, чтобы я списал три мешка.

Разговор оборвался. Горбылев ел нехотя, брезгливо морщился.

— Ты бы не ходила к нему, — не поднимая головы, сказал он тихо.

— К Дудкину-то? На что он мне нужен, — отозвалась Марья Ниловна.

— Будто не догадываешься, о ком говорю?

Она сразу поняла, кого имел в виду муж, покраснела.

— Каждая бабенка старается в глаза ткнуть, — обиженно продолжал Горбылев.

Марья Ниловна подошла к столу, уставилась на мужа.

— С кем встречаться, спрашивать ни у кого не собираюсь. — В голосе ее прозвучал вызов.

Горбылев оттолкнул тарелку, начал закуривать. Спички не горели, ломались.

«Да он никак ревнует?» — удивилась Марья Ниловна. Ей было до слез обидно: как мог поверить сплетне Егор?

За столько лет совместной жизни с мужем Марье Ниловне не приходило в голову даже подумать о ком-то другом. А ведь в ее жизни с Горбылевым было немало и горького и сладкого. Нередко в их отношениях и сквозил холодок, но все это проходило как-то незамеченным. Каждый считал, что так и положено. Ни он, ни она друг за другом не следили. Когда заводили разговор об их доверчивости, то они лишь посмеивались. Ревность, мол, ерунда на постном масле, пережиток.

— Рассуждаете так, пока нет повода, а то посмотрели бы на эту ерунду, — говорили им.

И вот повод нашелся. Пусть он и не отвечал действительности, а все перевернулось в семье.

Марья Ниловна взглянула на сгорбленного у окна мужа и выкрикнула первые попавшиеся слова:

— Творила бы починил в погребе. Лед растает.

Горбылев вздрогнул, словно от удара, обернулся.

— Подождет.

Он подошел к вешалке, снял пиджак. Одна пуговица висела на нитке. Горбылев рванул ее, бросил на стол. Пуговица подпрыгнула, упала на пол и покатилась.

— Пришьешь вечером.

— Не барин, сам пришьешь, — выпалила Марья Ниловна. — Работаю не меньше твоего.

Горбылев впервые видел ее такой.

— Говорить разучилась!

— С тобой все забудешь! — теряя самообладание, в упор выкрикнула она. — Я не раба твоя. Ты… ты…

Она не находила слов, чтобы выразить рвавшееся наружу возмущение. А он слушал ее, стиснув зубы, с налившимися кровью глазами. Правая рука его вдруг сжалась в кулак. Марья Ниловна затихла, прикусив губу. Сердце ее вмиг замерло.

— Молчи, сво-о-олочь!.. — с хрипом вырвалось у Горбылева.

Он с размаху ударил дверью и поспешно пошел от дома.

Марья Ниловна стояла посредине избы не в состоянии что-либо сообразить: случилось что-то непоправимое. Наконец она шагнула к столу. Под каблуком что-то треснуло. «Пуговица», — машинально отметила она. Зачем-то притронулась к тарелке, вероятно, хотела убрать ее и тут же, как ужаленная, отдернула руку.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Солнце еще не взошло, а Варвара уже стучала в двери то одной, то другой избы.

В окнах показывались знакомые лица. Женщины недовольно щурились.

На пороге соседней избы остановилась Палашка Бадейкина, затеребила концы выцветшего платка.

— Не выспалась? — весело спросила Варвара.

— Я-то таковская, — зевая, ответила Палашка. — Вот молодухам на утренней заре не даешь поспать с мужиками.

— Пусть потерпят до осени, тогда никто не потревожит.

— Завидки, вижу, берут, — не унималась Бадейкина, — вот и колобродишь ни свет ни заря. Вышла бы замуж, угомонилась.

— Вырастет жених — выйду, — показала ряд белых зубов Варвара. — А то он еще в пеленках…

На работу шли они лугом, по росистой траве. Впереди всех с Палашкой и Надей шагала Варвара. Она оглядывалась по сторонам, чему-то загадочно улыбалась. Вчера к ней приходил Кондрат. Пусть ночь прошла бессонной, но мир ей показался невыразимо светлым и волнующим. Небо на востоке наливалось ярким румянцем. Воздух был напоен зеленью и растревоженной землей. Варвара дышала глубоко, точно хотела в себя вобрать всю свежесть летнего утра.

В поле замелькали тяпки. Впереди всех синело платье Варвары. Вот она дошла до конца борозды, оглянулась и крикнула:

— Эй, Авдотья, ты что отстала? На своем огороде за тобой не угонишься, а тут на других надеешься? — В словах ее прозвучали ядовитые нотки. Кивнув в сторону Бадейкиной, Варвара добавила: — Да я и не заметила… Вот, оказывается, скоро Палашка кончит свой рядок и за твой возьмется. Ей только что сорок стукнуло. Ей можно. А ты, Авдотья, пожить уже успела, недавно за двадцать пять перевалило. Наработалась, уморилась…

Подоткнув за пояс подол юбки, Авдотья начала догонять подруг. Варвара не унималась. Взглянув на тонкую фигуру Нади, опередившую почти всех, она улыбнулась.

— Я и забыла, Надя Земнова за тебя сделает. Ей все под силу: она взрослая, скоро ей семнадцать стукнет, десятилетку кончила. Конечно, ей легче, Авдотья, чем тебе. Она худенькая, поворотливая, ты женщина в теле.

Когда Авдотья сравнялась с другими, Варвара больше ее не тревожила.

От реки к посадкам с двухметровкой через плечо, пошатываясь, поднимался Лавруха.

— Смотри, Палашка! — крикнула Варвара. — Твой-то никак с именин возвращается.

— Ну его к черту! — огрызнулась Бадейкина. — У него каждый день праздник…

Лавруха остановился у крайнего рядка, оперся о двухметровку.

— Не завидую твоему будущему мужу, Надежда, — насмешливо заговорил он. — Ну что это за работа? Ворочаешь тяпкой еле-еле… Разве поживей двигаться сил нет? Если ты и до любви такая охотница, как до дела… Слышишь?

Надя видела, как покраснела, ниже пригнулась к земле Палашка.

Бадейкин, прищурив глаза, покачал головой.

— Н-да-а! Недолго продержится муж возле такой жены. В первую ночь после свадьбы удерет к другой, попроворней.

— Привяжи язык, Осипыч! — строго посмотрела на него Варвара. — Она тебе в дочери под стать, а ты мелешь черт те что!..

— Хе, в дочки! — ухмыльнулся он. — Ты бы видела, как такие детки по берегу по ночам в обнимку ходят. — Бадейкин многозначительно посмотрел на Надю.

Надя выпрямилась, бросила на Бадейкина гневный взгляд.

— Что ты разошелся? Хотя бы жены посовестился. Женщины гнут спину, а он стоит себе языком чешет.

— Такого жеребца в воз запрячь надо, — поддержала ее Авдотья, — да палкой по ребрам погнать, чтобы не ел зря колхозный хлеб.

— Люди из сил выбиваются, а ты зубы скалить, — зашумели женщины. — Стыд потерял!

— Молчите, бабы! — пригрозил Бадейкин. — А то, глядишь, и…

— А ну-ка поворачивай оглобли! — не дав ему договорить, вдруг подскочила к нему Палашка, замахиваясь тяпкой.

— Да ты что? — попятился Лавруха. — Очумела…

— Убирайся, пока жив, пьяная морда!

— Похлеще его! — закричали женщины.

— Не робей, Палашка, поучи, как жить на свете.

Бадейкин нехотя отошел в сторону, облокотился на двухметровку, закурил.

Время клонилось к обеду, когда капуста была окучена. Домой возвращались не торопясь. Оставив далеко позади подруг, впереди всех шли Варвара и Надя.

2

У избы Варвара увидела Кондрата. Он нес из сада огромное бревно. К нему подбежала Надя.

— Папа, что ты делаешь? Надсадишься так, подожди, помогу.

— Не мешай, Надюша. Иди лучше обед готовь.

Варвара догнала Кондрата у калитки.

— Напрасно такие кряжи таскаешь.

Кондрат опустил бревно на землю. Варваре показалось, будто он застыдился своей силы.

— Таскал и потяжелее, — стряхнув с плеча крошки коры, довольно усмехнулся Кондрат.

Варвара поправила выбившуюся из-под платка прядь волос и, как показалось Кондрату, насмешливо прищурилась. Ему это не понравилось. Он обиженно крякнул, взялся за топор. Под ударами бревно загудело, посыпалась щепа.

Варвара засмотрелась на его работу. Она видела, как глубоко вонзается острие топора в дерево, как отлетает щепа за щепой, оставляя за собой гладкую, словно выстроганную рубанком, поверхность.

Кондрат был доволен, что Варвара не уходила, глядела на работу. Чувство обиды к ней прошло так же быстро, как и возникло. Ему хотелось, чтобы она сказала что-нибудь теплое, ласковое.

Он бросил топор, присел рядом.

Варвара знала, на что пойдет это бревно, но все же спросила:

— На матицу?

Он не ответил, а только согласно кивнул.

К избе подошли женщины, расселись на валявшихся бревнах, начали утирать потные лица.

— Что же отстаете? — улыбнулась Варвара.

— За тобой нешто угонишься?..

— Жара-то какая…

Появились плотники.

— Где же Федора потеряли? — спросил Кондрат.

— Не пошел. Грыжа, говорит, схватила.

— Лежит?

— Как бы не так! Бочку мастерит. Звали, звали — ни в какую.

— Хотя бы сообща пробрали, может, помогло бы…

— Да что толку! Тут и мы, и Петька Ладиков с Архипычем старались втолковать. Уперся — ни с места…

Кондрат не раз думал, как ему привлечь к делу Федора Цыплакова. Мастер — цены нет, а вот, поди ты, не заставишь.

— Ну-ка, бабоньки, посторонись! — попросили плотники. И, поплевав на руки, застучали топорами.

— Вы уж постарайтесь, чтобы изба стала не хуже новой, — пошутила Варвара, подбирая в охапку щепу. — Коли молодить, так по-настоящему, чтобы еще лет сорок простояла. Да не забудьте перебрать и другую половину.

— Зачем тебе две избы-то?

— Не хочу жить бобылкой. Замуж собираюсь.

— Кто же твой суженый-ряженый?

— А хоть кто! Вот посватает Федор, назло всем за него выйду. Благо, у него с Маврой нелады.

Плотники дружно засмеялись.

Набрав щепок, Варвара пошла во двор.

Из-за угла соседней избы вывернулась Палашка. Дождавшись, пока Варвара скрылась в калитке, она бухнула:

— Ей до чужого не привыкать. Она на это дело жадная! Намедни обратила и моего мужика. До зари продержала. Насилу домой увела.

Кондрат в сердцах всадил в бревно топор, направился к дому. Лицо его потемнело, плечи опустились. Ему припомнился разговор с Лаврухой у реки, когда тот хвастался связью с Варварой, его бесконечное приставание к ней.

— Плохая, стало быть, ты жена, коли мужик к другой бабе бегает, — хихикнул кто-то из плотников.

— Да вас, кобелей, удержишь разве?! — не унималась Палашка. — Все что-то ищете…

Варвара хотела было вернуться и взглянуть ей в глаза, крикнуть, что она лжет, да не могла. Она, не выпуская из рук щепы, ткнулась головой в жерди, отделяющие коровий закуток. Она ни о чем не думала. В голове сверлило: бежать, чтобы никто не нашел ее, чтобы не слышать людских толков…

3

Варвара не помнила, как оказалась в саду. У яблони, схватившись одной рукой за грудь, остановилась. Облокотись о жерди, по другую сторону изгороди стоял Кондрат. Вопросительным взглядом он уставился на нее.

— Неужели это правда, Варя? — тихо, почти шепотом проговорил он. — А я-то верил тебе.

В груди у Варвары словно что вспыхнуло. Она резко опустила руку и дерзко взглянула ему в глаза.

— Пойди спроси у Палашки. Она лучше знает. — Она повернула к реке. Платок на ее голове сбился.

У яра, откуда начинался спуск к воде, Варвара оглянулась. Она еще раз хотела увидеть Кондрата, может, даже зло посмеяться над его доверчивостью, но у изгороди уже никого не было.

— Поверил все же… — Варвара беспомощно опустилась на землю, плечи ее затряслись.

4

После обеда по поручению Горбылева Наде пришлось побывать в соседней бригаде.

Домой она возвращалась лесом. Тропинка петляла между деревьями. Под их шатрами дрожали, подпрыгивали солнечные зайчики.

Было жарко и душно.

Над головой в куще ветвей перекликались птицы. В множестве звуков Надя уловила воркованье старой горлицы. Песенка ее показалась грустной, трогательной. Голубка будто изнывала от зноя. И вдруг в тихую однотонную мелодию вплелись развеселые, звучные напевки иволги: «фау-лиу, фау-лиу…» Они как бы влили новую струю в обычную, дремотную жизнь чащ.

На душе у Нади стало легко и весело. Она сорвала попавшийся на пути ландыш, заулыбалась. Цветок ей показался необыкновенным. Из лайковой, нежно-зеленой обертки листьев, окрапленных душистой влагой, слезинками свисали бело-яркие кувшинки.

«Ландыш клонит жемчуг крупных белых слез», — пришли в голову чьи-то строки. Но чьи? Никак не могла припомнить.

Незаметно она пересекла чащу леса, вышла на небольшую, густо заросшую травой поляну.

Посредине поляны, около огромной мохнатой ели, горделиво возвышалась березка. Рядом с темной хвоей березка особо выделялась своим ярко-зеленым нарядом. Подставляя солнцу длинные, гибкие ветви, она, казалось, спрашивала: «Ну как я, хороша?» Надя погладила холодный гладкий ствол.

— Здравствуй, ровесница!..

Березка точно услышала, зашелестела листвой, коснулась ее головы и плеч.

«Неужели и я так выросла? — подумала Надя. — Кажется, совсем недавно она походила на былинку».

Вспомнились прогулки с отцом по лесу. На этой полянке Надя спутала пчел с шершнями. Отец весело смеялся и, подхватив ее на руки, унес в лес. Прижимаясь к нему, девочка закрывала глаза и затихала. Хорошее было время! Тогда же здесь она увидела и эту березку. Гибкое деревце, словно к матери, тянуло свои тонкие ветки.

— Запомни, дочка, это твоя ровесница, — сказал отец. — Посадил ее вот такой, с мизинец, когда ты только что родилась. Их две было… Они росли в чаще и могли бы погибнуть.

— А где же еще одна? — спросила Надя.

— Смотри, белка, — не ответив на вопрос, вдруг проговорил отец и указал пальцем на ель.

Забыв о березках, девочка стала следить за шустрым зверьком, который с легкостью пушинки перескакивал с ветки на ветку.

Только потом Надя узнала, что та, другая березка была посажена на могиле матери. «Почему тогда мне об этом не сказал отец?»

— Сестричка моя милая! — вздохнула она и, поцеловав березку, направилась в чащу леса. В душу закралась какая-то непонятная тревога. «Всегда так, как приду сюда, начну вспоминать».

Дорогу пересекал овраг. Здесь у края его были обнаружены пчелы. Вот пень от той липы, которую подпилил отец, чтобы взять рой.

Надя толкнула пень ногой. С боков посыпалась гниль. «Стало быть, прошло немало времени». Она невольно вспомнила отца — того, вчерашнего — напористого, сильного, молодого, и сегодняшнего — угрюмого, поседевшего. «Что с ним? Какой червь забрался в душу и точит? — Ей до боли в груди стало жаль отца. — Может, в чем-нибудь и я виновата?»

По крутому склону Надя спустилась в овраг. Топкое днище его заросло осокой. На середине между белесых с прозеленью стеблей пробивался ручеек. Вода в нем была прозрачная, чистая. Надя зачерпнула воду пригоршней, поднесла к горячим губам, потянула. Зубы заломило от холода.

— Ключевая, самая ядреная! — прошептала Надя и выплеснула из пригоршни воду в ручей. Падая, вода блеснула на солнце, зазвенела, как серебро.

Подминая ногами гибкие листья осоки, Надя пересекла овраг и только начала подниматься по склону, как ее слух уловил чьи-то тяжелые шаги. Хрустнул валежник, затрещал кустарник. «Кому здесь быть? — забеспокоилась Надя. — Не зверь ли какой?» И тут увидела Петра в выпущенной рубахе, с топором в руках. Из-под кепки выбивался рыжий клок волос. Парень озирался по сторонам, что-то выслеживал.

— Ты что, вчерашний день потерял? — крикнула Надя.

Петр от неожиданности вздрогнул, выронил топор.

— Ну и труслив же ты!.. — засмеялась Надя, поднимаясь из оврага.

Увидев ее, парень смущенно заулыбался.

— Неожиданность медведя валит. — Он схватил топор, попробовал его на пальце, будто от падения острие могло затупиться. — Сам читал. В Сибири это было. Женщина несла мешок с травой для коровы. На опушке леса наскочила на косолапого. Он не заметил ее. Тихо, стало быть, шла. Что делать? Смерти не миновать. Она возьми да и стукни мешком зверя по спине. А он вместо того, чтобы броситься на нее, даже и не рявкнул: свалился как подкошенный.

— Ну ладно, оправдался, — успокоила его Надя и уже серьезно спросила: — Что ищешь-то?

— Жерди рубил. Посевы от выгона надо отгородить. А то нет-нет да и забежит рогатая. Все межи пооттопали.

— Что же ты один?

— Витька отпросился на день. А Костя захандрил. Как переехали в город родители, совсем руки опустил.

Надя молчала. После перевода доктора Пыжова в районную больницу Костю как подменили: ходит насупленный, встреч избегает. Надя понимала, что парень скучает по родным.

— Его надо проучить, — горячился Петр. — Видишь ли, и эта и та работа не по нему. Он думал, в колхозе только цветочки собирают да молочко попивают.

— Хватит тебе, — осекла его Надя. — Рад стараться.

— А что? Я говорю правду, — сказал Петр. А сам подумал: «Словом, о нем не перечь — глаза выдерет».

Лес расступился. Впереди показалось ржаное поле. Потянуло медвяным запахом.

— Рожь цветет, — проговорила Надя.

Петр не ответил. Он засмотрелся, как ветерок шевелил колосья, гнал по простору мелкие волны. И парню чудилось: будто он идет не по полю, а по берегу большого озера.

— Торфом удобряли, потому и рожь тучная, — сказал о своем парень, — тут и зерна и соломы уйма будет.

— Все бы поля так удобрили. Вот здорово было бы! — проговорила Надя, прислушиваясь к звону ветра в колосьях и захлебывающейся песне жаворонка.

— Отец твой советует вычистить муринский пруд, — оживился парень. — Там, говорит, илу много. Попутно и плотину построим, карпов разведем.

— Хозяин, я вижу, ты хороший, — вдруг заключила Надя, когда миновали ржаное поле и вышли на плес. — Но я перегоню тебя.

— Похвальбушка ты, Надька! Не ожидал от тебя!.. — покачал он головой. А ну-кась, давай попробуем!

Надя палкой начертила на песке линию, скомандовала:

— Становись!

Бежать решили до крутояра, который подходил к деревне. До него, по их расчетам, было метров сто пятьдесят — двести. Стали по правилам — на колено, плечо к плечу.

— Раз… два… три… — отсчитал Петр и рванулся вперед.

Надя бежала рядом. Он сразу почувствовал, что дело имеет с серьезным противником.

Крутояр был уже близко, как вдруг Надя обо что-то споткнулась и с размаху упала на песок.

— Ой, нога! — крикнула она. — Сломала!

Петр бросился к ней, поднял. Но она снова грузно опустилась на землю, сморщилась от боли. Парень расшнуровал ботинок и стал медленно снимать. «Эх и ножки, как точеные!» — Конопатое лицо его залилось румянцем.

Надя это заметила, отдернула ногу.

— Уходи! Я сама.

— Ничего ты не сделаешь. У тебя растяжение сухожилия или вывих, — с видом знатока определил он. И, сбросив с себя рубаху, оторвал от нее лоскут.

— Что ты делаешь? — удивилась Надя.

— Тугое бинтование и покой. Вот и весь рецепт. Со мной это было.

Петр туго перевязал ногу, бросил остатки рубахи в сторону, предложил:

— А ну пойдем.

Надя с его помощью поднялась с земли, но идти не смогла.

Тогда Петр сунул брошенный ботинок в карман и, подхватив ее на руки, шагнул к крутояру. Ощутив ее упругие, литые груди, он еще крепче прижимал ее к себе, готовый раздавить в своих объятиях. Она показалась ему необыкновенно легкой и близкой.

— Пусти! — заупрямилась Надя и легонько оттолкнула парня, но, ощутив нестерпимую боль в ноге, ослабла, плотнее прижалась к нему. Сквозь майку слышались частые удары сердца.

Надя очень близко увидела его глаза. Они ей, как никогда, показались большими и ясными.

— Тяжело, а тащишь, — нарочито строго сказала Надя. — Смотри, не надорвись.

— Пожалеешь меня, когда вылечишься, а сейчас терпи.

У сада их встретил Костя. Увидев замотанную тряпкой Надину ногу, он всполошился.

— Чего мне не покричал, я бы бинт принес.

— А ты сам не догадался? — усмехнулся Петр.

— Да я сейчас, мигом. Мне отец с десяток их оставил. — И он через сад заспешил к своему дому.

— Помог бы лучше, — упрекнула его Надя.

Но Костя не услышал ее слов.

— Ну и вредный ты, — тихонько стукнула она по плечу Петра. — Зачем ты с ним так?..

— Жаль мне тебя, — с сожалением вздохнул Петр.

— Что так?

— Не жилец он у нас. Утечет, как весенний ручеек, и не увидишь.

Надя промолчала.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Дорога тонула в буйных хлебах. Вдали на покатый холм вползали овсы. Добравшись до самой вершины, они широкой волной накатывались оттуда на ржаное поле. Озими переливались то аспидно-зелеными, то до седины сизыми, то золотисто-багряными тонами, а на западе, где расстилались клевера, густел сиреневый цвет.

Еще недавно солнце слепило белым огнем, а сейчас начинало краснеть, как бы созревало, наливалось соками земли. Вокруг ни души. Только где-то в чисто подметенном небе перезванивались неугомонные жаворонки.

Сбоку в открытые стекла машины врывался ветерок, разбрасывая на высоком открытом лбу секретаря райкома прядки темно-русых волос.

Алешин втягивал щедро напоенный зеленями воздух. Сердце тревожно щемило. Здесь ему придется провести не один год, а может, и остаться навсегда. «Жил, как удельный князь, а теперь за него расхлебывай, — подумал он о своем предшественнике Щептеве. — А нужно бы так: запорол дело — исправь его, а потом катись на все четыре стороны».

«Видать, Щептеву пара, — косясь на него, подумал шофер. — Возить их — тоска смертная…»

Из сини неба в ржаной омут камнем упал жаворонок. Окунувшись в прохладную зелень, он, трепеща крохотными серыми крылышками, снова взмыл ввысь. На землю, как горох, посыпались звонкие переливчатые трели. Угрюмое лицо секретаря дрогнуло в улыбке.

— Ну и силен! — обрадованно воскликнул шофер.

Алешин не отозвался.

— У нас много чудес, — повернул к нему голову шофер. — Поживете — увидите. Места здесь хоть куда! И леса в достатке, и реки имеются. Зверья разного и рыбы уйма.

Алешин нехотя разжал губы.

— Не рыбачить приехал.

— Понятно… — поддержал его шофер. — А все же приятней работать в хорошем месте… Ну и земля благодарная. Потрудись только — большой прибавкой отплатит.

— Вы, как вижу, патриот своего края? Что ж, это приятно. — Секретарь не отрывал взгляда от дороги.

— Что ни говорите, родина. Тут неподалеку моя деревушка. Школу там кончил, до армии в колхозе работал. Там и стариков своих похоронил. Разве все это забудешь?

— Так вот, Дмитрий Поликарпович… Не ошибаюсь?..

— Вы правы, Дмитрий Поликарпович Чебрецов. Трава такая есть — чебрец. Духмяная…

— Приходилось встречать… Вы, конечно, хорошо знаете свой район?

— А как же!.. Не один раз исколесил его.

— Теперь, наверное, придется чаще колесить…

Выщербленным гребнем затемнела гряда леса. У опушки, как два сказочных великана, стояли дубы. Они точно встретились только что на пересменке, протянули один к другому ветви-руки, образуя зеленую арку. Кора на толстых стволах потрескалась. От выпирающих из земли узловатых корней поднимался белесый мох — признак, что великаны эти стоят на земле не одну сотню лет и успели поседеть. Вокруг в уважительной позе, будто внуки и правнуки перед дедами-ведунами, застыли дубы-подростки. За ними светлел березняк, а дальше мрачно торчал частокол ельника.

Проскользнув арку, машина покатилась по облитой солнцем поляне. Алешин повернулся к Чебрецову.

— Давайте, Дмитрий Поликарпович, перекурим. Место больно приметное.

Машина дернулась и, пробежав несколько метров, замерла. Алешин ступил на примятую, запыленную придорожную траву. В стороне хороводились березки. Тонкие ветви их нежились в потоках лучей, на зубчатых листьях играли солнечные зайчики. Казалось, деревца улыбались своей пушистой кроной. Из травы золотистыми звездочками вспыхивали бесчисленные головки ромашек. Алешин сорвал одну, поднес к губам, подул. Белые атласные лепестки затрепетали. Желтоватая пыльца припудрила кончик носа. Алешин сейчас был похож вовсе не на секретаря райкома, а на простого деревенского подростка.

Тягостное настроение отступило прочь. Теперь его сложившаяся судьба ему казалась не настолько уж и неудачной, как только что рисовалось. Где-то в потайных уголках души возрождалось давно забытое чувство.

— Полежим пяток минут, Дмитрий Поликарпович, — крикнул он шоферу и, не выпуская из рук ромашки, опустился на траву, вздохнул всей грудью. — Ох!.. Воздух тут, как родниковая вода. Дыши — не надышишься!..

Чебрецов выключил мотор, растянулся по соседству с секретарем, стал искать в памяти, лежал ли он когда вот так с Щептевым. И не мог припомнить. И тут он почувствовал особое уважение к этому, еще совсем мало знакомому человеку.

— Вижу, ромашки по душе пришлись, — отметил шофер.

— Они просто о многом напомнили. Я тоже, Дмитрий Поликарпович, родился в деревне. Бывало, с ребятами и по лыки ходил, и за прутьями. Плетки мастерил, корзины плел… Случалось, устанешь, растянешься вот так на лугу, а над тобой ромашки головками кивают, словно говорят: «Не уходи, полежи еще чуток». Хорошо было!.. Вот сейчас на меня и повеяло детством. Думал когда-то, так и не расстанусь с этим. Вдруг отцу захотелось в город перебраться. Долго я тосковал о своем лесе, речке. Часто снились луга, вот так же заросшие ромашками. Зарок дал: окончить академию и вернуться работать в деревню. Да вышло по-другому. Послали в областное управление сельского хозяйства. Я было на попятную, а мне: «Пренебрегаете доверием?!» Работал там несколько лет: составлял справки, разные отчеты, письма писал на месте, сочинял севообороты. Потом в обком партии перевели, заведовать отделом. Тут я семью завел, квартиру получил отдельную: газ, ванна, лифт, уборная теплая… Забывать стал деревню, страшиться ее начал. Такое с каждым может случиться.

Алешин взглянул на Чебрецова. Рябоватое лицо его было строгим, сосредоточенным. У секретаря райкома появилось желание довериться ему, рассказать о себе еще больше, поделиться сокровенными думами, но воздержался, а только спросил:

— А почему вы, Дмитрий Поликарпович, ушли из деревни?

— Так получилось, Павел Степанович, — не сразу ответил Чебрецов. — После армии приехал поработать в Москву. Это было моей давнишней мечтой. Был я тогда молодой, неженатый. Устроился на легковую машину. Возил начальника строительного треста. Хозяин мой, правда, ездил не часто, только с работы да на работу. А так больше в конторе отсиживался. Вроде и делать нечего. Учиться было начал в школе рабочей молодежи. А потом, как попривыкли ко мне, машина перешла на откуп жене начальника. Она и на рынок, и в ателье, и к подругам, и в гости. Целый день в разъезде, частенько и вечер прихватывала. Занятия пропускать начал. Терпенье наконец лопнуло. Как-то летом ехали мы с дачи…

2

…В сиреневых сумерках сливались вершины сосен. На телеграфных столбах растворялись зеленые изоляторы, по сторонам шоссе стирались тропинки. Чебрецов из последних сил жал на акселератор. «Только бы проскочить переезд, — думал он. — Тогда успею». Машина ревела, как выпущенная ракета. От фар на асфальте плясал сноп света.

В зеркало Чебрецов видел жену начальника. Полуразвалясь на заднем сиденье, она то и дело поглядывала на часы.

— Ой, опоздаю! — вздохнула она. — Придет с работы, а дома и обеда нет.

Чебрецов молчал.

Замелькал огнями станционный поселок. Позади на стыках рельс грохотал товарный поезд. «Не успею!» — беспокойно билось в голове Чебрецова. У переезда часовыми застыли шлагбаумы. Еще одна-две минуты, и они останутся позади. И вдруг на середину дороги метнулась высокая фигура мужчины. Чебрецов рванул на себя ручной тормоз, изо всех сил нажал на педаль. Машина взвизгнула и, шипя скатами, поползла по асфальту. Разомлевшая фигура дамы оторвалась от заднего сиденья. Чебрецов совсем рядом почуял ее горячее дыхание.

— Ты что, очумел? — едва прошептала она.

Чебрецов высунулся в раскрытое окно, крикнул:

— Жизнь, что ли, надоела?

— С матерью плохо! — задыхаясь от волнения, частил незнакомец. — Сердечный приступ. В больницу надо.

— Вызовите «Скорую помощь», — посоветовала жена начальника. — Поехали!..

Шлагбаум резко качнулся, поплыл книзу. Содрогая землю, на станцию влетел товарный поезд.

— Дождался! — сердито бросила жена начальника. — Теперь жди…

— Может, товарищ, поможешь? — с надеждой в голосе проговорил незнакомец. — Пока «Скорую помощь» дождешься, боюсь не случилось бы что…

— Хозяйка машины я! — не дав выговорить слова шоферу, крикнула дама. — У меня не менее важное дело.

Лицо Чебрецова стало чужим. Он вышел из кабины, тяжело шагнул к задней дверце.

— А ну-ка потрудитесь выйти!..

— Да как ты, нахал, смеешь?! — взвизгнула она. — Я буду жаловаться!..

На шум начал собираться народ.

— Не задерживайтесь! — кричали из толпы.

— Ишь, избаловалась. Пешком потопаешь — полезно.

— Поторопитесь, не то опоздаете к электричке, — сухо бросил Чебрецов.

Дама, схватив сумочку, выскочила из машины и заторопилась к станции.

— А ну, прибавь пару! — сыпались из толпы вслед ей насмешки.

— Садитесь, — обратился Чебрецов к незнакомцу, звучно захлопнув за собой дверцу кабины.

Толпа расступилась. Набрав скорость, машина скрылась в переулке…

Наутро за всю дорогу до конторы начальник треста не промолвил ни одного слова. Поставив в сторону машину, Чебрецов поднялся в приемную. Секретарь, увидев его, протянула напечатанный на машинке лист бумаги.

— Подпишите, товарищ шофер, что ознакомились.

Чебрецов, пробежав глазами строки, расчеркнулся. Это был приказ о его увольнении…

3

— Вот так-то было, Павел Степанович. Может, я неправ? — Чебрецов достал папироску, закурил. Глаза его неподвижно уставились в бесконечную даль неба. Воспоминание не на шутку взволновало его.

Молчал и Алешин. На грудь его упала пчела, отвлекла внимание от рассказчика. Он с любопытством стал рассматривать насекомое. Мохнатое брюшко у него быстро пульсировало, будто натрудилось в дальней дороге. Корзиночки на задних лапках были полны перги. Секретарь протянул руку, хотел тронуть пчелу пальцем. Но она, раскрыв слюдяные крылышки, улетела.

«Устала, а я отдохнуть не дал», — упрекнул он себя и тут же, словно сквозь сон, услышал голос шофера:

— Ну, как у нас заведено, за приказом поступило распоряжение выселить меня из общежития. Стал ходить по организациям. Работы полно, а жилья нет. Помыкался да и махнул к себе в деревню. А тут тоска меня начала глодать. Приду домой — тишина, пустота. Стариков своих еще перед армией похоронил. Избенка вся скособочилась, сгорбилась. Вот-вот упадет. Крыша, как решето. Пойдет дождь — деваться некуда. Нужно бы поставить новую, а в кармане ни гроша. Пошел в правление за помощью. Там, оказывается, положение не лучше моего. Подался снова в город. Поступил, как видите, шофером в райком. Женился…

В лесу стало душно. Деревья словно оцепенели. Дурманяще пахла трава. Клонило ко сну.

Птицы умолкли. На прозрачной верхушке сосны, изможденный зноем, вздремнул красноголовый дятел. Глядя на него, закрыл глаза и Алешин. Грезилось ему, что с мальчишками бродит он по лугу, рвет в букет ромашки. Вокруг жужжат пчелы, стараясь усесться на маленькие солнышки-головки.

— Полдень, — проговорил Чебрецов, давая этим понять, что время зря тратить не следует.

Алешин, очнувшись, поднялся и, срывая ромашки, пошел от дороги. В березняке возле молоденькой рябинки остановился, провел по ее гладкому зеленоватому стволу ладонью, взглянул на кудрявую крону.

— Посмотреть бы на тебя осенью, с красными гроздьями!..

Тихонько тряхнул деревце. Из-под ног испуганно выпорхнула маленькая, с буровато-оливковыми перышками птичка. Она заскакала по рябине, заплакала: «Тси-а, тси-а, тси-а!..»

«Гнездо лесного конька чуть не растоптал». — Не трогаясь с места, Алешин стал всматриваться в траву. В небольшом углублении почти у самых ног заметил шесть голеньких птенчиков. Они непомерно широко раскрывали маленькие оранжевые клювики, издавали напоминающие писк звуки. Птичка кружилась около человека, чуть ли не задевая его крылышками.

Получше замаскировав травой гнездо, Алешин отошел от рябины.

— Не бойся, глупая, не трону! — проворчал он, будто самочка конька и на самом деле могла понять значение его слов.

4

Машина, вздрагивая на ухабах и выпиравших из земли корнях, мчалась по затененной деревьями дороге. Мелколесье сменилось сосняком и зубчатым ельником. Порой попадались осины, белели кое-где стволы берез, реже встречались дубы… Все это — и деревья, и настоянный хвоей воздух, и букет ромашек на коленях — вызвало у Алешина необычайный прилив сил. «Ничего, — размышлял он, — отстроим когда-нибудь новые деревни, чтобы в каждой из них жить было не хуже, чем в городе. Да куда там город! Разве в нем такую красоту увидишь?»

На его лице нет-нет да вспыхивал румянец.

«Хороший, видать, человек, — в свою очередь, мысленно рассуждал Чебрецов, все больше приглядываясь к секретарю. — Про себя рассказал… Природу любит. Не то что Щептев. Тому всегда было недосуг. А в машине, как индюк, насупится, слова не окажет».

Машина выскочила из лесу и покатила по гладкому проселку. За поворотом показались люди. Они сошли на обочину дороги, остановились. Алешин различил сгорбленного старика и двух уже немолодых женщин.

— Спросите, куда идут, — сказал Алешин. — Если по пути, подвезем.

Пешеходы охотно сели в машину.

— Думал, и не досмыгаю, — вздохнул старик. — Ревматизма проклятая замучила…

— Свет не без добрых людей, — поддержали его женщины.

— Лечиться надо, старина, — обернулся Алешин.

— Больница далече. Ходить невмоготу. Вон сосед мой, молодой, по целым ночам бродит, от чириев лечь не может, и Прасковью, почтаршу нашу, с зимы скрючило, и не идут. Доктора редко застанешь… А нас уж и в самый раз на свалку.

— Рановато еще, поживи. Вот поправим дела в колхозах, построим больницы, и помирать не захочется.

— Видно, отжил свое. Пусть молодняк порадуется.

Замелькали дома, запылила деревенская улица.

— Вот мы и приехали, — заметил старик. — Дай бог вам здоровья. Может, зайдете чайку с медком выпить?

— Торопимся, старина, дела.

— Ну как знаете.

Когда пассажиры вышли из машины, Алешин повернулся к Чебрецову.

— Как вы смотрите, Дмитрий Поликарпович, если создать бригаду врачей и двинуть в деревню? Нельзя оставлять людей без надзора.

— Хороша задумка. Да нужна специально оборудованная машина, инструмент. А где взять?

— Найдем. Только все это временно. Пора кончать говорильню да по-настоящему позаботиться о быте. Вместе с новыми домами в каждом колхозе надо строить больницы. А парикмахерские и прачечные разве будут лишними? — Алешин задумался. Ему уже рисовались новые колхозные поселки с кирпичными домами под шифером, с тенистыми улицами.

— Н-да, мечта, мечта! Все это, конечно, будет. А пока, Дмитрий Поликарпович, подбросьте меня до «Волны» и возвращайтесь в город, передайте заведующему райздравотделом мою записку. Пусть двух врачей командируют в эту деревню. Подвезите их туда, а обратно по пути захватим.

Под колеса текло и текло избитое полотно дороги. Мелькали перелески, поля. Позади оставались деревня за деревней. Чебрецов только успевал сообщать их названия. Солнце по-прежнему раскаленной жаровней висело над землей. Пашни изнывали от зноя. Легкой молочной дымкой курились в низинах речушки и небольшие озерца. Над ними кувыркались, гоняясь друг за другом, чибисы.

— Хорошо вы придумали, — обратился к нему Чебрецов. — Каждый бы так делал…

— Вы это о чем?! — не поняв шофера, обернулся секретарь.

— Насчет врачей… Щептев на людей больше через ветровое стекло смотрел. Бывало, подкатит к конторе и приказывает: «Сигналь!..» Выйдет председатель, он и давай его костить: то не так, это не так. А спроси его: был ли там? С чужих слов брал. Как-то после паводка приехали в «Волну». На этот раз вылез наш секретарь из машины, в контору пошел. А я, вижу такое дело, на ферму подался. Помещение, вам скажу, допотопное, вот-вот рухнет. В щели сквозит, зимой забивается снегом, а осенью дожди захлестывают. Коровы согнулись, дрожат, а в кормушках пусто. Женщины обезручели, воду из оврага таскают. Плачут. Сердце у меня зашлось. «Придет, — говорю, — секретарь, поможет…» Успокоил кое-как. Возвращаюсь к конторе, а Щептев уже в машине. Горбылева накачивает. Это председателя. «Договорились, значит, по две с половиной тысячи литров с каждой… Пусть под этим обязательством все животноводы подпишутся. Сегодня в область телеграмму отстукаю». А коровы — дай бог взять семьсот — восемьсот килограммов. Это знал и Щептев, но не мог же он о таком надое рапортовать в область. Внутри у меня все перевернулось. «Не секретарь ты, — думаю, — а очковтиратель». Всю дорогу он о чем-то думал, морщился. У райкома буркнул: до завтра, мол, свободен. Поставил я в гараж машину, а на душе нет покоя, кипит все. Домой к сыну даже не тянет. Тут я и решил начистоту потолковать со своим секретарем. Захожу в кабинет и говорю: «Сколько же мы будем обманывать сами себя?..» Человек он был крутого нрава. Поставил на меня глаза и как гаркнет: «Кто тебе дал право вмешиваться в дела секретаря райкома?! Ты шофер и знай свое дело!..» А я ему: «Шофер, это правда, но я еще и коммунист!» И пошел выкладывать все, что наболело у меня за эти годы. «Не нравится, — кричит, — ищи другое место. А мне такой шофер не нужен!» Каждый день ждал распоряжения об увольнении, да, видно, не успел он его написать — конференция подоспела…

Чебрецов умолк. По сторонам замелькал низкорослый ивняк. В буйной заросли осоки нет-нет да и вспыхнут красные стволы ольхи. Через открытые стекла в кабину повеяло влажной прохладой. Дорога пошла торфяниками, стала упругой, как резина. Алешин, склонив на грудь голову, закрыл глаза. Свежий, наполненный благоуханиями воздух сморил его.

— Откуда, Павел Степанович, берутся такие индюки? — после долгих раздумий проронил Чебрецов.

— Какие? — очнувшись от дремы, непонимающе взглянул секретарь.

— Да как Щептев или тот же начальник треста… Вот у меня сын растет: простой, озорной парнишка. Впрочем, как и все. Такими же, конечно, были и эти вельможи. А вот, поди ты, теперь им сам черт не сват.

Припомнив разговор на лугу, Алешин усмехнулся.

— Положение, Дмитрий Поликарпович, некоторых недальновидных людей портит. Таких бы надо почаще вниз спускать, подышать свежим воздухом, тогда и не стало бы, как вы говорите, индюков. Только, к сожалению, этот рецепт редко еще применяется.

Перемахнув горбатый мостик через речушку, машина выкатилась на пригорок. Открылось село. Над серыми крышами рассыпанных изб и сараев облаками клубились густо-зеленые громады ветел. В стороне, за оврагом, у белого старинного здания больницы темнели елки.

Высадив Алешина у колхозной конторы, Чебрецов развернул машину и запылил к районному центру.

5

Обратно Дмитрий Поликарпович вернулся в полночь. Деревня спала. По пустынной улице бродила чуткая тишина. В небе тлели звезды. При их бледном свете деревья казались непомерно большими. На завалинке крайней избы Чебрецов увидел небольшую группу колхозников. Они, очевидно, только что вернулись с ферм и полей. Голоса их звучали взволнованно. Там же сидел и Алешин. В верхний карманчик пиджака его был заткнут сорванный по дороге букетик ромашек.

Чтобы не мешать разговору, шофер пристроился у края завалинки, рядом с какой-то женщиной, сидевшей к нему спиной. Она наклонилась в сторону секретаря райкома и, казалось, ловила каждое его слово.

— Походил я, посмотрел, — медленно рассуждал Алешин, — и понял: не по-крестьянски живете вы. Яровые подгорели, картошка заросла сорняками. Только, видать, в этой бригаде люди по-серьезному относятся к земле. Но у вас же их еще пять!..

Из-за гребня Булатова кургана показалась луна. Бледным серебристым светом она обрызгала угол избы, лица людей.

— Земля у нас гиблая, — заметила соседка шофера.

— Не вам мне говорить. Земля всегда ценила любовь к ней и за это щедро расплачивалась.

«Верно говоришь!» — хотелось крикнуть Чебрецову на всю улицу, чтобы все поняли правду простых слов.

Люди молчали, словно прислушиваясь к своему дыханию и въедливому писку комаров.

— Людей у нас маловато! — будто сбросив тяжелый груз, вздохнула соседка.

— Маловато людей? — переспросил Алешин.

— Маловато, конечно.

— Совсем их нет, — поддержал мужской голос.

Чебрецов заглянул через плечо соседки и увидел парторга Ивина.

— В животноводстве еще так-сяк, а в полеводстве одни старики, — продолжал он. — Возьмите вторую бригаду. Там только и работают: четыре старика и с десяток баб да еще ученики летом малость помогают.

— Нам бы маленько надо людей в колхоз вернуть, — заговорил кто-то с другой стороны завалинки. — Вон сколько их околачивается по лесхозам да по карьерам!

— Кто же их вам вернет? — спросил Алешин.

— А власти на что?

— Тут одной власти маловато. Заинтересовать надо.

— Винить нам некого, — снова заговорил парторг. — Распустился народ. Колхозным добром не стал дорожить.

— Очевидно, всех в этом обвинять нельзя?

— Про всех нельзя. А добрая половина только и печется о своей усадьбе.

— Секрет тут в другом, Афанасий Иванович. Людям жить надо. А вы, как парторг, что сделали для этого? — Алешин обернулся к парторгу, очевидно, хотел сказать еще что-то и увидел Чебрецова. — Приехал, Дмитрии Поликарпович? Вот и хорошо. Ваше мнение здесь не лишнее. Помогай нам разобраться.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Дожди не выпадали около двух недель. Воздух был сух. Казалось, чиркни спичкой — и вспыхнет.

За поворотом дороги едва заметно качалась низкорослая рожь. Порыжели пригорки, поблекла листва на ветлах. Только у перекрестка, точно бросая вызов, ярко зеленел столетний ветвистый дуб. К нему сиротливо жались поникшие березки.

Забот прибавилось. Варвара и Горбылева поднимались с рассветом, будили людей и уводили их на поле. Таскали с реки воду. Хотя звенья считались свекловодческими, но они не отказывались и от других дел: пропалывали картошку, подкармливали лен. В засушливые дни они до вечера работали на капустнике, рыхлили почву, поливали.

Капуста набирала силу, курчавилась, завиваясь в тугие нежно-зеленые кочаны. Внизу, подобно лопухам, раскидывались широкие сочные листья. Они будто нарочно прикрывали от жгучих лучей обезвоженную землю. Наде Земновой и Нюське Бадейкиной порой хотелось подползти под их тенистый шатер и, закрыв глаза, лежать там, пока от реки не повеет прохладой.

Поливать осталось немного. Время клонилось к обеду. Женщины разошлись по домам: покормить детишек, подоить корову. Завершить дело до конца вызвались Надя и Нюська. Наливая жижу в бочку, установленную на низенькую четырехколесную тележку, они изредка бросали взгляды на реку, на купающихся ребятишек.

Надя вылила еще несколько черпаков пахучей, соломистого цвета жидкости, приостановилась.

— Ну и пекло!.. — Она запрокинула голову.

Небо было бледным, накаленным солнцем. Только иногда из-за гребня леса проплывали легкие, как пушинки, облачка.

— Ты что, ай дрыхнешь на ходу? — сердито дернула ее за платье Нюська.

— Засмотрелась.

Надя снова взялась за черпак. Бочка быстро наполнилась до краев.

— Хватит, разошлась, — остановила ее Нюська. — Поехали, а то у меня хлеб перестоит в печке. На отца понадеялась. А он засвистал, только держи.

Подняв с земли кружок, она опустила в бочку.

Маленькие колесики тележки под тяжестью пискнули, покатились по шероховатой земле. Бочка закачалась, застучал о края кружок.

У капустного поля Надя бросила веревку. Едва переведя дыхание, устало опустила руки. Лицо ее от натуги покраснело. На лбу выступили капельки пота.

— Ой, не могу. Так сдохнуть можно.

— Замучилась? — участливо спросила Нюська, обхватив ее за талию. — У-у-у, ты как и не девка. Никакого запаса!..

— На что он? — Надя вырвалась из объятия. — Не в мясе толк.

— Дурочка, женихи будут больше любить.

— А как же ты?.. Худущая не меньше меня.

Нюська рассмеялась.

— Ой, уморила! Ты никому уж не проговорись, а то любить не будут.

Надя нахмурилась.

— Атомный век, а мы бочки на себе таскаем.

— Иди к Горбылю, он поможет твоему горю.

— Как бы не так! Его и колом не прошибешь.

Жижу они разливали лейками в лунки, которые были вырыты под каждым растением.

Капустник лежал на склоне, идущем к Оке. Чем ниже Нюська и Надя спускались к реке, тем яснее вырисовывалась песчаная отмель. В стороне, у обрыва, покачивались на мелких волнах лодки.

— Эх, покататься бы с часочек!

— Ну и что? — Нюська с любопытством взглянула на подругу.

— Ничего! Отдохнули бы…

От реки потянул свежий ветерок, он умыл разгоряченные лица.

— Вон твой охламон ошивается. Крикни. Пусть поможет, — посоветовала Нюська.

У края капустного поля с книгой сидел Костя Пыжов.

— Нужен он здесь, как же! — вспыхнула Надя.

— Ну да, говори мне! Чего же он ребятам не помогает?

— Иди, спроси его.

— Эх, девка, зря остаешься в колхозе! Поступила бы в институт.

— Не хочу. Дороже буду стоить, — усмехнулась Надя. — Теперь за одного неученого двух ученых дают.

— Вот чудачка! — не поняла шутки Бадейкина. — Я бы пошла.

— Кто держит? Дорога всем открыта.

— У меня только семилетка. Да позабыла много. А мать куда денешь? Отец-то видишь какой: сегодня пьян, завтра рьян…

— Учиться и дома можно. Поработаю годок, потом в академию, на заочное. Агрономия меня интересует. Буду овощи выращивать, повышать плодородие почвы. Отец говорит, землю истощили, насытить ее — не один год надо…

— Правда, можно и в поле работать, и учиться. Я машины люблю. Увижу трактор, сердце разрывается. Разве это кому понять?

2

Отдаленный глухой взрыв потряс воздух. Казалось, и ветла, и рожь за поворотом дороги, и даже горделивый дуб у перекрестка — все насторожилось в ожидании неведомого. Солнце скрылось. Река потемнела, посуровела.

Первой спохватилась Надя.

— Смотри-ка, дождь будет!

— А у меня белье на улице. Понадеялась на отца, а он… Труды пропадут. — Нюська бросила лейку, побежала к деревне.

Надя видела, как по дороге кто-то быстро промчался на лошади. С поля спешили люди. Только Костя по-прежнему сидел неподвижно, уставился в книгу. После ссоры они не встречались. «Интересно, что он там читает? Вот так бывало и в школе: уткнется — не столкнешь».

Опорожнив бочку, она подхватила обе лейки, пошла вдоль капустных рядов. Туча наступала. Она заполнила небо. Лиловый сумрак окутал землю.

Внезапный порыв ветра сорвал с головы косынку, понес над капустным полем. Надя догнала Нюську и побежала к сараю. Ливень настигал ее. Ровный шум его нарастал. Упали первые капли.

Ворота оказались закрытыми на замок. Надя прижалась к бревенчатой стене спиной. Небо ослепительно вспыхнуло. Над головой что-то хрястнуло, словно обрушилась крыша. Воздух наполнился ровным и сильным гулом ливня.

— Вот это дождь!

Надя обернулась. Неподалеку стоял Костя. Только теперь она заметила на нем голубую майку, которая оттеняла ровный коричневый загар рук и шеи. Узкие серые брюки, как всегда, были отутюжены. Ветер разбросал по лбу завитушки волос. Под мышкой он держал книгу. С одного плеча его свисало полотенце.

— Купался? — спросила Надя.

— Угу! Вода, как парное молоко. — Костя боком придвинулся.

Надя взглянула на свои испачканные руки, покраснела.

— Зачем тратишь время? Шел бы ты под дождь.

— Непривычно. Сначала покажи пример.

Надя не нашлась, что ответить. Она смотрела, как крупные капли дождя ударялись о землю, дробились, обрызгивая ноги, платье.

— Что молчишь? — спросил Костя, окинув ее взглядом.

Надя смутилась еще больше, стала прятать за спину испачканные руки.

— Так лучше.

— Все сердишься?

— Разве тебе не все равно? — отрезала она.

— Зря… Сама подумай, мог ли я вмешиваться в колхозные дела?

— Ты же комсомолец. На учете здесь.

— Ну и что?

— Значит, мог. Скажу больше, обязан.

Костя подставил ладонь под струю ливня. Вода журчала, брызгалась.

— Смотри, как в этих мельчайших капельках отражен мир.

«Хитрит, — подумала Надя. — Разговор мой не по душе».

Седые полосы ливня клонили к земле непокорные стебли ржи, с шумом ударялись о крышу, о листья придорожных ветел. «Успела Нюська или нет? — забеспокоилась она. — Замочит белье — лишняя работа».

— Если обидел — извини! Я не хотел тебе сделать больно, — тихо проговорил Костя.

— Не в том дело… Да уж ладно! — Надя махнула рукой: мол, поймет ли он.

— Ну, тогда дай пять! — Костя крепко пожал ее руку. — Мир, значит?

— Выходит, так. Что читаешь?

— «Памятник крестоносцу». Художник там такой. Стефан Десмонт, влюбился в одну циркачку. Олух.

— Льет и льет, конца нет. Надо идти. Дел уйма.

— Что ты, простудишься! — Костя схватил ее за руку.

— Ничего, закаляться надо.

Он, не выпуская ее руки, смотрел на мутную дождевую завесу.

— Подожди еще немного. Сколько времени не видались…

— Кто же виноват?

Костя молчал. Надя заметила, что в разговоре с ним она чувствовала непонятное напряжение. Словно шла над пропастью по узкой шаткой перекладине. И странно было то, что раньше она этого не ощущала.

Дождь отбубнил свое. С реки налетел хилый, проснувшийся ветерок, затормошил мокрые листья, ветлы. Надя вышла из-под навеса. Гроза была уже далеко, у самого края земли. Там, на лобастых взгорках, грудами лежали иссиня-аспидные тучи. Временами они вспыхивали огнем. Гулко рокотал гром.

У перекрестка дорог стоял расщепленный молнией старый ветвистый дуб. Около него робко жались друг к другу умытые дождем березы. Листья на них были яркие, свежие, словно только что их обрызгали краской и она еще не успела обсохнуть и потускнеть. По низинам хлопотали ручьи.

— Стихия! — взволнованно проговорил Костя… — Впрочем, Надя, до вечера. Помнишь ветлу у плеса? После заката солнца жду. — Подобрав брюки, он запрыгал по грядам картофельного поля.

3

Надя надела светлое платье. Платье лежало складно, охватывало тонкую талию и клешем расходилось книзу.

Мысленно представляла Надя, как встретит ее Костя, что скажет. Вспомнилась их последняя размолвка, когда он отказался помочь завернуть к деревне коров. «Может, он по-своему прав?» — пыталась оправдать его Надя. И тут в ее ушах, словно в насмешку, прозвучали слова Петра: «Утечет, как весенний ручеек, и не увидишь как».

Проулком Надя спустилась к реке. Ветер донес едва уловимые звуки гармони. «Петька скучает, — решила она. — Знать, кого-то поджидает, уж не Нюську ли?» И ощутила, как сердце ее царапнула ревность. Парень начинал ей нравиться все больше и больше. Она нередко думала о нем, сравнивала его с Костей.

«К чему все это?» — отмахнулась от навязчивых мыслей Надя и стала прислушиваться к мелодии. Звуки то замирали, то оживали и трепетно летели над притихшими садами, рассказывая о какой-то гордой девчонке. Наде казалось, что песня эта сложена про нее. И она мысленно начала подпевать.

Нарумянилось небо безбрежное,

Нежный говор звучит в тишине.

Почему, почему, сердце нежное,

Не дружку ты досталось, а мне?

Солнце торопилось, пламенели верхушки ветел. Дорогу пересекали непомерно длинные тени.

У реки было безлюдно. Над водой качался жидкий туман. В зарослях, устраиваясь на ночлег, пискнула камышовка.

От ладиковского дома снова послышались жалобные звуки гармони. Невольно защемило сердце. «Где же Костя? Неужели спит? — размышляла Надя. — Не может быть…»

Мысли нарушил Нюськин голос:

— Кытя, кытя, кытя!..

«Взбалмошная! Овец распустила. Попробуй теперь собери».

Заплакал ребенок, завозились грачи на ветле и примолкли. На другом конце деревни залаяла собака. В зарослях защелкал соловей.

До ветлы оставалось несколько шагов. Надя остановилась, сдерживая дыхание. «Заметит или нет?» Ей захотелось, как в детстве, подкрасться сзади, закрыть ладошками глаза, пусть угадает, кто это сделал.

Навстречу Наде шел человек. «Костя!» — обрадовалась она и машинально стала одергивать складки на платье. С ней поравнялся Ребров. Согнувшись, он нес мешок. На плечи старика свисала трава.

— Что же одна?

— Так, дядя Игнат, лучше.

— Не боишься водяного? Смотри, сцапает. — Конюх хитро покашлял. — До молодых девок охоч он.

— Не суеверная я, дедушка Игнат.

— Ну гуляй, коли так!

У ветлы Кости не оказалось. Надя прислонилась плечом к толстому стволу, стала смотреть за реку. Было темно. Воде, казалось, не было конца. «Не пришел. Может, что случилось? Как поступить? А если заметят, скажут, ждет… Как не хорошо!»

Из мрака выползали черные тени. Припадая к земле, они наступали, близились. Надю охватил страх. Она зажмурилась и так стояла долго, стараясь ни о чем не думать. Вокруг тишина. Не шелохнулся куст, не плескалась в реке вода. Только слышалось, как заливался соловей, да порой доносилась грустная мелодия гармони.

«Может, прошло?» — Надя открыла глаза. Тени снова зашевелились, поползли. «Что с ним случилось? Чего я стою?» Она поспешно пошла вдоль берега. Сквозь гущу садов мерцающими звездами просвечивались огни. Где-то там дом Кости. Пересекла ивняк, стала подниматься к проулку. Через дорогу кралась кошка. Надя махнула рукой. Кошка, сверкнув глазами, стрельнула к кустам. Над крышами домов в глубине улицы темнели смутные очертания лозин. Сердце тревожно стучало. Надя остановилась. До ее слуха из-за амбара доносился приглушенный говор. Ее потянуло туда. Бесшумно ступая, она приблизилась к амбару, подошла к углу.

Из тополевой заросли вспорхнула перепуганная шорохом шагов птица и камнем упала за забор.

— Ты, Коська, не очень-то!.. Иль потерял что под юбкой? — узнала Надя голос Нюськи.

В ответ негромко, но смущенно засмеялся парень и тихо заговорил. Надя даже приподнялась на цыпочки, чтобы лучше слышать.

— Ты, Нюсь, не сердись. Я просто так, любя…

Под ногой у кого-то из них хрустнул сучок, и снова послышался насмешливый Нюськин голос:

— Какой ты, уже объясняешься в любви? Думаешь, тебе так и верят?

— Говорю об этом тебе только первой. Вот мои доказательства. — В тишине отчетливо прозвучал поцелуй.

— Иди ты к черту, охламон несчастный. Не на ту напал…

Надя как помешанная метнулась от амбара. Натыкаясь на кусты, она бежала, не отдавая себе отчета. Слезы катились по ее щекам. Грудь ломило. Хотелось кричать, но голоса не было. Кому бы сказать?! Кто бы мог понять ее?! Но кругом никого не было. В домах гасли огни. Затих на улице говор. Хрупкую тишину ночи ломали жалобные звуки гармони.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Работа не клеилась. Терехова то недобирала костяшку, то, наоборот, захватывала лишнюю. Счет путался. Приходилось сбрасывать и начинать заново. Она никак не могла отвлечься от своих дум. Кажется, рядом на этой скамье все еще сидит Кондрат. На коленях его лежит стопка потрепанных трудовых книжек в синих бумажных переплетах. Он огрызком карандаша проставляет в них цифры и складывает на свободный край стола. Пусть он и молчалив, а Татьяне Васильевне с ним хорошо. Солнце и то, кажется, светит ярче. Земнов ушел, и ясный день для нее потускнел, будто прикрылся туманом.

Счеты лежат в стороне. Какое сейчас дело до них Тереховой? Чем она виновата, что за свои тридцать пять лет жизни не встретила человека, который оценил бы ее? Разве она хуже других? Татьяна Васильевна достала зеркальце, заглянула. На нее смотрели широко открытые глаза: немного грустные, немного усталые. Пухлые щеки наливал свежий румянец. Полные груди распирали тонкую батистовую кофточку.

— Ну чем плоха? — подмигнула она. Подмигнула ей и та, что была в зеркальце.

Но на сердце не стало легче. Кому бы высказать свою горечь? А поймет ли кто? Возьмет да еще подымет на смех. Неотвязно преследовал мотив песни:

Отдадут тебя замуж

В деревню чужую…

И вечером-то дождь, дождь,

И утром-то дождь, дождь.

Да и кто тебя отдаст? Сиди, Татьяна Васильевна, щелкай счетами, готовь председателю сводки, составляй ведомости… А что дальше? Неужели так до конца без радости, без ласки? Припомнилось, как она вот так же полюбила одного человека. Ей тогда едва минуло семнадцать. Человек этот был из приезжих, почти вдвое старше ее. Много говорил красивых слов, а уехал — не простился даже. Татьяне больше не хотелось жить. Поймали ее в омуте, откачали. С тех пор пошло не так, как надо.

А дождь будет литься,

Свекровь будет злиться…

— Это кого же вы отпеваете? — послышался голос.

Терехова закрыла ладонью зеркальце, вскочила. Перед ней, улыбаясь, стоял секретарь райкома.

— Просто к языку прилипла… Такая неотвязная песня.

— Думаю, не хоронят ли кого в «Волне»? Народ ваш что делает?

Татьяна Васильевна достала сводку, начала рассказывать о распашке картошки, о культивации паров, о подготовке к сенокосу…

Алешин с любопытством смотрел на ее рассыпанные по плечам темные волосы, на полное, еще совсем свежее лицо. «Учет у нее, видать, налажен. Любую цифру можно узнать, — думал он. — Но почему у нее так тяжело на душе? Спросить, может? Какая помощь нужна? Стоит ли? Бывает у каждого такое, не выскажешь».

— Хотелось бы ознакомиться с вашими планами, — заговорил он.

— Егор Потапович сердится, когда показываю их.

Секретарь поднял брови.

— Что так?

— Хвалиться, говорит, нечем. — Терехова порылась в папках, подала несколько исписанных листов бумаги и стала следить за Алешиным. «Недоволен, морщит лоб. Лучше б не давать. Сказать, нет у меня…»

— Невелик урожай запланировали, — постучал карандашом по столу Алешин.

— Земля у нас такая: глина, подзол, обогатить нечем. Удобрений не хватает. Раньше зерна мы получали до ста пудов с гектара, а в прошлом году едва до тридцати пяти дотянули.

— Считаете, что все зависит от земли?

— Трудно сказать, я не агроном, говорят так. Только, мне кажется, люди здесь тоже виноваты. При желании и удобрение можно достать. Болот у нас много, торфу хоть отбавляй. Зимой заборьевская бригада, правда, начала возить, а у нее трактор отобрали. Побоялись, надорвут, не на чем будет весной работать.

Алешин заметил, как ожили ее глаза. «Небезразличный человек к общему делу».

Он взглянул на часы, поднялся.

— Что же сюда никто не заходит?

— На собрании все. И мне туда надо. Хотите, провожу? Клуба-то нет у нас, в сарае решили пристроиться. Все равно пустует.

Вместе они вышли на улицу.

2

Алешин незаметно пробрался в угол сарая. Людей было полно. Одни сидели на сколоченных наспех скамьях, другие примостились на чураках, третьи просто опустились на корточки, прислонясь спинами к бревенчатым стенам.

Хотя ворота и были раскрыты, но в сарае стояла духота. В нос шибал острый запах крепчайшей махорки, потных тел и грибной сырости, отдающей от прогнивших бревен и подопревшей на крыше соломы.

В глубине сарая, на невысоком помосте, покрытый красной сатиновой скатертью, стоял стол. За ним на длинной скамье пристроился президиум. В центре сидели Ивин и Горбылев. У края помоста, размахивая руками, о чем-то горячо говорила уже немолодая женщина. Платок ее сполз на худые, острые плечи, по спине болталась темная коса.

— Скажи, чем ты помог нашей ферме? — обратилась она к Горбылеву. — Ничем. Что бы ты делал весной, если бы мы не собрали корма скоту, а позднее не стравили семена кукурузы? Ходил бы и составлял акты о стихийном бедствии? За это не судят. Поэтому ты и не подписался под решением, с которым я приходила к тебе. Видишь, обошлись, хотя за это человек и пострадал: выговор дали да от прокуратуры едва-едва отвязался. Скажи, а сделал ли ты что сейчас, чтобы будущей зимой скот снова не попал в беду? Нет. Ничего не сделал. Когда шел сев, ты в бригаду нашу и носа не показывал. Обиженным ходил.

«Заведующая фермой Жбанова», — догадался Алешин.

— Мы сделали все, что приказывала партия, — перебил ее Ивин.

— Слыхали уже! — крикнула Жбанова. Глаза ее гневно блеснули. — Теперь не перечь! — Она снова обернулась к Горбылеву. — Не тебя ли, Егор Потапович, просили убрать пьяницу Бадейкина? А ты послушал нас? Интересно, что тебя связывает с ним? Человек ты порядочный, а жулика поддерживаешь. Новую должность ему придумал — учетчик! А на лях он нам нужен, этот учетчик? Нам и Татьяна Васильевна подсчитывает хорошо. В поле бы его, чай, не на сносях ходит!..

В сарае зашумели, засмеялись.

— Вот шпарит, ну и Настя! — раздались голоса.

— Разве неправда? — спросила она.

— Правильно, крой в самую маковку!

— Вот точная баба, ничего не упустила! — восторгался кто-то.

— Ерунда, — запротестовал Горбылев. — На словах только, а не на деле. Сколько толкую о двукратной дойке, а она хоть бы что! Вот тебе и точная.

— Пустое ты говоришь, — обернулась Жбанова. — Не подходит нам это дело. Да и условий нет. В «Приливе» какие отгрохали лагеря, а у нас скотный двор валится! У меня Малька по двадцать литров дает. Если ее с утра до вечера недоенной по оврагам да кустам гонять, она и половину молока не донесет.

— Знаю твою Мальку получше тебя.

— Если бы не Надя Земнова, может, и не знал бы!

Горбылев заерзал на скамье. Широкие ноздри его раздувались, как у загнанной лошади. Над утолщенной переносицей багровой полосой вспухла вена. Но он спокойно заметил:

— Пора бы и другому дать высказаться.

— Молчать и дома могу. Нечего тогда собирать, коли правды боишься!

Жбанову на помосте сменила Горбылева. «Жена председателя!» — удивился Алешин. Это становилось интересным.

— Зря горло рвешь, Егор! — обратилась она к мужу. — Правду говорят люди. Я больше скажу, скучный ты стал. Только и долдонишь: «Я выполняю приказ партии, я солдат партии». Тебе еще под стать Афанасий Иванович. А знаете ли вы, что такое партия? Нет, не знаете. Кричите, да и только. Партия — это я, Настя, Варвара, дедушка Ребров… Это все мы. Вот ты и выполняй нашу волю, чтобы каждый жил в достатке и государству давал…

Второй раз Алешин в колхозе, и не просто проездом, а основательно изучал его. Встречался с людьми, выслушивал жалобы. Узнал: председатель в обращении груб, не считается с мнением других. Особенно врезался в память Петр Ладиков. Ранней весной Земнов попросил его повторно пробороновать озимые. Только он сделал несколько кругов, пришел председатель.

— Ты позавчера это сделал? — остановил он трактор.

— Повторить треба, — усмехнулся парень. — Бригадир просил.

— Не бригадир здесь хозяин! — отрезал Горбылев. — Ишь, рассамовольничались…

— Тут только и посамовольничать, — простодушно продолжал улыбаться Петр. — Инициатива, дядя Егор, дело проверенное. На полтора процента лишку дает.

— Вот высчитаю с тебя за горючее да износ машины, тогда не станешь ерундой заниматься.

— Так дело-то, дядь Егор, верное, — уже серьезно стал доказывать тракторист. — В «Приливе» третий год боронят. В газете областной писали.

— Ну и ступай в «Прилив», а у меня не самовольничай! — Глаза Горбылева налились гневом. — Понял меня или тебе лишь бы побольше трудодней сорвать?

— Эх, вы! — обиженно покачал головой Петр. — В таком случае бесплатно поработаю. Ручаюсь головой, рожь обломная будет.

— Ну все! — оборвал его Горбылев.

Второй случай Алешину рассказал Ребров. Встретились они совсем случайно. Секретарь райкома объезжал колхозные угодья. Решил закурить, а спичек не оказалось ни у него, ни у шофера. Тут они увидели: из небольшого лесочка к небу тянется столбик дыма. Подъехали, на поляне паслись лошади, а у костра одиноко сидел старик. Познакомились. Поговорили о хозяйстве. Ребров поделился с ним своей обидой.

— Видишь, конюх я. Ну и в пчелином деле кое-что кумекаю. Пасеку мне доверили. Сами знаете, май стоял холодный. Травы не росли. Пустыми оказались и рамки в ульях. А тут детка еды просит. Подкормить бы сахаром. Пошел к председателю, просил-просил, и зря. «Что ж это, — говорит, — за ерунда твои пчелы, если надо их сахаром кормить?» Пришлось самому покупать. Не погибать им. — Он доверительно прищурил светлые хитроватые глаза. — Сколько ему толковал, сад будет приносить большие доходы. Ни в какую. А так, ничего не скажешь, мужик он чуткий, вроде с головой. Ну а у нас-то, у колхозников, что, головы для шапки только приделаны? Поди, некоторые старики и молодежь перещеголяют. А куда там? Попробуй дай ему совет, сразу как бы под хвост вожжа попадет, аж вспенится весь. Ты, как районный секретарь, расправь ему эту вожжу. А то, не дай бог, телегу совсем скособочит…

…Как только Марья Ниловна кончила говорить, Алешин вышел из уголка и направился в президиум.

3

Люди ожили, по рядам пошел шепоток. Навстречу секретарю райкома поднялся Ивин, протянул руку. Зашаркали скамейкой и остальные члены президиума, уступая место гостю. На лице Горбылева не дрогнул ни один мускул, точно оно окаменело.

Когда шум стих, Горбылев обратился к собранию:

— Давайте с вами, товарищи, поговорим сейчас начистоту. — Голос его звучал размеренно, четко. Лицо казалось спокойным. Но спокойствие это было чисто внешним.

Алешин подумал, что вот он сейчас начнет заискивать, плакаться, вспоминать, как было трудно зимой, когда колхоз остался без кормов, без денег… Навалится на Земнова, который мешал своими сумасбродными предложениями, начнется потасовка. В крайнем случае постарается увести собрание в сторону. Ему казалось, Горбылев не из тех людей, которые могут смело выйти к народу и лицом к лицу выслушать горькую правду.

— Вы мне доверили хозяйство, — между тем, глядя в глаза собравшимся, продолжал Горбылев. — Довольны ли вы моей работой?

Помолчал, точно ожидая ответа.

В сарае стало тихо. Только слышалось, как ветер шевелил на крыше солому. В сарай влетела ласточка. Бесшумно скользнула у стыка стропил и исчезла. Там, у самого гребешка, очевидно, было ее гнездо. Алешин как ни искал его глазами, так и не нашел: то ли оно было искусно замаскировано, то ли мешал сумрак.

— Знаю, среди вас есть и такие, которые ропщут, что я неправильно руковожу. Так ли это? — Горбылев снова остановился.

Из гнезда сорвалась ласточка, заметалась по сараю. Запищали птенцы. Алешин с недоумением стал наблюдать за птицей. «Неужели чует врага?» Он повернул голову в сторону от президиума: по краю стены кралась пестрая кошка. Кто-то бросил в нее комок земли, но не попал. Испугавшись, кошка нырнула под застреху. Ласточка, сделав еще несколько облетов, скрылась в гнезде. Сразу затих писк. Только слышался голос Горбылева.

— Прошу вас высказаться при секретаре райкома, — указал он жестом на Алешина. — В чем мои промахи?

Снова стало тихо. Люди молча следили за президиумом.

— Что же, товарищи, в рот воды набрали? — подбадривал их Горбылев. — Ну, кто наберется смелости первым сказать слово?

Но люди по-прежнему молчали.

Алешин чутьем уловил причину настороженности.

«Неужели боятся?» — подумал он. Окинул взглядом собравшихся, хотел заглянуть хоть одному в глаза, но не смог. Люди опускали головы или отворачивались. И тут понял: выступать никто не собирается. Не хотят, вероятно, давать в обиду Горбылева.

— Коли так, скажу два слова, — раздался в тишине голос.

Перед Алешиным выросла крупная фигура Земнова. Скуластое лицо его было чисто выбрито. Пряди черных густых волос спадали на лоб.

— Земнов, бригадир наш, — зашептал Ивин.

Алешин много слышал о нем и от Плахова, и от Петра, и от Реброва. Все, кроме Ивина и Горбылева, отзывались о нем лестно.

— О своей работе, Егор Потапович, — начал он, — ты уже слышал много. Есть над чем подумать. Хочу остановиться на хозяйстве. На наших резервах, на которые мы должны обратить особое внимание. Для того и собрались.

— Завел волынку, — раздался недружелюбный голос.

Кондрат достал записную книжку, вычитал из нее несколько цифр, стал их объяснять. Слова с языка сходили медленно, казалось, будто он стоит где-то один и думает вслух. Алешин заметил, как внимательно слушали его люди.

— Говоришь, как лапти плетешь, — снова вырвался тот же голос.

Алешин увидел долговязого человека. Он старался спрятаться за спину коренастого старика. Еще не выцветшие черные глаза его живо блестели, в бороде струилась хитроватая усмешка. Будто он хотел сказать: «Давай, давай, говори, хотя это нам давно все известно». Встретясь взглядом с Горбылевым, старик подмигнул: мол, держись, парень, не подведем!

— Какой урожай мы получили в прошлом году? Позорный. В среднем с гектара собрали по шесть центнеров зерна, а льна — около двух. Можем ли мы с такими успехами поднять хозяйство? Нет, конечно. Мы сейчас наши поля засеяли отборными семенами. Почву, хотя и со скрипом, удобрили. Это к тебе относится, Егор Потапович. Так-то… Что нам нужно сделать, чтобы удвоить или утроить урожай? Правда, для зерновых мои слова опоздали.

— Загадки, — покачал головой сивобородый старичок. Алешин узнал в нем Реброва.

Земнов улыбнулся и начал рассказывать, что люди его бригады наметили провести на своих полях за лето, как думают без потерь убрать урожай.

— Это могут сделать в любой бригаде. Если будем вовремя сеять, удобрять почву, не оставлять урожай под снегом, то и колхоз наш через три-четыре года будет в числе лучших. Хотя в этом ничего нового нет. Так-то…

Алешин поразился тишине, которая установилась в сарае. Ему припомнился приезд Варвары Кравцовой в город, разговор в кабинете секретаря обкома. «За такого, пожалуй, стоило бороться», — неожиданно для себя заключил он.

— Тебе, Егор Потапович, и тебе, Афанасий Иванович, — обратился к президиуму Земнов, — не по сердцу пришлись несколько острые высказывания наших товарищей. А меня это обрадовало. Почему? В людях, я бы сказал, заговорило хорошее чувство, чувство настоящего хозяина, которого, кстати сказать, нет у вас. Так-то…

Последние слова его заглушили аплодисменты. Ивин прислонил к щеке руку, словно заслонился от удара. Горбылев, тараща глаза, усердно дергал усы.

4

Алешин выступать отказался. Он молча с Горбылевым вышел из сарая. Вечерело. Длинные тени ветел ложились на пыльную дорогу. В неподвижном воздухе далеко разносилось протяжное мычание коров и обычное заунывное: «выч, выч, выч». Бабы и ребятишки зазывали ко дворам отбившихся овец.

— Посидим, — предложил Алешин, кивнув на лежащее у сарая бревно.

Горбылев покорно сел, положил на колени руки.

— Рассказывай, Егор Потапович, как дальше жить будем? — спросил его Алешин.

Горбылев опустил голову.

— Так-так… — вздохнул секретарь. — Народ тобой недоволен. У тебя как получается: один вершить хочешь, все должно делаться только по-твоему. А кто с советом сунется — либо осмеешь, либо прикрикнешь, как сегодня на Жбанову. Люди тебя сторониться стали. Скажу тебе из моего опыта: руководитель не должен поворачиваться к массе спиной.

— Окунитесь с головой в такое хозяйство, не только людей — себя забудете.

— Трудно, слов нет, но я посоветовал бы серьезно подумать. Перестраиваться надо.

Горбылев ожесточенно тер переносицу. Один ус у него был смят и топорщился.

— Чего ты от меня хочешь? — начал он, с каждым словом повышая голос. — Чтобы я только советы выслушивал да по чужой указке действовал? На это разве руководитель нужен? Мне впору указания партии выполнять. Не будь этих липовых наставников да советчиков, которые толкутся между ног, может, ерунды бы такой не получилось. Колхоз вывел бы в передовые.

— Скажу другое, Егор Потапович. Не будь наставников, были бы вы сейчас без скота! — Алешин поднялся с бревна. — Теперь они стояли друг перед другом, лицом к лицу. — А насчет партии тебе хорошо сказала жена. Мне нечего добавить. — Он достал спичечный коробок, покрутил его в толстых потрескавшихся пальцах. — Смотри, Егор Потапович, не изменишь своего взгляда, добра не жди. Велика у народа отдача. Поглядят, потерпят, а станешь дальше на свой лад крутить, других за пеньку считать — в один миг из председателей вверх тормашками полетишь. И никто тебе не поможет.

— Ладно, учту. Спасибо за совет! — с деланной учтивостью проговорил Горбылев. — А теперь до свидания. По делам тороплюсь.

Хотя им нужно было идти по деревне в одном направлении, Горбылев, не приглашая Алешина, пошел один. На улице было уже темно. Над курганом тлела алая полоска зари. В домах зажигались лампы.

Перейдя на другую сторону, Горбылев пошел возле самых окон.

Алешин понял: поездка в «Волну» прошла даром.

5

Секретаря райкома окликнул Ивин.

— Как с ночлегом, Павел Степанович?

Алешин пожал плечами.

— Как видите, пока не имею.

— Тогда пошли ко мне. Холостикую сейчас. Жена уехала в город к сыну. Одному скучища смертная.

Ивин согрел самовар, наварил яиц, поставил на стол крупно порезанные квадратики сала, открыл консервы. Все это у него получалось ловко, безо всякой суеты.

«Видать, хлебосол, — мысленно отметил Алешин. — Семью любит…»

— Вот вроде и все, — сказал хозяин. — Чем богаты, тем и рады.

Он присел на табуретку, разлил по стаканам чай.

— Угощайтесь, Павел Степанович. Все это у меня, правда, по-походному. Так бывало на фронте. Выпадет час-другой затишье. Соберемся в кружок, выложим, что у кого есть, и пируем. О-о-о, забыл!

Ивин вскочил с табуретки, открыл шкаф и вытащил оттуда нераспечатанную бутылку водки.

— Может, с устатку желаете по маленькой? День был трудный, полезно.

— Не употребляю, — отмахнулся Алешин. — Ни дед, ни отец у меня это не пили, и я решил не нарушать их традицию. Ни к чему.

— Как знаете. Я хотел как лучше, — смущенно отозвался Ивин.

Алешин, сидя у распахнутого окна, неторопливо потягивал из блюдца исходящий паром чай. По длинной, уходящей в сумерки улице, как по реке, тек с полей запах прогретых солнцем клеверов, зацветающего укропа и созревающих огурцов.

— Вы, Павел Степанович, на Горбылева не держите обиду, что не пригласил на ночлег, — стараясь сгладить неловкость, заговорил парторг. — В доме у него кутерьма, не везет человеку.

— Что так? — обернулся от окна Алешин.

— С женой воюет. Вы же слышали, как на собрании его строчила.

— Ничего лишнего она не сказала. И вам и Горбылеву к этому стоило бы прислушаться.

Против дома на дороге остановился трактор. Из кабины вылез нескладный, долговязый парень.

— Ты что? — крикнул в окно Ивин.

— Хвощ на свекле появился. Говорят, кислотность почвы повышена. Пропасть могут всходы. Завтра решили субботник устроить, известковать будем.

— Смотрите, не пожгите корешки! — предупредил парторг.

— Мы осторожно. Бригадир покажет, как надо.

— Я что? Я не против.

— А председатель как?

— Поговорю с ним. Мешать, думаю, не станет.

Гул мотора заполнил улицу. Парень вскочил в кабину.

— Это комсорг наш, Петр Ладиков, — пояснил Ивин, когда трактор растворился в сумерках. — Лихая голова. — И тут же предложил: — Пойдем, Павел Степанович, на крыльцо. Вечер больно хорош.

Они присели на ступеньках. Помолчали. Дышалось легко. На душе было спокойно. Воздух остывал. Ветерок сдувал с земли жар и сушь. В домах с открытыми окнами ужинали люди. Они также остывали от дневных забот и труда.

На деревне прострекотал и вдруг заглох трактор.

— Не тянет, опять плохое горючее завезли, — заметил Ивин. — Петр ему спасибо не скажет.

— Кому? — поинтересовался Алешин.

— Дудкину, кладовщику нашему. Дудкин — это прозвище его. А по-правильному — Тихон Цыплаков. Он с отцом и братом больше шабашит, чем своим делом занимается.

Над курганом зажглась бледная, подсвеченная зарей луна. Темными зубчатыми стенами вздыбились у дороги ветлы, бросили до самого крыльца такие же зазубренные тени. Воздух заполнился теплым ленивым туманом, всплесками реки, шелестом листвы, однообразным пиликаньем кузнечиков.

— Бывало так на фронте, — после долгого молчания проговорил Ивин. — Примолкнет стрельба, становится тихо, спокойно. У ручьев соловьи заливаются. Забываешь, что и смерть где-то рядом бродит. Отходчиво человеческое сердце.

«Любит, видать, прихвастнуть о своих военных подвигах», — отметил Алешин. А вслух спросил:

— Потому и ссорится Горбылев с женой, что правду говорит ему?

— Началось с этого. А потом нашлись люди, подлили в огонь масла. Будто не верна ему Ниловна. Только это неправда…

— Убедить надо.

— Не тот человек. Упрется в одну точку — не свернешь.

Совсем близко раздался протяжный переливчатый звук. Какое-то мгновение он дрожал в неподвижном воздухе и оборвался. «Что это?» — насторожился Алешин. Но тут же догадался: гармонист проверял лады. Вот он снова перебрал их ловкими пальцами, точно рассыпал по дороге горсть монет. Гармонь хрипло вздохнула и запела, расплескалась, затосковала. На сердце стало грустно и немного жаль себя, жаль товарища.

— Это Петр, — сообщил Ивин. — Уже успел и трактор привести в порядок, и людей предупредить о субботнике. Вот парень! Может, послушаем? Ох и играет, стервец!..

Алешин прислушался. Голоса взметнулись, завихрились, как водоворот.

— Девчат созывает, — продолжал пояснять парторг. — Посмотрите, сейчас прибегут.

В конце улицы мягко хлопнула калитка. Белая, едва заметная фигурка замелькала в тени деревьев и скрылась. Через минуту в другом конце ей отозвалась вторая калитка. Потом сразу две. А вот и не сосчитать — началась настоящая перекличка калиток. Девушки в светлых платьях перебегали от избы к избе, собирались группами и шли на звуки гармони.

«Они напоминают мотыльков, слетающихся к огню», — подумал Алешин.

А гармонь не унималась, сыпала и сыпала. Ее поддержал высокий, позванивающий девичий голосок. Он даже не запел, а скорее заговорил, будто играя словами:

Гармонист, гармонист

И коряв и неказист.

Только проку от него,

Что играет ничего!..

— Это Надя, дочка бригадира нашего. Огонь девка! Десять классов кончила. В колхозе осталась, — прислушиваясь к песне, рассказывал Ивин. — С Петром у них вроде любовь начинается. До него-то она с докторским сынком дружила, да что-то не поладила. Видать, и с этим поссорились. Ретивые оба, беда… Вот она сейчас и задаст ему перцу…

Девчата одним духом со смехом проговорили:

Только проку от него,

Что играет ничего!

Петр не обиделся, вдруг затянул баском и неожиданно повел легкую, протяжную, переливающуюся мелодию.

Гармонь поддержал высокий, чистый, как родниковая вода, голос. Подхватила Надя. Сперва голоса звучали раздельно, но были так близки друг от друга, словно шли рядом. Потом они как-то сразу слились, потерялись. Родилась новая, сильная, красивая, как сама молодость, песня. Вширь и вдоль поплыла она, поднималась к мерцанию звезд и, казалось, владела всей округой.

То над речкой расстилается туман,

Росы чистые упали на траву.

Алешин слушал, и только сейчас он понял, чего ему недоставало долгие годы там, в городе, среди кипы бумаг, решений, постановлений. Ему, потомственному хлеборобу, не хватало настоящей жизни. Вот такой грустной и веселой, какую он только что услышал.

Звучала песня, звучало вокруг. Смолкла песня, и замерло все. Дома, деревья, далекое немое небо, казалось, прислушиваясь, ждали чего-то еще, такого же дивного и неповторимого.

— Вот так всегда, — нарушил молчание Ивин. — Запоет, окаянная девка, и душу разбередит. Ей что!.. А тут все в памяти переберешь, все вспомнишь. Это и хорошо, да не спокойно.

Нахлынувшие чувства мешали Алешину говорить. Ивин понял это и не стал больше докучать ему разговорами, а просто подытожил свою мысль:

— Так вот, Павел Степанович, хорошо и неспокойно. А как это душу очищает!

Колеблясь и всплескивая, как затихающие волны, замерли, растворились в лунном свете голоса и звуки гармошки. Но песня, казалось, не смолкла, она еще звучала, жила в дуновении ветра, в шелесте трав, в трепетании листвы.

Ивин неслышно встал и, точно боясь кого-то вспугнуть, тихонько ушел в сени. За дверью послышался глубокий вздох, шарканье шагов.

Стыл воздух, ночь набирала силу. Тускло белели обрызганные росой изгороди и крыши домов. Трава казалась посеребренной.

«Скоро рассвет, — подумал Алешин. — Он придет по-летнему внезапно, сразу оборвет мглу…»

Упала звезда, словно кто высек длинную искру. Там, где она потухла, Алешин увидел между верхушками тополей голубую, нежную полоску зари.

Это же, очевидно, заметили и девчата. Парами стали расходиться по домам, далеко по деревне разнося гулкие шаги.

А гармонь пела. Когда вдали захлопали калитки, она встала и пошла, но не домой, а за деревню. Повела Надю и Петра туда, где уже маком зацветала заря.

Дул ветерок, сыпались росы, колыхалась остистая рожь. И все это щемило сердце.

Деревня спала тихо, спокойно, ветлы не шелестели листвой. За курганом, словно по ледяной горке, скользила луна. Только где-то во ржи трепетала, звенела песня. Надя и Петр пели в два сильных молодых голоса. И Алешину чудилось, будто сама земля встречала солнце песней.

6

Изба оказалась запертой.

«Куда это ее носит? — подосадовал Горбылев на жену. — Когда ни приди, все замок». Он отыскал в условленном месте ключ, открыл дверь.

В избе было душно и глухо. В уголках стекол тонкой синеватой паутинкой наплывали сумерки. Горбылев сидел у стола просто так, ни о чем не думая. Он, казалось, забыл и о словах Алешина, и о шумном собрании, и о жене.

С пастбища возвращалось стадо. Пестрый поток заполнил улицу. Запахло поднятой копытами пылью и парным молоком.

Горбылев загнал корову, бросил клок травы возившейся в закутке свинье и, оставив открытой избу, пошел к конторе. На пригорке он остановился. От реки неторопливо шли Марья Ниловна и Кондрат. Они о чем-то спорили, смеялись. Горбылев хотел рвануться к ним, накричать, а может, броситься и с кулаками, но вместо этого круто повернул от конторы и пошел к полю.

Стемнело. Все затихло вокруг: и полевой шум, и птичий гомон. Река потонула в тумане. В такую пору Горбылев любил когда-то пройтись со своей Машей, помечтать вслух о жизни, рассказать о чем-либо сам, послушать ее.

В небе вычастили звезды, зыбким светом озарили лужайку, похрустывающих траву лошадей, густой кустарник у оврага. На пути Горбылева, как привидение, выросла неуклюжая фигура человека в шапке-ушанке, тулупе.

— Кто тут бродит по ночам? — строго прозвучал хрипловатый голос.

«Конюх», — узнал Горбылев и свернул к деревне. Ребров преградил ему дорогу.

— О, Потапыч! Думал, чужой кто. Садись, подымим!..

— Прочь! — скорее прошептал, чем крикнул, Горбылев.

Старик посторонился, долго провожал его недоумевающим взглядом.

Над головой Горбылев увидел Венеру, яркую, трепетную. Другие звезды перед ней тускнели, отдалялись. Эту звезду когда-то Егор и Маша считали своей. По ней они гадали о будущем, при ней встречались за околицей и расставались. Горбылев остановился и погрозил звезде.

— У-у-у, проклятая!..

Горяча себя думами, он и не заметил, как добрался до деревни, зашел в избу.

На столе поблескивал умолкший самовар, стояли стакан и чашка. «Неужели был здесь?» — мысленно спросил себя Горбылев.

— Где ты пропадал? — проговорила Марья Ниловна. — Ждала, ждала…

— Кого ждала? — брови его сошлись.

— Чего ты кричишь?

— А что же мне молчать?

Горбылев подошел к печке, выставил еще утром приготовленную на сале картошку, склонился над жаровней.

Прислонясь к печке, скрестив под грудью руки, Марья Ниловна с чувством сожаления смотрела, как он медленно ест, будто совершая важное дело. Под висками его двигались желваки, уши дергались, казалось, он весь поглощен едой. Даже рубашка слегка шевелилась на широкой спине. Ее раздражало сопение мужа. Почему она раньше не замечала этого?

— Чай еще горячий, пей, — сказала она, чтобы не молчать.

— Иди ты!.. — Он бросил ложку так, что она отскочила от стола, разбила стакан.

— Ты что, взбесился?

С поднятым кулаком Горбылев пошел к жене.

— У-у-у, шкура!

Он приблизился к ней вплотную. Марья Ниловна стояла посреди избы, не трогаясь с места. Она хорошо видела его глаза: рыжие, словно в них бушевал пожар.

— Что воюешь?

— Не прикидывайся!.. — Горбылев схватил кепку, выбежал на улицу.

В окно Марья Ниловна видела, как он спустился с пригорка и, сутулясь, зашагал к реке. Ей показалось странным, что она об этом нисколько не пожалела.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Кондрат был в поле, когда над деревней черным столбом взвился дым. Он поднимался все выше и выше, образуя зловещее облако. Раз, другой, третий ударили по буферу. Над дышащей жаром землей поплыли тревожные звуки.

— Пожар!

Кондрат вскочил на Буланого. Прижав уши, мерин рванулся к деревне в галоп. Сбоку, разинув пасть, мчался Полкан. После истории с овцой Кондрат редко оставлял его дома.

Перескочив овраг, Кондрат влетел в деревню. По улице полз едкий смрад. Сад стоял в плывущем белом дыму. В сердце словно вонзили иглу. Изгородь возле дома была повалена. Через нее с ведрами, баграми, топорами бежали люди. Стоял невообразимый шум.

От избы до реки образовалась живая цепь. Из рук в руки передавали наполненные водою ведра. Мужики подхватывали их, выплескивали в пламя. Огненные языки, словно змеи, извиваясь, ползли по стенам, упрямо пробирались к крыше, плясали на подоконниках. Трещало сухое дерево, далеко отбрасывая искры. От жары в окнах лопались стекла.

Двора уже не было. Вместо него лежала груда обгорелых бревен. Сбоку Кондрат увидел березку. Ствол ее почернел, потрескался. Из расщелин на землю стекал сок. Задымленные листья трещали, готовые вот-вот вспыхнуть.

На крышах соседних домов с ведрами дежурили женщины. Порывы ветра бросали к их ногам лохматые молнии, на них обрушивались потоки воды и песка.

Когда Земнов пробился к дому, огонь уже полз по крыше, цеплялся своими хищными щупальцами за верхушку присада.

У самой дороги в беспорядке валялись вещи. Казалось, дом был весь вывернут наизнанку.

— Пожарную машину! — скомандовал Кондрат.

— Закрыта в сарае, — робко ответил кто-то…

— Найти Федора! Немедленно! Полдеревни спалим!

— Нет его, с Маврой в город уехал, — отозвался голос.

Дверь избы распахнулась. На крыльцо вместе с клубами дыма выскочил Петр. На плече он нес ружье, патронташ. В одной руке держал волчью шкуру, в другой — мешок.

— Там порох, взорвешься! — чужим голосом крикнул Кондрат.

Петр метнулся к вещам. Отбросив багор, Кондрат снова вскочил на Буланого, помчался по деревне.

С поля прибежала Надя. Она кинулась к вещам, узкие плечи ее затряслись.

К ней подошел Ребров.

— Не надрывайся, девонька! В жизни и не такое бывает… — Он тер ладони, сощурил глаза на пожар. Со стороны можно было подумать, что старик греется.

— От чего началось? — вытирая косынкой потное лицо, спросила Варвара.

— Кто знает… Вспыхнул сначала двор, и пошло…

Стороной, трусливо озираясь, прошел никем не замеченный Бадейкин.

Из-за пригорка вырвался красный грузовик с мотопомпой. У проулка развернулся. Длинная брезентовая кишка потянулась к горящей избе. Заработал мотор. Плотная струя воды ударила по пламени. Огонь зашипел, задымил. Вода хлестала по стенам, крыше. Пожар, словно многоголовый змей, метался, приседал. Наконец, будто схваченный за горло, стал затихать. Раздался треск. К небу взметнулись тучи искр и пепла. Остро запахло гарью.

— Крыша рухнула! — закричали в толпе.

— Потолок тоже!

Все увидели березу. Она, как свеча, горела ровным беловатым пламенем.

Кондрат схватил багор, зацепился им за верхний венец избы, дернул. Бревно шумно ударилось о землю. С другой стороны подбежали Петр и Ребров. Они, как и Кондрат, начали растаскивать дом. К ним подоспело еще несколько человек. Сруб уменьшался. Бревна чадили. Варвара, схватив шланг, обдавала их упругой струей. Они потрескивали, шипели.

Без шапки, в одной рубашке прибежал Горбылев.

— Что за ерунда? — крикнул он еще издали. Глаза его беспокойно бегали.

— Свадьбу играем! Разве не видишь? — за всех ответила Варвара.

— Кто же это так?

— Прокурор скажет…

Кондрат подошел к Наде, положил ей на дрожащее плечо руку, заглянул в набухшие от слез глаза.

— Успокойся, дочка. Жизнь, она, как полынь, — и сладкая и горькая…

Надя прижалась к отцу, как маленькая, затихла.

На пожарище от обожженной липы упала костлявая тень. Вечерело. С пастбища возвращалось стадо. Вслед ему из-за леса высунулась черная зловещая туча. С опаской поглядывая на нее, Надя прогнала корову в сад. Там увидела кур. Одни, ища нашеста, бродили возле сгоревшего двора, другие, свесив хвосты, уселись на яблоню. На самую верхушку взлетел петух, шумно захлопал крыльями, заголосил.

— Бездомные вы мои! — Надя прислонилась лбом к шероховатому стволу яблони, затряслась.

— Не плачь! — услышала она позади голос Кости.

Надя резко повернулась.

— Куда пришел и зачем? — сухо спросила она и, взглянув на него, направилась к дороге.

У потухших развалин еще толпились люди. Старики вспоминали о пожарах, какие им приходилось видеть на своем веку. Парни молча слушали их. Петр стоял у вещей, заполняя ведра и кадки разной мелочью. Увидев Надю, он сочувственно кивнул на тучу.

— Дождь скоро… Давай перенесем к нам!

— Романыч пойдет ко мне, — вмешался Ребров. — Пусть занимает любую половину.

— У тебя, пожалуй, будет сподручней. Спасибо, — отозвался Земнов.

Туча черной овчиной накрыла деревню.

Полкан обежал пожарище. Всюду пахло гарью. Присел у дороги и, подняв морду, завыл. Ему отозвались другие собаки. Люди закрывали окна, запирали двери.

Небо на мгновение осветилось. Началась гроза.

2

Стало тихо. После дождя даже притомился и задремал ветер. Кондрат не спал. Он сидел за столом, отяжелевший, разбитый. Кто поднял на него руку? Кому он сделал столько зла, что тот так жестоко отомстил? Разве мало страдал он за свои сорок лет? Мальчиком потерял отца. Вместе с несчастьем в семью пришли недостатки. Пришлось уйти в пастухи. Позднее работал в кузнице, плотничал, крыл крыши. Многому научила его жизнь. А сколько Кондрат пережил, когда узнал об измене Варвары!.. А внезапная смерть жены, которая оставила на руках новорожденную Надю! А фронт, бесконечные тревоги за судьбу брошенной дочери, ранение и снова фронт. Разве они прошли мимолетно? Вернулся с войны, думал отдохнуть, да не тут-то было, пришлось восстанавливать разрушенное фашистами хозяйство. Сколько минуло бессонных ночей! Сколько передумано дум!..

Во сне всхлипнула Надя. Кондрат подошел к ней, поправил одеяло. Она, как и в детстве, спала, подложив под щеку ладонь, посапывала носом. Кондрату вдруг показалось, что дочь совсем еще ребенок. Захотелось взять ее, прижать к себе.

«Нередко случается, человеческую жизнь ломают, и то никто не плачет», — пронеслось в его сознании. И тут же поймал себя на мысли, что повторил чужие слова. Кто говорил их, он никак не мог припомнить.

Кондрат подошел к окну. В блеске молнии он увидел черное крыло тучи. «Опять дождь. Вот хлеба пойдут!»

Вороненый край неба прорезала ослепительная молния, вырвав из мрака силуэт обожженной липы и груду черных развалин. Вслед сначала несмело, словно пробуя силы, прокатился гром, потом он загрохотал грозно, властно. Зашумела листва на деревьях, чиркнули по стеклу мягкими ветвями молодые яблони. Это напомнило почему-то берег Оки, гибкую молодую ветлу, которая упиралась, когда ее пытался сломать Бадейкин.

Молния теперь сверкала, как зарница, почти непрерывно. В ее свете Кондрат различал, как в саду ветер трепал листья яблонь. Тревожно качала ветвями обожженная липа. «Как бы не сломал верхушку! — забеспокоился Кондрат. — Совсем зачахнет».

Вспомнив снова о молодой ветле, он посмотрел на Надю. И ощутил, как тихо-тихо, но с какой-то затаенной болью защемило сердце. Кондратом стало овладевать то чувство, которое он уже дважды испытал и которого особенно боялся. Откуда оно пришло к нему?

Он прижался к стеклу. Теперь молния полосовала небо уже реже. Шумел ровный летний дождь, под которым, знал Кондрат, прямо на глазах тянутся вверх хлеба, лопушатся овощи, темнеет, набирает сок густая ботва свеклы. На какое-то мгновение он забыл о своих думах, о том чувстве, которое так страшило его. Перед глазами поплыли поля, усеянные цветами луга, пастбища. Будто с ним ничего не случилось.

Гроза проходила. Тучи лениво ползли за горизонт. Гром, как недовольный дед-ворчун, гремел где-то за рекой. Дождь стал тише, а вскоре и совсем выдохся. Прислушиваясь к ровному дыханию дочери, Кондрат бросил на пол полушубок, не раздеваясь прилег. И только что закрыл глаза, как снова защемило сердце. Вот какова людская благодарность за все его труды! Как жить дальше? Неужели продолжать подниматься чуть свет, улыбаться односельчанам? Уговаривать их заботиться о самих же себе? Зачем все это ему? Может, лучше уехать в город, уйти? Чтобы избавиться от назойливых мыслей, он встал, вышел на крыльцо. От бессонницы болела голова, знобило.

3

В эту ночь не спал и Костя Пыжов. Он собирался навсегда покинуть деревню. О своем отъезде не сказал никому. Решил, что так лучше: исчез, и все, будто его и не было вовсе. Ругал себя за попытку наладить отношения с Надей. Думал, в беде по-другому отнесется к нему. В ушах все еще звучали ее резкие слова.

«Может, так и надо?» — неожиданно для себя подумал Костя. Все равно между ними не было никаких чувств. Просто так, игра. Он и не мог полюбить ее. Об этом ему не раз говорила мать. Ему нужна девушка совсем иная, своего круга.

От таких раздумий на душе у Кости не стало спокойней. В сердце росла, клокотала обида. Надина гордость задела за живое.

Закрыв чемодан, он взглянул на часы. Время подвигалось к двенадцати, до поезда оставалось несколько часов. Загасив лампу, Костя на цыпочках, чтобы не шуметь, вышел из дома. Ветер по пустынной улице гнал упругие белесые волны дождя. Они хлестали в лицо, попадали за воротник, струйками стекали по спине. Под ногами скользила, чавкала грязь.

За деревней ветер усилился. Он срывал шляпу, застилал дождем глаза. Но Костя не останавливался. Сердце сжималось предчувствием какой-то неизбежной беды. Что завтра скажут о нем, когда узнают о его исчезновении? И Костя, словно наяву, увидел улыбающегося Виктора. Он рассказывает комсомольцам о кладе, который ищет уже давно и наконец находит. Ясно представил Петра, склонившегося над новой деталью сеялки, Надю… Кто-то сообщает о ночном побеге Кости Пыжова, и все смеются. Громче всех смеется Надя. Косте почудилось, будто сквозь шум дождя он слышит ее звонкий голос. Чтобы избавиться от него, он прибавил шагу.

4

Откинув край неба, выглянула заря. Вырисовался остов обожженной липы, неуклюжий скелет печки с высокой трубой и груды почерневших бревен. Эту картину еще дополнял силуэт огромной собаки. Насторожив уши, она сидела по другую сторону пожарища. Кондрат сошел с крыльца, крикнул:

— Полкан, дружище! Иди сюда!

Собака метнулась мимо обгорелых бревен, с размаху положила на грудь хозяину лапы, стараясь лизнуть в лицо.

— Ну, ну, дурашка! Хватит, хватит… — погладил Кондрат ее мокрую голову.

Полкан будто бы понял, о чем сказал хозяин, прижался к его ногам, завилял хвостом, заглядывая в глаза.

— Ну, говори, как жить будем?

Полкан, взвизгнув, поставил уши торчком.

Застучала щеколда в соседней избе. На крыльцо в ватнике и сапогах вышла Варвара. Увидев Земнова, она сказала:

— Не горюй, Кондрат, как-нибудь вывернемся.

Он молча подошел к сломанным воротам, отнес их в сторону, к штабелям леса, начал таскать остатки обгорелых бревен, почерневшие доски, жерди…

Варвара, не дождавшись ответа, взяла с крыльца ведро, пошла к колодцу.

У штабеля бревен Кондрат увидел: воротами он разорил муравейник. Обитатели его карабкались по развалинам, хватались за свои личинки.

— И вас сделал бездомными, — покачал головой Кондрат. — Придется теперь помогать…

Он осторожно приподнял ворота, подсунул под муравейник лопату, отнес в сад.

Муравьи засновали вокруг, будто проверяя, удачно ли подобрано место. Затем вернулись к развалинам, начали нырять в испещренную ходами и выходами землю, перетаскивая оставшиеся личинки, запасы еды, строительные материалы. На новом месте они устраивались прочно и надолго.

Кондрат присел на бревно и долго следил за их суетней. Муравьи, будто по уговору, тяжелые предметы тащили по двое и по трое.

«Трудно им, — подумал Кондрат. — А вот никто не растерялся. А я?.. Но муравьев много! Кто поможет мне, когда будет тяжело?..»

Ветер, казалось, с трудом проталкивал за лес тяжелые тучи. Восточная сторона их раздвигалась все шире, обнажая догорающие звезды.

— Тебе и ночь нипочем! — услышал Кондрат голос Реброва.

— Так уж кто-то постарался, чтобы не спал.

В руках старик держал топор.

— Ну-ка, помогу тебе. — Он начал обухом отбивать от стропил должики. Кондрат стаскивал их в кучу.

Утро разгорелось. К пожарищу собирались люди. Отряхивая почерневшие от гари ладони, к ним подошел Кондрат, похудевший, небритый.

— Придется вам поискать другого бригадира, — сказал он. — Сами видите, какой от меня прок.

— Не слепые! — перебил его кто-то.

— Не убивайся особо, выручим из беды, — отозвалось несколько голосов.

— Слова бросать — не бревно тесать, — заметил Ребров.

— Нам и это не привыкать.

— Каждый согласится помочь.

— Спасибо на добром слове. Хлопот у каждого своих хватает. — Голос Кондрата звучал негромко. Привычной властности и суховатости в нем не было.

— В обед поможем.

— Можно и спать попозднее ложиться. А из бригадиров не уходи, нужен ты нам.

— Не осилить мне стройки, колготное дело. — Кондрат вспомнил о своих ночных думах, о муравейнике. Ему стало неловко перед этими людьми. Он не находил слов, чтобы им что-то сказать. Его выручил Ребров.

— Пора, Романыч, подкрепиться. Молодая хозяйка ждет. Старуха-то в город уехала.

Надя подала на стол полную сковородку жареной картошки. Душистый пар растекался по избе.

Старик шумно дул в ложку, обжигался.

Кондрат ел нехотя, тайком наблюдая за дочерью. Ему показалось, что лицо ее за ночь побледнело. В глазах затаилась тревога.

— Ты что казанской сиротой прикидываешься? — заметил ей Ребров. — Бери стул, ложка есть…

— Я уже позавтракала.

— То-то! А не обманываешь?

— Нет, правда! — улыбнулась Надя.

— Ну, коли так, неси добавки.

Надя подошла к печке, положила в тарелку молочной пшенной каши, подала на стол. Взгляд ее встретился со взглядом отца, спокойным, ласковым.

— Как же дальше-то, папа? — Голос ее дрогнул.

— Все будет хорошо, дочка. Отстроим новый дом. Заживем на славу…

Надя несмело улыбнулась, отошла к печке, загремела самоварной трубой.

После завтрака Кондрат уехал в город. Вернулся он только на третий день, перед вечером. К пожарищу подкатил на машине, груженной досками, тесом.

— Подарок тебе, — он подал Наде сверток. — Пожарные получил. Да и ссуду выхлопотал. Теперь только поворачивайся.

От домов и деревьев потянулись длинные тени. На нашесте усаживались куры, на ветлах смолкал птичий гомон. Кондрат пожалел, что так быстро кончился день, а он сделал еще очень мало. С топорами в руках подошли пожилые колхозники, Петр привел комсомольцев.

— Учли, Романыч, твое положение, — поторопился с новостями кузнец. — Пока бригадирить не будешь.

— Тоже обрадовал! — проворчал Чернояров. — Бадейкиным заменили. Горбыль настоял. Мол, человек опытный, не подведет.

— Знаем, как не подведет!..

— Ну теперь уже поздно толковать. За дело пора.

— Показывай, какой дом хочешь строить, хозяин?

Кондрат усмехнулся:

— Хозяин… без угла и крыши…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

До сенокоса дом подвели под крышу, наскоро отстроили и сарай. Теперь Кондрат работал один. Люди с рассвета уходили на косьбу, домой возвращались затемно, усталые. Самое трудное осталось позади. Кондрат настилал полы, делал рамы. Ему помогала Надя. Заходил сюда и Ребров. Он готовил Доски на потолок, сбивал двери.

Однажды пришел Горбылев.

— А ну, хвались новым жильем. — Голос его звучал примирительно, будто между ними ничего и не было.

Он осмотрел обе половины, хлопал ладонью по стенам, ощупывал наличники.

— Что ж, — заключил он, когда осмотр был закончен. — Это тебе не ерунда на постном масле. Только на что тебе, бобылю, такие хоромы большие?

— У меня дочь — невеста!

Надя опустила глаза, затеребила пальцами стружку.

— Скоро кончать будешь?

— Смотри, печи надо класть, окна стеклить, камней для фундамента под печку нет. Может, дашь машину раза два на карьер съездить?

— Сенокос сейчас, занята. — Черты лица Горбылева заострились.

В голосе его Кондрат уловил упрямые потки, но решил не сдаваться.

— Тогда на денек лошадь придется взять.

Ребров, отложив фуганок, прислушался к разговору. Нахмуренные брови Кондрата и недобрый блеск глаз не ускользнули от его внимания.

— Это еще как сказать, — с достоинством проговорил Горбылев. — Если разрешу — возьмешь, а если нет…

— А почему?

— Что ты для колхоза сделал? Ерунду. А людей от дела сколько отрывал?

— Слово, Потапыч, не воробей, вылетит — не поймаешь, — заметил старик. — Сказать — не бревно тесать.

— Вот именно, — поддержала Надя. — От бревна спина болит, от слова — сердце.

Кондрат отошел к верстаку, взялся за рубанок. Стружки колечками посыпались на пол. Лицо его стало бледным, плечи опустились.

«Понятно. Горбылев хочет, чтобы я ушел, не мешал ему». И снова, как в ночь после пожара, им овладело знакомое чувство. Только теперь Кондрат понял, откуда оно пришло к нему, преследовало его в каждой неудаче. «Уйти? А что скажут люди? Варвара?.. Хватит, я сыт по горло. Пусть повоюют другие».

Кондрат не слышал, о чем говорил Ребров, не заметил, как ушла Надя.

2

— Нехорошо ты делаешь, Потапыч, — недовольно проворчал Ребров. — У человека беда, а ты…

— Ерунда все. При чем тут я?

— Зря нос дерешь, отобьют. — Старик пошарил спички, закурил. — Со мной тоже такой грех случился.

— Чем тебе было зазнаваться? — ухмыльнулся Горбылев. — Рваными штанами?

— Э-э, брат! Жизнь прожить — не поле перейти… Случилось это со мной еще до войны. О тебе тогда мы и слыхом не слыхали. Был я в то время не то чтоб начальником, а всего-навсего звеньевым, как твоя Ниловна. Работаю себе год, другой, третий… Стараюсь. Если в соседних колхозах в среднем по двести центнеров снимают, то у нас по триста. Они только к тремстам подбираются, а мы уже за четвертую сотню перевалили. И так дошли до шестисот с гектара. Тут, знаешь, говорить да писать о нашем звене стали. Портрет мой в газете напечатали.

Ребров сощурил глаз, что-то припоминая. Горбылев закурил, искоса взглянул на Земнова. Склонясь над верстаком, он водил по доске фуганком, устилал пол стружками. Лицо его не выражало ни согласия, ни протеста, ни удивления. Оно будто окаменело. Глаза тоже окаменели, потеряли живой блеск.

— Ну да, — спохватился старик. — Писать нам стали с разных концов: так, мол, и так, поделитесь опытом. Мы, известное дело, помогали тем, кто отставал от нас, а сами учились у тех, кто впереди шел. А женщины какие у меня в звене были — золото! — Он вздохнул, прикрыл глаза.

— А потом? — довольно ухмыльнулся Егор Потапович.

— Потом пошли неприятности. Послали меня на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Мне бы радоваться да еще больше стараться, а я вот так же, как ты, стал зазнайством прибаливать. Помню, в тот день, когда провожали меня в Москву, я на радостях хватил лишний стакан. Мало того, решил еще речь произнести. Сам понимаешь, что может сказать человек, изрядно выпивший. «Товарищи, — говорю, — таких, как Игнат Ребров, в стране раз-два и обчелся. Их, — говорю, — сама Москва знает…» Возле вагона народ столпился, земляки смеются. Старуха моя со стыда залилась краской. А мне казалось, что народ одобряет мои слова, а жена нагордиться не может знаменитым мужем. Когда публика немного притихла, я возьми да брякни: «Имейте в виду, из Москвы не поездом, а на премиальном легковике прикачу. Если такого, — говорю, — не будет, наплюйте в глаза».

Старик шевельнул бровями, поморщился.

— Приехал на выставку, вижу: с нашими результатами еще рановато в передовой ряд соваться. Похвалить-то меня похвалили, но машины не дали. Про бахвальство и я помнил, а люди еще больше. Как только вернулся из Москвы, начали посмеиваться. Тащишься, бывало, на какой-нибудь кобыленке, а кто-нибудь нет-нет да и кольнет: «Смотри-ка, как на легковике жмет, кустики мелькают». Неприятно было, а виноват сам. Надо бы насмешки признать, вполне заслужил их, а я стал злиться. И на кого? На бабенок, которые в звене работали. Придирался ни к чему, покрикивал. Они, правда, долго терпели, молчали, а потом взяли да и пошли в правление: «Не будем, — говорят, — с Ребровым работать». Их уговаривать, упрашивать, а они себе: не будем, и все тут. Правленцы бились, бились, а потом видят, ничего не выходит, взяли да и того меня… — Он сделал такое движение рукой, словно смахнул что-то неприятное.

Горбылев коснулся усов, спросил:

— А дальше?

— Слухай. Не для бахвальства, а для дела говорю. Отступили от меня люди. Тяжело было, сказать невозможно. Как только, бывало, заговорят про успехи какого-либо звена, у меня внутри все переворачивается. В правление тоже перестал заглядывать. Так месяца три тянулось. Жена и та за меня вся высохла. Когда немного пришел в себя, на хозяйственном дворе немного работал, а тут война. Теперь, спасибо Романычу, конюхом стал. Разумеешь? Может пригодиться… — Горькая усмешка скривила обветренные губы старика.

Горбылев по-прежнему пускал дымок. На лице его играла злая ухмылка.

— Болтаешь ерунду на постном масле. «Пригодиться», — передразнил он старика. — Ну а что тут может пригодиться?

— Эх, — покачал головой конюх, — забубенная твоя головушка. Хватишь ты со своим упрямством горя.

— За меня не волнуйся.

Старик забрал обструганные Кондратом доски, направился в избу.

Горбылев так и остался сидеть на бревне.

3

Кондрат не помнил, как миновал деревню, пересек поле. Плечи его опустились. Лицо стало землистым, посерело. «Все ясно, — размышлял он. — Не нужен я колхозу. Видишь ли, народу спать не даю».

В сухом, прожаренном солнцем воздухе с новой силой зазвучали крикливые слова Горбылева: «Что ты для колхоза сделал? Ерунду. А людей от деда сколько отрывал!» Кондрат будто только сейчас понял смысл этих слов. «Выходит, я бездельник? Чужой труд присваиваю? — спросил он себя. — Крепенько путает, не выскочишь!..»

По небу ползло серое, грязное облако. Оно наплыло на солнце и, словно глыбой, придавило землю.

Кондрат пересек ручей и оказался в небольшом селе, прижавшемся к лесу неподалеку от Заборья. На окраине у ларька толпились люди. Не отвечая на приветствия, Кондрат протиснулся к прилавку, сунул в карман поллитра водки, вышел на крыльцо и тут столкнулся с Цыплаковыми. За поясами у них торчали топоры. Федор и Тихон держали по небольшой сумке, вероятно, с инструментами. На плече Дениса Прохоровича, поблескивая острыми зубьями, лежала пила.

— О-о-о! Какими судьбами? — В бороде старика заструилась хитрая усмешка. Кивнув на оттопыренный карман брюк, он посочувствовал: — Понимаю, это тоже не лишнее, когда на душе кошки скребут.

— А вы что, все на стороне заколпачиваете? — сказал Кондрат. — Шли бы в колхоз, там тоже плотники нужны.

— Я думал, сейчас пойдем на лужок да посидим за маленькой, а ты… — Денис Прохорович огорченно махнул рукой.

Кондрат промолчал. Ему внезапно с особой четкостью припомнился майский вечер, ребятишки, гонявшиеся за жуками. Повозка, на которой, вытянувшись, лежал отец. А позади со скрученными назад руками шел Денис Цыплаков. В ушах прозвучал крик матери: «Убили!..»

— Ну как? — словно сквозь сон, услышал Кондрат голос старика. — Сейчас возьмем еще одну, закуски побольше и гульнем.

— Ни к чему это! — Земнов спустился с крыльца и направился к лесу. Отойдя шагов двадцать, он машинально обернулся. Старик стоял на крыльце и косо поглядывал ему вслед. «Ищет лазейку, — подумал Кондрат. — В друзья напрашивается. Серый волк с овцой не дружит». От этих мыслей даже заломило в груди. Но, вспомнив про бутылку, он заторопился.

У опушки леса Земнов вытащил из кармана поллитровку, взболтнул ее и прямо из горлышка потянул водку. Едкая, дурно пахнущая жидкость обожгла глотку, перехватило дыхание. Оторвавшись от бутылки, Кондрат открытым ртом хватал воздух. И тут ему показалось, что сквозь прозрачную, прохладную влагу на него смотрят насмешливые глаза Цыплакова.

— Ждешь? Радуешься? Ну нет, по-твоему не будет, — проговорил вслух Кондрат и, размахнувшись, ударил бутылку о ствол осины. Осколки, сверкнув на солнце, брызнули, обсыпав вокруг траву. Перепуганная шумом, скользнула в валежник ящерица, умолк в кустах иван-чая кузнечик, только жучки не обратили внимания на буйство человека, по-прежнему сновали по траве.

4

Ветки деревьев хлестали по лицу, острые кусты дернины царапали руки, цеплялись за одежду. Кондрат ничего не замечал. Шел и шел. Весь он был поглощен мыслью: как быть дальше? Неужели это конец? Он знал только одно: к прежнему не вернется. «Не выдержал ты, Кондрат. Смалодушничал! Не довел до конца своего дела, ради которого страдал!..»

Сердце билось гулко. Кондрат все прибавлял шагу, будто хотел уйти от тяжелых дум. Споткнувшись о корень, он опустился на пень, обхватил ладонями голову.

В лесу было тихо. Утомленные зноем, на ветках дремали птицы. Лишь иногда издалека, нарушая полдневный сон, доносился стук дятла. И от этого лесная тишина казалась еще более глубокой.

Кондрат завидовал тем, кого давно уже ничто не тревожило. Только над их могильными холмами, кланяясь в пояс, шептались травы. Уйти бы отсюда! Сгинуть, чтобы никогда не возвращаться. Припомнилось, как его уговаривали фронтовые друзья поехать в город, устроиться на завод и зажить… «Ты заслужил это, гвардеец Земнов!» Другие звали на юг, к морю. Там тоже земля. Но его тянуло в родное Заборье, к Оке, к своим людям. О них он думал, когда сидел в блиндажах, шел в разведку… Может, благодаря этому и остался живым? И вдруг бросить, уйти! Неизвестно куда… Нет, так не будет! Тогда какой же выход?

Странное ощущение охватило Кондрата. Почудилось, что здесь он не один, за ним кто-то следит. Не шевелясь, он отвел от земли взгляд. Лес был прошит солнечными лучами. Слева кустился орешник. За ним светлел березняк. Тонкие высокие деревца напоминали ему девушек в белых платьях, собравшихся в веселый хоровод. Справа пушистыми зелеными шарами рассыпались молодые елочки.

Сердце замерло. Из темной хвои в упор смотрели большие продолговатые глаза, окруженные длинными ресницами. Они, конечно, принадлежали не человеку, но трудно было сказать, чем отличались от человеческих. Пожалуй, они напоминали глаза спящего, будто бы видели они сквозь дрему. Над ними из-за веток выделялись острые, беловатые на концах костяные отростки. Затем показались похожие на большой цветок с тонкими ресничками внутри и заросшие шерстью уши. На ухе Кондрат разглядел ущербину — след картечи. Вслед появилась и вся голова зверя с черным носом и широким лбом. Ниже из кустов поднялась, будто выточенная из какого-то драгоценного темного дерева, согнутая нога и осторожно застыла в воздухе.

«Так это крестник Пояркова! — удивился Кондрат. — Цел еще? Ну, живи, живи…» Он никогда не видел лося так близко. Ему захотелось протянуть руку, погладить его между рогов, ласково потрепать ладонью по длинной шее.

Человек и зверь, будто зачарованные, следили друг за другом.

Откуда-то пронесся порыв ветра. Затрепетала хвоя на елках, зашумели, залопотали листья на молодых березках. Лес загудел, зарокотал.

Всполошилась, забила тревогу сойка. Висевшая в воздухе нога лося со стуком опустилась на землю. Легко, как птица, взметнулось в кустах стройное тело — и исчезло. Только сквозь ропот леса слышалось, как под крепкими копытами трещал сухой валежник да шумел кустарник.

— Ну и труслив, — улыбнулся Кондрат. — Я же тебе, дурень, добра желаю…

И тут неизвестно откуда пришло решение. Может, этому помог лось, а может, оно результат последних бессонных ночей. Пусть, откуда бы оно ни пришло, а завтра он пойдет в город, в союз охотников. Наде об этом пока не скажет.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Ромашкой и чертополохом веяло от распаренной солнцем травы и копен. Свежим и пряным настоем сена тянуло, казалось, даже от клубившейся над лугом тучи. Только люди не замечали этого, торопились до дождя уложить стог.

Вот уже который день они приходили на луг: косили, разбивали ряды, сушили траву, копнили, стоговали. Под конец все устали, натрудили руки. Последний стог кособочился, раздавался в ширину. Сколько ни бились, дело не ладилось.

— Да не лотоши ты, Авдотья! — крикнула Варвара. — Бери поменьше, чтобы обратно не сыпалось.

— Не учи ученого, — огрызнулась та, — не первый день замужем…

На стог один за другим взлетали навильники. Метальщики, стоявшие наверху, едва успевали перехватывать граблями.

— А ну держи, Гавриловна!

— Хватай скорее, Надя! — то и дело слышались команды подавальщиков.

Жбанова и Надя приминали сено босыми ногами. В рот забивалась горьковатая пыль. Она оседала на потные лица, растекаясь грязными ручейками. За воротники попадала труха, прилипала к телу, кололась.

— Насть, а Насть, опять в сторону смотрит, — крикнула наверх Варвара. — Дунет ветерком — сама с ним наземь полетишь.

Жбанова остановилась, вытерла косынкой лицо.

— Ты скоро заменишь меня, дядя Игнат? — обратилась она к Реброву. — Моченьки нет. Тут в самую пору мужику управляться.

— Плох из меня мужик. — Опершись на вилы, старик посмотрел наверх. — Укатали, видно, сивку. Где уж мне! — Он подхватил навильник, сказал: — Бери, Гавриловна, уложи его на самый край.

— Ишь хитрый-митрий! — крикнула Нюська. — Поглубже пашет да шире косой машет. Труда не жалеет, вот и богатеет.

— Разбогател, ничего не скажешь! — Лицо конюха скривилось в улыбке. — Лапти снимаем, босиком шагаем.

Кравцова, не отрываясь от дела, подбадривала:

— Ну, девки, нажмем…

— Чего же не поднажать? — охотно согласился Ребров, показывая глазами на тучу. — Вон как замолаживает. До дождя управиться надо, не то все пойдет прахом.

— К чему все эти мытарства? — сбив на затылок платок, вдруг закричала Авдотья.

— Ну, закудахтала! — обрезала ее Варвара. — Живот, что ли, надорвала?

— Разве неправда? Мужиков в деревне уйма, а дела коснулось — в кусты! — воткнув в землю вилы, вспыхнула Нюська. — Замыкали одних бабенок. В каждый след толкают.

— Что ты говоришь такое? — ехидно улыбнулась Авдотья. — Они все заняты важными делами.

— А ты думала? — снова подхватила Нюська. — Кто кладовщик, кто весовщик, кто пчеловод, а кто садовод, кто сторож, кто мельник, а кто просто бездельник.

— Кто пьяница, кто несмышленыш, а кто лентяй — ручки в брючки, — с той же ехидцей добавила Авдотья.

— Затараторили, сороки. Плотник, да не работник, — передразнил Ребров. — Сами тоже не ахти как разломились. Больше лясы точите…

Варвара не перебивала. В бригаде кроме старика Реброва сенокосом только и занимались женщины.

— К черту!.. — закричала Авдотья и, положив на плечо вилы, шагнула к подводам. — Своего дела невпроворот, а тут с луга по неделям не выбираешься. Поехали, бабы!

— А что, на самом деле, нам больше всех нужно?! — поддержали остальные и, прихватив с собой вилы и грабли, двинулись к повозкам.

Наверху остались Надя и Жбанова, да у стога моргал покрасневшими веками Ребров.

— Одумайтесь, бабы!.. — рванулась за толпой Варвара.

— Тебе больше всех надо, ты и стогуй!

— Она же за старшую, перед Бадейкиным выслуживается! — не унимались женщины.

Из-за стога, где стояли подводы, вышел Алешин. В одной руке он держал соломенную шляпу, в другой — метелку из луговых трав.

— Вы что развозились? Хотите добро сгноить? — прозвучал его голос.

Все остановились.

— Откуда тебя еще черти вынесли? — злобно выкрикнула Авдотья.

— Своих указчиков хоть отбавляй, — пробормотала Нюська.

Алешин сделал вид, что не расслышал их слов, отошел в сторону и, надев шляпу, начал мять папиросу.

— Угости, Степаныч, городской, — попросил Ребров. — От самосаду душит.

— Надо, дед, отвыкать, коли душить начало. Здоровье дороже табака.

— Да лях с ним, со здоровьем этим. Больно мы нужны кому! — Старик закашлялся. — Мужику такой табак не под стать, легок больно.

— От сена подальше, куряки! — заметила Нюська.

— Замечание правильное, — согласился секретарь.

Он посмотрел на тучу, заслоняющую над лугом солнце, потом на стоящих женщин, спросил:

— А чего вы ждете? Пока сено дождем намочит?

— Тебе что за печаль? — выступила вперед Авдотья. — Сено наше, что хотим с ним, то и делаем!..

— Авдотья, обуздай язык! — одернула ее сверху со стога Жбанова. — О нас тревожится человек.

— Больно нужны мы ему. Он скорее печется за себя. Сделаем дело, и его похвалят.

Отстранив Авдотью, в круг вошла Нюська, широко раскинула руки, озорно выкрикнула:

— Расступись, народ. Дайте вилы секретарю райкома. Разве не видите, пособлять пришел?..

— Могу и помочь! — Алешин начал засучивать рукава. — Только чур не отставать.

— Цыплят по осени считают, — дерзко ответила Авдотья. Она взяла увесистый навильник, бросила его на стог.

— Держись, молодец, посмотрим, почем сотня гребешков! — подхватила Нюська.

Алешин поплевал на ладони, всадил вилы в первую попавшуюся копну, увесистый навильник поднял над головой.

— Бросай на меня! — крикнула Жбанова и подхватила сено граблями.

Алешин дернул за черенок. Вилы выскользнули из рук, ударились о землю, отвалился один рожок.

— Это тебе не бумажки писать, тут думать надо! — не унималась Авдотья.

— Ничего, попервости бывает! — услышал он позади себя голос Варвары. — Возьмите мои. Они поудобнее.

— Ничего, пусть привыкает! — насмешливо бросила Авдотья. — Это пользительно.

— Придержала бы язык-то! — строго сказала Варвара. — Мелют черт те что, разбору никакого нет. — Она обратилась к Алешину: — Вы, Павел Степанович, не горячитесь, спешкой не возьмете. Во всяком деле терпенье нужно. Набирайте навильник не с рывка, а плавно, вот так. — Варвара, приподняв от земли вверх рожками вилы, начала нанизывать на них сено. Ее примеру последовал и секретарь.

— Так, так хорошо! Теперь подавай на стог.

Он бросил навильник упругим, молодцеватым движением. Его подхватила Надя. Труха посыпалась ему за воротник. Потемневшая от пота рубаха прилипла к лопаткам. Тело покалывало, зудело. «Ввязался, теперь отдувайся…» — недовольно подумал он.

— Пойдет дело! — заметил Ребров.

— Почему бы и не пойти?.. — отозвалась Варвара, наблюдая, как старательно набирал секретарь очередной навильник. — Учись, учись, Павел Степанович, в жизни все пригодится.

К стогу на двуколке подъехал Горбылев.

— Силы пробуешь, Павел Степанович? — весело спросил он, разнуздывая жеребца. — Давай, давай, полезно. А то сидишь в кабинете, вот и ерунда получается.

— Не вредно и тебе позаняться этим, — отозвался секретарь райкома. — Иди-ка, покажи личным примером, как надо работать.

— Он у нас благородной крови. Руки испортит! — подхватила Нюська.

Горбылев вспыхнул, но промолчал. Варвара с укоризной взглянула на Нюську. Но та не сдавалась.

— Вот и вилы запасные есть.

— Ну, размахнись рука! — Стараясь казаться веселым, Горбылев шагнул к копне.

Навильник, другой, третий… Пот тонкими струйками пополз по лицу, шее. Ко лбу свалившимися клочьями прилипли волосы, усы опустились, намокли. Со стороны казалось, что он таял, как снежный ком, подгоняемый солнцем, которое иногда выглядывало из-за туч.

Наконец силы Горбылева иссякли. Воткнув в землю вилы, рукавом рубахи он стал вытирать мокрое лицо, искоса поглядывая на работающих. Взгляд его задержался на Варваре, которая ловко орудовала вилами.

«Как это все у нее получается! — подумал Горбылев. — С такой не пропадешь».

Ему вдруг сделалось душно. Беспокойно забилось сердце. Он даже прижал его ладонями, страшась, что могут заметить волнение. Кравцова точно догадалась, отвернулась к стогу, подхватила на лету падающее сено.

— Это тебе не по полям расхаживать ручки в брючки да людей подгонять, — нарушила строй его мыслей Нюська. — Спасибо секретарю райкома, а то бы и не увидели, на что ты гож.

Алешин набрал поувесистей навильник, поспешно бросил метальщикам и снова вонзил вилы в копну. Нюська старалась сравняться с ним. Колхозницы наперебой отправляли на стог навильники.

Туча почернела и, казалось, совсем опустилась над лугом, вот-вот толкнется в вершину стога и рассыпется в прах, роняя и на разгоряченных людей, и на шуршащее сено потоки воды.

Алешину показалось, будто черенок его вил укоротился. Это странное ощущение не проходило до тех пор, пока к стогу не подставили лестницу. Взобравшись на нее, Варвара принимала навильники и подавала сено метальщикам.

Работа уже подходила к концу, когда по лужайке пронесся порыв ветра. Забились, задрожали сухие травинки.

— Вершим, бабы, а то внутрь зальет, — крикнула Варвара. — Подай-ка, дядя Игнат, навильничек в середину!

Ребров бросился с вилами к остаткам сена.

— Еще, дядя Игнат! — сквозь шум ветра доносилось с лестницы. И уже совсем издалека, словно откуда-то с нависшего неба, долетело:

— Жерди подавай, а то сорвет ветром.

На вершине стога, скручивая лыками концы березовых жердей, топтались Жбанова и Надя. Снизу они выглядели такими неправдоподобно маленькими, что казалось, вот-вот унесет их ветром. Вот приняли веревку, начали по ней спускаться, упираясь босыми ногами в топорщащееся сено.

— Вот это да! — осматривая стог, удивилась Надя. — Как из камня вырубили.

— Чего ему быть плохим? — поддержала Варвара. — Люди-то какие складывали!

Почувствовала, что на нее кто-то смотрит, обернулась. Горбылев оценивающе оглядывал ее ноги, талию. «Покупает, что ли?» — с негодованием подумала она и зашла за стог.

Дождь так и не пошел. Вихрь, как отбившегося от стаи гуся, загнал тучу за лес. Выглянуло солнце.

— Напугал только. А то до сих пор возились бы.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — улыбнулась Варвара, обернулась к Алешину. — Спасибо тебе, Павел Степанович, не явись ты, не сладить бы мне с женщинами.

— Из спасиба шубы не шьют, — усмехнулся Горбылев и многозначительно подмигнул ей.

Варвара, не поняв намека, отошла к кустам, склонилась над жбаном. Ее примеру последовали и остальные.

Горбылев пить не стал.

— Дай-ка хватить вашей ключевой, — попросил секретарь райкома. Он долго цедил из узкого горлышка тепловатую, пахнущую мокрым деревом воду, а когда наконец напился, почувствовал усталость. Алешин лег в запряженную телегу на душистое сено, ощутил, как по мышцам и суставам растекалась тупая боль.

Вокруг него, свесив босые ноги, расселись женщины. Телега быстро покатилась по выкошенному лугу, мимо стогов, мягко подпрыгивая на бугорках. Позади, тяжело дыша, бежала другая лошадь.

Когда выехали на дорогу, Алешин приподнялся, отыскал взглядом крайний стог. Он казался выше и стройнее остальных. У него было такое чувство, будто там, в лугах, он оставил что-то очень важное.

2

Покрутившись над лесом, туча обогнула реку и теперь, будто напившись в ней, разбухшая, тяжело надвигалась на деревню. Порыв ветра поднял облако пыли. Перед домом Кравцовой ощетинилось сено, качнулась городьба палисадника.

Варвара выскочила из дома, поспешно схватив грабли, начала таскать сено в сарай. Ветер рвал охапки из рук, гонял по двору клочья сухой травы.

Из-за городьбы выбежала Надя. Она хватала охапку за охапкой. На плечи сползла косынка. По спине билась коса.

Земнов только что вернулся из города, укладывал на чердаке привезенный еще с вечера Надей клевер. На тревожные голоса женщин он вышел во двор с вилами в руках. Увидев тучу, вмиг перепрыгнул изгородь, крикнул:

— Копните! Надя, загребай от дороги в валки! — всадив тройчатку в первую попавшуюся копну, поднял ее над головой.

В сарае он столкнулся с Варварой. Та попятилась, чтобы Кондрат не задел ее вилами. Он изловчился, метнул охапку через слегу. Но неудачно дернул вилы. Сено свалилось обратно, накрыв его вместе с Варварой.

Может, минуту, может, две они стояли прижатые друг к другу.

— Так и сарай завалишь! — почему-то совсем тихо сказала она.

— Первый блин комом, — ответил Кондрат, сбросил с себя сено и пошел к выходу.

Женщины едва успевали сгребать, а Кондрат захватывал копенку за копенкой и относил в сарай. Казалось, они забыли про тучу, про усталость и про плотный, захолодивший ветер. Сухо шуршало сено, разгоряченно дышали люди.

— Не задерживай, Варя, — покрикивал Кондрат. — Подгребай, Надя, чище, а то жених будет рябой.

Работа подходила к концу. Варвара все чаще поглядывала на тучу, которая дыбилась за верхушками ветел. В деревне потемнело, раскаленным обручем над крышами прокатилась вспышка молнии. И в то же мгновение послышался треск, будто кто разорвал огромный лист железа. Запрыгали капли дождя, дорога сделалась рябой.

Косые потоки ливня хлестали по шее, по рукам. Мокрое платье Варвары туго охватывало фигуру. Она порывисто дышала, на щеках проступал румянец.

В сарай вошел Кондрат.

— С тебя магарыч, соседка! — шутливо сказал он.

— Разбогатеешь, волков бить не станешь, — в тон ответила она.

Ей снова представилось: они рядом, прижатые друг к другу и прикрытые сеном. Она чувствовала тепло его широкой груди, громкие, немного учащенные удары сердца: тук, тук, тук.

Боясь встретить его взгляд, Варвара смотрела в сторону леса, который тускло проступал сквозь сетку дождя. У Коньшиной над обрывом высилась колхозная баня. По другую сторону оврага, словно часовые в плащ-палатках, стояли копны сена. Над лугами куда-то к самым дальним стогам прокатился гром. И потому, что он быстро заглох, точно зарывшись в мягкое сено, все решили: ливню конец.

— Земля так и впитывает влагу, — наконец первая заговорила Надя.

— Духота, пить даже захотелось! — откликнулась Варвара и облизала припухшие губы.

Надя украдкой взглянула на нее и ничего не ответила.

— Тебя бы надо под дождь, — вдруг проговорил Кондрат.

— А может, вместе пойдем? Веселее будет, — лукаво сверкнула она глазами.

Кондрат, ничего не ответив, шагнул во двор.

Туча отступила за лес, таща за собой дымящийся хвост ливня. Край неба посветлел. Над вершиной расщепленного молнией дуба пролегла чистая, глубокая полоска. Она делалась все шире и шире. Брызнуло солнце и засверкало в рассеянных по дороге лужах, в капельках на листве деревьев.

— На что рассердился отец? — шепотом спросила Надя.

— Чужая душа — потемки, — неопределенно ответила Варвара и, потупя глаза, поправила косынку.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

На опушке леса Кондрат увидел волка. Он был серо-зеленоватой окраски, с черной полосой на спине. Широколобая голова с прямыми ушами и поджарость живота — все это придавало ему особо свирепое выражение.

— О, матерый! Вот мы с тобой и встретились! — проговорил Кондрат.

Этого волка он приметил давно. Еще несколько лет назад всадил в него заряд картечи. Позднее поставил на след капкан — оказались слабыми пружины. Хищник ушел, оставив клок кожи от лапы. И после Кондрат ходил на матерого много раз, но зверь был хитер и осторожен. Прошлой осенью он задрал двухлетнего жеребенка. По чернотропу на него устроили облаву. Охотники убили трех переярок, а матерый с волчицей и с прибылыми щенками ушли. В это лето он снова натворил дел: зарезал пять колхозных овец, двух телят и вырвал у коровы вымя. «Теперь ты от меня не уйдешь!» — пригрозил Кондрат.

Скрываясь за толстыми стволами берез, он не выпускал из виду волка. Сделав несколько прыжков, зверь остановился. Его чуткое ухо ловило малейшие лесные шорохи. В траве у ельника пробежал по земле и засвистел рябчик. В осиннике по кочкам бродили тетерева. Хищник на них не обращал внимания. Он хорошо знал: не допустят до себя осторожные птицы.

Кондрат бесшумно достал патроны с картечью, зарядил ружье. Стрелять не стал. Слишком далеко. Начал подбираться ближе к матерому, переходя от дерева к дереву.

Легкий порыв ветра донес блеяние овец и мычание коров. Где-то близко было стадо. Волк, задрав морду, сделал еще несколько прыжков и снова насторожился. Казалось, он весь превратился в слух. Притаился и Кондрат.

От деревни ясно послышался рев теленка. Зверь затоптался, щелкнул зубами, зарычал. Шерсть на его спине поднялась дыбом.

«Ишь ты! Говядины захотел! — сдерживая волнение, подумал Кондрат. — Погоди немного, угощу!»

Волк, задрав лобастую голову, сорвался с места, прыжками пошел прямо на него. Сделав так шагов двести, стрелой метнулся к оврагу, очевидно почуяв человека. Кондрат вскинул ружье, почти не целясь, нажал оба спусковых крючка. По лесу раскатисто прогремел дуплет. Ввысь взвилась и, словно обезумев от испуга, закричала сойка. С дерева на голову посыпались пожелтевшие листья березы. Шарахнулся в заросли, исчез зверь.

Пробираясь кустарником, Кондрат спустился в овраг. Сквозь густую, как лес, осоку поблескивала вода. На дне валялись намокшие коряги. Слева от себя он заметил дорожку примятой травы. Кондрат пошел по ней, всматриваясь в каждый стебелек. Внимание его привлекли капли свежей крови.

«Попался все-таки, разбойник! — улыбнулся он. — Думаешь, уйдешь? Нет, брат, шалишь!..»

Тропинка вела в узкое отрожье. У входа в отрожье темнела лужица крови. Трава кругом была помята. Здесь зверь отдыхал, зализывая рану. Следы все рассказали охотнику. Вот царапина на стволе молодого дубка. Вероятно, хищник задел больным местом за сучок и, остервенев от боли, набросился на дерево. Немного дальше, у ивняка, волк снова отдыхал. Силы, очевидно, покидали его.

Кровавый след из отрожья повел Кондрата через поляну в лес. Вывел к токовищу и, пройдя краем рощицы, снова спустился в овраг, в заросли.

— Должно, здесь… — решил Кондрат. — Дальше идти некуда.

Он обошел ивняк. Следов не оказалось.

2

Силы оставили волка. Но когда ветер донес запах человека, он задрал морду, ощетинился. Кондрат еще раз обогнул овраг.

Раненый хищник глубоко забрался в заросли, притих. Кондрат снова стал делать круг, втыкая в землю красные флажки. Потом начал пробираться к логову. Шел осторожно, оглядываясь по сторонам. Наконец в самой гуще заметил зверя. Волк поднялся, будто пьяный, шатаясь, пошел на человека. Кондрат нажал на курок. Осечка. Он мигом перезарядил ружье, но стрелять не стал. Матерый лежал на траве, вытянув ноги. Вокруг покраснела осока.

— Долго ты меня водил за нос, а смерти не миновал, — торжествовал Кондрат, подходя к убитому зверю.

Волк вздрогнул. Кондрат отскочил в сторону, поднял ружье, но тут же опустил, пожалел шкуру. Подойдя к затихшему хищнику сбоку, Кондрат ударил прикладом по голове. Пнул ногой, зверь не шевелился. Взял за ноги, выволок на поляну.

Одолела усталость. Отвязав патронташ и рюкзак, он прилег на траву под березой. Тело его наливалось тяжелой, но приятной истомой. Он задремал.

Волка передернули легкие судороги. Из окровавленной пасти вылетело хриплое, отрывистое рычание. Кондрат открыл глаза. Зверь поднимался. Шерсть на загривке стояла дыбом, из пасти текла красная слюна. Глаза горели яростью. Кондрат попятился к березе. Ружье лежало возле хищника.

Матерый встал, прихрамывая на одну ногу, шаткой походкой двинулся на охотника. Кондрат выхватил из-за голенища нож, приготовился к схватке. Волк споткнулся о пень, упал. Уронив голову на вытянутые лапы, он шумно выдохнул воздух и притих. Кондрат долго стоял у дерева, не решаясь подойти к зверю.

Шкуру с волка снял только к вечеру. Затолкав ее в рюкзак, пошел от оврага.

Темнело. Тонкой кисеей колебался туман. Наступала росистая летняя ночь, с таинственными шорохами, писком комаров…

На деревне заиграла гармонь. В прозрачном вечернем воздухе далеко разносились ее звонкие переливы. Высоко поднялся девичий голос, затрепетал и оборвался. Его подхватил мужской голос. Кондрат знал, что пауза заполнена пляской: парень выкидывает коленце, вьюном носится вокруг девушки. «Эх, частушки, частушки, все можно рассказать и показать — и насмешку, и огрехи в работе, и любовь, столь же робкую, как и горячую».

Когда-то и он в молодости объяснялся через частушки со своей Варварой. Но это только поначалу, потом нашлись слова.

Песня смолкла. Слышалось только, как над головой, качаясь, шумели сосны. Они никогда не молчали: и в тихую погоду летом, и в морозный зимний день — всегда шумели, будто рассказывали о чем-то большом, пели о неведомом, шептали о своих тайнах, которые хранили целую вечность.

Кондрату правился их шепот. Он будил в нем самое сокровенное. Размышление нарушил взлет ночной птицы. «Козодой за ночными жуками охотится», — отметил он. Минуту спустя над ним невидимо пролетела выпь, прокричав свое «кехе-а-а-ое». В стороне ей отозвалась другая. Так кричит она обычно перед отлетом. Кондрат с грустью подумал, что скоро наступит осень. И вдруг ненужной, даже глупой показалась ему эта одинокая жизнь. Его потянуло домой, к Наде, запросто, по душам поговорить с ней.

Между деревьями приветливо замигал, засветился огонек. Кондрат обрадовался ему, как дорогой находке.

3

Варвара наполнила водой чайник, поставила в костер. Подбросила дров. Сразу потемнело, словно наплыло облако. По хворосту побежали зеленоватые жучки. Их становилось все больше и больше. От яркого света она зажмурилась и так сидела не двигаясь. У оврага в ивняке шарил ветер. Далеко за лесом играла гармонь. Она заливалась то залихватски весело, то грустно и нежно, заманивая девчат.

Невесело стало на душе у Варвары. Теплый ветер, поющая гармонь и это темное небо над головой — все напоминало о чем-то давно пережитом, чему уже не суждено повториться.

У ног покачивались иван-да-марья. Чуть поодаль, склонив к земле золотистые чашечки, задремали лютики. «Будто неживые, и ветром их не трогает…» Варвара повернула голову. На тонких ножках весело закивали ей головками шаловливые ромашки. Было время, когда, бродя по лугу, она рвала эти цветы и, обрывая лепестки, гадала: любит или не любит ее Кондрат?

Варвара смахнула непрошеную слезу. Все, кажется, шло хорошо. И надо было Палашке болтнуть о ночном приходе к ней Бадейкина, плеснуть в костер масла! А Кондрат, как он мог такое подумать?.. Не случись такого, может, и жизнь повернула по-другому. Не отстранился бы он от людей. Порой она боится его. Хмурый, молчаливый, словно в душе он носит черные думы.

Со стороны леса послышался шорох. Она всмотрелась в темноту. Сплошной стеной чернел лес. «Должно, зверек пробежал или пролетела какая птица». Варвара подбросила в костер сухую ветку можжевельника. Хвоя затрещала, застреляла огнистыми стрелами. Ветерок наскочил на пламя, начал трепать. Снова подумала о Кондрате. «Говорят, он с Ниловной связался. Неужели правда?» Заломило грудь, по телу расплылось острое раздражение. «Ревную, а к чему?.. Егор все же ее бросил. Может, слухи не напрасные?»

В чайнике залопотала вода. Варвара палкой достала его из костра, бросила заварку.

— Поужинаю и спать… — старалась она отвлечь себя от невеселых дум. Развязала узелок, приготовила хлеб, очистила яйцо.

Шорох повторился. Варвара отошла от костра, прислушалась. Шум больше не прекращался. Он походил на шлепанье по траве.

«Кого-то несет…» — с трепетом подумала она.

Шаги слышались близко. Варвара ясно уже видела силуэт человека. В темноте он казался непомерно высоким. Из-за спины чернели стволы ружья.

— Принимай, хозяйка, гостя! — громко сказал он, выходя на свет костра.

— Да это никак ты, Кондрат! — В ее голосе прозвучали радостные нотки.

— Ого!.. Никак попал на соседку!..

— От тебя и в лесу не скроешься!

— Значит, судьба встретиться. — Кондрат поставил у костра ружье, положил рюкзак и отвязал патронташ.

— Дома не сидится тебе, — заметила Варвара, усаживаясь у костра.

— Мой дом теперь лес!

— Одичал совсем! Что с человеком может стать?..

Кондрат снял куртку, разостлал ее у костра, прилег. Варвара стыдливо одернула платье. Повыше черного голенища сапога мелькнуло золотистое округлое колено.

— Может, Кондрат, домой пойдем?

— Кто тебя ждет там?

Варвара налила в кружку чаю, бросила несколько кусков сахару и начала размешивать палочкой.

— Тогда давай повечерим да и отдыхать.

Она пододвинула к нему еду.

— Так дело не пойдет, — запротестовал Кондрат. Из кармана куртки он достал замотанный в газету сверток, пододвинул к Варваре нарезанное квадратиками сало и толстые ломти хлеба.

— Угощайся!

— Ты, оказывается, с запасом ходишь?

— Фронтовая привычка. Идешь на день — запасайся на неделю.

Варвара не сводила с него глаз. «Как это получается? — думала она. — Живет с тобой рядом много лет человек, работает, переживает трудности и вдруг узнаешь, что он, оказывается, совсем другой, а не такой, каким его считали».

— Косить, значит, пришла? — перебил он ее размышления. — И много еще дела?

— Только и успела пройти два ряда. В лесничестве задержалась, — сощурив глаза, Варвара взглянула на него. Она-то знала, какой он косарь. Под стать ему во всей округе не найдется. Взмахи широкие, ряды получались густые, как копны. Их порой было трудно разбивать.

— Что так далеко отвели? — поинтересовался он.

— И за это спасибо, желающих много, а лугов нет…

От оврага потянул ветерок. Сильней затрещали дрова в костре. Огонь, словно рыжий злой кот при встрече с заклятым врагом, ощетинился, выгибая спину, выкинул хвост трубой и зашипел.

— Непонятный ты какой-то стал, Кондрат, — заговорила Варвара. — Мужик ты был как мужик. А теперь смотрю — диву даюсь. Сколько силы пропадает даром!

Вспомнила, как воевала за него в обкоме. Подумала, что за такого стоило воевать. И не только с начальством. Воевать всегда, везде, каждый день…

Кондрату не понравились ее слова, хотя и понимал, что она права. Что-то хотел сказать резкое, но воздержался, отвел от нее взгляд. Отблески костра освещали бок копны, тревожный свет доставал до кромки леса. Одинокий куст ивы, росший на поляне, казался неизмеримо большим и черным. Кругом было тихо. Замолчала гармонь за лесом. Казалось, все уснуло.

Варвара подняла голову, взглянула на небо. Оно было черно, не мигало ни одной звездочки.

— Не пошел бы дождь!

— Не бумажные — не размокнем, — пошутил Кондрат. — Заберемся под копну, поворкуем…

— Говорить-то нам, Кондрат, стало не о чем! Язык человеческий ты перестал понимать. Людей чураешься, так и норовишь в кусты скрыться, будто подменили тебя.

Кондрат убрал в карман остатки ужина, поднялся.

Варвара надергала из копны сена, под голову подложила побольше и, завернувшись в полусак, улеглась.

— Ноги так и гудят, — пожаловалась она.

Кондрат сидел у костра, подбрасывая сухие ветви.

— Вот, Варя, мы и одни, — задумчиво вдруг произнес он. — Давно хотелось встретиться с тобой вот так.

Она промолчала. Из ее груди вырвался глубокий, безрадостный вздох.

— Может, все это, Кондрат, напрасно? — немного погодя послышался ее тихий, неуверенный голос.

— Почему же, Варя?

— Обидел ты меня, ох как обидел! Пришел, побаловал, и все…

От оврага снова подул ветер, но уже более настойчиво. Пламя лизнуло сапоги Кондрата. Варвара, приподнявшись на локоть, посмотрела на него.

— Неужели ты тогда поверил? — спросила она после некоторого молчания. — Не такая я, Кондрат! А эта история твоя с Ниловной… Всю душу выела.

— Зачем же ты зря гасишь жизнь? — глухим голосом отозвался Кондрат.

Наступила тревожная тишина.

Кондрат задумчиво уставился в темноту. Было слышно, как ветер трепал листву молоденьких дубков на поляне. Сосны тревожно шумели в лесу. Лицо обволакивал сырой, прохладный воздух, пропитанный запахом смолы, сохнувшей травы. В стороне, в осиннике, должно быть, спросонья прокричал лось. Сердце билось учащенно, перехватывало дыхание. Казалось, счастье вот здесь, рядом, нужно только самому сказать, что он на все готов…

Кондрат набрал охапку сушняка и, бросив его в костер, шагнул к копне. По пути неосторожно задел ногой за чайник — он звякнул, отлетел в сторону.

— Ты где был? — очнувшись, спросила Варвара.

— Смотрел укосы, — не сразу нашелся Кондрат.

— Впотьмах не поглядишь.

— Охотник за метр в землю должен видеть.

— А я сквозь сон почувствовала, что тебя нет. — И негромко предупредила: — Ты, Кондрат, не подходил бы ко мне. Спать хочу. С зари на ногах, моченьки нет.

— Около тебя посижу только…

Опускаясь на сено, он невзначай коснулся теплого плеча, тугой косы.

Варвара присела и, опираясь на руку, повернулась лицом к костру. Дрова догорели. Пламя вздрагивало и гасло.

— Ох, как ты меня обидел, век не забуду… — совсем тихо проговорила она.

Кондрату стало вдруг душно.

— Варя, годы бегут, не догонишь, — прошептал он еле слышно. Его тяжелая ладонь легла на ее спину. — Ну скажи только одно слово…

Голова Варвары безмолвно клонилась к его плечу. Нежность к нему, радость до краев наполнили душу. Она боялась шелохнуться, боялась потерять хоть секунду этой радости. И вдруг, будто что вспомнив, подняла голову, отстранилась от него, торопливо начала натягивать сапоги, задевая локтем его руки.

— Ты это куда? — удивился Кондрат.

— Оставайся один, — взволнованно сказала она.

— В такую-то ночь?.. Не пущу!..

— Ни к чему это!

— Чую…

— Зачем же тогда?.. Я тебя просила не подходить.

— Трудно мне, Варя!

— Мне тоже не легко, сам знаешь!..

Забытый костер медленно гас. Свет его разлился по чуть заметным Далям. Совсем недавно кусты орешника чернели сплошной массой, а теперь смутно выделялись их корявые, спутанные ветки.

Кондрат поднялся, закурил.

— Молчишь, значит… — прохрипел он.

— Ничего еще и не значит, Кондрат! — негромко отозвалась Варвара изменившимся голосом.

— Ну отдыхай. Зря обиделась. Ничего плохого я не хотел. Мне нужно было сказать тебе очень важное. А теперь вижу: ни к чему это. — И он обиженно шагнул в темноту.

— Кондрат! — крикнула вдогонку она. — Возьми куртку, простудишься.

— Аль пожалела? — послышалось из-за кустов.

Варвара почувствовала, как дрогнул его голос.

— Будет уж тебе, — спокойно сказала она. — Ложился бы, не железный ведь!..

Но ей никто не отозвался. Она схватила куртку, нагнала, накинула ему на плечи. Но он даже не остановился, не взглянул на нее.

Небо становилось все чище и чище. Блеснули крупные звезды. Слева поднялась черная стена деревьев, а с другой стороны кучерявился кустарник. За лесом всходила луна. Стала отчетливее видна трава под ногами, рубцы от косы.

«Неужели Палашка взболтнула? — задавал себе вопрос Кондрат. — Какой был ей смысл?.. А тут еще Ниловна! К чему все это?»

У края поляны стояла береза — прямая, стройная. Распустив ветви, она тихо шелестела листвой. Кондрат направился к ней, погладил ладонью шероховатый ствол. И долго стоял, ни о чем не думая. Из-за верхушек деревьев, словно из плена, вырвалась луна. Заиграли росы, на суку блеснула коса. Земнов взял ее, подошел к кромке скошенной травы, сделал взмах, другой, третий. Сбоку ложился ровный плотный ряд.

Только под утро он подошел к потухшему костру. Варвара, зарывшись в сено, спала. Осторожно, чтобы не разбудить ее, взял ружье, патронташ, перекинул их через плечо, вытащил из-под куста рюкзак с волчьей шкурой и зашагал к лесу.

Варвара проснулась рано. Ежась от утренней свежести, вышла на луг. От леса до самой березы тянулись ровные ряды скошенной травы. Посмотрела по сторонам, косца нигде не было.

В долине грохнул выстрел, за ним другой. Эхо всполошило птиц.

— Кого это он? — прошептала Варвара.

Припомнив ночной разговор, она почувствовала какую-то досаду на себя.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

На крутом пригорке, едва прикрытом прожаренной, ломкой травой, Жбанова поджидала стадо. Над головой висел добела раскаленный шар солнца. Казалось, прикоснись к нему — и на землю огненными нитями посыпятся искры. Воздух, напоенный запахами укропа и мяты, был сухим, прозрачным. Только иногда ветерок доносил с Оки едва уловимую прохладу. Стояла пора налива хлебов.

Деревня будто вымерла. Даже собаки лениво дремали в укромных местах. Обычно в это время люди косили и убирали сено, спешили управиться со всеми мелкими делами, а то вот-вот настанет жатва.

— Хороша погодка, — услышала Анастасия Жбанова позади себя осипший голос Бадейкина. — Самая что ни есть для отдыха.

— Вижу, ты уже наотдыхался, — усмехнулась Жбанова. — Не пришлось бы потом плакать!

— Все пройдет зимой холодной…

Бадейкин стоял в помятой рубахе, взъерошенные волосы сползли на узкий лоб. Лицо распухло, будто его покусали пчелы.

— Видно, тяжело, Лавруш, быть бригадиром? — продолжала язвить Жбанова.

— А ты думала? — не поняв издевки, доверчиво просипел Бадейкин. — Бегаешь целый день, а прок какой? Ботинки, видишь, опять растрепал, а заработал нуль. За починку нечем платить.

— Замотался ты. Надо в правлении премию просить. Хотя бы на похмелку. Палашка небось не дает?

— Без нее обхожусь.

— Вот как! Где же ты берешь?

— Свинья грязи найдет! — И захохотал над своей неумелой шуткой, обдавая собеседницу острым водочным перегаром.

— Как же тебе удается?

— Секрет сельскохозяйственного производства…

Жбанова отвернулась. Вдали чернел Булатов курган. Над ним свесилось темное облако. Из оврага вытекало живым, пестрым ручьем стадо.

— Аль не по сердцу пришелся? — настороженно поднял голову Бадейкин.

— У своей Палашки спроси, она тебе скажет. Я о другом пекусь. Сено до сих пор не завезено. Люди и забыли о нем, а до меня очередь все не доходит.

— Какие люди?.. Ладно, привезем и тебе.

— Пока в копнах сгниет… — Она обиженно опустила голову, заморгала, сдерживая слезы. — Стога метать, так иди передом, а тут жди.

— Привезем, говорю. Приготовь только ребятам это самое, — он щелкнул себя по шее. — Подбросят в два счета.

— Я к этому непривычна.

— А ты не надо — нам больше достанется! Ты только подготовь. Завтра будет твое сено. Пойду Петру скажу, на тракторе притащит.

Жбанова укоризненно посмотрела ему вслед. «Не перевелись добрые люди. Вот тебе и доброта!»

Стадо пригнали. Коровы заняли свои стойла, лениво пережевывая жвачку. У ворот, отмахиваясь хвостом от оводов, Жбанову поджидала Малька.

— Выпучила глаза! — сердито крикнула она на корову. — Избаловалась… Пошла на место…

Малька покосилась на нее, заспешила к привязи.

2

Петр застал Жбанову во дворе. Она только что вернулась с фермы, доила корову. В ведро с шумом ударялись пенистые струйки молока. В узкие щели между бревен, в продолговатые оконца проникали солнечные лучи. Там, где они касались навоза, тучей вились мухи. Рядом, в закутке, повизгивала свинья. В омшанике закудахтали куры. На забор вскочил белый петух, вытянулся, заголосил.

— Чтоб тебе! — замахнулась Жбанова, вставая из-под коровы. — Оглушил, окаянный!

Петух взмахнул крыльями, с криком бросился к воротам. Жбанова снова села под корову.

Петр по-хозяйски осматривал двор. Закуток, где возилась свинья, пошатнулся, дверь едва держалась на полусгнивших веревках, колья и жерди в нем также подопрели. Казалось, толкни их — и обрушатся.

«Руки нужны», — подумал парень.

Подоив корову, подошла хозяйка.

— Плохо у меня? — спросила она. — Без мужика горе. Гвоздя некому прибить. Вот дождусь сына, а там он как хочет.

— Бадейкин приказал сено привезти. Зашел место приготовить, — сказал Петр.

— Спасибо тебе за доброе желание, только я уже все сделала. Наверх класть придется. Здесь вода затопила, негде.

Петр поднялся на чердак.

— Ну и ну! Сколько тут барахла.

В угол полетели доски, поломанные ящики, старые корзинки, разная домашняя утварь. По слегам почаще легли жерди.

Процедив молоко, по лестнице поднялась Жбанова.

— Теперь, тетя Насть, — сказал Петр, — ни одна травинка зря не пропадет…

Она благодарно взглянула на парня.

3

Дрова в печке горели жарко. Опершись на ухват, Жбанова смотрела на огонь. Сучья вспыхивали, заволакивались густыми клубами сизого дыма, теплились красными червячками на поду. Языки пламени обнимались с пузатыми котлами, изгибаясь, широкими лезвиями подпирали дымовую завесу. Завеса медленно, словно нехотя, подползала к загнетке, редела и внезапно проваливалась в черной пасти трубы.

Жбанова вспоминала о муже, который пропал на войне без вести, думала о сыне-сверхсрочнике.

Подпрыгивала, вытанцовывала в котле вода. Шипело на сковородке мясо. По избе растекался вкусный запах. Жбанова кочергой пододвинула под сковородку тлеющие угли, прикрыла топку заслонкой, зажгла лампу, нарезала хлеба, принесла из сенцев сало, малосольных огурцов, положила вилки, с полки достала два граненых стакана. Присела у стола и почувствовала, как устала.

Загремела входная дверь. На пороге будто вырос из-под земли Бадейкин, потянул носом.

— Вкусно, а-ах!

— Жениха жду, приготовилась встречать с хлебом-солью, — глаза у Жбановой вспыхнули. — С пустыми руками их в избу не затянешь.

Бадейкин шагнул к лавке, закурил. Из темноты следом показалась длинная фигура Петра. Он нерешительно встал у двери.

— Проходи, садись! — пригласила хозяйка.

— Завидую твоему, Насть, жениху, — жадно глотая слюну и потирая руки, ответил Бадейкин.

— Не прикидывайся, садись за стол, — отрезала Жбанова и достала водку.

— Вот это по-нашему!.. — потряс головой Бадейкин.

— На самом деле кого-то, тетя Насть, поджидаешь? — неловко присаживаясь к столу, спросил Петр.

— Чем вы не гости, хозяйничайте! Потчевать я не привыкла.

— Ты почаще приглашай нас, глядишь, и попривыкнешь, — пошутил Бадейкин. Ударом по дну бутылки он выбил пробку. Петру налил поменьше, свой стакан наполнил до краев. Выпили за здоровье хозяйки.

Жбанова от выпивки отказалась. Облокотись на стол, она следила за гостями. Глаза ее потухли.

— Не вешай носа, все хорошо будет. — Бадейкин налил еще себе водки. — Расскажи что-нибудь.

— Все уже сказано, — сокрушенно покачала она головой. — Угощайтесь, не глядите на меня, сыта по горло.

— И то дело. — Бадейкин опрокинул в рот водку.

Хозяйка достала из печки сковородку, подала на стол.

— Это вещь! Ой как пойдет под нее стопашка. Угодила ты, Насть!

Жбанова промолчала.

— Дядя Лаврентий говорит, пойдем проведаем, как там она управилась с делами, — проговорил Петр. — Как будто чуял.

— Нюх у меня на это тонкий, — поднял голову Бадейкин. — Учись, брат, в жизни не лишнее! — В свой стакан вылил остаток водки.

Петр, склонясь над столом, с аппетитом ел жаркое. Бадейкин, опрокинув в рот водку, крякнул:

— Хорошо, да мало!..

— Надо и совесть знать! — сказал парень, отодвинув тарелку.

Бадейкин, довольно улыбаясь, отвалился на спинку стула, свернул цигарку. Дым заклубился, сизоватой косой потянулся к лампе.

— Не у каждого только есть она.

— Ты что, Насть, взъелась? — лениво выпустив дым, спросил Бадейкин. — Обидел, что ли?

— Не крути хвостом! — крикнула она. — Будто и не знаешь? Может, я тебе это на последние делала.

— Кто тебя просил? — вдруг опомнившись, вскочил он. Рыжие усики запрыгали. — Сама приглашала, а теперь ерепенишься? — Он с опаской взглянул на Петра.

— Брось зубы точить, они у меня и так острые. — Жбанова отошла к печке. — Крохобор ты, вот кто…

Петр наконец понял, в чем дело, вышел из-за стола, приблизился к двери.

— Не знал я, тетя Насть! — выдавил он. — Не за этим пришел.

— Верю! Только знать надо, с кем ходишь.

Петр с опущенной головой шагнул в сенцы.

— Никудышный ты, Лаврентий, человек, — снова обратилась Жбанова к Бадейкину.

— Ты шибко кудышная! — огрызнулся он и вышел.

— Крепко угостила! — собирая со стола посуду, бросила она вслух. В душе ее вспыхнула надежда: может, хоть это повлияет?

4

Хмель будто выдуло сквозняком. В ушах все еще звучал упрек Жбановой. Что Петр мог сказать против правды? Как это случилось, почему он оказался с Бадейкиным? Нашел себе дружка! Послышалось, словно кто-то позади ясно произнес: «Собутыльник!» Обернулся. Никого не было. Только в сумраке ветер ворошил на ветках листву.

«Не свихнулся ли? — подумал Петр. — Надо выкупаться, все пройдет…»

Он спустился к реке, разделся, бросился в воду. Его подхватило течением, понесло. Плыть далеко опасался. Мало ли что может случиться ночью? Окунувшись с головой несколько раз, Петр вышел на берег. Содрогаясь от прохлады, быстро натянул на себя одежду и медленно стал подниматься к саду. Ветер копошился в густых ветвях ракит. В тихом шелесте чудилось, словно кто-то нашептывал: «Собутыльник! Собутыльник!..»

Петр подошел к саду. Яблони будто показывали кому-то на него ветвями. Он опрометью бросился к дому. Ему показалось, что и они насмешливо нашептывали то же ненавистное слово: «Собутыльник! Собутыльник!..»

В окнах горел свет. Мать поджидала его с работы, готовила ужин. Петр отошел от дома, присел на попавший под ноги чурбак. В ушах, как назойливый сверчок, все еще верещало: «Собутыльник! Собутыльник!..» Его встревожила мысль: «Теперь узнают все. Дойдет слух до Нади. Как она посмотрит на это?» И тут же в ушах зазвучали слова Бадейкина: «После Жбановой к Авдотье зайдем». Сразу стало ясно, зачем он звал туда. Сжав до хруста в пальцах кулак, Петр посмотрел вдоль улицы. Из темноты выплыла фигура человека.

— Это ты, Петрух? — прошептал Бадейкин. — А я тебя ищу… Здорово она нас, а? Ну и баба, черт! Привыкай, ты не барышня! — Он похлопал Петра по плечу.

Тот вздрогнул, как от удара.

— Что молчишь? Аль дошел? Слаб ты, парень… Ничего, обшоркаешься… Пойдем к Авдотье, поправишься.

Петр приподнялся, взмахнул кулаком. Тишину ночи нарушил сдержанный крик.

— Ну, помни! — прохрипел, поднимаясь с земли, Бадейкин.

Парень толкнул его в плечо. Он, присев на карачки, стал пятиться к дороге.

— Уходи, гад, пока цел! — стиснув зубы, прошептал Петр.

В эту ночь он почти не спал. Ему все мерещилось, кто-то шептал: «Собутыльник, собутыльник!»

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

По капустному полю с утра ходила Варвара и косарем, как шашкой, срубала кочаны. Их подхватывали Надя и Нюська, бережно укладывали в корзины, таскали к дороге в бурты.

Было еще рано, но роса уже сошла. Солнце припекало, как в полдень. Струившийся пот застилал глаза, мешал работать.

Варвара, обмахнув концом платка лицо, крикнула:

— Вы, девки, поласковей с кочанами, чтоб не побились. Надо сдать по первому сорту.

— Ни черта с ними не станет, — обернулась Нюська. Глаза ее стали колючими. Она отвела назад руку и кулаком ткнула себе в спину. — Они и так вот здесь, в горбу, сидят.

— Мы их, тетя Варя, как яйца, укладываем, — заверила ее Надя.

От деревни донесся гул. На дороге, поднимая облако пыли, показалась колонна машин.

— Откуда такая пропасть? — удивилась Надя.

— Из района пришли, — дружелюбно отозвалась Нюська. — Сам председатель за ними ездил.

Машины остановились у буртов. Из кабины вышел Горбылев.

— Ну как она? — кивнул он на капусту.

— Сахарная, с чаем можно пить! — пошутила Варвара.

— Слишком дорого обойдется твой чай! — вмешалась Нюська. Глаза ее сделались злыми.

С задних машин подошли Тихон Цыплаков и Терехова. Шофер одного из грузовиков открыл борт кузова, пододвинул к краю весы. Их подхватили Ребров и Денис Прохорович.

Надя и Нюська быстро наполняли корзины, ставили на весы. Отсюда кочаны перекочевывали во вместительные кузова. Старики — Ребров и Цыплаков осторожно укладывали их рядами, будто это была не капуста, а нечто необыкновенно дорогое.

Груженые автомашины отъезжали, их место занимали другие. Когда капусты не стало в буртах, то остатки ее начали сносить к весам с поля.

— Давай, давай горяченьких, — приговаривал Ребров. — С пылу, с жару, на копейку пару.

Старик Цыплаков хитровато усмехнулся в бороду, словно про себя говорил: «Ладно, ладно, посмотрим, что будет…» А вслух бросил:

— От такой капусты в кармане не будет пусто.

Кочаны наконец были подобраны, взвешены и уложены на грузовики.

— Ну, Татьяна Васильевна, — обратился к Тереховой Ребров, — теперь прикинь, во что обошлось?

— Не к спеху, — оборвал его Горбылев.

— Погоди, дело минутное.

— Торопиться надо!

Сморщив глубокомысленно лоб, Терехова стала умножать, делить. Получив нужную цифру, объявила:

— По двадцать копеек каждый килограмм.

— Вот это да! — вскрикнула Нюська. — Я же говорила…

— Напутали где-то, вот и получилась ерунда на постном масле!

Горбылев взял расчеты.

— Все так! — подтвердил Ребров.

— Ну это не беда, — успокоенно сказал Горбылев. — Все равно не прогадали. На рынке она по шестьдесят — семьдесят копеек.

— А по скольку бы она обошлась, если бы обрабатывалась машинами?

— По копейке килограмм! — выпалила Терехова.

Горбылев не слушал ее. Закатив под лоб глаза, беззвучно шевелил губами, вел какие-то свои расчеты.

— Сто тысяч чистыми! Это не ерунда на постном масле! — радостно проговорил он. — А ну, поехали!

2

Тяжелые грузовики, сердито ворча, выползли на пыльный проселок и, прикрываясь сероватой густой завесой, свернули на большак. Сидя в головной машине, Горбылев следил через ветровое стекло, как навстречу стремительно мчалось гулкое шоссе. Подъезжали к городу. Остается спуститься к Теребцу, перескочить через мостик, а там уже начнутся заводские постройки, железнодорожные линии, встретятся первые троллейбусы. Но встретилась машина, груженная капустой. Ее шофер посигналил фарами, машина Горбылева остановилась. Из встречной выпрыгнул Плахов, сосед, председатель колхоза.

— Что случилось? — спросил Горбылев.

Плахов улыбнулся, как старому, доброму знакомому.

— Поворачивай оглобли, на рынке капусты хоть отбавляй.

— Врешь! — голос Горбылева сорвался.

Плахов развел руками.

— По скольку просят?

— По пятачку за килограмм. Вот везу в заводскую палатку.

— Что ерунду городишь? — глаза у Горбылева покраснели. — Шутить вздумал?

— Тогда мне с тобой говорить не о чем! Хотел как соседу посоветовать. — Плахов легко вскочил на крыло машины. Мотор заурчал, грузовик тронулся.

— Подожди… Скажи толком: что там? — стараясь заглушить гул мотора, крикнул Горбылев.

— Специализированные совхозы, вот что! — бросил на ходу Плахов, и машина его повернула вправо, где виднелись задымленные заводские трубы.

Горбылев шагнул на обочину и пошел в противоположную сторону, не разбирая дороги. Его никто не удерживал, никто не окликнул.

«Специализированные совхозы, — терзался он. — Разве можно было думать, что они так быстро себя покажут. И надо же, в двенадцать раз снизили цену! Вот ерунда и получилась. Пропали сто тысяч. Конец. Но как же быть?.. А если бы машинами?..»

Перед его глазами встали хмурый Земнов, с колючими глазами Нюська. Он шел и шел, и тропа, как и он, задыхалась от зноя и ныли. А мысли бежали наперегонки, возвращались и снова бежали.

«По пятачку за килограмм! Здоров!.. На недельку бы пораньше, может, конфуз такой не случился бы. Ждал, думал, подрастет капуста. Вот и просчитался…»

Ему до подробностей представилась картина там, на капустном поле, когда недоверчивый Ребров просил Терехову подсчитать стоимость каждого килограмма. Он хвастливо заявил, что все равно сто тысяч получит. И тут же все отступили, а перед ним остался лишь один Денис Прохорович, добродушно улыбающийся в бороду. «Чему он радовался? Неужели знал?» И вдруг в ушах его прозвучал голос Земнова: «Худой ты хозяин, полета нет».

Высунувшись из машин, люди с недоумением смотрели на Горбылева, сгорбленного, растерянного. Таким они его видели впервые.

3

Из города Горбылев вернулся перед вечером. В контору он прошел с опущенной головой, ни с кем не перебросившись словом. В душном, сумрачном помещении стояла мертвая тишина. Терехова остановила на нем вопросительный взгляд. Она точно спрашивала: «Ну как дела-то, Егор Потапович?» Горбылев тяжело опустился на стул.

— Плохо? — Татьяна Васильевна не проговорила, а скорее прошептала, словно опасаясь, как бы не услышали ее вопроса.

— Ерунда получилась! По пятачку за килограмм свалил. И то едва уговорил.

В конторе снова стало тихо. Только в палисаднике на ветвях акации возились воробьи. С улицы доносился приглушенный людской говор. В открытую дверь бесшумно вошел Денис Прохорович. Горбылев окинул его тяжелым взглядом, точно хотел спросить: «Зачем пришел?..»

— Слыхал… — присаживаясь на табуретку, проговорил Цыплаков. — Шила в мешке не утаишь. Как ни сунь, все колется.

— Ты зубы не заговаривай, посоветуй лучше, как выкрутиться. Людям обещал аванс, двор построить, а получилась ерунда на постном масле. В глаза не могу смотреть.

По лицу старика промелькнула едва уловимая улыбка.

«Доволен, вот подлец!» — вскипел Горбылев, но удержался.

— Мясо на рынке не приценялся? — спросил Цыплаков.

— Дорогое, не укупишь. По три рубля за килограмм дерут, — не понял намека Горбылев.

Глаза Цыплакова молодо заблестели.

— Выход сам в руки идет, только сумей взять.

— Ты что имеешь в виду?

— Стадо не обедняет, если пять-шесть коров под нож пустишь да на базар. Не хватит этого, масло бей…

Стекла окон уже потускнели, а они все говорили. Успокоенный Горбылев шутил, втягивал в разговор Терехову, спрашивал ее мнение. Наконец пришли к выводу: сегодня Тихон и Бадейкин освежуют пару коров, а завтра с утра на рынок.

Привязав коров, Жбанова остановилась у калитки. Внимание ее привлек разговор. К скотному двору шли Бадейкин, Тихон и Горбылев. Они о чем-то оживленно говорили. Встречный ветерок относил их слова.

В руках Бадейкина и Цыплакова Жбанова увидела веревки.

— За коровами пришли, — опустив на землю топор, сказал Горбылев. — Завтра поедут на базар с мясом.

Жбанова точно одеревенела. Худая, с приподнятой головой, она стояла в калитке, загородив проход. Казалось, ей нужно сделать огромное усилие, чтобы понять такие простые и ясные слова председателя. Наконец они дошли до ее сознания. Она шагнула к нему, твердо сказала:

— Не выйдет!

— Ерунда какая! — Горбылев сузил глаза, будто высматривал что-то очень важное в ее лице. — Иди, не валяй дурака!

— Скот убивать не дам. Коров только раздоили, а вы под нож. Не выйдет…

— Пойми, колхозу нужны деньги, — пытался урезонить ее Горбылев. — К тому же план по поголовью перевыполнен, сама знаешь.

— Не уговаривай, не девушка, чай.

У Егора Потаповича пересохло во рту. «Вот распустились! На глазах у людей подрывает авторитет…»

— Зря торгуешься. Иди отвязывай, а то поздно! — приказал он.

Бадейкин и Тихон в ожидании, чем кончится разговор, сердито поглядывали то на председателя, то на заведующую фермой.

— Что стоишь? Не то сам отвяжу! — И он шагнул к калитке.

— Не дам ни одной животинки, не дам!.. Разве только через труп мой… — Голос ее срывался.

Горбылев кипел: «Что за ерунда, хозяина колхоза во двор не пускают!»

— А ну-ка посторонись… Не ради шутки пришел!.. — крикнул он.

Она стояла перед ним, высокая, сильная. В чуть подавшейся вперед фигуре чувствовалось сознание ее собственной правоты. Егор Потапович понял: она настоит на своем.

Он повернулся к Бадейкину и Тихону, развел руками, сказал совсем тихо:

— Ерунда получается. Не драться же с ней.

Жбанова, полная решимости, напряженно следила за каждым из них, точно ожидая внезапного нападения.

— Уходи, тебя честью просят! — рванулся к калитке Бадейкин.

— Помолчал бы, какой нашелся честный! — огрызнулась она.

— Э-э-э, еще разговаривает! — взвизгнул Тихон. И толкнул ее так, что она едва устояла на ногах. Воспользовавшись моментом, они оба нырнули в темноту двора, бросились к привязям.

Горбылев, чтобы не быть свидетелем неприятной сцены, зашагал к деревне.

Почуяв посторонних, в углу зло забубнил бык Монах. Его опущенная вниз лобастая голова повернулась к выходу. Казалось, он готов был в любую минуту поднять на рога пришельцев.

Жбанова бросилась к быку. Загремела цепь. Разъяренное животное, тяжело сопя, передними ногами ударило о пол, разбросав по сторонам навоз.

— Отвязывает, сука! — в испуге по-бабьи вскрикнул Бадейкин.

— Да пропади она трижды, анафема! — еле слышно пролепетал Тихон и шарахнулся к калитке.

Бык рявкнул. Замычали поднявшиеся коровы.

Бадейкин зацепился носком ботинка за высокий порог, плашмя рухнул на землю. На него наскочил Тихон. Обессилев от страха, они, как черви, поползли со двора.

Когда Жбанова вышла на улицу, их уже не было. Только в сумерках слышался топот бегущих ног.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Вороной четко выстукивал копытами по накатанному проселку. Его никто не понукал, когда он приостанавливал шаг, никто и не сдерживал, если вдруг с пригорка пускался вскачь. Тряслась, подпрыгивала на колдобинах двуколка. От нее вокруг растекался тот приятный смачный перебор звуков, который обычно издают хорошо смазанные железные хода.

Бесконечны полевые дороги. Каждый день обмеривал их быстрыми ногами Вороной. После бюро Горбылев был необычно молчалив. На поклоны встречных не отвечал, будто не замечал их. В контору его не тянуло. Ему хотелось уйти подальше от людей, остаться одному. В ушах все еще звучал голос Алешина: «Не верю, чтобы народ тебя не раскусил. Осень им покажет, на что ты способен».

Горбылев ездил от участка к участку. То останавливался у желтеющих озимей и подолгу не мог оторвать от них взгляда, то, завертывая к Монастырской пустоши, срывал на ходу колосья налившейся пшеницы, пробовал зерна на зуб. Не сходя с двуколки, проводил ладонью по ершистым верхушкам уже успевшего отзеленеть и завязаться в коробочки льна, словно приглаживая его, и ему от этого становилось легче.

«Только бы не подкачать, — размышлял Горбылев. — Только бы выстоять!»

Раньше этот вопрос его вовсе не волновал. Он был уверен: придут и к нему успехи. Сегодня на бюро от самого секретаря Горбылев узнал: соседи закончили строительство пятнадцати крытых токов, сейчас вывозят на поля торф, а из оврагов ил. И, наконец, весть, которая окончательно сразила его: Плахов подвел под крышу скотный двор. Кто бы мог подумать, что такое слабое, разоренное хозяйство так быстро пойдет в гору!

«Откуда все берется?» — подумал Горбылев. Вспомнил, как Алешин просил его поехать к соседям посмотреть, а если нужно, то и поучиться, как правильно вести хозяйство. Он не послушался. Предложение секретаря райкома принял как личное оскорбление.

Сидя в двуколке, он еще и еще раз ворошил в памяти все те возможности, которыми в свое время не смог воспользоваться. Старался найти выход.

Дорога повернула, через поле повела к лугам. Волнуясь на ветру, отливала золотом рожь. Вороной потянулся, тугими губами захватил несколько колосьев, оторвал их вместе со стеблями. В зубах зазвенели удила. Колосья вместе с каплями слюны выпадали изо рта, хрустели под колесами, вминаясь в пыльную колею. «Скажи, пожалуйста, вывозят торф, — снова подумал Горбылев о соседях, — Земнова идея. «И наши поля можно сделать плодородными, как украинские степи», — мысленно передразнил он Кондрата. — Наговорил семь верст до небес, а сам из колхоза тягу».

В глубине души Горбылев понимал, что его отношение к Земнову неоправданно. На всю округу было известно, что такого честного и хозяйственного человека, как Кондрат Романович, не сыскать. Он и в работе любого за пояс заткнет, мастер на все руки. И ума занимать не надо. Любому посоветует, поможет. «Почему у нас не получилось с ним дружбы?» — неожиданно задал себе вопрос Горбылев. — Не Варвара ли стала на пути?» Все на миг отступило от него. Он ухватился за край двуколки. Варвара осталась для него только мечтой. Как трудно было схоронить свои чувства от людей! Порой приходилось прикрывать их необоснованной грубостью. Его терзала ревность. Когда он узнал, будто с Земновым встречается жена, совсем потерял рассудок. Успокоился только, когда Кондрат ушел в лес, неделями не появлялся в деревне.

Был у Горбылева и другой счет к Кондрату. Земнов имел неутомимую страсть делать лучше: то настаивал на расширении посевных площадей, то на увеличении плодородия почвы… Короче, делать все, чтобы хозяйство развивалось не односторонне, богатело из года в год. А он, председатель, боясь подрыва своего авторитета, запальчиво отвергал все его замыслы.

Так и пошло. Не будь всех этих причин, может, и колхоз был бы другим. Взять хотя бы тот же скотный двор. Кондрат предлагал начать строить его из шлакоблоков еще год назад. Главное, материал был под руками. Горбылев не поверил в успех этого дела и не согласился. Когда соседи закладывали фундамент коровника, даже насмехался: мол, в следующем веке закончат. Теперь, вспоминая свои слова, он густо краснел.

«Что делать? — ломал голову Горбылев. — Как вернуть потерянное? Как можно поправить ошибку?» Скотный двор действительно стал ветхим, требовал замены. Да разве только это? Почему-то раньше он не замечал и не задумывался, что мал амбар, что осела и покосилась стена свинарника, а станки в конюшнях разломаны, крыша прохудилась, в щелястые ворота и окна ветры забивают холодные осенние дожди, а зимой — колючий снег. Все думал, это не основное. Главное — выполнять указания райкома, хотя порой они хозяйству вредили. Всегда он старался первым доложить, что сев закончен, что государству хлеба продано столько-то, а о колхозниках он и не думал. Он, солдат партии, выполнил ее волю. А сейчас, будто в отместку, в голову лезла каждая мелочь. Как наяву, представился сарай, который заменял клуб, со сбитыми наскоро длинными, неуклюжими скамьями.

Горбылев всматривался в хозяйство, и все новые и новые открывал непорядки и все больше приходил к выводу: Алешин прав. Еще и еще раз возвращался к мысли: где взять денег, чтобы исправить положение? Если его совсем недавно выручали овощи, то теперь они на рынках отдавались за бесценок. Можно было бы получить хорошие доходы от пасеки, да где там! Май был холодный, ветреный. Обессилели ульи. Отдельным семьям меду хватило бы только на зиму! Пожалел он и о саде, с которым так надоедал старик Ребров. Выходило так: будь у тебя хоть и семь пядей во лбу, все равно ничего один не придумаешь. Оставалось одно: собраться и вместе с людьми что-то решить. Другого выхода не было.

Горбылев круто повернул Вороного и погнал к деревне.

2

Лавруха Бадейкин возвращался с собрания в полночь. Только что прошел дождь. При блеске звезд тускло отсвечивали лужи. Напротив своего дома, переходя дорогу, он разбежался, хотел перескочить яму, но не рассчитал и плюхнулся в воду.

— О, черт! — выругался Лавруха.

Эту яму он выкопал года два назад и до сих пор не засыпал.

Мокрый до пояса, Бадейкин сердито загрохотал в дверь. Никто не отозвался. Тогда он еще сильнее замолотил кулаками по раме.

— Слышу, слышу, — прохрипела за дверьми Палашка.

В сенях послышались шаги. Неуверенная рука зашарила в темноте по доскам, ища засов.

— Это, Лаврух, ты?

— Нет, черт лысый.

— Не знаю, лысый или волосатый, а вот тебя опять черти до полуночи носили, — проворчала Палашка.

Бадейкин лампы зажигать не стал. Раздевался впотьмах. Пуговица у рубашки не отстегивалась. Он зло дернул ворот. На лавку бросил с кровати подушку, одеяло, стал закручивать цигарку. Чиркнула спичка, на мгновенье осветила потемневшую от копоти избу.

— Засмолил, — проворчала Палашка, — ребят задушишь…

— Целы будут.

— Тебе все так. Ужинал бы.

— Спи! — прикрикнул Лавруха. — Тебя еще не хватало… Что есть?

— Суп вытаскивай из печки. Не опрокинь только. Там же в стороне картошка.

— А рассолу нет?

— Ишь потянуло… Ай набрался?

— А ты подносила?

По голосу Палашка почувствовала, что он трезвый, и уже мягче посоветовала:

— В сенцах на полке махотка с кислушкой. Возьми попей.

Бадейкин вышел в сенцы. Нащупав в потемках махотку, стал жадно хватать холодное кислое молоко. Не отрывался, пока не выпил до дна. Вернулся в избу, лег. Сон его не брал. Припомнилось все, что было на собрании. Вся бригада клевала его. А Петр, вот гад, вместе пил, а духу поддал, как в бане. Обо всем рассказал.

«Постой, с чего же это началось? Ага!.. Это земновская Надька затеяла кутерьму. Вот язва! Налетели, как осы, каждый норовит ужалить в самое больное место. И моя-то большая тоже туда!»

Лавруха перевернулся на другой бок, хотел не думать об этом, да не удалось. В ушах зазвучали слова Варвары: «Какой ты бригадир, если тебя за пол-литра купить можно. Тогда ты и лошадь дашь вспахать усадьбу, съездить на мельницу, за дровами, а болтни бутылкой перед твоим носом, так и машину хоть куда гони. Совесть у тебя есть?» Бадейкин снова перевернулся. «На место мое метила. Вот шельма!» Снова зазвучали ее слова: «И с кого берешь? С вдов, у которых по пятеро детей растет и на работу ходят изо дня в день. А кто ты? Барин. А мы у тебя батраки. Откуда ты взялся на нашу голову? Нашим же салом да по нашим мусалам мажешь. Вот умник!..»

Бадейкин сел, пыхтя цигаркой. В висках стучало. Грудь надрывалась от злобы. «Обрадовались. Нет чтобы сделать втихаря. Горбыль тоже хорош. «Посоветоваться решил, как лучше хозяйствовать», ил возить с муринского пруда решил, о плодородии забеспокоился. Видать, хвост-то прищемили, коли заюлил. А как стали меня драть — сидит, будто воды в рот набрал. Юли не юли, и под тебя подкопаются».

— Завтра у нас что, суббота? — перебила ход его мыслей Палашка.

— Ну суббота, что с того?

— Сходил бы в баню.

— Только что был.

— Вот оно как! — догадалась наконец Палашка. — Добрались все-таки… Давно бы надо устроить.

— Хоть бы помолчала! — В голосе Лаврухи прозвучала тоска.

— А ты мне дашь покоя? — уже всхлипывая, выкрикивала Палашка. — У людей мужики — посмотреть любо, а этот просто пол-литра горький, а не муж.

— Ладно, помолчи.

— «Ладно, ладно», — передразнила Палашка, — знать, плохо тебя еще отстрогали.

— Тебя не было.

— А ты думаешь, я бы молчала? Жаль, что не знала. Было бы тебе там!

Бадейкин сердито засопел, отыскал впотьмах сапоги, пиджак, вышел на улицу. Несколько минут он стоял, раздумывая, как быть. Потуже подтянув ремень, пошел по деревне.

Было глухо, как в лесу. Лишь кое-где лениво тявкали собаки и то, очевидно, только для того, чтобы показать хозяину, что не спят. В голове бродили разные мысли. Злоба жгла грудь. У земновского дома он остановился, жадно взглянув на черные провалы окон. На крыльце зарычал Полкан. Бадейкин отшатнулся и, погрозив кому-то кулаком, зашагал к дому.

3

Горбылева разбудил резкий удар, словно кто выстрелил под окном. Соскочив с кровати, он распахнул рамы. В избу тугой волной ворвался холодный, сырой ветер, смахнув на пол бутылку чернил.

— О, черт! Наставили… — выругался Горбылев и, содрогаясь всем телом, поспешно прикрыл створки и снова улегся в постель.

Ночь за окном дышала тяжело и хрипло: небо и земля гудели непрерывно и угрожающе. Ему казалось, что этот гул беспрестанно поднимался где-то вдалеке, за курганом, и накатывался, приближаясь, точно огромные морские волны.

«Не свалился бы на самом деле двор», — Горбылев порывисто соскочил с постели, чиркнул спичкой. Перед глазами мелькнул циферблат стенных часов, стрелки показывали без десяти три. Через открытую раму ворвался ветер, загасил огонек. «Не обойтись, видно, без бури!» Сердце его в страхе сжалось. От прохлады и волнения бил озноб. Набросив на плечи пиджак, Горбылев подошел к окну. Под ногами хрустнули склянки от разбитой бутылки, но он на это не обратил внимания. Его мучил один вопрос: надо что-то сделать. Но что? Через верхнюю часть рамы было видно черное небо. Только на горизонте время от времени проглядывала бледная полоска. Оттуда надвигался рассвет.

«С утра побегу сарай для коров искать. Лишь бы благополучно обошлось. Не дай бог рухнет. Тогда, говори, крышка!» В ушах Горбылева отчетливо прозвучали слова секретаря райкома: «Уговаривать больше не буду. Не исправишь дела — пеняй на себя… Пусть учит тебя жизнь». Он с раздражением отшвырнул ногой осколки, стал расхаживать по избе. Тьма постепенно начала выцветать, и от этого на душе становилось спокойней. Ему даже захотелось прилечь еще на часок, прямо в пиджаке.

Новый порыв ветра с глухим гулом ударился о стену дома, схватил своими страшными невидимыми руками ветлу, вырвал с корнями и, отбросив, пронесся дальше. В то же самое мгновение послышался грохот, точно на крышу обрушилась с неба груда булыжников. Сердце Горбылева оборвалось. Он присел на табурет, не зная, что делать. Зубы мелко застучали. Отчаяние овладело им. Появилось желание закрыть глаза и убежать отсюда по никому не ведомой лесной тропе, где нет ни забот, ни тревог.

Распахнув дверь, с непокрытой головой Горбылев выскочил на улицу. Странно ссутулясь, он почему-то несколько раз обошел вывороченную ветлу и потом уже посмотрел в ту сторону, где должен выситься скотный двор. Но не нашел горбатой соломенной крыши, которую привык ежедневно видеть из своего окна. Только на земле, словно пожарище, чернело большое пятно. Горбылеву показалось, что в грудь бил большой тяжелый кулак и при каждом ударе кто-то настойчиво спрашивал: «Что ты натворил? Что ты натворил?..»

4

Рассвет наступал настойчиво. Начали подавать голоса птицы, а деревня все еще не просыпалась. Горбылев несколько раз порывался пойти разбудить Жбанову, рассказать ей о случившемся, но не хватало воли. Убитый горем, обессиленный, он опустился на ствол поваленной ветлы, невидящими глазами уставился перед собой. Волнение росло, ныла грудь, путало мысли, а внутренний голос постоянно требовал ответа: «Что ты натворил? Что ты натворил?»

Кто-то подошел, осторожно тронул за рукав. Горбылев даже не шевельнулся, точно поверженный громом.

— Потапыч, — окликнул его старик Цыплаков. — Лошадку б мне в город.

Горбылев схватил его за руку, молча потащил к разрушенному двору. В одну груду были свалены полусгнившие бревна, переломанные ворота, калитка, и все это прикрывала крыша. Из-под нее, точно ребра, выпирали стропила. Ветер отрывал куски соломы, гнал по выгону.

Бледный, с взъерошенной головой Горбылев стоял поодаль от развалин, страшась сделать лишний шаг.

— Не слышно ни звука. Все порешил за один мах, — обернулся он к Цыплакову. — Вот ерунда получилась…

Старик, широко расставив ноги, с усмешкой посмотрел на председателя.

— Как ты думаешь, что мне будет?.. — подавленно спросил Горбылев.

— Бог милостив, не даст в обиду. Стихия всему беда. К тому же куда завфермой глядела?

— Ты что, шутишь?

— Могу подтвердить, если нужно.

Горбылев заспешил ко двору. Взгляд его скользнул по выгону и остановился на ясенях, окаймляющих Мурин пруд. Одного ясеня среди них не было. Его вырвала буря и сбросила в овраг. Горбылев подошел к краю, чтобы взглянуть на поверженное дерево, и чуть не свалился с обрыва. На дне, утопая в высокой отаве, паслось стадо. В стороне с хворостиной в руках стояла Жбанова. Горбылеву она показалась особенно стройной и строгой. Сам того не сознавая, он схватил Цыплакова за воротник и потащил к оврагу.

— Да ты смотри, смотри! — повторял он со странным волнением. — Смотри, где наши коровы.

Улыбку с лица старика точно смыло росой. Глаза его сделались острыми. Но голос прозвучал умиротворенно:

— Я же говорил тебе — бог поможет. Ну вот и… сам видишь.

Горбылев бросился с обрыва в овраг. Ему хотелось схватить Жбанову на руки, пронести ее вдоль деревни, рассказать всем, как она в бурную, бессонную ночь спасла от верной гибели все колхозное стадо. Но вместо этого с трудом выдавил:

— Спасибо тебе, Анастасия Гавриловна. От всего сердца…

Ему вдруг на память пришло все то хорошее, что он знал о ней. В ушах с новой силой прозвучали слова Цыплакова, в которых он намекал свалить всю вину на эту женщину. В сердце Горбылева хлынула злоба. Он обернулся, чтобы схватить старика за шиворот и все сказать о нем Жбановой, но того уже не было.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Земнов распахнул створки окна. Шум доносился от Мурина пруда. Стучали топоры, звенели пилы.

Кондрат выскочил на улицу. Мимо разрушенного бурей скотного двора тянулись обозы с песком, камнем, гравием. Навстречу им шли другие подводы, груженные серовато-желтым илом.

Земнов пошел на шум. На дне оврага копошились люди: ковыряли лопатами грунт, насыпали в тачки и по дощатым настилам отвозили на берег. Там несколько парней и девушек грунт смешивали с размельченным дерном, грузили в фуры и отвозили в поле. Между работающими то и дело появлялся Петр. Он о чем-то оживленно говорил, размахивал руками.

— Молодцы комсомольцы, — похвалил его Кондрат. — Кормите землицу-матушку, она вас всегда отблагодарит.

— Ил вывезем, поля удобрим, — отозвался парень. — Потом за плотину возьмемся. Весной рыбу напустим. Красота!..

Перед глазами Земнова, как наяву, раскинулось озеро. По гладкому зеркалу воды от рыбьих всплесков ходят разводья. Из прибрежных кустов, перебирая перепончатыми лапками, вынырнула дикая утка с выводком. С неба спустилась стая гусей…

— До весны вряд ли успеете, — заметил Кондрат. — Руками не ахти как разойдешься.

— Председатель обещал бульдозер достать, — отозвался Петр. — На вывозку ила завтра тракторы и машины подключим.

Он стал высчитывать, сколько нужно вынуть грунта, сколько потребуется машин, людей и времени. Получилось: к ноябрьским праздникам пруд начнет заполняться водой.

На другой стороне, у оврага, вырубали кустарник. Подминая под себя сучья, на землю ухая падали дубы. Их распиливали на кряжи, подкатывали к краю оврага. «На сваи, должно, — решил Кондрат. — Ну и они недолговечны. Лучше бы из камня выложили». Но сказал другое:

— Зря берег оголяете. Весной сползать будет. Да и пернатым водиться где?..

— Княжеский пруд был рассчитан на одного хозяина, а у нас их вон сколько! — кивнул Петр в сторону работающих. — Мы хотим его расширить. Экскаватор нам дорожники дают.

— Вот как!.. — удивился Кондрат.

— Да… Берег этот камнем уложим, спуски для рыбаков сделаем, — продолжал парень. — Плотину отстроим бетонную, на века, — не договорив до конца, он закричал: — С дерном мешайте, с дерном… Не то все поля перепортим…

Кондрат улыбался. Рассудительность и деловитость Петра были ему по душе.

Там, где расчищали берег от кустарников, будто стая воробьев, галдели мальчишки. Подбирая сушняк, они поджигали его. Пахло дымом и горелой травой.

Удары топора, визг пил, скрип телег, воркотня ребятишек, голоса взрослых — все это слилось в единый веселый шум стройки. Земнову почудилось, будто вышла из берегов река и растеклась по всему свету, приведя в движение все и всех. Столкнула с места она и его. Схватив лопату, по-молодецки он кинулся с крутого ската вниз и с наслаждением начал вспарывать землю, наполнять ею тачки.

2

По оврагу растекались предосенние сумерки. Но люди не расходились. С песнями и смехом с картофельного поля пришла гурьба девчат.

— В нашем полку прибыло! — заметил Виктор.

Надя сбежала с обрыва, крикнула:

— А ну, принимайте тогда солдат новой стройки… — Увидев отца, она остановилась. В руках его лопата ходила, словно игрушечная. От него то и дело отвозили тачки, оттаскивали носилки. Рядом с Земновым работал Петр. Он был без пиджака. На лоб спадала мокрая прядь рыжих волос, загорелое конопатое лицо казалось строгим.

«Как молодой!.. — подумала она об отце. — Неужели решил вернуться?» — От этой мысли ей стало особенно весело.

Сумерки все плотнее охватывали землю. На берегу ярко вспыхнул костер, осветив дно оврага. Вверх взлетали золотистые искры, гасли и падали на вспотевшие спины и плечи людей. Кондрат, воткнув в землю лопату, крикнул:

— Огонь-то, ребята, больно большой. Живые деревья подпалите.

Он взглянул на подошедшую дочь, улыбнулся.

— Здесь, Надюша, грунт больно трудноватый. Ты лучше иди вон туда, к ручью. Там помягче будет.

— А откуда ты взял, что я ищу где полегче? — в голосе Нади прозвучал вызов. — Надо идти по порядку.

Тьма накрыла землю. В небе вспыхнули звезды. От реки подул сырой пронзительный ветер. Он неистово трепал пламя костра. С обрыва казалось, будто внизу плещется вода.

— Ребята, разожгите костры и на другой стороне, — попросил Земнов. — Веселее будет…

— Мы лучше, дядя Кондрат, песню запоем, — крикнула Нюська Бадейкина.

Голос ее поднялся над оврагом высоко и плавно, как весенняя птица:

Костры горят далекие,

В реке луна купается…

Песню подхватил хор. Попробовал подтянуть и Кондрат. Голос у него сорвался. Было непривычно петь и работать.

Загорелось еще несколько костров. Стало совсем светло. Только небо теперь казалось еще более темным, таинственным.

Наверху между деревьев замелькало розовое платье Варвары. Песня оборвалась. Стал слышен стук о землю лопат, потрескивание сушняка, скрип подвод.

— Вы что, девки, умолкли? — послышался ее голос. — Но только затяните старинную, чтобы все знали…

Опираясь на лопату, Варвара спустилась в овраг.

— А ну-ка, Надя, начинай. Глядишь, и отец подхватит. Давно мы голоса его не слышали.

Кондрат не понял шутки. Отбросив лопату, по-стариковски горбясь, он пошел к деревне.

Варвара укоризненно покачала ему вслед головой.

3

Кондрат схватил ружье и через огороды зашагал к Волчьему оврагу. У дороги он остановился. Из темноты навстречу ему высунулась голова с опущенным до самой земли хоботом.

— Экскаватор! — прошептал Земнов. — Дорожники едут на подмогу. Ну, закрутилось дело…

И он позавидовал людям, которые сейчас лопатили землю, таскали камни, вырубали кустарник…

ЭПИЛОГ

1

Морозы такую взяли власть над землей, что она не выдерживала, по ночам гулко трещала и ухала. Но люди не сдавались: лопатили в амбарах зерно, перебирали картошку, возили на поля торф.

Дни до отчетно-перевыборного собрания были сочтены. В колхозе все понимали: Горбылева будут заменять другим. Но кем? Этого еще никто не знал. Некоторые думали: кого бы лучше? Думали об этом и в райкоме. Райком был озабочен тем, чтобы председателем «Волны» подобрать опытного, дальновидного человека, который смог бы выправить хозяйство, повести за собой народ. Алешин несколько раз вызывал к себе Варвару Кравцову, предлагал ей взяться за это дело. Она отказывалась, заявляя, что такая работа ей не по плечу. Рекомендовала председателем Земнова.

— Лучшего председателя нам и не надо, — доказывала Варвара. — А что ушел из колхоза, так мы сами виноваты, не поддержали, когда надо…

— Человек все лето бил по лесу баклуши, в охотники записался, а мы его в председатели! — убеждал Алешин. — Даже пальцем не пошевельнул, чтобы партийный выговор сиять. Видите ли, обиделся… Может, он и не пожелает взять на себя такую нагрузку? Вывести колхоз из тупика — это не волка убить.

— Нет, пожелает! Я знаю, он болеет за колхоз.

Варвара сама взяла на себя смелость повести разговор с Кондратом. Вместе с Ребровым и Жбановой пошла к нему домой.

Он только что вернулся с охоты. Увидев соседей, оживился, усадил их за стол. Надя начала быстро собирать ужин. На узорчатой скатерти появились бутылки с вином, закуска: большая сковородка с яичницей, жаровня с румяной дичью…

Гости еще не успели поднять тоста, как широко распахнулась дверь и на пороге показался Лавруха.

— Мир доброй компании! — сказал он и повел носом.

— Вовремя пожаловал, — заметил Игнат.

— Нюх у меня собачий. Мимо не пробежишь.

— Садись, гостем будешь. — Кондрат пододвинул к столу табурет.

Ребров взялся разливать вино, дрожащими руками наклоняя бутылку то к одной рюмке, то к другой. Последнюю налил себе, причитая:

— Ой, ты ж господи!.. Ой-ой-ой, мне, грешному, безутешному, — отставив бутылку, обратился ко всем: — За здоровье хозяина и молодой хозяюшки!

После первой рюмки Бадейкин жадно набросился на еду. Вверх и вниз забегал его острый кадык, кошачьи глаза зашныряли по столу.

— Неплоха штучка! — кивнул он на бутылку портвейна. — Только родимая белая ядренее. Сразу берет за жабры!

— Много, однако, тебе на жабры нужно, — вмешалась Жбанова, подтягивая концы цветастого платочка. — Кооперация за тобой не успевает. То и дело Палашка сумками порожнюю посуду в магазин таскает.

Закусывая, Лавруха искоса поглядывал на хозяина и Варвару.

— Я, Варя, не первый год занимаюсь промыслом, — горячо говорил Кондрат. — Сама знаешь, по сердцу мне это дело. Трудно от него отказаться.

— Это так… — согласилась Варвара.

Голос ее звучал тихо и певуче. На секунду задержав взгляд на хозяине, она после некоторого молчания повторила:

— Все это так… Только я тебе не плохого, Кондрат Романович, желаю. Подумай хорошенько. Сам видишь, какие дела разворачиваются. Егора-то, слышь, снимать будут. Напредседательствовал, хватит!.. Самая по тебе работа.

Кондрат склонил голову, задумался. В глубине души он чувствовал, Варвара зовет его не только в колхоз, но думает и о другом. Он хорошо помнил ее слова, сказанные в лесу, у костра. «Я тоже думаю о тебе. Только обидел ты меня, Кондрат! Ох как обидел!..» И тут же прозвучало другое, брошенное ею у опушки леса весенним утром: «Поищи такую же, как и сам, на пару, глядишь, веселее будет бездельничать». Это слушать было обидно. Он любил землю, скучал по ней, но теперь тянуло его и в лес. Отрешенность лесной работы манила. Что-то оборвалось у него, к чему-то иссякло доверие. Все снова? Опять схватки с Строевым, опять схватки с жульем? Зачем? Возможно ли их одолеть? Они как головы дракона. Одну рубишь, на ее месте две вырастают. Тут нужен сказочный меч-кладенец, а у него уже седые виски. Пусть уж те мечом размахивают, кто помоложе.

— Дело, конечно, завидное, — заговорил он с затаенной досадой, понятной только Варваре. — Поразмыслить только надо.

— Чего тут размышлять? Не знаю.

— Тебе, может, ясное, а вот мне еще не совсем. Потерял веру я…

Ребров снова взял бутылку, обвел взглядом стол: все ли опорожнили свои рюмки. Налил водки и взялся за бутылку портвейна. Но Жбанова и Варвара запротестовали. Надя не пила совсем.

— Эх, не компанейский вы народ! — качнул старик головой. — Ну, за нашу дружбу!

Он со стуком поставил на стол рюмку, крякнул:

— Первая комом, вторая соколом… Ну, а третья мелкой пташкой полетит! — Хитро прищурив глаза, улыбнулся.

Надя подрезала сала, подала огурцов.

Бадейкин, косясь на Земнова, быстро двигал челюстями, то и дело подбрасывая в рот куски то сала, то дичи.

Ребров подталкивал локтем Жбанову, захмелевшим голосом твердил:

— А пели-то как? Боже ты мой милостивый! Красота-то какая, а? — Он крутил головой так, что сивые завитки его волос спадали на изрезанный морщинами лоб. Потом наклонился к ее уху и зашептал: — А то споем, Настя?

Это было сказано так, будто за столом с ним сидела не пожилая, в морщинах женщина, а юная красавица с таким звучным именем.

Но нет. Это была не Настя. Потому и не получил Ребров ответа на свою совсем по-молодому прозвучавшую просьбу.

Жбанова поднялась, пересела на другой край стола, поближе к Наде, которая украдкой и с ожиданием поглядывала на отца.

Проводив соседку непонимающим взглядом, Ребров зажал в кулак сивую бороденку.

— Ну что, дядя Игнат, по мелкой птахе, а? — кивнув на бутылку, шепнул Бадейкин.

Ребров вместо ответа запрокинул голову, затянул дрожащим сипловатым тенорком:

Меж крутых бережков

Волга-речка течет…

— Неужели ты сам не понимаешь? — продолжала между тем Варвара. — Когда-то ты знатным человеком был. Тебе самая стать в колхозе работать. А ты отбился от своих людей. С утра до вечера по лесу гоняешь. Одичал совсем!

— А что в нашем колхозе? Много ли на трудодень? — вмешался Лавруха, которому давно не терпелось вставить свое словечко. — За что работаем? Вот если бы в «Прилив» попасть, тогда разговор другой. По трояку на трудодень дают кроме всего прочего.

— Как потопаешь, так и полопаешь, Осипыч, — с укоризной отозвалась Варвара.

— Кому, кому, а тебе бы помолчать! — напустилась на него Жбанова. — Это ты-то работаешь, бесстыжая твоя рожа? Любая баба вперед тебе сто очков даст. Ударник!.. Водку жрать!

— Ты что-то запел не своим голосом, — усмехнулся Ребров. — Еще весной хаил соседей.

Кондрат молча покосился на Лавруху, на его рыжие вздрагивающие усики.

— Вот твоя и защита, — насмешливо бросила Варвара.

— Я в ней не нуждаюсь, — отрезал Кондрат. — Живу своим умом. Мое дело такое же нужное, как и всякого колхозника.

— Это правда, — подтвердила Кравцова. — Да только им можно и на досуге заняться. Была бы охота.

Кондрат снова взглянул на Варвару. Ему показалось, что в ее глазах мелькнуло насмешливое выражение.

— Без меня как-нибудь обойдетесь, — отрубил он. — В колхоз я не вернусь.

— Вот как! — Варвара порывисто встала. — Спасибо за хлеб-соль.

Она набросила шубку и, не попрощавшись, шагнула к двери.

— Зря на народ плюешь, Романыч, — сурово произнес Ребров. — Один плюнешь — ничего не станет. Народ плюнет — утонуть недолго.

Кондрат никого не удерживал. Оставшись один, он молча сидел за столом, подперев рукой голову. В избе стояла напряженная тишина. Только в верхнее стекло окна, словно просясь на ночлег, осторожно постукивала озябшая ветка липы. Он поднял голову, холодно оглядел неубранный стол, знакомые картины на чисто вымытых стенах, кружевные занавески на окнах. Надя стояла у двери, ведущей в кухню, вытирала слезы.

Кондрат тяжело поднялся со стула и ушел в другую половину избы.

2

Не спалось в эту ночь Варваре. Вспомнились слова Алешина: «Только вчера разговаривал с секретарем обкома. О тебе говорили. Посоветовал рекомендовать тебя председателем». Варвара настаивала на Земнове.

— Подождем с ним, — сказал секретарь. — Подумай и берись!

До сегодняшнего разговора с Кондратом и думать не собиралась. «А теперь?»

В груди закипела злость. Вместе со злостью росли и силы.

3

Позади остались вьюги, морозы. Наступила стремительная весна. Все залило солнцем. Яркие лучи змейками играли в лужах, искрились на камнях, поднимали тонкий парок над пашнями. Они проникали и в глухие лесные уголки. Затерявшись в глубоких оврагах, островки снега от их прикосновения плавились по низинам говорливыми ручейками.

На деревьях лопались почки. Пахло смолой. Первыми морщинистыми, клейкими листочками покрылись березы. На липах из бурых почек высовывались зеленоватые клювы. От этого липы казались облепленными множеством бабочек. Будто умытые, свежо зеленели елки и сосны. В чаще ветвей, деловито переговариваясь, строили себе гнезда пернатые обитатели чащ. В глубоком и чистом небе лениво парил ястреб.

Скоро на лесной опушке зацветет черемуха, защелкают над ручьями соловьи, закукуют длиннохвостые кукушки, загудит трудолюбивый шмель.

Только у Кондрата не было на сердце той радости, которая обычно приходила к нему с весной. Сердце щемило, когда он ощущал запах просыпающейся земли, наблюдал за людскими хлопотами. С односельчанами он по-прежнему виделся редко. Пора стояла тяжелая, шел сев яровых культур. Людей можно было встретить лишь на полях.

Не виделся Кондрат и с Варварой. Целые дни она ездила по бригадам, успевала побывать на полях, посетить фермы. Колхоз — шесть бригад да шесть ферм, везде надо успеть побывать.

…В домах давно погасли огни. Умолкли песни и смех за околицей, а Кондрат все еще не мог уснуть. В голову лезли разные мысли. В такие дни он не находил себе места даже и в лесу.

Захотелось покурить. Кондрат поднялся, осторожно отворил окно. С жадностью вдохнув свежий весенний воздух, он присел на подоконник, начал завертывать цигарку. По пригорку тянулась широкая лунная дорога и обрывалась наверху, пересеченная тенью черемухи. Но вот налетело облачко, и сразу стало темно. С поля чуть слышно доносился гул тракторов, светлячки их фар были похожи на движущиеся звезды. Но что такое? У крыльца кто-то зашевелился, послышались приглушенные голоса.

— Не знаю, что сказать тебе, Петя… Как-то не верится. Вдруг это, сразу: не могу без тебя! Может, не одной мне так говоришь?..

— Что ты, Надя! Только одна ты у меня.

— Да уж ладно…

В тишине отчетливо прозвучал поцелуй. Кондрат даже вздрогнул.

— Вот сумасшедший, — тихо засмеялась Надя. — Отец услышит…

— Ну и что же? Я же не таюсь!

— Неудобно.

— Не бойся, он спит.

Кондрат так и не закурил. Стараясь не выдать себя, он бесшумно отошел от окна. Сердце точно кто взял и сжал в ладони. Кондрат ухватился за грудь. «Зря волнуюсь, — успокаивал он себя. — Все идет своим чередом. Так же и со мной было. Жизнь повторяется…» Ему вспомнилась молодость и молодая Варя, берег реки и лунные ночи.

— Ну, иди спать, — послышался громкий голос Петра. — Мне еще к тракторам нужно. До завтра. Приходи к лодке.

Шаги стихли. Надя осторожно открыла дверь, не зажигая лампы, выпила кружку молока, улеглась в постель.

4

Кондрату не лежалось. Как только услышал, что дочь заснула, поднялся. «В лес бы сейчас, — думал он. — Да картечь вышла, и порох кончается. Может, махнуть в город? Рано только…»

Кондрат захватил с собой охотничью сумку на всякий случай, положил в нее сетку и вышел из избы. Ночь встретила его теплым ветерком. Крупные яркие звезды колыхались в реке. За кустами ивняка смутно мерцали пастушьи костры. Занятый своими думами, он не заметил, как подошел к одному из них. Вокруг, пофыркивая, шумно дышали лошади. У огня прямо на земле, поджав под себя ноги, сидел Ребров. Голова его была откинута назад, заскорузлые руки вытянуты ладонями вперед. По другую сторону костра на разостланной шинели полулежал Петр. Он молча смотрел на пламя. Ветер разбросал по лбу подковки рыжих волос. На скуластом, рябоватом лице виднелись следы машинного масла.

«Уже на тракторе успел побывать, молодец!» — подумал Кондрат. И тут он почувствовал особое к нему уважение.

— Как ты думаешь, дядя Игнат, обгонит меня теперь Алексей? — обратился к старику парень.

— Это какой? Что во второй бригаде? Да ни в жизнь! — загорячился старик. — Виктор теперь, поди, назад скачет. Того и гляди, привезет эту… как ее… Фу ты, йодом мазанный, запамятовал!

— Малую бортовую?

— Вот-вот! — обрадовался Ребров. — Приладишь эту самую бортовую, в одни миг наверстаешь. До утра еще можешь вспахать не одну десятину.

По сучьям бегало, разливалось синеватое пламя. Оно то угасало, то вновь разгоралось.

Кондрату хотелось подойти, присесть у костра, завести тихий разговор. Но о чем он будет говорить? Постоял в стороне, потоптался на месте и пошел дальше.

Разговор у костра не на шутку взволновал его. Внимание Кондрата привлекло четкое цоканье копыт. «Должно быть, Виктор, — подумал он. — Запасную часть везет».

Где-то на моховом болоте затрубили журавли. Пролетели какие-то ночные птицы. Неподалеку зафыркал трактор. Кондрат подходил все ближе и ближе. Ноги его тонули в мягкой пашне, на сапоги налипали пласты подзола. В темноте перед ним что-то забелело.

— Мешки с семенами, — прошептал он.

В памяти всплыли годы, когда был хлеборобом. Его портреты печатались в газетах. В трудное для колхоза время он работал и на поле, и на ферме. До всего доходили его руки.

Трактор между тем уходил на другой конец загона. Гул мотора становился глуше.

— Так трудно, что и сказать не могу, — услышал Кондрат. — Подумаешь иногда: может, зря взялась? Слабая я…

Он обернулся и увидел на сваленных мешках двух женщин.

— Не нужно, милая, — отозвался немного хрипловатый голос Жбановой. — Ты молодая, сильная. Люди тебя поддержат. Миром все сделать можно. Вот без мира — дело никудышное.

«Да, — подумал Кондрат. — Ты права. Без мира — дело никудышное». Он внимательно вслушивался в разговор. Его поражали ласковые нотки голоса Жбановой. Женщина она строгая, а сейчас говорила мягко и тепло.

— Чего кручинишься? — добавила она. — Засеем дальнее поле овсом. Побольше свеклы посадим. Как они нас зимой выручили. А на парах горох попробуем. Вот нам и концентраты. Прямо сейчас надо поднатужиться и на первый случай сотенки полторы свиней поставить на откорм. Глядишь, и выскочим. Сосед-то твой умные вещи предлагал, а мы губы протрепали. Не хуже бы, чем у Плахова, у нас получилось.

«Помнят еще», — с радостью подумал Кондрат и решительно шагнул вперед.

— Кто тут? — испуганно вскочила Варвара. — А, это ты…

Кондрату показалось, что в ее голосе прозвучало разочарование.

— И какого рожна носит тебя по ночам? — проворчала Жбанова. — Людей только пугаешь.

— Не спится.

Кондрат подошел ближе. В темноте он показался Варваре особенно большим. Свет от фар упал на женщин. Кондрат встретился с ее глазами. Она отвернулась.

— Иди-ка, откуда пришел, не до тебя тут, — сказала Жбанова. — Или жалости ищешь?

Варвара молчала, низко опустив голову, пряча усталое бледное лицо. Ее рука скользнула вверх, надвинула на брови косынку. В тишине где-то в конце загона, словно огромный кузнечик, трещал трактор.

Неприветливая встреча обидела Кондрата. Он повернулся, зашагал в темноту. Ему хотелось в эту минуту, чтобы разразилась гроза.

Но дувший с востока ветер, комкая тучи, разорвал их и расшвырял по сторонам.

5

У перелеска Кондрата нагнал Ребров. Он ехал в председательской двуколке, запряженной вороным жеребцом.

— Садись, Романыч, подвезу, — крикнул старик, сдерживая Вороного.

Ехали молча. За перелеском заблестела речушка Безымянна. Прибрежные ивы склонились над бронзовой поверхностью воды. Солнце еще не всходило. Но оно вот-вот должно было выкатиться из-за кромки леса.

— Вода была, — сказал старик. — Где-то в верхах ливни прошли.

Совсем неширокая речушка вспухла и бурлила. Мутные, как бы заваренные глиной и песком потоки несли за собой захваченные на берегу бревна, хворост, щепу.

Кондрат засмотрелся, как волны неизвестно куда гнали широкий кленовый лист. Он то исчезал под водой, то неожиданно всплывал, трепеща на гребнях мелких, покрасневших в лучах восходящего солнца волн. Глядя на лист, Кондрат невольно вздохнул.

— Скажи, климат у нас совсем испортился, — прервал его размышления Ребров. — То сушь, то мокрынь — спасу нет!

Кондрат молчал.

— А я вчера в районе был, — продолжал старик. — Со всех колхозов звеньевых собирали. Твоя Надя выступала, говорит, что твой агроном!

Кондрату было странно слышать, с каким уважением отзываются о его дочери. Он достал кисет, потом протянул его Реброву.

— Почетную грамоту за свеклу получила. Большое дело!..

Двуколка мягко покачивалась на рессорах. Мимо неторопливо проплывал реденький ельничек. Солнце уже выкатилось. Оно заиграло, заискрилось в капельках росы. Птицы защебетали спросонья хрипло и недружно. Слышался призывный пастуший рожок.

— Как же вы, старики, девчонкам-то уступили? — подзадорил Кондрат. — Они ведь еще зелены.

— Это верно. Опытом мы покрепче будем. А у них наука. Да и силы у молодых куда больше. Опять же свеклу сеял ты рано, значит, она больше солнца получила. Потом звено-то Кравцовой! Большое дело Варвара Сергеевна доверила дочке твоей.

— Народ растет, а мы стареем, — безразлично бросил Кондрат.

— Рано в старики записываешься. Женись, сразу помолодеешь! Баба заснуть не даст. По себе знаю: старуха другой раз так повыбьет кислую шерсть, петухом ходишь.

Кондрат не ответил.

Ехали молча. Каждый был погружен в свои думы. Над головами таинственно шелестели деревья, будто прислушиваясь к разноголосому пенью пернатых. Впереди открылась широкая поляна, которую с трех сторон окаймляла Ока.

— Это ее участок. Интересуешься? — Ребров придержал Вороного. — Земля здесь плодородная. Будто нарочно для свеклы готовилась. Лучше и не надо.

Поляна была словно вышита ровными рядами нежно-зеленых посадок. Густые всходы переливались темными волнами.

— Если не упустят, отменный урожай будет, — оживился Кондрат.

— Эх, кабы раньше знать, разве довели бы так колхоз, — вздохнул Ребров. — И вдруг осадил жеребца. — Постой! Никак, беда?

У самой Оки суетился народ. Старик круто повернул вправо, взмахнул кнутом, и Вороной понес двуколку напрямик к поляне.

Кондрат сразу понял, в чем дело. Поле было низкое, к берегу оно возвышалось, упираясь крутым обрывом в реку. А в одном месте прямо из воды в середину поля вклинивалась неглубокая, но широкая лощина. Чтобы вода не заливала ее, колхозники устроили здесь запруду. Бурные потоки Оки размыли ее. Вода хлынула на поле, угрожая посадкам. Кондрат и Ребров с ходу начали грузить хворост, камни. Вокруг суетились люди, засыпали землей промоины. Пока старик отвозил груз, Кондрат не дожидался его, работал. Пудовые булыжники с шумом падали в воду, холодные струи окатывали его лицо.

Река начала заливать поле. Она хлестала через преграды. Часть рядков уже подмочило.

Промокший и грязный, остановился Кондрат уже к вечеру. Он посмотрел на реку. Мутная вода, распирая берега, мчалась вдаль. У запруды толпились люди. Кто-то ругался.

— Надо было в свое время засыпать устье лощины!

— Первый год поле пахали, простительно! — сказал Ребров, утирая лицо подолом рубахи. — А посадку все же спасли!

Кондрат искал глазами Варвару, но ее не было. Подошла Надя.

— Спасибо, папа! — тихо сказала она.

Кондрат молча смотрел на нее. Ему показалось, что глаза у дочери какие-то особенные — чуточку виноватые.

Он опять подумал о кленовом листке, который куда-то в неизвестность гнали бурные волны разбушевавшейся речушки. И вот, словно очнувшись, Кондрат робко оглянулся. Все смотрели на него: одни — с улыбкой, другие — с настороженным вниманием.

— Все же из норы вылез!.. — услышал Кондрат позади чей-то голос.

Он, будто вспомнив что-то, пошел, не ответив дочери, не перекинувшись ни с кем словом.

— Не трожь человека! — строго заговорил Ребров. — Не видишь — с лица сошел. Тебя бы на его место.

— Волков-то гонять? — с ехидной насмешкой прозвучал тот же голос.

Но его никто не поддержал.

6

Ночью Земнову стало плохо. Ломило кости. В висках стучало так, будто ударяло по наковальне множество молотов.

Он застонал.

В соседней комнате проснулась дочь. Она набросила на плечи платок, на цыпочках подошла к отцу. Он лежал на спине, разбросав руки. Лицо было повернуто к стенке. Надя положила руку на его лоб. Ей показалось, что в ладонь ударило пламя. Она схватила косынку и выбежала на кухню. Намочила тряпку, вернулась и положила ее на голову отца. От прикосновения холодного он поморщился, втянул в плечи голову. Надя взглянула ему в лицо и отшатнулась. Глаза его открылись и заблестели. Он смотрел и, как ей казалось, не узнавал ее.

Кондрат был в бреду. Ему снилось, будто ледяная волна бьет ему в грудь. Сколько он ни пытался, но не мог преградить ей путь камнями. Вода, выходя из берегов, захлестывала низины, канавы, дороги. Он метался по кровати, вскакивал и пытался бежать, Надя удерживала его, уговаривала. Она была растерянна и испугана. Простоволосая, в одном платье, она выбежала из избы и забарабанила в окно соседнего дома.

Через несколько минут Надя возвратилась с Варварой. Отец все еще бредил. Он видел потоки ливня, плывущие по реке всходы свеклы и кленовый лист: он то терялся между щепой и хворостом, то вновь появлялся. Он жадно тянулся к листу, но тот скользил между пальцами и тут же появлялся в другом месте.

Варвара заставила Кондрата выпить лекарство, натерла ему грудь скипидаром, потеплее укутала одеялом. Вскоре он успокоился. На лбу выступили капли пота.

К утру ему стало легче. Он открыл глаза. Уголки его губ тронула улыбка.

Варвара положила на его разгоряченный лоб руку.

— Ну как, легче тебе? — Голос ее прозвучал тихо и ласково.

— Когда ты рядом… мне совсем хорошо, Варя…

Слова его смутили ее. Боясь встретиться с ним взглядом, Варвара отвернулась к окну. В то же мгновение заметила, а может, это ей только показалось, как из глубины стекла на нее пристально глядели неузнаваемо потеплевшие глаза Кондрата.

В окно заглянуло солнце, засверкало на столе в гранях стакана, проложив светлую полоску на полу, коснулось лица больного. В полуоткрытые рамы пахнуло прохладой. С поля доносился гул тракторов. На кухне, готовя завтрак, гремела посудой Надя.

— Ох и трудно мне, Кондрат! — помолчав, вздохнула Варвара. — Отказаться хочу. Пусть Алешин из города присылает замену.

Кондрат уставился на нее воспаленными глазами.

— Нелегко, понимаю, — с расстановкой проговорил он. — Только вряд ли нам нужен городской… Председателем должен быть такой человек, чтобы от запаха земли слеза прошибала.

Кондрат приподнял голову, заглянул через раскрытое окно на улицу. В просветы между деревьями проглядывало чистое, будто промытое дождем, синеющее небо. Где-то за рекой в камышах перекликались утки. Они словно зазывали к себе охотника. Вначале кряканье было отчетливым, но затем оно становилось все тише и тише. Наконец все смолкло, точно к чему-то прислушиваясь. Замер и Кондрат. С трепетом в душе он ждал, что вот сейчас Варвара возьмет его за руку и скажет: «Хватит уж тебе маяться одному. Иди…» Но она молчала. Не желала нисколько облегчить ему эту минуту. Минута тянулась, но она могла и оборваться. И наверное, теперь навсегда!

Кондрат привстал на локтях и тихо позвал:

— Варя!

Он и сам удивился своему глухому и даже чуть жалостливому голосу.

Но она откликнулась. Стремительно шагнула от окна. Расширились ее глаза ожиданием, дрогнули ресницы.

— Варя! — снова позвал Кондрат.

Он почувствовал ее руки у себя на голове, их ласку.

На кухне Надя перестала греметь посудой, вышла в сенцы.

В избе наступила напряженная тишина. Только на стене давали о себе знать часы: тик-так, тик-так! А Кондрату чудилось, будто они поддакивали: так, мол, так. Он стиснул в ладони руку Варвары и закрыл глаза. Прямая, ладная, она стояла у постели, повернув лицо к окну. Булатов курган полыхал белым пламенем расцветающих жасминов, зеленел молодой дубовой листвой. Воздух, напоенный запахами земли, был чист и прозрачен. Во всем чувствовалось неиссякаемое брожение сил. Над полями плыла поздняя весна.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

НИКОЛАЙ ЛОХМАТОВ
БУЛАТОВ КУРГАН
РОМАН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

2

3

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

2

3

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

2

3

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

2

3

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

2

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

2

3

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

2

3

ЭПИЛОГ

1

2

3

4

5

6