Барякина Эльвира Валерьевна

Заговор молчания

«Барякина, как никто, умеет писать смешно о серьезном. От ее сюжетов захватывает дух: вроде бы сидишь с книжкой на диване, пьешь чай, а эмоций — как будто мчишься по американским горкам. Слушать Барякину можно только одним способом — открыв рот, читать — только взахлеб. Одним словом, читателей этого романа ждет Приключение».

Наталья Радулова, журнал «Огонек»

«Смеяться до упаду, плакать навзрыд и, перевернув последнюю страницу, думать, думать, думать. Блестящая книга!»

Марианна Будцына, телекомпания «Сети-НН»

«Это очень нежная и грустная книга. Для тех, кто жил в описанное в ней время, она отзовется в памяти не только как воспоминание о мрачной «эпохе развитого социализма», но и как память о Юности, Радости и Любви. Те же, кто не был тогда студентами, не жил на стипендию и не фарцевал у «Березок», наверняка удивятся, узнав, какие большие и красивые глупости совершали их родители, будучи молодыми.

В любом случае, покупая эту книгу, читатель не пожалеет ни о деньгах, ни о времени, на неё потраченных».

Дмитрий Малков, газета «Книжное обозрение»

«Роман Барякиной будет интересен читателю любого возраста, хотя каждому поколению приглянется что-то свое. Для двадцатилетних он будет звучать как лихо закрученная фантастика, для сорокалетних — как что-то очень родное и до боли знакомое. Но и те, и другие не отложат книгу, пока не дочитают ее до конца».

Катерина Врублевская, писатель, автор книг серии «Детектив пером женщины» (Израиль)

«Это очень добрая книга. Читая, невольно заряжаешься от нее особой светлой энергией».

Гузель Баязитова, The Russian Writers Club (США)

ЭЛЬВИРА БАРЯКИНА

ЗАГОВОР МОЛЧАНИЯ

ГЛАВА 1

Штат Калифорния, США

1982 год

Жаркий день клонился к закату. Пора было складывать бумаги, выключать вентилятор и идти домой, но капрал Брэдли все медлил. За стеклянной дверью, ведущей в кабинет полковника Кроссона, происходило нечто интересное. Пять минут назад туда вошел переводчик Алекс Уилльямс — с фингалом под глазом и здоровенной ссадиной на скуле, — и, судя по всему, ему сейчас должны были как следует надрать задницу.

Полковник — бравый служака и воин в десятом поколении — терпеть не мог Уилльямса, который постоянно вносил хаос в размеренную жизнь штаба.

— Я признаю, что вы толковый специалист по русскому языку, — грохотал Кроссон. — Но у вас же нет ни малейшего понятия о дисциплине! Какого черта вы ввязались в эту драку?!

Брэдли подкрался поближе к двери, чтобы не упустить ни единого слова.

— Сэр, это была честная битва! — оправдывался переводчик.

— Ну да! Экипаж на экипаж. Только с вашей стороны это был экипаж вертолета, а с их — авианосца.

Брэдли тоже не особо жаловал Уилльямса. Его с самого детства учили, что послушный и исполнительный человек в конце концов получит от судьбы достойное вознаграждение, однако Алекс постоянно опровергал эту успокоительную для нервов концепцию. Он дрался, подшучивал над начальством, попадал в неприятности и при этом жил на порядок интереснее и счастливее, чем Брэдли. И это было непонятно.

Кроме того, по какой-то причине Алекс нравился женщинам. Даже жена капитана О’Нила, тощая раздражительная леди, похожая на растрепанную веревку, и та находила Уилльямса «очень приятным молодым человеком». Чего уж говорить об офицерских дочках и девочках из машинописного бюро!

«Ведь я явно красивее его, — думал Брэдли, разглядывая свой мощный подбородок в стеклянной дверце шкафа. — Конечно, дамочкам нравятся голубоглазые блондины… Но ведь шатены ничем не хуже! В спортзал я хожу чаще, стреляю лучше…»

Но больше всего капрала раздражало то, что Уилльямс не испытывал ни малейшего почтения к авторитетам и званиям. Однажды Брэдли подслушал, как Алекс отзывался о своем начальнике перед новобранцами:

— Нашему полковнику Кроссону никогда не стать настоящим суперменом. У него духу не хватит носить трусы поверх штанов.

Разумеется, Брэдли тут же доложил об этом инциденте руководству. Уилльямсу опять ввалили, но это ничему его не научило: он все так же продолжал паясничать, зубоскалить и развращать младших по званию.

Стук в дверь отвлек Брэдли от возмущенных мыслей.

— Можно? — всунулось в приемную заплаканное девичье личико.

— Вам кого? — удивился капрал.

Девушка подошла к его столу.

— Понимаете, пропал мой жених, Алекс Уилльямс, — в слезах проговорила она. — У нас завтра свадьба, мама ресторан заказала, гости приглашены… А Алекс подъехал позавчера на рефрижераторе и сказал, что у него срочное задание…

Осклабившись, Брэдли покосился на стеклянную дверь, за которой скрывался пропавший жених.

— И какое же задание ему дали?

Девушка уткнула нос в платочек.

— Ваш полковник Кроссон погиб в автокатастрофе, и Алексу поручили отвезти его труп в холодильнике в Лос-Анджелес. Неужели у вас некого было больше послать?!

Брэдли почувствовал, как у него медленно отвисает челюсть.

— Погиб, стало быть… — наконец произнес он.

— Совсем молодым — всего сорок шесть лет, — подтвердила брошенная невеста.

Встав из-за стола, Брэдли взял ее за локоток:

— Ладно, мисс, не расстраивайтесь. Ничего с вашим женихом не случилось — он как раз сейчас возле усопшего. Пойдемте, я вас отведу к нему.

Тем временем покойник на чем свет стоит ругал своего сопровождающего.

— Еще раз, Уилльямс, слышите! Еще раз я услышу, что вы что-нибудь натворили, и вы у меня вылетите из полка!

— Что вы, сэр… Никогда больше, сэр… — божился переводчик.

— Тут к вам юная леди пришла, — тихонечко поскребся в дверь Брэдли и, введя в кабинет посетительницу, добавил: — Вот, мисс, ваш жених, вот труп полковника Кроссона. Разбирайтесь.

В течение нескольких секунд девушка молча переводила взгляд с одного лица на другое. Наконец ее нервы не выдержали и она набросилась с кулаками на вероломного суженого:

— Мерзавец! Ты же говорил, что женишься! Ты говорил, что от вашего полковника только фарш и тряпочки остались!

Алекс, как мог, защищался от ее нападок.

— Ну что ты кричишь? Медицина сейчас и не на такое способна…

— Вон! — наконец обрел дар речи покойный. — Вон отсюда немедленно!

Москва, СССР

Восемь месяцев спустя

Студент Миша Степанов терпеть не мог иностранцев.

Поначалу, когда его только-только поселили в иностранном секторе общаги, он был на седьмом небе от счастья. Как-никак своя комната, санузел, который делишь лишь с соседом по блоку, из окошка — вид на девушек-физкультурниц. Красота!

Да и, кроме того, престиж, уважение! Все-таки к иностранцам допускают только самых надежных и проверенных.

Миша не мог похвастаться ни влиятельными родственниками, ни богатством гардероба, ни московской пропиской. Единственное, что дали ему родители — скромные учителя из города Пучеж, — так это воспитание в духе марксизма-ленинизма. Мише не было и семи лет, когда мама определила его будущую стезю: «Вот вырастешь — поедешь в Москву учиться на руководителя».

Все так и вышло.

В институт Миша поступил с первой попытки и тут же с головой ушел в общественную работу: собирал подписи протеста против действий никарагуанских контрас, участвовал в народных дружинах, выступал на собраниях… Вскоре руководство его заметило и полюбило, как родного.

— Тебя, Степанов, мы будем бросать на самые напряженные участки, — сказал ему секретарь комитета комсомола Вистунов. — С нового учебного года переедешь в иностранный сектор общаги: будешь помогать иностранцам проникаться нашей прогрессивной идеологией.

Миша рьяно взялся за дело, но… не тут-то было.

Иностранный сектор был укомплектован в основном ребятами из стран третьего мира. Учеба в СССР была престижной, поэтому лидеры про-коммунистических стран присылали сюда либо ударников социалистического труда, либо собственных детей и внуков. Но зачастую они были далеко не самыми блестящими студентами.

С первым же Мишиным соседом по блоку, выходцем из Кубы, возникли такие проблемы, что тот проклял день, когда согласился работать с «заграницей».

Началось все с того, что новая комендантша напрочь отказалась прописывать кубинца в общежитии.

— У него в паспорте два человека записано! — возмущенно жаловалась она. — В графе «имя» — какой-то Хуан Антонио, а в графе «фамилия» — уже Мартинес Перейра. Как это вообще возможно, чтобы по одному документу жили два разных типа? Один человек — это одно имя и одна фамилия!

Ладно, разобрались с этим: прописали, поселили, показали, где находится кухня и как включать радио. Настало время поговорить о вечном. Но тут выяснилось, что из политических деятелей товарищ Хуан знал только Фиделя Кастро и президента США Рейгана. О Ленине когда-то слышал, но не был уверен, кто это: то ли знаменитый певец из группы «Битлз», то ли главный русский святой — покровитель солдат и путешественников.

Сессию, разумеется, он не сдал, а под конец написал такую анкету, что международный отдел рыдал целую неделю:

1. Имя и возраст — Хуанантонио Мартинесперейра, 19,5.

2. Специальность — Табаковод-ударник.

3. Семейное положение — Мать есть, отец тоже.

4. Ваш любимый советский писатель — Солженицын (это кто-то из доброхотов пошутил: подсказал, что писать).

5. Ваши достоинства — Человек не должен себя хвалить.

6. Ваши недостатки — Недостаток финансирования.

7. Кем вы хотите стать после учебы? — Клоуном на лошади.

8. Несколько слов о комсомоле — Где можно купить комсомольские значки?

9. Ваш кумир — Мой сосед по блоку Миша Степанов.

10. Доверяете ли вы своим преподавателям? — Смотря чего.

11. Пожелания в свободной форме — Да хранит вас Дева Мария!

Начальник международного отдела вызвал Мишу на ковер и заставил все переписать: вместо Солженицына вставить Корнея Чуковского, вместо Степанова — Че Гевару, вместо Девы Марии — «Миру — мир!».

Но оказалось, что товарищ Хуан — это еще цветочки.

На следующий год к Мише подселили Дэвида Кокунаду из Центральной Африки.

По-русски Дэвид знал всего три слова: «девочки», «водка» и «расист».

Каждое утро у него начиналось со звуков тамтамов, мощного негритянского хора и криков экзотических животных.

— Дэвид, выключи магнитофон! — колотил кулаком в стену Миша. — Ну имей совесть, в конце концов! Шесть утра!

Но поколебать черного человека не было никакой возможности.

— Ты не должен так со мной разговаривать, — воспитывал он Мишу на ломаном английском. — Я принадлежу к правящей народности нашей страны. Мой папа — личный повар Его Превосходительства. Ты, Миша, будешь сельским учителем, а я буду министром культуры.

К тому же выяснилось, что Дэвид является страстным коллекционером: не бабочек и даже не марок, а просто разнообразного барахла. Уже через месяц ему стало не хватать собственной комнаты, и вскоре к Мише переехал и соседский холодильник, и две коробки из-под телевизоров. В коробках Дэвид хранил стибренные из ресторанов вилки, трусы знакомых женщин и учебники.

Главным сокровищем его коллекции был семикилограммовый чугунный бюст Брежнева, приобретенный на какой-то толкучке.

— Он так похож на нашего главного бога! — умилялся Дэвид.

Вскоре конфликт между соседями перерос в открытое столкновение.

Стоял ноябрь. Голодный, злой и замерзший Миша притащился из библиотеки и тут обнаружил, что в его постели лежит незнакомая девушка. Причем совершенно голая.

— Дэвид сказал, что я могу у тебя пожить, — заявила гостья пьяным голосом и отвернулась к стенке.

Миша стоял над ней, как три медведя над спящей Машенькой.

— Эй, тебя как зовут?

— Вероника, — пробубнила девушка.

— Ты могла бы одеться, Вероника?

— Я не нашла свою одежду.

— Ты что, так пришла?!

— А то я помню!

Через несколько минут Миша выставил из своей комнаты и голую Веронику, и холодильник, и коробки с трусами.

Весь вечер Дэвид орал, как сирена воздушной тревоги. А на следующий день после лекций к Мише подошел его приятель Жека Пряницкий.

— Чует мое сердце, что тебя побьют. Глянь! — показал он за окошко.

Миша осторожно высунулся наружу.

Перед крыльцом института уже собралось все московское отделение племени Дэвида. Судя по телодвижениям, они жаждали крови.

— Что делать-то? — затравленно прошептал Миша. В его голове с трудом укладывалось, что его, комсомольца и активиста, могут растерзать какие-то африканские дикари. Причем не где-нибудь, а в центре Москвы.

— Надо к Зинке идти, — сказал Жека и потащил друга в сторону студенческой столовой.

Из любви к Жекиным блудливым глазам кассирша Зина открыла Мише запасной выход. Задами и огородами он выбрался к метро и сел в поезд.

В голове роились планы обороны: «Шкаф прислонить к двери… Еще можно будет тумбочкой припереть… Эх, зря я холодильник вынес! Он тяжелый».

С величайшими предосторожностями Миша взобрался к себе на этаж. Здесь все было спокойно: все так же дремала за конторкой постовая старушка Марь Иванна, все так же шумел на кухне табунчик вьетнамской общины…

Прокравшись к своему блоку, Миша достал ключи. Но и внешняя дверь, и дверь в комнату Дэвида оказались незапертыми. Громко орал телевизор.

Терзаемый самыми тяжкими предчувствиями, Миша заглянул через щелочку к соседу.

Дэвид сидел на диване, прижав черные ладошки к щекам. В его глазах стоял нечеловеческий ужас.

По телику передавали последние известия: в далекой центральноафриканской стране произошел государственный переворот. Его Превосходительство был свергнут, все его сторонники казнены, в столице шли ожесточенные бои.

Миша на цыпочках отступил в свою комнату.

Через неделю Дэвид и его воинственные соплеменники отправились на родину — отвоевывать министерские портфели.

К пятому курсу Миша окончательно понял, что дружба между народами — это не для него.

— Не дай бог, в этом году опять подселят какого-нибудь африканского царя! — делился он с Жекой своими опасениями. — Надоело! Ненавижу!

— Ничего ты не понимаешь! — отмахивался тот. — Иностранцы — это ж здорово! Шмотки, пластинки, экзотическая любовь…

— Да?! — негодовал Миша в ответ. — А ты когда-нибудь нюхал жареную селедку по-вьетнамски? А слышал, как поют индусы? А знаешь, что такое социальная справедливость по-северокорейски?

— Что? — с искренним любопытством спрашивал Жека.

— Это вымыть половину чайника, а вторую половину оставить соседу по блоку!

— Тогда перебирайся в советский сектор! — разводил руками Пряницкий. — А я — на твое место.

«Перебирайся»… Подобные заявления донельзя раздражали Мишу. Он сам, своим трудом добился этой комнаты. Сколько часов было отсижено на собраниях! Сколько досок перетащено на субботниках! А Пряницкий что для этого сделал? Пару раз поприсутствовал при оформлении стенгазеты?

— Ты москвич, тебе не положена комната в общежитии, — топтал Миша Жекины мечты.

Несмотря на неприязнь к иностранцам, в глубине души он очень гордился своей причастностью к «загранице» и ворчал лишь для проформы: как барин, воротящий нос от гусиных паштетов и фазанов в белом соусе.

ГЛАВА 2

На дворе стояла Эпоха Великого Застоя. С одной стороны, вроде бы уже почти сорок лет в СССР не было войн, мало-помалу поднимался жизненный уровень, все граждане свято веровали в то, что живут в самой лучшей стране на свете…

Но, с другой стороны, не все было ладно в советском «королевстве». Пошлет тебя жена в магазин за таким пустяком, как кофе, а кофе-то и нету. Или есть, но за ним очередь, как в Мавзолей Ленина. И за сыром очередь, и за мясом очередь, и за зеленым горошком…

Непонятно: все работают от зари до зари, а купить нечего.

Еще непонятней было то, что самая лучшая страна на свете производила далеко не самые лучшие товары. Скажем, будет у тебя выбор: купить гэдээровскую коляску для ребенка или отечественную. Что купишь? Вот то-то и оно. Импортное — оно и есть импортное: и красивее, и прочнее, и престижнее.

Партия говорила, что это происходит оттого, что кругом развелись взяточники, бракоделы и спекулянты. Мол, как только вытравим их с корнем, сразу наступит коммунизм. А ты слушаешь и не веришь. Спекулянтов сажают тысячами, а лучше что-то не становится. Да и с коммунизмом как-то все неясно. Хрущев к какому году обещал его построить? К 1980-му. А сейчас уж 1983-й!

За границу ездить не смей, книжки самиздатовские читать не моги… Критиковать политику партии — это вообще чуть ли не измена Родине. Дали тебе двухкомнатную квартиру, зарплату в 120 рублей и путевку в санаторий «Солнышко» — будь счастлив. А всех несчастливых у нас аминазинчиком в спецпсихушках лечат. Ибо недовольными в самой лучшей стране могут быть только больные на голову.

Алекс попал на военную службу, купившись на рекламу. Уж больно все красиво показывали по телевизору: Честь и Мужество, Товарищество и Братство…

На самом же деле армейские будни Алекса заполнились Строевой Подготовкой и Занудством.

Армия не хотела, чтобы Алекс был героем. Она предпочитала видеть в нем маленький безотказный винтик в своем огромном механизме. Думать и принимать решения здесь не полагалось.

— Мне не нравится, когда чужие стремления выдаются за мои собственные! — возмущался Алекс дозвонившись до матери в Лос-Анджелес. — Как только контракт истечет, я уволюсь.

Мама от подобных заявлений лишь тихо ахала:

— Но ты же всегда мечтал быть военным переводчиком! Теперь что же, вся твоя учеба пойдет насмарку? Ты столько труда положил, чтобы выучить русский язык!

— Мам, я все равно здесь ни черта не перевожу, кроме дурацких статей и складских документов!

— А что ты собираешься делать на гражданке?

— Пойду в университет, получу степень, потом, может быть, займусь преподаванием. Мне почему-то кажется, что студентки будут обожать меня.

— Ты весь в своего покойного папочку, — устало вздыхала мама. — У него тоже цель жизни состояла в выпендреже.

Ну, определенная доля правды в маминых словах имелась. Алекс действительно любил производить впечатление. Во многом ради этого он и выбрал такую экзотическую профессию, как переводчик с русского. В самом слове «Россия» было заключено многое: трагедия императорской фамилии, драгоценные яйца «Фаберже», меха, икра, балет, скорбный трагик Достоевский… А с другой стороны — преступные планы коммунистов и ядерная угроза. Красота и порок в этой стране шли рука об руку и как бы проецировали себя на всех интересующихся Россией.

К тому же Алексу не пришлось особо надрываться, чтобы в совершенстве выучить язык: его бабка по отцовской линии была из старинной петербургской семьи, так что к семи годам он уже довольно бойко болтал по-русски.

— Бабушка тебя все время портила, — утверждала мама. — Отправишь к ней нормального ребенка, а через месяц получаешь бог весть что. По-английски говорить не хочет, сандвичи есть не желает, да еще и капризничает постоянно. Упрется как мул: «Я сам!» — и все тут! Шнурки завязывать — сам, мыться — сам… Даже стричься — и то сам хотел.

Алекс только посмеивался. Ему нравились подобные рассказы.

Бабушка Анна — строгая, сухая, с неизменной ниткой жемчуга на шее — была героиней его детства. Аристократка до мозга костей, она до самой смерти сохранила горделивую осанку и великосветские манеры. И дом у нее был ей под стать — резная мебель, бронзовые люстры на цепях, кровать с бархатным балдахином…

Бабушка совершенно не принимала такие достижения цивилизации, как замороженные продукты и музыкальные пластинки.

— Это же суррогат! — возмущалась старая леди. — Еда должна быть свежей! А музыку нужно слушать в опере или в концертном зале. А если идти у них на поводу, так завтра мы начнем пить растворимый кофе и читать комиксы!

Под «ними» бабушка подразумевала политиков и бизнесменов, которые стремятся удешевить и потому опошлить истинную культуру.

— Они все заменили рекламой: любовь, желания, убеждения, — говорила она, брезгливо поводя плечами. — Мы желаем не то, что нам нужно, а то, что выгодно этим негодяям. Мы думаем чужие мысли, лелеем чужие мечты… Даже в политике мы всегда на стороне телевизора, а не на стороне здравого смысла.

— Никогда и никому не позволяй манипулировать собой, — поучала она Алекса. — Даже если все будут против тебя. Запомни, большинство далеко не всегда право, а всеобщее «так принято» может таить в себе страшные вещи.

Алекс соглашался, кивал… И в результате сделал все наоборот — записался в армию не потому, что страстно хотел стать военным, а насмотревшись рекламы и наслушавшись красноречивого рекрутолога.

И как же он потом жалел, что не последовал бабушкиному совету!

— Хоть какую-то пользу принесете обществу, — проворчал полковник Кроссон, когда Алекс в последний раз появился в его кабинете. — Ваше увольнение одновременно повысит уровень дисциплины и в армии, и на гражданке. У нас одним разгильдяем будет меньше, а у них появится хоть кто-то, кто умеет застилать койки.

Алекс тут же поклялся не посрамить честь полка и всемерно способствовать распространению своих постельных навыков.

— И не смейте больше морочить голову своей девушке, — смягчившись, сказал полковник. — Как ее там?

— Эми, — подсказал Алекс.

— Так вот, раз вы обещали Эми жениться, то женитесь. Для девушек это очень важно.

Алекс и Кроссону пообещал все, что он хотел услышать. Хотя в глубине души он очень надеялся, что Эми больше не захочет связывать с ним свою судьбу.

Однако его невеста не собиралась так легко сдаваться: она переехала в Лос-Анджелес, познакомилась с мамой Алекса и начала соблазнять ее рассказами о будущих внуках.

— Зачем ты сказал, что женишься на ней? — спросил у Алекса его приятель Хесус. — Это ведь не девка, а асфальтовый каток: кого хочешь расплющит в лепешку!

В ответ Алекс только хмурился:

— Ничего я ей не говорил! Я только промычал «угу», да и то в состоянии аффекта. Дело-то было после секса! А она сразу кинулась рассылать приглашения на свадьбу.

— Ну и что ты теперь собираешься делать?

Алекс задумчиво поскреб коротко остриженный затылок:

— Отращу волосы, куплю себе широченные штаны, сделаюсь нищим студентом… Может, она сама от меня сбежит?

Под Рождество к дому Алекса подкатил папа Эми. На заднем сиденье его «бьюика» лежала увесистая бейсбольная бита. Намекнув, что у Эми есть четыре брата — морских пехотинца и дядя-полицейский, папа потребовал назначить дату свадьбы.

— Этим летом, — мрачно сказал Алекс и на следующий день отправил свои документы в IREX, организацию, занимающуюся международными студенческими обменами.

Через несколько месяцев ему пришло подтверждение: его зачислили в группу, вылетающую в Москву.

Услышав об этом, мама пришла в ужас.

— Там же медведи по улицам ходят! — схватилась она за сердце.

— Ну и что? — невозмутимо отозвался Алекс. — У нас на Аляске тоже такое бывает. Зато в России я смогу сходить в Большой театр, сфотографироваться на Красной площади и посмотреть на мумию Ленина.

Но маму подобные перспективы не впечатляли. Она организовала целый комитет из всевозможных тетушек, соседок и приятельниц, которые должны были отговорить ее сына от самоубийства.

— Они там все вечно пьяные! У них там круглый год зима! — хором скандировали мамины союзницы.

А мама доставала из кармана вырезку из газеты, где черным по белому было написано, что у русских на целый квартал одна зубная щетка.

— Так, леди, отставить разговорчики в строю! — скомандовал им Алекс. — В армию вы меня отпускать не боялись, а в Россию боитесь?

На что тетушки ответили ему, что в худшем случае его бы привезли из армии в цинковом гробу — овеянного славой, накрытого цветами и звездно-полосатым флагом. А в России он просто пропадет, и мать даже не сможет как следует его оплакать.

После этого Алекс решил, что непременно поедет в СССР, ибо в Москве у него не было ни родственников, ни друзей семьи, ни папы любимой девушки.

Кстати, Эми он так ничего и не сказал: просто уехал, и все. И мысль о том, как он ловко сбежал из-под венца (без скандалов, слез и истерик), доставила ему немало приятных минут.

В Россию летели группой в двадцать семь человек. Багажа набрали целую гору: по слухам, в СССР многие вещи вовсе не продавались. На лицах — улыбки первооткрывателей, в душе — нервная эйфория.

Лидер группы Ховард — аккуратный, лысенький, в старомодных золотых очках, — раздал всем по зеленой брошюре с инструкциями.

Сев в самолет, Алекс полистал ее странички:

Запрещено:

— передавать кому бы то ни было бумаги, свертки, конверты и т. п.;

— менять валюту у частных лиц;

— продавать частным лицам свои вещи;

— фотографировать аэропорты, вокзалы и мосты.

Не рекомендуется:

— ходить, сидеть или лежать на газонах;

— жевать жвачку в общественных местах;

— улыбаться незнакомым людям;

— спорить о политике и государственном устройстве.

— Одной леди кагэбэшники подсунули в карман гранату и беднягу тут же арестовали, — сообщил Алексу здоровенный парень, сидящий в соседнем кресле.

— Ну, тебе-то это не грозит! — усмехнулся Алекс, оглядывая массивную фигуру одногруппника. — Ты от целого взвода голыми руками отобьешься. Ты чем занимался: борьбой или американским футболом?

— Хорошо кушал, — скромно потупил глазки сосед.

Несмотря на свои внушительные габариты, он панически боялся России. По всей видимости, его тоже предварительно обработали сердобольные родственницы.

— В этой стране живет более двухсот миллионов человек. Ведь как-то они там выживают, правда? — попытался приободрить его Алекс.

Парень только нервно сглотнул.

Выяснилось, что его зовут Бобби Кид и он едет в Москву писать диссертацию по русскому сентиментализму. «Небось поет в церковном хоре и падает в обморок при слове «попа», — подумал Алекс. Его всегда восхищали подобные незамутненные личности. «Возьму его под опеку и научу плохому», — решил он.

Это была его месть всем тетушкам мира.

…Москва навалилась на них как лавина. Вроде бы сто раз видели ее по телевизору и на фотографиях, вроде бы представляли, как все должно выглядеть, но действительность оказалась совсем другой.

Всю дорогу до общежития Алекс и Бобби не отлипали от окна автобуса.

— У них вообще нет рекламы!

Алекс ошарашенно кивал. Не было ни придорожных щитов, ни уличных экранов. Зато в избытке имелись плакаты: «Миру — мир!», «Слава рабочему классу!» и «Решения XXVI съезда КПСС в жизнь!».

Дома были другие! Многоэтажки, похожие на обувные коробки, чуть поближе к центру — массивные здания сталинского классицизма, еще ближе — старинные особняки, переделанные под конторы различных ведомств.

И ни одной знакомой марки машин на улицах!

«Другая планета!» — пронеслось в голове у Алекса.

— Смотри, смотри! — возбужденно зашептал Бобби, показывая на стайку девушек у остановки.

— О! Симпатичные! — оценил Алекс.

Насчет русских женщин он читал самые разные вещи. В одной книге говорилось, что все они коренастые, широкие в кости и толстые. В другой — что русские, как и вообще славянки, весьма красивы. Оказалось, что правы и те, и те: молодые девушки действительно были очень милы. Но вот красивых женщин среднего и пожилого возраста что-то не было видно.

«Ну, средний и пожилой возраст нас и не интересует», — подумал Алекс. Пока что Москва ему нравилась.

Комендантша студенческого общежития, грудастая и задастая, как шумерская богиня плодородия, выдала вновь прибывшим ключи от комнат.

— Вы будете жить по двое, — сказала она, сверяясь со списком. — Так… Вас тут нечетное количество… Значит, последний по алфавиту будет жить с нашим студентом.

Последним по алфавиту шел как раз Алекс.

— Ну вот! — вздохнул Бобби. — А я хотел с тобой поселиться…

Алекс пожал плечами:

— Да ладно! Все равно мы через стенку друг от друга будем.

— Мы вас подселим к Мише Степанову, — разъяснила ему комендантша. — Он у нас комсомолец, отличник и активный общественник. Так что можете ни о чем не беспокоиться.

— Не буду, — пообещал Алекс. Хотя, если честно, он предпочел бы обладателя менее роскошной репутации: активные общественники никогда не внушали ему доверия.

Ховард несколько раз хлопнул в ладоши, призывая группу к вниманию:

— Сейчас распаковывайтесь, принимайте душ и идите спать. Кто хочет, может немного прогуляться по городу. Схема метро у всех есть?

— Есть… — нестройно отозвались студенты.

— Вечером, в шесть часов, собираемся в первом корпусе, в комнате триста четыре. Это международный отдел нашего института. Я ознакомлю вас с расписанием и дам кое-какие инструкции.

Алекс поднял руку:

— А где здесь ближайший «Макдоналдс»?

Ховард улыбнулся:

— Здесь вообще нет фаст-фуда.

— Что, серьезно? — растерянно произнес Алекс. — А где же тогда питаться?

Ховард посовещался с комендантшей.

— Через дорогу имеется круглосуточная столовая, но сегодня она закрыта на учет. А продукты продаются в гастрономе напротив. На вашем этаже есть кухня, так что можете сготовить себе что-нибудь.

Перспектива готовить самому Алекса не вдохновляла. Из всего многообразия кулинарных рецептов он знал только один — как из подручных средств состряпать хотдог: покупаешь сосиску и булку, вставляешь одно в другое, поливаешь кетчупом и ешь.

— Ты куда сейчас? — спросил Алекс у Бобби, когда они, сгибаясь под тяжестью чемоданов, направились к своим комнатам.

— Спать! — отозвался тот. — Устал сильно.

— А я на разведку. Надо вызнать, что тут есть съедобного в гастрономе.

ГЛАВА 3

Трудно было найти двух более непохожих людей, чем Жека Пряницкий и Миша Степанов. Они даже внешне представляли собой полную противоположность: Миша — русоволосый, невысокий и широкоплечий; Жека — темный и вертлявый, как майский комар.

Их первая встреча произошла во время вступительного экзамена по истории. Миша уже взял билет и принялся старательно составлять план ответа, как в дверь аудитории всунулась острая мордочка Пряницкого.

— Можно войти? — обратил он жалостливый взгляд на экзаменационную комиссию.

По какой-то непонятной причине его простили за опоздание. Впоследствии Миша не раз удивлялся тому обстоятельству, что неприятности скатываются с Пряницкого, как с гуся вода. Людям почему-то было неудобно ему отказывать.

— Ха! Это единственный билет, который я выучил! — радостно сообщил Жека, плюхаясь за парту рядом с Мишей. И тут же начал крутиться, всех отвлекать и выспрашивать, кто что знает об аграрной реформе Александра Второго.

Миша понял, что если он сейчас не спасет неугомонного соседа, то тот ни за что не даст ему сосредоточиться.

— Записывай! — прошептал он едва Слышно. — Идея освобождения крестьян от крепостной зависимости появилась в обществе задолго до воцарения Александра…

Экзамен Жека сдал на пятерку и в качестве благодарности сводил Мишу на концерт в Кремлевский дворец.

С тех пор и началась их странная дружба.

Что их сближало? Пряницкий объяснял это так:

— Я Мишкой маму успокаиваю. Она меня спросит: «Кто твои друзья, сынок?» Не буду же я ей перечислять Генку с Арбата или Майонеза с Бубой-Медвежатником! Они ее напугают. А так приведу домой Степанова, он маме про комсомол что-нибудь расскажет. Или про шефскую помощь… И всем хорошо.

Миша же просто пал жертвой обаяния Пряницкого. С ним было интересно. Он так легко и весело прожигал свою порочную жизнь, так смешно рассказывал байки и передразнивал ближних, что ему можно было простить все — вплоть до хронических долгов по членским взносам.

Пряницкий поджидал Мишу возле комитета комсомола.

— Ну?! Что там с Коровиным?!

— Отчислили! — безнадежно махнул рукой Миша.

Жека спал с лица:

— За что?!

— Он на парте анекдот написал. Кто-то увидел и стукнул в деканат.

— Ничего себе! — Постреляв по сторонам глазами, Жека приблизился к Мишиному уху: — А что за анекдот-то? Политический?

— «Включаю радио — там Ленин. Включаю телевизор — опять Ленин. Читаю газету — Ленин. Теперь боюсь открывать консервы», — нехотя пересказал Миша.

На Жекином лице на секунду вспыхнула улыбка.

— Дурак! Зачем же он на парте-то?!

Вовка Коровин был их однокурсником. В институт его приняли с большой натяжкой, ибо с личным делом у Коровина была просто беда: все его родственники сидели.

Впрочем, к этому факту своей биографии он относился не без гордости.

— У папани две судимости, — со значением рассказывал Вовка. — По малолетству за хулиганство, потом за браконьерство. Мамка получила условное за растрату. У дяди Толи статья за грабеж, у дяди Вали, кажись, за мокруху. Ну а брательник — это хищение социалистической собственности в особо крупных размерах.

В общем, весь уголовный кодекс в наборе.

Вовка, как никто, умел «ботать по фене», объяснять значение татуировок и петь песню «Голуби летят над нашей зоной». За последний год Жека довольно тесно с ним общался: вдвоем они проворачивали какие-то темные спекулятивные делишки.

— А я вот нисколько не удивился, что твоего Коровина исключили, — сказал Миша, когда они вышли на улицу. — Поверь моему слову: рано или поздно он пойдет по стопам родителей.

Но Жека, казалось, совершенно его не слушал. Ему было искренне жаль Вовку, пропавшего ни за что ни про что.

— Надо поминки устроить, — сумрачно сказал он. — Все-таки товарища потеряли… В неравных боях… Водку-то пить будешь?

— Э-э…

— Значит, едем к тебе, — сделал вывод Жека.

Миша поморщился. Поминки — дело неплохое, но сегодня в общежитие заселялась новая партия иностранцев, и было бы лучше обойтись без дебошей и пьянства. Ну да как Пряницкому откажешь? Он тут же вытаращит глаза и начнет упрекать в трусости, подхалимаже и предательстве студенческих идеалов.

Пару недель назад Жека устроился в общагу электриком, так что путь в вожделенный иностранный сектор был для него открыт. На этот учебный год у Пряницкого были грандиозные планы: выменивать у иностранцев сувениры и шмотки, продавать их по спекулятивной цене и богатеть, богатеть, богатеть.

— Что, опять лампочки пошел проверять? — спросила Жеку бдительная Марь Иванна.

— Ага, — с готовностью кивнул Пряницкий.

— А чего ж парень, который до тебя работал, не проверял их каждый день?

— Так ведь он без души к делу подходил!

В результате этих нехитрых переговоров Марь Иванна всегда пропускала Жеку на вверенную ей территорию. А тот в свою очередь баловал старушку шоколадными конфетами и витиеватыми комплиментами. Ему нужно было здесь примелькаться.

— Ничего, я еще разворошу это сонное царство! — пообещал он Мише, когда они завернули за угол. — Я тут такую коммерцию разведу — мама не горюй!

— И вылетишь из института вслед за Коровиным, — ворчливо отозвался Миша. — Приставать к иностранцам запрещено правилами внутреннего распорядка.

Но воевать со спекулянтскими наклонностями Пряницкого было совершенно бесполезно: когда ему грозила финансовая прибыль, он был готов поменять даже великую Родину на меньшую с доплатой.

Очутившись в своей комнате, Миша достал из кармана пол-литру.

— У тебя есть чем закусывать? — спросил Жека, вытаскивая из тумбочки стаканы.

Миша пожал плечами:

— Вчера последнее печенье прикончил. Хочешь, я на кухню сбегаю, спрошу у кого-нибудь хлеба?

То, что в кухне кто-то варит пельмени, Миша учуял еще из коридора.

У плиты стоял незнакомый парень — судя по всему, один из вновь прибывших иностранцев. Он сразу не понравился Степанову — ну что это такое? Волосы до плеч, на шее цепочка, на плече татуировка…

«Пижон!» — с неприязнью подумал Миша, лазая по шкафам в поисках какой-нибудь горбушки. Но кругом было пусто — ни украсть, ни посторожить. Вчера вьетнамская община отмечала какой-то праздник и вычистила даже соль из общей банки.

Запах у пельменей был весьма волнующий. Миша искоса посмотрел на их владельца.

— Ты откуда? — спросил он по-английски.

Парень широко осклабился и протянул Мише руку:

— Из Соединенных Штатов. Меня зовут Алекс Уилльямс.

Вот это была новость! Еще ни разу в жизни Степанову не приходилось так близко находиться от потенциального противника. В иностранном секторе жили арабы, индусы, поляки… Иногда даже попадались немцы и греки… Но американцев никогда не было.

Миша испытывал ненависть к США с младых ногтей. Еще бы! В новостях только и говорили о том, что американцы кого-то разбомбили, кого-то замучили, кого-то посадили в тюрьму за политические убеждения… К тому же они постоянно грозились развязать ядерную войну и одним ударом расправиться с СССР.

— Прости, ты не мог бы мне помочь? — обратился Алекс к Мише.

— Ну? — почти враждебно отозвался тот.

— Я не знаю, сколько нужно варить эти пельмени. На упаковке почему-то не было рецепта.

Миша заглянул под крышку и вдруг понял, что никогда себе не простит, если не подшутит над американцем.

— О, да они у тебя все порченые! — печально произнес он.

На лице Алекса отразилось полное непонимание.

— Почему?

— Если пельмени всплыли, значит, они того-с…

— Но они же все всплыли!

— Не ешь, отравишься на фиг.

Разочарованию американца не было предела.

— Тогда почему их продают в магазинах?

— А это для собак. Знаешь, у кого есть большие псы, так им очень удобно. Сварил кастрюлю тухлых пельменей — и забот не знай.

Хихикая в душе, Миша взял с подоконника ничейную тарелку.

— Давай я их выкину. А то ведь ты, наверное, не в курсе, где у нас мусоропровод.

Алекс покорно отдал ему свой обед.

— Это странно. Я понятия не имел…

— Ничего, научишься, — пообещал ему Степанов.

— Мишка, ты злодей! — полушутя-полусерьезно сказал Жека, выслушав рассказ о краже пельменей. — Ты мне всю потенциальную клиентуру распугаешь. Разве можно так с гостями столицы поступать?

Миша поделился с ним половиной своей добычи.

— Поживи с мое в иностранном секторе и не такое проделывать будешь. Ну бесит меня, когда наши иностранцам задницу лижут! Иностранцам все можно, им везде зеленый свет. Прикатит какой-нибудь Мумба-Юмба: сначала по стеночке ходит, боится лишний раз рот раскрыть, а потом глядишь — освоился: девочек по ресторанам водит, сам себе козырным кажется. И еще критикует: это у вас плохо, то у вас нехорошо. Не выношу этого!

— Ну, за светлую память Коровина, — поднял свой стакан Пряницкий.

— За Коровина.

Внезапно в замке зашевелился чей-то ключ. Миша с Жекой переглянулись.

— Комендант? — тихо прошептал Пряницкий, пряча бутылку под кровать.

Но это был не комендант — это был тот самый американец.

— О, так вы мой сосед? — расплылся он в улыбке.

И тут его взгляд застыл на тарелке с пельменями. Твою мать!

— Что же вы мне сразу не сказали, что любите корм для собак? — спросил он, враз переменившись в лице. И, не добавив больше ни слова, исчез за своей дверью.

— Это ты у него спер пельмени? — потрясенно произнес Жека.

Миша кивнул. В его голове все смешалось. Они что там, в международном отделе, с ума посходили?! Это ж додуматься надо: подселить к нему американца! Ну все: теперь ни на какую ответственную должность не устроишься! В любой момент спросят: имел контакт с Западом? Имел. Значит, вполне можешь быть завербованным агентом.

— Слушай, давай его к себе пригласим! — вдруг горячо зашептал Жека. — Познакомимся, поболтаем…

Мишка приблизил к нему ошалевшие глаза.

— Ты что, с ума сошел?! А вдруг он кому расскажет?

— Да ладно, не будь свиньей! — отмахнулся Жека. — Мы его пельмени сожрали, а в ответ даже ста грамм не нальем? Он же обидится!

— Пусть обижается! Ты что, не понимаешь? С американцами могут общаться только специально обученные люди из Интуриста!

— Я его сейчас позову! — ничего не слушая, заявил Жека. — Эй, Алекс! — постучался он к соседу. — Выпить хочешь?

«А наш блок наверняка поставили на прослушивание, — в тоске подумал Миша. — И все наши с Пряницким разговоры уже записаны на пленочку».

В этот момент на пороге появились американец с Жекой.

— Осторожно! Тут в углу у Степанова удочки стоят, не запнись, — заботливо кудахтал тот. — А здесь у нас лыжи… Не смущайся, будь как дома. Мишка, наливай!

— Я — Жека! — представился Пряницкий, протягивая Алексу руку. — Надеюсь, ты не обижаешься на нас? Мы же просто пошутить хотели.

— Нет-нет, — заверил его Алекс. — Я сразу так и понял. А тебя как зовут? — обратился он к Мише.

Тот поднял на него недоверчивый взгляд:

— Михаил Степанов.

Глаза Алекса округлились.

— Неужели?! Тот самый Михаил Степанов?! Я столько о тебе слышал! — Схватив его ладонь, он бешено затряс ее.

Миша ничего не понимал.

— Ты же вроде только-только приехал…

— Мне уже все про тебя рассказали: что ты активный комсомолец, общественник, но при этом… — тут Алекс хитро ему подмигнул, — у тебя всегда можно достать кокаин.

Миша с Жекой переглянулись.

— Кто тебе сказал?!

— Да об этом все говорят! — невозмутимо произнес Алекс. — Не возражаете, если я стащу у вас пару пельменей? А то есть очень хочется.

Миша сидел за столом бледный как мел. Кто мог распустить про него подобные слухи?! Враги? Завистники из советского сектора? Комендантша?

Черт дернул этого американца за язык! Теперь из-за него Мишу потащат в КГБ объясняться насчет наркотиков. Комната-то прослушивается!

А Пряницкому все было нипочем. Он пил водку, хохотал и вовсю кокетничал с новым знакомым.

— Мы из тебя сделаем настоящего московского студента, — клялся он Алексу. — Через месяц ты будешь владеть сорока семью рецептами блюд из картошки и тридцатью восемью — из макарон. Ты будешь знать о тараканах и мышах больше, чем любой средний биолог. Узнаешь, что тараканы — бессмертны…

Миша опрокинул себе в глотку очередные пятьдесят грамм. Нужно было как-то доказывать, что на самом деле он никакой не наркоторговец, что он всю жизнь был идеологически выдержанным и морально устойчивым.

— А что ты думаешь насчет борьбы с агрессивной политикой американского империализма? — наконец обратился он к Алексу.

Тот перевел на него непонимающий взгляд:

— Чего?

— Матом тебя прошу, ну не надо про политику! — поморщился Жека. — Спроси-ка лучше товарища Уилльямса, почем у них, в Америке, джинсы продают?

— Начиная с десяти долларов, — отозвался Алекс.

Жека схватился за сердце.

— Мама дорогая! А на наших барахолках по двести рубликов толкают!

— А курс доллара какой?

— Официальный — шестьдесят копеек, — чуть не плача, произнес Пряницкий. Ему только что открылась страшная правда о несправедливости жизни.

Месть Алекса удалась на славу. Он так и подумал, что комсомольцу и общественнику Степанову дурно станет, если он бросит тень на его незапятнанную репутацию. Алексу и раньше доводилось встречать подобных типов: например, капрал Брэдли тоже впадал в коматозное состояние, если ему намекнуть, что «все знают о его тайных пороках».

Зато во втором русском, Жеке Пряницком, Алекс тут же почувствовал родственную душу. «Аферист и пройдоха, каких свет не видывал, — с уважением подумал он. — Надо будет сойтись с ним поближе. Он наверняка знает, как здесь можно весело провести время».

Без пятнадцати шесть Алекс распрощался с новыми знакомыми и отправился в международный отдел.

От выпитой водки в голове было тихо и глухо.

«Так вот ты какой, советский народ!» — усмехнулся Алекс, вспоминая свой первый контакт с местной цивилизацией.

В США было довольно много эмигрантов из России, но судить по ним о современном Советском Союзе не имело никакого смысла.

В двадцатых — сороковых годах в Америку перебрались белогвардейцы и их потомки — из тех, кто был побогаче и у кого были нужные связи. Но они жили по законам старой, дореволюционной России и знать ничего не знали о том, что в действительности творится в СССР.

А новая волна эмиграции в большинстве своем состояла из евреев, бежавших в США от антисемитизма. Они хоть и являлись плотью от плоти советской системы, но статус национального меньшинства накладывал на них свой отпечаток. Для многих из них слова «русские» и «Россия» никогда не были равнозначны словам «я» и «мы».

Американская пресса тоже не могла с точностью ответить на вопрос: что же это за страна такая — Советский Союз? Полагаться на мнения путешественников и журналистов не стоило — все-таки они были лишь сторонними наблюдателями. А советские газеты и вовсе все запутывали. В них было столько пропаганды, что отличить, что правда, а что ложь, не представлялось возможным.

В общем, Алекс чувствовал себя Колумбом, прибывшим на новую, никому не ведомую землю.

В международном отделе уже все собрались. Стараясь дышать в сторону, Алекс сел на свободный стул между Андреа Хадсон и Триш Миллер.

— Держите свое расписание, — произнес Ховард, раздавая отпечатанные на машинке листы.

— Ты куда-нибудь ездил? — спросила шепотом Триш. — Нет? А мы уже были на Красной площади. Я всю жизнь думала, что Кремль — это тюрьма вроде Алкатраса. А оказалось, что там расположены правительственные здания.

— А какое здесь метро! — восторженно воскликнула Андреа. — Везде мрамор, статуи, мозаики! Напротив нас в вагоне сидел парень: он зевнул, а у него полный рот золотых зубов!

Алекс покровительственно оглядел девчонок.

— А я сделал серьезное этнографическое открытие. Оказывается, водка для русских — это то же самое, что для нас психоаналитик: весьма способствует налаживанию контактов с окружающими.

ГЛАВА 4

Мише Степанову было плохо. По-настоящему.

И дело было не в том, что с похмелья башка разламывалась на куски. Просто он до истерики боялся за свое будущее.

Зачем к нему подселили Алекса Уилльямса? Кто-то решил его подставить? Или, может быть, проверить? Если так, то проверка провалилась с самого начала.

И потом, кто наболтал Алексу, что Миша известный наркоторговец?

Миша встал со скомканной постели, побродил по комнате. На табуретке — пустая бутылка, на полу — засохшая лужа неизвестно чего.

С апартаментами в иностранном секторе, похоже, придется распрощаться. И дело не в том, что Миша был в чем-то виноват. Дело в том, что он попал под подозрение. А подозрительных здесь не держат.

Вчера Жека, пьяный до невозможности, все твердил ему: «У тебя мания преследования. Алекс просто пошутил: отомстил тебе за пельмени. И нет здесь никаких подслушивающих устройств!»

Ага, нет… Где это видано, чтобы американцев оставляли без присмотра? Да даже если и так, Алекс все равно настучит, что его обокрали. Американцы всегда на всех стучат: это у них в крови. Мише об этом один знакомый парень рассказывал: бросишь ты, к примеру, окурок в неположенном месте, и какая-нибудь сволочь тут же наберет полицию.

Тикал будильник, по радио бодрая пионерка декламировала стишок.

— Вот дура! — в сердцах обругал ее Миша.

Жеке хорошо: у него мать — торговый работник, квартира в пределах Садового кольца… Его вышибут — ему по фигу, он все равно в Москве останется. А вот Мише Степанову придется домой, в город Пучеж, ехать. Уж как там его встретят, можно себе представить: мать зарыдает, отец кинется ее успокаивать… А старые знакомые будут останавливать на улице и сочувствовать: «Что, не получилось в Москве-то осесть? Ну да, оно и понятно… В москвичи-то, поди, не всех берут».

Пить хотелось неимоверно. Миша прошлепал в туалет. Зачерпнув воды из-под крана, похлебал с ладони. На раковине стоял стаканчик с зубной щеткой и бритвой американца. Ишь, прописался!

В комнате Алекса было тихо: видать, сосед уже куда-то умотал.

В этот момент во входную дверь настойчиво забарабанили.

— Миша! Открой!

Это была вахтерша Марь Иванна.

— Тебя к телефону! — горячо выпалила она. — Кто-то важный!

Миша недоуменно поскреб затылок. Кому он мог потребоваться?

Так и не найдя тапочек, он потащился к марь-ивановской конторке.

— Алло! Степанов слушает.

Мужской голос на том конце провода был незнакомым.

— Здравствуйте, Михаил Георгиевич, — произнес он ласково. — У нас к вам разговор есть.

— У кого «у нас»?

— Вы не могли бы подойти в первый отдел института?

Мишино сердце оборвалось и покатилось.

— Да… Я сейчас… Хорошо…

— Кто звонил-то? — заглянула в его побелевшее лицо Марь Иванна.

Он что-то брякнул в ответ.

Первый отдел… Ну вот и достукались! А Жеке все игрушки были.

Миша всегда с некоторым трепетом проходил мимо кожаной двери первого отдела. Это был особый мир, настолько же недоступный для простых смертных, как партер Большого театра или заграничные турпутевки.

Формально власть в институте принадлежала ректору с заместителями, но за его спиной всегда маячили тени серых кардиналов — сотрудников первого отдела. Они были представителями государства: его глазами, ушами и кулаками.

На каждого человека, вступившего в стены института, тут же заводилось досье, куда подшивалось все: биография, анкеты, характеристики с места учебы и работы. На тех, кем интересовались особо, собирались дополнительные сведения: благо дело, в стукачах никогда недостатка не ощущалось.

Это была самая лучшая в мире система для борьбы с врагами государства.

Без личного дела никуда не сунешься: оно будет кочевать за тобой до самой смерти. Если в личном деле все в порядке — тебя будут двигать по службе; найдется какой-нибудь прокол — ни один директор не возьмет тебя на работу. А без работы не будет ни денег, ни квартиры, ни медицинского обслуживания — ничего. Более того, без работы тебя, милого человека, и посадить могут. За тунеядство.

У Миши имелась еще одна причина для того, чтобы благоговеть перед черной кожаной дверью. За ней обитали люди, которые давали рекомендации в школы КГБ.

Вот куда ему действительно хотелось попасть! Ну что такое его учительский диплом? Таких учителей английского в стране — тысячи. Засунут в какую-нибудь глухомань, и возись там с детишками до самой пенсии.

А если у тебя талант к чему-то большему? Если ты способен учить языки, заниматься аналитикой, вникать в проблемы? Ведь это же явно важнее для страны, чем простое учительство! Нужно только, чтобы тебя кто-нибудь заметил и вывел в люди.

Миша стоял перед черной дверью. На стенах вокруг — доски почета: заслуженные работники образования и их ордена. В окне — солнце, на стекле — одуревшая от осеннего тепла муха.

Идти? Не идти? Может, ну все к чертовой матери?

Зажав волю в кулак, Миша поскребся в дверь.

— Можно? — А у самого все мысли в голове отшибло.

За заваленным бумагами столом сидел лысый дядечка в очках.

— А, Степанов! — сказал он. — Проходи!

Миша вздрогнул. Они никогда не виделись, а тот уже знает его фамилию!

— Меня зовут Петр Иванович, — представился дядечка и протянул ему ладонь.

Миша с опаской пожал ее. Вот уж чего-чего, а рукопожатий он никак не ожидал. Он вообще думал, к нему будут обращаться «гражданин Степанов» и велят держать руки за спиной.

— Догадываешься, почему мы тебя вызвали?

Миша кивнул:

— Догадываюсь.

— Ну и молодец.

Достав из кармана пачку «Космоса», Петр Иванович прикурил.

— Ситуация такая… — произнес он, помахав в воздухе спичкой. — Вчера к тебе подселили некоего Алекса Уилльямса. Вы, наверное, уже познакомились.

Миша молчал, не зная, как реагировать.

— Нам сверху пришла разнарядка: принять группу американских студентов, приехавших по обмену. Раньше ничего подобного в нашем институте не было, так что мы должны на ходу разрабатывать свои методы работы с ними. Улавливаешь?

— Угу…

Честно говоря, Миша ничего не улавливал.

— Комитет комсомола и международный отдел рекомендовали нам тебя как человека, которому можно доверять. Нам нужно, чтобы ты присмотрелся к своему соседу: что он за человек? С какой целью приехал в СССР?

И только тут до Миши дошло.

— Вы думаете, Алекс может быть шпионом?! — ахнул он.

Петр Иванович лукаво улыбнулся:

— Кто знает, кто знает… Ты же понимаешь: все эти американские студенты так или иначе связаны с ЦРУ. В другом случае они бы здесь не оказались.

— Ну да, — согласился Миша.

— Мы пока не в курсе, кто из них более опасен, кто менее. Но в любом случае мы должны за ними приглядывать. Подружись с Алексом, познакомься через него с остальными американцами. А раз в неделю будешь приносить нам подробный отчет о том, что ты видел и слышал.

От волнения Миша нечаянно хрустнул пальцами:

— Хорошо.

— Значит, договорились?

— Договорились.

«Так вот оно что!» — подумал Миша, выходя назад в солнечный коридор.

У него точно гора с плеч свалилась. Значит, и вправду не было никаких подслушивающих устройств и слухов о кокаине. И первый отдел вовсе не жаждал крови студента Степанова. Наоборот, его облечили высоким доверием, дали сложное задание, пожали на прощание руку — как настоящему боевому товарищу…

— Ну, соседушка, держись! — прошептал Миша. Он явственно представлял себе, как принесет просиявшему Петру Ивановичу досье на Алекса: со всеми явками, паролями, именами… В школу КГБ Мишу примут без собеседования. И дадут орден, который будет скромно храниться в ящике письменного стола. Носить его Миша не станет. Зачем хвастаться? Советского человека украшает скромность.

Уже через несколько дней пребывания в СССР Алекс посчитал, что более-менее освоился с окружающей действительностью.

Странностей вокруг было много. Во-первых, оказалось, что это не советские студенты платят за учебу, а государство платит им, чтобы они учились. И еще, нельзя было выбирать себе предметы — ни в школе, ни в вузах. Человек поступал на факультет и был обязан обучаться тому, чему велели.

Во-вторых, отношение русских к иностранцам. Это была загадочная смесь зависти, чувства превосходства и недоверия. Одногруппники Алекса по-разному реагировали на это: кто-то нервничал, кто-то списывал все на особенности русского менталитета.

— А что тут удивительного? — пожимал плечами Жека. — Зависть — потому что у вас много всяких здоровских вещей. Чувство превосходства — потому что СССР — это колыбель мировой революции.

— А США — колыбель демократии, кока-колы и Мерилин Монро! — сразу нашелся Алекс.

— Один — ноль в нашу пользу, — сочувственно вздохнул Жека. — Мне Мерилин Монро тоже нравится, но против мировой революции она не катит. А не доверяют вам потому, что вы враги.

Впрочем, Алекс не особо страдал, когда кто-то вроде Миши Степанова воспринимал его как потенциального людоеда и кровопийцу.

— Всю жизнь мечтал побыть отъявленным злодеем! — довольно хихикал он.

Алекс действительно не упускал возможности слегка поизмываться над своим соседом: то расспрашивал его о московских проститутках, то заводил разговоры о сущности коммунизма: мол, объясните неграмотному, что это такое. Миша мялся, пытался отделываться цитатами из классиков марксизма и в результате Алекс всегда ловил его на том, что тот толком ничего не знает.

Вступить в настоящий конфликт Степанов не решался: толи смелости не хватало, толи давало себя знать приличное воспитание.

Зато с Пряницким у Алекса сложились самые что ни на есть теплые отношения. Жеке было абсолютно плевать на негласные запреты водиться с иностранцами. Он был вольнолюбивой птицей: жил так, как хотел, говорил, что думал. В нем присутствовал какой-то неуловимый дух внутренней свободы, которого так не хватало прочим русским знакомым Алекса: профессорам, сотрудникам международного отдела, работникам общежития…

Распорядок дня американских студентов был устроен так, что у них практически не было возможности расширять свой круг общения: с утра учеба, потом работа над диссертацией, потом куча домашних заданий. Да и жили они особняком ото всех остальных. У некоторых ребят заводились русские друзья-приятели, но это было скорее исключением, чем правилом.

Бобби тяжелее всех переносил жизнь в Советском Союзе.

— Эта леди, которая сидит на входе, сказала мне, что я фальшиво улыбаюсь, — сокрушался он, вспоминая свой разговор с вахтершей Марь Иванной.

Алекс успокаивал его, как мог:

— Да ладно, не принимай близко к сердцу! Тебя же предупреждали: здесь не принято улыбаться незнакомым.

— Но почему?! — хватался Бобби за голову. — Почему я не имею права просто улыбнуться?!

— Потому что у русских улыбка имеет другое значение. Мы улыбаемся, когда хотим показать, что ничего не имеем против человека, а они улыбаются только тогда, когда выражают искреннюю симпатию. Это просто разные знаковые системы.

— Не нравится мне такая знаковая система, — ворчал Бобби. — У Тургенева и Лео Толстого написано, что русские — очень открытые, гостеприимные и радушные люди. А где ты видел радушного русского? Ты заметил, какие у них лица, когда они направляются на работу?! Они же как на войну едут!

— Кажется, ты начинаешь судить всех русских по Марь Иванне, — посмеивался Алекс.

Алекс с Жекой ехали на Центральный телеграф, откуда можно было дозвониться до Америки.

В метро было сумрачно и тесно. Кто-то читал, кто-то разговаривал с попутчиками, кто-то просто ушел в себя. Сжатый со всех сторон горячими телами москвичей, Алекс болтался на поручне. Его всегда веселили подобные поездки. Здесь, в метро, как нигде ощущалось единение советского народа.

— Не понимаю, что тут смешного, — ворчал на него Жека. — Все белые люди давным-давно на машинах ездят, а ты тут давись, как селедка в бочке.

— А где еще можно безнаказанно пообниматься с незнакомыми дамами?! — отозвался Алекс.

В этот момент вагон тряхнуло и к нему на грудь упала какая-то девушка в голубой курточке:

— Простите, я не хотела!

— Вот это и обидно! — рассмеялся Алекс, помогая ей принять вертикальное положение.

Девушка была весьма симпатичной: яркие губы, острый подбородочек, густая челка над темными вишневыми глазами.

— Марика? — узнал ее Жека.

— Пряницкий? — Виноватое выражение лица девушки сменилось на сияющую улыбку. — Ничего, что я придавила твоего друга?

— Он, кажется, не имел ничего против, — ревниво пробубнил Жека. — Это Алекс Уилльямс, он учится в нашем институте.

— Иностранец? — приподняла она бровь и, к величайшему сожалению Алекса, тут же потеряла к нему всякий интерес. — Ты куда сейчас? — спросила она у Жеки. — На Центральный телеграф? А меня сестра попросила на рынок заскочить.

Пряницкий глядел на нее, плотоядно осклабившись:

— Ты на картошку-то едешь?

— Конечно, еду. Ты зря вчера общее собрание прогулял. Декан собрал всех в актовом зале: «У нас по статистике на сто человек должно быть двое-трое больных. А вы мне подали восемьдесят три справки об освобождении. Я не врач, разобраться, кто есть кто, не могу, так что на картошку едут все. А тех, кто действительно болен, мы отчислим по состоянию здоровья».

— Ну, при таких условиях явка будет стопроцентной!

Марика потрепала Пряницкого по плечу:

— Ладно, мне на следующей выходить. Позвони мне, хорошо?

— Позвоню, позвоню.

— Кто это? — спросил Алекс, когда она вышла из вагона.

Жека перевел на него затуманенный взгляд.

— Девчонка из моей группы, Марика Седых. Симпатичная, правда?

— Угу.

Иногда Алекс смотрел на людей и невольно сравнивал их с чем-нибудь: Бобби был похож на сдобное тесто, Жека — на москита… А вот Марика оставляла после себя привкус тонкой восточной пряности. Черный кофе, яркое солнце, смуглые щиколотки в золотых браслетах — что-то в этом роде.

— У вас с ней роман? — спросил Алекс Жеку.

Пряницкий трепетно вздохнул:

— Ну, в какой-то степени… Я на первом курсе предложил ей со мной переспать, а она меня послала. Вот с тех пор и дружим. Договорились с горя пожениться, если нам совсем не повезет в личной жизни.

Кажется, девушка была свободной. Что ж, отлично!

— А что такое «картошка»? — осведомился Алекс.

— Это наш народный обычай, — с гордостью пояснил Жека. — Каждую осень все городское население снимается с насиженных мест и отправляется в деревни собирать урожай: капусту, морковку, кормовую свеклу… Все вместе называется «ехать на картошку».

— Вам за это платят большие деньги?

— Не-е. Знаешь, что такое барщина? Вот это то же самое. Едут все: от школьников до профессоров.

— А что в это время делают ваши фермеры? Почему они не убирают свои урожаи?

— Потому что это не их урожаи, а государственные. И государству намного выгоднее пригнать на уборку дармовую рабочую силу из городов. Оно же знает, что отказаться никто не посмеет.

…В высоких залах переговорного пункта гудела разноязыкая толпа: студенты, командировочные, туристы…

— Мама! — орал Алекс в телефонную трубку. — Это твой блудный сын! Что значит «какой»? Мама, у тебя завелись другие сыновья, пока меня не было дома?

— Боже мой! Сынок! А я думала, что из России нельзя до нас дозвониться. Как ты?

— Все нормально.

Но простых заверений о благополучии маме не хватило.

— Скажи мне правду: чем ты питаешься?

— Супом-харчо, супом «Вермишелевым» и супом «С мясом» из пакетиков.

— А это здоро́во?

— Нисколечки! Но это едят почти все советские студенты. При этом они умудряются учиться, хлестать водку в диких количествах и подрабатывать на разгрузке вагонов.

— А стираешь где? Там у вас есть прачечные?

— Я выучился стирать руками! — похвастался Алекс. — Это совсем просто: замачиваешь все на три дня, ждешь, пока подтухнет, а потом начинаешь отстирывать и от тухлятины и от грязи.

— Не болтай! — рассердилась мама. — Алекс, ты должен покупать нормальные продукты. Тебе нужны витамины! Ведь должны же у коммунистов быть овощи и фрукты!

— Мама, они есть. Но они продаются на рынке. Там все в два-три раза дороже, чем в магазинах.

— У тебя нет денег?

— Я богат, как дедушка до Великой депрессии. Нам дают огромную стипендию — в несколько раз больше, чем русским студентам.

— За что?

— За то, что мы иностранцы. Это, знаешь ли, большое жизненное достижение.

— Ваше время истекло, — вдруг вклинился в разговор металлический голос. — Заканчивайте разговор.

— Как там Хесус? — торопливо спросил Алекс. — Он к тебе заходил?

— Заходил. Велел тебе привет передать. Представляешь, его сестра Моника собралась замуж за этого долговязого парня из Хантингтон-Бич. Потом тебе звонила Эми…

— Мама, скажи ей, что меня съел русский медведь.

— Она мне не поверит!

— Тогда скажи, что меня арестовали и отправили на сибирские рудники.

Маминого ответа Алекс не услышал — их разъединили.

— Ну что, поболтал с домом-то? — спросил Жека, когда Алекс вышел из кабинки.

— Поболтал.

Действительно, это было что-то удивительное: дозвониться из Москвы до дома, услышать мамин голос… И дело было не в чудовищном расстоянии. Дело было в том, что здесь, в России, у Алекса началась совсем другая жизнь, и звонок домой значил что-то вроде звонка в прошлое.

— Я становлюсь сентиментален, — сказал Алекс. — Сейчас я улыбаюсь, заслышав звуки родины, а завтра, глядишь, начну писать стихи.

— Это тебе женской ласки не хватает, — сразу определил Пряницкий. — Со мной тоже иногда так бывает.

Алекс вспомнил встреченную в метро девушку. Пожалуй, Жека был прав.

Алексу повезло, и он застал Ховарда на месте: тот как раз допечатывал какую-то очередную статью. Кураторская работа не была для него основной: большую часть времени он занимался тем, что писал репортажи для «Лос-Анджелес трибьюн».

Как всегда в комнате Ховарда царил творческий беспорядок: по углам лежали груды справочников и кипы газет, на стене висели большие карты СССР и США. Больше всего Алексу нравились папки, куда тот складывал свои статьи. На каждой из них имелась ироническая пометка: «Клеветнический вымысел», «Антисоветские пасквили», «Намеренные искажения».

Алекс всегда удивлялся тому, как Ховард относился к Советскому Союзу: у него было множество русских друзей, он знал Москву как свои пять пальцев, понимал и чувствовал загадочную русскую душу… Но при всем при этом Ховард убежденно ненавидел советскую власть и все, что с нею связано.

Такое двойственное отношение к этой стране Алекс встречал впервые. Как правило, все иностранцы, живущие в СССР, делились на две категории: ворчливых недоброжелателей и восторженных туристов. Первые, в основном посольские работники, терпеть не могли Советский Союз и страстно жаждали перевода в Европу: мол, тут скучно — нет хороших ресторанов, нет ночной жизни, нет круглосуточных магазинов… Вторые, наоборот, сходили с ума от музеев, церквей и тому подобной экзотики. А вот людей, действительно знающих русских и трезво глядящих правде в глаза, были единицы.

— Чего хочешь? — спросил Ховард, когда Алекс появился у него в дверях. При этом его пишущая машинка ни на секунду не прекращала греметь.

Алекс прошел в комнату и, убрав с дивана переполненную пепельницу, сел.

— Ховард, а я мог бы поехать с русскими студентами на уборку картошки?

Стук пишущей машинки оборвался.

— Зачем тебе это?

Алекс неопределенно пожал плечами:

— Я пишу диссертацию по русскому фольклору, следовательно, должен собрать какой-то фактический материал.

— И Ленинской библиотеки тебе мало?

— Конечно, мало. Если я буду переписывать чужие находки, то это уже будет не научная, а переводческая работа.

Ховард поправил свои очки:

— Оно, конечно, так… Но ты, наверное, в курсе, что иностранцам не разрешается отъезжать дальше, чем на сорок километров от места учебы.

— Ну, может быть, есть какие-то исключения?

На минуту в комнате повисла томительная пауза.

— Надо подумать, к кому мы можем обратиться, — наконец произнес Ховард. — Я поговорю с ректором.

Алекс поднялся.

— Скажите ему, что я мог бы поехать вместе с группой моего соседа Миши Степанова — комсомольца и видного общественника. Он бы за мной приглядел.

Ховард согласно кивнул:

— Хорошо, хорошо… Я скажу. Все, иди и не мешай мне работать.

Алекс отступил к двери. Душа его пела: то, что он задумал сегодня в метро, начало претворяться в жизнь. А задумал он следующее: познакомиться поближе с Марикой Седых.

Отправляясь в СССР, Алекс почти всерьез намеревался отдохнуть от женщин: затянувшаяся история с Эми вымотала ему все нервы. Но стоило ему чуть-чуть осмотреться на новом месте, как древний охотничий инстинкт вновь взыграл в нем с прежней силой.

В Москве красотки попадались на каждом углу. В отличие от американок они передвигались по городу либо пешком, либо на общественном транспорте и потому их было видно. Иногда у Алекса аж глаза разбегались — не успеешь как следует рассмотреть какую-нибудь «мини-юбочку», как мимо продефилирует еще десяток. Тут уж волей-неволей впадешь во грех.

— Тебе какие женщины больше всего нравятся? — спрашивал его Жека.

— Те, кому идет голубой цвет.

— Тогда моя бабушка как раз в твоем вкусе, — хихикал Пряницкий. — Хочешь, познакомлю?

Смех смехом, но Алекс давно уже заметил, что у него есть особые пристрастия к женщинам в лазоревом.

Еще важны были тонкие свитера в обтяжку — так, чтобы ткань плотно обхватывала тело.

Еще — желание смотреть по телевизору сразу десяток каналов. Лежать вдвоем на диване и щелкать кнопками пульта — ну разве не красота? Правда, к СССР этот пункт был неприменим (у местных телевизоров вообще не было пультов дистанционного управления). И тем не менее.

Еще — способность не завтракать до двух часов дня.

Еще — умение перелезать через заборы.

Еще — страсть к глажению мужских рубашек.

Последний пункт был уже из области фантастики, но ведь мечтать не вредно, так ведь?

Бог ведает, соответствовала ли Марика Седых всему этому списку, но Алексу казалось, что соответствует. Во всяком случае, курточка на ней была такой, какой надо. И это поднимало ее в глазах Алекса на заоблачные высоты.

ГЛАВА 5

Еще некоторое время после случая с пельменями Миша жил в тайном страхе. Но Алекс, кажется, так никому и не доложил насчет его возмутительного поступка и мало-помалу эта история заглохла сама собой.

Вопреки чаяниям Миши ни первая, ни вторая неделя слежки за американцами не принесла никаких особых результатов. Они вели себя как самые обычные студенты: учились, устраивали вечеринки, пили пиво.

Алекс же и вовсе не давался Мише. Он на удивление быстро спелся с Пряницким, и иногда Миша ловил себя на мысли, что испытывает нечто вроде ревности. Получалось так, будто у него, первого всегда и во всем, меньше обаяния, чем у оболтуса Жеки.

По ночам, растравив свою обиду, Миша думал о том, что он вполне мог бы рассказать Петру Ивановичу о поведении Пряницкого и это дорого бы тому обошлось.

«Но не буду!» — великодушно твердил себе Миша. И осознание тайной власти над Жекиной судьбой приятно тешило его душу.

Несмотря на отсутствие впечатляющих результатов, Петр Иванович каждый раз хвалил Мишины донесения:

— Молодец! Умеешь подмечать детали. Смотри-ка, ты работаешь всего несколько недель, а мы уже знаем о мистере Уилльямсе почти все: какой у него характер, чем он интересуется, какие книжки читает.

— Ну, я ведь так и не выяснил, засланный он или нет, — потупясь, сказал Миша.

Петр Иванович ободряюще похлопал его по плечу:

— Ну, не стоит из-за этого казниться. Ты же еще только пробуешь себя в нашем деле, так ведь?

— Угу.

— В будущем ты за несколько дней сможешь определять, что за птица перед тобой. А пока учись, набирайся опыта… Ты, кстати, в курсе, что ректор разрешил мистеру Уилльямсу поехать вместе с вами на картошку?

— Что?! — вскинулся Миша.

— Я серьезно, — подтвердил Петр Иванович. — Это его куратор настоял: мол, без экспедиции в русскую деревню диссертация мистера Уилльямса не будет иметь никакого научного значения.

— Но ведь нельзя выпускать американца из поля зрения! — воскликнул крайне озадаченный Миша. — Он может бог весть чего натворить! В деревне же нет первых отделов!

Петр Иванович едва заметно улыбнулся.

— Вот ты и будешь у нас вместо первого отдела. Думаю, мы прикрепим тебя к Алексу в качестве переводчика.

— Так он и сам прекрасно говорит по-русски!

— Ничего страшного. Главное, чтобы он не забрел, куда не надо, и не устроил нам международный скандал. Просто будь всегда рядом с ним. Можешь даже на работу в поле не выходить. Лядов, руководитель вашего отряда, уже в курсе дела.

Миша молчал, придавленный грузом нежданной ответственности. Только этого ему не хватало!

— Но ведь можно было бы вообще никуда его не пускать, — наконец произнес он. — Что ему делать в деревне? Запретили бы ему, и все!

— Не выйдет, — развел руками Петр Иванович. — Дело в том, что мы тоже отправляем в Америку своих стажеров. И нам жизненно необходимо, чтобы они имели возможность передвигаться по стране: смотреть, слушать и запоминать. А американцы ставят условие: как вы относитесь к нашим людям, так и мы будем относиться к вашим.

Миша схватился за голову. Там у них, наверху, шла какая-то политическая игра, а ему приходилось за всех отдуваться!

Жека был сыном своего времени и заведующей столовой: хитроумный, как древнегреческий проходимец Одиссей, и закононепослушный, как гангстер.

На торную дорогу спекуляции он вывернул почти случайно. Однажды во время тотального безденежья Жека купил банку морской капусты, вскрыл крышку и… остолбенел. Вместо вялых водорослей там оказалась черная икра.

Видимо, на консервном заводе кто-то решил стырить дефицитный продукт, законопатил его в банки от морской капусты, но на складе все перепутали, и партия уплыла в гастроном.

Выклянчив у мамы четвертак, Жека помчался назад в магазин. Очередь, нервы, предчувствие скорого богатства… Слава богу, продавщица ничего не заподозрила и без вопросов отпустила ему целый ящик «капусты».

Вечером того же дня все Жекины долги были розданы, а в кармане зашелестели первые крупные наличные.

А дальше коммерческая волна подхватила Пряницкого и понесла к новым свершениям. Чем он только не занимался! Кожаными куртками, иголками к швейным машинам, немецкими каталогами «ОТТО», которые разбирали только для того, чтобы посмотреть на «ихнюю жизнь»…

Но самые интересные перспективы начали вырисовываться, когда Жека устроился электриком в общежитие и обзавелся первыми иностранными друзьями.

На второй день знакомства с Алексом Уилльямсом они обменялись сувенирами: Пряницкий выдал ему стащенную из дома хохломскую ложку, а взамен получил целый блок американской жвачки. Алекс совершенно не понимал, каким богатством он обладает! Он, не задумываясь, растрачивал свои запасы: кнопочные ручки, длинные конверты, журналы, в которых было до черта рекламы… Любой здравомыслящий человек давно бы развесил всю эту красотищу по комнате. А у Алекса вместо этого на стенах висели листочки со всевозможными русскими выражениями.

«Мать твою за ногу», — значилось на одном. «Крути педали, пока не дали», — на другом. «Придурок лагерный», «Оборзеть», «Заколебали!»… А под самым потолком чернела загадочная «Хитрожопость».

Известие о том, что Алекс собрался поехать в колхоз, привела Жеку в неописуемый восторг.

— За грибами пойдем! — заранее предвкушал он. — В карты всю ночь будем дуться! Картошки на костре напечем! Только нам надо решить, в чем ты поедешь.

Алекс пожал плечами:

— Ну, что-нибудь отыщу в чемодане.

— Дай поглядеть!

Выяснив, что Алекс собрался покорять российскую глубинку в кроссовках фирмы «Найк», Жека чуть не прослезился.

— Да ты что?! — в негодовании кричал он. — Если ты появишься в колхозе в таком виде, тебя первой же машиной отправят в психбольницу!

Весь следующий день они прошатались по магазинам в надежде найти подходящую амуницию. Правда, лукавый Жека специально заводил Алекса не совсем туда, куда надо.

— У нас не бывает резиновых сапог! — неизменно отвечали продавщицы из магазинов «Все для дома» и «Хозяйственных».

— Что за жизнь! — притворно всплескивал руками Пряницкий. — Везде сплошной дефицит!

Когда же клиент окончательно созрел, Жека пригласил его к себе домой: — Ладно, поехали ко мне. Что-нибудь придумаем.

До этого Алекс ни разу не бывал в гостях у русских. Здесь все было не так, как в Калифорнии! Пятиэтажный панельный дом, стайки любопытных бабушек на лавочках, нечистый подъезд, сожженные почтовые ящики…

Мама Жеки встретила Алекса, как родного, выдала ему тапочки и тут же кинулась готовить праздничный ужин. Оказалось, что тут не принято отпускать гостей, не накормив их до отвала.

— Сиди здесь, — распорядился Жека, оставляя Алекса в гостиной. — Я сейчас пороюсь в кладовке: может, чего и отыщу.

Оставшись один, Алекс огляделся.

Жекина квартира казалась ему неправдоподобно маленькой. На стенах — ковры, в полированном серванте — хрусталь и праздничная посуда, на всей мебели — масса вязаных салфеток. И никаких картин и фотографий в рамочках, столь характерных для Америки.

В коридоре послышался грохот, что-то зазвенело и в гостиную ввалились замотанные в целлофан лыжи.

— Прошу пардону! — смущенно прокричал Жека. — В кладовке ни черта нет, надо на балконе посмотреть.

Поднявшись, Алекс подошел к книжному шкафу.

— У вас столько книг! — удивился он. — И ты все это прочитал?

— Не, — замотал головой Жека. — Это мама коллекционирует. У нас же нормальные книги очень сложно достать, поэтому книжный шкаф — это гордость дома. Чем больше в нем собраний сочинений, тем престижнее.

— А как же вы их достали?

— Ну как… Мама выписывает газеты, сдает в макулатуру, получает талончики и обменивает их на книги. А без талончиков шиш что тебе дадут.

Алекс улыбнулся. Его постоянно изумляло, насколько советские люди любят создавать себе лишние трудности. Чтобы купить что-либо в магазине, надо отстоять не одну очередь, а две — за товаром и в кассу. Чтобы прописаться в общежитии, нужно собрать целую кучу справок с разных концов города. Чтобы сходить в кино на дневной сеанс, нужно иметь при себе доказательство, что ты не прогуливаешь работу. Иначе можно запросто попасть за решетку за тунеядство.

— А ты что-нибудь коллекционируешь? — спросил Алекс у Жеки.

— Я-то? — отозвался тот с балкона. — Да пачки от иностранных сигарет.

Действительно, на каждой полке в книжном шкафу красовались длинные ряды «Marlboro», «Chesterfield» и «Camel».

— О, нашел! — закричал Жека, появляясь на пороге с парой громадных черных сапожищ. — Дарю!

Алекс померил. Сапоги оказались ему впору.

— Сколько они стоят? — спросил он.

— Да бог с тобой! Какие могут быть деньги между друзьями?

— Но я не могу брать у тебя вещи просто так. — (Пряницкий хищно напрягся). — Хочешь, возьми мои кроссовки!

«О, йесссссс!!!» — пропела Жекина душа. Многоступенчатая и тщательно выверенная операция прошла просто блестяще.

Марика Седых могла считать себя удивительно удачливым человеком.

Поначалу они со старшей сестрой Светой были обыкновенными иногородними студентками, приехавшими из провинции: мотались по общежитиям, питались кефиром и городскими булочками, подрабатывали на озеленении города… Но тут случилось чудо: живущая в Москве тетка перед смертью прописала их в своей коммунальной квартире.

Каждой из сестер досталось по полупустой светлой комнате с видом на Цветной бульвар. Плюс кладовка, ванная, здоровенная кухня и… перспективы остаться в столице после учебы. Возвращаться в родной город Горький ни Света, ни Марика не желали. Москва есть Москва: здесь все — лучшее в Союзе: снабжение, театры, фестивали, дефицитные товары к праздникам и приезду зарубежных делегаций…

А чего стоило само гордое наименование «москвичка»! Это же все равно что дворянский титул — его только по наследству или за великие заслуги можно получить!

Почти всех иногородних студентов после окончания вузов ждало распределение в города и веси Советского Союза: в обмен на бесплатное образование государство имело право отправить тебя в любую дыру — хоть на великие сибирские стройки, хоть в Среднюю Азию. И только москвичи могли задержаться в столице. Это был еще один плюс московской прописки.

Жаль только, что вместе с жилплощадью сестры Седых получили по наследству и соседку бабу Фису.

У бабы Фисы был конфликт с человечеством на почве недопонимания. Она не понимала, как на свете могут существовать вещи, которые ее не касаются. Познакомившись с Марикой и Светой, баба Фиса рьяно взялась за дело: подглядывала за ними, инспектировала их кастрюли и обещалась «все рассказать матери». Поначалу девушки делали вид, что слушают ее, но потом выяснилось, что если старушке дать волю, так она вовсе теряет совесть.

— Лимитчицы чертовы! — жаловалась на них баба Фиса, собрав вокруг себя старух из соседних подъездов. — Свалились на наши головы! Думаете, почему мне вчера в продуктовом масла не досталось? Все они, лимитчики, раскупили! Мы их тут привечаем, а они нам — вон чего.

Вскоре у нее появился шанс отыграться: Света вышла замуж за волоокого кандидата наук Антона и прописала его у себя в комнате.

— И чего ты взял за себя такую мымру? — спрашивала его баба Фиса. — Неужели получше девки не нашлось? Где это видано, чтобы жена заставляла мужа ковры выбивать? А кормит она тебя чем? Смотреть тошно! Ей же для тебя лишнего куска жалко: сама все лопает, а тебе одни объедочки оставляет.

По врожденной интеллигентности Антон некоторое время терпел бабу Фису, а потом поднял ее на могучее плечо и выставил вон.

— Хулиган! — вопила несчастная старушка на весь дом. — Чуть ребро мне самое главное не сломал!

Но больше вмешиваться в соседские дела она не смела. До поры до времени.

— В колхоз нужно взять как можно больше лекарств и теплых штанов! — авторитетно заявила Света, извлекая с антресолей чемодан, где у нее хранилась одежда для субботников и походов за грибами. Она считала себя ответственной за сестру и потому не доверяла ей собираться самостоятельно.

Марика уныло смотрела на приготовленную для нее гору таблеток. На каждой пачке была выведена соответствующая надпись: «от желудка», «от головы», «от изжоги»…

— А бинтов зачем столько? — спросила она. — Наложила, как для фронтового госпиталя.

— Пригодится, — отозвалась Света. — Кто знает, может, они спасут тебе жизнь?

— Точно. Я ими буду Пряницкого связывать, когда он начнет ко мне приставать.

В этот момент зазвонил телефон и Марика побежала в прихожую снимать трубку.

— Алло!

Это был Жека, легок на помине.

— Ну что, собралась? — осведомился он вместо приветствия.

— Ты будешь поражен количеством лыжных шапочек в моем багаже, — усмехнулась Марика.

— Значит, дашь мне одну, если что. Я чего звоню-то… Купи водки, а то у Степанова денег нет, а меня мама провожать будет.

— Ни за что, — спокойно отрезала Марика. — Еще не хватало, чтоб вы упились в стельку.

— Эй, мы ж в колхоз едем! — возмутился Пряницкий. — Что там еще делать-то?!

Вообще, Жека про всё так говорил: «Это ж парк, что тут еще делать?», «Это ж детская площадка!», «Это ж туалет клуба имени Ленина!»

— Ну будь благородной женщиной, — принялся увещевать он Марику. — Хочешь, я тебе тоже какую-нибудь пользу принесу? Тебе итальянские колготки нужны? Фирменные! У меня всего одна пара осталась.

Что ни говори, но соблазнять слабых женщин Пряницкий всегда умел.

— Ты подлый шантажист, — бессильно вздохнула Марика. Хорошие колготки были ее страстью, и Жека прекрасно это знал.

— Значит, купишь водки?

— Нет. Куплю портвейна.

— Вот и славненько. Пока!

Стоило Марике положить трубку, как из-за кухонной двери показался длинный нос бабы Фисы.

— Портвейн пойдет покупать! — всплеснула она руками. — Женский алкоголизм, милочка, — это, между прочим, горе в семье!

На прошлой неделе у бабы Фисы нежданно вылечился радикулит, что было очень плохой приметой: без него она становилась нестерпимо активной.

— Горе в семье — это безумные старушки, — проворчала Марика и поспешно скрылась в сестринской комнате.

Упаковка рюкзака была почти завершена: оставалось только как следует попрыгать на нем для утруски и затянуть тесемочки.

— Вот, теперь можешь быть спокойна за свое здоровье, — довольно сказала Света. — Тепло будет — ни одна простуда не прицепится.

— А также ни один парень, — вздохнула Марика. — Все девчонки будут крутить в колхозе любовь, а я буду крутить завязки от ватных штанов.

— А тебе срочно надо, чтобы все мужчины попадали к твоим ногам?

— Думаешь, в меня нельзя влюбиться?!

— В тебя? Ну, разве что с первого взгляда. Пока получше не узнаешь.

Марика всю жизнь была избалована мужским вниманием. Вокруг нее постоянно вертелись мальчишки: в деревне, куда ее отправляли на каникулы, они гонялись за ней, чтобы поцеловать; во дворе у нее был персональный «жених» Гоша Тимофеев; в школе — еще куча приятелей. «Гулянье» с ней было столь же престижно и почетно, как обладание магнитофоном, мотоциклом и дядей — капитаном дальнего плавания.

Марика никогда особо не старалась быть популярной. Это выходило как бы само собой — естественно и без надрыва. Более того, в качестве эксперимента она иногда позволяла себе побыть стервой — просто для того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Но и хлопанье дверьми и страстные разборки с кавалерами шли ей на пользу. Ее считали «знающей себе цену».

Единственным человеком, который не спешил круглосуточно восхищаться Марикиной красотой и умом, была Света. В отличие от младшей сестры она никогда не придавала особого значения нарядам и посиделкам с гитарой, считая их бесполезной тратой времени.

— Принцесса подъездного значения, — подтрунивала она над Марикой. — Кому ты пытаешься пускать пыль в глаза?

— Всем! — кипятилась та. — У тебя, между прочим, никогда в жизни не было столько женихов!

— О, господи, как я несчастна, что за мной не ухаживает ни один малолетний пэтэушник! Ведь мы могли бы с ним до рассвета торчать на лестничной площадке, плевать на пол и писать на стенах матерные слова!

Вольно или невольно Марика заражалась ее скептицизмом по поводу своих кавалеров. Света была для нее как Америка, которую нужно было догнать, перегнать и удивить. И если сестра насмешливо воротила нос от Марикиных достижений, то, значит, они действительно ничего не стоили.

Окружающие с детства воспринимали Свету всерьез: никто из ее ровесниц не перечитал столько книжек, никто не мог похвастаться таким количеством пятерок в дневнике, никого, кроме нее, не посылали во всесоюзный пионерлагерь «Артек». И Марика со всеми своими мальчиками терялась в лучах ее славы, как свет настольной лампы среди яркого дня.

«Вот вырастешь как Света, возьму тебя на рыбалку», — обещал Марике дедушка.

«Бери пример со Светланы — она никогда не раскидывает свои игрушки», — говорила мама.

«Золотой ребенок! — восхищались гости. — Читает, учит уроки, родителям не мешает… Сразу видно: далеко пойдет».

А другой ребенок (только что скакавший по дивану и с хохотом валившийся на гостей) стоял в дверях и молча дул губы. Им-то восхищались только как «хорошенькой девочкой». А Света была еще и «умненькой».

Как только старшая сестра поступила в МГУ, Марика тут же собрала вещички и поехала смотреть, как она там устроилась. До этого ей никогда не приходилось быть в Москве. Огромные проспекты, высотные здания, правительственные кортежи, несущиеся по улицам, — все это произвело на нее неизгладимое впечатление. Марика ходила по улицам с округлившимися от восторга глазами и все повторяла: «Хочу тут жить! Хочу тут жить!» Это был новый, блистательный и роскошный мир.

По правде говоря, родители не были особо счастливы, когда Марика объявила им, что тоже собирается на учебу в Москву. За Свету они были спокойны — она была разумным и трезвомыслящим человеком. А вот младшая дочь с ее буйным темпераментом и импульсивностью вполне могла ввязаться в какую-нибудь историю.

Но Марику уже было не остановить. Слишком сильно она хотела новых событий, новых горизонтов и новых знакомств.

Первым московским разочарованием стала для нее студенческая бедность. В Горьком ей совершенно не нужно было задумываться о пропитании и о карманных деньгах. А здесь, в Москве, ежемесячная стипендия и присланные из дома шестьдесят рублей разлетались в считанные дни.

Но самое досадное заключалось даже не в этом. Привыкшая к повышенному вниманию к своей персоне, Марика с удивлением обнаружила, что Москва вовсе не собирается носить ее на руках просто за красивые глаза. Здесь было полным-полно хорошеньких длинноногих девочек, жаждущих успеха.

Выйти за рамки «принцессы подъездного значения» оказалось ой как нелегко!

Не то чтобы Марика осталась совсем без ухажеров — многие парни считали ее весьма привлекательной. Но среди них попадались либо иногородние студентики с невзрачной биографией, либо ненадежные и бестолковые типы вроде Жеки Пряницкого.

Лишь однажды Марике показалось, что судьба улыбнулась ей.

Они познакомились в очереди в театральную кассу. Билетов было мало, а театралов — много. И тогда к Марике подошел Олег и предложил лишний билетик.

Надо признаться, новый знакомый сразу произвел на нее впечатление. Небрежно, как о чем-то незначительном, он упоминал о своей дружбе с академиками, рассказывал смешные истории о членах ЦК, описывал интерьер дачи Пугачевой… А как виртуозно он цитировал Овидия! Уже за одно это в него можно было влюбиться без памяти.

На следующую встречу Олег прикатил на черной «Волге». Шофер в кроличьей шапке открыл ему дверцу.

— Я на сегодня свободен?

— На сегодня — да, а завтра как обычно в восемь тридцать.

Выдав ошарашенной Марике белую розу в целлофановом конверте, Олег поцеловал ее в запястье.

— Как я рад вас видеть!

— Олег Сергеевич, а можно вас попросить? — прервал романтическую сцену шофер.

Олег нехотя повернул голову:

— Да?

— Не могли бы вы мне помочь? Тут в ГУМ люстры чешские завезли, я жене хотел купить. Не одолжите мне пятьдесят рублей? А завтра утром я вам отдам.

Олег на секунду замялся, но все же отсчитал ему две двадцатипятирублевки.

— Да ладно… Считай, что это подарок на день рождения.

Разумеется, Марика была поражена в самое сердце. И, разумеется, все это великолепие оказалось блефом.

Уже потом она догадалась, что Олег поймал «Волгу» за ближайшим углом и договорился с владельцем, чтобы тот изобразил его личного шофера. Парень, не будь дурак, раскрутил «шефа» на лишние пятьдесят рублей, зная, что тот не посмеет осрамиться перед дамой.

Олег не имел ни малейшего отношения ни к академикам, ни к Алле Пугачевой. Он работал одним из кадровиков завода «Динамо». Впрочем, его можно было понять: ему было скучно быть кадровиком, поэтому в своем воображении он перевоплощался в великого ученого, которого все знают, любят и ценят.

Когда Олег врал, то просто упивался своей ложью, и чем дальше, тем больше в нее верил. Вранье его было самопроизвольным и неуправляемым. Стоило кому-нибудь появиться в новом плаще, как он заявлял, что у него был такой в прошлом году, но он подарил его своему приятелю. Машина у его родителей была одна, но восьми разных моделей, дача тоже одна, но почему-то то в Грузии, то в Крыму, то на берегу Ладожского озера.

Даже цитаты Овидия Олег придумывал сам. С чужих слов он знал, что это был великий римский поэт, ну и приписывал ему вычитанные в «Комсомольской правде» умности. Разоблачения он не боялся, справедливо полагая, что большинство девушек не разбирается в творчестве римских поэтов.

Финалом их отношений с Марикой стала совсем уж трагикомичная история.

— Знаешь, — сказала она ему, — у одного моего приятеля было самое первое, еще дореволюционное издание «Войны и мира». Редкая вещь… Таких книг всего штук десять осталось. Ты в курсе, что в более поздних изданиях цензура вырезала все главы о поручике Ржевском?

— Да есть у меня эта книга! — небрежно отозвался Олег. — Правда, ее читает моя тетя, так что показать прямо сейчас не могу.

— Да? И о чем там говорится? — затаив дыхание, спросила Марика.

— Ну, гуляют как-то поручик Ржевский и Наташа Ростова вокруг пруда, тут она возьми и спроси: «Поручик, а вы хотели бы быть лебедем?» — «Голым задом в холодную воду?! Увольте-с!»

После этого Марика отказалась общаться с Олегом. Еще пару недель он подкарауливал ее у общаги, а когда она переехала в квартиру на Цветном бульваре, попробовал сунуться и туда. Ха! Он и не подозревал, что там его ждет оружие массового поражения под названием баба Фиса.

— Да что же это делается?! — вопила она. — И ходит, и ходит! И звонит, и звонит! Хулиган! Да я на тебя заявление напишу!

Разумеется, тонкая натура Олега не выдержала подобного напора. Он скатился с лестницы, сжимая в руке очередную белую розу.

— Галстук нацепил, думаешь, все можно? — неслось ему вслед. — Да я всю войну прошла! Таких сопляков, как ты, на горбе своем выносила!

Про войну баба Фиса, конечно, заливала. Просто «сопляки, вынесенные на горбе» были ее фирменным блюдом: как и Олегу, ей очень хотелось казаться героической личностью.

А Марика в результате опять осталась одна.

— Ну ничего, — утешил ее Жека. — Вот я нагуляюсь, накобелюсь как следует, так, может, тебя замуж возьму. Будешь мне обед варить. По диетической рецептуре.

ГЛАВА 6

Раздолбанный автобус вез студентов на уборку картошки.

«Она здесь! — удовлетворенно подумал Алекс, заметив на переднем сиденье Марику. — Ну, значит, полдела уже сделано».

Высоко подобранные волосы, изящная шея, родинка, похожая на застывшую каплю шоколада… И опять та самая голубая курточка.

Жека, занявший Мишино место рядом с Алексом, отвлек его от созерцания:

— Так здорово, что ты поехал с нами! — ликовал он. — Из-за тебя нас везут не в простой колхоз, а в образцово-показательный. Там и еда получше, и в общаге небось не так холодно будет.

— Почему из-за меня? — удивился Алекс.

— Ну тебе же надо пустить пыль в глаза! Чтобы у тебя остались самые радужные воспоминания о стране победившего социализма. Мы всегда так делаем: и перед ответственными комиссиями, и перед журналистами, и перед иностранцами. Вот, например, приезжал к нам ваш президент Форд. А у нас вдоль дороги из аэропорта кривенькие избушки стояли. Что сделал первый секретарь? Правильно! Издал распоряжение: избушки сжечь, вместо них навтыкать в снег срубленных елок! Дешево и красиво.

— А как же те, кто жили в этих избушках?

— А им выделили по комнате в общежитии. Ибо не фига позорить родную страну своим убогим жилищем.

…Миша так и не понял, за каким бесом Алекса понесло на картошку. Чего можно нашпионить в колхозе? Количество комаров на коровью душу? В официальную версию — филологическую экспедицию — он категорически отказывался верить.

«Алекс же сам говорил, что отслужил четыре года в американской армии. Какой из него к черту филолог!» — в тревоге размышлял Миша.

Впрочем, Степанов был не единственным, кому Алекс не давал покоя. Как сговорившись, ребята делали вид, что не обращают на него внимания, и тем не менее разглядывали его исподтишка. Общаться с ним смел только Пряницкий: всю дорогу он что-то нашептывал ему, хихикал и комментировал происходящее за окном. Однако такая вольность не вызывала одобрения у публики. Кто-то считал, что Жека выслуживается перед американцем, кто-то завидовал его смелости.

Особенно на эту тему переживал Миша Степанов.

«Как Жека смеет воровать у меня иностранцев?! — в негодовании думал он. — Это мне поручили следить за Алексом, а не ему!»

Ну да что он мог поделать? Не драться же с ним, в конце-то концов!

Лядова Жекино поведение тоже нервировало. «Про Пряницкого мне в первом отделе ничего не говорили. Неужели он сам, без разрешения, общается с американцем? А вдруг это запрещено?»

Автобус чуть занесло на очередном повороте, и тут за окошком показался дорожный указатель на колхоз «Светлый путь».

— Дорогие декабристы, добро пожаловать на нашу каторгу! — воскликнул Жека.

Тайком от иностранца Лядов показал ему кулак.

«Будут у меня с ними проблемы. Как пить дать, — подумалось ему. — Ну да если что, свалю все на Степанова. В конце концов, это его задача — ограждать иностранца от вредного влияния».

Автобус остановился перед двухэтажным зданием общежития, стоявшем на краю села. Студенты веселой толпой вывалились наружу. На крыльце их уже встречала моложавая женщина с орденом Трудового Красного Знамени на груди.

— Вера Никаноровна, председатель, — представилась она Лядову.

Тот сдержанно пожал ей руку:

— Здрасте.

— Иностранца-то привезли?

— Привезли. — Лядов поднялся на цыпочки, выглядывая в толпе Мишу и Алекса. — Степанов! Эй! Подойдите сюда!

Никаноровна внимательно осмотрела прибывших.

— Он из какой газеты? — спросила она у Миши.

Но вместо него отозвался сам американец:

— Я не из газеты. Я филолог: изучаю русский народный фольклор.

Профессия «филолог» сразу не понравилась Никаноровне. Было в ней что-то созвучное слову «прокурор».

— Нет у нас никакого фольклора, — на всякий случай сказала она. — Вы лучше сейчас сходите пообедайте, а потом я познакомлю вас с нашим парторгом и он расскажет вам про коммунизм.

Никаноровне уже неоднократно приходилось иметь дело с иностранцами, и по личному опыту она знала, что самое главное — это как следует их кормить: тогда они становятся покладистыми и не жалуются начальству.

Никаноровна самолично проследила за расселением студентов в общежитии, после чего их вновь погрузили в автобус и отвезли на поля.

— В правление! — велела она колхозному шоферу Гаврилычу.

Тот услужливо подсадил ее на подножку газика.

— Поедешь как барыня!

— Да с тобой поедешь! — проворчала она. — Ты небось уже с утра нализался: вывернешь меня в первой попавшейся канаве.

У Никаноровны третий день было плохое настроение. В прошлые выходные она ездила в Москву к дочке Зое, и на беду та сводила ее на выставку кошек.

Всякого насмотрелась Никаноровна на своем веку, но такого, чтобы у кошки нос был ровнехонько между глаз, а уши сломаны посередине, она не видала.

— Уродка, что ли? — спросила она дочку. — Поди, мамашка ейная пестицидов нажралась, пока брюхатой ходила.

— Это порода такая! — снисходительно поморщилась Зоя. — Эта кошка четыреста рублей стоит.

Вот тут Никаноровне и поплохело. Весь день и всю ночь она думала о плоскомордой скотине. Мыша ей не словить — это точно. Тогда за что ж деньжищи такие давать?

Это было тем более огорчительно, что Никаноровна вот уже второй месяц пыталась выпросить в районе денег на постройку нового овощехранилища. Но начальство уперлось и ничего не давало. А тут — четыреста рублей за подобное недоразумение природы!

— Ничего ты не понимаешь! — рассердилась Зоя. — За нас за обоих столько не дадут, даже если мы вобьем внутрь носы и сломаем уши.

По дороге домой Никаноровна заехала в район и вновь подняла вопрос об овощехранилище.

— Кошкам носы на лоб натягивать у них деньги есть, а на овощехранилище нету! — горячилась она. — А зимой вы чего жрать будете? Кошек плоскомордых?

Речь Никаноровны произвела должное впечатление, и хоть денег ей опять не дали, но зато пообещали прислать студентов на уборку картошки.

Некоторое время Никаноровна и Гаврилыч ехали молча.

— Как думаешь, загубят студенты картошку? — спросила председательша.

— А то! — отозвался Гаврилыч. — Они всегда так делают.

Никаноровна страдальчески поморщилась. Лето было сухое, и план еле-еле натягивался. Конечно, студенты кое-что сделают, наряды закроют, но ведь халтурить будут! Часть урожая в землю втопчут, часть сгноят, часть на кострах запекут и слопают… Председательша знала, что Взывать к студенческой сознательности совершенно бесполезно. Времена, когда советская молодежь готова была трудиться на совесть за большое человеческое спасибо, давно канули в Лету.

— О, глянь-ка, Никаноровна! — воскликнул Гаврилыч, выворачивая к школе.

Ванька, младший сын председательши, резво катил по дороге садовую тачку, полную какого-то металлического хлама.

— А ну притормози! — велела шоферу Никаноровна. — Ванька! Стой, поросенок!

Завидев маму, Ванька наподдал и через секунду скрылся за воротами школьного двора. Никаноровна ринулась за ним.

У крыльца школы уже возвышалась внушительная гора металлолома. Директор торжественно выкладывала привезенный лом на весы и, смотря по обстоятельствам, журила или хвалила добытчиков:

— Николаев! Умничка! Десять килограммов! А у тебя что, Аникин?

— Леечка, — тоненько пояснил худенький первоклассник.

— Даже килограмма не будет! И тебе не стыдно?

Аникину было стыдно. Он потерянно шмыгал носом и жаловался на то, что все действительно ценное и ржавое давно разобрали его старшие братья.

Никаноровна догнала своего отпрыска в тот момент, когда Ванька, поднатужась, выкладывал на весы оградку, которую она приготовила на могилу покойного мужа.

— Ванька, паразит, да что ж ты делаешь?! — крикнула она.

Ванька прижал оградку к груди:

— Маманя! Не отдам! А то мне похвальную грамоту не дадут!

— Я сейчас тебе такую грамоту на заднем месте нарисую — своих не узнаешь!

Тут к Никаноровне подскочил какой-то парень.

— Надо отдать! — настойчиво зашептал он. — А то перед иностранцем неудобно.

Никаноровна оглянулась. Это был Миша-переводчик. А его американец стоял неподалеку и с интересом наблюдал за происходящим.

— Скажите, а зачем вам столько старого железа? — в удивлении спросил он.

— Партия велела, комсомол ответил: «Есть!» — звонко отозвался Ванька.

— Ты еще не в комсомоле! — оборвала его мать. — Райком распорядился организовать сбор металлолома. Поставил нормативы…

— И все школьники обязаны что-нибудь сдать?

«Что он суется, куда не просят? — в сердцах подумала Никаноровна. — А то не знает, что этот металлолом будет гнить здесь три года, пока в городе придумают, что с ним делать!»

— У нас все что-нибудь обязаны сдавать государству, — с достоинством произнесла она. — Вот и приучаем подрастающее поколение с детства. Хотите, я вам нашу Доску почета покажу? У нас там такие передовицы есть — закачаетесь! Одна мясо сдает, другая молоко…

— Я бы предпочел с людьми поговорить, — сказал, улыбаясь, американец. — Мне бы хотелось записать ваши поговорки, частушки…

«Этого еще не хватало!» — в испуге подумала Никаноровна.

— Ну, с людьми поговорить — это затруднительно, — нехотя сказала она. — У нас в колхозе все с утра до вечера работают — бездельников мы не держим. Вон за три километра отсюда пасека есть. Там дед Пахом живет, его и расспрашивайте.

Дед страдал склерозом и посему помнил только одну песню: «Какая ель, какая ель, какие шишечки на ней». Так что вреда от него не предвиделось.

Несолоно хлебавши, Алекс и Миша направились назад к общежитию.

— Не знаю, много ли ты тут накопаешь, — проворчал Степанов.

— Накопаю! — беззаботно отмахнулся Алекс. — Можно будет школьников порасспрашивать. Или старушек. Они всегда много чего интересного знают.

Советская деревня удивляла его все больше и больше. Дома — как с открыток девятнадцатого века, люди, отличающиеся от своих далеких предков лишь незначительными деталями одежды (у кого куртка из болоньи, у кого сапоги резиновые)… Заборы, куры, колодцы…

Впрочем, признаки цивилизации в колхозе «Светлый путь» тоже имелись в избытке: центральная дорога была заасфальтирована, у правления красовался белоснежный памятник Ленину, а напротив стоял сельский магазин с плакатом «Причины бытового травматизма» на двери.

Жека уже рассказал Алексу, как устроен советский колхоз: все постройки, техника и земля принадлежат государству, а местные жители работают на ней как наемные рабочие.

— Только зарплаты у них крошечные, поэтому молодежь стремится в города перебраться, — объяснил Пряницкий. — Но зато здесь нет никакого дефицита: что вырастил на огороде, то твое. Ну и потом народ кур разводит, поросят, коров… Днем на колхоз горбатится, а с утра пораньше и вечерком — на себя.

Когда Алекс с Мишей подошли к общежитию, у выставленных на улицу умывальников уже толпились студенты. Сегодняшние полевые работы были окончены.

— О, какие люди! — завопил Жека, увидев Мишу с Алексом. — Идите сюда, чего покажу! — с этими словами он вытащил из кармана картофелину совершенно неприличной формы. — О какая выросла! Это вон кто нашел! — похвастался он, показывая на Марику.

Алекс едва сумел подавить ухмылку. Ему показалось, что в этом есть какой-то тайный знак.

— Красавица на весь колхоз! — влюбленно орал Жека. — Как посмотришь, сразу жениться хочется. Только у нее есть один существенный недостаток: она никому не дает!

Кусок мыла, пущенный рукой Марики, угодил ему точнехонько между глаз.

— Зато я нормы ГТО сдаю на отлично, — проговорила она и, накинув полотенце на плечо, величественно удалилась в сторону общежития.

— Она служила в армии? — шепотом спросил Алекс.

Переглянувшись, Миша с Жекой прыснули.

— Да нет! — отозвался Пряницкий, потирая ушибленный лоб. — У нас в школе все сдают нормы ГТО: автомат на скорость собирают, в противогазах сидят, гранаты кидают…

«Какая женщина!» — подумал Алекс, с восторгом глядя вслед Марике.

Комнаты в общежитии напоминали солдатские казармы: два ряда железных кроватей, между ними — тумбочки, у входа — табличка «Уходя, гаси свет».

Собираясь на ужин, девушки вовсю обсуждали американца:

— Длинные волосы — это безвкусно.

— А по-моему, ему идет.

— Интересно, где это он так натаскался болтать по-русски? Наверное, в какой-нибудь специальной шпионской школе.

Марику несколько раздражали подобные разговоры. «Расшумелись, как будто инопланетянина увидели», — ворчала она про себя.

Слух о том, что с ними на картошку поедет иностранец, взбудоражил студентов задолго до отъезда.

— Помните! — витийствовал на организационном собрании Лядов. — На вас лежит большая ответственность: своим примером вы должны показать этому американцу, что значит жить и работать по-коммунистически.

Не пить, не сорить, не ругаться матом… Никаких незрелых высказываний, никаких просьб о сувенирах, никаких попыток завести шуры-муры.

— Особенно это касается девушек! — многозначительно сказал Лядов. — Алекс Уилльямс должен вернуться к себе в Америку с твердым осознанием того, что у нас есть собственная гордость!

«Алекс Уилльямс? — удивилась Марика. — Тот самый, которого я встретила вместе с Пряницким в метро?»

Мысли об Алексе преследовали ее все эти дни. Эх, надо было наврать, что ей тоже необходимо поехать на Центральный телеграф позвонить домой! Потом можно было бы всем вместе пойти погулять, поесть мороженое… И расспросить Алекса о жизни в США и вообще за границей: что они думают о нас, что у них там едят, какую музыку слушают? Ведь пообщаться с живым иностранцем — это так интересно!

Впрочем, Марика все равно никогда не осмелилась бы сделать это при Жеке. У Пряницкого была мерзкая привычка ревновать ее к каждому столбу и чуть что — обвинять в распущенности.

Объясняй ему потом, что Алекс Уилльямс привлекает ее отнюдь не как мужчина.

Узнав, что ответственным за американца является Степанов, Марика решила, что лучше всего познакомиться с Алексом через него. С Мишей у нее всегда были хорошие отношения: они вместе участвовали в самодеятельности, вместе придумывали сценарии к капустникам…

Марика подошла к нему перед самым отъездом.

— Миш, а познакомь меня с твоим иностранцем! — попросила Марика, отозвав Степанова в сторонку.

Но тот неожиданно встал в позу:

— Зачем тебе это?

— Ну как? — опешила Марика. — Просто так… Поболтать…

— Некогда ему с вами болтать! — довольно безапелляционно отрезал Миша. — Думаешь, ты одна такая любопытная? Вы его уже совсем замучили: каждому что-нибудь от него надо. Дайте человеку вздохнуть свободно!

«Вот жаба! — в негодовании подумала Марика. — Американца ему жалко! А Пряницкого-то ничего, познакомил!»

— Ты вот что… Подойди ко мне в конце ноября, может, что-нибудь и придумаем, — наконец смягчился Степанов.

Но Марика уже обиделась. Она прекрасно понимала, что Мише просто не хотелось ни с кем делиться своим «связями».

«Ну и черт с тобой! Я и без тебя познакомлюсь», — решила она.

Ох, если бы Алекс был свой, русский, Марика бы просто подошла к нему и завела какой-нибудь разговор: вспомнила бы со смехом, как упала на него, поулыбалась, пококетничала…

А тут попробуй пококетничай! И свои тут же всполошатся, да и сам Алекс бог весть что подумает.

Марике и ее подруге Лене Федотовой удалось занять самые лучшие места в комнате — у окошка.

— Пряницкий такой свин! — произнесла Марика, с размаху садясь на свою кровать. — Опозорил меня перед иностранцем.

Но Лена даже не подняла голову от подушки.

Еще совсем недавно она была похожа на ангела со старинной рождественской открытки: светлые глаза, льняные волосы, пухлые губки… Легкая полнота и ямочки на щеках еще более подчеркивали это сходство. Но в начале лета с Леной случилась беда, и она съежилась и подурнела, как забытое осеннее яблочко.

В качестве подарка на день рождения родители отправили ее в Ялту, где Лена познакомилась с роковым красавцем по имени Ибрагим.

Между ними сразу вспыхнула страсть. Они катались на надувном матрасе, страстно целовались и до утра сидели на крыльце Лениной дачи и грызли семечки.

История кончилась банально: расставшись чуть ли не в слезах, они клятвенно обещали писать друг другу. Лена извела, наверное, пачку бумаги на письма, но в ответ не получила даже открытки. Она то порывалась ехать назад на юг, то бегала отправлять телеграммы… Слава богу, началась сессия, и о поездке в Ялту можно было позабыть.

Марика весьма болезненно переживала несчастье подруги. Как могла, она боролась за ее выживание, но у нее не очень-то выходило. Лена не понимала, за что ее наказали, и, не мысля зла в других, пыталась отыскать причину произошедшего в себе. Мучилась, страдала, доводила себя до слез…

— Ну хватит валяться! — принялась тормошить ее Марика. — Пошли лучше пройдемся до магазина!

Лена обратила на нее изможденный взгляд:

— Не хочется.

— Как это «не хочется»?! Пойдем! Здесь наверняка что-нибудь интересное продают! Одна моя знакомая привезла из деревни десяток шелковых галстуков, а другая — целую коробку печени трески. Представляешь?

Лена на секунду отвлеклась от своих горестных мыслей. Вообще-то Марика была права: с недавних пор правительство решило улучшить снабжение сельских магазинов и потому присылало туда такие товары, о которых в городе можно было лишь мечтать.

— Ладно уж, пошли… — нехотя согласилась Лена.

Переодевшись, они вышли на улицу.

— Слушай, а кто, по-твоему, самый красивый парень в нашем отряде? — спросила Марика. Ей ужасно хотелось обсудить Алекса, но она не знала, как перевести на него разговор.

— Самый красивый? — Лена равнодушно пожала плечами. — Ну, Миша Степанов, наверное.

Это было совсем не то, чего ожидала Марика.

— О, да! Степанов у нас писаный красавец! Вилами на воде!

— Зато он член факультетского комитета комсомола.

— Можно подумать, это пошло на пользу его внешности. А… А американец тебе как?

— Не знаю. Жалко его как-то.

— Жалко?! — удивилась Марика. — Почему?

— А ты представь, если бы ты родилась в США? Кругом преступность, наркомания, безработица…

— Я про красоту говорю!

— Да ну! Лыбится все время — чего хорошего?

После случая с Ибрагимом Лена определенно отлетела от действительности.

Местный магазин работал по графику «когда у продавщицы есть свободное время», поэтому Марике и Лене пришлось дожидаться чуть ли не полчаса, пока тетя Дуня, неразорвавшаяся секс-бомба времен Второй мировой войны, откроет им дверь.

Внутри было сумрачно и пыльно. Полки, заваленные консервами и макаронами, какие-то кофточки, папки с надписью «Дипломная работа»…

— Смотри! — ахнула Марика, схватившись за сердце.

На витрине стояли бархатные туфли на высоченных каблуках. Неизвестно, кто догадался прислать их в сельский магазин, но скорее всего тут не обошлось без личных ангелов-хранителей неких студенток.

— А у вас какие есть размеры? — почти хором произнесли девушки.

Тетя Дуня равнодушно пожала сдобными плечами.

— Да, поди, все…

Сама она как-то попыталась влезть в эти туфли, но через пару шагов поняла, что им никогда не сравниться с обрезанными валенками.

Встав на шпильки, Лена тут же пробудилась от своей апатии:

— Я две пары возьму! Вторую кому-нибудь из девчонок продам.

Марика нащупала в кармане единственную десятку. В отличие от Лены с финансами у нее было негусто.

— Если мне не хватит, ты добавишь?

— Добавлю, конечно!

Лене было хорошо: ее папа работал на мебельной фабрике и мог доставать дефицитные стенки и диваны. Так что семейство Федотовых жило в полном достатке.

Чтобы получше рассмотреть покупку, Марика задрала штанины выше колен. Туфли были — ну просто класс!

В этот момент входная дверь скрипнула и на пороге появились Жека, Миша и Алекс.

— Это что, сейчас так модно — ватные шорты с бальными туфлями? — ухмыльнулся Пряницкий. И тут же прикрыл голову руками: — Э, э! Туфлями не кидаться! Это государственное имущество!

Тем временем Степанов, вольготно облокотившись на прилавок, подмигнул тете Дуне:

— А нам сказали, что у вас пиво есть, «Жигулевское». Может, сообразите нам два ящичка?

Тете Дуне определенно не понравились манеры покупателей. Она привыкла, что молодежь преданно смотрит ей в глаза и заискивающе просит об одолжении.

— По одной бутылке в руки и в обмен на тару, — сурово проговорила она.

Миша поперхнулся на полуслове.

— Теть… Ну какая тара? Мы студенты… Откуда у нас, а? Продайте хоть три бутылки, мы их тут же выпьем, а тару назад сдадим.

— В обмен на тару! — рявкнула продавщица.

Посрамленные юноши выкатились из магазина.

— Жестко у вас тут все поставлено, — усмехнулась Марика, укладывая туфли назад в коробку.

— У кого есть доступ к пиву, у того и власть, и сила, — самодовольно продекламировала тетя Дуня.

Но не успела она перевязать бечевкой коробки с туфлями, как в дверях вновь послышался шум.

— Мы вернулись! — торжественно провозгласил Жека, ставя на прилавок пустую пивную бутылку.

— Нашли, пьяницы?

С видимым презрением тетя Дуня выдала ему «Жигулевское».

— А откройте, пожалуйста!

В этот момент Алекс и Миша втащили в магазин здоровенную флягу из-под молока. Получив товар, Пряницкий вылил в нее пиво и вернул бутылку продавщице.

— А дайте еще одну. И откройте.

Тут до тети Дуни дошло, что над ней издеваются.

— Ребята, а вы сколько брать будете? — подозрительно спросила она.

— Да два ящичка в самый раз будет.

Процедура между тем продолжалась:

— Бутылку пива и откройте.

Алекс и Миша с серьезным видом наблюдали за переливанием благодатной жидкости.

— Говорят, по стандарту пена должна стоять ровно четыре минуты пятнадцать секунд, — с видом знатока проговорил Алекс.

— А по Уголовному кодексу чем быстрее тает, тем лучше. Иначе оно разбавленное, — отозвался Жека.

— Ребят, может, вам сразу пару ящиков выдать? — взмолилась запарившаяся продавщица.

— Не-е, — хором протянули мальчики. — По одной бутылке в руки и в обмен на тару!

На пятнадцатой бутылке тетю Дуню понесло. Она ругалась матом, грозилась расправой и взысканиями по комсомольской линии.

— Сейчас вообще магазин закрою!

— А мы на вас жалобу напишем: за нарушение правил советской торговли. Вон, девчонки наши — свидетельницы: они подтвердят, что мы делали все по правилам, а вы не позволяли нам стеклотару государству сдавать.

Жека оглянулся на застывших в углу Марику и Лену. По всему было видно, что их афера произвела на девушек самое благоприятное впечатление.

Наконец Миша торжественно закрыл крышку фляги.

— У вас очень хорошее обслуживание, — проговорил он, с благодарностью глядя тете Дуне в глаза. — Мы всем нашим ребятам расскажем, что тут есть замечательный магазин, в котором продают пиво. Нас там сто двадцать человек!

— Где вы раздобыли эту флягу? — спросила Марика, когда они вышли на улицу.

Алекс кивнул на стоящий невдалеке грузовик:

— Гаврилыч нам дал, колхозный шофер.

— А бутылку мы стырили у колодца, — похвастался Жека. — Местные жители ею воду в канистры наливали.

— Ну что, продали вам пиво? — осведомился Гаврилыч, выпрыгивая из кабины своего газика.

Миша удовлетворенно похлопал по фляге:

— Тащи какой-нибудь стакан — сейчас будем делить добычу.

Наклонив флягу, Миша с Жекой налили шоферу его долю.

— Я вообще-то пью пиво только в двух случаях: с воблой и без, — сказал Гаврилыч, вытирая рот грязным рукавом. — Впрочем, от добрых людей тоже не грех принять. Вас подвезти до общежития?

Жека оглянулся на Марику.

— А девчонок наших подхватишь?

— А то! Пущай с ребятами в кузов лезут, а ты давай ко мне в кабину.

…В кузове пахло пыльным брезентом и подкисшим молоком. Марика огляделась, выискивая, куда бы присесть. Десяток пустых молочных фляг, узкая лавочка у задней стенки кабины… Там и двоим негде было разместиться.

— Так, придется садиться к мальчикам на колени, — произнесла Лена и беззастенчиво уселась на Степанова.

— Ну что? Готовы? — спросил через окошко Гаврилыч.

Осторожно, как на что-то шаткое и ненадежное, Марика села на коленку к американцу. Алекс обнял ее, тем самым нарушая все мыслимые границы личного пространства.

— Держись за меня! — посоветовал он. — Дорога плохая: подкидывать будет.

Марика положила руку ему на плечо. Ей казалось, что ее сердце бьется так, что его слышно не только всем присутствующим, но даже драному коту, дремавшему на крыльце магазина.

Мотор взревел, молочные фляги загремели.

Усевшись вполоборота к заднему окошку, Жека принялся рассказывать анекдоты.

— Проходит собрание в колхозе, — вещал он. — Первый вопрос повестки дня: поля не колосятся, коровы не телятся, все куры передохли. Второй вопрос: колхозный счетовод Фридман просит отпустить его в Израиль: «И дом вам оставляю, и сад, и скотину… Только не противодействуйте». Слово берет старый-престарый дед: «Надо, конешна, отпускать… Но вот что я, мужики, вам скажу: ну их на фиг, этих курей, давайте лучше явреев разводить!»

Все расхохотались, окрыленный Жека собрался было рассказать еще одну байку, но в эту секунду послышался скрежет, грохот, удар…

Тело Владимира Ильича Ленина лежало на пожухлой траве, рука показывала пальцем в небо, а голова… Миша сначала не поверил своим глазам. Головы вождя больше не существовало: ударившись о бетонный бордюр, она разлетелась на тысячи мелких осколков.

— Хорошо, что никто не пострадал, — произнес Алекс, потирая ладонью ушибленную макушку.

Миша бросил на него злобный взгляд:

— Да?! Не пострадал?! А ты знаешь, что нам за это будет?

Гаврилыч бродил вокруг своей боевой машины и сдержанно матерился. Девчонки стояли насупясь.

— Вашу мать! — вдруг донеслось с крыльца правления.

Миша оглянулся: к месту происшествия неслась разъяренная Никаноровна:

— Гаврилыч! Убью! Ты что, паскуда, сделал?! К нам комиссия через две недели приезжает. Что я им покажу? Да я у тебя у самого бошку оторву и на памятник присобачу!

Доцент Лядов расхаживал по колхозной конторе, как голодный тигр. Перед ним навытяжку стояли виновники происшедшего: Миша, Жека и девочки. Алекса как лицо иностранное от ответственности освободили.

— Это что же получается? — свирепствовал Лядов. — Вы какой пример подаете своим товарищам? Купили флягу пива! Напоили шофера! А ты, Степанов? Ты же должен понимать! Ты же член факультетского комитета! Ну все, сегодня же пишу на вас докладную.

«Хрен ты чего напишешь, — ожесточенно подумал Миша. — Тебе тогда самому придется за все отвечать».

А история действительно вышла некрасивая. Мало того, что Гаврилыч из-за них сбил единственную достопримечательность в колхозе, так ведь это было прямое святотатство — памятник-то не кому-нибудь, а вождю мирового пролетариата!

Кроме того, купленное на общественные деньги пиво было конфисковано и вылито в канаву, за что Мише с Жекой предстояло держать ответ перед жаждущими однокурсниками.

«А американцу ничего — даже слова никто не сказал», — стараясь не слушать истерические вопли руководителя, негодовал Степанов. Это была настолько очевидная несправедливость, что он вновь возненавидел Алекса всеми фибрами своей души.

Вроде бы сегодня в магазине они были одной командой: вместе вели переговоры, вместе проучили дуру-продавщицу… А как отвечать — так Алекса и след простыл.

— Вечером устроим комсомольское собрание и проработаем вас как следует, — наконец принял решение Лядов. — Идите.

Оказавшись по ту сторону двери, Жека и девчонки почему-то расхохотались.

— Чего смешного-то?! — вне себя воскликнул Миша.

Марика возмущенно приподняла брови и вытаращила глаза — точь-в-точь как Лядов:

— Степанов! Ты же член факультетского комитета! Ты должен понимать!

— Да ладно! — хлопнул его по плечу Жека. — Не принимай близко к сердцу. Лядов у нас все равно ничего не преподает, так что отыграться на нас не сможет.

Видя, что ребята не винят в происшедшем ни себя, ни его (как главного и потому за все ответственного), Миша немного смягчился.

— Все равно неудобно перед колхозниками. Мы у них, можно сказать, единственную святыню попрали.

— Переживут! — отмахнулась Пряницкий. — Вот если бы мы ихнюю столовку разнесли, было бы из-за чего горевать. А тут — памятник.

— А где Алекс? — спросила Марика.

— Я здесь, — отозвался тот, появляясь из бухгалтерии.

Следом за ним выкатила Никаноровна. Лицо ее было бледно, косынка сбилась на затылок.

— Так вы точно сможете слепить новую голову? — взволнованно произнесла она.

— Я постараюсь, — кивнул Алекс. — Я брал курс по ваянию в колледже.

Это ничего не говорило Никаноровне, но в ее глазах засветилась смутная надежда.

— Ой, постарайтесь! К нам же комиссия скоро приедет!

— Хорошо, хорошо…

— А что, разве нельзя памятник в город свезти? В какую-нибудь специальную мастерскую? — удивился Миша.

Никаноровна посмотрела на него как на дурачка.

— А что я в сопроводиловке напишу? «Извините, но наш шофер по пьянке сверг Ленина»? Думай, что говоришь-то! Это же пятно на весь коллектив!

Миша понуро молчал. Ему было страшно неудобно, что иностранец стал свидетелем очередного очковтирательства.

«Зачем Алекс вмешался в это дело? Хочет продемонстрировать свою честность и благородство?» — недоумевал Степанов, уже позабыв, что пять минут назад он возмущался его бегством с места происшествия.

Но больше всего Мишу взбесила реакция ребят.

— Как здорово, что ты умеешь памятники реставрировать! — восхищенно говорила Алексу Лена.

Пряницкий вовсю ей подпевал:

— Ну, если б не ты, нам бы показали, где раки зимуют!

И даже Марика Седых пожала американцу руку:

— Спасибо, что поддержал нас.

«Вот так враги и вербуют себе сторонников, — подумал Миша. — Притворятся добренькими и участливыми, а наши уши-то и развесят. Ну, ничего, я еще выведу этого мистера Уилльямса на чистую воду!»

«Я благороден, как все рыцари Круглого стола, вместе взятые!» — веселился про себя Алекс, когда они возвращались назад в общежитие.

Ленин — это, конечно, не обнаженная девушка, лепить его неинтересно, но Алекс ничуть не жалел о том, что назвался реставратором. В конце концов, он достиг своей цели: теперь Марика Седых смотрела на него преисполненным благодарности взглядом.

Когда они вышли из здания правления, уже начало смеркаться. Жека все болтал, описывая свои эмоции по поводу произошедшего, но Алекс его не слушал. Взгляд его был сосредоточен на тонкой фигурке, идущей чуть впереди.

Прямая спина, ровная линия плеч, подвижные бедра. И опять на ум шло черт-те что: женщины, несущие на головах кувшины с водой, персидские развратные гравюры, сладкий запах благовоний…

Алекс смотрел на Марику и улыбался. Он уже знал, как все случится: мимолетные встречи где-нибудь на краю леса и безумный секс на расстеленном наспех свитере. Он буквально видел перед собой ее откинутую назад голову и чуть приоткрытые, зовущие губы.

А что потом? Вернуться в Москву и позабыть обо всем? Скорее всего, так оно и будет. У Алекса — диссертация, у нее — учеба. Впрочем, вряд ли они будут раскаиваться в том, что наделали. Собственно, для чего еще людям дана молодость?

Весть о том, что пиво, которого все так ждали, безвозвратно утрачено, повергла студентов в траур. К тому же Лядов не разрешил ни костер развести, ни песен под гитару попеть.

— Вы все наказаны! — кричал он срывающимся голосом. — Всем идти спать, а то я на вас докладную напишу!

— Тоже мне писатель выискался! — презрительно фыркнул Жека. — Представляю, на что будет похоже собрание его сочинений в конце жизни: тридцать томов кляуз и доносов.

Распоряжение Лядова еще больше сконфузило Степанова: получалось, что их наказали, как маленьких. И чтобы доказать американцу, что «мы тоже не лыком шиты», Миша кинулся организовывать праздник непослушания. С наступлением темноты в первой мужской палате завесили окна, у двери выставили часового и при свете фонарика разлили по стаканам контрабандный портвейн. Правда, трех бутылок на двадцать человек было маловато, но больше все равно ничего не имелось.

Весь вечер ребята осторожно приглядывались к Алексу. От него ожидали какой-то особенной реакции на вареную колбасу в столовке, на ржавый репродуктор, который мог ни с того ни с сего затянуть «Пчелочка златая, а что же ты жужжишь?».

Но наибольшее любопытство вызвал поход Алекса в деревянный сортир, стоящий в некотором отдалении от общаги. Колхозный плотник, страстный игрок в подкидного дурака, подошел к его возведению с душой: все четыре очка были вырезаны в форме игральных карт: бубны, трефы, черви, пики.

Алекс шел по тропинке, ведущей в туалет, как гладиатор по арене Колизея — под взглядами до крайности заинтригованной публики.

— Ну и как тебе? — не сдержался Жека, когда Алекс вернулся.

Тот пожал плечами:

— Нормально. Сейчас же не зима.

Угостившись портвейном, народ окончательно раскрепостился, и к полуночи Алекса уже считали за дальнего родственника советских людей.

— Как тебе наш колхоз? — сыпались на него вопросы. — А что ты подумал, когда первый раз увидел Москву?

— А русские девушки тебе понравились? — осведомился первый институтский сердцеед Гена Воронов. — Правда ведь, они самые красивые в мире?

Алекс ответил не сразу:

— Красивые девушки везде есть. Трудно сказать, кто лучше.

Народ вокруг заулыбался. Понятное дело, кто же своих сдавать будет?

— Все говорят, что славянки самые симпатичные, — усмехнулся Воронов, допивая портвейн. — Русские, польки, чешки…

— Американки тоже красивые бывают.

— Ну кто, например? Анжела Дэвис? Она же страшная, как моя жизнь!

— Брук Шилдс, Сьюзан Сарандон, Мишель Пфайфер…

— А это кто такие?

— Актрисы! — назидательно произнес Миша.

Он терпеть не мог Воронова. Еще с первого курса между ними возникло скрытое соперничество: Миша пытался взять верх отличными оценками и общественным должностями, а Воронов — альпинизмом, развитой мускулатурой и любовными похождениями. И надо признаться, Мише далеко не всегда удавалось одержать победу.

— Наши девчонки лучше всего ведутся на жалость, — неторопливо рассказывал Воронов Алексу. — Наврешь им, что тебе в детстве не хватало игрушек и витаминов, и они уже твои.

Как всегда, он встревал в разговор, ничуть не сомневаясь, что его мнение всех интересует.

— Кому нужны мужики, которых жалко? — процедил сквозь зубы Миша. — Женщины любят социально активных.

Воронов обротил на него усталый взгляд:

— А тебе-то откуда знать? У тебя небось самое эротическое воспоминание — это когда ты сам себя «молнией» от штанов защемил.

Парни грохнули так, что слышно было на весь колхоз.

Миша сидел пунцовый, пристыженный и совершенно не знал, как ему реагировать. Уйти? Тогда покажешь всем, что реплика Воронова тебя задела. Остаться? Значит, дать понять, что о тебя можно вытирать ноги. И самое противное — Алекс тоже все слышал!

Несколько секунд Миша ожесточенно рылся в памяти, пытаясь вспомнить что-нибудь злое, хлесткое и остроумное, чтобы изничтожить Воронова на месте. Но в голове было пусто, как в студенческом холодильнике.

Все уже давно забыли о произошедшем и перешли к обсуждению радиолюбительства (у кого какая станция и кому что удалось передать в эфир), а Миша все еще сидел и переживал свой позор.

А Пряницкий тоже был хорош — вместо того, чтобы помочь другу в трудную минуту, он похвалялся тем, как у него на кухне хорошо ловится «Голос Америки».

— А ты слушаешь западные радиостанции? — спросил у Миши Алекс.

— Не слушал и никогда слушать не буду, — проворчал тот. — Они только помои на нашу страну льют.

— Откуда ты знаешь, что они льют, если никогда не слушал? — вновь съехидничал Воронов.

Окончательно на всех разобидевшись, Миша поднялся, делая вид, что ему надо отлучиться покурить. Впрочем, всем было все равно, куда и зачем он идет. Этим дуракам было гораздо интереснее с Вороновым и Алексом.

Выйдя на улицу, Миша достал из кармана пачку сигарет. Кругом было темно, из окон общежития доносились сдавленные смешки, в деревне лаяла одинокая собака.

Жизнь была как-то неправильно устроена. Миша уже не раз подмечал, что окружающие весьма неохотно признают в нем лидера.

«У меня не получается быть необыкновенным, — с тоской подумал он. — Для того, чтобы тебя уважали, нужно, чтобы тебе завидовали не по мелочи, а по крупному. Вон Жека может все достать, у Воронова получается общаться с женщинами, Алекс — вообще американец… А я кто? Я никто. Какой-то дохлый член факультетского комитета… И даже девушки меня не любят».

В подобные минуты самоуничижения Мише хотелось либо умереть, либо показать всем кузькину мать. Конечно же, он знал, что наступят времена, и он станет серьезным государственным деятелем, будет ездить на черной «Волге» и выступать на съездах…

«А Жека в тюрьму сядет, — тешился будущим отмщением Миша, — Воронов сифилис где-нибудь подхватит, а у остальных и вовсе не жизнь, а болото будет».

Над местью американцу он долго думал, но так и не смог изобрести надлежащее бедствие. Армия? Алекс и так свое отслужил. Проработка по комсомольской линии? У них в Америке в принципе нет никаких комсомолов. Арест за спекуляцию? Так спекуляция — это вообще основа их буржуйской экономики.

«Ну ничего, — успокоил себя Миша, — если все-таки выяснится, что он шпион, то мы его посадим. А если нет, то тогда… тогда он не будет жить при коммунизме!»

ГЛАВА 7

Никаноровна выделила под художественную мастерскую Красный уголок.

— Что тебе требуется для работы? — спросила она Алекса. — Тишина? Покой?

— Хорошая глина, — отозвался тот.

С хорошей глиной в колхозе была напряженка — в ближайших оврагах водилось только какое-то недоразумение.

— Сделай Ленину голову из папье-маше, — присоветовал Алексу Жека.

Но Миша тут же забраковал эту идею:

— А если дождь пойдет? Представляешь, если на глазах у комиссии голова раскиснет, а потом вообще отвалится?

— Ну, можно еще из пластилина… А сверху зубной пастой покрасить, чтобы было одного цвета с туловищем.

В конце концов посланный в город Гаврилыч привез поделочной глины и мешок алебастра, так что проблема с материалом была решена.

— Еще мне нужен образец, — сказал Алекс. — Я вашего Ленина плохо в лицо знаю.

По распоряжению Никаноровны в Красный уголок перетащили все имеющиеся в наличии почетные грамоты, знамена и юбилейные рубли.

— Справишься? — с надеждой спросила она Алекса.

— Постараюсь.

— Постарайся, миленький, постарайся… А то ведь мне тоже голову открутят.

В обмен на восстановление утраченных ценностей Алекс получил право общаться с колхозниками. Более того, Никаноровна распорядилась, чтобы школьники провели для него пару опросов и показали ему свои песенники и дневники друзей.

Фольклорная коллекция Алекса быстро пополнялась. По сути, он учил язык заново: как оказалось, ни рафинированная бабушка, ни авторы учебников понятия не имели о том, как правильно выражаться по-русски. Чего стоили одни проклятия, посылаемые Гаврилычем в адрес продавщицы тети Дуни!

«Потомки наверняка оценят мои труды и назовут в мою честь какой-нибудь славный корабль в составе Тихоокеанского флота», — думал Алекс.

Кстати, Гаврилыч после случая с памятником воспылал к нему бурной любовью.

— Я теперь твой должник, — говорил он и беспрестанно пил за здоровье Алекса все, что горит.

В ход шел «Тройной одеколон», политура и даже жидкость для полоскания зубов, неосторожно оставленная Алексом на умывальнике.

— Хорошая у тебя самогонка, — нахваливал Гаврилыч своего благодетеля. — Больше нету? Сам выпил, да? Ну ничего, мы с тобой можем к бабке Нюре съездить. Она такой первач гонит — о-о! А песни поет лучше всякого радиоприемника. Если что, ты мне свистни: мне собраться — только подпоясаться.

И все бы было хорошо, но только планы Алекса насчет Марики не спешили воплощаться в жизнь.

Поначалу он все ждал от нее какого-то знака. Ведь тогда, после случая с памятником, он явно произвел на нее впечатление. Этот взгляд, это смущение, эти осторожные слова — все свидетельствовало о том, что у него есть шансы на быструю победу.

Однако время шло и ничего не менялось.

Они встречались на посиделках у общего костра или на крыльце общежития, иногда говорили на какие-то незначительные темы, но Марика еще ни разу не намекнула ему на что-то большее. Можно было подумать, что она вообще избегает его.

«Может, у нее все-таки есть парень? — в растерянности думал Алекс. — Или она лесбиянка?»

Порасспрашивать ее однокурсников он стеснялся: проявлять внимание к женщине, которая тебя не хочет, было несолидно.

С горя Алекс даже начал ухлестывать за другой девушкой, Валей Громовой. Но и это не произвело должного эффекта. Марика оставалась замкнутой и неприступной, как дворец китайского императора.

Солнце не по-осеннему припекало. Воздух был свеж и чист, из рыжего леса на краю поля доносился грибной запах.

Распределившись по бороздам, студенты занимались сбором урожая: девушки выбирали картошку из земли, а парни оттаскивали ее к дороге.

Марика неторопливо складывала картофелины в ведро. Половина из них была искромсана уборочным комбайном — он был неисправен и слишком высоко срезал пласт земли. Но нормативы студентам засчитывали по весу, поэтому все не стесняясь скидывали и порченые, и непорченые клубни в одну кучу.

Вчера Лядов на линейке орал, что это саботаж, что из-за студенческой нерадивости сгниет половина урожая.

«Ну и пусть сгниет, — думала Марика. — Они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем».

Честно говоря, ей уже до смерти надоело это вавилонское рабство. Вот было бы здорово собрать вещички и нынче же поехать домой, в Москву! Кто тебя держит? Никто.

Никто, кроме общественного мнения. Попробуй только отказаться работать! Все тут же начнут пальцем показывать: мол, гляньте-ка на эту единоличницу! Оторвалась от коллектива, себя лучше всех считает. Белоручка!

А это стыдоба, каких мало, ибо чернозем под ногтями почетен даже для дирижеров камерных оркестров.

Хорошо тем, кто имеет блат в деканате! С его помощью можно устроиться так, что и боги будут завидовать: от поездок на картошку тебя освободят, на прогулы будут смотреть сквозь пальцы, на всех экзаменах поставят на балл выше. С Марикой в группе училась Танечка Самсонова, у которой папа работал в Совете министров: так она вовсе не знала, что такое колхоз или уборка территории вокруг института.

Ее привилегии прятали, как постыдную болезнь. Все оформлялось как бы по закону — с помощью всевозможных спецраспоряжений и справок. Просто от кого-то эти справки принимали, а от кого-то нет.

«Элита! — завистливо вздыхал Жека, глядя вслед великолепной Самсоновой. — А мы с тобой, Седых, черная кость, синие воротнички. И никогда в жизни нам не пробиться в эти заоблачные дали. У нас папы рожами не вышли».

А Марике хотелось попасть в элиту! Хотелось выделяться из толпы, хотелось, чтобы никто не смел ей указывать, что делать и что не делать. Денег, в конце концов, хотелось: чтобы ходить по институту, помахивая заграничной сумочкой, и ездить не в метро, а на собственной машине. Но Марика не видела путей, как всего этого добиться.

— Эй, Седых! — подбежал к ней запыхавшийся Лядов. — Сгоняй до правления, отдай эту записку Никаноровне. Надо, чтобы сегодня дополнительный грузовик прислали.

Марика сунула листок бумаги к себе в карман. Идти было далеко, но она все равно была рада, что у нее появился повод отлинять от работы.

Не торопясь она дошла до правления. Никаноровна была у себя и с кем-то ругалась по телефону.

— Не дадите денег на овощехранилище — на следующий год все то же самое будет! — кричала она. — Да! А из собственных средств пусть вам Пушкин строит!

Марика положила записку на стол. Никаноровна кивнула не глядя:

— Можешь идти.

Посчитав свою миссию выполненной, Марика вышла в коридор. И тут заметила на противоположной двери надпись «Красный уголок». Интересно, американец здесь или не здесь?

После случая с памятником Марика долго думала и наконец изобрела повод, под которым можно было бы подойти к Алексу. «Навру ему, что я корреспондент студенческой газеты и мне нужно взять у него интервью», — решила она.

Но пока Марика собиралась с духом, бесстыжая Валька Громова успела сходить с Алексом в лес по грибы. Узнав об этом, Лядов тут же созвал комсомольское собрание. Громову вывели на середину и начали стыдить: мол, порядочная девушка никогда не позволит себе заигрывать с американцем, ибо это компрометирует все страны Варшавского Договора.

Громова рыдала и клялась, что между ними ничего такого не было, но Лядов был неумолим:

— Мы не знаем, чем вы там занимались, да нас это и не касается. Нас интересует, как ты, комсомолка, могла пойти на такой шаг? На твоем примере мистер Уилльямс легко убедился, что при желании он может завербовать кое-кого из наших несознательных граждан. Или же ты все-таки поступила осознанно?

Этот инцидент существенно поубавил Марикин романтический энтузиазм. Действительно, вдруг Алекс какой-нибудь агент империализма? Свяжешься с ним, а потом оправдывайся сколько влезет: «Я не знала», «Я не думала». Береженого, как известно, бог бережет, а небереженого конвой стережет.

Негласные правила гласили, что общаться с представителем капиталистической страны следует только на глазах у всего коллектива и желательно под присмотром ответственного товарища. Хотите — устраивайте с ним диспуты, учите его играть в пионербол или сами записывайте за ним тексты группы «Лед Зеппелинг», но только чтобы все видели и слышали, что между вами происходит.

А Марика так не могла. Ведь это не общение, а какая-то свиданка в тюрьме получается. Алекс ужасно интриговал ее своей необычностью, недоступностью и в то же время открытостью. Казалось бы — подойди и возьми. А как возьмешь, если тут же хай поднимется: «A-а, за иностранцем бегаешь! За кусок колбасы продалась?»

Единственным способом не впадать в искушение было не встречаться, не видеть, не слышать. Пусть им занимаются те, кому себя не жалко.

Осторожно, как вор в чужом доме, Марика приоткрыла дверь в Красный уголок.

Алекс сидел посреди комнаты — в фартуке, с закатанными по локоть рукавами. Перед ним на листе фанеры лежала недоконченная голова Ленина.

Марика застыла, размышляя, что бы ей предпринять. Войти? Спросить о чем-нибудь?

Почувствовав ее присутствие, Алекс обернулся.

— Привет! Заходи! — махнул он перепачканной рукой.

— А… Миши Степанова здесь нет? — испуганно произнесла Марика.

Алекс смотрел на нее улыбаясь.

— Он ушел за сигаретами.

— Понятно…

Марика совершенно не знала, что бы еще такое сказать. Смущение, растерянность, опасение быть застуканной на месте преступления сковали ее до немоты.

— А тебя в ЦРУ не будут ругать за то, что ты помогаешь нам восстанавливать памятник Ленину? — наконец спросила она, показав на работу Алекса.

— Будут, — согласно кивнул он. — Но если ты обещаешь хранить это в тайне, то, может быть, все обойдется.

— Можно подумать, никто из ваших студентов не проходил подготовку в ЦРУ!

— Шпионов забрасывают совершенно через другие каналы, — благодушно объяснил Алекс. — Делать это через вузы нецелесообразно: мы же все время на виду и все прекрасно знают, кто мы и откуда.

— Но ты же служил в армии! Мне Жека сказал!

Глаза Алекса загорелись.

— А ты расспрашивала его обо мне?

— Нет! Он… Он сам как-то сболтнул.

— А я так надеялся!

«Он понял, что я интересуюсь им!» — в испуге подумала Марика. Ох, нужно было срочно доказать ему обратное!

Приблизившись к голове Ильича, она оглядела ее со всех сторон:

— Слушай, я что-то не пойму: ты кого хотел изобразить? Веру Никаноровну? Или Олимпийского Мишку?

— Ленина, улыбающегося пролетариату, — отозвался Алекс.

— Прости, а чем он улыбается?

— Ртом.

— А я думала, это ухо…

— Ну что поделать! Кто-то разбирается в искусстве, кто-то в сборе картошки.

Марика кинула на Алекса воинственный взгляд: ах, ты дразниться?!

— Тебе тоже не стоило лезть в сферу искусства, — насмешливо произнесла она. — У вас, у американцев, нет ни одного мало-мальски известного художника.

— Если ты о них не знаешь, то это не значит, что их нет.

— Ну назови хоть одного!

— Морзе, Хомер, Рокуэлл…

— И что они нарисовали? Этикетку к кока-коле? Кто их знает? Никто! А наши Шишкин, Айвазовский и прочие известны по всему миру!

— Ты удивишься, но большинство людей на этой планете не знают, как называется столица вашей страны.

— Чушь какая! Все прогрессивное человечество с неослабевающим вниманием следит за… за…

Это была стандартная фраза, которую постоянно повторяли и по телевидению и по радио, но Марика — хоть убей! — не могла сейчас вспомнить, за чем именно надо следить человечеству.

— В общем, по-настоящему культурные люди прекрасно знают выдающихся русских художников! — торжественно заключила она.

Алекс поскреб лоб, оставляя на нем след глины:

— А что еще должен знать по-настоящему культурный человек?

Марика вопросительно посмотрела на него:

— То есть?

— Ну, ты же не позволишь ухаживать за собой грубому и некультурному типу вроде меня, — пояснил он. — А так у меня будет шанс исправиться.

Марика смотрела на него, не понимая. «Ухаживать»?! Что он имеет в виду?

— У тебя ничего не выйдет, — сказала она, на всякий случай отступая к двери.

На лице Алекса отобразилось неподдельное разочарование.

— Почему?

— Потому что гусь свинье не товарищ!

— И кто из нас кто?

Но Марика не расслышала его последней фразы. Разволновавшаяся, в растрепанных чувствах, она выскочила из Красного уголка и чуть ли не бегом ринулась вон из правления.

Выйдя за околицу, Марика присела на поваленное бревно у дороги, чтобы немного отдышаться и прийти в себя.

Ухаживать… Он что, издевался или действительно она ему настолько понравилась?

При мысли об этом Марика непроизвольно улыбнулась. А что, было бы забавно соблазнить американца! Такое еще не приходило ей в голову.

«А ведь я смогла бы!» — с неожиданной смелостью подумала Марика.

Перебрав в памяти подробности их разговора, она окончательно развеселилась.

«В следующий раз, когда мы останемся наедине, поведу себя эдакой кошечкой, — решила Марика. — Намурлычу ему с три короба, дам себя по шерстке погладить… Он и оглянуться не успеет, как влюбится в меня».

Ох, лишь бы только он не оказался шпионом! Но Марике настолько не хотелось в это верить, что она и не стала.

Миша рассчитывал, что в деревне все сложится примерно так же, как в Москве: Алекс будет сам по себе, весь остальной мир сам по себе, а он, как человек облеченный доверием, будет между ними посредником.

Но Алекс ни в грош не ставил его посредничество: гулял там, где хотел, общался с кем вздумается… Да еще и постоянно подтрунивал над Мишей:

— Зря ты все время за мной ходишь: люди могут подумать нехорошее. У вас ведь существует уголовная ответственность за гомосексуализм.

Что такое гомосексуализм — Миша не знал, но Жека Пряницкий с охотой просветил его. В результате Степанов перестал приближаться к Алексу более чем на метр.

Тем временем бессовестный американец развлекался, как только мог. Уже на второй день по приезде он затеял с мужской половиной отряда игру в войнушку. Он изображал из себя злого американского сержанта, а все остальные соответственно были новобранцами.

— Lock your stinking bodies, you, muggots![1] — орал на них Алекс.

Правда, потом ему пришлось неоднократно «упасть-отжаться» уже под советские армейские команды.

— Я тебе говорил, что Алекс — мировой мужик! — радовался Жека.

Но Миша совершенно не разделял его восторгов.

Никаких шпионских действий Алекс не предпринимал, ничего такого не делал… Ну пойдет к какой-нибудь бабке, запишет за ней три страницы ерунды… Ну, полдня провозится с глиняной башкой… Потом на костер с ребятами отправится. А там пойдут в ход дешевые сигареты, пиво и ожесточенные споры.

— Правда, что у вас все операции делают без анестезии? — на полном серьезе спрашивал Алекс.

Народ катался со смеху.

— Ага! И еще мы ходим в шкурах и с каменными топорами за пазухой.

Вообще, выяснилось, что американцы имеют очень смутные представления о жизни в СССР. Алекс искренне полагал, что советские гаишники имеют право пристрелить водителя за превышение скорости, что коммунисты хотят завоевать весь мир и что все советские люди мечтают эмигрировать в США.

Впрочем, Алекс тоже изрядно веселился, когда Лена Федотова начинала перечислять ему основные «прелести» капитализма:

— Во-первых, в Америке каждый четвертый — безработный или бездомный. Во-вторых, у вас на улицах постоянные перестрелки. Богачи купаются в роскоши, а у бедняков нет денег даже на то, чтобы ходить в школу. Не говоря уж о медицине.

— Ничего подобного! — оправдывался Алекс. — У нас есть безработные, но их не так много. Бездомные — это вообще, как правило, алкоголики.

— Вот видишь! — торжествовала Лена. — У вас еще и алкоголизм есть!

Но Алекс и не думал сдаваться:

— Большинство американских школ бесплатные. Медицинские услуги покрываются страховкой.

— А кто Олимпиаду-80 продул? У нас было восемьдесят золотых медалей, а у вас сколько? Ноль без палочки!

— А мы вообще бойкотировали вашу Олимпиаду, потому что вы вторглись в Афганистан!

— Вот вам и засчитали поражение за неявку.

«Никакой Алекс не шпион, — в сердцах думал Миша. — Просто балбес и пустозвон. А мне тут возись с ним».

И от этих мыслей было тяжело и пакостно на душе, как от дела, не оправдавшего возложенных на него надежд.

Марика опоздала на обед и прибежала, когда все уже поели.

— Ты где болтаешься? — рявкнул Лядов, встретив ее на крыльце.

— Федотовой плохо стало, и я ее к фельдшеру водила.

— Плохо ей, видите ли… Иди ешь быстрее!

У Лены действительно последнее время были проблемы со здоровьем: то голова закружится, то давление скакнет, то тошнота накатит.

— Сначала кормят черт-те чем, а потом возмущаются, что у них дети болеют! — сердилась пожилая фельдшерица, выписывая Лене какие-то таблетки. — Еще раз прихватит, приходи — я тебе освобождение дам: поедешь в город. А то не хватало, чтобы у тебя аппендицит или еще что похуже нашли.

Марика отвела подругу в общежитие.

— Тебе что-нибудь принести?

Лена лишь вымученно покачала головой.

— Ничего не надо. Иди поешь сама, а то Лядов ругаться будет.

Марика села за столик в углу. Доведет себя Ленка! Ну разве можно так страдать по какому-то мерзавцу? Ведь даже болеть начала!

— Ничего не понимаю, — вдруг произнес невдалеке от нее голос Алекса. — Почему в меню написано «Суп с фрикадельками», а мне выдали «Суп с фрикаделькой»?

Марика подняла на него взгляд.

В столовой, кроме них двоих, никого не было. Даже повариха, стоявшая на раздаче, и та куда-то удалилась по своим делам.

— Привет! К тебе можно присоединиться? — весело спросил Алекс, подходя к Марикиному столику.

Вспыхнув, она пододвинула свой поднос, освобождая ему место:

— Можно.

Все то, что она собиралась сказать ему при встрече, вылетело у нее из головы. Она просто смотрела на Алекса и улыбалась: до того он ей нравился — голубоглазый, загорелый, с золотистой щетинкой на небритых щеках.

И в этот момент в столовой появился Лядов. Остановившись в дверях, он выразительно постучал по наручным часам.

Марика моментально сникла. Этот негодяй наверняка собирался торчать у нее над душой и мешать ее личной жизни.

Алекс сидел спиной к входу и потому не видел Лядова. Но он тут же заметил перемену в Марикином лице.

— Ты что такая суровая? — спросил он.

— Просто я американцев не люблю, — проговорила Марика убитым голосом. Лядов ни в коем случае не должен был догадаться о ее чувствах к американцу.

Алекс изумленно поднял брови.

— И за что ты нас не любишь?

— За то, что ваш колорадский жук ест нашу картошку.

— Всего-то?

Марика бросила взгляд на Лядова, с любопытством прислушивающегося к их разговору.

— А еще вы ядерную бомбу на Хиросиму и Нагасаки сбросили.

— Я?! — искренне изумился Алекс. — Я ничего ни на кого не сбрасывал.

— Но это же ваши сделали!

— А из-за ваших человечество изгнали из рая, началась Троянская война и родился Гитлер!

Марика в удивлении уставилась на него.

— При чем тут наши?

— Ну ты же женщина! Значит, все женщины мира — это «твои».

— Алекс, ты ничего не понимаешь!

— Что именно?

— Седых, ну имей совесть! — простонал на всю столовую Лядов. — Мне что, три часа тебя ждать?

Марика вскочила и, не прощаясь, понесла свой поднос к раздаче.

Все. После такого разговора об Алексе можно было позабыть.

Она вернулась с работ злая и голодная. К ее удивлению, Лена уже совершенно оклемалась от своих утренних недугов и теперь сидела на подоконнике и наведила марафет.

— Ты куда собралась? — спросила ее Марика.

Поплевав в коробочку с тушью, Лена подкрасила правый глаз.

— Миша Степанов сказал, что сегодня в клубе будут танцы.

— И ты решила пойти?

— А что, в общаге, что ли, весь вечер сидеть? — беспечно отозвалась та. — Туда, кажется, все наши идут.

— Ну и иди, — вздохнула Марика. Внезапные перемены в Ленином настроении не переставали ее удивлять.

— А ты?

— А мне все равно надеть нечего. Светка положила мне только ватные штаны.

— Ну я дам тебе какую-нибудь юбку! — Бросив зеркальце и тушь в косметичку, Лена подскочила к подруге. — Там же весело будет!

Но Марике хотелось упрямиться, ворчать и занудствовать.

— Ну кого я там не видала? Воронова, который вчера с перепою облевал нам все крыльцо? Ах, да! Он прекрасен!

— Ну хотя бы с Пряницким потанцуешь, — не сдавалась Лена.

— Мы с ним уже объяснились в любви, так что необходимость в танцах отпадает.

— Так, значит, не пойдешь?

— Не пойду, — отозвалась Марика. — Проведу вечер в размышлениях о загадках бытия. Вот ты знаешь, почему между Ближним и Дальним Востоком лежит Средняя Азия? И никто не знает! А вопрос, между прочим, очень актуальный.

Марике действительно никого не хотелось видеть. А в особенности Алекса.

Жека решил пойти в клуб в своих фирменных белых штанах.

— Да грязь же на улице! — принялся увещевать его Миша. — Пока дойдем до клуба, перемажешься по самое не балуйся.

Пряницкий только отмахнулся:

— Можно подумать, ты не перемажешься! Путь к сердцу женщины как раз лежит через белые штаны! Я ими уже соблазнил четырех студенток, одну школьницу и одну даму бальзаковского возраста. Вот бы еще презервативов где-нибудь отхватить, и был бы полный боекомплект.

— У меня есть, — сказал Алекс, доставая из рюкзака здоровенную картонную коробку. — Угощайтесь, если кому надо.

Ребята столпились вокруг него. Даже Миша, сроду ничего не бравший у Алекса, и тот не удержался — взял одну штуку на всякий случай.

— Тоже такую коробочку хочу! — проговорил Жека, распихивая добычу по карманам. — Я перед отъездом зашел в нашу аптеку и спрашиваю: «Презервативы есть?» А кассирша мне в объявление тычет: «Товары повышенного спроса отпускаются только инвалидам и участникам Великой Отечественной войны». Вот ответьте мне, на фига инвалидам резиновые изделия номер два?

— Это у вас презервативы так называются? — улыбнулся Алекс.

— Ну да! Слово «презерватив», между прочим, неприличное, и благовоспитанные люди всегда говорят либо «изделие номер два», либо «гандон».

— А что же тогда «изделие номер один»?

— Противогазы, — отозвался Миша. — Презервативы — это для личного пользования, а противогазы — для нужд гражданской обороны. Поэтому они стоят на первом месте.

…«Пошел этот Ибрагим к чертовой бабушке! — в сердцах думала Лена. — Он еще сто раз обо всем пожалеет! У меня будет муж, дети, а он так и останется одинокий и никому не нужный».

Поход на деревенскую дискотеку значился первым пунктом в ее плане отмщения. Лена уже представила себе, какой фурор она произведет там с помощью новых туфель и кофточки с рюшками, но судьба-злодейка с самого начала смешала ей все карты. Выйдя из общежития, Лена обнаружила, что идти по мокрой глине на шпильках практически невозможно: каблуки либо проваливались в раскисшую землю, либо разъезжались в разные стороны. Кроме того, Лена жутко натерла ноги.

Отстав от остальных девчонок, она кое-как ковыляла по темной дороге.

«Господи, не надо было мне никуда идти! — чуть ли не стонала она. — Марика небось сейчас в теплой постельке лежит, журнал «Юность» читает, а я скачу здесь, как цирковая собачка».

Деревенский клуб располагался в здании бывшей церкви, стоявшей в некотором отдалении от правления. Внутри уже вовсю гремел магнитофон, в окнах, забранных витиеватыми решетками, гуляли отблески светомузыки.

Чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя, Лена остановилась перед афишей, оглашавшей «Правила поведения на танцевальных вечерах»:

На танцевальные вечера трудящиеся должны приходить в легкой одежде и обуви. Танцевать в рабочей и спортивной одежде воспрещается.

Танцевать в искаженном виде запрещается.

Танцующий должен исполнять танец правильно, четко и одинаково хорошо как правой, так и левой ногой.

Женщина имеет право в учтивой форме выразить неудовольствие по поводу несоблюдения мужчиной положенного расстояния в три сантиметра и потребовать объяснения в учтивой форме.

Курить и смеяться следует в специально отведенных для этого местах.

— Пьянствовать будешь? — осведомился кто-то за Лениной спиной.

Напугавшись, она резко обернулась. Слава богу, это был всего лишь подвыпивший Пряницкий.

Жека уже успел наплясаться, разлохматиться и расстроить кое-кого своим внешним видом. Несколько местных парней сидели на лавочке перед церковью и взирали на него с нескрываемым отвращением.

— Гляньте — вырядился в подштанники! — довольно громко произнес один из них.

В ответ Жека лишь высокомерно усмехнулся:

— Деревенщины! Это же высокая мода!

Лена взяла его за локоть и потащила прочь.

— Ты, кажется, хотел меня чем-то угостить. — У нее было смутное предчувствие, что Пряницкий сегодня получит по рогам.

В кустах за церковью Воронов разливал коктейль «Поцелуй тети Клавы». Волшебный напиток готовился так: в полстакана дешевого портвейна вливалась солидная доза водки и немного пива.

— А можно мне просто пива? — осведомилась Лена.

— Да от него ж никакого кайфа не будет! — удивился Воронов. — Вон Пряницкий уже три «поцелуя» вылакал: смотри, как ему хорошо!

Жека действительно вовсю радовался жизни и с чувством пел какую-то бодрую песню. Правда, других слов, кроме «ы-ы-ы-э-э-ы-ы», никто не мог разобрать.

— Кажется, я еще не доросла до «поцелуев», — поспешно отказалась Лена.

Высокие потолки церкви многократно усиливали рев динамиков. Кинув свою куртку на стул, Лена протолкнулась в круг, в центре которого изгибалась какая-то деревенская тетеха.

«Чертовы мозоли!» — мысленно ругнулась Лена. Если б не туфли, она бы показала тут такой класс, что все ахнули. А так у нее получалось лишь чуть-чуть притопывать и водить плечами в такт музыке.

— Привет! А Марика где? — спросил подошедший к ней Алекс.

Лена удивленно посмотрела на него:

— В общаге. А что?

— Ничего. Я просто спросил.

В этот момент магнитофон заиграл «Миллион алых роз». Девушки кинулись врассыпную к стенкам — ждать, чтобы их пригласили. Лена хотела было последовать их примеру, но неожиданно для себя оказалась в объятиях Пряницкого.

— Мамзель танцует? — заорал он ей в ухо.

— Ну-у…

— Вот и славненько!

Жека явно не соблюдал положенное расстояние в три сантиметра.

— Убери руку с моей задницы! — шипела на него Лена.

— Я не могу, — перекрывая рев динамиков, кричал Пряницкий. — На нее земное притяжение действует, вот она все время и сползает.

Путаясь в терминах, Жека начал объяснять, что закон всемирного тяготения притягивает парашютистов к земле, яблоки — к голове Ньютона, а студентов — друг к другу.

— Ты с-с-страстная женщина! — закончил он свою мысль. — Ты могла бы полюбить молодого подонка в белых штанах?

В этот момент в магнитофоне что-то булькнуло, звук прервался, и Пряницкий, не сбавляя громкости, прокричал на весь клуб:

— Федотова, а я ведь тебя хочу!

Что творилось в рядах публики, описанию не поддается. Деревенские ржали как кони и тыкали в Лену пальцами.

Пунцовая от стыда, она подхватила свою куртку и кинулась прочь. Пряницкий рванул было за ней, но всемирное тяготение и тут сыграло с ним злую шутку: у порога земля позвала его к себе, и он плашмя грохнулся на пол.

Миша Степанов видел все, что произошло. От выпитых «поцелуев» его слегка вело, но чувство ответственности как всегда взяло над ним верх: Федотову надо было срочно найти и привести назад. В конце концов, уже поздно, а кругом одни пьяные.

Выйдя из клуба, он огляделся. У входа толпился проветривающийся после танцев народ.

— Федотову не видел? — спросил Миша кого-то из однокурсников.

— Да она, кажется, вон туда пошла, — указали ему направление.

Он торопливо затрусил по тропинке, ведущей в кусты за церковной оградой. Кругом царила почти полная темнота. Ветки цеплялись за полы Мишиной ветровки, под ногами чавкали мелкие лужи…

— Лена, ты здесь? — негромко позвал он.

Внезапно на него что-то налетело, споткнулось, взвизгнуло.

— Ты что, обалдела?! — гаркнул Миша, узнав потерявшуюся Федотову.

— К-к-кладище… — едва владея собой, прошептала она.

Миша пригляделся. Действительно, кругом возвышались кресты и памятники.

— Ну чего ты трясешься? — принялся он успокаивать ее. — При старых церквах всегда захоронения устраивали.

Внезапно Лена отшатнулась от него, упала на колени.

— Что с тобой?

— Ничего… Уйди! Уйди отсюда!

— То есть как «уйди»? — не понял Степанов. — Что же я тебя, одну здесь брошу?

— Уйди ради бога! — простонала Лена. И тут ее основательно вырвало.

Миша стоял над ней, совершенно не зная, что делать. Лена плакала. Понятное дело — и стыдно, и неудобно.

— Уйди… Уйди…

Подхватив ее за плечи, Миша помог ей подняться и, подведя к какой-то могиле, усадил на скамеечку.

— Успокойся ты, Христа ради! Ну перебрала немного… С кем не бывает?

Лена сидела как нахохлившийся воробей: волосы растрепались, куртка вся в земле… Не зная, что бы еще такого предпринять, Миша положил ей руку на плечо:

— Хочешь, я Пряницкому морду набью?

Лена только головой помотала:

— Ну его к черту! Пусть живет уродом.

Внезапно в кустах кто-то завозился. Не сговариваясь, Миша и Лена прижались друг к другу.

— Ба! Какая встреча! — заорал Гаврилыч, появляясь из-за соседнего надгробия.

— Ты чего по ночам по кладбищам шляешься? — накинулся на него Миша, пытаясь скрыть свой недавний испуг.

Гаврилыч бесцеремонно присел на ближайшую могилку.

— Червя для рыбалки ищу. Червь — насекомое деликатное: где попало жить не будет. Ему земля жирненькая нужна, как следует удобренная.

— А днем тебе что, не ищется? — раздраженно проговорил Миша.

— А днем как с лопатой на кладбище пойдешь? — удивился Гаврилыч. — Я в прошлый раз отправился на могилу к нашему покойному агроному. У него что ни червь — то зверь! Не то что у доярки какой-нибудь… Так меня Никаноровна увидала. «Ты, — кричит, — расхититель социалистической собственности!» А какой я расхититель? Чего я, спрашивается, расхитил? Разве я на гроб чей-нето покусился? Или на венок, прости господи? Ну да с нашей Никаноровной разве поспоришь? А вы сами-то что тут делаете? Целуетесь?

Гаврилычу явно хотелось поболтать.

«И с чего он подумал, что мы целуемся?» — в раздражении подумал Миша.

— Ладно, мы пойдем, — сказал он, беря Лену за руку.

До общаги они добирались часа два. Миша почти тащил Лену на плече: она так стерла ноги, что едва могла ходить. Впрочем, она вела себя молодцом: не ныла, не жаловалась…

Потом Миша светил фонариком, пока Лена умывалась.

— Ты напугалась, когда на нас Гаврилыч наскочил? — спросил он, глядя, как она намыливает свои ладошки.

Лена смущенно улыбнулась:

— Нет, не очень… Я же с тобой была.

Миша почувствовал, как при этих словах теплая волна пробежала по его телу. Все-таки это безумно приятно, когда кто-то считает тебя сильным и смелым.

Проводив ее до общежития, Миша сел на врытую у крыльца лавочку и вытащил из пачки сигарету.

— Ты не пойдешь спать? — шепотом спросила Лена.

— Да нет. Что-то не хочется.

Она опустилась рядом.

— Мне тоже.

Над головой гуляли звезды, из-за леса слышался гул басов — в клубе все еще танцевали. И вдруг Лена совершила невозможное: прижалась к Мише и положила ему голову на плечо.

— Спасибо за все. Ты… мне кажется, ты даже не представляешь, какой ты замечательный человек.

Миша сидел, боясь пошевелиться. Он просто ощущал на своем плече сладкую тяжесть женской головки, чувствовал щекой мягкость ее волос… И от этого сердце билось часто-часто и по телу разливалась нежная слабость.

Неожиданно для себя он развернулся и поцеловал Лену в теплые губы. И она не оттолкнула его.

Миша совершенно забросил Алекса. Каждое день вместо того, чтобы идти с ним по филологическим делам, он мчался к поваленной сосне на развилке дороги и ждал Лену. Маялся, пинал ногами опавшие листья, курил. И вздрагивал от каждого звука.

Во время обеденного перерыва, улучив минутку, Лена сбегала к Мише.

Она всегда появлялась неожиданно. Скидывала косынку на плечи, обвивала Мишину шею руками. Он поднимал ее, кружил.

Потом они сидели на траве, делясь своими пустяковыми новостями, или просто бродили по лесу, собирая грибы.

Миша чувствовал себя буквально на седьмом небе от счастья. Кругом все желтое, воздух терпкий и пьяный… И Лена — свежая, как яблочко, вкусно пахнущая, красивая до изнеможения.

Как так получилось, что он не замечал ее раньше? Ведь четыре года вместе проучились! Сидели на лекциях, болтали, в самодеятельности участвовали…

— Ты чувствовала, что между нами что-то должно произойти?

— Нет. А ты?

— И я — нет.

Лена смотрела на него с лукавой улыбкой.

— А вообще-то…

— Что?

— Неужели ты не замечал, что все наши девчонки были в тебя чуточку влюблены?

— Да брось!

— Честно! Ты красивый, умный, немного загадочный…

Ее слова были медом для Мишиного сердца. В глубине души он понимал, что Лена, сама того не замечая, приукрашает действительность, но не верить ей не мог. В ее присутствии он действительно ощущал себя супергероем.

— Ты так говоришь, потому что совсем меня не знаешь, — не мог удержаться он от кокетства.

— А что я должна знать?

Ленины глаза смеялись, и видно было, что она заранее отказывается верить в его грехи.

— Я эгоист, — отважно признался Миша.

— Все эгоисты.

— Я отлыниваю от работы в колхозе.

— Все отлынивают.

— Я… У меня бывают развратные мысли.

Брякнув это, Миша похолодел. Лена молчала, склонив голову на грудь. Он ждал ее слов как приговора.

Внезапно она обняла его, приблизила потемневшие глаза… Он думал, что Лена что-то хочет сказать, но вместо этого она вытащила его свитер из штанов и скользнула прохладной ладошкой внутрь. Миша уже сам не помнил, как схватил ее, сжал…

«Какое счастье, что Алекс подарил мне презерватив!» — промелькнуло в его восторженной башке.

Лена совершенно преобразилась. Она напрочь забыла о своей хандре и целыми днями распевала, как весенний воробей. Глаза ее блестели, щеки румянились.

Тайну насчет своей новой любви она проносила в себе ровно три дня. А потом не выдержала и выложила все Марике.

— Так ты что с ним, уже… того? — изумилась та.

— Ага! — счастливо зажмурилась Лена.

Н-да… Марика сделала вид, что понимает, одобряет и крайне радуется за подругу. На ее вкус Степанов был милым мальчиком, но и только. Ну не было в нем спокойного чувства собственного достоинства — главного, что нравилось Марике в мужчинах! Миша все время рвался демонстрировать свои прекрасные душевные качества, организаторские способности и преданность партии. Вся его жизнь была подчинена какой-то нелепой борьбе за принципы и высокие показатели. А о том, что на свете существует здравый смысл, Степанов даже не догадывался.

«Он выглядит так, будто каждое утро читает «Моральный кодекс строителя коммунизма», — с неприязнью думала Марика.

По ее мнению, такие, как Миша, могли заинтересовать лишь отчаявшихся женщин, для которых на безрыбье и рак рыба. А тут оказалось, что в него влюбилась ее лучшая подруга — умница и красавица.

Марика жаждала объяснений и потому целыми днями третировала Лену расспросами. В особенности ее интересовала сексуальная часть, ибо только этим она могла объяснить внезапную страсть подруги.

Но первые же Ленины рассказы повергли Марику в абсолютный шок.

— Ой, Миша совсем-совсем не развратный! — восхищенно шептала Лена. — Он уверен, что заниматься любовью можно не чаще, чем два раза в неделю. Иначе израсходуешь свой потенциал и раньше времени станешь импотентом.

— Так что же ты в нем нашла, если он ни в чем таком не разбирается? — изумлялась Марика.

Лена с улыбкой поднимала глаза к небесам.

— Мне нравится его запах, нравится кожа… Мне с ним ужасно интересно! Думаю, из него выйдет лучший муж на земле.

— Кто-то совсем недавно говорил то же самое об Ибрагиме.

— Да нет же! Мишка, конечно, напрочь лишен чуткости к женщине, но ему так важно, чтобы мне было с ним хорошо, что все это не имеет значения.

Лену трогал даже тот факт, что Степанов стесняется обнаженного тела: и своего, и ее. Для него было как-то мучительно, что она запросто могла расстегнуть рубашку и показаться ему во всей красе.

— Уж такой лапочка, прям не могу! — изнывала Лена.

А Марике изнывать было не по кому. И голых мужиков она видела только в медицинских справочниках, да и то мельком, ибо до смерти боялась быть застуканной за таким неприличным занятием.

От Светы и двоюродной сестры-акушерки Марика знала много чего такого, что не положено знать незамужней девушке. Но ее блестящие теоретические знания никогда не подкреплялись практикой. Мама с самого детства внушала ей, что мужчин ни в коем случае нельзя подпускать к себе до свадьбы, иначе они не будут тебя уважать.

— Вон глянь на нашу Надьку с пятого этажа, — приводила она в пример соседку-алкоголичку. — Замужем ни разу не была, зато имеет пятерых детей от бог весть кого. А все почему? Потому, что вовремя не сумела сказать «нет».

Марика свято верила, что девственность — очень важная штука. Мужчины, выбирая себе невесту, всегда предпочтут «нетронутый цветок» многоопытной жрице любви. Так что если девушке хочется словить престижного жениха, ей стоит десять раз подумать, прежде чем кому-либо отдаться.

Но с другой стороны, получалась какая-то глупость: почти все ее ровесницы давно уже вели насыщенную половую жизнь, делились друг с другом способами контрацепции и прочими увлекательными подробностями, а Марика стояла ото всего этого в сторонке, как девочка «до шестнадцати», которую не пускают на взрослое кино.

Лена время от времени принималась подталкивать подругу в нужном направлении:

— Ты никому ничего не должна отдавать! Секс — это как песня, но только хоровая. Один споет — ничего особенного, а вдвоем выйдет распрекрасно…

— Ага, а если втридцатером, да еще с оркестром, так вообще целый концерт получится, — язвила Марика.

Для нее тема сексуальных отношений была величественна и торжественна, как коронация высочайших особ, а для Лены… Впрочем, чего уж там говорить, если она могла допустить до себя такую невзрачную личность, как Миша!

— Жека, сделай что-нибудь! — пожаловалась Марика Пряницкому. — Твой Степанов дремуч, как темный лес. — И она в подробностях пересказала ему все, что слышала от Лены на тему их интимных отношений.

Но вместо того, чтобы исправить ситуацию или хотя бы посочувствовать, Жека заявил, что все бабы — сплетницы и дуры, раз обсуждают с подругами такие вещи.

— Вот и доверяй вам после этого! — проворчал он, трогая фингал, заработанный от деревенских на прошлой дискотеке. — Мы перед вами душу раскрываем, а вы… Эх!

И преисполненный мужской солидарности, он бросил Марику наедине с ее переживаниями.

ГЛАВА 8

Алекс облюбовал себе наблюдательный пункт на крыше старой водонапорной вышки (как раз напротив картофельных полей). С тех пор как Миша перестал следить за каждым его шагом, Алекс довольно часто приходил сюда смотреть на Марику.

Она его не видела. Собирала картошку в ведро, болтала с приятелями, отлынивала от работы, когда Лядов отлучался на другой конец поля.

Алекс не понимал Марику. Он знал, что она исподтишка подглядывает за ним, но при этом она не давала ему ни малейшего шанса приблизиться к себе. То же самое касалось и остальных девчонок: они охотно общались с ним, рассказывали о жизни в Советском Союзе, вели правильные беседы, но при этом неизменно сохраняли дистанцию. Даже Валя Громова, с которой они подружились в самом начале, и та начала избегать его.

«Может, со мной что-то не так? — недоумевал Алекс. — Может быть, я давно уже похожу не на рыцаря на белом коне, а на скромного фермера на ослике?»

Всю жизнь, насколько он себя помнил, девушки находили его интересным и достойным внимания. Но здесь, в СССР, это было внимание иного сорта. На него глазели с безопасного расстояния — как на экзотического зверя, на клетке которого висела табличка: «Не подходить! Не кормить! Не трогать!»

Что касается Марики, то она даже начала раздражать Алекса. Она была закрытой и абсолютно недоступной. А вот поди ж ты — нравилась! Вероятно, так во времена Средневековья мужчины влюблялись в случайно замеченных в церкви женщин. На секунду откинется покрывало, выскользнет из-под него узкая рука в перстнях, и все — перехватило дыхание. А уж когда мадам подойдет к причастию и откроет лицо, так и вовсе хочется выкрасть ее и увезти в родовой замок.

Марика возбуждала Алекса. Одним своим появлением, голосом, словами, ничего общего не имеющими с сексом. Она могла просто сказать «Привет!» и равнодушно пройти мимо. А у него было чувство — как в лифте, когда несешься вниз с самой вершины небоскреба.

Несколько дней назад Алекс встретил Марику на колхозной конюшне. Она угощала хлебом гнедого жеребца по кличке Велосипед. Затаившись, Алекс долго смотрел на нее: тень от подбородка, девчоночьи косички, туго обтянутый штанами зад…

Вспыльчивая, непонятная, чужеродная… И при этом насколько сексуальная! Подойти бы, схватить за косы, развернуть лицом к себе… Только как подойдешь? Визгу будет, крику!

Осторожно прикрыв дверь, Алекс вышел из конюшни, так и не обнаружив своего присутствия.

— Эй, пива хочешь?

Алекс вздрогнул, возвращаясь с небес на грешную землю. С лестницы, приставленной к крыше, на него смотрела Жекина рожа, все еще разукрашенная следами воспитательной работы.

Взобравшись наверх, Пряницкий вытащил из матерчатой сумки пару бутылок «Жигулевского» и завернутую в газету воблу.

— Все-таки пиво — величайшее изобретение! — сказал он, отколупнув зубами крышку. — Колесо, конечно, тоже ничего, но колесо с рыбой — это извращение.

— Как ты меня нашел?

— А то я не знаю, что ты сюда ходишь за Седых подглядывать!

— Ничего подобного! — принялся отнекиваться Алекс. — Мне просто нравится наблюдать за тем, как работают другие.

Пряницкий посмотрел на него с укоризной:

— Ты хочешь обмануть мое ревнивое сердце? Я же все вижу!

Алекс ничего не отвечал, думая, стоит или не стоит сдаваться на милость победителя.

— А еще кто-нибудь видит? — наконец спросил он.

— Не, — успокоил его Жека. — Кажется, я здесь самый проницательный и догадливый.

— И чем же я себя выдал?

— Тем, что ты не умеешь общаться с женщинами.

От такого заявления Алекс чуть не поперхнулся.

— Я не умею?!

— Конечно, не умеешь! С ними надо построже: пришел, увидел, полюбил. А ты все виляешь вокруг да около — аж смотреть противно.

— Насколько мне не изменяет память, тебе с твоим методом уже отказали половина местных девчонок.

— Подумаешь! — нисколько не смутился Жека. — Зато у меня осталась вторая половина. А эти, первые, просто ничего не понимают в красивых и умных мужчинах.

— Вот и хорошо: значит, поделим их по-братски. Мне — Марика, Вера, Валя и Галина, а тебе все остальные.

Пряницкий немного подумал.

— Так нечестно, — наконец объявил он. — Ты себе самых симпатичных забрал! К тому же у тебя все равно с ними ничего не получится.

— Почему? Думаешь, я для этого слишком красивый и умный?

— Биография у тебя с дефектом, — снисходительно объяснил Жека. — Иностранец ты. У нас почти во всех анкетах существует графа: «Есть ли у вас родственники за границей?» Если есть, то ты автоматически попадаешь в число неблагонадежных. А любовник — это уже почти родственник.

В этот момент на картофельном поле поднялась какая-то суматоха. Студенты собрались вокруг Лядова.

— Пря-ниц-кий! — принялись громко скандировать они.

Жека втянул голову в плечи:

— Кажется, меня хватились…

— Так ты просто удрал с поля без разрешения? — усмехнулся Алекс.

— Думаешь, это было просто?!

— Пря-ниц-кий!

— Ладно, я пошел, — обреченно вздохнул Жека. — Если они порвут меня на тряпки, похорони меня как положено.

Алекс тоже поднялся:

— А я пойду Ленина долепливать. А то к Никаноровне послезавтра комиссия приедет, а у меня еще ничего не готово.

Вообще-то его задело то, что Пряницкий обо всем догадался. И вопрос был не в том, что его застукали за подглядыванием за Марикой: Жека заметил, что Алекс терпел поражение. И это было весьма и весьма неприятно.

«Неужели русские женщины просто боятся со мной связываться? — подумал он, спускаясь с крыши. — Но ведь это чушь какая-то!»

Его удивляла и возмущала подобная несправедливость: ты можешь быть хоть семи пядей во лбу, хоть ангелом во плоти, но если на тебе стоит печать «иностранец», к тебе будут относиться не как к живому человеку, а как к представителю твоей страны.

Общественное мнение — главный советский законодатель — четко определяло, кто, с кем и при каких обстоятельствах должен встречаться. И воевать с ним имело столько же смысла, сколько бежать на танк и кричать: «Задавлю!»

…Комиссия для колхоза — это все равно что свадьба для лошади: голова в цветах, задница в мыле. В ожидании высоких гостей «Светлый путь» в срочном порядке чистился и охорашивался. Комиссия была в высшей степени ответственная, и в случае успеха Никаноровна таки надеялась выпросить денег на овощехранилище.

Обычно высоких гостей встречали у здания правления, как раз под памятником Ленину, но на этот раз Никаноровна решила перенести мероприятие к столовой. Дело в том, что голова, сработанная Алексом, хоть и была похожа на оригинал, но что-то в ней явно было не так.

«Кого мне напоминает эта рожа?» — думала Никаноровна. А потом вспомнила, как год назад дочка Зоя водила ее в музей: точно такой же нечеловеческий взгляд был у гестаповца на картине «Мать партизана».

Но переделывать что-либо было уже поздно.

Лядов тоже носился по деревне как ужаленный. По его замыслу студенты должны были встретить начальство высокой дисциплиной, примерным трудом и впечатляющими отчетами.

— Что вы щуритесь, как китайцы с похмелюги! — кричал он на заспанных студентов. — Нельзя сделать лица пожизнерадостней? Завтра нам уезжать назад в город, к мамам-папам, а у вас такой вид, будто вам стипендию не дали. Где Седых с букетом?

Марика, которой поручили одарить комиссию цветами, вышла вперед.

— Ну и где твои цветочки?! — набросился на нее Лядов.

— Я их в комнате оставила, в ведре с водой. Чтоб они не завяли.

— Нет, ну вы посмотрите на нее! Оставила! Дура, что ли? А если комиссия приедет чуть раньше?! А мы благодаря Седых стоим без букета! Иди быстрей за ним, чучело!

Марика всегда терялась перед хамами. Вроде как спорить с ними глупо: дураков лечить — только уколы переводить. Не спорить — еще глупее. Пунцовая от обиды, она чуть ли не бегом кинулась прочь.

«Чертов подлиза! — думала Марика в ярости. — Фиг я тебе чего принесу! Обойдешься без цветочков!»

Марики все не было и не было. Лядов весь извертелся, извелся и исстрадался.

— Как за смертью эту Седых посылать! — кипятился он. — Куда она могла деться?

Воронов поднял руку.

— А я ее у конюшни видел!

— Чего она там делает-то?!

Алекс, слышавший весь разговор, подошел к Лядову:

— Я могу за ней сходить.

Тот бросил на него страдающий взгляд:

— Сходи, будь другом!

Алекс был до смерти рад, что у него нашелся удобный предлог, чтобы смотаться с предстоящего мероприятия. Во-первых, ему уже осточертело стоять на ветру и ждать каких-то там чиновников. А во-вторых, он несколько беспокоился за своего Ленина. Голова вождя, державшаяся буквально на соплях, в любой момент могла скатиться с плеч. А при таких событиях скульпторам лучше не присутствовать.

Как и сказал Воронов, Седых оказалась на конюшне. Кроме нее, там никого не было: все от мала до велика отправились встречать комиссию.

Марика стояла около денника Велосипеда и скармливала ему цветы, предназначенные для высоких гостей.

— Вот как на моем месте должна поступить современная интеллигентная девушка? — спрашивала она у своего любимца. — Простой русской бабе полагается уткнуться в передник и выть. Девушка из блатной семьи двинула бы Лядову в репу. А мне что делать? Ничего? Съешь, пожалуйста, цветочки! Пусть этому негодяю ничего не достанется!

Велосипед охотно принимал подношение.

— Вот умница, вот красавец! — нахваливала его Марика.

Алекс подошел к ней почти вплотную.

— Привет!

Вздрогнув, она спрятала остатки букета за спиной.

— Ты что тут делаешь?!

— Лядов велел привести тебя назад живой или мертвой.

Марика испуганно отпрянула.

— Не пойду я никуда! Пусть он сам приседает перед своей комиссией!

— Ничего не поделаешь, надо идти, — сделал непреклонное лицо Алекс.

Марика рванула в сторону двери, но он тут же преградил ей путь к бегству.

— Я же все равно тебя поймаю! — проговорил Алекс злодейским голосом.

— Это мы еще посмотрим!

Она попятилась, кидая ему под ноги все что ни попадя: вилы, лопаты, ведра. Пугаясь грохота, лошади тревожно бились в своих денниках.

Марика уперлась спиной в лестницу, ведущую куда-то наверх, схватила стоящее на нижней ступеньке ведро с водой.

— Учти, я тебя оболью! Только подойди!

Алекс ухмыльнулся от уха до уха:

— Посмотрим!

— Увидим!

Марика плеснула из ведра. Большая часть вылилась на пол, но и на Алекса кое-что попало.

— Damn it![2]

Пользуясь его замешательством, она быстро вскарабкалась наверх.

Алекс снял мокрый свитер и, повесив его на дверь пустого денника, полез вслед за Марикой.

Наверху было устроено что-то вроде сеновала. Сквозь пыльное окошко пробивался яркий солнечный свет, пахло травами и летом.

Алекс огляделся кругом.

— Ты где?

И в ту же секунду ему на голову обрушилась целая охапка сена. Он развернулся, схватил Марику, стараясь блокировать ее руки. Но она подставила ему ножку, и они вместе грохнулись в сено.

— Седы-ы-ых! — послышался снизу голос Воронова. — Тебя Лядов зовет!

Алекс и Марика замерли, таращась друг на друга.

— Я знаю, что ты тут! — вновь позвал Воронов.

— Молчи! — умоляюще прошептала она.

Алекс понятливо кивнул. И тут до него дошло, что Марика лежит в его объятиях и что кричать она — сто процентов — не будет. А такие случаи выпадают раз в жизни!

— Седых! Выходи!

Марика изо всех сил вертела головой, пытаясь отстраниться от его поцелуев. Но он все же поймал ее губы, развернул к себе…

Трогательная старенькая футболочка сама собой закаталась ей под мышки, ватные штаны расстегнулись…

Она уже не сопротивлялась, позабыв и о Воронове, и о пославшем его Лядове. Ни Алекс, ни Марика так и не заметили, когда тот ушел.

— Еще раз меня обольешь, и я тебя просто побью, — проговорил Алекс, немного придя в себя после чего-то бурного и безумного.

— Не побьешь, — одними губами прошептала Марика. Сев на колени, она принялась вынимать из волос соломинки. — Надеюсь, ты никому ничего не разболтаешь.

— Не разболтаю, — пообещал Алекс.

— Ну и слава богу.

И ушла! Ни слова не сказала!

Алекс долго лежал ничком, пытаясь осознать то, что произошло. Он ожидал чего угодно — поцелуев, нежного воркования или наоборот — возмущения и оплеух… Но вместо этого Марика повела себя совсем непонятным образом. Ну, о’кей, ты можешь быть холодна к Алексу Уилльямсу, но к себе-то, к тому, что случилось с тобой, разве можно быть такой равнодушной?!

Ушла, как будто хотела побыстрее отвязаться. И это при том, что для нее, кажется, это был первый опыт занятия сексом.

Разве Алекс был груб? Неприятен? Вульгарен? Нет же! Нет! Тогда зачем же она так?

Ответ напрашивался только один: она просто не любила его. И это было безумно оскорбительно.

Несмотря на отсутствие букета, встреча комиссии прошла без сучка, без задоринки. Начальство благодушно послушало приветственные речи, откушало в столовой и отправилось осматривать хозяйство. На памятник Ленину никто не обратил ни малейшего внимания.

— Ох, пронесло! — счастливо выдохнула Никаноровна. — Я сейчас поведу комиссию отчетность смотреть, а вы никуда не девайтесь, — велела она Лядову и Мише. — Вдруг вас зачем-нибудь вызовут?

— А зачем? — не понял Степанов.

В ответ Никаноровна лишь уклончиво пожала плечами:

— Бес эту комиссию знает! Найдут какой-нибудь огрех, придерутся…

Это предсказание подействовало на Мишу и Лядова весьма угнетающе. Весь день они просидели на лавочке перед общагой, пытаясь припомнить, за что их могут наказать.

На совести Степанова лежало много чего нехорошего: он наплевал на задание первого отдела, позволил американскому гражданину шарахаться по колхозу без присмотра, ничего о нем толком не выяснил… А у Лядова ситуация была еще хуже: на него могли повесить недобитый урожай и низкий моральный уровень отряда.

— Ну я этой Седых покажу! — бормотал он, выискивая виновных в предстоящих несчастьях. — Лишить комиссию цветов — это ж додуматься надо! А американец ваш тоже хорош: обещал ее найти и сам как сквозь землю провалился. Ты-то, Степанов, куда смотрел? Тебе же поручили за ним следить!

Миша кидал на Лядова злобные взгляды.

— Да никуда он не делся! Сидит сейчас у какой-нибудь бабки да матерные частушки за ней записывает.

— Вот! — поднял указательный палец Лядов. — А тебе все равно, что бабки Родину позорят! Лучше бы сам чего-нибудь ему спел. Про героев войны или про юных пионеров, к примеру…

В три часа на горизонте нарисовался вестник богов в лице Гаврилыча.

— Ну что? — одновременно воскликнули Лядов и Миша.

— Председатель комиссии велел, чтобы вы двое явились в Красный уголок, — торжественно сообщил Гаврилыч. — Злой, как черт! От крика аж галстук заворачивается.

Начальники отряда переглянулись.

— Накаркала Никаноровна, — только и смог произнести Степанов.

За дверью Красного уголка было тихо, как в морге. Миша с Лядовым осторожно постучались.

— Войдите!

Председатель комиссии — седовласый, полнокровный, — восседал за столом подобно Торквемаде на суде инквизиции. Рядом с папочками и документиками располагались его помощники. В углу стеснительно жалась Никаноровна со своим парторгом.

— Лядов? — осведомился председатель, едва взглянув на трепещущего доцента.

Тот покорно кивнул.

— Ну что ж, товарищ Лядов… Объясните нам, пожалуйста, как так получилось, что в туалете вверенного вам общежития появилось изображение фашистского креста?

До Миши не сразу дошло, что тот имеет в виду. «Свастику, что ли, на стене нарисовали?» — пронеслось у него в голове.

— Я ничего не знаю ни про какой крест! — испуганно прошелестел Лядов.

Председательский кулак бухнул так, что подскочили и помощники, и их бумаги.

— Вы прекрасно знаете какого! Очко в вашем сортире сделано в виде фашистской символики!

Председатель говорил долго и горячо. Грозил карами, взывал к партийной совести и памяти павших в боях. Перебивать его никто не решался.

— Я же ни в чем не виноват! — пролепетал Лядов. — Мы приехали — все уже было. Спросите у председателя!

Миша посмотрел на побледневшую Никаноровну.

«Зачем на бабу-то все валить?» — в сердцах подумалось ему.

— Это же просто крести! — решительно встрял он в разговор. — Карточная масть! Там рядом и пики есть, и черви…

Но председателю не хотелось верить в то, что здесь обошлось без происков врагов.

— А вы, молодой человек, помолчите! С вас мы тоже по всей строгости спросим. Как вы — комсорг! — проворонили появление фашистской символики в стенах… в стенах общественного туалета?!

— Ну так мы ж не молимся на нее! — скромно напомнил Миша.

Председатель обратил на него тяжелый взгляд:

— А что вы на нее делаете?!

— Ну… Что положено делать в туалетное очко… А что, нельзя?

— Спаситель ты мой! — на радостях расцеловала Мишу Никаноровна. — А я уж думала все: погубит меня этот ирод.

В качестве благодарности она выдала Мише здоровенную почетную грамоту и целую кастрюлю пирожков.

— На-кось, побалуйся! Они вкусные — с яйцом, с капустой.

Миша и сам был горд своим подвигом. Услышав его объяснение, председатель комиссии как-то сник и через десять минут погрузился в машину и укатил восвояси. Честь колхоза была спасена.

Наступила ночь — последняя перед отправкой домой. По стародавней традиции никто из студентов не спал: бренчала гитара, раздавались смешки, гремели стаканы.

А в первой мужской палате играли в помещиков. Миша лежал на койке и изображал хозяина имения.

— Эй, кто там! Водки мне с пирожком!

Марика в роли дворовой девки Палашки металась от стола к барину.

— Поднеси и моему гостю — лорду Уилльямсу! — показывал Миша на Алекса. — Он, чай, таких диковин отродясь не видывал в своей загранице.

Лорд Уилльямс хвалил Палашкины черные брови и обсуждал с графом Прибей-Мухиным (в лице Жеки) достоинства крепостного права.

— А что, я бы ее тоже себе купил, — томно вздыхал граф. — Только хозяин-мерзавец не продает. Говорит, самому нужна для украшения интерьера.

Вскоре из других палат набежали цыгане, и гульбище разгорелось с новой силой.

На рассвете, когда баре уже едва держались на ногах, в бальной зале появился бледный призрак колхозного шофера.

— Хорошие вы люди! — сказал Гаврилыч и выставил на стол две бутылки стеклоочистителя. — Вот, выпейте со мной на посошок!

ГЛАВА 9

В первый раз в жизни Мише было сложно составить рапорт о проделанной работе. Он и так пытался, и эдак, изобретая, что бы такого написать о поведении Алекса в колхозе.

«Петр Иванович наверняка поймет, что я все эти дни дурака валял», — думал он, в сотый раз перечитывая свое куцее сочинение:

Начальнику первого отдела

ЗАТУЛИНУ П. И.

от Степанова М.Г.

РАПОРТ

С середины сентября 1983 года наблюдал за деятельностью американского студента Уилльямса А.

Уилльямс А. ведет активные исследования в сфере филологии. Часто делает фотографии и записи, отображающие быт и нравы советских людей. Во время поездки в колхоз «Светлый путь» подозрительных контактов между ним и третьими лицами не выявлено.

В частных беседах Уилльямс А. воздерживается от высказывания критических замечаний в адрес Советского государства. На провокации не поддается.

Степанов М. Г.

Выходило так, будто Миша написал на своего подопечного не рапорт, а похвальную характеристику. И никаких жизненных примеров, никакой ценной информации!

«Выгонит меня Петр Иванович, — думал он. — Таких идиотов, как я, не то что в школы КГБ, на курсы кройки и шитья брать нельзя. С элементарным заданием и то справиться не могу».

Единственное, что оправдывало Мишу, так это интуиция.

«В конце концов, Петр Иванович сам говорил, что главное качество для работы в КГБ — это способность головы чуять задницей, — утешал себя Миша. — А я чую, что никакой Алекс не шпион. Кишка у него тонка быть шпионом. Не тянет он… Просто не тянет».

Но несмотря ни на что, на душе у Миши было неспокойно.

Ох, как Марика была рада оказаться дома! Вымыться в ванной, выспаться на чистых простынях, надеть свой любимый махровый халатик…

События последних дней перемешались в ее голове до состояния салата «оливье».

«Поз-з-зор! — старательно корила она себя за Алекса. — Переспала с американцем! Кто теперь тебя, порченую, замуж возьмет?»

Конечно, другие девчонки тоже занимались сексом до свадьбы, но они-то спали со своими женихами! А Марика сблудила вообще безо всякой уважительной причины: просто из любопытства и под влиянием чувств.

Тогда, на конюшне, она настолько смутилась, что не придумала ничего лучше, как сбежать от Алекса. Как же она потом сожалела об этом! У нее было такое чувство, словно она упустила что-то важное и нужное.

«Если бы я не повела себя такой дурочкой, то мы бы договорились встретиться где-нибудь в Москве», — страдала она. А на следующий день уверяла себя, что поступила абсолютно правильно. Ведь эта история могла завести ее черт знает куда.

Марика пыталась отыскать какое-нибудь правильное отношение ко всему случившемуся и не могла. Обычно ей очень помогал следующий способ: представить Свету в подобной ситуации и прикинуть, как бы она поступила на ее месте.

Но Света ни за что бы не ввязалась в подобную авантюру. Она вообще никогда не делала ничего бессмысленного и бесполезного: не врала, что она является москвичкой в десятом поколении, не мечтала о кругосветных путешествиях, не тратила время на мужчин, за которых не могла выйти замуж… А для Марики хотеть луну с неба или американца, который все равно скоро уедет, было вполне нормальным.

На самом деле в глубине души она ни о чем не сожалела. Наоборот, при воспоминании о том, что произошло между нею и Алексом, ей хотелось прыгать на коленках по дивану, петь песни и хохотать. Ведь как бы там ни было, она смогла соблазнить его, и одна мысль об этом приводила ее в дикий восторг.

«Хочу его! — бесшабашно думала Марика. — Хочу, чтобы он целовал меня, и мне плевать, что об этом подумают!»

Оставалось только изобрести, где бы она могла вновь с ним встретиться.

«А своего будущего мужа я как-нибудь обману насчет девственности, — окончательно разрешила проблему Марика. — Притворюсь, что я ничего не знаю, ничего не понимаю. А кровь на простыню можно будет из пальца выдавить».

— Марика! В нашем универмаге лифчики латвийские выбросили! — прокричала Света в трубку. — Возьми в серванте под блюдечком четвертак и бегом туда. Купишь мне, себе и маме.

Марика мгновенно загорелась охотничьим азартом.

— А если в одни руки только по два будут давать? Как в прошлый раз?

— Прихвати с собой кого-нибудь из подружек.

Через минуту Марика уже дозвонилась до Лены. Слава богу, та уже вернулась с работы (в свободное от учебы время Лена подрабатывала в школе пионервожатой).

— Ленка, бежим, пока все не разобрали! Кто первый придет — занимает очередь.

Обычно такой дефицит, как приличные лифчики, выбрасывали только под конец месяца или к большим праздникам. А тут эдакое счастье безо всякого повода! Обалдеть!

Когда Марика, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, ворвалась в универмаг, очередь растянулась уже на полмагазина. Лена стояла в самом конце.

— Постоянно кто-то вперед лезет, — пожаловалась она подруге. — Все занимают сразу на десятерых.

Поднявшись на цыпочки, Марика оценила ситуацию: до входа в бельевой отдел было бесконечно далеко. Ну да ей и не в таких очередях приходилось стоять! Все ее детство прошло в томлении по разным магазинам: раз в неделю мама брала их со Светой в универсам, расставляла кого за творогом, кого за луком, а сама шла стоять за какими-нибудь суповыми наборами. Так что Марика была закаленным бойцом торгового фронта.

— У меня к тебе дело, — нагнувшись к ее уху, прошептала Лена. — Мне сегодня сказали, что папа одной из моих пионерок работает на телевидении в программе «Международные события». Помнишь такого усатого, в очках?

— Капустина? — догадалась Марика.

— Ага! Я подумала, что мы непременно должны с ним познакомиться! Представляешь, можно было бы сразу после диплома напроситься к нему на стажировку. Больших должностей нам, конечно же, не дадут: там все по блату… Но все-таки…

— Ты думаешь, мы будем ему интересны? — с сомнением проговорила Марика.

— А как же! Смотри, мы две симпатичные девушки, обе говорим на иностранных языках. Усидчивы, исполнительны, целеустремленны… Что ему еще надо?

Все это было так, но Марика не представляла, чем они с Леной могут особо удивить Капустина.

— Нам уже давно пора думать о том, куда мы пойдем работать после института, — продолжала уговаривать ее Лена. — По распределению нас ушлют в какую-нибудь школу, и все — можно ставить крест на лучших годах жизни. Я все придумала! Капустинская дочка, Анжелика, записалась ко мне в кружок интернациональной дружбы. Мы организуем какой-нибудь дискуссионный клуб и попросим ее папу прийти к нам. Ну а там возьмем его за жабры.

— Нужны мы ему, как козе баян! — покачала головой Марика. — У него наверняка дел выше крыши. Что ему твои пионеры?

— А мы ему напишем письмо! Скажем, что мы приглашаем на заседание клуба американца и нам нужен оппонент, который хорошо разбирается в международной политике.

Услышав слово «американец», Марика стремительно покраснела.

— Ты хочешь позвать Алекса?

— Ну да! На Алекса он точно клюнет.

— Нет-нет! — горячо запротестовала Марика. — С иностранцами нельзя связываться! Это может быть опасно!

— Да ладно, никто не узнает! — беспечно отмахнулась Лена. — К тому же мы и так целых две недели общались с ним на картошке. Давай сделаем так: я возьму на себя обработку Анжелики, а ты переговоришь с Алексом.

Марика опустила голову, стараясь ничем не выдать своего волнения. Она не очень верила в Ленин дискуссионный клуб, но эта затея давала ей повод вновь встретиться с Алексом.

— Хорошо, я зайду к нему в общежитие, — сказала она наконец.

— Ну и ладушки! — обрадовалась Лена. — Значит, договорились.

Больше всего на свете Анжелика Капустина мечтала о сережках. Ведь сережки — это почти как; паспорт: у кого они есть — тот взрослый, у кого нет — тот малявка. Она целый месяц ныла у мамы над ухом и клялась закончить четверть без троек, и вот наконец ее мечта сбылась: ей разрешили пойти в косметический кабинет и проколоть уши.

Еще неделя ушла на то, чтобы проходить с шелковыми нитками в мочках. Анжелика каждый день аккуратно смазывала их спиртом и прокручивала туда-сюда, чтобы дырочки не зарастали.

— Ну, завтра пойдем в магазин и купим тебе самые маленькие сережки, — сказала мама.

Анжелика сразу сникла. Кто ж их заметит, маленькие-то? Ведь главный плюс обладания сережками заключался в том, чтобы их все видели!

Тайком она свистнула из маминой шкатулки золотые серьги с аквамаринами и, обмирая от собственной дерзости, вставила их в уши.

В школе был произведен фурор. Аквамарины затмили все прежние Анжеликины достижения — и ее югославские ботинки, и английский портфель, и даже папу — известного на всю страну тележурналиста.

— Где взяла? — спросила ее лучшая подруга Роза.

Анжелика скромно опустила ресницы.

— Один парень подарил.

— Какой парень?

— Не скажу. Я обещала никому не говорить.

Роза не знала, то ли верить, то ли не верить. Она сама всем врала, что у нее есть жених по имени Вадик (девятнадцать лет, студент и музыкант), но он-то ей ничего не дарил… А у Капустиной, видимо, и вправду завелся какой-то хахаль.

Однако Анжелике не пришлось сполна насладиться своим триумфом: во время большой перемены она наткнулась на завуча Альбину Викторовну.

— Ты бы еще в бриллиантах в школу пришла! — гневно воскликнула та. — Снимай серьги немедленно! И давай сюда дневник!

«Товарищи родители! Ваша дочь носит в школу ювелирные изделия неизвестного происхождения. Примите меры!» — написала завучиха через всю страницу. И еще заявила, что этот инцидент может поставить под угрозу вступление Капустиной в комсомол.

Давно прогремел звонок, все ученики разбрелись по классам, а несчастная Анжелика все сидела в туалете и рыдала.

Роза, как могла, утешала подругу:

— Вот ведь крыса эта Альбина! У нее у самой из украшений только очки и есть. Что ты, выпендривалась своими сережками, что ли?

— Опять страницу из дневника придется вырывать! — всхлипнула Анжелика. — А то если мама узнает, что я без разрешения по ее шкатулкам лажу, мне такое будет!

— Так ты говорила, что тебе эти серьги какой-то парень подарил! — подозрительно нахмурилась Роза.

Анжелика поняла, что проболталась.

— Ну да! — принялась она оправдываться. — Только мама сразу же забрала их и положила к себе в шкатулку. Сказала, что отдаст, когда мне будет шестнадцать лет. Эх! В комсомол теперь не возьмут… Буду как малолетка в этом ошейнике ходить! — И Анжелика с остервенением дернула изжеванные концы своего галстука.

Когда-то в незапамятные времена она ужасно гордилась тем, что ее приняли в пионеры, и даже в двадцатиградусный мороз ходила в пальто нараспашку, чтобы все видели галстук. Но сейчас от былого почтения к святыне не осталось и следа.

— Ладно, не плачь… От Димки из Запорожья письмо не приходило? — попыталась отвлечь ее Роза.

Димка был троюродным братом Анжелики. Летом они ездили к бабушке в деревню, а во время учебного года писали друг другу письма, хвастались мнимыми и реальными подвигами и играли в «любовь». Обоим это занятие приносило огромное удовольствие.

Но на этот раз упоминание о Димке только разозлило Анжелику.

— Вчера письмо прислал, — процедила она. — Его уже приняли в комсомол. А он ведь младше меня на три месяца! Дуракам всегда везет!

— А больше он ничего не написал? — напряженно спросила Роза. Димка был одним из многочисленных пунктиков, по поводу которых она страшно завидовала своей подруге.

Анжелика достала из кармана сложенный листочек:

— На, читай!

Роза быстро пробежалась глазами. Письмо было в высшей степени романтичное: в нем встречались такие слова, как «Я тебя всегда вспоминаю», «Целую в щечку» и «Твой Дима».

— Ему просто хочется иметь девушку в Москве, — сказала Анжелика, сморкаясь в носовой платок. — Потом будет на каждом углу хвастать: «А у меня есть девчонка, которая меня любит. Она в Москве живет! У нее есть магнитофон, телеигра, цветной телевизор и другие вещи! А она, представьте себе, навсегда в меня влюблена! Вот!»

— А мне Вадик сказал, что, когда я вырасту, мы с ним поженимся, — поспешно сообщила Роза.

Анжелика хотела заявить, что Вадик еще сто раз передумает, но тут дверь открылась и в туалет вошла пионервожатая Лена:

— Ага, вот вы где! Прогуливаем, стало быть?

«Сейчас еще одно замечание запишет!» — в ужасе подумала Анжелика.

Но оказалось, что Лене было глубоко наплевать на школьную дисциплину.

— Капустина, у меня к тебе дело есть, — сказала она серьезно. — Я собираюсь провести в нашем клубе диспут насчет международного положения. К нам придет настоящий американский студент: он говорит по-русски. А ты приведи папу. Он ведь у тебя журналист-международник?

— Да…

— Попроси его стать нашим почетным гостем. Передашь ему мою просьбу или мне в дневник тебе записать?

Анжелика испуганно прижала портфель к груди:

— Не надо в дневник! Я сама ему все передам!

— Ну и замечательно.

— А когда у нас будет заседание? — встряла в разговор Роза.

— В следующий вторник, — отозвалась Лена. — Но если папе Капустиной будет неудобно, то мы перенесем заседание на другое время.

Анжелика тут же позабыла обо всех своих несчастьях. Она очень гордилась отцом и была рада каждому поводу продемонстрировать его окружающим.

— Ой, я так буду просить папу, чтобы он пришел! — воскликнула она, когда Лена вышла из туалета. — Надо будет Димке написать, что к нам в школу ходят иностранцы. Это тебе не Запорожье, а Москва! У нас даже негры на улицах попадаются!

— Главное — не брать у американцев ни конфет, ни жувачек, — сказала Роза. — Говорят, один мальчик съел и отравился.

В иностранном секторе Алекса встречали как первопроходца, которому удалось заглянуть за край света. «Ну как там? Что там? Что ты видел?» — сыпались на него вопросы. Алекс степенно рассказывал о колхозном житье-бытье, о реставрации памятника Ленину, об уборке урожая…

Его филологические записи также произвели должный эффект — особенно изречения Гаврилыча по поводу кайфа от употребления напитка «Цыган в лесу».

— Готовить его совсем просто, — со знанием дела рассказывал Алекс. — Берешь пузырек одеколона «Русский лес» и смешиваешь с одеколоном «Кармен». Потом пьешь и занюхиваешь либо чьей-нибудь головой, либо собственным рукавом.

— Господи! — обмирали Андреа и Триш.

— А с девушками там как? — робко спросил Бобби, когда они с Алексом остались наедине.

Алекс посмотрел на него взглядом закаленного в боях ветерана.

— Так у тебя был роман с русской?! — догадался Бобби.

— Ну конечно!

Правда, Алекс не стал упоминать, что здесь, в России, существует целая куча проблем, которые мешают простым американским парням наслаждаться жизнью.

Во-первых, это непробиваемый Железный Занавес, которым русские девушки отгораживаются от «потенциального противника».

Во-вторых, непонимание и неприятие самых простых и естественных вещей. Например, кто бы мог подумать, что сидение на полу в клубе — это выпендреж? Или что белые мужские носки — это смешно?

В-третьих, абсолютная невозможность оспаривать следующие незыблемые догмы:

СССР — самая прогрессивная и миролюбивая страна на свете;

Коммунистическая партия никогда не ошибается;

советские люди стоят на голову выше всех по уровню развития;

всему миру есть дело до того, что происходит в СССР;

Америка и Западная Европа постоянно загнивают и в недалеком будущем их ждет полный крах.

Возможно, где-нибудь и существовали русские девушки, свободные от этих предрассудков, но пока Алекс таковых не встречал.

«Они просто не любят нас, — сделал он неутешительный вывод. — Тебе ничего не скажут прямо в глаза, но от этого суть не меняется».

Тем не менее рассказы Алекса о русской деревне звучали так, как будто все колхозницы и студентки прямо-таки изнемогали от любви к заезжим американцам.

Бобби слушал его с затуманенным взором.

— Кто бы мог подумать, что русские такие темпераментные! — удивился он. — Может, мне тоже начать с кем-нибудь встречаться?

Алекс искоса посмотрел на него: он не верил, что Бобби в состоянии приручить даже хомячка, что уж говорить о такой сложной задаче, как русские женщины!

— Я бы на твоем месте лучше к Мэри Лу подкатил, — проговорил Алекс (этот вариант был, по крайней мере, безопасен для нежной Боббиной психики).

Мэри Лу была дочкой фермера из Оклахомы. Высоченная, руки — как у дорожного строителя, мощная грудь, широкие плечи — добрая, сильная и выносливая рабочая лошадка.

Биография Мэри Лу была нетипичной для девушек ее круга.

Вопреки родительской воле она отказалась продолжить фермерские традиции своей семьи и поступила в колледж. А там у нее открылись недюжинные способности к игре на барабане.

— Я пол-Америки с нашим марширующим оркестром исколесила, — рассказывала Мэри Лу. — А потом нас услали в Нью-Йорк на какой-то парад и там один дяденька совратил меня с пути истинного: переводись, говорит, в наш университет; нам, мол, тоже до зарезу нужны умелые барабанщицы. Ну, я и перевелась.

Но барабаны и парады были не тем, чего так жаждала страстная душа Мэри Лу. На классе по зарубежной литературе она познакомилась с творчеством великого русского поэта Лермонтова и вскоре поняла, что это любовь на всю жизнь.

— Уж как меня мамка ругала, когда я ей сказала, что поеду в Россию! — то ли с сожалением, то ли с восхищением говорила Мэри Лу. — Так отходила меня мокрым полотенцем — я чуть не окочурилась! А я знай себе твержу: «Отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня!»[3]

Алекс первый разгадал, какое неоценимое сокровище представляет собой пышногрудая дочь Оклахомы: Мэри Лу умела готовить, убираться и к тому же ничего не понимала в феминизме.

— Не дом у тебя, а свинарня какая-то, — переживала она, заглядывая к Алексу в комнату. — Чего, Бога-то вообще не боишься?

Алекс каялся, сетовал на неумелость и в результате добивался желаемого: Мэри Лу довольно часто наводила у него чистоту и угощала его вкусненьким.

— Тебе надо обязательно познакомиться с ней поближе, — принялся уговаривать он Бобби. — В ее объятиях вскипеть можно! А как она готовит сырный пирог! Пойдем к ней: мы должны немедленно напроситься на сытную и здоровую трапезу!

Но Бобби был примерным юношей и совершенно не умел навязываться.

— Да с какой стати она будет нас кормить? Ведь мы ей никто!

— Мы ей — мужчины! А это очень много значит!

Через пять минут они уже сидели у Мэри Лу.

— Бобби нужен совет опытного шеф-повара, — проговорил Алекс. — У него завтра день рождения, и ему крайне необходимо испечь настоящий американский торт.

Бобби вытаращил на него потрясенные глаза.

— Да-да, — тайком наступил ему на ногу Алекс. — Время летит быстро: иногда оглянуться не успеваешь, как подходит очередная годовщина.

Разволновавшаяся от обилия мужского внимания, Мэри Лу принялась мерить шагами свою идеально вычищенную комнату.

— А он хоть чего-нибудь готовить умеет? Или как ты — думает, что еда в холодильнике растет?

— Я как он, — смущенно признался Бобби.

Мэри Лу окинула его взглядом, каким обычно смотрят на жертв автокатастрофы:

— Так я не знаю, чего вы хотите… Может быть, вам и не понравится моя стряпня.

Алекс и Бобби глядели на нее с немым укором: «Как?! Неужели богиня сомневается?!»

Разумеется, под подобным натиском бедное девичье сердечко растаяло.

— Ладно… Пошли на кухню: сварганим чего-нибудь.

Алекс поспешно поднялся:

— Собственно, мне некогда. Вы тут между собой разберитесь, а я к вам через часика полтора загляну: проверю, как у вас дела.

И, оставив мучительно покрасневших приятелей наедине, он отправился к себе.

«Вернусь в Штаты — открою брачное агентство, — решил про себя Алекс. — Кажется, у меня есть к этому делу определенный талант».

Марика шла по темным коридорам общаги и улыбалась улыбкой эмигранта, вернувшегося на историческую родину. Похабные надписи на стенах, душ конструкции «смерть клаустрофобам», мигрирующий табунчик вьетнамской общины — все вызывало в сердце некоторую ностальгию.

Где-то здесь, в этом сонном общежитии, обитал Алекс Уилльямс. И не знал, что судьба уготовила ему.

С самого утра у Марики было предчувствие, что сегодня произойдет что-то необыкновенное. Заинтересованные взгляды прохожих подтвердили, что она не зря выпросила у Светы голубой плащ, а у Лены — белый свитер в обтяжку. Алексу было не устоять против такой роскошной женщины.

Марика была так занята своими мыслями, что чуть не налетела на Жеку, ковыряющегося в электрощите.

— Твоей маме зять не нужен? — спросил он, засовывая отвертку в карман спецхалата.

Только Пряницкого Марике не хватало!

— Зять, говоришь? — изобразила она на лице сладчайшую улыбку. — Смотря почем.

Не ответив, Жека обошел ее кругом.

— Ты куда так вырядилась?

— Никуда. Просто у меня сегодня экскурсия по местам боевой славы. Хожу и вспоминаю: вон в том углу ко мне пытался приставать Воронов, а на этом подоконнике твой друг Степанов учил меня курить.

— Так, с легендой разобрались… Теперь выкладывай правду.

— К друзьям зашла.

— Каким?

— Пряницкий, что ты привязался?! Иди чини свою розетку!

— Та-а-ак, по мужикам отправилась, — сразу определил Жека. — Кто этот негодяй?

Марика испуганно оглянулась по сторонам:

— Тихо! Не ори! Я… Я тебя искала.

— Ага, чтобы привет от бабушки передать, — не поверил Жека. — Ладно, чего уж там… Я давно привык к тому, что я тебя люблю, а ты меня всего лишь уважаешь. Ну, кто он? Алекс Уилльямс?

Марика никак не ожидала, что ее так быстро раскусят.

— Нет! С чего ты взял?!

— Жаль, жаль… А то мистер Уилльямс — это единственный человек, которому я готов все простить: пять минут назад он подарил мне обалденный ремень. Хочешь покажу? — И, не дожидаясь ответа, Жека распахнул свой халат на манер хулигана-эксгибициониста.

— Ты попрошайка и крохобор! — зашипела на него Марика. — Как не стыдно приставать к иностранцам?!

— Стыд — не дым: глаза не выест! — усмехнулся Пряницкий. — Так и быть, пойдем, я тебя проведу к нему. Потом мне расскажешь, чем у вас дело закончилось.

Отпираться было совершенно бесполезно, и Марика понуро побрела за своим мучителем.

Жека настолько намозолил глаза Марь Иванне, что бдительная старушка давно не спрашивала с него пропуск: Пряницкий прижился в иностранном секторе, как грибок. Кроме того, он навострился приводить с собой посетителей.

Стратегия его была проста и бесхитростна, как сама вахтерша.

— Чего-то у нас газом тянет… — подозрительно принюхался он, вторгшись в старушкины владения. — Точно! Наверное, где-то труба пропускает.

— Да ничего не пропускает! — отозвалась Марь Иванна, откладывая в сторону свое вязанье. — Чего выдумываешь?

— Вот пойдите в кухню! Пойдите! А я ваш пост покараулю.

Пока вахтерша нюхала газовые плиты, Марика беспрепятственно прошмыгнула мимо ее конторки и скрылась за углом.

— Ничем у нас не пахнет! — убежденно сказала Марь Иванна, вновь появляясь на рабочем месте.

— Да? — огорчился Жека. — Значит, показалось. Но ведь лучше перебдеть, чем недобдеть, правда?

С этим старушка согласилась, ибо повышенная бдительность была смыслом ее существования.

— Ну ладно, я пойду опять лампочки проверю, — сказал Жека и юркнул вслед за Марикой. — Иди! — показал он ей на чуть приоткрытую дверь в блок Миши и Алекса. — А мне тут еще надо к одному парню завернуть: попробую продать ему ремень.

Марика осторожно толкнулась в дверь. В маленькой прихожей было темно и пахло кремом для обуви. Из комнаты Алекса слышался весьма оживленный разговор на английском.

«Боже, ну что я им скажу?!» — внезапно застеснялась Марика. Она была храбра всю дорогу, но наличие у Алекса гостей значительно поубавило у нее решимости.

— Я спросил у этой женщины, — послышался из-за двери голос Алекса, — неужели они не понимают, что руководители обращаются с ними как со скотиной?

— Они не понимают, — отозвалась какая-то девушка. — Они еще в школе заучили правильный ответ: «У нас бесплатное образование, бесплатная медицина, почти бесплатное жилье и льготные путевки по профсоюзной линии». Я заметила, что многим русским даже нравится, что государство полностью их контролирует. Им кажется, что оно о них заботится.

— Точно. И никому в голову не приходит, что любой хозяин будет бесплатно лечить, учить и даже кормить скотину — она же на него работает! А он, когда хочет — стрижет ее, когда хочет — доит, а когда хочет — посылает на бойню.

У Марики было ощущение, будто она с разбегу наткнулась на каменную стену.

Так, значит, по-вашему, мы все здесь тупые скоты?!

Впрочем, чему удивляться? Алекс наверняка в душе потешался и над показухой, устроенной Лядовым в колхозе, и над нищетой студенческого быта, и над унизительным рабством «картошки»… Он просто из жалости не говорил ничего бедным «аборигенам».

От ненависти и бессилия кровь закипала в жилах! Марика так хотела его увидеть… Летела сюда, надеялась, строила воинственные планы… А он, оказывается, уже заранее презирал и ее саму, и ее страну.

Неожиданно дверь распахнулась, и в прихожей появился Алекс. В руках у него был электрочайник.

— А ты здесь какими судьбами? — изумился он, увидев Марику.

— Я… Я комнатой ошиблась. — Она не знала, как ей надлежит себя вести: сделать вид, что ничего не случилось или, наоборот, объявить Алексу, что она все слышала?

— Пойдем к нам! — позвал он ее. — Я тебя познакомлю с нашими ребятами.

Гнев и обида заставили Марику отпрянуть от него, как от змеи.

— Мне некогда, — пробормотала она. — Лена Федотова хотела тебя спросить: можешь ли ты прийти в школу, где она работает? Ей нужен какой-нибудь иностранец для участия в дискуссионном клубе.

— Без проблем. А когда?

— Во вторник, в четыре часа дня. — И, не добавив больше ни слова, Марика выскочила в коридор.

— Девушка! Вы как сюда попали? — закричала вахтерша, когда та вихрем пронеслась мимо ее конторки. — Вернитесь немедленно!

Но Марика и не подумала останавливаться.

Алекс никак не надеялся на то, чтобы Марика сама пришла к нему.

«Кажется, у нашей истории будет продолжение!» — млея от удовольствия, думал он.

Приглашение от Лены Федотовой, школьный дискуссионный клуб — разумеется, все это было лишь предлогом.

Жаль, конечно, что Марика сразу упорхнула. Как всегда — без малейшего повода, без объяснений… Ну да, вероятно, это было очередное проявление «загадочной русской души».

Наливая воду в чайник, Алекс вспоминал подробности Марикиного наряда.

Под распахнутым плащом на ней был обтягивающий свитер, который она носила без лифчика. Вроде бы все тщательно спрятано, но ведь чувствуется, что под тканью голое тело!

Все-таки самые развратные женщины — это те, которые не осознают своего разврата.

«В гарем! — усмехался Алекс собственным мыслям. — Сдать из рук в руки самому свирепому евнуху. И чтоб никаких обтягивающих свитеров — только глухое платье и чадра. И чтоб не смела смущать человечество!»

Наполнив чайник, Алекс вернулся в свою комнату, где собралась почти вся американская группа: народ праздновал мнимый день рождения Бобби.

Осмелев, тот обнимал Мэри Лу за талию и рассказывал ей нечто важное:

— Мой папа очень хорошо ловил мух. Мне его дар тоже частично передался.

Мэри Лу внимала ему, затаив дыхание.

Тайком от нее Алекс подмигнул Бобби. Поистине, звезды сегодня были на стороне мужской половины человечества.

ГЛАВА 10

Когда Лена приехала из колхоза, родители буквально не узнали ее: отправляли несчастного, замученного ребенка, а получили розовощекую, довольную всем хохотушку.

Лена была счастлива. У них с Мишей все было настолько хорошо, что и не верилось. Она даже пугалась: а вдруг скоро все кончится? Вдруг Миша возьмет и бросит ее? Ведь он-то отличник и комсомольский лидер, а она кто? Среднестатистическая студентка и пионервожатая.

Порой Лене начинало казаться, что все девушки вокруг желают отнять у нее ее сокровище, и поэтому она всей душой мечтала закрепить Мишу за собой. Лучшим способом была, конечно, женитьба, однако пока Миша не спешил с предложением руки и сердца. В принципе Лена понимала его: любовь любовью, но семью стоит заводить только с человеком достойным.

«Я должна заслужить его уважение, — думала она. — Нужно, чтобы он понял, что я тоже на многое способна».

В свете этих размышлений ей и пришла в голову афера с устройством на телевидение.

В своих мечтах Лена уже представляла себе, как однажды Миша включит телевизор, уляжется поудобнее на диван… и тут увидит на экране ее: элегантную, серьезную, с микрофоном в руке.

Оставалось только воплотить задуманное в жизнь.

К счастью, и Капустин, и Алекс сразу же согласились прийти в ее дискуссионный клуб.

Получив «добро» на свой проект, Лена принялась готовить плацдарм для светлого будущего. Она уже придумала, чем поразит Капустина: по сути, ей нужно было устроить что-то вроде телепередачи — с гостями студии, со зрителями и с ведущими в своем и Марикином лице.

Кроме того, важен был нестандартный подход. Проработав в школе больше года, Лена вдоволь нагляделась на то, как не надо учить детей. Больше всего ее раздражало то, что ученикам не особо разрешали размышлять. На все вопросы давным-давно были выведены правильные ответы и дети должны были просто их запомнить. Со временем ребята привыкали к этой системе. Спросишь их: «Что вы думаете о прочитанном?» В ответ — молчание. И все ждут, чтобы учительница или пионервожатая подали знак о том, что именно они хотят услышать.

Зато если спросишь: «Почему вы считаете, что Гринев является положительным героем, а Швабрин — отрицательным?», тут же поднимается лес рук. Верный ответ уже дан, и нужно лишь разъяснить его.

— Наша директриса думает, что ребенок — это пустая кастрюля, в которую можно залить все что угодно, — жаловалась Лена Марике. — Но это же не так! Когда дети играют между собой, они такое выдумывают! А в школе молчат!

В ответ Марика только усмехалась:

— Зато когда ты уверен, что знаешь четкие ответы на все вопросы, ты можешь ни в чем не сомневаться.

— Но ведь так нельзя жить! — кипятилась Лена. — Ведь это не знания, а вера получается! На моем дискуссионном клубе такого точно не будет. Мы будем вместе размышлять и искать новые пути!

В общем, Лена была уверена, что при таком подходе Капустин не сможет не обратить на нее внимание.

…Алекс слабо представлял, что его ждет в советской школе. Да его, впрочем, не очень-то это и волновало. Гораздо интересней было смаковать предчувствия по поводу очередной встречи с Марикой.

Жека Пряницкий еще больше раззадорил его.

— Ну что, охмурил девку? — сердито спросил он Алекса. — Я одного только не понимаю: как она может так нагло мне изменять? Идет на свиданку к чужому мужику, да еще сияет, как кремлевская звезда. Разве нельзя цивилизованно ходить налево? Ну, как я, например? Ходишь — молчи и никому ничего не показывай. А ей надо, чтоб об этом весь белый свет говорил! Никакого такта!

Лена встретила Алекса на крыльце школы. На ней был парадный костюм, светло-русые волосы убраны в прическу.

— Привет! Мои пионеры уже собрались. Ждем только тебя и Капустина.

— А кто это — Капустин? — осведомился Алекс.

— Политический обозреватель и журналист, — произнесла Лена таким тоном, будто называла полный титул испанского гранда.

За дверями пионерской комнаты, где должно было проходить заседание клуба, творилось что-то невообразимое: стучали барабаны, вразнобой дудели горны, «Все будет сказано!» — верещал чей-то писклявый голос.

— Ни на минуту одних оставить нельзя! — в сердцах сказала Лена. — Постой пока в коридоре, чтобы я могла их утихомирить. А потом ты войдешь и мы тебя как следует поприветствуем.

Алекс согласно кивнул. Звуки за дверями живо напомнили ему его собственные школьные годы: стоило учителю выйти за порог, как все тут же начинали ходить на ушах, плеваться жеваными бумажками и скакать по партам.

Вообще, советская школа не так уж сильно отличалась от американской. Разве что вместо портретов отцов-основателей на стенах висел Ленин, да дети были одеты в форму: девочки — в коричневые платья с черными фартуками, мальчики — в синие пиджаки и брюки.

Внезапно в конце коридора послышался цокот каблучков. Это была Марика.

— Привет! — шагнул ей навстречу Алекс.

Но она едва посмотрела в его сторону:

— Привет.

Алекс сразу почувствовал, что опять что-то пошло не так.

— У тебя все в порядке?

— Да.

— Ты на меня за что-то обиделась?

— Нет.

— Тогда в чем дело?

Марика взялась за ручку двери.

— Я слышала, как ты отзывался о нас, — наконец произнесла она.

— Когда? — не понял Алекс.

— Тогда! Когда я приходила к тебе в общежитие. Думаешь, я не понимаю по-английски?!

«Черт!» — мысленно ругнулся Алекс. Кажется, на дне рождения Бобби он и вправду болтал что-то о политике партии и о СССР.

— А что я такого сказал? — начал он прощупывать почву.

Марика взглянула на него исподлобья.

— Это не твое дело, как мы живем, понимаешь? Не нравится — катись в свою Америку!

— Но ведь тебе тоже многое не нравится в Советском Союзе! — принялся защищаться Алекс.

— Твоя мать — идеальная женщина? — перебила его Марика. — Скорее всего, у нее все-таки есть кое-какие недостатки: может, нос кривой, может, она у тебя толстая — я не знаю. Но тебе бы понравилось, если б твою маму начали критиковать?

Алекс молчал, не зная, что ответить.

— Родину, как и родителей, не выбирают: и я люблю ее такой, какая есть, — сказала Марика и, оттолкнув Алекса, вошла в пионерскую комнату.

«Черт!» — снова промелькнуло у него в голове.

— Простите, вы и есть мистер Уилльямс? — произнес кто-то по-английски.

Алекс оглянулся. Перед ним стоял невысокий человек: отличный костюм, шелковый галстук, изысканные очки…

— Меня зовут Валентин Капустин, — представился он. — Тележурналист.

Алекс равнодушно пожал ему руку:

— Очень приятно.

Капустин смерил его заинтересованным взглядом:

— А вы откуда?

— Из Калифорнии.

— О, я был там пару лет назад! Вечное лето, магнолии в цвету… Не скучаете, нет? Наверное, многого не хватает?

— В этой стране всего хватает; другой вопрос, что не всем, — пробормотал Алекс. Пусть этот журналист обижается на его слова — ему было наплевать. Он вообще обозлился на всех русских: сами не имеют своего мнения и другим не дают!

Но вопреки его ожиданиям Капустин живо поддержал его:

— Ну да, это сразу же бросается в глаза! Наше общество поделено на четкие касты: есть высшая — чиновники, они как сыр в масле катаются; есть низшая — пролетариат. На словах ему принадлежит вся страна, а на деле у него ничего нет, кроме плакатов «Слава рабочему классу!» на каждом углу.

В этот момент дверь в пионерскую приоткрылась и оттуда выглянула Марика.

— Товарищ Капустин! — воскликнула она, заметив журналиста. — А мы и не знали, что вы уже подошли. Вы давно тут? Проходите, проходите скорее! Дети ждут вас!

— А меня они тоже ждут или я могу идти? — осведомился Алекс.

Марика холодно посмотрела на него:

— Ты тоже приглашен.

— Ну, пойдемте! — сказал Алексу журналист. — Посмотрим, какие такие вопросы нам будет задавать подрастающее поколение.

Завидев гостей, пионеры дружно поднялись со своих мест.

— Дорогие ребята! — дрожащим от волнения голосом начала Лена. — К нам в школу пришли два очень интересных человека: это Алекс Уилльямс, американский студент, и всем вам известный тележурналист Валентин Алексеевич Капустин. Тема сегодняшнего заседания: «Борьба прогрессивных сил за мир во всем мире». Сначала я зачитаю вам небольшой доклад, а потом мы послушаем комментарии наших гостей.

Дабы создать неформальную атмосферу во время дискуссии, стулья расставили в кружок. Алекс скосил взгляд на Марику: она о чем-то тихонечко перешептывалась с Капустиным.

«Вот старый козел!» — с досадой подумалось ему.

Тем временем Лена принялась рассказывать о ситуации в Афганистане:

— Душманы совершают диверсии против наших доблестных воинов, подкладывают на улицы детские игрушки, начиненные взрывчаткой…

Алекс даже не пытался вникнуть в смысл ее речи: у него своих проблем хватало. Надо же было Марике подслушать его болтовню насчет политики! Теперь понятно, почему она сразу убежала из общежития. Кто бы мог подумать, что обостренный девичий патриотизм когда-нибудь будет мешать его личной жизни?

В этот момент он заметил, что сидящая рядом с ним пионерка в изжеванном галстуке не отводит от него глаз. Алекс подмигнул ей. Покраснев, та отвернулась, но потом, оправившись от смущения, принялась мигать ему в ответ.

— У тебя есть бумага и ручка? — шепотом спросил ее Алекс. Ему хотелось как можно скорее загладить свою вину перед Марикой, и он решил, что трепетная любовная записка — это как раз то, что надо.

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

— нацарапал он на выданном пионеркой листочке.

Спешил! Летел! Дрожал!

Вот счастье, думал, близко.

Радуйся,

радуйся,

ты доконала!

Теперь

такая тоска,

что только б добежать до канала

и голову сунуть воде в оскал.

Взор кинув, полный весь огня,

Своей красавице безгласной:

«Прости, не позабудь меня!» —

Воскликнул юноша несчастный[4].

Сложив листок в несколько раз, Алекс бросил его на колени к Марике. Она развернула его, посмотрела. Через минуту послание вернулось к отправителю: красной ручкой были исправлены орфографические ошибки, а внизу стояла оценка — троечка с минусом.

— Мистер Уилльямс! — вдруг обратился к Алексу мальчик в больших пластмассовых очках. — А что вы думаете по поводу ситуации в Афганистане? Ведь это ваши соотечественники науськивают душманов на наших солдат.

Алекс поспешно спрятал письмо в карман.

— Э-э… Ну-у… Мне кажется, что политика — это вообще мерзкая штука. На самом деле и ваша, и наша страна заботятся лишь о том, как бы заполучить побольше влияния и заработать побольше денег.

Он никак не ожидал, что его слова произведут эффект разорвавшейся бомбы.

— Ничего подобного! — возмущенно загалдели дети. — Это все США! Мы этого никогда не делали!

Лена заметалась между стульями:

— Успокойтесь, ребята!

Наконец тишина была восстановлена.

— А вы что думаете, Валентин Алексеевич? — обратилась она к тележурналисту.

Тот повернулся к Алексу, но теперь в его взгляде не было ни доброжелательности, ни симпатии.

— Не судите всех по себе, молодой человек, — строго произнес он. — Наша партия и правительство делают все возможное для того, чтобы установить мир во всем мире.

— И дело не в деньгах! — тут же поддержала его Марика. — В отличие от американцев, мы помогаем другим странам бескорыстно. Что может дать СССР Куба? Ничего!

— Ничего, кроме базы для атомных подводных лодок и аэродромов для военных операций в Африке, — пробурчал себе под нос Алекс.

Капустин окаменел лицом:

— Мы не стремимся ни с кем воевать. Коммунисты всего мира борются за права трудящихся, а не за власть и не за деньги. Возьмите, к примеру, Коммунистическую партию США. Разве у нее столько средств, сколько у республиканцев или демократов?

Его слова вконец разозлили Алекса. Чего они все на него напали?

— Коммунисты США — это очень маленькая и слабая партия, которую никто не воспринимает всерьез. Потому-то у нее ничего и нет, — упрямо произнес он.

— Маленькая партия?! — изумленно переспросила Лена. — А кто же устраивает забастовки и демонстрации?!

— Как правило, профсоюзы.

— Не может быть! Рабочие всего мира знают, что их интересы в полной мере могут представлять только коммунисты!

— Кроме рабочих Венгрии, которых коммунисты давили танками в пятьдесят шестом году, кроме рабочих Чехословакии, которым тоже досталось во время Пражской весны. А рабочие Западной Европы и Америки и вовсе считают коммунизм опасной заразой, которую нужно всячески искоренять.

В пионерской комнате повисла тягостная пауза. Присутствующие смотрели на Алекса как на совершенно больного человека.

— Валентин Алексеевич, — прервал тишину звонкий голос Марики, — да скажите же вы ему!

— А я вам скажу! — ледяным тоном отозвался журналист. — Вы еще ответите за эту провокацию! Устроить в школе подобный бедлам — это… Я еще поговорю с вашим начальством! Идем, дочь! — приказал он девочке, подмигивавшей Алексу, и, схватив ее за руку, кинулся к двери.

Алекс простоял у пионерской комнаты около часа. Дети давно разошлись, но Марика и Лена все не выходили.

«Глупость какая! Из-за подобной ерунды устроили целый скандал!» — ворчал про себя Алекс. Он никого не оскорбил, ничего не наврал… Он просто высказал свое мнение. Ведь его, собственно, за этим и пригласили на этот диспут!

Хотя, с другой стороны, он же знал, что с русскими нельзя обсуждать политические темы.

А Капустин какой дрянью оказался! Сначала улыбался Марике и Лене, вел себя джентльменом, а потом разом свалил на них все беды человечества: «Вы за это ответите!»

В любом случае нужно было поговорить с девчонками и объясниться.

Алекс решительно дернул на себя дверь пионерской комнаты.

— Марика!

Заплаканная Лена испуганно вскочила при его появлении.

— Чего тебе?

Но Алекс практически не заметил ее. Он видел только черный силуэт Марики, стоящей напротив окна.

— Нам надо поговорить…

— Убирайся вон, — отозвалась она неживым голосом.

— Ну хотя бы выслушай меня!

— Убирайся! Ты что, не понял?!

Внезапно она схватила первое, что попалось под руку — пионерский горн, — и с силой запустила им в Алекса. Тот едва успел отскочить. Раздался грохот, звон…

— Ты с ума сошла?!

Алекс пулей вылетел за дверь. Вот ведьма! Ведь запросто могла убить этой дудкой! Попала бы в висок, и все — поминай как звали.

— Ну и сиди там! — прокричал по-английски Алекс и быстрым шагом пошел прочь.

ГЛАВА 11

Миша узнал обо всем, когда в комитет комсомола пришло письмо за подписью директрисы школы и Капустина. Они в подробностях описывали сложившуюся ситуацию и требовали принять меры.

— Ты что, больной совсем, что ли?! — наорал Миша на Алекса. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! Если Лену с Марикой по твоей милости лишат комсомольских билетов, то их могут выгнать из института! А им меньше года до диплома осталось!

— Нечего было приглашать меня! — рявкнул в ответ Алекс. — Что я такого сказал? Мы на эти темы сто раз в колхозе разговаривали — ничего, никто не возмущался особо.

— Думать башкой надо было! То колхоз, а то школа!

— Пошел ты!

— Сам пошел!

На следующий день у Миши состоялся серьезный разговор с Леной.

Они сидели на лавочке в институтском скверике. Кругом тишина, покой… В прозрачных лужах плавали кленовые листья.

— Меня из школы выгнали, — всхлипнула Лена. — Директриса сказала, что таких, как я, к детям нельзя подпускать на пушечный выстрел.

Миша молчал, собираясь с мыслями. Ему стоило огромного труда держать себя в руках. Это ж надо было до такого додуматься! Без спросу, без санкции начальства притащить иностранца в советскую школу!

— Помнишь, я тебе с самого начала говорил, что этот американец — мудак, каких поискать? — наконец вымолвил он. — А ты мне: «Он хороший, он хороший…»

— Да мы с Марикой сами виноваты… — покачала головой Лена. — Ох, что теперь будет?

— Что, что… Разбирать вас будут на заседании комитета.

— Думаешь, выгонят из комсомола?

— Это мы еще посмотрим. Я ведь там тоже буду присутствовать… Да и ребят можно будет попросить, чтобы они отнеслись помягче.

Лена ткнулась головой ему в плечо:

— Мишенька, прости меня, Христа ради! Просто мы так надеялись, что Капустин пригласит нас на телевидение… Я хотела, чтобы у меня тоже было хоть какое-нибудь дело… Хотела, чтобы тебе не было за меня стыдно…

Миша растроганно обнял ее.

— Ленка, ну не плачь! Ты же знаешь, что я тебя и так люблю. И мне никогда за тебя не бывает стыдно.

Она подняла на него покрасневшие глаза:

— Даже сейчас?

Миша, как мог, успокаивал Лену, но у него у самого было невероятно пакостно на душе. Он совершенно не мог себе представить, как будет судить Лену. А судить надо — никуда не денешься.

Еще больше его волновал вопрос насчет первого отдела: докладывать обо всем случившемся или не докладывать? Доложишь — подставишь Лену с Марикой. Не доложишь, — получится, что он выгораживает Алекса.

«Надо признаваться, — решил Миша. — Все равно рано или поздно кто-нибудь донесет на девчонок. Просто надо будет так подать дело, чтобы все перевалить на американца».

— Н-да, кажется, наш мистер Уилльямс маленько оплошал, — процедил Петр Иванович, прочитав Мишин рапорт. — А что он там конкретно наговорил?

Миша подсунул ему заранее приготовленные выписки из доноса Капустина.

— Клеветал на советский строй? — усмехнулся Петр Иванович. — Это у них обычная практика. Ну что ж, примем меры: напишем уведомление в международный отдел института и велим им как следует проработать нашего мистера Уилльямса.

— А выслать его нельзя? — с надеждой спросил Миша.

— Да нет, не стоит из-за такой ерунды международный скандал поднимать. — Петр Иванович пометил что-то в своем ежедневнике. — Ну что ж, Степанов, можешь идти. Благодарю за службу.

Но Миша все же задержался на пороге.

— Петр Иванович, а ведь никакой Алекс не шпион… Шпион бы не стал так подставляться.

— А ты все равно на всякий случай за ним приглядывай, — сказал Петр Иванович, не отрываясь от своих бумаг. — Делу не помешает.

Марика никак не ожидала того, что случится. Капустин — столь изысканный, умный и знаменитый — вдруг оказался подлецом.

— Он просто испугался за свою задницу и заложил нас на всякий случай! — громко возмущалась Лена. — Мол, как это так: слышать антисоветскую пропаганду и не донести куда следует? За это ведь и из партии можно вылететь.

В ответ Марика лишь молча кусала губы: ей страстно хотелось отплатить и Капустину, и Алексу. Но что она могла сделать? Ничего, кроме того, чтобы вдоволь позлиться и поупрекать себя в глупости.

«Ты же с самого начала знала, что с иностранцами нельзя связываться, — корила она себя. — И что за нужда была проверять все на собственной шкуре?»

У этой нужды было только одно имя: женское тщеславие. Марике хотелось нравиться, хотелось, чтобы Алекс увлекся ею, чтобы он сходил по ней с ума… Вот она и позволила втянуть себя в Ленину авантюру.

Вновь и вновь она пыталась найти объяснение его поступкам и не могла. Глупость? О, нет, Алекс Уилльямс был отнюдь не глуп. Тогда что? Двуличие? Подлость? Он вроде как демонстрировал Марике свою симпатию и тут же, не отходя от кассы, подставлял ее так, как мог подставить только злейший враг. И это при том, что она не сделала ему ничего плохого.

«Вот, будет мне урок на всю жизнь, — думала Марика. — От осины не родятся апельсины: нельзя ожидать от американца ничего хорошего. Он и подлость-то совершит, сам не зная зачем».

Грядущее заседание факультетского комитета Марика воспринимала как надвигающийся ураган: поджилки тряслись, сердце замирало. Но при всем при этом она верила, что выйдет из этой ситуации победителем. Ведь не могли же их с Леной наказать за чужие грехи — это было бы слишком несправедливо! В конечном счете в комитете комсомола заседали разумные люди, и они должны были быстро разобраться, кто прав, а кто виноват.

На следующий день после школьного скандала к Марике подрулил Жека Пряницкий. Ему не терпелось узнать обо всем случившемся.

— Мне Федотова сказала, что вы с Алексом поругались, — трагически заломил он руки. — Не, ну я умираю над вами!

— Так ты никогда не умрешь, — отшила его Марика. — Иди и спрыгни с крыши. Только не забудь перед смертью сдать книги в библиотеку, а то Степанову из-за тебя влетит.

Марику страшно раздражала Жекина догадливость. Откуда он вообще пронюхал, что между ней и Алексом что-то было?

«Добьется у меня как-нибудь этот Пряницкий, — мстительно подумала она. — Еще хоть слово вякнет, и я ему всю рожу расцарапаю».

Перед началом заседания Миша подошел к Лене с Марикой:

— Ну как вы? Настроение бойцовское?

— Угу… — отозвались они уныло.

— Ну и отлично. Председателем будет Вистунов. Я ему подсунул билеты на «Спартак-ЦСКА»: матч начинается в шесть, а ему еще до стадиона добираться. Так что тянуть он не будет. А перед вами я пущу парочку оболтусов, которых надо разобрать за плохое поведение. Глядишь, на вас времени совсем не останется.

Члены комитета прошествовали мимо них в комнату заседаний, и вскоре девушки остались одни в коридоре.

— Нервничаешь? — тихо спросила Лена подругу.

— Нет.

За предыдущую ночь у Марики созрел определенный план обороны, и она очень надеялась, что ей дадут шанс применить его. Федотовой она пока ничего не говорила: ей было страшно, что та не оценит ее изобретения (тем более что у них все равно не было никакого запасного варианта).

Между тем Лена потихоньку подглядывала в замочную скважину за тем, что происходило на заседании.

«Оболтусы», которых судили за появление в институте с «лохматыми прическами», стояли как рабы на невольничьем рынке. Собственно, они сами нарвались на неприятности: ведь всем было известно, что прически «а-ля рокеры» нарушают душевный покой ректора. Так на кой черт нужно было дразнить его лишний раз?

Собравшиеся на заседание частью следили за происходящим, частью читали «Технику молодежи», частью зевали. Большинству из них было глубоко наплевать на судьбы «оболтусов», и они уже заранее были готовы голосовать за любое решение начальства. Все это происходило не в первый и далеко не в последний раз.

«Суки!» — вдруг с неподдельным отвращением подумала Лена.

Ее саму и Марику ждало то же самое: псевдоразгневанный коллектив сломает им жизнь не потому, что это кому-нибудь надо, а просто в силу обычая.

Комитет постановил исключить «оболтусов» из рядов Ленинского комсомола, ибо каждый из них грешил не в первый раз. Впереди их ждало отчисление из института и отправка в армию. Может быть, даже в Афганистан.

«Если ты плюнешь в коллектив, коллектив утрется, но если коллектив плюнет в тебя, ты утонешь», — вспомнила Лена любимую поговорку директрисы школы.

— Федотова и Седых! — громко позвал Вистунов.

Лена быстро взглянула на Марику:

— Ну, ни пуха нам, ни пера!

— К черту.

Юная критикесса с третьего курса доложила собравшимся состав преступления: плохой пример подрастающему поколению, проявление чуждой морали, незрелые высказывания… Окончательно раззадорив себя, она даже предложила обратиться с письмом в КГБ, чтоб там проверили, не завербованы ли Федотова и Седых какими-нибудь вражескими агентурами.

— Ты считаешь, что компетентные органы дурака валяют и ты одна всех видишь насквозь? — перешел в контратаку Миша.

— Нет, но…

— Все, кто надо, давно уже сидят. Так что и ты садись.

В публике рассмеялись.

— На место, я имел в виду, — поправился Миша.

— Так, давайте без лишний дебатов! — поглядев на часы, сказал Вистунов. — «Прокурора» мы уже выслушали, теперь давайте послушаем, что нам скажут «обвиняемые».

Марика нашла глазами нападавшую на них третьекурсницу. По опыту она знала, что никогда не стоит воевать со всеми противниками сразу: в этом случае у тебя нет ни малейшего шанса на победу. Нужно выбрать кого-то одного, а остальным дать возможность быть зрителями.

— Скажите честно, Инна, вы сомневаетесь в коммунистической идеологии? — тихо спросила Марика.

Третьекурсница подняла на нее удивленный взгляд:

— Нет, конечно!

— Правильно. Потому что вы в курсе, чем отличается советское общество от капиталистического. И делаете сознательный выбор в пользу нашей идеологии.

Лена посмотрела на подругу, не совсем понимая, куда она клонит.

— А если бы вас выращивали в тепличных условиях и вы ничего не знали о капитализме, то как бы вы разобрались, что такое хорошо, а что такое плохо? — продолжала гнуть свою линию Марика.

— Все равно вы не должны были приводить этого американца в советскую школу! — воскликнула Инна.

— Почему?! Найдите мне закон, в котором говорится, что пионерам нельзя наглядно демонстрировать убогость американской пропаганды! Знаете, как отреагировали дети на высказывания мистера Уилльямса?

— С негодованием! — подхватила ее мысль Лена. — Мы должны учить детей смотреть правде в глаза, какой бы неприглядной она ни была. Разве вы с нами не согласны?

— Все равно — подобные дискуссии не для школы, — проворчал Вистунов со своего места. — Устраивали бы диспуты у нас в институте, пригласили бы представителей от партии, от общественности…

Марика светло улыбнулась ему:

— В следующий раз мы так и сделаем!

— Ну, в нашем деле главное — это правильные выводы, — снисходительно отозвался Вистунов. — Все, давайте голосовать и пошли по домам!

Голосование приговорило Седых и Федотову к выговору без занесения в личное дело.

— Мишка! Я тебя обожаю! — кричала Лена, выскакивая на улицу.

— А я обожаю советский спорт, — улыбнулся Степанов. — Он спас наши шеи от намыливания!

Марика шла чуть позади. Честно говоря, ей было слегка обидно, что Лена приписала весь успех предприятия Степанову. Ну да что возьмешь с влюбленной женщины?

И еще ей было завидно. У Лены с Мишей были обширные планы на вечер: кино, поцелуи и позднее возвращение домой. А Марике даже задержаться дольше положенного было не с кем.

Раз в две недели Алекс получал письма из дома. Мама купила новый «Понтиак» и теперь пачками слала сыну фотографии своей новой «бэби». На приложенном листочке она кратко перечисляла нехитрые домашние новости: кто из знакомых забеременел, кто родил и насколько пышно расцвела в этом году розовая герань на террасе. В общем, дома все было как всегда — мило, уютно и привычно.

Письма от друзей, напротив, были полны драматических подробностей.

Хесус в красках описывал, как его ротвейлер Джерри заставил соседей поверить в жизнь после смерти. Джерри откуда-то приволок дохлую кошку — всю обслюнявленную и в земле.

«Сволочь, ты зачем ее придушил?! — накинулся на него Хесус. — Это же единственная отрада миссис Олдмен!»

Полночи он отстирывал несчастное животное шампунем и сушил феном, а потом подбросил его на соседское крыльцо: вроде как кошка сама подохла.

Утром вся округа была разбужена диким криком.

«Вчера Лулу померла и я ее под гранатовым деревом закопала, — причитала миссис Олдмен. — А сегодня утром гляжу — лежит. Ночью, что ли, вернулась? Главное, чистая, белая, пахнет хорошо…»

В письме другого приятеля, Питера, приводилось подробное описание скандала, который закатила Эми, узнав, что ее жених сбежал в Россию.

«Его в психлечебницу надо сдать, раз он предпочитает жить с коммунистами, а не со мной!» — негодовала она. Но, так или иначе, Алекс добился своей цели: Эми признала свое поражение и укатила домой к родителям.

«Она сказала, что ходила к какой-то негритянской гадалке, показывала ей твою фотографию и та наслала на тебя порчу, — не смог не поглумиться напоследок Питер. — Так что, если на тебя вдруг свалится кирпич, знай: его запустила твоя несостоявшаяся супруга».

После прочтения подобных писем Алекса начинала мучить ностальгия. Он скучал по друзьям, по веселым вечеринкам на берегу Тихого океана, по ощущению того, что он свой среди своих…

Лежа на кровати, Алекс листал учебник по русской истории.

Средневековье… Деспот-монарх, грозная стража… Чуть что — тащат в застенок и выпытывают: а не засланный ли ты? Не замыслил ли худого против великого государя? Причем схватит тебя не стрелец, не воевода, а простой народ: ибо бдительность — это основа основ государства.

Алекс думал о себе и о русских. Сможет он когда-нибудь принять и понять их? Пожалуй, если брать каждого по отдельности… Поболтаешь с кем-нибудь на лестничной площадке, расскажешь о себе, послушаешь его — и сразу чувство схожести, даже некоторого родства. Но как только русские и американцы начинали выступать «обществом» — все, война. Настороженность, неприступность и выражение лиц — как у солдат на патриотических плакатах: «Они не пройдут!»

Алекс до головной боли уставал от необходимости все время быть начеку: как бы не сболтнуть лишнее, не показать своих мыслей… Причем этого требовали не только Советы — Ховард тоже неустанно повторял: «Не забывайте, что мы находимся во враждебном государстве! Не давайте им повода обвинять нас!»

Господи, люди, ну очнитесь же! Кому это надо?! Нам что, делать больше нечего, кроме как подозревать друг друга во всех смертных грехах?

Свобода — это когда ты не боишься делать то, что считаешь нужным, и говорить то, что считаешь правильным. И как же без нее плохо, без свободы-то!

Эх, Марика, Марика… Воинственная глупая девочка. Почему же ты не умеешь понимать и прощать?

Презираешь? Считаешь ниже себя, ущербнее? Думаешь, что Алекс Уилльямс не умеет вести себя в приличном обществе? Так да, не умеет! А ты, вместо того чтобы гневаться и швыряться горнами, взяла бы и научила.

Но разве ж ты пойдешь навстречу? Тебе запрещено, да ты и не хочешь. Ты знаешь, как жить: нужно возмущаться, шуметь и надменно вздрагивать плечами.

Разумеется, ты прекрасно обойдешься без каких бы то ни было американцев. Найдешь себе правильного советского парня, будешь стирать ему рубашки порошком «Лотос», будешь смотреть с ним программу «Время» по телевизору…

Эх, эх… Обнять бы тебя, дурочку, поцеловать и уложить рядом с собой спать. Чтобы ты ничего не боялась и ни о чем не беспокоилась. Но тебе этого не надо от Алекса Уилльямса. Не любишь ты его — вот в чем проблема.

Вечером к Алексу зашел Жека.

— Да ладно, не переживай ты особо! — махнул он рукой. — Мне сегодня тоже от Седых досталось. Я ей говорю: «Дорогая, у тебя что, колготки рваные? Ты чего юбку-то длинную надела?» А она мне: «Ты, Пряницкий, всесторонне недоразвитая личность!» Это я-то!

— Как думаешь, может, мне ее в ночной клуб пригласить? — задумчиво проговорил Алекс.

— А у нас нет ночных клубов.

— Почему?

— Потому что все граждане СССР заняты созидательным трудом и им на следующий день рано вставать.

— И где же у вас танцуют?

— В некоторых ресторанах и на дискотеках в парках. Там есть открытые танцплощадки за забором. Но за забор лучше не ходить: музыку и так слышно, и если милиции нет, то можно потанцевать просто перед входом.

— Ладно, танцы отпадают… — сдался Алекс. — Тогда что? Может, подарить что-нибудь?

— Не примет, — убежденно сказал Жека. — Хотя… Знаешь, от некоторых вещей женщины просто не в силах отказаться. Подари ей красивый лифчик!

— Можно подумать, его она возьмет!

— Тогда туфли-лодочки. Хотя нет… Лодочки — это как-то мелковато. Вот если бы туфли-линкоры… О, придумал! Подари ей зимние сапоги!

— Сапоги — это глупо!

— Это очень умно, практично и расчетливо! — горячо возразил Жека.

— У меня нет ее размера.

— Тридцать седьмой с половиной.

— Откуда ты знаешь?

— Да здесь все знают размеры своих друзей и родственников. Вдруг что в магазины выбросят — так купишь сразу на всех. Верь мне! Зимние сапоги будут напоминать о тебе долгие годы!

Алекс прикинул себя с обувной коробкой, перевязанной подарочным бантиком, и ему заранее стало смешно.

— Если Марика не примет от меня сапоги, то ты будешь нести ответственность за ложную информацию, — сказал он Пряницкому.

— Да я их у тебя даже перекуплю! — заверил его Жека. — Но при условии, что они будут из валютного магазина «Березка». Женщине нашей мечты нужны импортные сапоги, а не совпаршив!

— Договорились.

Ночью Алекс долго лежал без сна и все придумывал, что бы он подарил Марике, если бы они были в Калифорнии.

«Я превращаюсь в мелкого взяточника, — усмехался он про себя. — Пытаюсь с помощью подарков помириться с девушкой».

Но ему все равно нравилось размышлять на эту тему. Он знал уйму всевозможных маленьких магазинчиков, где ей без сомнения бы понравилось. Например, можно было бы заглянуть на старинные улочки Пасадены или в антикварные лавки Оранджа. Всякие фарфоровые статуэтки, старинные веера, китайские чайнички и бамбуковые занавеси… Марика была бы в восторге от всех этих безделушек.

А еще можно было бы отвезти ее в Лас-Вегас и с улыбкой смотреть, как она бегает от отеля к отелю, глазея на чудеса этого города-праздника.

А еще — свозить ее в горы. Там самые высокие в мире сосны, белое от звезд небо и песок, кажущийся золотым из-за миллиардов крупиц слюды.

Анжелика так разозлилась на папу за то, что он утащил ее с заседания клуба, что не разговаривала с ним два дня. Правда, папа этого не заметил. Целую неделю после случившегося он бегал по квартире, потрясал кулаками и ругал империалистических провокаторов. Мама ворчала, Анжелика дулась и думала о своем.

Другие могли говорить все что угодно, но ей Алекс Уилльямс понравился! Она все заседание разглядывала его: длинные волосы, импортная куртка, в глазах — лукавость. Особенно это замечалось в правом, чуть-чуть прищуренном глазе.

Все эти дни Анжелика мучилась вопросом: интересно, а что Алекс подумал о ней? Ведь он сразу выделил ее из толпы одноклассников и подмигнул. Но выяснить все наверняка у нее не было никакой возможности: пионервожатую Лену уволили из школы, а кроме нее, никто не знал, где искать Алекса.

В пятницу после уроков Роза позвала Анжелику за трансформаторную будку, где они обычно прятались от учителей, чтобы выкурить сигаретку-другую.

— Слушай! Мне сегодня такое рассказали! — прошептала Роза, вытаскивая из кармана початую пачку «Родопи». — Это самое верное средство для того, чтобы в тебя кто-нибудь влюбился.

— Какое? — мгновенно загорелась Анжелика.

— Нужно написать на сигарете; имя девочки плюс имя мальчика равно сохни, сохни, сохни. И после этого выкурить ее до фильтра.

— Думаешь, сработает? — с надеждой спросила Анжелика.

— А то! Давай ручку! Надо ковать железо, пока горячо.

Писать на сигарете было довольно сложно, поэтому «Роза + Вадим» вышли кривыми, как козлиный рог, а на последние «сохни, сохни» вообще не хватило места, так что их пришлось переносить на другую сторону.

— Во, готово! — наконец воссияла Роза. — А ты кого будешь писать? Парня, который тебе сережки подарил?

Анжелика опустила голову:

— Не… Мы с ним уже поругались.

— А кого тогда? Димку из Запорожья?

— Вот еще! Он думает, что его Запорожье — это пуп вселенной.

— Ну так кого?

Несколько секунд Анжелика терзалась сомнениями: открывать свою душу перед подругой или не открывать? Но чувства требовали выхода, и она все же призналась:

— Алекса Уилльямса.

Услышав такое, Роза аж рот разинула.

— Ты что, сдурела?! Он же американец!

— Ну и что?

— Да вы с ним все равно больше никогда не встретитесь. Его имя писать — только сигареты зря переводить. Это все равно что в Кобзона влюбиться!

— Думаешь, твой дурацкий Вадик лучше?! — заносчиво воскликнула Анжелика.

— Да уж всяко!

— По-моему, тебе просто завидно!

— Чему завидовать-то? Вы с этим американцем ни разу даже не разговаривали!

— Он мне подмигнул! Ты что, не видела?!

— Не видела.

— Ну так купи очки, раз ты такая слепая! — вконец обиделась Анжелика.

Роза спрятала в карман свои «Родопи».

— Ну и хрен я тебе свои сигареты дам!

— Ну и хрен ты у меня получишь картинки с артистами! — отозвалась Анжелика.

— А тогда хрен ты у меня спишешь по физике!

— А я тебе хрен подскажу по географии!

Домой Анжелика возвращалась совсем расстроенная.

«Вот украду у папы сигарету, напишу на ней имя Вадика и выкурю ее, — в раздражении думала она. — У папы сигареты получше будут, чем какие-то там «Родопи». Он все-таки «Мальборо» курит: в них силы явно больше. А Розе шиш с маслом достанется».

Придя домой, Анжелика распахнула окно и выставила на подоконник свою любовь и гордость — магнитофон фирмы «Sony». Ей нравилось так сидеть: пускать дым под Челентано или группу «Чингизсхан». Особенно было приятно, когда кто-нибудь из соседей выходил на балкон и тоже слушал ее музыку.

А вот Розу никто слушать не будет. От нее окружающим никакой пользы: у нее разве что собака по ночам повоет или канализация пошумит.

В конце концов Анжелика решила, что тратить время на завоевание Вадика не стоит.

«Наверняка он круглый идиот, раз влюбился в Розу», — подумала она и, приготовив сигарету с именем Алекса, уселась на подоконник.

Предстоящее священнодействие взволновало ее. Анжелика и верила и не верила, что у нее что-то получится. Но вспомнив, что под лежачий камень вода не течет, она решительно взялась за дело.

— Мы с тобой все равно встретимся! — произнесла Анжелика, прикуривая. — Так что сохни, Алекс Уилльямс, сохни, сохни, сохни!

ГЛАВА 12

Лена не появилась ни на первой паре, ни на второй. Во время лекции по истории КПСС Марика отправила записку Мише: «Ты не в курсе, куда запропастилась Федотова?»

Вскоре ей пришел ответ: «Понятия не имею. А она тебе не звонила?»

Марике сделалось не по себе. «Может, с Ленкой случилось что-то?» — гадала она. Это было в высшей степени неразумно — прогуливать занятия сразу после того, как их чуть было не исключили из комсомола.

Все разрешилось во время большой перемены. Лена налетела на подругу из-за угла. Вид у нее был странный: волосы всклокочены, из косметики — вчерашняя подтекшая тушь.

— Иди сюда!

Схватив Марику за руку, Лена потянула ее в укромный уголок под лестницей.

— Что с тобой?! — еще больше встревожилась та.

Лена подняла на нее прозрачные от непролитых слез глаза.

— Я беременна.

— Что?!

В первую секунду Марика даже не знала, как реагировать. Как это «беременна»? Откуда? Почему?!

— Так вы что, со Степановым не предохранялись? — изумленно прошептала она.

Лена закрыла лицо руками.

— Мишка тут ни при чем. Это ребенок Ибрагима! — Не сдержавшись, она всхлипнула: — Я не могу его оставить! Если Степанов узнает… Я не представляю, что я буду делать!

Марика схватила ее за плечи:

— А если аборт?

— Не делают! — тоненько вскрикнула Лена. — В женской консультации сказали, что слишком поздно!

На нее было больно смотреть. Она металась, как пойманный зверек, пытаясь найти выход из ситуации. Но выхода не было.

— И когда тебе рожать? — едва слышно спросила Марика.

— Да не буду я никого рожать! — взвилась Лена. — Мне его не надо!

— Но что делать-то?!

— Денег надо достать на аборт! Мне уже присоветовали одного врача: он делает все на дому. Только берет двести рублей за операцию.

— Сколько-сколько?!

— Двести… Я не знаю, откуда я возьму эти деньги… Но мне надо… Надо занять у кого-нибудь…

Марика мысленно принялась высчитывать, кого можно распотрошить на такую сумму. Жека? Вряд ли. Он сам вчера ходил и выклянчивал пять копеек на метро. У него всегда было то густо, то пусто с финансами.

У Степанова не займешь. У родителей? У Светы? Но ведь если брать в долг, то его отдавать придется!

— Как думаешь, может, у Алекса попросить? — с надеждой произнесла Лена.

Марика дернулась.

— Ты еще хочешь чего-то просить у него?!

— Я не знаю… Мне просто больше не к кому обратиться!

— Да он все равно ничего нам не даст!

— Попроси у него! У иностранцев всегда есть деньги! Он не должен тебе отказать: ты же ему всегда нравилась!

— С чего ты взяла? — нахмурилась Марика.

— Мне Пряницкий сказал!

— Убила бы мерзавца!

— Но ты попросишь?

По лицу Лены катились тяжелые слезы. Не выдержав, Марика обняла ее, прижала к себе:

— Ладно… Не реви… Что-нибудь придумаем.

…Вот уже полчаса Пряницкий ждал Алекса возле входа в валютный магазин, а того все не было и не было.

Ох, сколь вожделенны были для Жеки недра «Березки»! По слухам, здесь обитали красавицы продавщицы с ухоженными ноготками, сверкали люстры, от пола до потолка возвышались горы богатства… Жеке всегда представлялось, что именно так должна была выглядеть пещера разбойников из сказки про Али-Бабу.

Но если для входа в разбойничий вертеп требовалось знать волшебные слова, то для входа в «Березку» нужно было иметь волшебные бумажки — валюту. Она давалась далеко не каждому: лишь иностранцы и командировочные, работавшие за границей, имели право прикоснуться к святая святых. А для всех остальных валюта была чем-то зловещим и опасным, ибо за обладание ею могли посадить.

Войти в магазин одному и попытаться изобразить из себя командировочного Жека не смел. Он ненавидел свою робость перед «Березкой», но ничего не мог с собой поделать: усвоенное с детства правило «Со свиным рылом в калашный ряд не суются» держало его хуже кандалов.

«Будет у меня валюта, — угрюмо думал Жека, меряя шагами тротуар, — приду и скуплю здесь все. Вместе с продавцами и милицией».

Дежурившие у входа фарцовщики по-волчьи следили за его перемещениями. Они жили тем, что перекупали за рубли товары из «Березки», а потом втридорога сплавляли их жаждущим согражданам. Так что лишний конкурент на «точке» был им совершенно ни к чему.

«Надо подальше отойти, а то, не ровен час, морду набьют», — решил Жека.

Но тут, к счастью, в толпе замелькала знакомая куртка Алекса.

— Ты где застрял-то? — накинулся на него Жека. — Я уж решил, что ты передумал покупать сапоги.

— Извини. — Лицо Алекса было расстроено и зло. — Меня Ховард задержал.

— А что случилось?

— У нас был серьезный разговор на тему пристойного поведения в чужой стране. Начальник международного отдела рассказал ему о случившемся в школе.

— И что, тебя положили поперек колена и отшлепали?

— Что-то вроде того.

Жека сделал вид, что ужасно сочувствует другу. Но ему настолько не терпелось зайти в «Березку», что он не мог думать ни о чем другом.

— Ладно, не переживай! Пошли лучше Марике сапоги выбирать! — воскликнул он и первый рванул в магазин.

Внутреннее убранство «Березки» поразило Жеку еще больше, чем он ожидал. Он носился от витрины к витрине, впитывая в себя мельчайшие подробности. Спортивные костюмы! Джинсы! Лак для волос! Французский шоколад!

Мама дорогая! Жека даже не мечтал о том, чтобы все это купить. Он был счастлив уже от того, что воочию увидел подобную красоту. Для него это были Лувр, Эрмитаж и Британский музей в одном лице.

Алекс же, напротив, слонялся за ним с видом неприкаянного привидения.

«Все-таки черствый народ — эти американцы, — не без сожаления подумал Жека. — Вроде бы Алекс — душевный парень, а все равно не умеет проникаться прекрасным».

К выбору сапог для Марики Жека подошел с тщательностью профессионала. На самом деле ему нравилось все, но, чтобы произвести впечатление на хорошенькую продавщицу из обувного отдела, он брезгливо морщил нос, придирчиво осматривал «молнии» и осведомлялся о фирме-изготовителе.

— Ну да, наслышаны, наслышаны… — бормотал он с видом знатока. Хотя, если честно, Жека мог с тем же успехом рассуждать на тему антикварных канделябров или шкурок кенгуру.

Наконец его выбор остановился на черных сапожках с изящными каблуками и бахромой на голенищах. Продавщица упаковала коробку в красивый пакет с надписью «Березка».

— Ну, ты доволен?! — воскликнул Жека, когда они с Алексом вышли из магазина.

— Угу… — сумрачно пробормотал тот.

Казалось, он размышлял над чем-то другим.

— Ты когда-нибудь слышал о работающих на КГБ топтунах? — спросил Алекс. — Ховард сказал, что они могут за мной следить.

«Ах вот чего он такой пришибленный ходит!» — подумал про себя Жека. Но у него было настолько развеселое настроение, что он не смог удержаться от соблазна припугнуть Алекса.

— Топтуны, говоришь… — задумчиво произнес он. — Есть такая профессия… Они наблюдают за подозрительными личностями: ходят туда, куда ты пойдешь, записывают, с кем ты встречаешься, смотрят за твоими окнами…

— Ты тоже считаешь, что из-за этого дурацкого дискуссионного клуба за мной могут начать следить? — перебил его Алекс.

— Здесь начинают следить еще из-за меньшей ерунды, — тяжело вздохнул Жека. — А ты занимался антисоветской агитацией в общественном учреждении. Не будь ты иностранцем, тебя могли бы уже посадить.

Алекс напряженно дернул щекой.

— А мне говорили, что сталинские времена давно прошли.

— Видишь? — Жека показал ему на здание, стоящее через дорогу. На его крыше были установлены огромные красные буквы «Да здравствует коммунизм — светлое будущее всего человечества!» — Знаешь, что это такое?

— Ну, реклама партии… — пробурчал Алекс.

Пряницкий сделал страшные глаза:

— Нет! Это цель нашего государства! Мы вбухали в строительство коммунизма миллиарды рублей, миллионы жизней и десятилетия времени. Думаешь, мы позволим кому-нибудь пустить все это псу под хвост?

Они расстались в метро. Пряницкий отправился в гости к знакомой девчонке — хвастаться сегодняшними впечатлениями, а Алекс поехал к себе в общагу.

Как всегда вагоны на Кольцевой линии были переполнены.

«Как в такой давке можно за кем-нибудь следить?» — раздраженно думал Алекс, продираясь сквозь толпу.

Жекины слова тяжело осели у него на сердце. По большому счету, Алекс не боялся людей: все-таки четыре года, проведенные в армии, многому его научили. Но вот угроза, исходящая от системы, заставляла его нервничать. Это было похоже на инстинктивный страх человека, оказавшегося посреди ночного океана: ты не понимаешь, что творится вокруг, не можешь убежать, не видишь, что за твари плавают вокруг тебя.

Всю дорогу Алекс смотрел на окружающих и пытался угадать, может ли кто-нибудь из них быть топтуном. Этот холеный мужчина в пальто с барашковым воротником? Или девушка со скрипичным футляром под мышкой? Или двое подвыпивших парней, затеявших ссору?

— Да ты че тут толкаешься?!

— Да пошел ты!

— Я тебе щас пойду!

Хотя нет, оба вышли задолго до нужной Алексу остановки.

В полной задумчивости он поднялся к себе на этаж.

Вполне вероятно, что Ховард и Жека были правы. Вахтерша Марь Иванна наверняка работает на КГБ. Кто еще? Миша Степанов? Ведь он единственный русский во всем иностранном секторе. Возможно, его подселили сюда не просто так.

«Черт, кажется, я становлюсь параноиком! — одернул себя Алекс. — Если так дело пойдет, то я скоро начну подозревать собственные кроссовки».

Он открыл дверь в свой блок. Миша сидел у себя и неумело мучил одолженную у Бобби гитару.

Бросив коробку с сапогами на входе, Алекс не раздеваясь упал на кровать. Пружины сдавленно скрипнули.

Подростками они с Хесусом часто играли так: увязывались за какой-нибудь леди и шли за ней по улицам. Выясняли, на какой машине она приехала, какие магазины ей интересны, что она покупает. Иногда подолгу ждали, пока она напьется кофе в «Старбаксе» или съест свой ланч в уютном итальянском ресторане. Главное было, чтобы она не заметила, что за ней следят.

Они всегда тщательно выбирали свою «жертву». Она должна была быть роскошной женщиной двадцати пяти — тридцати лет. Еще молодой, но уже укрепившейся в жизни и ничего ни у кого не просящей. Именно такие им больше всего нравились.

Иногда они садились на мотоцикл и мчались за «жертвой» до самого ее дома. По письмам в почтовом ящике вызнавали ее имя и тщательно вписывали его в специальный блокнот. У них имелась целая коллекция адресов и фамилий красавиц.

И как же это было увлекательно — проникать в их частную жизнь! Эти женщины вообще не подозревали о существовании Алекса Уилльямса, а он знал о них очень и очень многое. И от этого ощущал некую тайную власть над ними.

Но однажды Алекс и Хесус все же попались. Красивая дамочка в белом платье и красных босоножках как всегда привела их к своему дому. Выпорхнула из машины и скрылась за полированной входной дверью.

— Адрес записал? — спросил Хесус, тяжело дыша от возбуждения.

— Записал.

И тут из дома выскочил здоровенный мужик с ружьем.

— Что вам от нас надо? — гаркнул он, взяв их на мушку.

Алекс с Хесусом замерли, будто пригвожденные к месту.

— Н-н-ничего…

— Чертовы извращенцы! Еще раз увижу, что вы таскаетесь за моей женой…

Они драпанули к своему мотоциклу, как перепуганные кролики, и тут же скрылись с места преступления.

— Знаешь, а они ведь тоже нас испугались, — сказал Алекс, когда все было позади.

— Конечно, испугались, — подтвердил Хесус. — Это же очень страшно, когда кто-то шпионит за тобой.

И вот, девять лет спустя, Алекс вдруг понял, что испытала та леди в красных босоножках. В самом факте слежки было что-то мерзкое и унизительное Даже в предположении слежки. Чувствуешь себя так, как будто тебе дали пощечину, на которую ты не можешь ответить.

— ЗдорОво! — постучалась к нему в дверь Мэри Лу. — Э, ты чего такой? С тобой все в порядке?

Алекс поспешно сел на кровати. Ему не хотелось, чтобы Мэри Лу догадалась о его состоянии.

— Все нормально. Просто голова болит.

— A-а… Ты это, как его… Слыхал, что в пятницу в посольстве устраивают танцы? Нас всех позвали.

Алексу сейчас было ни до кого: ни до Мэри Лу, ни до ее посольства.

— Я подумаю, — сказал он, чтобы отвязаться.

— О’кей… Если что, так мы с Бобби тоже идем.

Было уже полдвенадцатого, когда Алекс спустился в холл, где имелся телефон-автомат. Звонок стоил две копейки, но студенты давно научились обманывать хитрую машину: достаточно было стукнуть по ней кулаком, чтобы она соединила с абонентом.

Порывшись в записной книжке, Алекс нашел номер Марики. Он был уверен, что она не станет с ним разговаривать, и, тем не менее решил ей позвонить.

«По крайней мере у меня будет приятный и вполне достойный повод для жалости к себе, — усмехнулся своим мыслям Алекс. — Все лучше, чем валяться на койке и гадать, следит за мной КГБ или не следит».

Трубку взяла сама Марика — Алекс тут же узнал ее голос.

— Привет, это я, — торопливо произнес он. — Прости, что так поздно звоню, просто Жека сказал, что я должен купить тебе сапоги и что…

— Ты пьян? — перебила его Марика. — Какие сапоги?!

О, слава богам, она не бросила трубку!

— Извини, я сам не знаю, что несу. Я просто очень хочу тебя увидеть.

Марика ответила не сразу.

— Ты и так видишь меня в институте, — наконец сказала она.

— Это не считается. Марика!

— Что?

— Пойдем со мной в пятницу на вечеринку в американское посольство! Там будет весело, тебе понравится…

— Сапоги, посольство… У тебя остался еще какой-нибудь аргумент?

— Нет, — честно признался Алекс. — Но если ты меня простишь, я обещаю постирать сегодня все свои носки.

— Очень интересно…

— Это, между прочим, величайший подвиг с моей стороны. Горячей воды в общежитии нет, а носков у меня накопилось — четырнадцать пар.

— Сколько?!

— Ну, может быть, тринадцать с половиной. Один носок утонул в унитазе, когда я кидал его в грязное белье и промахнулся.

— Первый раз встречаю обладателя такой богатой коллекции носков.

— Так, значит, мы с тобой встречаемся? Когда?

— Я еще ничего не обещала.

— Обещала, обещала! Офицер КГБ, который нас подслушивает, может это подтвердить!

— Да ну тебя на фиг! Никто нас не подслушивает.

Душа Алекса пела. Он понял, что его не отвергнут. По крайней мере, сейчас.

— Я подойду к тебе завтра в одиннадцать двадцать сразу после твоего семинара по фонетике, — окрыленно воскликнул он.

— Ты что, все мое расписание знаешь? — удивилась Марика.

— Наизусть!

— Ну ладно, ладно… Только не звони мне так поздно. А то у нас баба Фиса очень ругается.

— Не буду. О’кей, я пошел стирать. Завтра предъявлю тебе доказательства моей правдивости и обязательности. Тебе все мои носки принести или хватит одной показательной пары?

Марика рассмеялась:

— Ты невозможный тип. Пока. — И она повесила трубку.

Ночью Алекс долго не мог заснуть. В его голове вновь и вновь прокручивался телефонный разговор с Марикой и строились планы на завтрашний день. А еще он думал о том, что Жекина идея насчет сапог выиграла бы первый приз в конкурсе «Самый бездарный способ завлечения девушки». Вот грязные носки — совсем другое дело!

Марика еще долго стояла над телефоном, прижав ладонь к губам: в посольство пригласил!

В голове носились безумные мысли: «Пойти? Не пойти?»

Там на входе всегда дежурят милиционеры — а вдруг фамилию запишут и в институт сообщат? В этом случае выговором без занесения не отделаешься.

А если отказаться? Но все Марикино существо восставало против этого.

«Я никогда себе не прощу, если не пойду туда, — обреченно подумала она. — Это же почти заграница! Вернее, даже больше, чем заграница: там собирается самая изысканная публика — дипломаты, актеры, политики…»

Медленно, как будто в первый раз, Марика оглядела себя в зеркале. Клетчатая рубашка, тапочки, треники с вытянутыми коленками — принцесса подъездного значения.

«Там, наверное, все в бриллиантах будут. А у меня даже бального платья нет».

Марика собрала волосы на висках и подняла их к макушке. Если одеться получше, да заплестись, да накраситься хорошей косметикой, можно из себя такую красотку сделать, что все послы в обморок попадают.

«Неужели отважусь?»

Марика заглянула себе в глаза.

«Отважусь! И черта с два меня кто остановит!»

Тем более это был отличный предлог, чтобы попросить у Алекса взаймы.

Найдя себе оправдание и немного успокоившись, Марика отправилась в ванную умываться.

Алекс… Как его понимать? То он говорит гадости, то устраивает скандалы, то звонит и приглашает в посольство. Вот скажите, что ему опять надо?

Марика много думала о нем в последнее время. Конечно же, она была страшно зла на него — ведь именно он был виноват во всех ее несчастьях. А тут — здрасте-пожалуйста! — явился! Да еще с таким умопомрачительным предложением.

«За то, что он сделал, не прощают! — твердила себе Марика, ожесточенно водя щеткой по зубам. — В посольство схожу, а простить его — фигушки! Пусть даже не надеется».

И все же, вспоминая подробности их сегодняшнего разговора, она оплывала как свеча.

Ох, нет, нет! Стоит один раз потерять бдительность — и пиши пропало. Ведь Марика уже однажды пошла у него на поводу: довела себя фантазиями до того, что чуть в него не влюбилась.

«Он же презирает русских, — напоминала она себе. — Наверняка ему просто было скучно, вот он и вспомнил обо мне. Решил сделать из меня эдакую игрушку… А что? Очень удобно: охмурить бедную туземную девушку, а потом развлекаться с ней до отъезда».

Это было похоже на правду.

«Пусть думает, что я купилась на его приманку, — решила Марика. — В посольство я пойду — все ж таки любопытно посмотреть, что там и как. Потом попрошу у Алекса денег. А если после этого он полезет ко мне, то сделаю возмущенные глаза и заявлю ему, что у нас слишком мало общего».

Ночью Марике снилась какая-то нелепица. Светский бал, вальсы, дамы в изысканных платьях… Потом появился Алекс во фраке и при бабочке и начал вербовать Марику.

В чем заключалась эта вербовка, она не запомнила, но ей было очень страшно. Алекс говорил ей, что если она не согласится сотрудничать с ЦРУ, то он всем расскажет, что она ходила на бал во вражеское посольство.

— На одной чаше весов — комсомол, институт, все твои друзья и родственники; на другой — несильное предательство Родины. Что ты выбираешь?

Пробудившись, Марика резко села на кровати. Во рту пересохло, в голове все еще плавали обрывки кошмара.

«Это сон, всего лишь сон», — принялась успокаивать она себя. Но ей еще долго не удавалось прийти в себя и заснуть.

ГЛАВА 13

Алекс сказал, что американская охрана без всяких проблем пропустит Марику, если она придет в качестве его гостя. Другой вопрос — советские милиционеры на входе: они никогда не спрашивали документов у иностранцев, но вот к своим придирались почем зря. У них была строгая инструкция: никто из простых советских граждан не должен посещать вражеское посольство.

— Ты должна выглядеть как американка, — велел Алекс Марике.

Легко сказать! А как они выглядят-то? Марика видела его одногруппниц в институте, но все они носили джинсы, свитера и футболки. Разве так ходят на великосветские приемы?

— Ох, у меня никогда бы не хватило отваги пойти в американское посольство! — воскликнула Лена, когда Марика объявила ей о своих планах.

Но та была преисполнена решимости.

— Понимаешь, если я откажу Алексу, то он ни за что не даст мне денег. И вообще, кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Марика была очень довольна тем, как она интерпретировала всю ситуацию. Мол, ей не столько хочется пощеголять на посольском балу, сколько помочь подруге в трудную минуту.

И все же Лена сомневалась: ведь с Марикиной стороны это была такая жертва!

— Так ты уверена, что Алекс не даст тебе денег, если ты просто попросишь у него?

В ответ Марика лишь иронично приподняла бровь.

— А ты что, все еще ждешь от него каких-то благородных шагов? Единственный способ заставить его раскошелиться — это вскружить ему голову. Он в принципе наполовину готовенький: сам звонить начал, приглашениями на приемы раскидывается… Но его надо дожать. А для этого я должна раздобыть более-менее приличное платье.

Лена смотрела на подругу с нескрываемым восхищением.

— У меня дома есть польские журналы, — объявила она. — Мы найдем какую-нибудь модель и сошьем тебе самый сногсшибательный наряд.

Ленина мама занимала важный профсоюзный пост на мебельной фабрике и в силу этого распоряжалась дефицитными журналами мод, выписываемыми на имя трудового коллектива. Справедливо полагая, что на работе их непременно растащат, она принесла их к себе домой и давала смотреть лишь своим и дочкиным подругам.

— Во смотри! — сказала Лена, тыкая в фотографию, под которой стояла подпись «Michael Jackson». — Симпатичная девчонка, правда?

— Где я тебе кожанку такую возьму? — насупилась Марика. Несмотря на внешнюю браваду, она все больше и больше нервничала.

Перелопатив гору журналов и выкроек, они наконец остановили свой выбор на роскошном платье с воланами по бокам. Ткань у Марики имелась: еще пять лет назад мама подарила ей отрез красного атласа «на приданое». А подходящие пуговицы было решено срезать с парадной блузки Лениной бабушки.

— Она все равно ее надевает лишь на день рождения и на День Победы, — бесшабашно заявила Лена. — Ты сходишь на прием, а потом мы вернем их на место. Бабушка ничего и не заметит.

На шитье ушло целых три дня.

Наконец платье было готово. Марика с восторгом смотрела на себя в зеркало: боже, как это приятно — нравиться самой себе!

«Алекс будет сражен наповал!» — торжествующе подумала она.

Ей настолько отчетливо представилось, как он замрет перед ней от удивления и восторга, что она не выдержала и рассмеялась.

Ну и пусть! Немного пофлиртовать с ним будет даже приятно.

«Только бы он не полез ко мне!» — настраивала она себя на высоконравственное поведение. Но какой-то бессовестный голосок внутри тут же начинал мечтать: «Только бы полез!»

Возвращаясь от Лены, Марика смотрела недвижимым взглядом в заплаканное окно автобуса. Дождь, фонари, мокрая блестящая улица…

Почему-то ей казалось, что в американском посольстве обязательно должна быть оранжерея. С фонтаном и огромными тропическими цветами, которые распускаются только ночью.

Она осторожно прокрадется туда: свет выключен, кругом ни души.

— Я уже не надеялся, что ты придешь, — скажет ей Алекс.

Но Марика ничего не ответит. Ей хочется шалить и безумствовать и поэтому она сразу, не обнимая, поцелует его в губы.

Разумеется, он будет шокирован.

— Марика, я…

— Молчи, молчи…

Несильно, но настойчиво она подтолкнет его к скамейке, скрытой широкими пальмовыми листьями.

— Здесь, — приговорит, как к казни.

И разве он осмелится сопротивляться?

Звук падающих капель, где-то далеко отголоски посольского бала…

— Никто не сравнится с тобой, — скажет ей Алекс, когда она, ослабев, откинется на спинку скамьи.

А Марика, улыбаясь, будет смотреть не на него, а на озябшие звезды над стеклянной крышей.

Сборы назначили на пять часов. Марика объявила Свете, что ей срочно необходимо поработать над курсовиком, и закрыла дверь в свою комнату на ключ.

Для начала надо было сварить приличную краску для губ. У Марики имелось несколько помад, но это было совершенно не то, что надо. Полчаса они с Леной старательно выковыривали из тюбиков остатки, потом сложили все в ложку, добавили перламутровых теней и стали растапливать на свечке. Полученная субстанция была тщательно скатана в некое подобие карандаша и засунута обратно во флакон. Цвет вышел потрясающий! А главное — очень перламутровый.

Фена у Марики тоже не было, так что челку пришлось укладывать с помощью пылесоса, поставленного на табуретку.

— Я его буду придерживать, чтобы он не свалился, а ты садись на корточки и подставляй голову под горячий воздух, — скомандовала Лена.

— Вы там учитесь или убираетесь? — донесся из соседней комнаты голос Светы.

— У нас пыльно очень! Дышать нечем! — закричала в ответ Марика.

Лак для ногтей разбавляли чернилами из красного стержня от авторучки. В качестве сережек в дело пошли здоровенные золотые подвески с рубинами (также стащенные на вечер у Лениной бабушки). Они, конечно, немилосердно тянули уши, ну да красота требовала жертв.

Последним штрихом к портрету послужил пакет «Мальборо» с чуждой социализму картинкой. Марика с Леной купили его в складчину у цыганок в общественном туалете на Неглинке. Стоила эта прелесть аж целых десять рублей, и они договорились, что будут носить его по очереди.

Единственное, из-за чего у них возникли разногласия, так это из-за нижнего белья.

Увидев, что Марика пытается надеть на себя бежевую комбинацию с потрепанными кружавчиками по подолу, Лена схватилась за сердце:

— Да ты что! Это же позор какой-то!

— Под одеждой все равно не видно, — парировала Марика. Эта комбинация ей нравилась. Ее в свое время носила Света.

— Ага! А вдруг вы с Алексом будете «того»?

Марика бросила на нее гневливый взгляд:

— Смеешься, что ли?! Чтоб я — с Алексом?! Да он же мерзкий!

Лена вырвала комбинацию из рук подруги.

— Ну ты прикинь: вышла ты на улицу, и вдруг тебе сделалось плохо. Лежишь ты на асфальте, юбка задралась, и все на тебя смотрят.

— Кто на меня станет смотреть?

— Все! А на тебе в это время будет застиранная комбинация в стиле «По приютам я с детства скитался». Да тебе от стыда даже в себя приходить не захочется!

Лена с головой ушла в ящик шифоньера, где у Марики складировались запасы нижнего белья.

— Зачем ты хранишь столько тряпок? — проворчала она, вываливая все на пол. — Еще и земляничным мылом перекладываешь!

— Это для запаха! — принялась оправдываться Марика.

— Ты бы еще зубную пасту туда выдавила. От женщины должно пахнуть духами, а не бытовой химией! Во, вот это надень! — приказала Лена, вытаскивая из груды белья черненький лифчик, который Марика берегла на Новый год.

В восемь в коридоре раздался звонок. Девушки переглянулись:

— Он!

Марика Побежала открывать, но тут ей наперерез бросилась баба Фиса:

— Это ко мне!

Отомкнув замок, соседка распахнула дверь и… застыла с отвисшей челюстью. Еще ни разу в жизни она не сталкивалась лицом к лицу с иностранцами. А в том, что на пороге стоял иностранец, не могло быть ни малейшего сомнения.

— Вам кого? — ослабевшим голосом произнесла баба Фиса.

— Им меня! — рявкнула Марика, оттесняя соседку плечом. — Привет, — хмуро бросила она Алексу. — Иди вниз, я сейчас.

— Кто там пришел? — спросила из своей комнаты Света.

В одном сапоге, в пальто, надетом только наполовину, Марика подбежала к ее двери.

— Это мой однокурсник. Просит домашнее задание ему объяснить.

По дороге она заскочила к себе.

— Все, я пошла…

Лена обняла подругу.

— Позвони мне, когда что-нибудь прояснится. Я здесь приберу немного да домой поеду. Ну? Ни пуха, ни пера?

— К черту!

Марика почти умчалась, но тут ей дорогу преградила баба Фиса.

— Ты что же, паскуда, иностранцев сюда таскаешь? — захлебываясь от возмущения, зашептала она. — Хочешь, чтобы нас всех в черный список занесли?

— Ой, баба Фиса, отстаньте, а то… прокляну! — вымученно проговорила Марика.

Застегивая пальто на ходу, она помчалась вниз по лестнице.

Жаль, конечно, что баба Фиса увидела Алекса. Можно не сомневаться: она раззвонит об этом всему подъезду. А с другой стороны, все-таки приятно иногда видеть вытаращенные глаза соседей. Что, не ожидали, что за Марикой Седых будет ухаживать иностранец? Еще как будет!

— Ну? Я похожа на американку? — спросила она, вылетев из подъезда.

Алекс поднялся с лавочки:

— Э-э…

Марика смотрела на него, пытаясь отыскать в его глазах признаки изумления и восхищения.

— В принципе мы можем никуда не ходить и просто погулять по городу, — наконец сказал Алекс.

Это было совсем не то, что хотела услышать Марика.

— Так что, я совсем непохожа?

— Тебе не нужно было так наряжаться, — как можно мягче произнес он. — Там не будет ничего такого.

— Как это? — возмутилась Марика. — Это же посольский прием!

Она не понимала, что в ней было не так. Она же знала, что выглядит просто сногсшибательно!

— Быть не может, чтобы меня не пропустили! — заявила Марика, махнув своим пакетом. — Я по журналам сверялась! Все иностранки выглядят так!

— Во-первых, сними с себя золотые украшения, — проговорил Алекс.

— Почему? Мне что, не идет?

— В России носят красное золото с добавлениями меди, а в Европе и Америке — либо белое, либо желтое. К тому же ваш дизайн очень отличается от нашего.

— Ну и что?! Разве американка не может надеть красивые сережки? — запротестовала Марика. Они с Леной столько труда положили на то, чтобы добыть эти драгоценности, а теперь Алекс велит их снимать!

— В этих серьгах тебя точно никуда не пустят, — уверенно сказал он. — Представляешь, как будет обидно?

Но Марике уже было обидно. Она ожидала восторга и бурных аплодисментов, а вместо этого ее раскритиковали в пух и прах.

«Ну и черт с тобой! — раздраженно подумала она. — Сразу видно, что у тебя нет вкуса».

Марика ни капельки не походила на американку. Алекс не мог определить, в чем это выражалась — в прическе ли, в макияже, в пышной красной юбчонке, торчащей из-под пальто… С точно таким же успехом она могла нарядиться в кокошник и сарафан.

— А кто там будет из знаменитостей? — спросила Марика, когда они вышли из метро.

— Главной достопримечательностью вечера буду я, — сообщил Алекс, но Марика пропустила его фразу мимо ушей. Она считала себя Золушкой, едущей на бал, и заранее предвкушала встречу с многочисленными «королями» и «принцами». При этом Алекс явно не входил в их число.

«Не стоило приглашать ее, — подумал он с досадой. — Даже если ее пустят на территорию посольства, она страшно разочаруется, узнав, что попала на танцульки, устраиваемые не послом, а охраной».

Алекс шел, стараясь не слушать возбужденных речей Марики. С чего он взял, что она приняла его приглашение из-за него самого?

И опять в душе начало ворочаться нехорошее: злость на русских, да и вообще на всех женщин.

У здания посольства проходила какая-то потасовка: парень в шапке-ушанке ожесточенно доказывал милиционерам, что он приглашенная особа и что они не имеют права его задерживать.

— Ты все еще хочешь туда пойти? — тихо спросил Алекс у Марики.

Она возмущенно посмотрела на него:

— Разумеется!

— Уилльямс и один гость, — назвал себя Алекс женщине в будке.

Прислушиваясь к скандалу на улице, та заглянула в список.

— Проходите, — пробормотала она, даже не посмотрев в их сторону.

— Вот видишь! — воскликнула Марика, когда они оказались во внутреннем дворике посольства. — Ха! Я сейчас стою на территории США!

Марика смотрела на все вокруг широко открытыми глазами. Заграница! Солдатики, одетые не по-нашему, флаги — не наши!

У нее до сих пор тряслись коленки: всю дорогу она жутко паниковала, что ее поймают на входе, и потому болтала, болтала, болтала.

«Алекс, наверное, бог весть что обо мне подумал», — усмехнулась про себя Марика.

Они поднялись на крыльцо какого-то здания, из раскрытых дверей которого гремела музыка. Марика передохнула: ох, сейчас начнется!

Кругом было полным-полно иностранной молодежи. Кто-то слонялся туда-сюда, кто-то курил…

«Я начинающий предатель Родины, — замирая от ужаса и восторга, думала Марика. — Назад пути нет».

Но ей уже было все равно. Она хотела танцевать! Надеть свои легкие, на высоких каблуках туфельки, выпорхнуть на середину зала и тут же затмить всех и вся.

Верхнюю одежду покидали на какие-то стулья. Марика посмотрелась в карманное зеркальце. Хороша! Сердце билось от нетерпения.

— Ну что, пойдем? — позвал ее Алекс.

Марика оглянулась на него. Одет он был, можно сказать, скромненько: вельветовые брюки, какая-то коричневая рубашка… Впрочем, чего от него ожидать?

Главное действо происходило в обширном холле с высокими потолками. Алекс тащил Марику сквозь колышущуюся толпу и то и дело с кем-то здоровался. Все было сумбурно, шумно и весело.

«Ну как? Как я выгляжу?» — шарила Марика по лицам и тут же с радостью констатировала: ее замечали.

Алекс отвел ее в самый дальний угол и усадил за белый пластмассовый столик.

— Тебе принести что-нибудь из бара?

— Да, — отозвалась она машинально.

Оставшись одна, Марика принялась разглядывать присутствующих. Все происходящее ничем не напоминало великосветский бал, но она нисколько не была разочарована. В первый раз в жизни она видела такое количество иностранцев.

Глаза выхватывали какие-то детали: девушка, сидящая за соседним столиком, записывала что-то на салфетке. Причем салфетка была с цветным (!) рисунком по краю, а ручка прозрачная — весь стержень видать. Парень достал из кармана носовой платок и, протерев стекла очков, выбросил его! Женщина поставила на стул сумку, явно сделанную из змеиной кожи…

Все кругом было немыслимым и нереальным, как театральная декорация.

И в то же время Марика с удовольствием замечала, что ни одна из присутствующих дам не может сравниться с нею. Ни шика в них не было, ни лоска! Платьица хоть и заграничные, но ни на что особо не претендующие, прически банальные, из украшений — какая-нибудь чепуха.

«Где черти носят этого Алекса?» — томилась Марика. Ей так хотелось пойти танцевать, а он где-то прохлаждался!

В этот момент заиграли медленную композицию. Марика чуть ли не со стоном смотрела, как парни приглашали других девушек, в то время как она — самая прекрасная из всех — вынуждена была сидеть в углу.

От нетерпения она вскочила, приподнялась на цыпочки, выглядывая Алекса среди толпы. И тут к ней подошел какой-то парень в изумительном светлом костюме. Он что-то проговорил, но от волнения Марика не разобрала ни слова. Впрочем, и так все было ясно: он приглашал ее танцевать.

Марика еще раз поискала глазами Алекса.

«Ну и бог с ним! — бесшабашно тряхнула она головой. — Что я теперь, по его милости должна весь вечер стенку подпирать?»

Алекс давно вернулся из бара и теперь сидел за столиком, искоса поглядывая на Марику.

Он чувствовал себя оскорбленным, хотя признаваться в этом было стыдно даже самому себе.

«Ты старший брат, приведший свою кузину на вечеринку, — придумал он себе успокоительную мантру. — Твое дело — следить, чтобы с ней ничего не случилось».

Луч светомузыки выхватывал из общей толпы Марику и ее кавалера, и было похоже, будто Алексу демонстрируют какие-то безумно пакостные фотографии.

«Бедная девочка! Кому ты нужна здесь со своими старомодными сережками? Нарядилась в самопальное красное платьице, выставила тонкие ножки на всеобщее обозрение… На что ты рассчитываешь? На всеобщую любовь и обожание?»

Впрочем, возможно, Марика добилась того, чего хотела: этот тип в светлом костюме не отходил от нее ни на шаг. «Занял», пометил своим присутствием как территорию. А она даже не замечала, насколько это оскорбительно.

«Этот тип» постоянно дотрагивался до Марики, и Алекс брезговал этими прикосновениями, как будто лапали его самого. Неужели она не видит, что «этот» просто хочет переспать с ней? Заманит в какой-нибудь темный угол, придавит к стене…

«Я старший брат. А она — свободный человек. Она сама выбирает себе мужчин».

Но ведь ни один старший брат не стерпит этого взгляда пятилетней девочки, смотрящей на умелого фокусника! Почему она не замечает, как она выглядит со стороны?! Почему не понимает, насколько это отвратительно — подставляться первому попавшемуся сукину сыну?!

— О, привет! — окликнула Алекса Мэри Лу.

Он отодвинул соседний стул, приглашая ее садиться.

— Слушай, Мэри Лу, а ты не могла бы чуть-чуть побыть секретным агентом ЦРУ?

— А зачем?

— Мне нужно устранить конкурента нашей фирмы.

— А что нужно сделать?

Этого парня в светлом костюме звали Базиль. Он говорил по-английски с небольшим акцентом, но Марика так и не смогла угадать, кто он по национальности. Немец? Швед?

Поистине он был самым роскошным из всех присутствующих здесь мужчин: высокий, великолепно одетый, дорого и вкусно пахнущий. Марика с тайной радостью ловила на себе завистливые взгляды иностранок.

«Знай наших!» — ликовала ее душа.

Вообще-то было не очень хорошо, что Марика оставила Алекса и пошла танцевать с каким-то другим парнем. Но, с другой стороны, тот сам бросил ее и смотался куда-то. А потом не подошел, ничего не сказал…

«Вероятно, он даже не ревнует, — думала Марика, поглядывая на Алекса через плечо Базиля. — Видимо, его все устраивает».

Только вот как быть с деньгами для Лены? Вдруг Алекс все же заартачится и скажет: «С кем танцевала, у того и проси»?

В этот момент какой-то толстяк наступил Базилю на ногу.

— О, черт! — воскликнул он по-русски.

— Так ты не иностранец! — крайне изумилась Марика.

— А ты не итальянка?!

Они смотрели друг на друга, вытаращив глаза, и, одновременно осознав комизм ситуации, расхохотались.

Оказалось, что Базиля на самом деле зовут Вася, и он проник в посольство таким же нелегальным способом, как и Марика.

— Я все разглядывал тебя и думал: ну надо же какая иностранка! — сказал он, глядя на нее восторженными глазами.

С ним было легко. Он умел делать комплименты, он отлично танцевал, он вел себя как джентльмен. К тому же Марика сразу почувствовала в нем родственную душу. Как и она, Вася пришел сюда «на людей посмотреть и себя показать» и при этом ничуточки не стеснялся говорить об этом.

— Хотел доказать им, что мы тоже не лыком шиты, — смеясь, говорил он. — И так приятно, что ты оказалась нашей! Среди них таких девчонок отродясь не найдешь!

Вася держал Марику за руку, и она не отнимала ее. Душа ее металась в сомнениях: может, стоит вернуться к Алексу? Но ведь она не любит его и никогда не сможет полюбить. Да и он вряд ли питает к ней особо нежные чувства. К тому же он скоро уедет… А Вася буквально светился счастьем из-за того, что встретил ее.

Алекс сидел к ней вполоборота и занимался изучением содержимого своего стакана.

Если она останется с Васей, никто никогда не упрекнет ее в «продажности империалистам», никто не будет стыдить на комсомольских собраниях. Конечно, в нем меньше экзотичности и им нельзя будет шокировать Лену и бабу Фису, но зато за такого можно и замуж выйти… Ну, после того, как она узнает его получше.

— Хочешь шампанского? — спросил Вася.

Марика медленно кивнула:

— Да, немножко.

Купив в баре целую бутылку, они сели за один из свободных столиков. Вася разлил вино по стаканам.

— За встречу!

— За встречу!

В конечном счете что Марика теряла? Да ничего! Между ней и Алексом ничего не было, кроме случайного секса и пары ссор.

— О чем думаешь? — проговорил Вася, заглядывая ей в лицо.

Марика вымученно улыбнулась:

— Так просто… Ни о чем… — и, чтобы переменить тему, спросила первое, что пришло на ум: — Не знаешь, сколько сейчас времени?

Вася задрал рукав своей рубашки. На его запястье красовалось чудо из чудес — настоящие электронные часы.

— Десять минут десятого.

— А они у тебя с музыкой? — благоговейно прошептала Марика.

— Ну да… Я их из Выборга привез. Там, на местном рынке, перекупщики продают их за тридцатку, а в Москве они стоят уже семьдесят пять рублей. Можно делать неплохие деньги.

— Так ты спекулируешь?!

— И в довольно крупных размерах! — Вася разлил шампанское по новой. — На самом деле в этом нет ничего хитрого: садишься на поезд, едешь до Выборга, покупаешь товар… Главное милиции не попадаться и не светиться в гостиницах — там быстро вычисляют коммерсантов.

«Так вот откуда у него и этот костюм, и эти ботинки!» — подумала Марика.

Самым злостным спекулянтом, которого она знала, был Жека Пряницкий. Но у него никогда бы не хватило денег даже на зажим от Васиного галстука. Неужели Вася из этих, из акул теневого бизнеса?

По слухам, ходившим по Москве, на свете существовали люди, которые делали на спекуляции миллионы. У них были трехэтажные дачи, автопарки машин, собственные подпольные заводы и даже золотоносные рудники. Они не боялись никого и ничего и имели покровителей чуть ли не в правительстве.

Марике сделалось несколько не по себе. Богатый жених — это, конечно, здорово, но… Так или иначе, все крупные спекулянты связаны с уголовщиной, а это — взятки, воровство, шантаж… Иногда даже убийства.

«Господи, ну почему у каждого интересного мужчины обязательно должны быть тайные пороки! — чуть ли не простонала Марика. — Почему нельзя быть просто каким-нибудь народным артистом или лауреатом всесоюзной премии?»

В этот момент к ним подошла незнакомая женщина — здоровая, как олимпийская чемпионка по толканию ядра.

— Мисс Седых? — спросила она низким тягучим голосом.

Марика подняла на нее взгляд:

— Да?

— Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

— Я пойду пока покурю, — деликатно сказал Вася.

Сев рядом с Марикой, женщина выложила перед собой тяжелые красные ладони.

— Меня зовут Мэри Лу Доббинс, я начальник службы внутренней безопасности ЦРУ.

В первую секунду Марике показалось, что она ослышалась.

— Как «ЦРУ»? — только и смогла произнести она.

— Нам уже многое о вас известно. Вас зовут Марика Седых; вы учитесь на пятом курсе филологического факультета; живете в одной квартире со старшей сестрой, ее мужем и соседкой.

Марика молчала, не зная, как реагировать. Внезапно в памяти всплыл сон, в котором Алекс пытался завербовать ее. Руки сжались, в висках бешено запульсировало.

Арест, допросы — вот что ждало ее в будущем.

— Я полагаю, вы сами искали встречи с нами, — проговорила Мэри Лу. — Ведь обычно советские граждане избегают контактов с иностранцами.

Дикий страх сковал Марику до немоты. Знала же, знала, что поход в это чертово посольство добром не кончится!

— Мы выплачиваем довольно приличные деньги своим сотрудникам.

С грохотом отодвинув стул, Марика вскочила и понеслась к выходу.

— Чего она от тебя хотела? — попытался остановить ее Вася.

Но Марика не ответила ему. Она была настолько перепугана, что мечтала лишь об одном: вырваться из посольства, добраться до дома и запереться ото всех в своей комнате.

Тем временем Алекс подошел к веселящейся от души Мэри Лу:

— Ну что, совсем запугала девчонку?

— Разумеется! Оказывается, я такая страшная женщина!

Алекс поцеловал ее в щеку:

— Я тебе должен!

Алекс догнал Марику у входа в метро:

— Эй, постой!

Заслышав его голос, она остановилась:

— Что тебе надо?

Грудь ее тяжело вздымалась, в глазах плавала неподдельная паника.

— Марика, мы пошутили.

Она не сразу поняла, о чем он говорит.

— То есть?

— Мэри Лу не имеет никакого отношения к ЦРУ. Она моя старая приятельница. Мне просто не понравилось, что ты слишком много внимания уделяла тому парню в светлом костюме. Вот я и попросил ее вырвать тебя из его жарких объятий.

Марика мгновенно ослабела:

— Ты… Да ты знаешь, кто ты?!

— Догадываюсь.

— Нет, не догадываешься! Ты просто сукин… — Внезапно Марика прервала себя на полуслове, словно вспомнив о чем-то. — Слушай, займи мне двести рублей, а? — проговорила она уставшим голосом.

— Только если ты пообещаешь не сердиться на меня. — Ухмыляясь, Алекс полез в карман за бумажником. — Черт… Куда я его засунул?

— Что, дома забыл?

Бумажника не было. Алекс еще раз проверил все карманы.

— В метро вытащили! Я когда к тебе ехал, вокруг меня какие-то парни терлись.

— Так у тебя что, вообще больше нет денег? Ни сколько? Ни копеечки?

— Нет, но…

Марика в растерянности посмотрела на него:

— Боже мой… Что же мне теперь делать?!

Она была настолько расстроена, что Алексу стало ее жалко.

— Ну, на этом жизнь не кончается. Мы что-нибудь придумаем.

— Ты ничего не можешь придумать! — в отчаянии воскликнула Марика. И, не простившись, пошла прочь.

ГЛАВА 14

Она вернулась домой разбитая и несчастная.

Темная прихожая, вешалка, зеркало… Марика медленно принялась расстегивать пуговицы пальто. Она уже ненавидела и свое платье, и свою прическу, и все те побрякушки, которые они с Леной с таким трудом собрали… Как все это было неуместно и глупо!

Но еще больше она ненавидела Алекса. Не за то, что он слишком зло и обидно разыграл ее, а за то, что он не оправдал возложенных на него надежд. Марике даже в голову не приходило, что у него может не оказаться денег.

Вскоре она придумала еще одну причину для раздражения: если бы не Алекс, она бы поближе познакомилась с Васей и выпросила у него нужную сумму. Он бы дал, он богатый: ему двести рублей — все равно что две копейки.

А теперь что? Шанс упущен, деньги для Лены так и не найдены…

«Вот тебе твой Алекс Уилльямс! Ешь его с кашей!» — ворчала про себя Марика.

В доме уже все спали. Тихо журчала вода в трубах, тикал будильник бабы Фисы.

«На самом деле в этом нет ничего хитрого, — вдруг вспомнились Марике Васины слова, — садишься на поезд, едешь до Выборга, покупаешь товар… Можно делать неплохие деньги».

Она смотрела на свое отражение в темном зеркале.

А может, действительно съездить в Выборг и попытаться купить там по дешевке электронные часы? Занять у кого-нибудь начальный капитал, пообещать вернуть через две недели. В случае успеха денег хватит на все: и на Ленкин аборт, и на долги. Да и себе что-нибудь останется.

Но как ехать одной, без какого-либо опыта, без связей? Взять с собой Лену Марика не могла: не дело беременным женщинам таскаться по поездам и рынкам. Жека слишком любит трепать языком, Света работает…

Чем больше Марика обдумывала свою затею, тем страшнее ей становилось. Подпольный мир спекуляции казался ей чем-то вроде змеиной норы, кишащей ядовитыми гадами. Ее могли ограбить в поезде; на рынке ее могли арестовать по обвинению в спекуляции…

Но других вариантов у Марики все равно не было: она должна была либо бросить Лену на произвол судьбы, либо любым способом найти для нее деньги.

Алекс никак не мог простить себе то, что его обокрали. Его сто раз предупреждали, что носить бумажник в кармане брюк — это искушать воров, но ведь привычку, выработанную годами, так просто не вытравишь.

В результате он лишился и полученной на днях стипендии, и всех денег, захваченных из дома (часть из которых вообще была маминой, выданной на сувениры). И на что теперь прикажете жить? Заработать он нигде не мог, до следующей стипендии еще целый месяц…

Алекс лежал на своей кровати. На столе горела лампа, за окном тихо падал первый снег.

Проблемы, проблемы… То подозрения насчет топтунов, то карманники, то эта дурацкая история с Марикой. Когда он вспоминал ее в объятиях «светлого костюма», его одолевали злость и скука. Марика перепуганная вызывала улыбку. Марика разочарованная — жалость.

«Я старший брат, — напоминал себе Алекс. — Мое дело — помогать ей».

Зачем Марике потребовались деньги? У нее что-то случилось или ей просто захотелось какой-нибудь обновки? Может быть, ей нужны зимние сапоги?

Его размышления прервал Бобби.

— В покер пойдешь играть? — сунулся он в дверь. — Мы у Алана собираемся.

Алекс сел, спустив босые ноги на пол.

— Я без денег: у меня кошелек в метро сперли.

Широкое лицо Бобби погрустнело.

— Да-а? И как же ты теперь?

— Не знаю.

— Кошелек — это ладно. Мне рассказывали, что зимой могут запросто шапку снять. Представляешь, русской зимой и без шапки!

После Бобби на огонек настольной лампы зарулил Жека. Он тоже посочувствовал, покачал головой и посоветовал впредь не зевать.

— Чего уж кошельки! Дворники на машине и то не оставишь! — возмутился он. — Стырят за милую душу.

— А твоих знакомых когда-нибудь обкрадывали? — спросил Алекс, когда в его комнате появилась Мэри Лу.

— Не, бог миловал, — отозвалась она. — А что случилось-то?

Алекс в третий раз повторил свою печальную историю.

— Вот несчастье! — всплеснула руками Мэри Лу. — Ты посиди-ка тут, — велела она. — Я сейчас.

Через пять минут она вернулась, неся пачку купюр, завернутую в обрывок газеты.

— Вот возьми. Потом вернешь, когда сможешь.

Алекс растроганно посмотрел на нее:

— Мэри Лу… Зачем же…

— Но у тебя ж совсем денег нету, да ведь? — шмыгнула она носом. — А ты должен жить… А то твоя мамка сильно расстроится.

Деньги Алекс взял.

Единственным человеком, у кого можно было раздобыть деньги для поездки в Выборг, была Света. Марика знала, что у нее хранится около пятисот рублей на книжке.

— Прибыль будет чуть ли не сто процентов! — расхваливала она свой план. — Вы же с Антоном давно копите на машину — а тут у вас появится шанс заработать!

— С кем ты собралась ехать? — спросила Света. Как всегда она подходила к делу серьезно и в первую очередь интересовалась не призрачными надеждами на успех, а возможными трудностями и проблемами.

— Со мной поедет мой друг-боксер, — принялась сочинять на ходу Марика. — Он уже сто раз бывал в Выборге и знает там каждую собаку.

Света начала уже было колебаться, но тут из-за двери послышался голос бабы Фисы:

— Видела я этого друга! Никакой он не боксер, а самый настоящий иностранец! Я уж точно знаю: втянет он твою сестру в беду!

— Да у бабы Фисы все иностранцы! — возмущенно зашептала Марика. — Она как увидит кого-нибудь интеллигентного, так сразу начинает трястись от классовой ненависти.

Но, так или иначе, соседкины слова зародили в душе Светы определенные сомнения. Она начала выспрашивать сестру о подробностях, и Марика, никогда не отличавшаяся умением врать, тут же запуталась в объяснениях. «Друга» звали то Саша, то Вася; поначалу он числился Марикиным ухажером, а потом вдруг переквалифицировался в «просто знакомого»…

— Не нравится мне этот твой приятель, — в конце концов заявила Света. — Ты что-то недоговариваешь — значит, это какой-то аферист.

— Так ты не дашь мне денег? — упавшим голосом спросила Марика.

— Конечно нет! Я не ввязываюсь в сомнительные аферы.

Алекс нашел Марику около буфета.

— У меня к тебе дело. Мы можем поговорить?

Она подозрительно покосилась на него:

— Что тебе надо?

— Не мне, а тебе. Я так понял, ты еще не раздобыла нужную тебе сумму.

— Нет, но…

— Тогда возьми. — И с этими словами Алекс протянул ей здоровый пакет с надписью «Березка».

— Что это?

— Зимние сапоги. Жека сказал, что импортную обувь можно продать за довольно крупную сумму.

Марика подняла на него глаза.

— А ты как же? У тебя ведь тоже большие проблемы с финансами…

— Мне дали в долг. Конечно же, его надо отдавать, но я что-нибудь придумаю. Ну все, пока. Мне нужно на лекцию.

Марика долго не могла прийти в себя от изумления. У нее не было слов. Сначала Алекс подставляет ее, потом разыгрывает, потом спасает…

Найдя не занятый никем подоконник, она вытащила коробку из пакета и заглянула внутрь.

Боже, у нее никогда не было таких красивых сапожек! Черненькие, изящные, с наимоднейшей бахромой на голенище.

Марика завороженно гладила блестящую кожу, а потом, словно спохватившись, торопливо примерила подарок.

«Не буду я их никому продавать! — вдруг твердо решила она. — Мои сапоги! Мои!»

Сама мысль о том, что эту прелесть может носить какая-нибудь другая девица, вызывала в Марике бурю возмущения.

Но если не продавать, то где же раздобыть деньги для Лены?

Следующую лекцию Марика прогуляла и все отведенное на учебу время провела перед аудиторией, где у американцев шел урок русского языка. Ей срочно нужно было поговорить с Алексом.

— Я знаю, как ты можешь заработать деньги и вернуть свой долг! — торопливо проговорила она, поймав его после лекции. И тут же выложила ему свой план насчет Выборга. — Если ты дашь мне сейчас двести рублей и деньги на первоначальные расходы, то я верну тебе все через четыре дня.

Алекс иронично посмотрел на Марикину обувку:

— А продать сапоги ты не хочешь?

— Не хочу! — заносчиво отозвалась она. — Мне они самой нужны!

— Зачем тебе двести рублей?

— Надо!

Марике казалось, что в глубине души Алекс вовсю потешается над ней, и это ее разозлило.

— Какое тебе дело, зачем мне нужны деньги? Я же не спрашиваю тебя, на что ты тратишь свои финансы!

— Кто едет с тобой в Выборг?

— Никто.

— Ты там когда-нибудь была?

— Нет, но…

— В таком случае мы едем вместе.

Марика в удивлении посмотрела на него:

— Но тебе же запрещено покидать пределы Москвы!

— Одну я тебя в любом случае не отпущу.

— Что, не доверяешь?! Думаешь, я улизну с твоими деньгами?

Алекс едва сумел подавить в себе скорбный вздох:

— Нет. Просто вдвоем у нас будет гораздо больше шансов на успех.

— А если кто-нибудь из преподавателей узнает, что ты уехал из Москвы?

— Это мои проблемы. Ну что, согласна?

Марика опасливо пожала протянутую ей руку.

— Да…

— Значит, договорились. Расскажи мне поподробнее насчет цен, билетов и прочих тонкостей.

Лена чувствовала себя самым несчастным человеком на планете. Мимо проносилась жизнь: кто-то ходил на вечеринки в посольства, шил новые платья, кокетничал с иностранцами… А Лену впереди уже ничего не ждало. Будущее представлялось ей черной дырой, куда она медленно, но неотвратимо проваливалась.

Когда-то ее немного задевало, что Миша не очень чуткий человек: если ему не написать все метровыми буквами и не подсунуть под нос, так он ничего и не заметит. Но оказалось, что это не проклятие, а благословение божье.

— У тебя все хорошо? — спрашивал Миша.

— Все нормально.

И подобного заявления ему было вполне достаточно.

Лена разглядывала себя в зеркало: видно уже животик или не видно? О, господи! Почему она раньше не могла сообразить, что забеременела?! Тогда бы можно было тихонечко сделать аборт и никому ни в чем не признаваться. А теперь что?

«Если Степанов узнает…» — дальше на эту тему Лена думать не могла. Миша был для нее всем, и при мысли, что она может его потерять, Лена валилась на кровать и тихонечко плакала, проклиная Ибрагима и его отпрыска.

«Ненавижу тебя! Ненавижу! — тыкала она себя пальцем в живот. — Ты мне не нужен!»

А этот ребенок ворочался где-то там, в глубине, и горя себе не знал.

Лене как-то приснилось, что она разговаривает с ним. Он ей улыбнулся и сказал: «Мамочка, не убивай меня, пожалуйста! Я буду хорошим, вот увидишь!»

«Замолчи! Замолчи! — орала на него Лена. — Я хочу ребенка от Миши, а не черт знает от кого.»

А тут еще папа нашел где-то статью о вреде абортов и деликатно оставил на дочкином столе. Лена сначала до истерики испугалась: неужели родители обо всем догадались?! Но на этот раз вроде бы все обошлось. Просто папа решил на всякий случай просветить ее на столь деликатную тему.

«Аборт — это убийство не только одного человеческого существа, но и миллионов его потомков, — значилось в статье. — Задумывается ли женщина, идя на аборт, что она предпринимает шаг, сравнимый по жестокости с действиями палачей Освенцима?»

Лена разорвала статью на мелкие кусочки, а остатки сожгла в раковине.

Вечером к ней зашла Марика.

— Я еду в Выборг! — с порога объявила она. — Вместе с Алексом.

Лена в изумлении посмотрела на нее.

— Ты же говорила, что ты с ним даже по одной улице не пойдешь!

— Но он все-таки парень! — возразила Марика. — С ним не так страшно. Только ты никому ни слова! Ему же нельзя покидать Москву.

— Ладно, ладно… — торопливо пообещала Лена. — А что с деньгами?

Марика вытащила из кармана смятые десятки.

— На, держи!

Глаза Лены засияли.

— Ты нашла?! Тебе что, Алекс дал?

— Ну да, — кивнула Марика. — Я обещала взять его в долю, и он выдал мне аванс.

«Ну, значит, чему быть, того не миновать», — пронеслось в голове у Лены.

Придерживая разлетающиеся полы халата, она кинулась к телефону. Открыла страницу записной книжки, где был начертан номер подпольного гинеколога.

— Алло, здравствуйте! А можно Александра Александровича?

— Он уехал и появится лишь через неделю, — отозвался на том конце провода женский голос.

— Но мне надо как можно скорее попасть к нему!

— Извините, девушка, ничем помочь не могу. Позвоните в следующую среду.

— Ну что? — встревоженно спросила Марика.

Лена медленно положила трубку.

— Через неделю… — Перед ее глазами все плыло, и она обессиленно опустилась на стул. — Если врач мне не поможет, я отравлюсь.

— Спасибо тебе, добрая девочка! — нахмурилась Марика. — Твои родители будут очень «счастливы», когда их вызовут на опознание. Я, кстати, тоже.

Лена закрыла лицо ладонями.

— Но я не знаю, что делать!

— Не реветь! Тебе же сказали, что врач тебя примет. Вот сиди и жди. А я тем временем съезжу в Выборг.

Лена сунула ей назад двести рублей.

— Возьми с собой. Там они тебе больше пригодятся. Ты же говорила, что на каждый вложенный рубль выходит сто процентов прибыли.

Перед отъездом Алекс развернул бурную кампанию по сокрытию следов своего будущего преступления.

Бобби и Мэри Лу было сказано, что родители его русской девушки уехали в отпуск, и он планирует несколько дней пожить в ее квартире.

— От вас требуется следующее: говорить всем, что вы только что меня видели, — проинструктировал их Алекс.

— А как же занятия? — перепугался Бобби. — Ведь преподаватели заметят, что тебя нет!

— Преподавателям наврите, что я заболел.

— Наврем, наврем, — заверила его Мэри Лу. — Ступай с богом!

Самым больным вопросом для Алекса являлся Степанов. Они все еще были в ссоре и потому на Мишину лояльность рассчитывать не приходилось. Но тут на помощь Алексу пришел Жека.

— Я так и знал, что вы с Марикой помиритесь! — довольно воскликнул он, выслушав легенду о девушке и пустой квартире. — Она мне только сегодня сказала, что собирается по делам в Караганду. Я-то еще думал: куда ее понесло? А насчет Мишки не переживай: разберемся как-нибудь. Кстати, можно мне пока в твоей комнате пожить? Я там буду создавать признаки жизнедеятельности: если кто придет в гости, начну мыться в душе и спускать воду в унитазе.

Алекс согласился, и Жека тут же отправился проводить переговоры со Степановым.

Известие о том, что Алекс собирается исчезнуть на несколько дней, повергло Мишу в абсолютный шок.

— Мало того, что он наших девчонок подвел, так он теперь весь международный отдел хочет подставить?! — закричал он.

— Ну чего ты орешь? — поморщился Жека. — У них с Седых роман. Им надо побыть наедине!

— Что?! — поперхнулся Миша. — Марика связалась с этим типом?!

— А что? Я бы тоже с ним связался.

Степанов вскочил.

— Ты как хочешь, но я обязан рассказать обо всем в международном отделе!

— Я тебе расскажу! — показал ему кулак Жека. — Тебя как человека просят: помоги подруге своей невесты! А ты что? Сразу стучать собрался! Самому-то не совестно?

Миша потерянно молчал: он буквально разрывался между чувством долга и боязнью прослыть доносчиком.

— Когда он хоть вернется-то? — наконец спросил он.

— В следующий вторник.

— Бог ты мой! Ну скажи ему, чтоб он не задерживался особо.

— Сам скажи, — развеселился Жека.

Но Мише было не до шуток.

— Я с ним не разговариваю! Он подлец и сукин сын. И мне странно, что ты вообще с ним водишься!

— Ладно, уймись! — похлопал его по плечу Жека. — Он к тебе тоже хорошо относится.

Марика придумала, что они будут выдавать Алекса за прибалта.

— У нас все равно народ не разбирается, у кого какой акцент, так что никто не должен заподозрить в тебе американца.

Алекс согласился и на всякий случай изучил туристический путеводитель по Латвии. Все ж таки надо было хоть что-нибудь знать о своей малой родине.

Марика объяснила ему, что требуется для комфортного и безопасного путешествия поездом:

— В дорогу возьми бутерброды, вареные яйца и жареную курицу. Еще захвати рулон туалетной бумаги: в поездах ее в принципе не бывает. Деньги положи в целлофановый пакет и прикрепи к трусам булавкой.

— А это еще зачем? — удивился Алекс.

— Чтоб не выронить.

— Не буду я ничего прикреплять!

— Тогда отдай мне, я их в лифчик зашью.

— Я мужчина, значит, у меня все будет сохраннее.

— Растяпа ты, а не мужчина! Кто кошелек в метро проворонил, а?

— Это была случайность.

— Ну как знаешь. В крайнем случае я тебя предупреждала.

По дороге на вокзал Алекс с Марикой поссорились.

Все произошло из-за одного пассажира в автобусе, который сначала долго изучал передовицу «Правды», а потом принялся громко и с выражением ругать США: мол, из-за них, проклятых, все беды, в магазинах ничего нет, да и вообще все прогнило.

— Боже, какой идиот! — сказал Алекс на ухо Марике.

Ей было неприятно, что он слышал этот монолог (и мужичонка-то был какой-то противный, и аргументы у него были из разряда пьяной ругани), тем не менее она тут же вступилась за своего:

— Можно подумать, что США — это невинные овечки, которые вовсе не собираются нас уничтожить!

— А зачем?

— Потому что СССР — единственный конкурент Америки.

Алекс иронично оглядел переполненный автобус:

— Ну, допустим… Только уничтожать-то вас зачем?

Спорить на такие темы в общественном транспорте было глупо и опасно, однако Марика просто не могла сдержать себя.

— Вы развязали гонку вооружений, вы хотите разрушить наши города и поработить наше население, — косясь по сторонам, прошептала она.

Алекс наклонился еще ниже к ее уху:

— Ты путаешь американцев с монголо-татарами. Разрушение городов — это довольно дорогое удовольствие. Ради чего мы должны тратить на вас свои деньги?

— Потому что у нас есть несметные природные богатства!

— Ага! Которые находятся либо глубоко в Сибири, либо вообще за полярным кругом. Если уж на то пошло, то я бы предпочел ограбить Саудовскую Аравию или Венесуэлу. Там добыча в несколько раз дешевле, чем в России. Да и климат явно получше.

Заявление насчет климата окончательно вывело Марику из себя.

— То есть ты хочешь сказать, что американцы не желают нам зла, что все на самом деле нас любят и уважают, а мы, дураки, сидим тут и врагов себе изобретаем?! Вы же ненавидите коммунистов!

— Коммунистов, но не Россию. Они хотят, чтобы во всем мире победил ваш социализм, а я хочу, чтобы у меня был свой дом, свой легальный бизнес и приличный счет в банке.

— Вот! У вас все вокруг денег вертится!

— А у вас нет? Кто позавчера выпрашивал у меня двести рублей?

Они вышли из автобуса, окончательно разругавшись. Подсознательно Марика понимала, что в чем-то Алекс прав, но она ни за что не призналась бы в этом.

Да, он помогал ей, да, он в некоторой степени ухаживал за ней, но у всего этого был такой привкус, словно Алекс выдавал Марике гуманитарную помощь.

А ей самой хотелось разговаривать свысока! Ну или хотя бы на равных…

Всю жизнь она ощущала себя частью великого народа, который первым в мире постиг истинность марксизма-ленинизма, который победил всех врагов, разгромил фашизм, первым полетел в космос. А Алекс имел наглость не ценить и не уважать эти величайшие достижения.

«Ну я тебе еще покажу кузькину мать, — угрюмо думала Марика, шагая по залитому лужами перрону. — Климат ему наш не нравится! А мне, может, твой нос не нравится! И лохмы твои распущенные! Тоже мне викинг недобитый! Ты бы еще бороду до пояса отпустил, а потом указывал нам, как жить!»

Дополнительный поезд, провонявший сортир, опухший проводник в майке…

Марика сидела у окна и изо всех сил старалась не смеяться над Алексом. Ее преисполняло чувство превосходства туриста-походника над туристом-курортником: она знала, куда складывать багаж, где можно раздобыть кипятку и о чем разговаривать с попутчиками. Алекс же ощущал себя в плацкартном вагоне как жираф в тундре. Для него все было открытием: и торчащие с верхних полок сизые пятки, и влажное постельное белье, и густой запах домашней снеди, растекшийся по проходам.

Но больше всего его поразили попутчики-стройбатовцы — грязные, заросшие парни, одетые в телогрейки и некое подобие военной формы.

У них не было ни денег, ни продуктов, и Марика щедро делилась с ними своими припасами.

— Вы не стесняйтесь! Хотите вареную картошку? А курицу?

— Спасибо! — благодарил за всех невысокий паренек с черной щетиной на щеках.

Еда исчезла со стола с поразительной быстротой. Попутчики ожили, развеселились и, стараясь не материться при даме, принялись рассказывать о том, как они в каком-то лесу строили дом для «бати».

— Трудно было? — посочувствовала им Марика.

— А то! Десять дней на сухом пайке сидели.

— Кто эти люди? — спросил Алекс, когда странные попутчики вышли покурить.

— Это внуки партизан, — благоговейным шепотом отозвалась Марика.

— Что? — не понял тот.

— Понимаешь, во время Великой Отечественной многие партизаны забирались так глубоко в леса, что и не знали об окончании войны. Продолжали жить в лесах, девушек из деревень таскали, женились… Видишь, они как бы в военное одеты…

— Но такие грязные! — изумился Алекс.

— А ты поживи-ка с их в лесу! У нас до сих пор время от времени в газетах пишут: отыскалось очередное партизанское семейство. Старики уж все умерли, а их внуки-правнуки живы.

— Но почему они здесь, в поезде? — изумленно спросил Алекс.

— А их в Москву на комиссию возили. Опросили, документы выдали. Теперь учиться пошлют.

— Oh, man![5]

— Ты по-английски-то не говори! — толкнула его в бок Марика. — Им что английский, что немецкий — все едино. А на немцев у них рефлекс. Вообще лучше молчи!

Когда парни вернулись, Алекс смотрел на них уже совсем другими глазами.

Чтобы хоть чуть-чуть просмеяться, Марика схватила пакет с мусором и побежала в тамбур. Алекс вылетел за ней следом.

— Ты что, с ума сошла — одна ходить по такому вагону?!

И тут Марику прорвало — она расхохоталась так, что едва устояла на ногах.

— Что смешного?! — нахмурился Алекс.

— Да ничего. Я тебя просто пугать не хотела. Это не внуки партизан…

— А кто?

— Это… это амнистия!

— То есть?

— Ну, воры всякие, убийцы, грабители… Их досрочно освободили из лагерей, и теперь они домой едут. Ничего страшного.

До Алекса наконец-то дошло, что над ним подшутили.

Развернувшись, он пошел обратно в вагон, взобрался на верхнюю полку и сделал вид, что уснул.

Амнистированные уголовники (или кто они там были?) вышли в Бологом. А до этого все лопали, бренчали на гитаре и пели.

Марика активно участвовала в общих развлечениях.

— Гоп-стоп!

Семен, засунь ей под ребро,

— старательно выводила она тоненьким сопрано.

Гоп-стоп!

Смотри, не обломай перо

Об это каменное сердце

Суки подколодной…

Марика нарочно циничничала, смеялась над неприличными анекдотами и одна (одна!) ходила курить с этими типами в тамбур.

Алекс видел, что она постоянно бросала на него заинтересованные взгляды: мол, как отреагируешь? Что скажешь? Но Алекс ничего не говорил. Чтобы ничем не выдать своих эмоций, он накрыл лицо газетой «Советский спорт» и уже оттуда, через потайную щелочку, подсматривал за ней.

Он уже сам был не рад, что отправился в эту поездку. На кой черт стоило так рисковать? Нарушать режим пребывания?

Ну да, конечно, Алекс надеялся, что общее дело хоть немного сблизит его с Марикой. Вопреки всему он не хотел отступать и упрямо шел к своей цели. Но о каком сближении можно говорить, когда она с самого начала связалась с какими-то каторжниками? Все повторялось: в школе она променяла его на Капустина, в посольстве — на типа в светлом костюме, здесь — на десяток парней в драных фуфайках.

Разумеется, эти типы знали, что Марика ехала с Алексом.

— Кто это? — спросил один из них.

— Никто… — равнодушно пожала она плечами.

Так говорят о нелюбимых мужьях, которые уже осточертели своими выцветшими трусами и вечным баскетболом по телевизору.

Впрочем, один раз Марика сделала попытку помириться с Алексом. Встав на нижнюю полку, она заглянула к нему под газету:

— Хочешь яблочка?

Но Алекс брезгливо отвернулся от протянутой к нему ладони:

— Вымой руки. От тебя пахнет дешевым табаком.

Разумеется, она обиделась.

Ночью Алексу не спалось: из окна дуло, соседи храпели, Марика тоже все никак не могла угомониться. Наконец ему удалось кое-как устроиться, заткнув щель в раме полотенцем. Но тут из прохода вынырнула какая-то тень с чемоданом.

Этот человек тоже был в военной форме: Алекс разглядел фуражку и лейтенантские звездочки на погонах.

Новый попутчик расположился напротив Марики, долго смотрел на нее, а потом вдруг решительно пересел к ней на ноги.

«Вот черта с два я буду за нее заступаться, — злорадно подумал Алекс. — Пусть терпит».

— А я из отпуска в часть еду… — сказал молодой человек.

Марика натянула одеяло на плечо и отвернулась к стенке.

— Давай спать, а?

Но лейтенант явно не собирался оставлять ее в покое.

— Не, я спать не буду, — громким шепотом отозвался он. — Я с тобой поговорить хочу. Я мальчишка-кипяток, у девчонок просто шок!

Алекс с удовольствием прислушивался к происходящему внизу. Кажется, Господь Бог наконец-то решил покарать некую грешницу, и это, по мнению Алекса, было более чем справедливо.

— А знаешь, за что мне отпуск-то дали? — произнес лейтенант. — Я нарушителя задержал. Я на границе служу.

— Поздравляю.

— Нет, ты послушай…

Постепенно все увеличивая и увеличивая громкость, он принялся рассказывать о том, как какой-то нарушитель десять дней скитался в болотах, а потом вышел к контрольно-следовой полосе.

— А тут мы с товарищем Игнатовым идем! — радостно заорал лейтенант. — Мы ему: «Стой! Стрелять будем!» А он через ограждение как сиганет! Перебежал на другую сторону, упал на колени, землю целует — думал, что уже в Финляндию попал. А мы с товарищем Игнатовым к нему так спокойно подходим. «Вставай, — говорим, — отбегался. Это не граница, а наша учебная полоса: мы на ней преследование отрабатываем. А до границы еще пять километров с гаком».

Лейтенант подождал реакции слушательницы и, не дождавшись, решил зайти с другой стороны.

— А ты куда едешь? — осведомился он.

— В Выборг, — буркнула Марика.

— О, я там был! Никогда не ходи на местный рынок. Там жулья столько — без калькулятора не сосчитаешь! У меня знакомый пацан пошел джинсы покупать, так ему только одну штанину вручили. Эти сволочи как делают? Разрежут джинсы пополам, упакуют в целлофанку и продают каждую штанину по отдельности.

Лейтенант пододвинулся к Марике еще ближе и как бы невзначай положил ей руку на колено.

— А ты красивая… — томно произнес он.

«Так, кажется, настала пора вмешаться», — подумал Алекс.

— Это ты ее при дневном свете не видел, — проворчал он, свешиваясь со своей полки. — На самом деле она девушка на любителя: у нее пышные ноги и длинная грудь.

Никак не ожидавший подобного вторжения, лейтенант отскочил от Марики.

— А ты кто? Муж, что ли? — встревоженно спросил он.

— Да какой муж! Врач я ее, — горько отозвался Алекс. — Мы с ней на симпозиум по нервным патологиям едем. Я по ней диссертацию защищаю.

Схватив свой чемодан, лейтенант пулей вылетел в проход и исчез во мраке.

— Ну ты и гад! — прошипела Марика, стукнув в полку Алекса кулаком.

Он вновь свесился вниз.

— А что, ты хотела завести роман с этим пограничником? Ну тогда извини, что помешал. Я просто подумал, что тебе нужна помощь.

— Господи! Забери его от меня! Куда угодно! — простонала Марика, накрываясь с головой одеялом.

ГЛАВА 15

Толкучка города Выборга встретила их шумом, суетой и особым нервным возбуждением, которое в просторечии именуется «золотая лихорадка».

Сразу чувствовалось, что здесь делаются большие деньги. Финские туристы везли сюда одежду, обувь, пластинки, парфюмерию, посуду… На границе все это оформлялось как личные вещи или подарки друзьям, а на советской стороне тут же перепродавалось местным спекулянтам.

Опасаясь милицейских облав, торговцы не раскладывали свой товар на прилавках, а ходили между покупателями с большими сумками и предлагали: «Зонтики импортные нужны? А пижамки детские? А бритвенные лезвия?»

Марика с затаенным ужасом приглядывалась к этой обители зла. Она чувствовала себя лазутчиком, пробравшимся во вражеский лагерь: все-таки слова лейтенанта-пограничника произвели на нее должное впечатление.

Время от времени в толпе мелькали серые фуражки милиционеров. Завидев их, спекулянты тут же застегивали сумки, поднимали воротники и, как тараканы, бросались врассыпную. Но сегодня у милиции не было намерений проводить облавы. Доблестные блюстители порядка просто обходили владения и собирали дань за свою слепоту, глухоту и немоту.

— Волки — санитары леса, — пробормотала Марика и, схватив Алекса за руку, потянула его прочь. Хоть они еще и не вступили на порочную дорогу спекуляции, ей все равно было страшно.

Продавца электронных часов с музыкой они отыскали почти сразу. Вроде он не выглядел законченным жуликом: румяное молодое лицо, кепка, мохеровый шарф…

— У вас сорок «будильников» будет? — заговорщически спросила Марика.

— Да хоть сто! — заулыбался парень.

Алекс тщательно пересчитал часы и спрятал их в сумку.

— Не пожалеете! Не часики, а игрушки! — суетился продавец. — Семь мелодий поют. Лучше, чем куранты на Спасской башне.

— Все, пойдем отсюда, — скомандовала Марика Алексу, как только сделка была совершена. — Нам еще надо найти, где переночевать.

В гостиницы соваться было бесполезно. Во-первых, для прописки в них требовались паспорта, а во-вторых, там все равно никогда не было мест. Так что заезжим спекулянтам оставалось ночевать либо на вокзале, либо на частной квартире.

«Комната на сутки дешево сдается баба Галя», — гласил приклеенный на забор листок из школьной тетради.

— Не нравится мне это объявление, — нахмурилась Марика. — Звучит как реклама подпольного борделя.

— Да ладно! — беспечно отозвался Алекс. Он уже устал, замерз и хотел спать. — Если бы это был бордель, они бы приписали что-нибудь поинтересней: «Прелестная баба Галя сделает ваш досуг незабываемым! Для желающих могу пригласить подружек — бабу Клаву, бабу Маню и бабу Меланью Герасимовну».

— Может, лучше на вокзал пойдем?

— Ага! Ты будешь лежать на сумке, сумка будет лежать на мне, и в результате вы мне все ноги отдавите. Идем к бабе Гале! В конечном счете бордель — это не самый плохой вариант.

Квартиру бабы Гали они еле нашли. Внутри подъезда было сумрачно и пыльно. Сочный запах тушеной капусты витал над лестницами.

Алекс остановился перед дверью под номером три.

— Ну что, звонить?

— Звони, — обреченно вздохнула Марика.

Звонок у бабы Гали был мощный, как пожарная сирена.

— Кто там? — проговорил из недр квартиры надтреснутый голос.

— Мы насчет комнаты, по объявлению.

Дверь приоткрылась на ширину железной цепочки, и в образовавшуюся щель выглянул желтый старушечий глаз.

— Деньги с собой?

— С собой, с собой, — отозвалась Марика.

Они прошли в небольшую прихожую, где старуха еще раз внимательно осмотрела своих будущих жильцов.

— Женаты? — подозрительно спросила она.

Марика с Алексом переглянулись.

— Ага, — отозвался тот.

— Ну тогда проходьте. Только денюшки вперед!

Под постояльцев у бабы Гали была выделена крохотная комнатушка, все убранство которой составляли продавленный диван и гладильная доска.

Кинув сумки в угол, Марика с Алексом с блаженством растянулись на диване. Хоть бабкина квартира и не была райским уголком, все-таки тут было сухо и тепло.

— Есть хочешь? — спросила Марика.

— Угу.

Расстелив газету на гладильной доске, она достала из сумки пару банок с килькой в томате. Хлеб, купленный в ближайшей булочной, был свежим, лимонад — сладким. Кажется, жизнь начала налаживаться.

— А все-таки мы провернули это дельце! — сказала Марика, задорно поглядывая на Алекса.

Опасность миновала, все устроилось как нельзя лучше, и она уже не могла держать на него зла.

«Он, конечно, все время выпендривается, но ничего, мы с него эту спесь собьем, — думала она. — В конечном счете ему от меня нужно гораздо больше, чем мне от него. Кто распугивает всех моих ухажеров? Кто мне дорогущие подарки делает? Кто первым приползает мириться? Влюбился — значит, будь добр уважать меня и мою страну!»

Внезапно Марика вспомнила, что им предстоит ночевать на одном диванчике. Интересно, пристанет к ней Алекс или не пристанет?

— Давай посмотрим, что мы купили, — сказал он, вытряхивая все часы на диван.

Марика принялась раскладывать их по цветам: красные к красным, зеленые к зеленым, серебристые к серебристым. Вид целой кучи дефицитного товара еще больше развеселил ее. Алекс обещал поделиться с ней прибылью пятьдесят на пятьдесят и даже по самым скромным подсчетам Марику ожидало несметное богатство.

— Знаешь, как эти «будильники» ценятся в Москве! — торжествующе проговорила она. — Это тебе не «Полет» и не «Чайка»: такие часики будут престижнее, чем «Командирские»!

— Погоди! — перебил ее Алекс. Поведение некоторых часов ввело его в легкое недоумение: на одних высвечивались какие-то дикие цифры, другие вообще ничего не показывали.

Марика взяла из его рук «будильник» с красным ремешком.

— Слушай, я что-то не понимаю… — тихо произнесла она.

Больше половины часов были мертвее покойников.

— Ты куда смотрел? — чуть не плача, простонала Марика. Она уже представила себе, как явится домой с грудой неработающих часов, которые придется раздарить соседским ребятишкам.

— Да я вообще в электронике не разбираюсь! — отозвался Алекс.

— Ты же говорил, что разбираешься!

— Я говорил?!

«Естудей…» — как в насмешку, запел какой-то из «будильников».

Блистательное будущее, которое казалось столь очевидным, обрушилось, как дом после взрыва.

Марика схватила горсть часов, собираясь раздолбать их о стену, но Алекс успел перехватить ее руку.

— Прекрати!

— Отстань от меня!

— Прекрати, тебе говорят!

Скрутив Марику в бараний рог, он прижал ее к дивану. Теперь «Естудей» доносилось откуда-то из-под ее спины.

Несколько минут прошло в молчаливой борьбе. Шуметь было нельзя: за стенкой находилась баба Галя. От обреченности и бессилия Марика разрыдалась. Слезы скатывались в уши, губы тряслись.

— Пусти-и-и…

Алекс разжал руки.

Марика вытащила из-под себя часы и, столкнув их на пол, отвернулась к стенке.

Алекс молча собрал все в сумку.

Это была жуткая ночь. Ни Марика, ни Алекс так и не уснули: вздыхали, ворочались, чертыхались… А в сумке, как назло, ежечасно что-то трещало, пиликало и пело.

Марика мысленно прикидывала, что, если даже они сумеют продать все работающие часы по сто рублей, им едва-едва хватит на возврат долгов Алекса. А как же Лена? А как же планы на новое демисезонное пальто? Марика-то уже размечталась, что будет богата, как татарский хан после удачного набега на Русь.

— Алекс, ты спишь? — позвала она.

— Нет. Я думаю.

— О чем?

Он приподнялся на локте.

— О нашем спасении. Может, приехать на рынок, найти этого спекулянта и отобрать у него наши деньги?

Марика покрутила пальцем у виска.

— В этом городе работают профессиональные контрабандисты и бандиты! А мы с тобой — фраера!

— Фраера — это начинающие бандиты?

— Нет! Фраера — это те, кто не имеет ничего общего с бандитами.

— Хм, так ты думаешь, что мы с тобой порядочные люди?

Марика только отмахнулась от него:

— Не болтай ерунды! Если мы попытаемся ограбить кого-нибудь из местных, то нас ждет даже не тюрьма, а кое-чего похуже… — И она красноречиво провела ребром ладони по горлу.

Алекс в задумчивости закинул руки за голову.

— Значит, грабеж не пойдет… А как насчет мошенничества?

— Какого?

— На всякий случай я оставил кое-какие финансовые резервы, и если использовать их с умом…

На следующий день они появились на толкучке с самого с утра. Лица их были сосредоточены, как у хирургов перед сложной операцией.

— Кто здесь электронные часы продает? — спросила Марика у бабок, торговавших семечками на входе.

Ей показали на высокого мужика в клетчатом полупальто. Трясясь и обмирая, она подошла к нему. «Если что — ведь убьет!» — крутилось в голове.

— Чего надо? — хмуро поинтересовался мужик. В отличие от вчерашнего продавца он был настроен весьма недружелюбно.

Марика отчаянно передохнула:

— Десять электронных часов!

На этот раз Алекс самым тщательнейшим образом проверил всю технику. «Будильники» исчезли на дне сумки, мужик получил деньги.

— Вы мне только за семь часов дали, — пробурчал он, пересчитав выручку.

Марика изобразила на лице крайнее удивление:

— Как за семь?! Ой! А у нас денег больше нету…

— Тогда гоните трое часов назад!

— Да-да, конечно.

Потом Марика и Алекс подошли к другому продавцу и повторили операцию. Потом еще к одному… И никто из выборгских спекулянтов так и не догадался, что им возвращали совсем не их товар. Исправные часы Алекс прятал под лежащий на дне сумки фартук бабы Гали. А продавцам доставался неликвидный брак.

Бежали по улицам с улыбками до ушей.

— Ой, надо еще раз все перепроверить! — простонала Марика.

Войдя в какую-то пельменную, они уселись за дальний столик.

— Интересно, почему нигде в советских столовых не дают ножей? — спросил Алекс, пробуя распилить пельмень вилкой. — Они что, боятся, что посетители перережут друг друга?

Но Марика не слушала его. Положив сумку на колени, она разглядывала свое богатство. Будущее вновь представлялось ей в розовом цвете.

— У тебя вид хомяка, попавшего в хлебный амбар, — сказал Алекс. — Так все-таки зачем тебе деньги?

— Зубы золотые вставлю, — как можно серьезнее отозвалась Марика. — Как думаешь, мне пойдет?

— Разумеется! — подтвердил Алекс. — А можно я с тобой сфотографируюсь, как только ты… э-э… преобразишься?

— Да ну тебя! — развеселилась Марика. — Я же шучу!

— Так я ведь тоже.

Она вдруг заметила, что Алекс смотрит на нее как-то по-особенному.

— Что? — в удивлении приподняла она бровь.

— Если ты не хочешь, то я не буду расспрашивать тебя, — сказал Алекс тихо.

«Бережет меня!» — внезапно догадалась Марика, и это открытие заставило ее смутиться и покраснеть до корней волос.

— Спасибо, — еще тише отозвалась она.

До поезда оставалась еще уйма времени, и они отправились гулять по Выборгу.

В этом городе все было перемешано. Он многократно переходил от одних завоевателей к другим, и в результате на его улицах встречались как старинные европейские домики, так и серые коробки типовых новостроек.

Солнце не по-осеннему припекало. Мимо неторопливо катили автобусы, голуби клевали брошенную кем-то булку…

Какой-то старичок прошел между Марикой и Алексом.

— Привет на сто лет! — протянула она ему ладонь.

— Что?

Марика рассмеялась:

— Говори «привет»! Есть такое поверье, что если между друзьями кто-нибудь пройдет, то им надо произнести эти «волшебные слова» и пожать друг другу руки. Иначе они скоро поссорятся.

— А ты больше не хочешь?

— Не знаю… На самом деле я просто не понимаю, что ты думаешь обо мне, о Советском Союзе, вообще о русских…

Алекс пожал плечами:

— Я не могу судить всю нацию в целом. Люди очень разные…

— Но хоть какое-то общее мнение у тебя есть? Кто мы для тебя?

— Мне странно, что вы считаете себя вершиной цивилизации, — задумчиво произнес Алекс.

— Тогда как всем известно, что вершина цивилизации — это вы?

— Ну, что-то вроде того.

— А что еще?

— Странно, что вы полагаете, что знаете правду о США, никогда там не бывав. Странно, насколько общественное для вас важнее личного…

— Что же тут странного? — удивилась Марика. — Мы действительно способны пожертвовать всем ради наших великих целей.

— Да, но у вас человек существует ради великих целей, а не великие цели ради человека. Если главная задача — сделать свой народ счастливым, то разве можно каждый день лишать его счастья? Заставлять его делать то, что не хочется, запрещать ему говорить то, о чем он думает?

— Меня бесит, когда на нас смотрят так, как ты!

— Как «так»?

— Свысока!

— Но вы ведь поступаете точно так же! Считаете всех американцев злыми, глупыми, беспринципными… Кроме того, общаясь между собой, вы говорите о СССР то же самое, что и мы. Но упаси господь кого-нибудь из иностранцев с вами согласиться! Вы тут же встанете плечом к плечу и начнете дружно защищать свою страну.

— Но это наша страна! Мы имеем право ее критиковать, а вы — нет!

— Но вы же критикуете США!

— Мы это делаем в нужное время и в нужном месте. А вы… А ты — в школе, посреди бела дня! Ты нас с Леной так подвел!

— Я не хотел! Мне и в голову не могло прийти, что Капустин так истолкует мои слова.

В это время между ними вновь прошел какой-то прохожий. Алекс протянул Марике руку:

— Привет на сто лет!

Она взглянула на него исподлобья. Она опять рассердилась и разгорячилась, и ей было трудно вот так, без церемоний, пойти на мировую.

— Привет, — все же буркнула она.

Алекс не выпустил ее ладонь и дальше они пошли рука об руку.

«Я вообще не знаю, как мне оценивать его! — беспомощно подумала Марика. — Как это может быть, чтобы человек был одновременно и чужим и до странности родным?»

— Знаешь, — тихо произнесла она, — когда я была маленькой, я ужасно боялась слушать новости. Там постоянно твердили о том, что между нашими странами существуют неразрешимые противоречия и потому вы собираетесь сбросить на нас атомную бомбу. Мне даже страшно было ложиться спать! Казалось, сейчас треснет потолок, все посыплется… А ты никогда не боялся, что Америка и СССР начнут воевать?

— Не беспокойся, никакой войны не будет, — отозвался Алекс.

— Разве? Разве Вторая мировая была последней большой войной на земле? Ведь если даже мы с тобой не можем договориться друг с другом, то чего требовать от политиков?!

— Мы можем договориться! — возразил Алекс. — Только для этого надо перестать спорить о вкусах: кому-то хорошо жить в СССР, кому-то — в США, кому-то — в Зимбабве. Мы же с тобой не будем драться только потому, что ты любишь гречневую кашу, а я — нет. Ведь это не главное.

— А что главное?

— Главное — стремиться к одному и тому же и одинаково видеть свое будущее. Если нам нужен мир, то давай просто не будем воевать. Если мы хотим общаться, то давай общаться.

В ответ Марика только вздохнула:

— Иногда я думаю, что ненавижу тебя, а иногда…

Алекс не заметил, как сжал ее пальцы.

— Что «иногда»?

— Неважно. Просто ты веришь в других богов. А моя вера тебе глубоко чужда.

— Зато я хороший человек! — рассмеялся Алекс.

— Только это тебя и оправдывает.

Они шли по городу Выборгу и через каждые десять шагов останавливались, чтобы поцеловаться. Прямо на улице. Посреди бела дня.

Марика была пьяна от своей влюбленности, богатства и счастья.

Пусть Алекс — американец, пусть у него в голове гнездятся совершенно дикие мысли, но зато у него потрясающие губы, золотистая щетинка на щеках и широкая грудь. И этого было вполне достаточно.

«А что, если мы с ним будем того? Ведь надо как-то предохраняться!» — внезапно подумала Марика. Она, конечно, потеряла голову от всего случившегося, но не настолько, чтобы повторять Ленины ошибки.

Ею тут же овладело беспокойство. Купить презервативы Марика не могла: ведь нельзя же порядочной девушке пойти в аптеку и сказать, что ей нужна эта гадость!

А если попросить Алекса? Ох, нет! Это вообще было бы верхом бесстыдства.

«Придется идти», — обреченно подумала Марика, завидев на своем пути вывеску с чашей и змеей.

— Ой, витаминок хочу! — произнесла она как можно более беспечно.

— А зачем они тебе? — удивился Алекс.

— Ну как же! Конфет в магазинах днем с огнем не сыщешь, а сладенького хочется!

— И ты вместо конфет ешь лекарства?

— Ага. Так все делают. Витамины «Ревит» — вместо драже, гематоген — вместо шоколада, пектусин — вместо мятных леденцов.

— Ну, пойдем, — потрясенно проговорил Алекс.

— Нет! — оборвала его Марика. — Я пойду, а ты подожди меня здесь.

— Почему?

Она наморщила лоб, пытаясь изобрести хоть какую-нибудь уважительную причину.

— Ну… Э-э… Ты пока местные достопримечательности посмотри. Видишь, какая клумба красивая? Хочешь поближе поглядеть?

Улыбаясь, Алекс отпустил ее с богом.

— Ладно, я подожду тебя на крыльце.

Не теряя времени, Марика забежала в заросшую тропическими растениями аптеку: в каждом углу — по пальме, в центре — розан в кадке.

Презервативы обнаружились на самой дальней витрине — между грелок, сосок и градусников. Марика застыла на месте, пытаясь собраться с духом.

«А если продавщица спросит, зачем они мне? — подумала она. — Господи, я со стыда умру!»

— Я нашел твой «Ревит»! — вдруг раздался за ее спиной голос Алекса.

Марика вздрогнула, как от выстрела.

— Да-да, я сейчас… — мучительно покраснев, отозвалась она.

— Тебе еще что-то нужно?

— Нет… То есть да. — Марика тяжело передохнула: — Ну как ты не понимаешь?!

— Чего?

— Ну… Эти самые…

Бессердечная улыбка выползла на лицо Алекса.

— A-а… Презервативы?

— Тише! Не кричи! Это просто так… Просто на всякий случай.

Алекс наклонился к ее уху:

— Ты боишься, что аптекарь заподозрит нас в занятии сексом?

— Глупости! Никакого секса у нас нет!

— Ну так будет!

— Еще слово, и я… И я вообще уйду!

Решительным шагом Алекс направился к прилавку:

— Дайте, пожалуйста, десять презервативов во-о-он той девушке!

— Я за хлебом, — сказала баба Галя, когда они вернулись в ее гостеприимную квартиру. — Не безобразничайте тут у меня!

Марика и Алекс сделали праведные лица.

— Да что вы! Мы будем сидеть тише воды, ниже травы!

Алекс любил свою русскую девочку. С ее выпирающими ключицами и острыми локотками. С дешевой серебряной цепочкой на шее, со шрамиком от аппендицита, со всем ее смешным колючим бельишком, подщипанными бровками и заколкой, сползшей с волос.

Еще вчера она отталкивала его от себя, шипела и скандалила, а сегодня буквально с порога потянула его к старенькому бабы-Галиному дивану.

«Кошка, — улыбался Алекс, гладя ее по волосам. — Даже любовью занимается по-кошачьи: с укусами и воплями».

Марика свернулась рядом с ним калачиком — глаза ее были полузакрыты, дыхание прерывисто.

— Ты, наверное, все-таки шпион, — сонно пробормотала она.

Алекс повернул к ней голову:

— Почему?

— Потому что шпионами всегда оказываются те, кого меньше всего подозреваешь.

Рассмеявшись, он закинул руки за голову:

— Эх, если бы наше правительство знало, как мне было трудно тебя завербовать! Медаль и пожизненная пенсия мне были бы обеспечены.

ГЛАВА 16

Исчезновение Алекса Жека всем объяснял по-разному: кому тяжелой формой псориаза, кому затяжной язвой двенадцатиперстной кишки, кому визитом к нескромной даме.

— Господи! — говорили американцы с жалостью в голосе: их еще в Штатах напугали экзотическими болезнями и происками советских коммунисток.

Жека не раз в лицах и действиях изображал на факультете, как американское начальство стращает своих студентов:

— Слушайте сюда, ребятки! Никогда не связывайтесь с русскими! Это только по виду они нормальные женщины. А на самом деле они носят под юбками большие дальнобойные пистолеты. Через этих псевдодевушек всесильный КГБ проникнет в ваш дом. И тогда с вами случится страшное!

— Что страшное? — спрашивали испуганные студенты.

— О, дети мои, вам лучше этого не знать! Я не хочу, чтобы вы кричали по ночам.

Однокурсники ржали, Жека артистически кланялся.

А какой фурор он произвел алексовскими шмотками! На нем из советского были одни трусы, да и то об этом никто не знал. Хорошо еще, что Алекс додумался срезать бирки со своих вещей, а то бы Жека утонул в море нахлынувшего на него счастья.

Миша же напротив с каждым днем все больше и больше мрачнел. Он не понимал, почему общение с девушкой должно было отрывать Алекса от занятий. Ну, ночует он где-нибудь в Измайлово, так что теперь, лекции из-за этого прогуливать?

Ховард уже несколько раз подходил к Мише и спрашивал, куда подевался Алекс.

— Только-только вышел, — страдальчески врал Степанов.

— Передай ему, что мне срочно нужно с ним поговорить!

— Хорошо.

«А вдруг Алекс уехал из города? Вдруг он надурил нас всех и сейчас занимается чем-то противозаконным?» — переживал Миша.

Он настолько издергался, что у него начались мигрени.

— Ну что ты так переживаешь! — жалела его Лена. — На тебе буквально лица нет!

— Да мне же отвечать за этого американца! Кто знает, где он сейчас? Может, он вовсе и не с Седых!

Лена обняла его за шею:

— Если ты поклянешься никому не говорить…

— Так ты что-то знаешь?! — перебил ее Миша.

Лена кивнула:

— Алекса обокрали в метро, и ему срочно нужны были деньги. Вот они и поехали с Марикой в Выборг, чтобы купить там по дешевке электронные часы, а здесь сдать их в комиссионку.

— И ты молчала! — схватился за голову Миша.

— Я не могла тебе сказать. Я ведь обещала…

— Бли-и-ин! Что теперь будет?!

Но ничего страшного не произошло. Как и было обещано, Марика с Алексом вернулись во вторник.

Афера с часами принесла Марике баснословную прибыль — целых четыреста пятьдесят рублей. Но даже не это заставляло ее распевать глупые песенки и улыбаться так, что уставали щеки. У нее в жизни появилось нечто… некто… в общем, то, чего ей так давно не хватало.

Что бы Марика ни делала — разбирала сумки, ужинала, смотрела телик, — она все время думала об одном. И уже давно показывали телеэтюды, давно заглохло радио бабы Фисы, а она все сидела с остановившимися от восторга глазами.

А как Алекс смотрел на нее! Марике казалось, что ее тело до сих пор физически ощущает каждое его прикосновение. Ее колотила дрожь, пальцы немели, а в голове трепетали обрывки каких-то воинственных песен.

«Алекс ведь очень похож на меня, — изумлялась Марика. — Точно такой же упрямый выпендрежник, которому подавай луну с неба. И что нам мешало с самого начала пойти друг другу навстречу?»

Действительно, что? Теперь Марике было ужасно жаль упущенного времени — ведь сколько всего интересного могло произойти, если бы они чуть побольше доверяли друг другу!

«Это все наша дурацкая пропаганда виновата! — ворчала про себя Марика. — Нашим не понравится, что брякнет какой-нибудь американский чиновник, а они почему-то предъявляют претензии всей стране: мол, Америка хочет нас уничтожить. А хочет ли?

Взять, к примеру, Алекса… Разве он желает нам зла? А мама его? А друзья? Да это все равно что говорить, что я, Лена и Пряницкий страстно жаждем уничтожить США».

Заслышав, что Света выбралась из своей комнаты, Марика как была, в ночной сорочке, побежала к ней. Ей так хотелось поделиться с кем-нибудь своими мыслями!

Света на кухне пила чай.

— Ты чего полуночничаешь?

Марика остановилась на пороге. Сестра никогда ее не поймет. Ведь она даже в Выборг не хотела ее пускать и говорила, что если ее арестуют, то она не станет носить ей передачи в тюрьму.

— Свет, скажи: что тебе нужно для полного счастья?

— Ну-у… Иногда — просто вовремя пописать.

Они рассмеялись.

— А если серьезно?

Света внимательно посмотрела Марике в глаза:

— Ты что, влюбилась, что ли?

— Не знаю. Мне просто думается…

— И кто он? Тот самый подозрительный боксер?

— Я тебе потом объясню, ладно? — прошептала Марика, закрывая лицо ладонями.

Нет, она определенно не могла рассказать сестре всю правду. Света с Антоном работали в засекреченном научно-исследовательском институте, и любой контакт с иностранцами мог подорвать им карьеру.

Марике очень четко представилось, что они ей скажут: начнут стыдить, взывать к патриотизму и комсомольскому долгу… А за всем этим будет прятаться страх — вдруг Марика навлечет на них беду?

— Ну хоть намекни, кто он! — взмолилась крайне заинтригованная Света.

— Ох, дай мне время! — простонала Марика. — У меня и так все в голове сикось-накось!

— Ну ладно, ладно… Иди спать.

«Светка убьет меня, если узнает, что я влюбилась в американца», — обреченно подумала Марика.

— Вроде бы никто из преподавателей ни в чем тебя не заподозрил, — сообщил Бобби Алексу. — А у тебя как все прошло?

Тот неопределенно пожал плечами:

— Хорошо.

— Неужели у тебя с этой русской все серьезно? И что ты планируешь делать, когда истечет твоя виза?

Да откуда Алекс знал! Для него мысли о расставании с Марикой были равнозначны мыслям о смерти: да, мы все знаем, что умрем; ну так что теперь, не жить, что ли?

А жизнь между тем била ключом. Алекс как бы заново изучал Марику и каждый день открывал для себя что-то новое.

В ней уживались замашки потомственной аристократки и женщины из глубинки, которая привыкла тащить на себе весь груз житейских проблем.

Алекс пытался вообразить себе американку, которая утром изучает французскую поэзию, днем прет через весь город тяжеленные сумки с картошкой, вечером идет в оперу, а ночью вручную стирает простыни. Причем в холодной воде, ибо горячую отключили еще на прошлой неделе. В Америке такого просто не могло быть.

Марика вообще представляла собой немыслимое сочетание несочетаемого: отваги и беззащитности, хрупкости и тяжелой каждодневной работы, доверчивости и подозрительности. Даже язык ее был неоднозначен. Иногда в ее классически правильную речь вплетались жаргонизмы, а если ей было плохо или больно, то она запросто могла выдать фразу, достойную какого-нибудь бродяги.

Почему-то Марика казалась Алексу ребенком войны: только этим он мог объяснить себе все ее противоречия. Все хорошее досталось ей от «мира», от семьи, от умных книжек и добрых фильмов; все плохое было реакцией на «войну». Вероятно, точно такими же были юные барышни времен русской революции. Мирная жизнь кончилась, и их вышвырнули из блестящих гостиных в очередь за подтухшей селедкой. Только у Марики не было этого разделения на мирное и военное время: они переплелись в ее судьбе так, что уже невозможно было отделить одно от другого.

«Дитя холодной войны», — вновь и вновь повторял про себя Алекс.

И как же ему хотелось защитить Марику от этой напасти! Обнять, прижать к себе и тихо шептать, укачивая: «Не бойся, маленькая! Я с тобой!»

…Лена упросила Марику, чтобы та пошла вместе с ней к гинекологу. Она всю ночь не спала: глаза были красные, руки и ноги — как налитые свинцом.

— Как ты? — спросила Марика, когда они встретились в метро.

— Боюсь… — тихо отозвалась Лена. — Слава богу, хоть ты деньги раздобыла!

— А Мишка как? Не подозревает?

— Вроде нет.

Ехать надо было на другой конец Москвы, в Черемушки. Лена всю дорогу молчала и тайно, через карманы пальто, трогала свой живот. «Я еду на казнь малышни…» — безостановочно крутилось у нее в голове.

Они поднялись на пятый этаж нового, только что отстроенного дома. Дверь у подпольного гинеколога была представительная — обитая деревянными реечками. Блестящие циферки номера, множество замков, на полу — связанный из лоскутков коврик.

Марика занесла руку, чтобы нажать на звонок.

— Не надо! — испуганно остановила ее Лена. — Давай постоим немного.

Они спустились на один пролет и подошли к окошку.

Чтобы скрыть подступившие слезы, Лена выглянула в окно. Внизу, у подъезда, был детский городок. Какая-то молодая мама качала сына на качелях. На нем была рыжая куртка в горошек и зеленая шапка, заколотая надо лбом яркой брошкой. Подлетая вверх, ребенок запрокидывал голову и громко верещал от счастья.

Лена резко отвернулась от окна.

— Пойдем!

Им открыла заспанная женщина с грустной прической.

— Вы к Сан Санычу? По записи? А это кто? — указала она на Марику.

— Это подруга… Можно она со мной? — проговорила, потупясь, Лена.

Женщина смерила Марику взглядом:

— Ладно, пусть подождет в комнате.

Они прошли в полутемную гостиную: цветы в горшках, старое пианино, обилие каких-то ненужных вещей. Над головой — пыльная люстра с хрустальными подвесками.

Женщина поманила Лену в дальнюю комнату:

— Иди, он тебя уже ждет.

— Ни пуха ни пера, — одними губами прошептала Марика.

Лена быстро-быстро перекрестилась:

— К черту.

Хозяйка квартиры ушла на кухню. Оставшись одна, Марика села на край красного дивана. В клетке на стене посвистывала канарейка, на улице шумели машины, а она все прислушивалась к звукам из-за двери, за которой скрылась Лена.

Воображение рисовало ей страшные тазы с кровью и частички детского тела, похожие на резиновые ручки-ножки сломанных кукол.

Из дальней комнаты донесся звук падения какого-то медицинского инструмента.

«Неужели режет?!» — в ужасе подумала Марика.

Ее родственница-акушерка однажды рассказала ей, как делается аборт:

— Берется ложка на длинной ручке. В середине у нее отверстие с острыми краями. И вот этой самой ложкой тебе выскабливают матку. Представляешь, как картошку чистят? Вот это то же самое, только внутри тебя.

Марика разве что в обморок не падала от подобных рассказов.

В квартире было все так же тихо. «Ленка наверняка сознание потеряла, — подумала Марика. — Или врач ей обезболивающий укол сделал? Ведь это же невозможно: по живому резать!»

Такие мысли лучше любых родительских наставлений отвращали от общения с мужчинами. Им-то что: встали, отряхнулись и дальше пошли. А женщинам — мучайся, подставляйся под нож кухонному гинекологу. Марика была готова поклясться, что ни за что на свете не допустит до себя никого. Даже по большой любви, даже Алекса.

Но ведь так тоже невозможно жить!

«Ох, Алекс, пообещай, что никогда не поставишь меня в такую ситуацию! Что защитишь и спасешь меня от этого!»

А что, если Лене какую-нибудь заразу занесут? А вдруг что-то пойдет не так? Какое-нибудь кровотечение или прободение матки?

«Бог! Если Ты есть, пожалуйста, сделай так, чтобы у Лены все было хорошо! — страстно молилась Марика. — Что Тебе стоит? Ну не виновата она в том, что случилось! Ну ей в голову не могло прийти, что так все обернется! Будь же милосерден!»

Дверь скрипнула. Марика вскочила.

— Что?!

Лена стояла на пороге — бледная как простыня.

— Врач сказал, что аборт делать поздно.

— Извините, но это уже детоубийство будет! — прокричал из комнаты хриплый мужской голос. — Вы бы ко мне еще на девятом месяце пришли!

Марика обняла рыдающую Лену.

— Он не хочет брать деньги! — всхлипывала она.

Чуть ли не силком Марика вывела ее в прихожую.

— Пойдем… Все как-нибудь образуется…

— Я отравлюсь… Я газ включу…

— Только попробуй!

— Скажите ей, чтоб пошла в женскую консультацию по месту жительства! — прокричал врач. — Пусть ее там наблюдают! Ей рожать скоро!

В очередном своем донесении Миша сообщил, что у Уилльямса с Седых завязался роман и они без разрешения покинули Москву и уехали в Выборг. Вопреки его ожиданиям эта информация ничуть не взволновала Петра Ивановича. Напротив, он даже обрадовался.

— Как раз с помощью подобного компромата мы и можем влиять на людей! — сказал он, любовно подшивая Мишин рапорт в серую папку. — Потребуется нам что-нибудь от твоих друзей, а у нас как раз бумажечка приготовлена: тогда-то и тогда-то Уилльямс нарушил режим пребывания. А Седых вообще забыла про честь и совесть и продалась американцу.

Слова «твои друзья» неприятно задели Мишу. Ему было глубоко наплевать на Алекса, но судьба Марики была ему небезразлична. В конечном счете она являлась лучшей подругой Лены.

Впервые в жизни Миша чувствовал, что делает что-то такое, за что ему стыдно смотреть в глаза человечеству.

«Лена меня никогда не простит, если узнает, что я стукач», — мысленно паниковал он.

А если на факультете узнают? Стукач — это ведь хуже прокаженного, хуже вора, который крадет у своих.

Ему вдруг вспомнилось, как в школе они объявили бойкот одной девчонке-ябеде. Миша уже забыл, в чем именно заключалась ее вина, но жалкая сутулая фигурка отщепенки навсегда осталась в памяти. Ее даже не дразнили — разговаривать с ней считалось невероятно позорным. Ее просто били, задирали ей юбку и подкладывали в портфель всякую дрянь. Каждому хотелось отличиться и показать, как он презирает и ненавидит стукачку.

Потом эта девочка наглоталась каких-то таблеток и ее едва откачали. Но она уже не вернулась в свою школу — родители увезли ее в другой город.

Как же Мише хотелось все бросить, вернуть все в те золотые времена, когда он еще ничего не знал о работе первого отдела. Но как это сделать, он не имел ни малейшего понятия. Прийти и заявить Петру Ивановичу: «Я увольняюсь»? А что, если он не захочет его отпустить? Ведь Миша собрал компромат не только на Алекса и Марику, но и на себя: вон рапорты за его подписью — в серой папочке хранятся.

«На меня теперь тоже можно влиять, — с ужасом осознал он. — Пригрози мне разоблачением, и все — тут же стану как шелковый».

Такие мысли заставляли Мишу обливаться холодным потом. Он не мог потерять свое общественное положение, не мог потерять Лену. Но именно поэтому он не мог порвать с первым отделом.

…Когда похолодало, они стали встречаться у Лены дома. Ее квартира была особой: когда-то, еще до революции, в ней жила знаменитая оперная примадонна. От нее остались потемневший комод, стулья с бамбуковыми ножками и большое зеркало в резной раме.

Мише нравилось разглядывать Ленино отражение в этом зеркале. Она подходила к нему, голая, расчесывала волосы, а ему было видно и ее спину, и большую грудь, и живот с темным треугольничком волос внизу.

— Не смотри на меня! — отмахивалась от него Лена. — Ты же сам говорил, что тебе не нравится, когда я нагишом!

Она тянула на себя халат со стула. А Миша нарочно не давал.

— Раньше не нравилось, а теперь нравится.

В эти часы Миша чувствовал себя как солдат, прибывший в отпуск с фронта. Вот сейчас, в данный момент, он счастлив, а завтра у него не будет ни любимой женщины, ни теплого дома. Он уже убедил себя, что рано или поздно Лена узнает о его грехах, и тогда все рухнет.

«Женюсь! — с отчаяния решил Миша. — Как жена она все будет воспринимать по-другому».

Любовь, страх, запоздалые сожаления — все слиплось в его сердце в один комок. У него ничего не было: все его имущество составлял тощий чемодан, матрас и полка с книгами. Он пока не работал, квартиры не предвиделось, как и на что содержать жену — непонятно.

Но Миша уже не мыслил своего существования без Лены. Он ложился спать и представлял, как она снимает с себя свой голубой халатик. Он просыпался среди ночи и видел перед собой ее лицо. И как мучительно для него было каждое расставание!

В канун Дня седьмого ноября он подошел к Лене:

— Слушай, я должен тебе сказать нечто важное.

— Прямо сейчас?

— Ну да!

— Давай не сегодня, — попросила она. — Поехали после демонстрации ко мне на дачу. Там и поговорим.

…Анжелика пребывала в самом мрачном расположении духа. Сегодня на уроке алгебры она столкнулась с настоящим предательством. Подлая Роза пустила по классу записку, в которой было написано следующее: «Всем! Всем! Всем! Капустина влюбилась в американца, который приходил к нам на дискуссионный клуб!» Под текстом была нарисована мерзкая карикатура: девочка в красном галстуке лезет целоваться к дядюшке Сэму в цилиндре. Над галстуком Роза потрудилась особо: ей явно хотелось подчеркнуть, что комсомол Анжелике пока что не светит.

После того как записка обошла весь класс, Трущенков сделал из нее самолетик и запустил его прямо Анжелике в лицо.

— Ты! Овца! — прошипела она Розе, показав ей кулак.

В ответ та захихикала.

— Эй, Капустина, ду ю спик инглиш уже?

— Крути педали, пока не дали!

— Капустина! — прогремел грозный голос математички Татьяны Федоровны. — Выйди вон из класса!

Эта несправедливость добила Анжелику. Едва сдерживая слезы, она вылетела в коридор. Роза определенно заслуживала самого жестокого наказания. Понятное дело, ей было просто завидно. Ее позорный Вадик ни в какое сравнение не мог идти с великолепным Алексом.

До конца урока было еще целых тридцать минут, и от нечего делать Анжелика пошла слоняться по школе. Из классов доносились голоса учителей, в кабинете музыки тренькало разбитое пианино и нестройный хор выводил: «Солнечному миру — да, да, да! Ядерному взрыву — нет, нет, нет!»

Оказавшись рядом с пионерской комнатой, Анжелика уселась на батарею и достала из кармана медальон в виде сердца. Это был подарок Димки из Запорожья — серебряная крышечка в завитушках, крошечный замочек, а внутри — место для портрета любимого человека. Вообще-то раньше там лежала фотография самого Димки, но после встречи с Алексом Анжелика безжалостно ее вырвала.

Отстегнув от фартука пионерский значок, она с усердием принялась выцарапывать на внутренней стороне крышечки слово «Alex». Работа продвигалась медленно: держать иголку от значка было неудобно, пальцы постоянно соскальзывали…

Вот уже почти целый месяц Анжелика полноценно страдала по Алексу. В своем воображении она не раз разыгрывала роскошные картины их новой встречи: он непременно узнает ее, удивится, начнет расспрашивать о школе и вообще о том, как идут дела. А потом предложит гулять с ним.

Анжелика представляла себе, как она вечером выходит с Алексом из подъезда и идет к выбивалке — излюбленному месту встреч окрестной молодежи. Там, разумеется, уже будут крутиться все соседские девчонки. «А кто это? А что это за парень?» — начнут спрашивать они друг друга. А Анжелика возьмет Алекса под руку и отправится с ним в кино на вечерний сеанс. И никто даже не заподозрит, что ей нет шестнадцати лет.

На то, что все так и будет, указывало множество признаков: во-первых, четыре выкуренные сигареты с надписью «Алекс + Анжелика = сохни, сохни, сохни»; во-вторых, карточная гадалка, которая сулила ей встречу с червовым королем; а в-третьих, во время обеда в школьной столовой Анжелика сидела между двумя Наташками, что, как известно, ведет к исполнению желания.

Насчет медальона у нее тоже имелись весьма серьезные планы. Еще вчера вечером она решила, что пойдет на Москву-реку, размахнется и зашвырнет его как можно дальше. Воде можно было доверить свои тайны.

«Я все равно увижусь с Алексом, — мечтала Анжелика, терзая свое несчастное сердечко. — Не знаю где, не знаю как… Но у меня есть предчувствие. А Роза как была дурой, так и помрет».

ГЛАВА 17

Марика любила ходить на демонстрации. Она, правда, не совсем понимала, кому и что она должна демонстрировать, но это было неважно. День седьмого ноября являлся для нее просто праздником, когда можно выйти с друзьями на Красную площадь, помахать флажками и от души покричать «ура!».

После демонстрации решили отправиться на дачу к Федотовым.

— Поехали, пожалуйста, с нами! — попросила Лена. — Миша, кажется, обо всем догадался и хочет со мной серьезно поговорить. Мне так страшно оставаться с ним один на один!

— А я не буду вам там мешать? — удивилась Марика.

— Нет, не будешь… Возьми с собой Алекса, чтобы тебе не было скучно. Только приезжай, ради бога!

Поначалу Марике казалась дикой сама мысль о том, чтобы появиться с Алексом на людях. Ведь это означало публичный вызов всем и вся: да, я «гуляю» с иностранцем; да, у нас с ним серьезные отношения.

— Про вас и так уже все знают, — с печальной улыбкой сказала Лена. — Какой смысл прятаться?

Все знают… Ну да, кто-то видел их вместе, кто-то кому-то чего-то сказал…

«Что они думают обо мне? — гадала Марика. — Что я с Алексом только из-за того, что он иностранец? Что я пытаюсь выпендриваться?»

Но, с другой стороны, пока что ее никто не трогал. Может, она слишком много возомнила о себя, полагая, что ее личная жизнь кого-то волнует?

Хотя Марика перестала бояться мнения окружающих. Она превратилась в фаталистку (чему быть, того не миновать) и ушла в свою любовь, как в открытое море.

Где-то там, за горизонтом, шумела другая жизнь, но ее все это не касалось. Ей интересен был Алекс, интересны мечты о нем… И даже Ленина трагедия с нежеланным ребенком отодвинулась для нее на второй план.

Алекс и его американские друзья тоже решили пойти на Красную площадь, и потому Марика собиралась на демонстрацию как на очень ответственное мероприятие: ванну принять, ноги побрить, надушиться «Красной Москвой»…

А надеть чего? Алекс уже видел все ее приличные вещи. Вчера Марика нашла на антресолях очень симпатичную мини-юбочку — коротенькую и тянущуюся. Но баба Фиса сказала, что это вовсе не юбочка, а теткин пояс от радикулита. Вот ведь досада какая!

Баба Фиса, кстати, исполнилась самыми черными подозрениями по отношению к Марике. Она несколько раз брала трубку, когда звонил Алекс, и один раз видела его из окошка.

По своему обыкновению, соседка долго думала, изобрела себе беду и заранее начала от нее спасаться.

— Твою сестру завербовали! — сообщила она Свете. — И я даже знаю кто: басурманин с хвостом!

— С каким еще, прости господи, хвостом?! — закатывала та глаза.

— Белым! У него вот так — голова, а из нее хвост торчит! Точно, не наш человек!

Невозмутимый Антон советовал Свете просто наплевать на бабу Фису:

— Не спорь с ней. Сейчас ей хвостатые шпионы видятся, а завтра ее марсиане к себе заберут.

Не добившись понимания от Антона со Светой, старушка требовала ответа у Марики:

— Ты с кем водишься, а? Тебе знаешь что за этого хвостатого будет!

«Ничего мне не будет! — успокаивала себя Марика. — Мы же не преступники, не воры и не убийцы. Кому какое дело, с кем я целуюсь?»

Но сердце ее все равно болезненно сжималось, когда баба Фиса вновь принималась за свои допросы:

— Он тебе хоть чего-нибудь подарил, а? Ну хоть мелочишку какую? Покажи бабушке!

Марика пряталась от нее в своей комнате.

— В милицию на тебя нажалуюсь! — кричала из коридора баба Фиса. — Пусть придут и проверят, что это за гусь такой! Он тебе, чай, в валюте платит, дряни такой, раз ты от него отвязаться никак не можешь!

А Марика действительно уже не могла отвязаться от Алекса. Он должен был присутствовать в ее жизни. Они встречались после института и шли бродить по городу. Места для свиданий у них не имелось: Марике был заказан вход в иностранный сектор, а Алекс, понятное дело, не мог прийти к ней.

Ни Света, ни Антон ничего не должны были знать о его существовании. Но даже не это удерживало Марику от того, чтобы позвать Алекса в гости: ей было стыдно за свой дом. Она жила в коммуналке, у нее не было ни ковра, ни шкафа с позолоченными чашками, и даже телевизор у нее был старенький-престаренький, доставшийся в наследство от тетки.

«Как я могла пригласить его к себе тогда, перед посольством? — в ужасе думала Марика. — Ведь он наверняка решил, что мы какие-нибудь убогие босяки. Ладно хоть он в комнаты не прошел!»

Ох, как было бы чудесно, если б у нее была отдельная квартира! Никто за тобой не следит, никто не выспрашивает: «А кто это, а что это?» И потом, в своей квартире все можно было устроить по-своему: никаких тебе Антоновых велосипедов в прихожей, никаких грязных тряпок на раковине, никакого запаха нафталина от бабы-Фисиных пальто.

Так, собираться, собираться!

Как и всякий комсомолец, Жека Пряницкий был отягощен общественной нагрузкой. Общество не хотело, чтобы он жил сам по себе, и потому регулярно заставляло его делать что-нибудь хорошее, нужное и ужасно скучное.

Все началось еще на первом курсе: Жека прочитал объявление о наборе солистов в университетский вокально-инструментальный ансамбль и пошел на прослушивание. Что греха таить, по дороге он вполне реалистично представлял себя на месте Валерия Леонтьева или Льва Лещенко. А что, ведь здорово — стоишь на сцене, поешь.

— В хор! — был суровый приговор музыкального руководителя.

Хор не вписывался в Жекину картину мира, и ходить на репетиции он категорически отказался.

Через пару недель его отловил секретарь комитета комсомола:

— Ты почему не выполняешь комсомольское задание?! Сам записался в певцы, а теперь людей подводишь.

Жека вжался в стенку.

— Так я хотел в солисты…

— Все хотят в солисты. А в хоре кто петь будет? Иди, а то стипендии лишим!

На репетиции Жека решился на саботаж: громко и с выражением он гудел на одной ноте, надеясь, что музыкальный руководитель не выдержит и выгонит его.

Как же!

— Вот что, голубчик, — сказал седовласый артист, — я попрошу вас впредь не петь.

— Так мне больше не приходить? — возрадовался Жека.

— Нет-нет. Вы нам очень нужны для массовки. У нас и так юношей мало. Так что вы просто стойте и открывайте рот.

Так Жека превратился в хоровую декорацию.

Только через год он сумел придумать, как избавиться от этой напасти: знакомая врач написала ему справку о редком заболевании среднего уха, при котором недопустимы повышенные звуковые нагрузки.

Но не успел Жека вздохнуть свободно, как на него свалилось очередное несчастье: гады-однокурсники выбрали его членом редколлегии.

— У тебя, Пряницкий, дома есть фотоаппарат, — задушевно сказал ему Миша. — Неужели тебе его жалко для общественности?

Да не фотоаппарата было жалко Жеке! Его бесило, что кто-то смеет распоряжаться его временем и силами! Только признаться в этом он не смел.

— Будешь у нас штатным фотографом! — объявил Степанов.

С тех пор без участия Пряницкого не обходились ни одни «Веселые старты», концерты и тому подобные мероприятия. Он нарочно халтурил, надеясь списать все на отсутствие таланта, но, как и в случае с пением, это не помогало. Комсомольской организации не нужны были его фотографии; ей нужна была видимость того, что на факультете проводится общественная работа. А районному начальству нужна была видимость работы комитета комсомола. И так до самого верха.

Демонстрацию Жека чуть было не проспал. Вскочил, глядя дикими глазами на будильник. Штаны, майка, свитер, куртка — все было напялено за десять секунд.

— Сына, а бутербродик? — крикнула из кухни мама.

Но Жеке было не до бутербродов.

Когда он примчался к месту сбора, Миша уже успел проклясть его род до седьмого колена.

— Ты где шатаешься?! — набросился он на Пряницкого. — Нам агитсредства снимать надо, а тебя все нет и нет!

Жека изобразил на лице повышенную боеготовность:

— Да я чего? Я уже тут!

— Пошли! — скомандовал Миша.

Увидев то, что ему предстоит фотографировать, Жека обомлел. Над четырехколесной дощатой платформой возвышалось огромное чучело Дяди Сэма — в смокинге, цилиндре и с атомными бомбами под мышками.

— Называется «Смерть поджигателям мировой войны!», — с гордостью пояснил Миша.

Жека безгласно кивнул. Особенно его впечатлили воткнутые в зад капиталиста двухметровые штыки: собственно на них он и держался над платформой.

— Так, все, кто хочет фотографироваться, идут фотографироваться! — закричал Степанов.

Студенты ринулись к Дяде Сэму.

— Лена! Иди сюда! — суетился Миша. — Встань в центр, а то тебя будет не видно!

— Приготовьтесь! Сейчас вылетит птичка! — пробормотал Жека, нацелив объектив на народ.

После фотографирования Миша построил всех в колонны и проверил количество флагов и транспарантов на душу населения. Жеке досталось идти в крайнем ряду рядом с американцами.

— Ну как вам? — подмигнув, осведомился он. — Водки уже выпили?

— А надо? — удивился Алекс.

Жека только руками всплеснул:

— Ну кто же ходит на демонстрации, не подготовившись?! Нате, приобщайтесь!

Вытащив из внутреннего кармана небольшую охотничью фляжку, он протянул ее Алексу.

— За мир во всем мире! — провозгласил тот тост и передал сосуд Бобби.

После приобщения всем сразу стало жарко и весело.

— Жека, ты профессиональный фотограф? — спросил Алекс.

— Да я заслуженный! — начал бить себя кулаком в грудь Пряницкий. — Я на таких конкурсах побеждал — смерть мухам! А что?

— Моему другу надо помочь, — сказал Алекс, выталкивая вперед себя смущенного Бобби. — Он студенческий билет потерял, и ему нужна новая фотография.

— Ну так пусть сделает!

— Я уже пять раз делал, — горестно вздохнул Бобби. — Только их не принимают. В канцелярии говорят, что у меня ушей нет.

— Как это нет ушей?! — не понял Жека.

Бобби вытащил из кармана пачку фотографий, изготовленных в фотоателье.

С карточек на зрителя смотрела суровая рожа: угрюмый взгляд исподлобья, короткая стрижка и пухлые щеки, которые напрочь загораживали собой уши.

— Ну-ка повернись ко мне лицом! — скомандовал Жека.

Вздохнув, Бобби повиновался.

Действительно, ушки у него были маленькие и весьма плотно прижатые к башке.

— Я не знаю, что делать! — жалостливо проговорил он. — Мне срочно нужны документы.

— Ничего, Пьер Безухов, что-нибудь придумаем! — обнадежил его Жека. — Алекс, вы ведь с Марикой едете к Лене на дачу? Ну так возьмите с собой Бобика. А там на месте разберемся.

— Тише, не кричи! — одернул ему Алекс. — Не надо, чтобы все знали, что я и Марика вместе…

Но Жека только отмахнулся.

— Ой, да об этом все уже знают! Ты что думаешь, люди-то дураки?

Приподнявшись на цыпочки, он разглядел среди студентов Федотову и Седых. Они тоже смотрели в их сторону и о чем-то шептались.

«Ой, конспираторы хреновы!» — усмехнулся про себя Жека.

Когда-то, еще на первом курсе, он был до полусмерти влюблен в Марику. Но она считала его «маленьким» и «слишком озабоченным». Впрочем, Жека не особо унывал. У них были слишком разные представления о настоящей любви: Марика мечтала о серьезных страстях, как у Ромео и Джульетты, а Жека хотел много шума из ничего.

Дружить с Седых было гораздо приятнее: ей можно было хвастаться своими победами, дразнить ее, ссориться с ней и при этом не вносить в их отношения никому не нужных эмоций.

Нельзя сказать, чтобы Жека совсем уж не ревновал Марику к Алексу. Ревновал. Но только и Алекс ему настолько нравился, что порой Пряницкому хотелось поревновать и его.

«Как хорошо, что друзей у человека может быть много, — подумал Жека. — А то бы я просто разорвался под влиянием чувств».

— Всем приготовиться! — зычным голосом заорал Миша. — Выходим! Знамя! Знамя вперед!

Анжелика никогда раньше не была на демонстрации. «Мала еще!» — говорили ей родители. Но в этот день свершилось чудо.

Отец разбудил ее еще до света:

— Пойдешь с папкой на Красную площадь?

От восторга Анжелика была готова летать по квартире, как истребитель. Демонстрация — это же ого-го что такое!

— Тогда живо собирайся, пока мама спит! — велел ей отец. — Одна нога здесь, другая там!

Анжелика помчалась в ванную и, найдя мамину косметичку, принялась торопливо краситься: несколько штрихов карандаша на брови, на веки — вазелин «Норка», на губы — фиолетовую помаду «Дзинтарс».

На всякий случай она решила, что заранее выскочит из дома и подождет папу около подъезда. Наверняка они будут опаздывать и он не погонит ее домой смывать макияж.

— Завтракать будешь? — спросил папа из кухни.

— Я уже поела! — соврала Анжелика.

Одеться было минутным делом. Бросив прощальный взгляд в зеркало, она нашла себя совершенно неотразимой.

«А вдруг меня на камеру снимут! — с замиранием сердца подумала Анжелика. — Меня же тогда вся школа увидит!»

— Пап, я на улицу, а то здесь жарко! — крикнула она и, подхватив пальто, ринулась на лестничную площадку.

Вот тут-то ее и подстерегало неожиданное препятствие в лице бабушки.

Бабушка была послана на этот свет, чтобы карать Анжелику за грехи. Она была уверена, что лучше всех знает, как воспитывать внучку, и усиленно претворяла свои теории в жизнь: поила ее ненавистным кипяченым молоком, заставляла стричь ногти и ходила «заступаться» за нее во время ссор с дворовыми ребятами.

— Ты куда это собралась такая чумазая? — загремела бабушка.

Анжелика попыталась было обойти ее с фланга, но это было не так-то просто: бабушкина вместительная туша занимала большую часть лестницы.

— Мы с папой уезжаем, — объяснила Анжелика. — Нам некогда. Пока!

Но бабушка не собиралась сдаваться.

— Как это «пока»?! А завтракать кто будет? Я сегодня ни свет ни заря встала, чтобы вам пирожков напечь. Ну-ка, марш домой!

— Ну нам на демонстрацию надо!

Лучше бы Анжелика этого не говорила. Услышав слово «демонстрация», бабушка схватилась за сердце:

— С ума сошли? Ребенка? В такую даль брать?

Бабушка ужасно боялась демонстраций. Она ходила на похороны Сталина и видела, как там кого-то задавили насмерть. Но объяснить ей, что похороны и День седьмого ноября — это не одно и то же, было невозможным.

— Я жизнь прожила! — авторитетно сказала бабушка. — Мне все и без вас известно.

— Ну что тебе может быть известно? — чуть не плача, воскликнула Анжелика. — Ты же до сих пор электричества боишься и не знаешь, как телевизор включать!

— Я и сама до этой гангрены не дотрагиваюсь и вам не советую! Мне Меланья Никитишна с третьего этажа рассказывала, что от телевизора давление поднимается.

— Бабушка! — взмолилась Анжелика.

В это время входная дверь хлопнула и на лестничную площадку вышел папа.

— Здрасте! — поприветствовал он тещу. — А что это у вас в сумке? Пирожки?

Бабушка знала, что зять обожает ее стряпню, и под наплывом чувств потеряла бдительность. Воспользовавшись этим, Анжелика поднырнула под ее руку.

— Вернись немедленно! — прогрохотал бабушкин голос. Но было уже поздно.

Выскочив из подъезда, Анжелика спряталась за лавочку. Впрочем, ее страхи оказались напрасными. Через пять минут на улице появился папа с пакетом пирожков в руках.

— На, чудо, держи! — сказал он весело. — Бабушка отпустила тебя под мое честное слово.

Анжелика цапнула пирожок.

— Вечно она ко мне как к маленькой относится!

— А ты что думаешь, раз губы накрасила, так уже и большая?

— Это чтоб не обветривались, — угрюмо объяснила она.

Блин! Когда надо, папа не замечал, что у него один носок синий, а другой коричневый, а когда не надо — так становился наблюдательным, как Чингачгук!

…Над улицами Москвы колыхались сотни знамен, портретов вождей и транспарантов. Из тысяч глоток неслось мощное «ура».

Миша был горд, как полководец на параде: Дядя Сэм, без сомнения, был самым красочным агитсредством из всех. Особой пикантности ему добавляло то, что платформу с «поджигателем войны» толкали сами американцы. Об этом, правда, мало кто знал, но Мише все равно было приятно. Если начальство спросит, то он расскажет про этот символический жест: простые американские студенты пришли на демонстрацию, чтобы лично выразить протест против политики империализма США.

— Ну как, справляетесь? — спросил у них Миша.

Но и Алекс, и Бобби, и другие ребята настолько прониклись всеобщим энтузиазмом, что и думать забыли про усталость (хотя толкать платформу вручную было довольно нелегко).

— Знаешь, на что это похоже? — прокричал Алекс, стараясь перекрыть всеобщий рев толпы. — На бразильский карнавал!

Миша хотел было объяснить ему, что День седьмого ноября не имеет ничего общего с буржуазными праздниками порока, но тут к нему подошел знакомый парень из параллельной группы.

— А можно я дочку посажу на платформу? — спросил он. — А то она устала — едва ногами перебирает.

Миша оглянулся на ребенка: прелестное семилетнее существо со связкой шариков в кулачке смотрело на него разнесчастными глазами.

— Да сажай, конечно, — разрешил он великодушно.

Тем временем колонна дошла до своей главной цели — Красной площади. Платформа с Дядей Сэмом загремела по брусчатке. Все стали вытягивать шеи, чтобы разглядеть стоящих на трибуне Мавзолея правителей.

— Слава Коммунистической партии Советского Союза! — неслось из динамиков. — Слава великому трудовому народу! Ура!

— Ура! — заорали студенты.

— Ура! — из солидарности подхватили американцы.

— Ура! — запищала девочка на платформе.

И тут случилась катастрофа — связка воздушных шаров выскользнула из ее рук, поплыла вверх и зацепилась за революционные штыки. Два шара оказались сзади буржуинского тела, обращенного к ГУМу, а три других — два круглых красных и синяя сосиска приклеились спереди живота. Композиция наконец-то приобрела законченный вид.

Это была Красная площадь, по телевидению шел прямой эфир, и полмира сейчас смотрело на треклятого «поджигателя».

Миша чуть в обморок не шмякнулся от ужаса. Вскочив на платформу, он попытался было сорвать шары, но они висели слишком высоко. Платформа, успевшая к тому времени доехать до Мавзолея, сразу же остановилась: толкать ее по брусчатке вместе с дополнительным весом было невозможно.

Теперь на Дядю Сэма смотрели уже все.

— Дайте сюда что-нибудь длинное! — рявкнул Миша.

Алекс выхватил у какой-то девушки флаг.

— Это сойдет?

— Сойдет, сойдет!

И под громкий хохот окружающих Степанов с остервенением принялся лупить красным знаменем по «фаллосу» Дяди Сэма.

В конце концов шарики улетели в небо, Миша спрыгнул с платформы, и ее поспешно вытолкали с Красной площади.

— Надеюсь, ты ничего не снимал? — спросил у Жеки бледный от переживаний Степанов.

Пряницкий прижал руки к груди:

— Да я про фотик и думать забыл!

Но это было чистой воды вранье: на самом деле Жека почти всю пленку исщелкал на «поджигателя». Разве ж такое можно было упустить?

Целый час взволнованная институтская колонна стояла на Кузнецком мосту и ждала приговора начальства. Его, к счастью, не последовало: видимо, руководство страны восприняло все случившееся как заранее спланированную акцию против внешних врагов.

…Папа никогда не брал Анжелику к себе на работу, а тут получилось так, что она одновременно приобщилась и к демонстрации и к телевидению.

Папа подвел ее к автобусу, у которого собрались телевизионщики, а сам куда-то умотал. Вернулся он уже «тепленький».

— Вот это, дочка, камера, а вот это — шнур, — принялся объяснять он назначение каких-то штуковин.

Анжелика не особо его слушала. Все ее внимание привлекла съемочная группа, которая брала интервью у прохожих.

«Ой, вот бы у меня что-нибудь спросили!» — подумала Анжелика и, пока папа вещал о каком-то аккумуляторе, потихонечку сбежала от него в сторону корреспондентов.

Впрочем, ее затея не увенчалась успехом. Анжелика несколько раз прошлась перед самым носом журналистки с оператором, но они и не подумали пригласить ее на интервью.

— Так, Терехина! — крикнул какой-то начальник. — Идите на площадь и сделайте несколько подсъемов.

Журналистка кивнула и принялась скручивать провод микрофона.

«Я с ними!» — тут же решила про себя Анжелика.

На площади было столько народу, что они едва протолкались сквозь плотные ряды сограждан. Слава богу, милиция, завидев людей с камерой, сразу пропустила их за оцепление.

— А ты тоже с телевидения? — грозно спросил Анжелику какой-то милиционер.

— Я стажер!

— Ну тогда проходи.

«Все-таки не зря я сегодня губы накрасила! — с восторгом подумала Анжелика. — Все теперь думают, что я взрослая!»

Гулять за ограждением было очень интересно: Красную площадь было видно как на ладони. Мимо шли колонны трудящихся. Лица у всех были радостные, ветер рвал знамена…

— Смотри-ка, какого буржуя отгрохали! — вдруг послышались голоса.

Анжелика глянула в указанном направлении: мимо Кремлевской стены катила платформа с гигантским Дядей Сэмом. А толкал ее не кто иной, как Алекс Уилльямс!

У Анжелики перехватило дыхание. Позабыв обо всем на свете, она побежала вдоль милицейского оцепления, стараясь не потерять Алекса из виду. Потом платформа остановилась, люди на ней закопошились и задергались, но Анжелика ничего не замечала. В целом свете ее интересовало только одно — ее заокеанская мечта.

«Мне надо узнать, где он живет! — стремительно пронеслось у нее в голове. — Я прослежу за ним и все выясню!» — И, решительно протиснувшись между милиционерами, она кинулась к колонне демонстрантов.

— Куда? — рявкнули ей вслед. Но Анжелика уже растворилась в толпе.

Это была совершенно безумная гонка. Звездно-полосатый цилиндр Дяди Сэма указывал Анжелике путь, подобно маяку. Она неслась, толкалась, подпрыгивала на месте, дабы не потерять Алекса из виду.

Как жаль, что он был не один! Рядом с ним постоянно болтались пионервожатая Лена, Марика и еще куча незнакомого Анжелике народа. Подойти при них к Алексу не было никакой возможности: ведь они тут же бы подумали, что она «бегает за парнем».

После демонстрации Алекс и его друзья спустились в метро. Поток пассажиров подхватил Анжелику и понес в сторону, но ей все-таки посчастливилось сесть в нужный вагон. Всю дорогу она пряталась за спиной какого-то дяденьки и исподтишка любовалась на Алекса. Господи, какой он красивый!

«Подойду! — решила она. — Вот дождусь, когда его приятели разойдутся по домам, и подойду!»

Но Алекс смешал все ее планы. Он и его друзья вышли на Курской и направились к пригородным кассам.

«Неужели за город поедут?» — испугалась Анжелика. Ехать за ними черт знает куда она не могла: во-первых, у нее не было денег на билет, во-вторых, родители прибили бы ее за подобную выходку. Да и самой было страшно.

Алекс вышел на платформу и в числе прочих пассажиров втиснулся в электричку.

«Внимание! — объявил громкоговоритель. — Электропоезд до станции Фрязино отправляется с четвертого пути».

Анжелика заметалась. Ведь Алекс сейчас уедет! Где его потом искать?

Двери зашипели, закрываясь, но в последний момент она все же успела вскочить в вагон.

«Если что, скажу контролеру, что моя мама в другом конце поезда», — отчаянно подумала Анжелика.

— Не пойму, почему на свете полным-полно картин под названиями «Штурм Кенигсберга», «Штурм Измаила», «Штурм персидской крепости казаками», а картины «Штурм электрички» до сих пор не создано? — проворчал Миша, когда они всей компанией ввинтились в переполненный вагон.

— Ладно еще сейчас не дачный сезон, а то бы мы вообще никуда не влезли, — отозвалась Лена.

Она чувствовала себя взвинченной и несчастной. Ей хотелось, чтобы на даче были только она, Миша и Марика с Алексом. Но Степанов зачем-то пригласил с собой Пряницкого, а тот еще каких-то американцев: Бобби и Мэри Лу. В результате вместо интимных посиделок намечалось широкомасштабное гульбище с шашлыками, вином и всеобщим весельем. А у Лены на душе был траур. Она старательно улыбалась, шутила (ведь нельзя же портить людям праздник), но кто бы знал, как ей было тяжело!

Для Бобби и Мэри Лу это была первая нелегальная поездка за город. Они сидели на лавочке, притихшие, как нашкодившие дети, и изумленно таращились вокруг.

— Дача — это кусок земли, на котором человек своими силами возводит дом, забор и сарай, — рассказывал им Жека. — Остаток земли предназначается под выращивание фруктов и овощей.

— А что нужно делать на даче? — спросил Бобби.

— Это зависит от твоего возраста. Если тебе меньше семи лет, то ты имеешь право бегать по грядкам и объедаться ягодами. От семи до шестнадцати ты помогаешь родителям в хозяйстве. От шестнадцати до тридцати — привозишь на дачу девок, водку и шашлыки…

— А потом?

— Потом ты становишься основной тягловой силой и до самой смерти чинишь дом, забор и сарай и ковыряешься в земле.

Оказалось, что за городом уже полным-полно снега. По дороге, ведущей к садоводческому товариществу, еще никто не ездил.

— Я чувствую себя величайшим первопроходцем! — орал Жека, вытаптывая на снегу метровые буквы своего имени.

— Не отставай, а то заблудишься! — подгоняла его Лена.

Садоводческое товарищество «Плодовое» окружала высоченная ограда с железными воротами.

Лена постучала в калитку:

— Эй, дядя Федя! Открывай!

Залаяла собака, потом на стук вышел заспанный сторож:

— А, Ленуська! Здорово, здорово… Что, гостей привела? Родители-то как? Ничего?

Лена знала дядю Федю с детства — дача ее родителей вплотную примыкала к его участку.

— Я три сарайчика имел! — гордо рассказывал о себе дядя Федя. — В одном картошку держал, в другом — кур, в третьем — кабанчиков. С пяти утра на ногах. Мужики-то наши надо мной смеялись: «От работы волки дохнут». А зимой: «Федя, дай морковки, дай луку, дай картошки». Ну, я и давал. За деньги, конечно. А кто им сажать не велел? Кругом земли навалом — только паши. Вон у оврага участок бесхозный был, так я огород устроил — соток двадцать. Все имел…

А потом кто-то настучал на дядю Федю, и его упекли на «химию» за тунеядство, ибо официально он нигде не работал. Выйдя на свободу, дядя Федя не предпринимал попыток заводить кабанчиков: устроившись сторожем в садоводческое товарищество, он мечтал лишь об одном — чтобы власти никогда не вспоминали о его существовании.

Летом ему было хорошо — дел много, кругом соседи, а вот с наступлением холодов дядю Федю одолевала скука, и потому он радовался приезду гостей, как подарку судьбы.

— В баньке попариться не желаете? Я сегодня топил, — сказал дядя Федя, явившись проведать молодежь.

Миша и Жека восприняли его предложение с величайшим энтузиазмом:

— Давай, дядь Федь! Если нужно воды принести или еще что-нибудь, ты только скажи… Надо показать американцам настоящую русскую баню!

То, что Лена привезла с собой аж троих иностранцев, донельзя изумило дядю Федю.

— Ну как вам наше житье? Нравится? — пытливо спрашивал он у Алекса.

— Еще бы!

Это были правила приличного поведения. Как американцам на вопрос «Как дела?» надо отвечать: «Хорошо», так на русское «Как вам наша страна?» — отвешивать какой-нибудь комплимент.

Вернувшись в дом, Алекс встретил в прихожей Марику. Ее руки были заняты, она несла какие-то пустые банки. Алекс притянул ее к себе.

— Ну как, мы уже шокировали общественность своим вызывающим поведением? Все-таки в гости отправились вместе, в электричке нахально обнимались…

Марика подставила ему губы для поцелуя.

— Степанов до сих пор не может прийти в себя. А остальные вроде бы ничего — отнеслись как к должному.

— Ну и хорошо, — отозвался Алекс. — Мы будем постепенно приучать всех к нашему существованию.

Хоть он и притворялся спокойным и невозмутимым, ему все равно было несколько не по себе. Ведь одно дело говорить, что у тебя есть русская девушка, а другое — появиться с ней на людях.

По дороге на дачу Алекс все поглядывал на ребят. Что они скажут? Как отнесутся?

Лену и Жеку можно было считать своими союзниками. Мэри Лу тоже воспринимала Марику вполне адекватно. Бобби удивлялся и ахал, но, по большому счету, не имел ничего против.

И только Миша подозрительно молчал.

Ну что ж, четыре против одного — не такой уж плохой счет.

На втором этаже Жека оборудовал фотостудию. В душе он крайне радовался шансу оказать Бобби неоценимую услугу: он давно присматривался к его гитаре, и ему хотелось подвести дело к ее продаже.

— Лена, мне нужна белая простыня для фона! — шумел Жека.

— Желтое покрывало сойдет?

— Ну мы же делаем человеку фотографию на студенческий билет! А это почти что паспорт!

Наконец простыня нашлась. Бобби посадили перед нею на стул и велели не крутить головой.

— Ничего не понимаю! — прыгал вокруг него Жека. — Это какой-то оптический обман зрения: в профиль смотришь — есть уши, в анфас смотришь — одни щеки!

Все по очереди подходили глядеть на Бобби. Ушей у него и вправду не наблюдалось.

— I have ears! — От волнения Бобби переходил на английский и старательно оттягивал уши пальцами. — Here they are![6]

— Замри! — демонически воскликнул Жека. — Хотя нет… Не буду же я тебя с поднятыми руками фотографировать… Лена!

— Ну что еще?

— Мне нужны лейкопластырь и спички.

— О, господи!

Бобби обеспокоенно завозился:

— Зачем тебе спички?

— Сиди! — махнул на него маэстро. — Сейчас будем делать из тебя человека.

С помощью спичек Жека растопырил Боббины уши и закрепил их лейкопластырем.

— Вылитый принц Чарльз! — ахнула Мэри Лу.

Мигнула фотовспышка.

— Готово! — пропел Жека. — Завтра распечатаю снимочки.

— Ну вы в баню-то пойдете? — спросил появившийся на пороге дядя Федя.

Мальчики отправились париться, Мэри Лу ушла накрывать на стол, а Лена с Марикой принялись за нарезку салатов. Марикино настроение за сегодняшний день менялось уже раз пятьдесят: стоило ей встретиться взглядом с Алексом, как она вся расцветала; стоило перевести глаза на Лену, как в душе начинала ворочаться тоска.

Больше всего ее удивлял Миша: как он может быть таким веселым и беззаботным, когда собирается бросить Лену на произвол судьбы?

Умом Марика прекрасно его понимала: кому захочется возиться с чужим ребенком? Но сердце ее было всецело на стороне подруги.

— Ты еще не спала с Алексом? — вдруг спросила Лена.

Марика подняла на нее глаза. Она настолько привыкла, что их отношения с Алексом — это нечто интимное, что ей было странно и неудобно говорить о них.

— Нет, не спала, — на всякий случай соврала она.

Ленины руки бессмысленно двигались по скатерти.

— Спать с мужчиной надо уметь, — произнесла она, помолчав. — У меня дома есть старинный журнал — «Русский базар» 1897 года. Там написано, что настоящая дама должна спать так, чтобы у мужчины от одного взгляда на нее душа замирала. А большинство женщин спят, как мешки.

Марика мысленно прикинула, на что она похожа во время сна.

— А как надо-то?

— Изящно! Видела, как спят женщины на картинах? — Внезапно Лена осела на стул. В глазах у нее стояли слезы. — Мы ведь с Мишей так ни разу и не спали вместе, представляешь? Ну, я имею в виду ночью… Это ведь самое главное — обнять, прижаться и заснуть под одним одеялом.

— А-а-а! — раздался с улицы победный вопль Жеки. — Стыдно не когда видно, а когда никто не смотрит!

Лена с Марикой кинулись к окну. Мальчики в чем мать родила выскочили из бани во двор и принялись натираться снегом.

— Ах! Хорошо! Хорошо!

Глядя на голого Алекса, прыгающего по сугробам, Марика прыснула. Рядом с ним в позе футболиста топтался Бобби. В глазах его стоял первобытный ужас.

— Лови! — запустил в него снежком Миша.

И вдруг с дерева, стоявшего у забора, к ним под ноги свалилась какая-то девочка в коричневом пальто.

Анжелика едва успела выскочить на нужной станции. Народу на платформе было мало, и ей пришлось прятаться за щитом «Их разыскивает милиция», ожидая, пока Алекс и компания отойдут немного подальше.

Потом было легче: они направились не в деревню, а в противоположную сторону, где дорога еще не была протоптана, так что вычислить их по следам не составляло ни малейшего труда.

Следы привели Анжелику к воротам, на которых было написано: «Осторожно! Злая собака!» Собака действительно была очень злой. Она просовывала морду в щель между створками, смотрела на испуганную Анжелику и грозно рычала.

Делать было нечего — пришлось искать обходные пути. Сколько Анжелике пришлось бродить вокруг ограды в поисках дыры или хотя бы расшатавшихся досок, она и сама не знала: садоводческое товарищество «Плодовое» было неприступно, как средневековая крепость. В конце концов Анжелика обнаружила лаз, вырытый под оградой неизвестным зверем.

Кое-как очистившись от снега, она оглянулась. Заколоченные дачи, кусты, деревья… И ни души.

«Что я тут делаю?» — внезапно подумалось ей. Куда идти и где искать Алекса, — она не имела ни малейшего понятия.

Анжелика проплутала по заснеженным тропинкам больше часа. Все садовые домики выглядели на одно лицо; следов, кроме ее собственных, ей не попадалось.

От отчаяния Анжелика даже пустила слезу.

Внезапно она услышала человеческие голоса. Двухэтажная голубая дача явно была обитаемой: в ее окнах горел свет.

— Алекс! Окати его водой! — заорал кто-то из-за высокого дощатого забора.

«Так, значит, он здесь!» — воспрянула духом Анжелика.

Прямо у ограды росло высокое раскидистое дерево. Уцепившись за нижнюю ветку, Анжелика ловко вскарабкалась на него. Отсюда был виден и двор, и приземистая банька, и сам дом.

И тут случилось невероятное: дверь бани распахнулась И оттуда выскочили какие-то голые мужики. Анжелика закрыла лицо руками, потом приоткрыла один глаз… и вдруг почувствовала, что летит куда-то вниз.

Через секунду она сидела в сугробе посреди изумленных дяденек, прикрывшихся кто чем может. Но Анжелика уже все видела. Она никогда не думала, что у мужчин «это самое» такое большое. Во всяком случае, у древнегреческих богов из фотоальбома «Сокровища Эрмитажа» все было намного меньше.

— Здрасте! — ляпнула она первое, что пришло на ум.

Ни Алекс, ни остальные ничего не ответили и поспешно кинулись назад в баню.

Анжелика сидела в сугробе, не зная, что предпринять. Ситуация была глупой до невозможности.

И тут, на ее счастье, во двор вышла Лена Федотова.

— Капустина? А ты что тут делаешь?

Анжелика поспешно вскочила на ноги.

— А у моей тети дача в этом же садоводческом товариществе, — соврала она. — Тетя думала, что забыла выключить утюг, и попросила, чтобы я проверила. А тут слышу — вы. Ну я и решила посмотреть, что здесь происходит.

— Пошли в дом, а то простудишься! — распорядилась Лена, покачав головой.

Марика поймала распаренного, потрясенного и недоумевающего Алекса, затащила его под лестницу, прижалась… Как ей нравились эти поцелуи украдкой! Смеяться, прятаться и целоваться, а потом, на людях, бросать друг на друга исступленные взгляды.

— Не смей изменять мне с пионеркой! — шептала Марика, грозно хмуря брови.

— Она сама ко мне пристает!

И действительно, весь вечер Анжелика не отходила от Алекса ни на шаг, врала ему о своих успехах у парней и даже призналась, что проследила за ним от самой Красной площади.

— Терпи! Полученная любовь обмену и возврату не подлежит! — издевался над Алексом Жека.

Все остальные тоже не отставали и советовали Алексу не упускать свой шанс.

— Представляешь, какая это будет шикарная месть Капустину! — заразившись всеобщим настроением, сказал Миша. — Он поседеет, когда узнает, что ты гуляешь с его дочкой.

— Ничего Алекс не гуляет! — запротестовала Марика. — Ему не нравятся страшненькие: у нее вон вся тушь размазалась по глазам — не девочка, а медведь-панда!

Алекс только усмехался:

— Какие вы, женщины, жестокие!

Степанов смотрел на Лену, на Марику, на Пряницкого — все они абсолютно спокойно относились к тому, что Алекс и его друзья нарушают режим пребывания.

Американцы вообще на удивление легко вписались в их компанию: Мэри Лу училась у девчонок готовить русские салаты, Алекс и Бобби отважно парились в бане и ныряли в снег. У обоих, правда, при этом глаза были по пятаку — так ведь тем смешнее!

Степанов пытался отыскать в себе признаки нелюбви к ним, но у него ничего не получалось. Он невольно подчинялся воле коллектива: раз тот считал, что все нормально, то и Мише приходилось делать то же самое.

Однако Марика Седых порядком удивила его: это ж додуматься надо — настолько беззастенчиво флиртовать с американцем! Мише было стыдно за нее, как будто она ходила голой.

Долг члена комитета комсомола обязывал его серьезно поговорить с ней и указать на ее ошибку, но он решил, что ничего не будет предпринимать.

«Пусть Ленку благодарит, — улыбался про себя Миша. — Это из-за нее я сегодня такой благодушный».

И действительно, при мысли о грядущем предложении руки и сердца у него теплело на душе.

«Даже Петру Ивановичу ничего не скажу, — подумал он. — Пусть Лена будет счастлива за свою Седых».

После шашлыков Лена с Марикой принялись мыть посуду, а все остальные уселись играть в дурака. Алекс с Жекой быстро сработались и три раза подряд разбили соперников.

— Нечестно! — шумела Анжелика. — Они все карты просчитывают!

— Так на то и игра! — почти раздраженно бросила Лена.

Марика покосилась на подругу. По Лениному бледному личику было видно, что она вконец замучилась изображать радушную хозяйку.

— Я сейчас выгоню всех отсюда, и у вас с Мишей будет возможность пообщаться, — шепнула Марика. — Ты справишься без меня или мне остаться?

— Справлюсь, — едва слышно проговорила Лена.

— Так, товарищи, — хлопнула Марика в ладоши. — Уже поздно, поехали по домам!

Ох, как сладко трепетало сердце у Анжелики!

Алекс сам предложил проводить ее до подъезда! Жаль только, что Марика увязалась с ними. Неужели ей было так сложно догадаться, что она лишняя и ей лучше поехать домой, как это сделали Жека и Мэри Лу с Бобби?

Ну да делать нечего.

Всю дорогу — и в электричке, и в метро — Анжелика развивала достигнутый успех.

— Если тебе надо кому-нибудь навредить, то я могу научить тебя как, — говорила она Алексу. — Нужно раздобыть небольшой, но сильный магнит, потом прийти в гости к твоему врагу, подождать, пока он куда-нибудь отлучится, и размагнитить пленки его магнитофона.

— Здорово! — восхитился Алекс. — Обязательно возьму себе на вооружение.

«Если бы не Марика, он непременно б меня поцеловал!» — с восторгом подумала Анжелика.

Они уже подошли к подъезду, когда она заметила сидящую на лавочке бабушку.

— Ты где шлялась?! — с ходу накинулась она на внучку.

— Бабушка… — начала было Анжелика. И тут случилось самое худшее: в окно высунулся папа. Посмотрел на дочь, на Алекса…

— А ну марш домой! — рявкнул он на весь двор.

— Ну, мне сейчас дадут! — испуганно пролепетала Анжелика. Она всей душой надеялась, что Алекс еще успеет спросить у нее телефон, но тут к ней подскочила бабушка и схватила ее за руку.

— Иди-иди, неслух! — пророкотала она.

И никакого прощания, никакого обмена телефонами не получилось.

ГЛАВА 18

Когда ребята уехали, Лена еще долго стояла у окошка и смотрела им вслед. Свет в комнате был выключен. За окном шел снег.

Миша подошел к ней, ткнулся носом в горячую шею.

— Помнишь, я сказал, что хочу с тобой кое-что обсудить? — спросил он.

— Да, я знаю…

Все последние дни Лена готовилась с достоинством встретить этот удар судьбы, но в конце концов так и не сумела совладать с собой.

— Я не переживу, если ты уйдешь от меня! — беспомощно всхлипнула она.

Миша опешил:

— Господи, глупыш! Да я вовсе не об этом! Неужели ты подумала, что я хочу тебя бросить?!

Лена подняла на него заплаканные глаза. У Миши аж горло перехватило от нежности.

— Ну, маленькая… Ну что ты? Разве я тебя когда брошу? С чего ты взяла?

Она пыталась не реветь и быть молодцом, но у нее ничего не получалось.

Миша усадил ее на кровать.

— Ну что ты так переволновалась? Ты что же, все эти дни думала, что я хочу от тебя уйти?

— Угу…

— А еще умная девочка называется! Больше никогда так не делай!

— Угу.

— И не носи в себе! А то знаешь, на нервной почве всякое может случиться.

Внезапно Лена прекратила всхлипывать.

— Поздно: у меня уже все случилось, — произнесла она едва слышно. — Ты ведь и так знаешь, что я беременна.

В первую секунду Мише показалось, что это шутка.

— Ну, беременностей на нервной почве не бывает.

Но Лена даже не попыталась улыбнуться.

— Мне рожать через три месяца.

У Миши вихрем понеслись мысли. Через три месяца?! Но ведь это означало, что ребенок не его. Стало быть… Ох, это не могло быть правдой!

Мир предстал перед ним в новом свете: и Ленина округлость, и ее полная грудь, перемены настроения, странные пристрастия в еде — все это имело свое объяснение.

Степанов чувствовал себя так, будто ему в спину воткнули нож. А он еще хотел сделать предложение!

— Кто он? — наконец выговорил Миша.

Ленины плечи дрогнули.

— Не важно. Его больше нет и никогда не будет.

— Кто он?!

Мише хотелось немедленно найти и убить этого человека.

Закрыв лицо руками, Лена принялась путано рассказывать про какого-то парня из Ялты, которого она встретила полгода назад. Но Миша ничего не понимал. В голове как в тумане плавали мысли: «Что делать? Что же теперь делать?»

Все бросить и уйти? Остаться?

— А может, аборт? — не своим голосом произнес он.

Лена только покачала головой:

— Уже поздно.

— Ну а раньше-то ты чем думала?!

От его крика Лена отшатнулась, будто он ее ударил:

— Я пыталась… У меня не было денег… А потом врач сказал, что уже поздно, и я…

Не договорив, она вскочила, хотела куда-то бежать, но вдруг споткнулась о ковровую дорожку и тяжело упала на бок.

— Лена! — Миша подскочил к ней. — Ты ушиблась?

Она лежала на полу и плакала.

— Тебе больно?

Миша попытался ее поднять, но у него ослабели руки. Его всего трясло. Он опустился рядом с ней — ничего не соображающий, ни о чем не думающий. Просто сидел и гладил ее по волосам.

«Я не могу ее потерять. В моей жизни есть только одно светлое пятно, и я не могу его потерять. Что я буду делать без нее?!»

На мгновение ему представилось, что все снова войдет в прежнюю колею: вечера в общаге за телевизором, вранье в курилках о неких таинственных незнакомках, сгорающих от любви, лихорадочные поиски кого-нибудь… И поверх всего — сосущее чувство одиночества.

Внезапно Лена размахнулась и изо всей силы ударила себя кулаком в живот.

— Ненавижу этого ребенка! Все из-за него!

Миша схватил ее за руки:

— Ленка! Прекрати!

— Ненавижу его!

— Прекрати! Он ни в чем не виноват! И вообще… детей бить нельзя!

— Так что ж мне с ним делать-то? — Ее голос сорвался на какой-то вой.

— Сядь! Сядь… Посмотри мне в глаза… Я с тобой, поняла? Я тебе не брошу одну. Это наше общее несчастье. Вернее, не несчастье, а… Я пойду работать, мы что-нибудь придумаем…

Миша нес какую-то околесицу и мечтал только об одном: как бы самому не разреветься.

Черт! Воспитывать чужого ребенка… Пеленки, распашонки… Твою мать!

— Лена! Ну не плачь ты, ради бога!

Она вытерла слезы кулаком.

— Мишка… Я так тебя люблю… Так люблю…

Через пятнадцать минут они решили, что поженятся.

Идея пригласить Алекса к себе возникла у Марики еще на даче.

«Приведу и оставлю ночевать! — с тайным восторгом думала она. — И наплевать на велосипед в прихожей!»

Света с Антоном должны были уехать с ночевкой к свекрови. А баба Фиса ложилась спать в десять часов.

«С утра она пойдет за молоком, и мы с Алексом успеем улизнуть, — решила Марика. — Никто ничего и не заметит».

— Теперь ко мне! — объявила она, когда они вошли в метро после проводов Анжелики.

Алекс сжал ее руку:

— Хорошо.

Ехали молча. У Марики в голове вертелась одна-единственная мысль: «Я хочу постичь существо на «А»». Ей нравилось, как это звучит.

И все же, когда они вошли в подъезд, застарелое чувство стеснительности и неудобства вновь нахлынуло на нее — даром, что Алекс уже был здесь. Она внимательно следила за ним: как он отреагирует? Что скажет? Но он совершенно не обращал внимания ни на выщербленные ступени лестницы, ни на отсутствие лампочек на площадках.

— Пошли! — прошептала она, открыв дверь своим ключом. — Только тихо, а то соседку разбудим.

Первое, что они увидели, были развешанные по всему коридору сырые простыни и панталоны бабы Фисы.

«Чокнутая старуха! — чуть ли не простонала Марика. — Нашла время стирать!»

Пробравшись сквозь лабиринты влажного белья, они прошмыгнули в ее комнату. Марика включила настольную лампу, освещая свое царство: книжные полки, заваленный бумагами стол, побеги традесканции в стакане.

— Чаю хочешь? — спросила она. — Со зверобоем? Мне мама прислала из Горького.

Алекс кивнул, и Марика побежала ставить чайник. В кухне было все привычно: холодильник, бабы-Фисины кастрюли на плите… А совсем рядом, за стенкой, находился совершенно нездешний человек. Ее Алекс. И в это трудно было поверить.

Марика возвращалась назад, как вдруг дверь бабы-Фисиной комнаты слегка приоткрылась.

— Ну-ка, подь сюды! — поманил ее упитанный палец с рубиновым кольцом.

Марика вздрогнула:

— Что?

— В обуви проперся через весь коридор! — придушенным шепотом зачастила баба Фиса. — Кто полы будет мыть?

— Да вымою я, вымою!

Но соседка не собиралась так просто сдаваться.

— Ты слишком легко живешь, девонька! Думаешь, что тебе все можно, да? А ну как это шпион какой-нибудь, а?

— Баба Фиса…

— Ты хоть об этом подумала? Нет? А я подумала! Мне твоя тетка-покойница велела приглядывать за тобой.

У Марики в комнате сидел Алекс, а ей приходилось тратить время на переговоры с сумасшедшей старухой.

— Занимайтесь собой, а не мной! — грубо рявкнула она и захлопнула свою дверь перед ее носом. Сердце ее колотилось, руки тряслись от бессильной ярости.

— Что-то случилось? — спросил Алекс, прислушиваясь к стенаниям в коридоре: «Нахалка! Я к ней по-хорошему, а она! Я вот милицию сейчас вызову…»

Стараясь успокоиться, Марика обняла его.

— Не обращай внимания. Ей уже не то что милиция, ей «скорая помощь» не поможет.

И чтобы заглушить вопли соседки, она включила телевизор.

Нежность — это когда хочется тихонечко поцеловать мужчину в самый центр ладони. А потом просто уткнуться в нее лицом и вдыхать его особый, ни с чем не сравнимый запах.

С длинной гривой светлых волос. Небритый. Уставший. Ни черта не понимающий ни в Марике, ни в ее стране.

Он говорил с сильным акцентом. Он пил чай со зверобоем и удивлялся его вкусу — у него в Америке такого не бывало. Он думал, что русские произносят тосты под любой напиток: под вино, под чай, под компот.

— За тебя! — сказал он, поднимая свой бокал.

Он смеялся над Марикиными рассказами.

— В нашем дворе обитала компашка придурков, с которыми я воевала. Они меня всегда дразнили: «Марика, Марика, не подшита старенька». А в самого мерзкого и крикливого мальчишку я была влюблена.

— А что было потом?

— Потом я увидела, как он плачет из-за ушибленной коленки, и решила, что это недостойно мужчины. Пришлось влюбиться в Гущина из соседнего подъезда. Он никогда не плакал и всегда всех бил.

— Даже тебя?

— Нет, вместо меня он бил тех, кто жил на соседней улице.

Алекс слушал песню «АББА» и подпевал как раз в тех местах, где Марика никак не могла разобрать слов. Она мерзла (батареи до сих пор были едва теплые), и он предложил ей свой свитер, пропахший костром. А когда она отказалась, прижал ее к себе. Сначала осторожно, потом все крепче и крепче.

А в это самое время, задыхаясь от злобы и слез, баба Фиса писала донос в КГБ.

Марика так и не спала. «Вот усну неизящно, что тогда Алекс обо мне подумает?» — смеялась она про себя.

Ночь, а в комнате было светло. Может, из-за луны, может, из-за фонарей.

Побеги традесканции в стакане. Справа лампа. Черный хлеб на разделочной доске.

Прямо сейчас Марика жила с Алексом в одном городе. Она спала с ним, ела, разговаривала, дышала… А еще заплетала в косичку прядь его разметавшихся по подушке волос. И ей хотелось, чтобы так было всегда. Хотелось иметь право безбоязненно приводить его к себе в дом, раздевать, заниматься с ним любовью и полноправно удивляться красоте его спины и вен на руках.

Но этого «всегда» у них не могло быть. И впервые Марика начала подсчитывать дни до его отъезда.

Алекс проснулся первым. Комната была залита солнцем, по стене двигалась тень от заснеженной березы за окном. И все тело болело после вчерашнего. Вот что значит забросить регулярные тренировки!

Марика спала. Алекс смотрел на нее улыбаясь. Как же хотелось осторожно поднять край одеяла и дотронуться до смуглого, нежного и бесстыжего! Но ведь тогда разбудишь — а это непозволительное кощунство.

Русская девочка… Алекс вспомнил, как она вчера мучительно сомневалась: привести его к себе или нет. Есть запрет — нельзя! А она не понимала, почему нельзя, сопротивлялась и неосознанно боролась за свою свободу.

«Так Иаков боролся с Богом в ночи, — подумал Алекс. — Не зная, кто его враг и насколько велика разница между ними».

Храбрая девочка!

— Меню на завтрак: кофе, бутерброд и три с половиной поцелуя, — промурлыкала Марика, открывая один глаз.

— Интересно, как выглядит эта половина?

— А вот так! — Она накинула на Алекса одеяло и там, в нагретом за ночь «домике», поймала его губы.

— О нет! Это не половина! Это большой советский Царь-поцелуй!

— Так не говорят!

— Почему? Бывает же Царь-пушка и Царь-колокол.

— Ах так? Вот тебе тогда поцелуй «Статуя Свободы»! Вот тебе поцелуй «Белый дом»! Вот тебе поцелуй «Рональд Рейган»!

— Не хочу целоваться «Рейганом»!

— А кем хочешь? — совсем расшалилась Марика. — Брежневым? Он любил целоваться. Особенно с мужчинами. Чмок-чмок-чмок!

Растрепанная, в халате, застегнутом не на ту пуговицу, Марика выскочила на кухню. Ее буквально распирало от любви и веселья. Они пол-утра провозились с Алексом, борясь, дурачась и стараясь не шуметь.

— Зачем ты привела его в наш дом? — внезапно раздался жесткий вопрос. Света сидела за кухонным столом — в пальто, в берете. Скомканные перчатки валялись на полу у плиты.

Марика почувствовала себя так, будто ее подстрелили на лету. Она беспомощно оглянулась: в зеркале прихожей отражалось сгорающее от любопытства лицо бабы Фисы.

— Алекс — мой друг, — как можно спокойнее сказала Марика. Но голос выдал, что она боится и чувствует себя как нашкодившая кошка.

Света поднялась и закрыла дверь в кухню.

— Так это правда, что он иностранец?

Марика потерянно кивнула:

— Он американец.

Осуждения сестры она боялась больше всего на свете.

— Ты ведь знаешь, каких трудов мне стоило устроиться в наш НИИ? — тихо спросила Света.

— Знаю.

— Как ты думаешь, что будет, если мое начальство узнает, что ко мне в дом приходит американец? Мы занимаемся военной продукцией! Нас проверяют так, что тебе даже не снилось!

Марика молчала. Что говорить? Все было яснее ясного.

— А что будет с Антоном? — продолжала Света. — Он ведь только-только кандидатскую защитил, его заведующим лабораторией назначили… А о родителях ты подумала?

— Так что же мне делать?! — в сердцах воскликнула Марика. — Я… Он мне… Понимаешь, я не могу без него!

— По-моему, ты ведешь себя как единоличница! Неужели тебе не стыдно?!

— А чего мне стыдиться?!

— Он же американец! Как ты людям в глаза-то будешь глядеть? Тебе что, русских парней мало?

— Какая разница, какая у него национальность?! Он очень хороший человек! У нас столько общего…

— Общее у людей есть только одно: они все разные! — перебила ее Света. — Я прошу тебя: не приводи его больше сюда! Если тебе наплевать на свою жизнь, то подумай хотя бы о нас с Антоном!

Алекс понял, что у Марики что-то случилось. И утро сразу же померкло.

— Что с тобой?

— Ничего. Все в порядке.

— Ну я же вижу!

Марика вновь забралась под одеяло, села, прислонившись спиной к стене.

— Мне запретили встречаться с тобой.

— Кто?

— Сестра.

Алекс нахмурился.

— Она не на твоей стороне?

— Разумеется, нет, — горько усмехнулась Марика. — Она вообще не понимает, как я могу общаться с тобой. Для нее очень важна «чистая» биография.

— А ты не боишься «запачкаться» об меня?

Марика слабо улыбнулась:

— Теперь уже все равно поздно. — Внезапно ее лицо ожесточилось, пальцы сжали край покрывала. — Они не смеют указывать нам! Они не имеют права влезать в нашу личную жизнь!

Алекс дотянулся до своих брюк, повешенных на подлокотник кресла.

— Знаешь что? Пошли гулять. Ну их к черту.

Ночью крепко подморозило, и на окнах появились первые авоськи с продуктами — верный признак наступившей зимы.

Марика изо всех сил бодрилась, но никак не могла скрыть своего несчастья. Ей опять было стыдно: за свою коммуналку, за Светины слова, за то, что ей совершенно некуда привести любимого человека. И как всегда в моменты стыда, она инстинктивно хотела оттолкнуть Алекса, чтобы он «не видел ее позора».

— Какие у нас планы на сегодня? — проговорил он нарочито беззаботным голосом. Чувствуя, что творится у Марики на душе, он всячески старался развеселить ее: — Предлагаю кидаться снежками в недоброжелателей!

— Уж лучше в доброжелателей, — усмехнулась она. — Светка наверняка уверена, что желает мне добра.

— Еще можно слепить из снега твой бюст и установить его у Кремлевской стены.

— Тебя прогонят злые милиционеры.

— Тогда мы перейдем к русской национальной забаве «кулачный бой».

— Знаешь что? — вдруг придумала Марика. — Хочешь, я напою тебя самой вкусной штукой на свете? Ты любишь соки?

— Люблю, — тут же согласился Алекс. Он был готов на что угодно, лишь бы она забыла о своих бедах.

— По воскресеньям мама давала мне и Свете один рубль, — вспомнила Марика свое детство. — Знаешь, как мы шиковали! Сначала шли смотреть кино, потом в парк — кататься на «цепочках», а потом в «Гастроном» — пить сок. Светка всегда первая выпивала свой стакан и просила у меня еще глоточек.

— И ты давала?

— А куда денешься? Она меня к стенке припирала: дашь глотнуть — буду с тобой играть, не дашь — пойду книжку читать.

— А ты книжки не любила?

— Не-а. Мне Света и так все пересказывала. Начитается каких-нибудь «Легенд народов мира», а потом всю ночь описывает, кто там кого победил. Родители в стенку стучат: «Хватит болтать!» Мы сначала испуганно примолкнем, а потом опять за свое: Светка рассказывает, а я слушаю.

Внезапно Алекс заметил длинную вереницу «Чаек» и черных «Волг», выстроившихся перед домом с закрашенными окнами.

— Что там такое? — с любопытством спросил он.

— Спецраспределитель для служащих ЦК, — отозвалась Марика. — Мне Жека говорил, что там можно достать какие хочешь продукты. Причем за копейки.

— И простых смертных туда не пускают?

— Конечно же нет.

В этот момент из подъезда выскочила роскошная дама в собольей шубе до пят.

— Нюрочка, вернись! — закричал ей вслед розовощекий старик со здоровенным свертком под мышкой. — Мы же еще ананасов не взяли!

— Подавись ты своими ананасами! — огрызнулась та и побежала прочь.

На фоне ананасов поход в магазин за соком выглядел совсем уж невпечатляюще. По оголенным нервам Марики как будто еще раз проехались: мол, смотри, Алекс Уилльямс, твоя девочка вообще ничего собой не представляет — у нее нет ни квартиры, ни ананасов, ни даже сколько-нибудь зримой надежды на них.

И будущее у нее самое что ни на есть хреновое. Алекс уедет, а она останется. Переполненный автобус, скучная работа, скачки по магазинам — вот чем заполнятся ее дни. Потом будет муж, дети… Мечты сведутся к получению продуктовых наборов с зеленым горошком. И так до пенсии, до конца жизни.

«Я даже не буду пытаться вспоминать Алекса, — с ужасом подумала Марика. — Иначе я сойду с ума».

— Опять беспокоишься насчет сестры? — спросил он, вглядевшись в ее исказившееся лицо.

Марика вздрогнула, словно очнувшись от своих видений.

— Нет. Все в порядке.

«Не страдай раньше времени! — приказала она себе. — У тебя еще полгода впереди. Кто знает, что за это время может случиться?»

Пройдя сквозь стеклянные двери магазина, она повела Алекса в дальний угол, где был расположен отдел «Соки-Воды».

— Вот! — торжественно объявила она. — В ассортименте имеются сок, молочный коктейль и «Кольцо ореховое».

— Сок березовый, — прочитал Алекс надпись на ценнике. — Это что такое?

— Нормальный сок с мякотью, — невозмутимо ответила Марика. — Делается из березовых дров.

— Опять издеваешься? — ткнул он ее в бок.

Она хихикнула.

— Нисколечко!

Алекс все же рискнул попробовать загадочный напиток. Устроившись за высоким столиком у витрины, он поднял свой стакан:

— За свободу! Чтобы мы всегда могли делать то, что хотим.

— И быть теми, кем хотим.

Марика вздохнула:

— Подумать только, мне даже удивить тебя нечем. Разве что панталонами бабы Фисы в нашем коридоре.

— Ты постоянно меня удивляешь! — возразил Алекс. — Никто так метко не кидается мылом и пионерскими горнами, никто так храбро не мошенничает с электронными часами! А как ты умеешь обижаться! Это же просто поэма!

Марика невесело усмехнулась:

— Н-да, показательный списочек!

— В общем, за тебя! — сказал Алекс, чокаясь с ней своим стаканом.

— Почему за меня?

— Потому что я тебя люблю.

Первые несколько секунд Марика смотрела на него, не зная, как реагировать. На нее нахлынуло что-то странное, похожее на испуг и восторг одновременно.

— Но как же… — наконец прошептала она. — Мы же… Ты же уедешь!

Алекс опустил глаза:

— Я никуда не уеду от тебя.

— Но тебе нельзя… Нам не разрешат!

Он рассмеялся каким-то своим мыслям:

— Разрешат. Ховард мне рассказывал, что такое случается почти каждый год: американцы влюбляются в русских, русские в американцев, и ни ваше, ни наше правительство ничего не могут с этим поделать.

Марика оглянулась кругом: магазин «Продукты», продавщица, переливающая томатный сок в стеклянную колбу с краником, на прилавке — мокрая соль и алюминиевая ложечка… Мир был столь обыденным, и в то же время в нем произошли изменения космической важности.

— Мы с тобой сверхчеловечишки, — дрогнувшим голосом сказала она. — Мелкие, но очень самоуверенные.

ГЛАВА 19

Беда обрушилась на Валентина Алексеевича Капустина с совершенно неожиданной стороны: его дочь Анжелика влюбилась в американца!

Он не знал, в какой момент больше испугался: когда потерял ребенка в толпе на демонстрации или когда увидел его в компании с Алексом Уилльямсом.

Валентин Алексеевич считал себя очень успешным человеком: у него было все — престижная работа на телевидении, загранкомандировки, семья, дача, доверие партии… И все это могло рухнуть в один момент: стоило кому-нибудь из недоброжелателей припомнить ему этого чертова американца.

А врагов у товарища Капустина было предостаточно: на телевидении испокон веков действовали волчьи законы — ты кого-нибудь не сожрешь, так тебя сожрут. Валентин Алексеевич спинным мозгом чувствовал, что завистники из новостной редакции вцепятся в эту историю и раздуют ее до небес. А там все посыплется как карточный домик: сначала пропесочат на планерке, потом на партсобрании, потом лишат должности.

Поначалу, когда Анжелика только-только вернулась домой, Валентин Алексеевич даже боялся с ней заговаривать. Боялся удостовериться в своих худших опасениях. На переговоры пошла Ольга, жена.

Капустин мерил шагами кухню, курил одну сигарету за другой. Руки дрожали, нервы гудели как электрические провода.

Наконец Ольга появилась на пороге.

— Говорит, что любит его! — всхлипнула она. — Я у нее в кармане вон чего нашла!

Это был небольшой серебряный медальон сердечком.

— Alex, — прочитал Капустин надпись под крышечкой. — Он уже подарки ей дарит?

— Ну а что, сам не видишь, что ли?!

Бешенство захлестнуло Валентина Алексеевича. Ничего не соображая, он кинулся к комнате дочери, затряс бешено ручку двери.

— Открывай немедленно!

— Оставьте меня в покое!

— Я вот тебе сейчас дам!

Дверь распахнулась. Анжелика — страшненькая, зареванная — скрестила руки на груди.

— Ну дай! Дай! Только пальцем меня тронь, и я весь дом спалю!

— О, господи! — только и смог простонать Валентин Алексеевич.

Что делать с дочерью-подростком, он не представлял. Посадить под замок? Увезти к сестре в Запорожье? Выхода из ситуации не было.

— Что у тебя было с этим американцем? — как можно спокойней произнес он.

— Все! — нахально ответила Анжелика. — А будете мне чинить препятствия, я объявлю голодовку!

И хлопнула дверью, мерзавка.

На следующий день Ольга еще раз поговорила с ней и попыталась объяснить непутевому чаду, что первая любовь всегда кончается плачевно и что из-за нее может пострадать папина работа. Но Анжелика только демонически улыбалась в ответ.

Она приходила из школы гораздо позже обычного, на все расспросы отвечала молчанием. Запреты, угрозы, обещания выпороть как Сидорову козу — ничего не действовало.

Нужно было принимать решение.

Никогда ранее капустинские материалы против Америки не звенели таким праведным гневом, никогда он не был так искренен в осуждении империалистической политики США… Но что толку? Обличай, не обличай, а растлитель малолетних Уилльямс все равно будет таскаться за его дочерью. И никому не пожалуешься, ибо делу тут же придадут огласку, а это кончится одним — крахом.

В тот день Валентин Алексеевич почувствовал себя плохо и отпросился с работы. Голова трещала, все мысли крутились вокруг одного и того же. Он открыл дверь своим ключом, положил портфель на тумбочку.

Анжелика с кем-то разговаривала по телефону.

— …ну да, он такой гладенький на ощупь, — взволнованно говорила она. — Я его положила в ладонь, а он весь так вздрогнул и задергался. А потом я его придавила чуть-чуть, и он… — Увидев отца, Анжелика кинула трубку и поспешно скрылась в своей комнате.

«Значит, американец уже совратил ее!» — в ужасе подумал Валентин Алексеевич.

Он не мог себе этого представить. Это каким же негодяем надо быть, чтобы пристать к четырнадцатилетней девчонке? Впрочем, ему-то что? Он уедет в свою Америку и в ус себе дуть не будет.

Валентин Алексеевич хотел было наброситься на дочь, отлупить ее по щекам, но потом остановил себя на полдороге. Анжелика еще ребенок: она просто не понимает, что делает. В любом случае о добрачных отношениях с мужчинами с ней должна говорить мать. А долг отца — защищать семью.

Он прошел к своему рабочему столу, вынул чистый лист бумаги и торопливым неразборчивым почерком написал: «В Комитет государственной безопасности СССР». А дальше — с подробностями — все, что ему было известно: и про скандал в школе, и о непринятии должных мер институтской комсомольской организацией, и о развратном поведении в отношении несовершеннолетних, и прочая, прочая, прочая…

— Вот пусть им теперь компетентные органы занимаются! — с черным злорадством подумал Валентин Алексеевич, опуская письмо в почтовый ящик.

Дело было сделано.

За ужином он пристально следил за дочерью, пытаясь отыскать в ее лице признаки нравственного падения.

— Ну что ты уставился? — наконец не выдержала Анжелика. — Подумаешь, прыщ на носу вскочил! У тебя у самого в детстве такие были.

Не сумев совладать с собой, Валентин Алексеевич бросил ложку на стол.

— Мне все известно! Я слышал, как ты сегодня разговаривала по телефону!

Анжелика заметно побледнела:

— Ну и что? Подумаешь!

Мать поспешно положила ей руку на плечо.

— Валя, ну что ты кричишь на ребенка?

— А ты считаешь, что мне не из-за чего кричать? Моя собственная дочь… Рассказывай немедленно, как это произошло!

Анжелика закрыла лицо ладонями:

— Ну я не знаю как! Я нечаянно! Я вытащила меченосца из аквариума… Мне просто хотелось потрогать его… А он взял и раздавился!

Валентин Алексеевич буквально прирос к месту.

— А как же твой американец?!

— Да я его с тех пор ни разу не видела!

— А до этого?! — хором воскликнули родители.

— Ну, до этого в школе… На заседании нашего клуба…

Марика вышла из ромашковой ванной, намазалась кремом, завернулась в махровый халат… А на столе на тарелочке ее уже поджидали первые в этом году мандарины. Вку-у-усно!

Что еще у нее было? С сестрой они были в странных отношениях полуссоры. Марика заявила, что, несмотря ни на что, она будет приводить Алекса к себе. Они запирались в ее комнате, включали телевизор и исчезали в своей маленькой личной вселенной.

Света несколько раз ругалась с Марикой, но своего так и не добилась.

— А если бы я запретила тебе общаться с Антоном? — огрызалась младшая сестра.

Такие заявления приводили Свету в полное недоумение.

— Ну ты сравнила! Антон же наш, русский!

— Тебя не учили в школе, что быть шовинисткой стыдно?

Света только за голову хваталась. Она и Марика все больше и больше отдалялись друг от друга. Уже не было ни ночных посиделок на кухне, ни задушевных разговоров, ни совместных походов по общим знакомым. Теперь Света даже не защищала сестру от нападок бабы Фисы. Они как бы существовали в двух параллельных мирах, которые едва соприкасались друг с другом: Марикин мир вращался вокруг Алекса, а Светин, как обычно, — вокруг солнца.

Еще у Марики была счастливая подруга Лена. Выяснилось, что балбес-Мишка даже не догадывался о том, что она беременна.

— Я реву, а он меня замуж зовет, представляешь? — замирая от восторга, рассказывала Лена. — Ох, я так его люблю! А ты любишь своего Алекса?

В ответ Марика только пожимала плечами. Она так и не научилась обсуждать свои чувства. Если это и была любовь, то какая-то странная. Она носила ее, как тяжелую золотую корону: в ней было неудобно, она натирала лоб, но в ней она чувствовала себя королевой.

— Я часто думаю о вас с Алексом, — говорила Лена. — Понятное дело, что вам гораздо труднее, чем нам с Мишей: нас-то все поздравляют, родители никак не нарадуются, что у нас все так замечательно сложилось… Но я все равно в вас верю! Вы как-нибудь справитесь.

— А Степанов что говорит? — выспрашивала Марика. — Он же вроде терпеть Алекса не может.

— Кто тебе сказал? Миша нормально к нему относится! Он просто очень осторожный и потому боится, что все может… ну, ты понимаешь…

Марика понимала.

«Я тоже боюсь своего будущего, — думала она. — А это бывает только в двух случаях: либо когда твое настоящее ужасно, либо когда оно восхитительно».

— Эй ты, оглашенная! Тебя к телефону! — прокричала ей баба Фиса.

Скинув корочки от мандарина в мусорное ведро, Марика выбралась в полутемную прихожую.

— Алло!

— Марика Андреевна? Лейтенант Воробейкин беспокоит.

Толчок в груди. Один. Другой. «Какой лейтенант? Откуда?»

— Слушаю вас.

— Нам нужна ваша помощь. Вы не могли бы подойти к нам?

— Куда «к вам»? — едва слышно произнесла Марика.

— На площадь Дзержинского.

КГБ! Вот и свершилось…

Марика чего-то говорила, с чем-то соглашалась, что-то записывала карандашом на полях телефонной книги. Ее вызывали на Лубянку. Побеседовать. Черт, черт, черт!!!

До сих пор государство не замечало преступления Марики: все ее проблемы сводились к конфликту со Светой и бабой Фисой. Но теперь огромная каменная гора зашевелилась.

Повесив трубку, Марика вернулась к себе. Села, уронив на колени трясущиеся руки. Однажды ей уже было так страшно: тогда, в посольстве, когда Алекс и Мэри Лу разыграли ее. Но сейчас речь шла отнюдь не о розыгрыше.

Кто-то настучал на них с Алексом. Кто? Соседи? Кто-то из института?

Капли воды скатывались с мокрых волос за шиворот.

Эх, товарищ лейтенант! Девушка только что вышла из ромашковой ванны, намазалась кремом… А вы ее на Лубянку приглашаете.

Дубовая дверь. «КГБ СССР. Прием граждан круглосуточно», — написано на черной с золотом табличке. Звонок не работал и под табличкой висело начертанное от руки объявление: «Стучите!»

Весьма красноречиво.

Марика вошла в здание Государственного комитета безопасности, как в недобрый языческий храм. В голове метались испуганные мысли: «Зачем меня вызвали? Чего они хотят?» Почему-то очень явственно представлялось, что сейчас ее швырнут к стене, скрутят руки за спиной, потащат на допрос… И она пропадет без вести в этих страшных коридорах. Не виновата ни в чем? А кого это волнует? И когда это кого-то волновало?

Как и полагалось, Марику встретили, выписали ей пропуск, повели куда-то.

Ее предки, волжские крестьяне, с таким же чувством шли на подворье к барину. Зачем позвали? Пороть? Или по какой другой надобности?

Марика боялась своего государства. Даже если то просто посмотрело в ее сторону.

Кабинет с портретом Дзержинского под потолком. Стол. Потертые стулья.

— Присаживайтесь, — велел ей сопровождающий. Он был настолько серьезен, будто и вправду отправлял какой-то религиозный обряд.

Через минуту в комнату вошел молодой человек.

— Марика Андреевна? Я лейтенант Воробейкин.

Она сдержанно пожала протянутую ей ладонь. У лейтенанта были большие сильные руки. На безымянном пальце — обручальное кольцо. Неужели у таких людей еще и жены бывают? Хотя почему нет? Ведь это для Марики лейтенант Воробейкин власть, а для жены, может быть, вполне домашний и уютный человек.

— Мы знаем, что вы честная девушка, — приступил он к делу. — И вы не откажетесь нам помочь.

Марика медленно наклонила голову. Так, взять себя в руки. Главное — не паниковать. Не сметь показывать, что ты боишься!

— Нас интересует некий иностранец, — вкрадчиво произнес Воробейкин. — Некий Александр Уилльямс. Вы ведь знакомы?

— Да, — стараясь глядеть ему прямо в глаза, отозвалась Марика.

Липкий страх потек расплавленным асфальтом. Что им надо от Алекса? Неужели он опять что-то натворил?

— Опишите мне его. Что это за человек?

— Он американец.

— Мы в курсе. Что еще?

— Н-не знаю…

Нужно было быть смелой, свободной и самоуверенной, но тело не слушалось Марику — ее всю трясло мелкой паскудной дрожью.

— Давайте я вам помогу, — откинувшись на стуле, произнес Воробейкин. — Чтобы, так сказать, направить вас в нужное русло.

— Давайте.

— Как вы считаете, мистер Уилльямс и вправду занимается филологией?

— Да.

— И вы ни разу не замечали за ним никаких странностей?

— Нет.

— Ни одной?

— Нет.

Все происходило так, как будто КГБ не имело никаких претензий к самой Марике. Несчастье нависло только над Алексом. А ее брали в союзники. Причем лейтенанту Воробейкину даже не приходило в голову, что она может отказаться от подобного союза. Простым смертным не позволялось противиться воле богов.

— Ну хорошо. Раз за ним не наблюдается никаких отклонений, может быть, вы опишете нам его привычки?

— У него нет привычек. Он не курит.

— Замечательно! — обрадовался лейтенант. — С кем он общается?

— Со мной.

— А еще с кем?

— Больше ни с кем.

— Странно, а у нас есть информация, что мистер Уилльямс — довольно общительный молодой человек. Поддерживает отношения со всеми живущими в общежитии американцами, дружит с русскими… Неужели вы больше никого не знаете из его приятелей?

Марика наконец не выдержала и отвела взгляд от лейтенантского лица.

— Зачем вам все это? — тихо спросила она. — Вы что, полагаете, что Алекс шпион?

Уста Воробейкина тронула едва заметная усмешка.

— Ваш знакомый сам может не догадываться, что его используют. Возможно, он по незнанию действует в интересах своего правительства и тем самым наносит существенный ущерб нашей стране.

— Ну если он сам ничего не знает, то я и подавно! — хмуро буркнула Марика.

— А я и не прошу вас выдать нам всю московскую резидентуру ЦРУ. Вы не беспокойтесь, мы выявим всех, кого надо. Вы только поделитесь с нами именами знакомых мистера Уилльямса. Дальше мы сами разберемся.

Марика подавленно молчала.

— Ну же, Марика Андреевна! Вы ведь в довольно близких отношениях состоите с мистером Уилльямсом. Он ходит к вам в гости, вы с ним в Выборг за часами ездили… Кстати, вы в курсе, что он занимается растлением малолетних?

Марика вскинула на лейтенанта дикий взгляд:

— Вы с ума сошли!

— Отнюдь. Несколько дней назад к нам поступила жалоба от отца одной из школьниц.

«Капустин! — сразу догадалась Марика. — Значит, это он написал донос! Как земля-то носит такого подонка?!»

Воробейкин расспрашивал ее о чем-то еще, но она уже ничего не понимала. Марика ощущала себя как лягушка, которую препарирует любопытный биолог. Все ее внутренности были наружу, о ней и о ее любимом человеке знали все и вся.

Кто ее предал? Баба Фиса? Ну конечно же! О том, что Алекс приходил к Марике, могла донести лишь она.

Кто еще? Лена? Ведь только она знала о поездке в Выборг.

Кругом были одни стукачи и предатели.

Через полчаса Марику отпустили. Бледная, вздрагивающая, она вышла на улицу. Воробейкин сказал, что, возможно, они вновь скоро встретятся. Но еще одного раза Марика точно бы не пережила. Ей казалось, что этот разговор высосал из нее все соки.

Как дальше жить и что делать, она не имела ни малейшего представления. Она так и не поняла, зачем ее пригласили на Лубянку. На нее особо не давили, вопросы звучали так, будто лейтенант Воробейкин сам заранее знал все ответы…

На прощание он сказал:

— Очень хорошо, что вы зашли к нам познакомиться. Будем дружить домами, — и рассмеялся.

На что будет похожа эта «дружба»? Что с нее потребуют? Следить за Алексом? Доносить на него? Или наоборот — расстаться с ним?

Постепенно смятение в душе Марики сменилось яростью. У этой встречи на Лубянке была своя причина: их с Алексом продали и предали. Ладно баба Фиса — от нее никто и не ожидал ни порядочности, ни великодушия. Ладно Капустин — он был врагом. Но ведь предательство совершил и кое-кто из близких людей.

«Так, отдышись и не принимай поспешных решений! — приказала себе Марика. — Возможно, это не Федотова. Возможно, кто-то другой пронюхал об истории с часами».

У метро она нашла телефон-автомат. Опустила две копейки.

Трубку взяла Лена.

— Кому ты говорила о том, что я ездила в Выборг? — как можно спокойнее спросила Марика.

На том конце провода повисла пауза.

— Никому… Ну, Мишке разве что… У нас же нет друг от друга секретов. Но он точно никому не передавал.

Марика нажала на рычаг. Да, конечно, никому, кроме кагэбэшников! Для Степанова общественное всегда значило больше личного.

Мальчишник Степанов решил праздновать у Сереги из двести второй комнаты: в отличие от иностранного сектора туда можно было позвать и однокурсников, и Алекса с Бобби. Иностранцы были необходимы Мише для красоты и престижа — пусть все видят, в каких кругах он вращается.

Народу набилось человек двадцать. Даже негодяй Воронов и тот явился.

— Мне мать искусственной черной икры прислала. Будете? — всунулся он в дверь.

На радостях Миша забыл старые обиды.

— Ладно, под водку сойдет, — одобрил он.

— «Икра белковая», — прочитал надпись на этикетке Бобби. — Разве белки могут метать икру?

Миша суетился, открывая бутылки «Столичной». Ради этого мероприятия он истратился под ноль, но стол накрыл — любо-дорого посмотреть. На его празднике не могло быть ни плохой выпивки, ни плохой закуски.

Народ от души поздравил жениха.

— И не страшно тебе, Степанов, жениться? — принялся подначивать Мишу Пряницкий.

Тот только рассмеялся:

— Отговори! Вознаграждение гарантирую.

Но отговаривать его никто не собирался.

— У нас, в Америке, мальчишники устраивают в каком-нибудь баре, — сообщил Алекс. — Сначала все напиваются, потом вызывают стриптизерш.

— Я тоже так хочу! — завистливо сглотнул Жека. — А у нас самый стриптиз — это па-де-де в балете.

— Идем в Большой театр? — дурачась, проговорил Миша.

И тут хозяину комнаты пришла в голову идея. Он помялся немного, повздыхал…

— А кто хочет порнуху по видику посмотреть?

Ребята вытаращили на него глаза.

— А у тебя что, видик есть?!

— Есть. Я все лето в стройотряде работал, денег накопил…

— И ты молчал?!

Оказалось, что жмот Серега еще два месяца назад втайне купил японский видеомагнитофон. Видик и кассеты прятались на особой полочке, пристроенной под кроватью, так что даже Серегины соседи по комнате ничего не подозревали.

В милиции видеомагнитофон, конечно, не был зарегистрирован. Знающие люди говорили, что регистрироваться себе дороже: рано или поздно нагрянут менты с обыском и найдут какую-нибудь «Эммануэль». В лучшем случае впаяют выговор. А в худшем за такие дела можно было и на нары попасть: припишут аморалку, содержание притона и распространение порнографии — и поминай как звали.

Но Серега так напился, что позабыл о всякой осторожности.

Разместились амфитеатром: кто на полу, кто на стульях, кто стоя. Серега зарядил кассету.

— Немецкая! — сказал он со значением.

Мише еще ни разу не доводилось смотреть порнографию, поэтому он поспешил занять место в первом ряду.

Мама дорогая, что эти немцы вытворяли! Слов было не разобрать, да и картинка все время дергалась… Три усатых мужика набросились на одну… А потом пришла еще девка… Так у этой, второй, груди были размером с арбуз!

— Это операция такая, — сказал Алекс. — Им в грудь специальное желе закачивают.

— А может быть, варенье? — не поверил Жека. — Клубничное? Или сгущенное молоко? А чего — здорово: ты ее в сосок целуешь, а там — сгущенка.

И в этот момент кто-то рванул дверь:

— Шухер! Комендант!

Метнувшись к телику, Серега переключил канал на какой-то симфонический концерт.

Раздался грохот выбиваемой двери. Но оказалось, что это был не комендант, а Марика Седых.

Она вошла, огляделась кругом — рожи у всех красные, глаза безумные.

— Что смотрим?

Жека приложил палец к губам:

— Тсс! Это же Вивальди!

Сразу после Лубянки Марика направилась в общежитие. Ей хотелось немедленно изничтожить предателя. Она не знала, как проберется в иностранный сектор, не знала, дома ли вообще Степанов, но это не имело значения. Слепая ярость заполнила все ее существо и заставила забыть обо всех возможных последствиях. Даже о Лене и о ее любви к негодяю Мишке.

Знакомый парень сказал ей, что Степанов празднует мальчишник в двести второй комнате.

Марика подошла к запертой двери. Судя по голосам, внутри сидел целый табун народу, но пускать ее внутрь никто не собирался. Окончательно разозлившись, Марика ударила ногой створку, хлипкий замок вылетел.

— У меня есть новость для всех поклонников музыки, — произнесла она, отыскав взглядом Мишу. — Присутствующий здесь меломан Степанов является стукачом. Я только что была на Лубянке и мне дали понять, что он регулярно доносит на меня и моих близких. Так что будьте поосторожней!

Когда Марика вышла, в комнате повисла напряженная тишина: только из телевизора доносились звуки бессмертных «Времен года».

— Миша, это правда? — тихо спросил Алекс.

Тот молчал, глядя прямо перед собой.

— Я… это… в общем, пойду, — первым поднялся Воронов.

Задвигались стулья, заскрипели половицы. Не сговариваясь, ребята поспешно потянулись к выходу.

Мгновенно протрезвевший Серега принялся отключать провода от своего видеомагнитофона. Потом смешался, бросил все.

— Ну что? Мне уже сухарики сушить, да? — чуть не плача, спросил он Степанова.

Миша сидел оглушенный, как после разрыва бомбы. В голове гудело, перед глазами плыли багровые круги. Вот и допрыгался…

— Пошли! — тронул его за локоть Алекс.

Они выбрались в коридор. Алекс сел на подоконник, взглянул на Мишу исподлобья:

— Зачем же ты так?

И тут Миша понес какую-то жалкую околесицу:

— Ты не понимаешь… Меня заставили! Сказали, что если я не буду писать эти рапорты, то они выкинут меня из института…

Алекс кивнул:

— Понятно. Распродажа друзей — не признак банкротства, а признак карьеры.

«Завтра об этом будет знать весь институт!» — в отчаянии подумал Миша.

— Алекс, — позвал он, — ты не поверишь, но я сделал это для Марики! Если бы я отказался, то они бы поставили на мое место кого-то другого! И он бы не стал выгораживать вас! Думаешь, я им все рассказывал? Ничего подобного! Они так и не знают, что ты ездил на дачу к Лене.

— Ты представляешь, что нам теперь грозит? — перебил его Алекс.

Он не слушал Мишу. Думал о своем и даже не пытался войти в его положение.

— Знаешь что? — произнес Алекс, поднявшись. — Никогда больше не заговаривай со мной. Живи своей жизнью и будь счастлив. Если сможешь.

— Ты сейчас бьешь лежачего! — вне себя крикнул Миша. — У меня не было выбора!

Алекс взглянул на него, как на мертвое животное.

— У нас всегда есть выбор: быть подлецом или нет.

За углом, на лестнице, его ждала Марика. Лицо ее было заплакано, губы искусаны до крови.

Алекс обнял ее:

— Что тебе сказали на Лубянке?

Всхлипывая, она передала ему весь разговор с лейтенантом Воробейкиным.

— Значит, я педофил, нарушитель режима пребывания и хулиган… — мрачно процедил Алекс. — Этот лейтенант угрожал тебе?

— Нет.

— Обещал какие-нибудь кары?

— Нет. — Марика подняла на него полные слез глаза. — Но мне так страшно за тебя! Не дай бог, они с тобой что-нибудь сделают!

Алекс прижал ее к своему плечу.

— Ничего. Все будет в порядке.

На самом деле ему было гораздо страшнее за саму Марику.

Анжелика и Роза помирились, когда им выпало вместе дежурить в кабинете биологии: учительница отругала их за плохо вымытые полы, так что общее несчастье их сблизило.

— Папаша и так целыми днями орет на меня, — поделилась своим горем Анжелика. — Говорит, что я дура бестолковая и что он не разрешит мне идти в девятый класс.

— Ну-у, это он врет! — авторитетно сказала Роза. — Меня мать тоже все время плиточным техникумом пугает. Думаешь, я боюсь?

— Да я тоже не боюсь! Просто противно, когда тебя совершенно не понимают.

Поначалу Анжелике даже нравилась роль страдалицы, претерпевающей муки за любовь, и она с удовольствием пугала родителей намеками на свои тайные отношения с Алексом.

Хотя какие у них могли быть отношения? Алекс вновь исчез из ее жизни, не оставив ни телефона, ни адреса. В первое время Анжелика до ночи сидела на лавочке перед подъездом и ждала, когда он примчится спасать ее из родительского плена. В конце концов, он видел и ее бабушку, и деспота-отца и должен был понять, каким гонениям подвергается Анжелика.

Но дни шли за днями, а Алекс так и не появился.

«Ведь он прекрасно знает, где я живу! — терзала она себя. — Почему он не приходит? Неужели струсил?»

Было похоже на то. Папу Анжелики боялся и уважал даже дворник Емельян Петрович, а уж он не боялся не только крыс из мусоропровода, но и участкового милиционера.

Еще больше масла в огонь подлила Роза.

— Все мужики — сволочи, — заявила она, выслушав печальную историю подруги. — В автобусе и то места никто не уступит. А ты ждешь от них каких-то благородных поступков!

— Так что же делать? — уныло спросила Анжелика.

— Мстить! Мы должны бороться за свои права! Мы создадим Всемирную ассоциацию женской мести и будем наказывать любого, кто надругается над нашей честью и достоинством. Начнем с твоего отца. Вторым достанется физруку — он мне вчера двойку поставил за то, что я не умею прыгать через козла. А потом мы отомстим и всем остальным!

Заговор зрел довольно долго и под конец вылился в совершенно гениальную идею. Отыскав в кладовке старую шапку-ушанку из черного кролика, мстительницы вырезали из нее кусочки шерсти и пришили под мышки папиного пальто.

На следующий день в квартире Капустиных раздался телефонный звонок.

— Здравствуйте, Валентин Алексеевич. Из Комитета государственной безопасности беспокоят. Не могли бы вы зайти к нам?

«Неужели они прознали, что я наклеветал на американца?» — испугался Капустин.

Ох, Анжелика, Анжелика… Что же ты натворила!

По дороге на Лубянку Валентин Алексеевич все пытался просчитать, о чем его могут спрашивать.

«Если что — буду твердо стоять на своем, — решил он. — Да, этот Уилльямс приставал к моей дочери. Да, я ничего не выдумал. Его вышлют из страны, и все забудется».

Лейтенант Воробейкин принял Капустина в том же самом кабинете, что и Марику.

— Здравствуйте, здравствуйте… Очень приятно познакомиться!

— И мне очень приятно, — солгал Валентин Алексеевич, выдерживая на лице вежливую улыбку.

Воробейкин открыл тощенькую папочку, в которой лежал донос Капустина.

— Ну, рассказывайте, что приключилось с вашей дочерью.

— Я посчитал своим долгом доложить, что этот американец, Уилльямс, сначала устроил форменное безобразие в школе, а потом стал приставать к моему ребенку.

— И в чем это выражалось?

Задумавшись, в силу стародавней привычки Капустин закинул руки за голову.

— Выражалось… э-э… в приставании. Я так полагаю, что этот человек хотел дискредитировать именно меня. Все-таки я — более-менее известный журналист.

В этот момент он заметил, что Воробейкин не очень-то его слушает.

— Простите, а вы пальтишко свое где покупали? — вдруг ни с того ни с сего поинтересовался тот.

— В Лондоне, — скромно ответил Капустин.

— И что, там сейчас так модно?

— Цвет уж больно понравился. Правда, я его слегка утеплил: у нас ведь не Англия.

— Все с вами ясно, — пробормотал Воробейкин. — Значит, вы говорите, вас преследуют американцы.

— Да, преследуют. Не исключено, что за этим стоит ЦРУ.

— А подслушивать вас никто не подслушивает?

«А, навру ему, что подслушивают! — решил Капустин. — Надо уж доводить дело до конца».

Через пятнадцать минут лейтенант поднялся и, извинившись, вышел из кабинета.

— Это не наш клиент, — сообщил он своему начальнику, капитану Моисеенко. — Он просто бредит! Пришел в пальто, а под мышками у него черная шерсть пришита. Вроде как для тепла. Потом заявил, что его преследует ЦРУ, все его телефонные разговоры прослушиваются, коллеги на работе хотят сжить его со свету…

— А что насчет дочки? — нахмурился капитан.

— Он не в состоянии объяснить, в чем именно выражались развратные действия этого американца. Я его спрашиваю: «Так он изнасиловал ее?» — «Нет». — «Зажимал в углу?» — «Нет».

Капитан потер красные от вечного недосыпа глаза:

— Н-да… Кажется, к нам психи поступают чаще, чем в Кащенко. Вот что, отправь-ка ты его на экспертизу. И позвони ему на работу: поспрашивай, не наблюдается ли за ним каких странностей. А то это не дело, чтобы на телевидении параноики работали.

— А с заявлением что? — осведомился Воробейкин.

— Оставь в деле. Только сделай соответствующую пометку на полях: от кого и при каких обстоятельствах мы его получили.

Хоть врачи и не выявили у Капустина никаких отклонений от нормы, через неделю он был отстранен от журналистской работы. На всякий случай.

ГЛАВА 20

Официально никто не объявлял Мише бойкота. Его просто перестали замечать. Шли мимо, как сквозь пустое место, задевали плечами, толкали. Стоило ему войти в аудиторию, как разговоры моментально стихали, в буфете все демонстративно брали свои подносы и отсаживались от него подальше.

— На-ухо-доносор, — сказал кто-то насмешливо.

Кличка тут же прилепилась и поволочилась за Мишей, как ядро за каторжником.

Кажется, за это время он постарел лет на десять: ходил ссутулившись, на лекциях сидел особняком.

В душе его все смешалось. Он попеременно винил в случившемся то Седых, то Алекса, то себя. Но больше всего — кагэбэшников.

Зачем его подставили? Зачем дали понять Марике, что именно он доносил на них с Алексом? Ответ напрашивался совершенно тривиальный: по разгильдяйству. Кто-то что-то не просчитал, ну и брякнул, не подумавши. В КГБ ведь тоже работают не ангелы небесные.

Но самое худшее заключалось в том, что Миша потерял Лену. Все эти дни ее не было на лекциях (она плохо себя чувствовала), но он не звонил и не заходил к ней. Миша просто не представлял, как будет жить после того, как она брезгливо пошлет его к черту.

Но все сложилось совсем не так, как он ожидал.

Лена появилась на первой паре с небольшим опозданием — препод уже начал проверять список присутствующих. Все глаза устремились на нее: однокурсники ждали ее решения.

Марика знаком пригласила Лену сесть рядом с ней. Ожидая неминуемой катастрофы, Миша опустил голову.

И тут случилось небывалое. Лена прошла мимо подруги и села вместе с ним.

— Привет, — прошептала она, стараясь не смотреть по сторонам. — Ты куда пропал? Я ведь волновалась!

Все полтора часа Лена упорно делала вид, что ничего особого не произошло: она внимательно слушала преподавателя, записывала его речь в тетрадку и, не читая, складывала в сумку записки от однокурсников, которые желали получить объяснение.

Не совладав с собой, Мишка коснулся под партой Лениной ладони и так и не отпускал ее до конца лекции.

Марика подошла к Лене на перемене:

— Пойдем, дело есть.

Та оглянулась на Степанова:

— Я сейчас.

Марика затащила ее в женский туалет.

— Почему ты с ним?! — чуть ли не закричала она. — Он же предатель! Он всех нас закладывал!

— И что ты хочешь, чтобы он теперь сделал? Повесился? — тихо отозвалась Лена. — Ты и так наказала его хуже некуда.

Марика никак не ожидала, что подруга станет на защиту иуды.

— Он что же, отнекивался? Сказал, что ничего такого не было?

— Нет. Он сказал, что еще с сентября начал писать рапорты в первый отдел.

— И ты так спокойно об этом говоришь?!

Лена сглотнула, пытаясь подавить в себе слезы:

— Ты ведь наказываешь не только его: ты наказываешь еще и меня! Я люблю Мишку, понимаешь? Точно так же, как ты любишь Алекса! И я не брошу его в беде!

Марика чуть не задохнулась от возмущения:

— Беда — это у нас! Каждое наше слово занесено в наши личные дела, и теперь нам в любой момент могут припомнить какой-нибудь анекдот, рассказанный на кухне! А виноват в этом твой драгоценный Степанов!

Лена стояла, потупив взгляд:

— Иногда надо просто прощать. Доброта — она выше справедливости.

— Доброта?! Вчера ко мне участковый приходил! Орал, что Алекс не имеет права ночевать у меня, так как он тут не прописан! Что еще раз, и его арестуют за нарушение паспортного режима! У меня Светка весь вечер проплакала!

Марика думала, что Лена начнет оправдываться, защищая своего ненаглядного Мишеньку, но вместо этого она вдруг кинулась к ней в объятия:

— Прости! Прости! Но я так люблю и тебя, и его… Не отбирайте у меня друг друга!

Возмущение, желание вступить с кем-то в бой и в тот же самый момент чувство полной беспомощности переполняли Алекса. Не то чтобы он и Марика кому-то мешали. Нет! Их обкладывали флажками только потому, что они были «волками», теми, кого люди не собирались терпеть рядом с собой.

Марике досталось по полной программе: сначала вызов на Лубянку, потом явление участкового, ссора с сестрой, предательство друга… Сам-то Алекс не чувствовал особой привязанности к Степанову — они были просто соседями. А для Марики Миша был товарищем, пусть не самым близким, но все-таки.

После визита участкового милиционера Алекс уже не решался приходить к ней. Целыми днями они бродили по заснеженному городу: переполненное метро было единственным местом, где они могли прижаться друг к другу, а темнота кинотеатров давала им возможность целоваться.

— А что, если нам снять квартиру? — пытался найти выход Алекс. — Ведь наверняка это можно сделать!

Они сходили в соответствующее бюро, но там сказали, что очередь на съем квартиры занята на шесть месяцев вперед.

— Ищите по знакомым, — посоветовала Марике какая-то женщина.

А как будешь искать, если знакомым самим не хватает жилплощади и все живут друг у друга на головах?

И каждый день повторялось одно и то же: Алекс провожал Марику до угла ее дома, они стояли на морозе, тряслись, как бездомные собачонки, и все никак не могли расстаться.

— Ну, иди, иди… — шептала Марика. А сама не отпускала его руки.

Алекс соглашался, кивал и тоже тянул до последнего.

Пока Марика была рядом, он мог быть более-менее спокоен за нее. Когда она уходила… Впрочем, думать об этом было слишком тяжело.

Мэри Лу встретила Алекса на лестнице.

— Слава тебе, господи, явился! — Лицо ее было встревоженно. — Мы уж тебя обыскались.

Схватив Алекса за рукав, она втащила его в комнату к Бобби. Там уже собралась почти вся группа.

В недоумении Алекс обвел их взглядом:

— Что-то случилось?

Андреа, сидевшая на подоконнике, мрачно кивнула:

— Случилось. Нам из-за тебя визы не хотят продлевать.

Алекс буквально прирос к месту.

— Что?

— Я был сегодня в министерстве, — хмуро сказал Ховард. — Мне сказали, что ты нарушаешь режим пребывания и потому всю вашу группу выкидывают из страны.

— Я ничего не нарушал…

— Алекс, ты не имел права связываться с этой девушкой! — сорвалась Триш. — Ты же знал, что русские будут придираться к каждому нашему движению! Черт! — всплеснула она руками. — У меня же диссертация не дописана! Осталось всего две главы!

— А я говорил ему… — тихо бубнил из своего угла Бобби.

Все загалдели. Алекс стоял посреди комнаты, как у позорного столба. Оправдываться? Гордо молчать?

— Ты должен пойти к ним и объяснить, что во всем случившемся есть только твоя личная вина!

— Ты никогда не думал о других!

Не продлят визы… Это означало, что их выдворят из СССР в феврале.

Алекс смотрел на своих одногруппников: еще вчера он был уверен в них, как в самом себе. Они были из одной стаи — связанные не только общей родиной и языком, но и верой в общие идеалы. Они улыбались ему, рассказывали свои новости, звали на вечеринки… А сейчас Алекс Уилльямс превратился для них в злейшего врага: он был причиной их несчастья и потому подлежал уничтожению.

Только Мэри Лу сидела в сторонке и молча сочувствовала ему. Разумеется, ей тоже было жаль своей недописанной диссертации, жаль было трудов, пошедших насмарку… Но она всегда умела жалеть людей больше вещей.

— Древнеримский претор Марк Лициний Красс наводил дисциплину в своих легионах следующим образом, — внезапно раздался спокойный голос Ховарда, — он казнил каждого десятого воина без разбора вины. Свои уничтожали своих и радовались, что кара пала не на их головы. Очень действенный метод, не правда ли?

Все замолчали, уставившись на него.

— А какое отношение это имеет к нам? — буркнула Триш.

— Самое прямое. Вы сейчас намереваетесь затоптать вашего товарища ради того, чтобы у вас самих не было неприятностей. Возможно, вы избавитесь от них. Возможно, узнав, что вы подвергли его обструкции, вас даже простят… Но при этом вы сделаете именно то, чего от вас добиваются: своими собственными руками похороните свое право называться людьми.

Достав из кармана салфетку, Ховард принялся протирать стекла очков.

— Коллективная ответственность — это гениальное изобретение. Сегодня, чтобы избежать неприятностей, вы принесете в жертву Алекса, а завтра пожертвуют вами самими. По отдельности, разумеется. И никто даже пальцем не шевельнет, чтобы заступиться за вас, потому что вы сами установили такие правила игры.

— Так что же нам делать?! — шмыгнула носом Андреа.

— Не затаптывать своего друга.

— А как же диссертация?!

— Посмотри на него! — вдруг сурово приказал Ховард.

Андреа медленно перевела глаза на Алекса.

— Ты готова убить этого человека, если за это тебе присвоят очередное ученое звание?

— Нет, конечно!

— А, скажем, покалечить?

— Нет, но…

— А сделать на всю жизнь несчастным? Он будет здоров, у него будет все в порядке… В относительном. Но при этом он потеряет женщину, которую любит.

Андреа подавленно моргала.

Ховард обвел взглядом всех присутствующих:

— Поднимите руку те, кому его диссертация дороже.

Все молчали, опустив головы.

— Когда с нами случаются несчастья, — тихо проговорил Ховард, — нам всегда хочется откупиться от них. Перевалить все проблемы на чужие плечи — только чтоб нас не трогали. Именно этой психологической особенностью человека испокон веков пользуются тираны: они собирают с нас дань за трусость. А платим мы ее собственной свободой, благородством и товариществом. Запомните раз и навсегда: если вы допускаете, чтобы вашего ближнего сожрали, то обязательно наступит день, когда вас тоже бросят на съедение. Пойдем со мной! — велел он Алексу. — Нам нужно поговорить.

Закрыв дверь своей комнаты, Ховард сел напротив Алекса.

— Хочешь знать, что на самом деле произошло в министерстве?

Алекс кивнул.

— Кто-то написал на тебя донос в КГБ.

— Да я в курсе! — принялся защищаться Алекс. — Они обвинили меня черт знает в чем! Вплоть до педофилии!

— Не кричи, — спокойно осадил его Ховард. — Пока что тебе вменяют в вину только одно: нарушение режима пребывания. Я полагаю, что они погорячились насчет высылки всей вашей группы. Им надо было просто припугнуть вас.

— Они хотели, чтобы на меня повлиял коллектив? — переспросил Алекс.

— Именно. Они считают, что круговая порука — лучший способ держать человека в узде. Мне так и сказали: «Соберите собрание и вразумите его. Это ваш студент, и вы за него отвечаете».

— Так вразумите меня! Я действительно не знаю, что делать!

Ховард грустно посмотрел на Алекса сквозь стекла своих очков:

— Прости. Я могу посоветовать тебе только одно: будь осторожен.

Алекс безнадежно кивнул. Ему хотелось защиты. Хотелось, чтобы за них с Марикой вступилась какая-нибудь могущественная сила, чей-нибудь высокий интеллект и жизненный опыт.

«Нам всегда хочется перевалить свои проблемы на чужие плечи», — вспомнилось ему.

— Ты собираешься на ней жениться? — вдруг спросил его Ховард.

Этот вопрос застал Алекса врасплох. Он уже несколько раз думал на эту тему. На самом деле в его любви к Марике была определенная доля игры. Он взял себе роль благородного героя, гордился своими поступками, но при этом всегда оставлял за собой право уйти со сцены. Ему было слишком страшно совершить что-нибудь такое, после чего у него не будет путей к отступлению.

Сказать «нет» Алекс не мог: получилось бы, что он полный урод, который без всякой уважительной причины втравил в несчастье такое количество людей. Но сказать «да» было еще тяжелее.

— Помните, вы говорили, что так случается каждый год? — вместо ответа произнес Алекс. — Вы упомянули о том, что почти каждый год кто-то из американских студентов влюбляется в русских. Что случается с такими, как мы?!

— Ничего.

— То есть?

— Седых еврейка?

— Нет.

— Тогда у вас нет шансов. Тебя вышлют из страны, а ей не разрешат следовать за тобой. Если бы у нее была нужная национальность, то была бы кое-какая надежда. Там, в верхах, есть специальное соглашение на этот счет: при определенных условиях евреям разрешают уезжать из СССР на постоянное место жительства. Я просто хотел, чтобы ты знал, как на самом деле обстоят дела.

Алекс вышел от Ховарда с каким-то туманом в голове.

Чиновники отбирали у него любимую женщину. Насильственно умыкали, как пираты, уводящие в море своих пленниц — без какой-либо надежды на возвращение.

Алекса вышлют из страны, а Марика останется тут. И они никогда больше не увидятся.

Черт! Он просто не мог в это поверить! Это же чушь какая-то! Кому нужно, чтобы они всю жизнь были несчастными?!

Мимо него пронеслась хохочущая парочка поляков — белокурая Анна и ее приятель Ежи. Им-то что! У них все прекрасно: им никто слова не скажет! Эх, до чего же все было омерзительно!

Алекс поплелся к себе, упал на кровать. Избить бы кого-нибудь, кто был во всем этом виноват! Двинуть в морду так, чтобы уложить на месте!

А если все же остановиться на полпути? Он уедет, а Марика останется здесь: доучится, выйдет замуж. И тут Алекс со всей отчетливостью представил ее, идущую под ручку с каким-то долговязым типом. Муж. Ее будущий муж. Вот кому надо было двинуть в морду! Это же просто невозможно, чтобы она принадлежала другому!

Марика была женщиной Алекса. И он не собирался никому ее отдавать.

ГЛАВА 21

Военная кафедра. Раз в неделю здесь из студентов-филологов делали танкистов.

Скука… В классе тихо, все прилежно записывают бессмертные слова подполковника Егорова:

— США во всем мире нагло вмешиваются во внутренние дела СССР.

Миша ничего не писал. Он рисовал могилку в своей тетради: памятник, сверху красная звезда, а внизу «Михаил Георгиевич Степанов (1961–1983)».

Он вообще перестал учиться в последнее время. На лекции ходил, но никакого рвения к учебе не показывал.

«Прибьют меня когда-нибудь за мои рисуночки», — почти с удовольствием думал Миша. Подобные вольности были прямым нарушением дисциплины: студенческие «военные» конспекты являлись важной государственной тайной, и рисовать в них всякую ерунду строго-настрого запрещалось.

Но предстоящие разборки с начальством не пугали Мишу. С ним и так уже случилось самое страшное: позорное клеймо стукача превратило его в парию. Только солнышко Лена была на его стороне. Но Лены Мише было мало. Ему как воздух было необходимо общественное признание: без него он задыхался и медленно умирал.

Поначалу Миша все пытался поговорить с Марикой и хоть как-то загладить свою вину. Но она брезговала им, как паршивым псом. «На-ухо-доносор явился!» — говорила она ему в лицо и, презрительно задрав нос, уходила прочь.

«Сука», — написал Миша рядом с могилкой. Честное слово, он бы убил Марику, если б мог. Его подсознание невольно обвиняло ее во всем случившемся. Ну захотела ты сказать человеку, что он подлец, так скажи наедине! Зачем при всех-то позорить?

— Воины! — прервал его мысли подполковник Егоров. — А кто мне скажет, почему нас боится Америка? Студент Воронов!

Воронов поднялся (он хуже всех доставал Мишу в последнее время. Другие старались не замечать Степанова, а этот всегда норовил задеть побольнее):

— Ну… У нас самые передовые технологии…

Полковник поморщился как от кислого:

— Садитесь, Воронов! Плохо! Очень плохо! Студент Пряницкий!

— На примере Афганистана мы показали… — начал Жека.

— Да я не про это!

Пройдясь по классу из конца в конец, полковник Егоров застыл у доски.

— Запомните, воины: у нас есть такие ракеты, что даже если бабахнуть их тут, на нашей территории, то мы загнемся сразу, Европа через день, а Америка — через пять дней.

Студенты замерли, пытаясь понять скрытый смысл сказанного.

Миша поднял руку:

— Товарищ подполковник! Разрешите задать вопрос?

— Разрешаю.

— А если бабахнуть в Америке, то мы, получается, тоже загнемся через пять дней?

У преподавателя сделалось такое лицо, будто он готов был причинить студенту Степанову длительную нетрудоспособность. Но через секунду глаза Егорова просветлились.

— Ну так потому нас все и боятся! — радостно закончил он.

Чтобы Миша «не слишком тут умничал», его отправили в преподавательскую за мелом.

Он подошел к окну. Выпрыгнуть, что ли? У него были все шансы разбиться насмерть: благо дело, шестой этаж.

Первый раз Миша задумался о смерти, когда ему было восемь лет. Кто-то угостил его жвачкой, и он нечаянно ее проглотил.

«Ну все, теперь умру!» — решил он и, написав прощальную записку родителям, лег на кровать.

Полежал-полежал — что-то не умирается. Пришлось идти во двор к ребятам играть в футбол. Вроде как за игрой и скончаться не страшно.

Вернувшись домой с работы, родители обнаружили на письменном столе следующее послание: «Мама и папа! Я вас очень люблю. Прошу в моей смерти никого не винить».

Мама тогда так плакала, что к вечеру аж заболела.

Не имеем мы права уходить из жизни до тех пор, пока нас кто-то любит! Миша прикинул, что будет с родителями, если он погибнет. Ведь это даже представить себе страшно: он же единственный сын! Да если бы и не единственный был — родители столько сил потратили, чтобы он выучился, вырос, стал человеком…

Человеком, блин! Теперь этому человеку в глаза стыдно кому-либо посмотреть.

А Лена? Она ведь к свадьбе готовится, придумывает, где бы платье себе заказать… С ней что будет?

Дверь в преподавательскую была чуть приоткрыта. Полковник Чижов и начальник первого отдела Петр Иванович, склонившись над картой, что-то чертили цветными карандашами. Причем оба настолько увлеклись, что совершенно не заметили Мишиного присутствия.

Вытянув шею, он осторожно заглянул поверх их плеч. По всем правилам военной каллиграфии на карту было нанесено расположение московских пивнушек. Каждое заведение имело свой символ, характеризующий тактико-стратегические данные — бочку с пивом, павильон со стойками или пивной ресторан. Везде указывались наименования, данные этой точке народом: «Пивняк», «Стекляшка», «Рыгаловка»…

— Воробейкин прислал нам официальную телегу на Седых, — не отрывая глаз от карты, произнес Петр Иванович. — Велел проверить, что за птица. Мол, им на нее какое-то заявление поступило.

Миша замер, боясь пошевелиться.

— А что случилось? — спросил Чижов.

— Да ничего! — ожесточенно махнул рукой Петр Иванович. — Мне говорили, что в МГУ эта дребедень чуть ли не каждый год повторяется: кто-нибудь обязательно влюбится в иностранца, а потом начинает за границу рваться. У нас теперь те же проблемы. Отпустить-то мы их не можем, вот и получается скандал.

— Тяжело тебе… — посочувствовал Чижов. — Ну а с Седых что будет?

— Отчислим из института, и вся недолга. Чтобы другим неповадно было.

У Петра Ивановича упал карандаш, он нагнулся за ним и тут встретился глазами с оторопевшим Степановым.

— Тебе что тут надо? — рявкнул он грозно.

Миша отступил на шаг.

— А… А можно мне вашу карту посмотреть? — ляпнул он первое, что подвернулось на язык.

У офицеров был вид браконьеров, застуканных лесничим.

— А ну пошел отсюда! — рявкнул полковник.

Совершенно забыв про мел, Миша вылетел из преподавательской.

Ховард собрал целую кучу бумажек, доказывающих, что Алекс не совершил ничего криминального и властям совсем необязательно раздувать из мухи слона.

— Шансы пятьдесят на пятьдесят, — сказал он после передачи дела в министерство.

С тех пор жизнь превратилась для Алекса в ожидание: разрешат их группе остаться в СССР еще на полгода? Не разрешат?

У Марики тоже были трудные времена. Она храбрилась, но в ее глазах давно поселился страх человека, приговоренного к расстрелу.

Кроме того, она очень переживала по поводу Федотовой. То, что ее лучшая подруга встала на сторону предателя, изумляло и расстраивало Марику. Однако Лена твердо держалась своей позиции: да, Миша совершил бесчестный поступок, но он раскаялся и потому заслуживает прощения. Пусть тот, кто сам без греха, первым кинет в него камень.

Алекс и сам не знал, что ему думать насчет Степанова — первая буря улеглась, и временами ему было его просто жаль. Он знал, что Миша очень переживает, мечется, изобретает какие-то безумные планы своей реабилитации… Но ничего не помогало: однокурсники им брезговали, а Марика вообще не хотела ничего ни видеть, ни слышать. Впрочем, Алексу казалось, что ей самой было стыдно за свой поступок. Она не должна была закладывать Степанова перед всеми. Ради Лены, ради того, чтобы самой не превращаться в доносчицу. Но Марика не могла признаться в этом даже самой себе.

…Алекс ждал ее на крыльце института. Марика помахала ему рукой:

— Привет! Ты давно тут?

В этот момент двери распахнулись и на улицу выскочил Степанов — без шапки, без пальто, в одном легком костюмчике.

— Марика! Слушай, я только что узнал: тебя собираются отчислить из института!

— Кто тебе сказал? — дернулся Алекс.

— Начальник первого отдела.

Марика медленно повернулась к Степанову:

— Теперь он стучит даже на собственное руководство!

Миша стоял как побитый пес.

— Что, очень хочется смешать меня с дерьмом?

— Боюсь, из вас получится однородная масса. Пойдем! — позвала она Алекса.

Подождав, пока Марика отойдет чуть подальше, тот наклонился к Мишиному уху.

— Спасибо за предупреждение.

Степанов вскинул на него ищущий взгляд.

— Ты бы знал, как я… Ты только скажи, чем вам помочь!

— Нам уже ничем не поможешь, — усмехнулся Алекс. — Идущие на смерть приветствуют тебя, цезарь!

И, отдав честь, он зашагал вслед за Марикой.

— Ну что, в кино? — спросила Марика, когда они вышли к остановке. — Я тут из окна автобуса видела афишу: индийский фильм «Танцор диско». В главной роли — любимец женщин Митхун Чакраборти.

Алекс кивнул. Ему было странно, что Марика так спокойно ведет себя после известия об исключении из института. В последнее время она была нервная, как уличная кошка, и это внешнее равнодушие испугало его.

Купив билеты, они прошли в зал и уселись на самый последний ряд. Как всегда, на дневном сеансе народу было немного: несколько подростков да полдюжины цыганок, пришедших записать на магнитофон столь близкие им индийские песни.

В течение всего фильма Алекс не отводил глаз от лица Марики. Взгляд ее был устремлен на экран, где у героев тоже все было плохо, но они при этом пели и плясали.

«Не хочу расставаться с тобой!» — крутилось в голове у Алекса.

Она была нужна ему любой: заспанной, веселой, грустной, пьяной, заболевшей, сердитой… Чтобы можно было прийти к ней на кухню, пока она готовит, и следить за ее движениями… Рассказывать ей что-нибудь, смешить, укладывать спать… Или пугать в душе, а потом залезть туда прямо в одежде, чтобы всласть побрызгаться и похохотать.

— Знаешь, чем мне нравится индийское кино? — вдруг прервала его мысли Марика. — Ты всегда знаешь, что там будет счастливый конец. Я ненавижу плохие концы: Колобка съедает Лиса, молодогвардейцев расстреливают… Это, наверное, делается для того, чтобы мы не ждали ничего от жизни. А мне так хочется, чтобы все поженились, жили долго и счастливо!

— Так все и будет, — твердо пообещал Алекс.

Марика взглянула на него, приподняв брови:

— Думаешь?

Выход из ситуации лежал на поверхности: им с Марикой действительно надо было пожениться.

«Буду ли я ей изменять? — думал Алекс. — Не наскучим ли мы друг другу? Не скажем ли потом, что нам хотелось не столько любви, сколько приключений?»

Действительно, если бы не вызов обстоятельств, Алекс вряд ли бы решился на подобный шаг. Он просто еще не умел строить настолько серьезные отношения с женщинами.

«Нужна ли мне будет эта победа потом, когда мы всех победим? — в сотый раз спрашивал он себя. И тут же отвечал на свой вопрос: — Да, нужна».

Без Марики его жизнь не имела вкуса. И вообще казалась не только недосоленной, но даже и неразмороженной.

Вопреки обыкновению, Алекс проводил Марику до самого подъезда.

— Постой, — велел он, когда она уже взялась за дверную ручку. — Сядь на лавочку.

— Что?

— Сейчас у нас будет индийское кино, — объявил Алекс и, встав в стойку, подсмотренную у Митхуна Чакраборти, принялся изображать индийские танцы. — В саду цветет роза, как мне сорвать ее? — замяукал он. — Злое министерство грозит нам бедой. Знаешь что, роза, выходи за меня замуж, тогда мы смело сможем на хрен послать их всех. Пардон за мой плохой индийский язык!

— Алекс! Сумасшедший! — рассмеялась Марика, увлекая его за собой в подъезд. — На тебя же весь двор уставился! И в каждом окне было по любопытной старушке!

— Так ты согласна? — ухмыляясь от уха до уха, спросил он. — Марика! Мы сделаем себе индийское кино! Я тебе обещаю! Смотри, мы поженимся до того, как у меня кончится виза, и чиновники будут вынуждены либо оставить меня в Советском Союзе, либо отпустить тебя в США. Только у меня нет для тебя кольца.

Марика смотрела на него сияющими глазами.

— Какого еще кольца?

— По американским обычаям я должен встать на колено и вручить тебе кольцо с бриллиантом.

— Ничего, бриллиант мы тебе в долг запишем. Подаришь при первой оказии.

— Тогда на твоей совести — все расходы по свадьбе. Это тоже предусмотрено американскими обычаями.

— А согласно нашим обычаям ты будешь называть тещу мамой, копать на ее даче картошку и на все праздники принимать от нее одни и те же подарки: семейные трусы, одеколон «Саша» и две пары носков.

— Звучит заманчиво. Значит, будем считать, что помолвка состоялась?

— Будем!

В тот вечер Марика долго не могла прийти в себя от волнения. Вообще-то она уже давно ждала от Алекса предложения руки и сердца. Ведь ссора с домашними, визит в КГБ и исключение из института имели смысл лишь тогда, когда и Алекс был готов пожертвовать ради нее всем на свете.

Однажды Марике приснилось, что он уезжает, так и не позвав ее замуж. Она возвратилась домой, повесила куртку на крючок…

— Ну и где твой принц? Смотался? — ехидно подмигнула ей баба Фиса.

Марика верила Алексу как самой себе, но все равно ей было страшно оказаться обманутой. Света и баба Фиса не раз и не два предсказывали ей: «Ты что, не понимаешь, что тобой просто хотят попользоваться?» И это было так унизительно!

Слава богу, теперь всем этим страхам пришел конец.

Пока Марикины планы на будущее были весьма туманны. У них с Алексом не было ни жилья, ни работы, ни даже нормальных человеческих документов, но все это уже не имело значения.

«Выкрутимся! — отважно мечтала Марика. — Накопим денег, купим кооперативную квартиру. А потом, может быть, и в гости к его маме съездим».

При мысли о загранице ей хотелось смеяться. Другие страны всегда казались ей чем-то нереальным, вроде загробного мира — она даже не надеялась попасть туда.

«В любом случае у нас будет необыкновенная судьба, — думала Марика, все более и более воодушевляясь. — Мы любим друг друга и готовы снести все преграды на своем пути. А это так редко!»

Оказалось, что иностранцы имеют право жениться только во Дворце бракосочетаний на бульваре Грибоедова.

Марика и Алекс решили все сделать тайно: родственники и друзья пока ничего не должны были знать.

— Ну что, ты готова стать миссис Александр Уилльямс? — спросил Алекс, когда они встретились в метро на Кировской.

— Всегда готова! — по-пионерски отсалютовала ему Марика.

Было морозно и солнечно. На тротуарах уже появились ледовые дорожки: Алекс то и дело на них катался, а Марика трусила и соглашалась проехаться, только когда он держал ее за руку.

Они вошли в полутемный холл Дворца бракосочетаний. В кабинет, где принимались заявления, выстроилась небольшая очередь. Молодые люди были серьезны, а девчонки наоборот, хихикали и делились друг с другом всякими предсвадебными подробностями: где лучше шить платье и у кого заказывать фотографии.

Весь вчерашний день Алекс пытался оценивать себя как будущего супруга. В том, что он классный бойфренд и замечательный объект для обожания, он никогда не сомневался. Но вот муж… Что вообще от него требуется-то?

Чтоб любил жену — это есть.

Чтоб много зарабатывал — этого нет.

Чтоб мог решать проблемы и защищать свою семью — пока что у Марики от него были одни неприятности.

Чтоб любил детей и был хорошим отцом — о детях он имел самое смутное представление.

Чтоб помогал вести домашнее хозяйство — хоть Алекс и умел варить макароны и смывать за собой щетину в раковине, этого было явно недостаточно.

«А я ведь профессионально непригоден, — сделал он печальный вывод. — Я бы за себя точно замуж не пошел».

Алекс посмотрел на Марику — она о чем-то сосредоточенно думала. Сомневается, подавать или не подавать заявление?

— Знаешь, в детстве у меня был пес, — наконец проговорила она. — Когда мы ехали на дачу к моей подруге Наташке, он всегда садился ко мне задом, а голову клал то на Наташку, то на сиденье. Мне было так обидно! А потом мама объяснила, что собаки всегда сидят к своим спиной, а к чужим мордой — чтобы все видеть. Вот я и думаю: как это здорово, что у нас с тобой есть кому доверить свой зад!

Рассмеявшись, Алекс притянул Марику к себе и нежно-нежно поцеловал. Все-таки потрясающая она женщина!

В этот момент дверь в приемную распахнулась и оттуда вылетели сияющие Миша и Лена.

— О! Вы тоже здесь! — удивились они. — Мы женимся через три недели. А вы на какое число хотите записаться?

— Возможно, моя виза истечет в середине февраля, поэтому нам надо, чтобы нас поженили как можно скорее, — отозвался Алекс.

— Понятно…

Повисла неловкая пауза. Марика с Мишей старались не поднимать друг на друга глаз, Алекс тоже не знал, что говорить…

— Тут в киоске веночки на фату продают, — нарочито спокойно произнесла Лена. — Мы с Марикой пойдем посмотрим.

— Куда ты меня тащишь? — проворчала та, когда подруга увела ее подальше от мужских ушей.

— Марика, прости Мишу!

— Что?

— Прости Мишу! — настойчиво повторила Лена. — Помнишь, он спас нас обоих, когда нас хотели выкинуть из комсомола? Он спас меня, когда я буквально умирала от тоски по Ибрагиму. И потом, ты же знаешь, он согласился усыновить моего ребенка. Неужели плохой человек пошел бы на такое?

Марика с возмущением смотрела на нее. Лена говорила так, как будто это ей, а не Степанову, надо было извиняться и каяться.

— Не отталкивай нас! — вновь принялась увещевать ее Лена. — Вам и так сейчас нужны друзья, которые будут на вашей стороне!

— Хорош друг — стукач!

— А ты попробуй расценивать Мишу не как врага, а как разведчика во вражеском тылу.

В своем желании примирить жениха с лучшей подругой Лена была готова снести любые преграды.

— Он никогда не желал вам зла! — умоляюще проговорила она. — Обещай мне, что придешь на нашу свадьбу!

— Ну… Приду…

— И будешь искренне веселиться и не сбежишь под первым удобным предлогом!

— Не сбегу.

— И не станешь держать на нас зла. Мы все ошибаемся, все бываем и дураками, и мерзавцами… Но если человек упал в грязь, ему надо помочь подняться, а не воротить нос.

Противостоять ей не было никакой возможности.

— Как вам удалось устроить свадьбу так быстро? — переменила Марика тему. Она не могла сразу прощать и забывать — ей нужно было время.

Лена зарделась и опустила глаза в пол:

— Я принесла справку из женской консультации. Если ты беременна, то можно жениться раньше. — Она замолчала, исподлобья глядя на подругу. — Спасибо, что не заставляешь меня разрываться между тобой и Мишей.

Марика усмехнулась: кажется, Степанову тоже было кому доверить свой зад.

Чиновница Дворца бракосочетаний сказала, что не сможет поженить Алекса и Марику раньше, чем через три месяца.

— У нас очередь, — сурово отрезала она. — С какой стати я должна делать для вас исключение?

Объяснения, уговоры и просьбы отскакивали от нее как от стенки горох. Кроме того, она сказала, что для женитьбы в Советском Союзе от Алекса потребуется семь различных бумаженций: справки, разрешения, письмо от секретаря штата…

Марика вышла из кабинета в состоянии тихой истерики. Лена кинулась к ней:

— Ну? Что там?!

— Плохи наши дела.

— Почему?!

Едва сдерживая ярость, Алекс объяснил суть проблемы:

— По сути дела, они отказали нам. Через три месяца меня уже может не быть в Москве.

Миша задумчиво поскреб в затылке.

— Здесь нужен другой подход. Я знаю сына одной из местных начальниц: он работает в нашем райкоме комсомола. Надо попробовать договориться через него.

— Думаешь, нам стоит дать взятку? — напряженно спросил Алекс.

— Ну да! Так всегда делается: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

Марика молча смотрела на Степанова: человек, которому она была обязана половиной своих несчастий, теперь мог спасти ее.

Марика сидела в своей комнате, ела шоколад и думала об инфляции счастья. Раньше она могла быть счастлива от игрушки за рубль двадцать, а сейчас ей было жизненно необходимо выйти замуж.

Пару часов назад Алекс, Миша и Жека ушли к какому-то знакомому «утрясать проблему». Но в чем заключалось это «утрясание» и что это был за знакомый, Марика не имела ни малейшего понятия.

Ее и злило и радовало одновременно, что Алекс решил оставить ее не у дел. С одной стороны, приятно, когда кто-то решает за тебя все вопросы, но с другой стороны, как же это томительно — ничего не знать!

— Не беспокойся, я все устрою, — пообещал Алекс.

Ага, не беспокойся… Да Марика буквально умирала от беспокойства!

Сегодня баба Фиса, обливаясь слезами, рассказала, что ее тоже вызывали на Лубянку. Ей как автору заявления устроили настоящий допрос с пристрастием: кто, во сколько и к кому приходил, о чем говорил и не ругал ли советское правительство. Под конец насмерть перепуганной бабке велели подписать бумагу: мол, будучи у Марики в гостях, Алекс разгуливал по квартире голышом, а та в свою очередь напивалась и устраивала дебоши.

Баба Фиса все подписала, а потом полдня умоляла соседку простить ее.

«У нее все делается со страху, — с отвращением думала Марика. — Со страху перед ответственностью она доносит на ближних, со страху клевещет, а потом со страху же просит прощения».

Удивительно, но и это известие Марика восприняла почти спокойно. Она была как пружина, сдавленная до предела: дальше жать уже некуда. Ну положит лейтенант Воробейкин в ее личное дело признание бабы Фисы, ну будет там записано, что гражданка Седых — горькая пьяница…

В конце концов, все происходящее было совершенно закономерно. Разве Марика с самого начала не знала, что общаться с иностранцами могут только те, кому это специально разрешено? Знала. Стало быть, теперь настала пора расплачиваться за свои грехи.

Марика смяла в кулаке пустой фантик от шоколадки. Она и не заметила, как подъела все свои запасы сладкого. Как это расточительно — есть шоколад от нервов! Ни вкуса не чувствуешь, ни запаха.

«Надо в комнате убраться, — решила она. — А то я с ума сойду, если буду просто сидеть и ждать».

Резкий телефонный звонок заставил Марику вздрогнуть. «Алекс!» — подумала она, стремительно кидаясь к телефону.

Но это был не он.

— Здравствуйте, — произнес спокойный мужской голос. — Комитет государственной безопасности беспокоит…

— А больше вас ничего не беспокоит? — рявкнула Марика и бросила трубку.

Пошли к черту! Если хотят, то пусть арестовывают ее, но общаться с ними она больше не будет. Точка.

ГЛАВА 22

Переговоры с чиновницей из Дворца бракосочетаний были проведены успешно. Миша действительно разыскал ее сына и с его помощью сумел договориться.

— Вас зарегистрируют вне очереди, если вы раздобудете сто метров электрического кабеля. Им надо свет на дачу провести, а проводов нигде недостать.

Услышав это, Алекс сник.

— Для меня что сто метров кабеля, что ковер-самолет. Где ж я его возьму?

Жека посмотрел на записку с описанием требуемого.

— Кажется, я знаю, где такой украсть, — сообщил он. — У меня есть один знакомый…

Жека от всей души сочувствовал Алексу и Марике, но, когда дело пахло керосином, ему ужасно хотелось сбежать с поля боя. Но как сбежишь? Не объявишь же ребятам, что боишься? Боишься лишиться своего беззаботного образа жизни, боишься загреметь на допрос на Лубянку…

С тех пор как стало известно, что Степанов сотрудничает с первым отделом, Пряницкий впал в депрессию. Они не ссорились с Мишей. Они просто перестали разговаривать.

Еще ни разу в жизни Жеке не доводилось сталкиваться с предательством. Люди вокруг могли быть глупыми, хитрыми, эгоистичными, но не подлыми. И уж тем более подлым не мог быть его друг.

Жека подробно расспросил Марику насчет всего, что произошло с ней на Лубянке. Он хотел удостовериться, что она ничего не напутала. Марика не напутала. И тогда Жека враз разочаровался в человечестве. Беспечный и нахальный ранее, он начал бояться чужих ушей. Даже родственных, даже маминых… Кто знает, кто тебя заложит в следующий раз? Сосед? Однокурсник? Говорящий попугай Кеша? В Советском Союзе нет человека, который хотя бы единожды не нарушил закон: кто ругает на кухне власть, кто кофточки продает по спекулятивной цене, кто во время рабочего времени по магазинам шастает… А уж на Жекиной совести было столько правонарушений, что хватило бы на целую колонию общего режима.

Несколько дней назад он застал Мишу в гостях у Алекса и поначалу даже не поверил своим глазам.

— Ты что, помирился с ним?! — воскликнул Жека, когда Степанов вышел из комнаты.

Алекс виновато кивнул:

— А что делать? Лежачих-то не бьют. Просто представь себе, что ты тоже кого-то заложил, не подумав.

Жека уже не раз пытался просчитать, мог бы он оказаться на месте Миши или не мог. Например, вдруг его арестуют и начнут давить на психику? Жека очень боялся грубых хамов и совершенно не выносил ора. Вывод напрашивался неутешительный: если его будут бить или запугивать, то он выдаст всех с головкой. Просто охренеет от боли и страха и… того.

В результате пришлось сделать вид, что он поверил в Мишино раскаяние.

Знакомым Жеки, который знал, где украсть кабель, был Вовка Коровин, их бывший однокурсник. После того как его выгнали из института за написанный на парте анекдот, он устроился на завод «Красный электроник» и уже там продолжил уголовные традиции своей семьи: регулярно тырил с завода все, что весило меньше полтонны.

При всем при этом Коровин считал себя крайне порядочным человеком.

— А нам партия велела воровать, — убежденно говорил он. — Вон вчера по телевизору говорили: «Благосостояние советских людей постоянно увеличивается». А за счет чего оно будет увеличиваться, если не красть? Зарплату-то нам никто не повышает!

За помощь в краже кабеля Жека пообещал Вовке свести его с полезным человечком во Внешторге, и тот немедля приступил к разработке операции.

В своем деле Коровин был выдающимся специалистом.

На его совести лежал вынос из столовой свиной туши под видом подгулявшего товарища: натянув на свинью телогрейку, брюки и шапку, Коровин с друганом преспокойненько «вывели» ее за проходную.

Транзисторы он вывез с помощью знакомой бригады «скорой помощи», санитары накрыли его окровавленной простыней и погрузили в машину. А вместе с Вовкой за ворота выехала и целая куча дефицитнейших запчастей.

Спирт Коровин воровал, замораживая его жидким азотом: шел себе, ледышку перед собой пинал…

«Жалко, что я не женщина, — сокрушался он, угощая Жеку ворованным добром. — А то бы прикрепил себе грелку со спиртом на живот — вот тебе и беременность. А еще в лифчик можно было бы по клизме положить. И глаз радует, и пользу приносит».

Разведка местности показала, что искомый кабель на «Красном электронике» имеется.

— Целая катушка стоит во дворе, — пояснил Коровин.

— Ну а вынести мы ее сможем? — нетерпеливо спросил Жека.

Вовка почесал косматый затылок.

— Помощники нужны. Своих я привлекать не буду — они долю потребуют. Так что пригони мне двух бойцов завтра к полвосьмого утра. Я им скажу, что и как делать.

— Я и Степанов подойдем?

— Сойдете для сельской местности.

Известие о том, что ему придется участвовать в краже, повергло Мишу в глубокую печаль. Пойти на попятную он не мог, иначе весь его план шел псу под хвост: ему обязательно нужно было помириться с Марикой и Пряницким, а через них — со всем остальным миром.

Дурные предчувствия терзали Мишу хуже зубной боли. А что, если Вовка что-нибудь не предусмотрит? А что, если их поймают? Ведь это верный путь за решетку!

— Надо было Алекса позвать, — сказал он Жеке, едва удержавшись, чтобы не добавить «вместо меня».

Но бессердечный Пряницкий лишь покачал головой:

— Нельзя. Его акцент может навести на подозрения. Да и какой из него, к черту, работяга? С его-то хвостом на затылке?

«А из меня какой?!» — хотел было оскорбиться Миша, но промолчал.

Ему уже доводилось бывать на действующем предприятии: во время школьной производственной практики их водили на фабрику.

Мишин тогдашний шок трудно передать словами. Он был интеллигентным мальчиком; его родной стихией были глаженые рубашки, книжки о пиратах, котлеты на обед и выжигание по дереву. А тут его кинули в пыль, грязь, грохот. Десятки дребезжащих станков, рабочие ходят в каких-то страшных халатах, чтобы сказать что-то, нужно орать…

— Ты еще не видел, что творится в кузнечных цехах, — «утешил» его руководитель практики. — Вот там работать — это да…

Производственная практика преподнесла Мише множество открытий. Он вдруг понял, что совершенно не разделяет восторга страны перед пролетариатом. И это было очень странным ощущением. Он чувствовал, что не понимает рабочих: они разговаривали матом, они пили водку и дрались, они халтурили и не особо заботились о качестве своей продукции. А переходящие красные знамена и почетные грамоты, столь важные для Миши, были им до лампочки. Одним словом, они были для него настолько чужими, что он даже боялся их.

Усилием воли Миша пытался сбить с себя спесь по отношению к рабочим, но у него ничего не получалось. Каждый раз, входя в фабричные ворота, он вспоминал роскошное здание обкома, куда однажды заезжал вместе с папой. Там были мраморные лестницы, красные ковры и полированные двери кабинетов. Там обитали настоящие хозяева жизни. Это ведь только в книжках труд работяг считался самым почетным. Любой ребенок знал, что главное в жизни — должность и связи.

Но чем больше Миша презирал рабочий класс, тем шире была его улыбка, тверже рукопожатие и слаще слова. Он прекрасно понимал, что думать-то человек может все, что угодно, но если он хочет оказаться среди служащих обкома или КГБ, ему нужно соблюдать правила игры.

Полвосьмого Миша и Жека были на месте у проходной.

Вовка уже ждал их.

— Значит, так, — деловито произнес он, — я сейчас с той стороны прикачу катушку, а вы пока постойте здесь. Я потом скажу вам, что надо делать.

И пропев «Тащи с завода каждый гвоздь: ты здесь хозяин, а не гость», Вовка скрылся за воротами.

Миша тревожно смотрел на черные толпы народа, стекающиеся к проходной. Усталые лица, среди мужиков — половина алкоголиков. И никакого просвета, ничего слаще морковки!

— Никогда не пойду на завод! — пробормотал он себе под нос.

Жека насмешливо посмотрел на него:

— А я бы пошел. Только не в работяги, разумеется.

— А в кого? В инженеры? Так они в два раза меньше работяг получают!

— Если уж идти на производство, то только в толкачи.

— А это кто? — не понял Миша.

— У-у, есть такие легендарные личности… — Глаза Жеки осветились мечтательным огнем. — Они делают так, чтобы чиновники верили припискам, директора выполняли невыполнимый план, а правоохранительные органы не сажали их за это. Очень доходная должность, между прочим.

«Ох, криминальная ты рожа!» — подумал про себя Миша. Но вслух ничего не сказал. Пока еще он не мог позволить себе такой роскоши, как упреки, — у самого рыльце было в пушку.

В этот момент из ворот проходной показался Вовка с огромным щитом ДВП, поперек которого было начертано: «Объезд».

— А это зачем? — спросил Миша.

Коровин поворотил к нему сияющее лицо.

— Ну грех было не вынести! — проговорил он, едва сдерживая радость старателя, напавшего на золотую жилу. — Мамке на дачу отправлю. Самое главное, вохрушки видят, что я «дорожный знак» несу — так хоть бы кто мне чего сказал!

Установив «знак» у дороги, Вовка повернулся к подельникам:

— Ну что, готовы? Тогда слухайте сюды…

Надвинув шапки на глаза, троица отважно ринулись к проходной.

— Пропуск! — грозно рявкнула дежурная вохрушка.

— Да не нужен нам никакой пропуск! — отмахнулся Вовка. — Нам кабель велено протянуть в этом помещении. Вон, видишь, я катушку подогнал? Все на ваших глазах и будем делать.

Катушка была вкачена внутрь, и «монтеры» принялись за работу.

Делалось все тщательно и основательно: прибивались скобы, на них закреплялся кабель… Катушка все ближе и ближе передвигалась к выходу.

— Зачем провод проводите? — осведомился начальник смены, заглядывая в дверь.

Вовка разогнулся, стер трудовой пот с лица:

— Начальство ваше велело.

— А, ну работайте, работайте…

Через полчаса кабель был протянут по всей длине проходной и выведен на улицу. Еще через пару минут катушка закатилась за угол и вместе со знаком «Объезд» была погружена в поджидавший неподалеку грузовичок.

— Вот и готово! — хихикнул Вовка, хлопнув Мишу по плечу. — Как там у поэта Некрасова?

Да не робей за Отчизну любезную:

Вынес достаточно русский народ.

Вынес и эту дорогу железную,

Вынесет все, что Господь ни пошлет.

— Алло, Седых! Это твой друг Пряницкий тебе звонит. Что ты делаешь?

— Радуюсь. Жека, я не знаю, как мне вас благодарить! Вы с Мишкой буквально спасли нас! Мы с Алексом ходили во Дворец бракосочетаний и обо всем договорились: нас поженят двадцатого декабря!

— Поздравляю! Значит, ты больше не питаешь ненависти к Степанову?

— Питаю, но гораздо меньше. Но я уже придумала, как мне быть: я куплю ему какой-нибудь подарок на свадьбу, мы будем квиты, и тогда я вновь смогу ненавидеть его в полном объеме.

— Откуда у тебя деньги, Седых? Ты же только вчера жаловалась, что полностью растратилась!

— А у меня есть бутылка из-под шампанского, куда я складываю пятнадцатикопеечные монетки.

— И много ты накопила?

— Почти до самого горлышка.

— Хм… Слушай, Седых, а давай, мы вместе подарим Степановым твой подарок?

— Ты что, тоже обанкротился?

— Я вчера с ребятами в преферанс полночи проиграл.

— Понятно. И все-таки я хочу дарить свой подарок только от себя.

— Седых, ну имей совесть! Ты же все равно не знаешь, что подарить Степановым. А я знаю! Давай соглашайся: твои финансы, мои идеи!

— И что ты предлагаешь?

— Подарим Мишке Коран. На арабском. Я видел такой на толкучке — кожаный переплет, куча пыли и следы доисторических мышей.

— Другие варианты имеются?

— Как тебе картина «Трудящиеся всех стран с надеждой смотрят на СССР»? Размер: три на сто двадцать метров.

— Не пойдет.

— Рога от троллейбуса? Ящик пудры «Лебяжий пух» 1909 года изготовления? Увеличенная фотография Бобби с растопыренными ушами?

— Я, пожалуй, придумала, — задумчиво проговорила Марика. — Надо подарить Степанову повестку в КГБ. Вместе с посыльным в придачу. Он будет у него жить.

— Седых, ты жестокая женщина! А что, кагэбэшники опять к тебе наведывались?

— Нет. Они мне звонят, а я бросаю трубку.

— Знаешь, мне кажется, они просто ревнуют тебя к Алексу.

— Они и к тебе с удовольствием будут ревновать. Я уверена, что мой телефон прослушивается.

— Да? Ой! Ну тогда пока!

Жить Миша с Леной решили у нее. «Москвичом буду, — с удивлением думал про себя Степанов. — И Ленина комната будет моей комнатой».

Правда, он до сих пор отчаянно стеснялся ее родителей. Он кое-как пережил «серьезный разговор» с отцом насчет Лениной беременности, но вот маменькины вздохи ужасно его нервировали: она полагала, что ее дочери еще рано рожать и что Миша «всю жизнь девочке испортил». И ведь не объяснишь ей никак, что он тут ни при чем!

«Как я при ней буду в домашних трениках ходить? — заранее ужасался Степанов. — А выстиранные трусы как сушить? А сексом как заниматься, когда им с тестем все будет слышно?»

О Ленином ребенке Миша старался не думать. «Его пока что нет, — уговаривал он себя. — А как появится, там что-нибудь решим».

У Лены были свои сложные взаимоотношения с животом. При Мише она вообще старалась не упоминать о беременности, а если уж упоминала, то с досадой. При родителях — беспомощно улыбалась и разводила руками: так уж, мол, получилось. Но Миша знал, что наедине с собой Лена с нежностью гладит свой живот и поет ему песенки.

В последнее время она была взвинченная и слезливая, как заболевший ребенок. Белое свадебное платье носить отказалась, утверждая, что в нем она похожа на холодильник. К Мише то ластилась, то изводила его беспричинной ревностью; и под конец он уже мечтал, чтобы день свадьбы наступил как можно скорее. Он очень надеялся, что, закрепив его за собой, Лена хоть немного успокоится.

Но самое главное, кража кабеля и дача взятки сделали Мишу, Алекса и Жеку кем-то вроде братьев по оружию. Почти все свободное время они проводили вместе, обсуждали какие-то планы, делились мыслями…

«Кто бы мог подумать, что я буду дружить с американцем! — удивлялся Степанов. — И куда девался мой хваленый патриотизм? Я же всю жизнь ненавидел иностранцев!»

— Фигня это была, а не патриотизм, — сказал Жека, когда они разговорились на эту тему. — Как можно одновременно ненавидеть несколько миллиардов незнакомых тебе людей? Это уже, извини меня, патология какая-то!

— Все равно я гораздо больше люблю наших, советских! — возразил ему Миша.

Но Жека тут же его перебил:

— Врешь ты все! Ты любишь Лену, маму, своих близких… А к жителям какого-нибудь Урюпинска ты совершенно равнодушен. Да даже здесь, в Москве, ты что, едешь в метро и прямо-таки обожаешь каждого пассажира? Людей не за национальность, а за кое-что другое любят.

«Все верно, — вздыхал про себя Миша. — Вот взять, к примеру, Алекса… Никто из наших не хотел меня прощать, а он простил. Хотя ему больше всех от меня досталось».

И при этих мыслях у Миши теплело на сердце от благодарности.

ГЛАВА 23

Свадьба, товарищи, это небольшое, но очень стихийное бедствие.

В семь утра Марика — разряженная и завитая — была у Лены. К этому времени невеста уже успела поссориться с папой, заключить с ним мир и вновь довести себя до нервного срыва. Ее двоюродная сестра, маникюрша из парикмахерского салона, взялась подводить ей стрелки на веках, в результате чего Лена стала похожа на нечто среднее между индейцем сиу и посмертной маской Петра Великого.

Час ушел на то, чтобы смыть это безобразие, успокоить заплаканные глаза чайными примочками и накрасить их заново. Писаной красавицы не получилось, но теперь, по крайней мере, Лена никого не пугала.

В довершение всех бед на свадебном платье лопнула «молния»: оказалось, что со времени последней примерки Ленин живот существенно вырос.

— Нитки! — кричала мама. — Надо зашить, пока жених не приехал!

Все кинулись искать швейные принадлежности, но из-за того, что бабушка вчера помогала Лене убираться, найти ничего не удалось.

Невеста готова была снова удариться в слезы.

— Я что, так и пойду регистрироваться с дыркой в правом боку?

Наконец коробку с нитками и иголками отыскали в духовке.

— А куда мне ее было девать? — оправдывалась бабушка. — У вас и так все углы забиты!

В этот момент зазвенел дверной звонок.

— Жених! — закричали двоюродные сестры.

Мама — все еще в бигуди и халате — кинулась к себе в комнату.

— Не открывайте!

— Откройте!

Лена галопом понеслась в коридор. Марика, не успевшая до конца зашить на ней платье, побежала следом «на нитке».

Наконец дверь кто-то открыл.

— Здравствуйте, девочки-! — раздался надтреснутый старческий голос. — Я прадедушка Константин Эрнестович из Мытищ.

Бывшему красному командиру, орденоносцу и народному заседателю было девяносто шесть. Голова его была абсолютно лысой, из ушей торчал пух, а костюм по фасону напоминал одеяния эпохи немого кино. И тем не менее прадедушка был чрезвычайно представительной фигурой.

— Леночка, вы выглядите ну точь-в-точь как моя жена-покойница! — сделал он комплимент невесте.

Лена несколько побаивалась Константина Эрнестовича. Прадедушка был надменен и деспотичен, всех называл на «вы» и любил вдаваться в воспоминания, которые надлежало внимательно слушать.

Его истории разительно отличались от того, что передавали по телевизору и печатали в газетах, поэтому потомки, как правило, прадедушке не верили. Впрочем, тот об этом не догадывался: из уважения к его возрасту никто никогда с ним не спорил.

Лена помнила, как в детстве Константин Эрнестович рассказывал ей «сказки»:

— Я, сударыня, удивлялся всего два раза в жизни и с тех пор больше не удивляюсь.

— А чему? — заинтригованно спрашивала его правнучка.

Глаза прадедушки подергивались дымкой воспоминаний.

— В семнадцатом году после кадетского училища я отправился принимать свой полк. Приехал в штаб, а там какие-то пьяные рожи шатаются. Я спрашиваю: «Где командир?» А они мне: «Мы за него. А тебя мы сейчас расстреляем как классово чуждый элемент».

— Так чему же ты удивился? — не понимала Лена.

— Да я думал, это бандиты были, а это оказались революционные солдаты, новая власть.

— А второй раз?

— А второй раз в тридцать седьмом. Кто-то написал анонимку в НКВД, что до революции я был офицером и угнетателем трудового народа. Чудом не посадили.

— Так удивился-то ты чему?

— Да какой же я угнетатель, когда я не успел начать угнетать!

В общем, Константин Эрнестович был поистине эпохальной личностью.

Проведя инспекцию по квартире, прадедушка нашел, что в ней «много непорядку». Лениной бабушке, его дочке, было обещано «надрать уши», а Марике сказано, что она «персик и душка».

— Визгу от вас — как от мартовских кошек, — под конец заявил он женщинам. — Где у вас тут тишина и покой? Мне отдохнуть с дороги надо.

Тишину прадедушке обеспечили в родительской спальне. Константин Эрнестович сел в кресло и только собрался было вздремнуть, как ему на глаза попался стоявший под кроватью ящик с ркацители. Не то чтобы прадедушка был алконавтом… Нет! Просто он являлся большим ценителем благородных напитков.

Через пятнадцать минут Константин Эрнестович уже с удовольствием прислушивался к шуму в голове. Ему было хорошо. На улице светило солнышко, впереди маячили радужные перспективы свадебного гулянья.

«Ленка-то на сносях: неужели праправнука дождусь?» — удивился третий раз в жизни Константин Эрнестович.

В этот момент на балконе что-то зашуршало. «Голуби», — подумал прадедушка. Но, повернув голову, он узрел нечто иное.

За окном маячили ни много ни мало… ангелы. Все трое были в серебристых одеяниях и как бы воспаряли, постепенно поднимаясь над парапетом. Потом большенький приоткрыл балконную дверь и шагнул в комнату.

Как старый коммунист и красный командир Константин Эрнестович не верил в загробную жизнь, но это зрелище потрясло его до глубины души. Сдавленно вскрикнув, он подхватил со стола большую деревянную линейку и, как саблей, наотмашь рубанул ею пришельца.

Получив по куполу, ангел замолотил то ли крылами, то ли передними лапками и громко выругался матом.

От этой запредельной жути прадедушка заорал.

— Дедуля, ну это же я, жених! — стаскивая с головы шлем, сказал небесный воин.

За несколько дней до свадьбы Миша заглянул в пожарную часть, где служил один из его приятелей, Коля Гребенкин. Там, в застекленном шкафу, он узрел нечто: сияющие серебром термокостюмы.

— Такую температуру выдерживают, что ой-ей-ей! — похвастался Коля. — Мы в них на учения в прошлый раз ходили.

— А можно я их возьму у вас не надолго? — восхищенно прошептал Степанов.

— Зачем?

— Ну это же почти рыцарские доспехи! Представляешь, если я заявлюсь в них на выкуп невесты? Там же все в обморок от восторга попадают!

Коля обещал все устроить.

Сценарий был проработан от и до. Накануне вечером Миша взял ножовку и спилил замок на чердачной двери в соседнем подъезде. Теперь дело оставалось за малым: залезть на чердак, через пожарную лестницу проникнуть в Ленину квартиру и похитить невесту в обход жаждущих выкупа подружек.

И вот настал час «икс». Облачившись в сверкающие термокостюмы, жених, Жека и Коля выбрались на крышу.

— Ждут! — хихикнул Пряницкий, глянув вниз на собравшихся у подъезда подружек.

— Пусть ждут, — снисходительно отозвался Миша.

«Эх, жалко никто нас на камеру не снимает!» — думал он, перебираясь с лестницы на балкон. Посвященная в заговор Марика специально оставила дверь приоткрытой, так что похитители беспрепятственно проникли в квартиру. Но тут их встретил Константин Эрнестович.

Термокостюм был рассчитан не только на запредельные температуры, но и на солидные механические нагрузки. Но куда ему было противостоять разбушевавшемуся прадедушке! После его меткого удара на лбу у Миши выросла здоровенная шишка, переливающаяся всеми цветами радуги.

Сбежавшиеся со всей квартиры женщины принялись жалеть пострадавшего.

— Мама! Где у нас пудра? — причитала Лена.

— Я пудреный в ЗАГС не пойду! — отмахивался Миша.

Константин Эрнестович смущенно топтался рядом.

— Забинтуйте его, да и дело с концом. Будет не жених, а загляденье: как будто только что с фронта вернулся.

«Хочешь нормальную свадьбу — бери в жены сироту», — отметил про себя Жека. Он всегда предпочитал учиться на чужих ошибках.

Шишку замазали, прадедушку успокоили, подружкам выдали бутылку шампанского, чтобы не расстраивались.

Вывернувший из-за угла свадебный кортеж усиленно загудел.

— Ну что, поехали жениться? — спросил Миша невесту.

— Поехали, — согласилась та.

И тут будущая теща торжественно вытащила из кладовки потертого полуметрового пупса и потребовала усадить его на крышу машины. Выяснилось, что этот Франкенштейн был их с отцом свадебным талисманом.

— Жека, миленький, — обратилась она к свидетелю, — проследи, чтобы с ним ничего не случилось! Это семейная реликвия — память для потомков.

Пряницкий поклялся личным счастьем, что с куклой все будет в порядке.

Вдвоем с Алексом они кое-как усадили ее на крышу и привязали ленточками.

— Интересно, почему на меня всегда навешивают самые дурацкие обязанности? — сокрушался Жека. — Я что, так похож на идиота?

— Спеши делать добро, Жека! — укоризненно сказал ему Алекс.

— Ага, спеши… Поспешишь — людей насмешишь!

— Ну садитесь все, что ли! — прокричала Марика, выскочив из невестиной машины. — На регистрацию опоздаем!

Разумеется, по дороге пупс был утерян.

— Жека! Ты же обещал, что ничего не случится! — разрыдалась теща. — Ты обязан его найти!

Оставив ленту свидетеля на попечение Алекса, Жека кинулся на поиски.

Пупс, вернее, то, что от него осталось, был обнаружен на перекрестке почти у самого Лениного дома. К тому времени по нему успело проехаться несколько автомобилей.

«Патологоанатом, блин! — подумал про себя Жека, собирая бренные останки в пакетик. — Ну, сейчас мне влетит!»

Тем временем сотрудница Дворца бракосочетаний уже начала читать напутствие молодым:

— Сегодня мы собрались в этом зале, чтобы поприветствовать двух молодых людей, готовящихся создать новую ячейку советского общества. Приятно видеть их радостные лица…

Впрочем, лица жениха и невесты были весьма далеки от радости.

— Где твой свидетель? — не разжимая губ, шептала разъяренная Лена. — Нам расписываться надо, а его все нет и нет. Кольца-то у него?

— У него, — уголком рта отвечал Миша.

— Если у нас не будет свадьбы, то у Пряницкого будут похороны.

Жека торопился, как мог. Поймал какую-то машину, домчался до Дворца бракосочетаний, взлетел по лестнице.

— Ты где шлялся?! — зашипели на него Мишины родители. — Иди к молодым!

Растолкав взволнованных родственников, Жека встал на свое место рядом с женихом и невестой.

— Мы верим, что они смогут пройти свой жизненный путь рука об руку… — продолжала читать церемониймейстерша.

— Принес? — спросил Миша, оглянувшись на Пряницкого.

— Принес.

— Отдай тетеньке!

— Зачем?

— Жека, я тебя сейчас убью! — довольно громко прошипела Лена.

Церемониймейстерша поперхнулась на полуслове и с сочувствием посмотрела на Мишину шишку, просвечивающую сквозь десятки слоев пудры.

— …и будут терпимо и бережно относиться друг к другу.

Бодрым строевым шагом Жека подошел к ней и вытащил из пакета голову пупса.

— Держите! Ничего, что по ней проехались пару раз?

Церемониймейстерша вскрикнула, кто-то заржал, теща забилась в истерике.

— Кольца где?! — рявкнула на Жеку невеста.

— Ах, кольца!

…Алекс внимательно следил за всеми подробностями советской свадьбы. Через несколько дней ему самому предстояло пройти все то же самое.

Оказалось, что первым делом новобрачные должны покататься по городу.

«Красная площадь — фотографироваться, пить шампанское, носить невесту на руках, — запоминал Алекс. — Могила Неизвестного Солдата у Кремлевской стены — возложение цветов. Скверик у Большого театра — распитие шампанского. Памятник Карлу Марксу — возложение цветов. Ленинские горы (смотровая площадка) — распитие шампанского и танцы под радиоприемник».

— Мы тоже будем возлагать букеты? — шепотом спросил Алекс у Марики, когда они вновь загрузились в машины.

Она улыбнулась ему:

— А куда же мы их будем девать? К себе я взять ничего не смогу — у меня дома Света и баба Фиса. Так что придется тащить все в общагу.

Алекс представил свою комнату, заваленную цветами, как гримерка примадонны.

— Ладно, букеты отдадим памятникам.

— Цветы — это еще полбеды, — усмехнулась Марика. — Главное, чтобы нам не надарили всякого барахла. А то у Ленки уже четыре мясорубки!

— Пять мясорубок, — проворчал Алекс. — Мне Жека сказал, что это самый лучший презент для молодоженов.

Марика сочувствующе сжала его руку. Сама-то она подарила нечто такое, что всегда пригодится в хозяйстве: бутылку из-под шампанского, набитую пятнадцатикопеечными монетами.

По дороге назад свадебный кортеж наткнулся на уличную елку с механическими фигурами сказочных героев.

— Все идем туда! — объявила Лена.

Гости тут же кинулись кататься с горок, орать и бегать вокруг аттракционов, а молодожены отправились фотографироваться рядом с Дедом Морозом.

Дед Мороз, без сомнения, являлся шедевром кукольного искусства: богатый кафтан, борода, изящные поклоны публике… А уж запряженный в его сани олень и вовсе был неподражаем: он столь естественно перебирал ногами, что его вполне можно было принять за живого.

— А рога-то у него какие! Рога! — восхищенно вопил Жека, приставая ко всем подряд. — Вот бы мне такие в прихожую!

— Да зачем они тебе? — удивилась Лена.

— Как зачем? Я бы на них шляпу вешал. Представляешь, приходишь ты ко мне в гости, а я так — р-р-раз! — и закидываю ее на рог.

Вокруг засмеялись.

— Да ты не попадешь! — принялся подначивать его Миша.

— Я?! — возмущенно ткнул себя в грудь Жека. — Да я по гороскопу Стрелец! Я во все, что хочешь, попаду! Я такой попадут… То есть попадщик… Ну, артиллерист, в общем…

— Ага. Ага.

— Лена, дай мне свой букет! Мерси. Смотри, Фома неверующий! — И с зычным «и-э-эх!» Пряницкий закинул невестины цветочки на рога.

На мгновение среди гостей воцарилась тишина.

— Ты что сделал?! — наконец жалобно произнесла Лена.

Родственники обрушились на Жеку с упреками.

— За куклой не уследил, церемонию чуть не сорвал, букетик выкинул! — наскакивала на него теща.

— А я нормы ГТО сдала на отлично! — вдруг вспомнила Марика и, скатав снежок, запустила им в оленя. Но букет, надевшийся на рог петлей бантика, только покачнулся от удара.

Олень тут же был подвергнут мощному обстрелу. Снежки разбивались о его голову и рога, однако ничто не помогало: букет все так же болтался на недосягаемой высоте.

Проходящие мимо старушки неодобрительно косились на происходящее.

— Милицию надо вызвать! Чего хулиганят тут?!

— Да ладно, свадьба ведь!

— И что свадьба? Приперлись всей толпой, детям теперь к оленю не подойти.

Лена вызвала Жеку пред свои гневливые очи.

— Как хочешь, так и доставай букет! — приговорила она.

— Да я не дотянусь! — развел руками Пряницкий.

В подтверждение своих слов он несколько раз подпрыгнул, но не смог дотронуться даже до нижней челюсти оленя.

— Поднимите его кто-нибудь!

Миша и Коля-пожарник схватили Пряницкого за ноги и поднесли к животному. Вцепившись в рога, Жека повис морда к морде с ухмыляющимся оленем.

— Хватай букет! — кричали ему болельщики. — Он же у тебя перед самым носом!

— Не могу! — хрипел Жека, не решаясь разжать пальцы. — Я высоты боюсь!

Наконец силы ему изменили и он рухнул с высоты в сугроб.

Лену спасла проходившая мимо дворничиха. Сжалившись над ней, она принесла метлу и легко сбила ею букет.

Константин Эрнестович полюбил Марику всей душой.

— Вы, Марика Андреевна, не отходите, пожалуйста, от меня, — попросил он, когда свадьба прибыла в шоферскую столовую, где должен был проходить банкет. — У меня в любой момент может случиться ишемическая болезнь сердца, а с вами мне намного спокойней.

Получив ее вымученное согласие, прадедушка тут же перешел в наступление:

— Я вам как на духу скажу, Марика Андреевна: лучше всех жилось при Николае Втором. Он и сам жил культурно — и нам давал. Но самый порядок, пожалуй, Сталин навел: как решит кого расстрелять, так уж непременно расстреляет. А потом власть либеральная стала, не вредная: кто сколько хочет, тот столько и ворует.

Алекса Константин Эрнестович ревниво оттирал:

— Вы, товарищ иностранец, пойдите помогите свидетелю! А то он без вас совсем замучился.

Свидетель между тем по очереди передавал гостям микрофон и требовал произнести тост.

— А теперь слово предоставляется теще! Кстати, мы с ней уже помирились. Тамара Яковлевна — замечательная женщина! У нас с ней много общего: мы оба любим телевизор!

Расчувствовавшись, теща подняла рюмку и начала путано объяснять Мише, как ему повезло с женой.

— Горько! — закричали гости.

«Возглас «Горько!», — отметил в своем блокноте Алекс, — означает, что гостям очень хочется посмотреть на поцелуй молодоженов. Услышав эту команду, жених и невеста встают и целуются до тех пор, пока тостующий не скажет «Сладко!». Иногда процедура длится несколько минут.

Примечание: спросить Мишу, что он при этом чувствовал».

Наконец очередь дошла и до Константина Эрнестовича. Из уважения к патриарху все притихли — даже Мишина родня из Пучежа, которая видела прадедушку первый раз в жизни.

Константин Эрнестович величественно поднялся и, прислонив микрофон к уху, громко закричал:

— Уважаемые молодожены! Я желаю вам только одного: хорошего маленького ребеночка. Миша! — обратился он к жениху. — Если родится мальчик, называй его как хочешь. А если девочка, то обязательно назови как Ленину прабабушку — Ксения Кузьминична.

Реакцию Лены было трудно передать. Она побледнела как простыня, вскочила, потом вновь осела на стул.

— Михайловна она будет! Михайловна! — громко возмутилась свекровь. — А Кузьминичн нам не надобно!

На Мишу Лена старалась не смотреть.

После поздравлений и обильного ужина свадьба разделилась. Молодежь отправилась в вестибюль танцевать, а старшее поколение, выкушав еще немного водочки, осталось в зале петь под баян. Солировал, разумеется, Константин Эрнестович. Благо дело, отсутствие слуха ему с лихвой компенсировал трубный глас.

— Пааахрррр дикимхррр степямхрррр Забайкалья хрррхррр, — неистово орал он с каким-то антимузыкальным похрюкиванием.

Бабушка вторила ему, также не попадая в ноты:

— Брядягяяяяя судьбу пряклиняяяяяяяя, тащилсяяяя с сумой на плячяяяяях…

Мишина родня из Пучежа текста песни не знала и потому лишь ритмично повторяла: «Да-да-дадада», дирижируя вилками.

Лишь новоиспеченная свекровь не участвовала в концерте: припав к сватьиному плечу, она горько всхлипывала: ей было ужасно обидно, что Миша не сказал ей, что она скоро станет бабушкой.

Тем временем на танцплощадке происходили не менее драматические события. Ленина двоюродная сестра вдруг воспылала особым чувством к Жеке и каким-то волшебным образом забралась к нему на руки.

— Ах, кружите меня, кружите! — восторженно голосила она.

Выпучив глаза, Жека мужественно тащил на себе даму, но потом его повело в сторону и он с грохотом обрушился на вешалку с одеждой.

— На ногах устоять не может, а все туда же: хочет девушкам нравиться! — кричала двоюродная сестра, выбираясь из-под чужих пальто. Но Жека уже ничего не слышал: он сладко спал, уткнувшись носом в чью-то шубу.

— Наверное, у Лены родится мальчик, — сказала Марика Алексу.

— Почему ты так думаешь? — спросил он.

— А есть такая народная примета: если свидетель упьется раньше жениха, то это к мальчику.

На первую брачную ночь теща решила предоставить семейное гнездо детям, а сама с отцом напросилась в гости к родственникам.

Но прадедушка Константин Эрнестович спутал молодоженам все планы. Когда-то давным-давно он был прописан в федотовской квартире и потому относился к ней как к собственной вотчине.

— Вы поймите, мне девяносто шесть! — возмущенно напомнил он. — Я могу спать только в своем старом доме. А если вы меня куда-нибудь отправите, у меня по дороге может случиться ишемическая болезнь!

— Пусть переночует в родительской спальне, — страдальчески поморщилась Лена.

Миша представил себе первую брачную ночь с прадедушкой за стеной.

— Квартира ваша…

Но пока теща стелила прадедушке постель, он взял и уснул в своей бывшей комнате — как раз на брачном ложе молодых.

Пытались разбудить — бесполезно.

— Слушай, Миш, перенеси его к нам! — прошептала теща. — Он так напился, что все равно ничего не почувствует.

Кряхтя, Степанов принял старичка на руки — тот только всхрапнул, как конь.

В три часа ночи Миша вдруг почувствовал, что к ним в постель лезет кто-то третий. Лена тоже вскочила, прижимая простыню к груди.

Оказалось, что прадедушка пробудился, сходил в туалет, а потом по стародавней привычке вернулся на свою кровать. То есть в Ленину спальню. Пришел, пододвинул Мишу, упал и уснул.

— Сейчас я его обратно отнесу, — пообещал Степанов перепуганной супруге.

На этот раз он обращался с прадедушкой далеко не так бережно. Просто вскинул его на плечо и понес. Даже пару раз о косяк стукнул.

— Ну что, спит? — с тревогой спросила Лена.

— Спит.

Миша был зол на весь мир.

— Знаешь, я буду верен тебе до конца жизни, — пообещал он жене. — Еще одной свадьбы я точно не переживу.

ГЛАВА 24

Марика так и не сказала о своем замужестве ни Свете, ни родителям. А вот маму Алекса пришлось поставить в известность: для регистрации брака требовалось письмо секретаря штата, которое могла раздобыть только она.

Собравшись с духом, Алекс позвонил домой:

— Мам, ты только не паникуй раньше времени, ладно?

Но мама и не думала паниковать.

— Ну, все с тобой понятно, — выслушав его, сказала она. — Как у вас там погода? Не холодно?

Алекс ожидал чего угодно — крика, слез, упреков, — но никак не полного равнодушия. Впрочем, оно было понятно — он уже раз в третий пугал маму женитьбой. Но на этот раз Алекса задело, что кто-то может расценивать его намерения как шутку.

— Мам, я и вправду собрался жениться. И нам с Марикой очень нужна твоя помощь.

И тут до мамы дошел смысл сказанного. Ее сын был абсолютно серьезен: он действительно хотел связать свою судьбу с какой-то русской.

— Ты уверен, что это сделает тебя счастливым? — робко спросила она.

— Я уверен, что буду несчастен, если не сделаю этого. Мама, ты должна сходить в канцелярию штата и получить письмо, в котором говорится, что я не женат. Ты сделаешь это?

— Да, конечно… Но… Как ты себе представляешь вашу жизнь?

— Сразу после свадьбы Марика подаст заявление на получение загранпаспорта. А после я привезу ее в Штаты, чтобы вы могли познакомиться.

— А где вы жить будете?

— Там, где ей больше понравится.

— Неужели кому-то может нравиться жить с коммунистами?

— Не все люди на этой планете хотят эмигрировать в США.

— Боже!

— Так ты поможешь нам?

— Помогу… Но это… Господи! Ты весь в своего папочку — такой же прожженный авантюрист!

Чтобы доставить маме удовольствие, Алекс выслушал еще раз историю о своем непутевом отце, который «доигрался и помер раньше времени». Дело было сделано — мама согласилась стать его союзником.

В день свадьбы Алекс и Жека заехали за Марикой на выклянченной у какого-то родственника «Победе».

Это была изумительная развалина, крашенная в коричневый цвет поверх голубого.

— «Ямщик, не гони лошадей: нам некуда больше спешить…» — распевал Жека, выкручивая баранку.

Алекс обнял Марику.

— Волнуешься?

— Знаешь, как работает швейная машинка? Вот у меня сердце так же бьется.

А у Алекса было такое ощущение, словно ему предстояло совершить прыжок с новым, никогда не испытанным парашютом. Вдруг чиновница из Дворца бракосочетаний передумает? Вдруг какая-нибудь бумажка окажется неправильно оформленной? Вдруг пару дней назад выпустили новый регламент оформления брака с иностранцами?

И только один Жека, которому вновь предстояло исполнить роль свидетеля, ничуть не волновался.

— Да ладно вам трястись! Тетка-то, кажись, порядочная попалась. Я наводил справки: за взятку она еще никого не обманывала.

Свадебный «лимузин» грохотал, как ведро с гайками.

— Вы еще не видели, что под капотом творится! — хихикал Жека. — Кое-что пластилином приляпано, кое-что — привязано шнурками. Мой дядя в пятьдесят седьмом году эту машину в лотерею выиграл.

Алекс и Марика молчали и мечтали лишь о том, чтобы не вылететь по дороге на околоземную орбиту.

Гости с букетами уже поджидали их у Дворца бракосочетаний.

Притихшие, с торжественным выражением на лицах, они вошли внутрь. Ковры, деревянные панели, канделябры…

Марика была в светло-голубом платье; Алекс, сроду не носивший костюмов, — в брюках и джемпере.

— Вы не как на свадьбу, а как на развод явились, — критически оглядела их Лена. — Хоть бы цветочки какие-нибудь на себя нацепили.

Жека метнулся к киоску, где продавалась всякая свадебная чепуха.

— Во, держите! — всучил он им по белой хризантеме на булавочке.

Алекс и Марика покорно разрешили украсить себя цветами. Нервное напряжение последних дней преобразилось в какую-то оглушенность и нечувствительность.

Девушка в официальной светлой блузке приняла у них паспорта.

Алекс взял Марику за руку.

— Все будет хорошо, — едва слышно прошептал он.

Не отрывая глаз от строгого лица чиновницы, Марика кивнула.

— Документы в порядке, — наконец объявила та. — Где у нас жених?

Алекс с Марикой переглянулись.

— Вот он.

Девушка подняла на них недоумевающий взгляд.

— Так не пойдет: на нем нет пиджака! А без пиджаков мы не женим.

Не выдержав, Алекс прыснул. Он так боялся за свои документы и справки, а оказалось, что все, что нужно, — это специальный жениховский наряд.

— На, держи! — проговорил Миша, поспешно снимая свой пиджак.

Серо-голубые брюки и коричневое недоразумение с чужого плеча смотрелись весьма колоритно.

— Ты не волнуйся, на черно-белых фотографиях все равно ничего видно не будет, — заверил Алекса Жека. — А мы торжественно клянемся никому не рассказывать, на что ты был похож. Ну, почти никому…

Наконец тяжелые дубовые двери распахнулись, заиграл марш Мендельсона…

Та же самая женщина, что женила Степановых, рассказала Марике и Алексу о том, как надо строить крепкую ячейку общества и в духе чего воспитывать будущих детей. При этом взгляд у нее был такой, словно вместо слов «жених и невеста» ей хотелось сказать «эти два придурка».

Подписи, кольца…

— Ну а теперь молодые могут поздравить друг друга!

То, что после этого должен последовать страстный поцелуй, не пришло в голову ни Алексу, ни Марике.

— Поздравля-я-яю! — хором произнесли они, стараясь четко выполнять все команды.

— Целовать жену-то надо было! — ухохатывался Жека, выползая на улицу. У него была истерика.

Марика с Алексом очумело кивали. С их лиц не сходили улыбки. Теперь, когда самое сложное было позади, они чувствовали себя королями мира.

Их поздравляли, обнимали; Жека щелкал фотоаппаратом.

Миша достал из багажника шампанское и бокалы.

— Ну что, мистер Уилльямс, ты счастлив?

— О, да!

— Тогда выпьем за эту новоиспеченную семейку! — провозгласил он тост. — Горько!

— Эх, повезло тебе с женой! — шепнул Жека Алексу, когда они усадили девочек в машину. — У нее, конечно, нет никакого приданого, кроме фамильного алюминия, но ты внакладе все равно не останешься.

— Что ты имеешь в виду? — не совсем понял Алекс.

— Потом узнаешь. А если не узнаешь, то я сам на ней женюсь, когда она тебя бросит.

В понедельник на семинар по педагогике зашла секретарша канцелярии и сообщила, что студента Степанова вызывают к начальству. К какому именно — она не уточнила, но все сразу поняли, что его зовут в первый отдел.

Миша оглянулся — у Марики был взгляд человека, повисшего над пропастью. Она была уверена, что речь пойдет о ней.

«Врагу не пожелаешь оказаться в ее ситуации», — подумал Степанов.

Было время, когда он буквально ненавидел Марику за то унижение, которому она его подвергла. Но теперь Миша видел перед собой лишь перепуганную девчонку, отчаянно нуждающуюся в его помощи.

«Сделаю все, что смогу», — твердо решил он.

Войдя в кабинет за черной дверью, Миша поздоровался с Петром Ивановичем. У того как всегда было накурено. И еще пахло шоколадными конфетами: на столе стояла распечатанная коробка «Ассорти».

— О, Степанов! — поднялся ему навстречу хозяин. — Как свадьба? Поздравляю, поздравляю! Так ты, стало быть, съезжаешь из общежития?

— Да, к жене.

— Ну что ж… Жаль, конечно, что мы больше не сможем использовать тебя в иностранном секторе, ну да ничего — справимся как-нибудь. Я в свое время тоже по общежитиям помыкался, так что прекрасно тебя понимаю: свой дом всегда лучше. Ты, кстати, бери конфеты — они вкусные! У меня, видишь, тоже сегодня праздник — день рождения.

Миша взял одну конфету, положил за щеку.

— Поздравляю.

— Ладно, болтовня болтовнею, а дело делом. У меня к тебе задание. На очередном собрании вы должны будете исключить Седых из комсомола. А потом мы выгоним ее из института.

Миша не мог поднять глаз на Петра Ивановича. Он просто сидел и тупо смотрел на стопку поздравительных открыток на его столе.

— А за что мы должны ее исключить?

— За американца. Ты знаешь, что она подала заявление на получение загранпаспорта? Значит, хочет выехать.

— Но ведь ей до диплома всего полгода осталось! — возмущенно начал Миша.

Петр Иванович разом посерьезнел.

— Кажется, она подруга твоей жены, так ведь? — произнес он тихим отеческим голосом.

Миша кивнул.

— Надеюсь, ты понимаешь, что человеку, который рассчитывает на карьеру, лучше не иметь таких знакомых?

И тут Степанова прорвало:

— Седых ни в чем не виновата! Она не совершила никакого преступления!

— Это вопрос не вины, а политики! — отрезал Петр Иванович. — Неужели ты не понимаешь, что, если мы не будем бороться с такими, как она, мы проиграем эту войну на выживание?!

— Да какую войну? Мы ни с кем не воюем!

— Еще как воюем! У нас нет другого пути: либо Запад свалит нас, либо мы его. А выиграть в этой войне мы можем только одним способом: убедить весь мир, что социалистический строй — самый лучший строй на земле.

— Так это и так всем понятно!

— А вот твоей подруге Седых непонятно! Она собралась уезжать отсюда, о чем публично заявила, подав документы в ОВИР.

— Так, может быть, она просто в гости хочет съездить!

— Миша, эта женщина — предатель всего того, что нам с тобой дорого: нашего Отечества, нашей партии, нашего социалистического будущего. Вот сам посуди, что для тебя самое главное?

Миша опустил глаза.

— Родина…

— А для нее — Алекс Уилльямс! — торжествующе воскликнул Петр Иванович. — Чувствуешь разницу?! Она меняет страну на человека. Она сомневается в том, что социализм намного важнее ее личных пристрастий. Ей наплевать на то, что ее связь с американцем вредит нашей политике. Раз сказано: американцы — враги, будь добра, верь. Солдаты не должны сомневаться. Иначе мы не выиграем ни одного сражения.

Внезапно Петр Иванович вспомнил, что рождать истину в споре нерационально: гораздо эффективнее сделать это в приказе. Он пресекся, лицо его преобразилось и вновь приобрело спокойно-профессиональное выражение.

— Назначай дату заседания. К тебе пришлют представителей от райкома комсомола. Составь убедительную речь. В общем, пусть все будет решено единогласно.

— Значит, Марику никуда не выпустят? — уныло спросил Миша, понимая, что обсуждать больше нечего.

Петр Иванович развернул еще одну конфету.

— Она не сможет получить загранпаспорт. Для этого ей потребуется справка с места работы или учебы. Из института ее исключат, а на работу с таким личным делом, как у нее, все равно не устроишься. А ты все-таки подумай, надо ли твоей жене поддерживать знакомство с Седых. Надеюсь, она не дура и не собирается погибать смертью храбрых, но глупых.

Миша вышел от Петра Ивановича на подгибающихся ногах.

Ленку еще приплели сюда… Да она пощечину ему влепит, если он только заикнется о разрыве с Марикой. А с самой Седых было все кончено.

«Насколько же мы не жалеем людей! — в бессильной тоске подумал Миша. — А вдруг они однажды кончатся? Всех растратим, всех раздавим и с кем останемся? Родина — это ведь не земля и не правительство, а именно люди — такие, как есть. Получается, что на словах-то мы эту Родину любим, а на деле…»

Назад на семинар Миша уже не вернулся. Как был, не заходя в гардероб, он вышел на улицу. Достал сигарету.

«А ведь я еще в школу КГБ хотел поступать, — горько усмехнулся он. — И работал бы таким же давильщиком людей, как Петр Иванович, — без тени сомнения в своей правоте».

Запрокинув голову, он подставил лицо ветру.

Или Родина — это все-таки не люди, а что-то иное? Какой-нибудь тайный механизм, который может сплотить воедино, кинуть в бой, заставить отдать последнее… И в то же время — равнодушно переехать тяжелой танковой гусеницей?

От сострадания, беспомощности и гнева Мише хотелось плакать.

«Родина моя! Скажи, что тебе от нас нужно? Мы принесем, мы сделаем, мы все силы положим на то, чтобы тебе было хорошо. Только люби нас! Береги нас! Ведь мы — дети твои».

ГЛАВА 25

Марика отправила телеграмму родителям: «Волнуйтесь. Прибуду в субботу колбасным. Ваш младший птенец».

«Колбасный» — так издревле называли поезд «Москва — Горький» за стойкий запах копченой колбасы, укоренившийся в его вагонах. Командировочные и гости везли из столицы все, что только можно: сыры, апельсины, бананы, шпроты, сосиски… Ничего этого в горьковских магазинах не видали с незапамятных времен.

Марика помнила, что в детстве она ждала папиного возвращения из Москвы больше, чем прихода Деда Мороза. Папа привозил «деликатесы». Он всегда появлялся в доме под утро. Света и Марика, еще в ночных рубашках, с ликующим визгом неслись на кухню, где на столе стоял рыжий портфель. Гордясь добычей, папа по очереди доставал гостинцы, а Света и Марика подпрыгивали от нетерпения: «Еще! Еще!»

А теперь уже они сами привозили в дом полные сумки продуктов, чем неизменно восторгали родителей.

Марика долго думала, как сказать родным о том, что она вышла замуж. Телефонные разговоры несколько раз подходили к тому, чтобы выложить им всю правду, но она так и не смогла пересилить себя. Слишком уж четко ей представлялись и папино недоумение, и мамины испуганные слезы.

Но после того как Миша передал Марике свой разговор с начальником первого отдела, она поняла, что дальше тянуть некуда. «Я ни о чем не жалею, — повторяла она свою оправдательную речь перед родственниками. — Есть вещи, которые важнее института и важнее карьеры».

Когда-то Марика надеялась, что после замужества ее жизнь изменится: все-таки вместе со штампом в паспорте у их с Алексом любви появлялось законное право на существование. Но все осталось на своих местах: Марика все так же не решалась привести его к себе, все так же ничего не могла рассказать сестре, все так же дергалась от каждого телефонного звонка.

Общество не одобряло браков русских с иностранцами, и с этим ничего нельзя было поделать.

Ох, как же Марике хотелось, чтобы родители встали на ее сторону! По сути, она именно за этим и ехала в Горький — искать себе союзников. Ведь насколько легче переживать трудные времена, когда хоть кто-то одобряет то, что ты делаешь!

Ей отчего-то казалось, что ее родители обязательно должны полюбить Алекса. Но при всем своем желании она не могла взять его с собой: город Горький был закрыт для иностранцев, ибо в нем понастроили слишком много военных заводов.

«Я подготовлю родителей морально, а потом привезу их в Москву и познакомлю с Алексом, — решила Марика. — А мама поможет мне повлиять на Свету, чтобы та не сердилась на меня. Мама — лучший миротворец в мире».

Приезжая в Горький, Марика всегда немного волновалась. Было как-то странно, что здесь ничего не меняется: то же здание вокзала, та же автобусная остановка, та же серая громада универмага напротив.

Папа — в пахучем овчинном тулупе и лохматой шапке — встретил ее на платформе.

— Дочка! Привет! — закричал он зычным басом. Выхватив у Марики сумки, он расцеловал ее в обе щеки. — Ну? Как ты? Нормально доехала?

— Нормально.

Марика обожала, когда папа ее встречал. Когда она была маленькой, он всегда заходил за ней после музыкальной школы или тренировок по художественной гимнастике.

— Вот бы мой папа меня так любил! — говорила ей с завистью одна школьная подружка. Своего отца она ненавидела и боялась — он был алкоголиком и регулярно ее бил.

О, папа Марики был совсем другим! Даже сейчас он суетился вокруг нее и рвался проявить широту души:

— Так, ты стой здесь, а я сейчас поймаю такси!

— Да ладно, на общественном транспорте доедем, — уверяла его Марика.

Горький, город детства… Она смотрела в окошко автобуса и улыбалась. Здесь был совсем другой, отличный от московского, мир. Потише, помедленнее, поспокойнее… Прянично-разноцветный «Детский мир», мост через замерзшую Оку, дома, заводы, дымы…

Папа шумел на весь автобус, рассказывая дочери, что сосед снизу, Гоша Тимофеев, все спрашивал, когда она вернется домой.

— Говорит, соскучился очень. Сколько вы с ним не виделись? Полгода? Год?

При этих словах сердце Марики болезненно сжалось.

Гоша был ее одноклассником. Они с ним часто выходили к подъезду встречать мусоровозку, потом прятали пустые ведра под лестницей и мчались во двор играть. Однажды эти ведра кто-то спер — Марике ничего не было, а Гоше бабушка надрала уши.

— Устроился слесарем в цех, — хвастался Гошиными успехами папа. — Большие деньги зашибает. Девчонки за ним табунами ходят, а он все о тебе вспоминает — ни на кого смотреть не хочет.

Сейчас сказать папе, что Тимофееву придется подыскивать себе другую невесту, или пока подождать?

— Приехали с орехами! — продекламировал папа, когда они подошли к родному подъезду.

— Доченька! — воскликнула мама, открыв им дверь. — А похудела-то как! Да дай я на тебя насмотрюсь-то!

В квартире витали запахи жареного-пареного — как всегда, мама наготовила целую кучу еды. Марике выдали ее старые зеленые тапочки, проводили на кухню, вымыли привезенный ею апельсин. Мама сияла и пыталась одновременно накормить ее, напоить и расспросить.

— Может, молочка хочешь? Я только что свеженького принесла.

В Москве молоко продавалось в картонках, а тут — только в тяжеленных стеклянных бутылках, которые потом надо было сдавать. Марика помнила, как ее посылали в магазин: «Купи кефира, сметаны, молока…» Едва допрешь все это до дома.

Мама села напротив дочери, подперла щеку ладонью.

— К нам сейчас дядя Петя придет, обедать будем…

Судя по звукам, папа уже выдвигал стол на середину большой комнаты.

— Мать, скатерть-то у нас где?

— На антресоли!

— На какой?

Папа никогда не помнил, что где лежит. Если ему не задавали направление, то он не мог найти даже собственную бритву.

Марика смотрела на весь этот бедлам и волновалась все больше и больше. Как сказать? Как пресечь эту веселую суету?

«Позже. Вечером во всем признаюсь, — решила она. — Пусть хоть сейчас немного порадуются».

Родителей было жалко до кома в горле.

Вскоре затрещал дверной звонок и в квартиру ввалился бородатый дядя Петя, мамин брат — злостный бабник и алиментщик.

— Ба! Невеста! — радостно заорал он, увидев Марику. — Мать, ты видала, какая у нас невеста вымахала?!

— Иди руки мой! — велела ему мама. — Обед стынет.

Обедать дядя Петя любил почти так же сильно, как ухаживать за женщинами, и потому поспешил в ванную.

— Ну что, Москва-то еще стоит? — спросил он, когда все уселись за стол.

Марика наложила всем салату.

— Из «стоящего» разве что мой институт и остался.

— Так им и надо! — искренне порадовался дядя Петя. Он не любил москвичей за то, что «они все под себя подмяли».

Мама держала Марику за руку и рассказывала ей свои новости:

— Представляешь, у нас на проходной демонтировали Доску почета и разрешили передовикам забрать свои фотографии. А какая-то мадам взяла и украла Цыганова!

Потом, по заведенному порядку вещей, они начали ссориться с дядей Петей:

— Нарожал кучу детей, а о потомстве заботиться и не думаешь! Ты когда алименты последний раз платил? Не помнишь? Ничего, государство тебе все припомнит!

— Я человек благородный! — бил себя кулаком в грудь дядя Петя. — Еще не было такого, чтобы женщина подала на меня в суд.

— Ну так подаст! Тоже мне рыцарь непечатного образа! Развел тут гарем!

Папа тронул под столом дочкину коленку:

— Пойдем курить?

«Курить с папой» было одним из любимых развлечений Марики. Они выходили на лоджию, открывали форточку и болтали о том о сем.

— Ну, как у тебя там дела? — интимно спросил папа, когда им удалось ускользнуть из-за стола. — Кавалеры есть?

— Угу.

— А учеба как?

— Нормально.

— А в самодеятельности участвуешь?

— Регулярно.

Папа вздохнул: ему вспоминалась его собственная боевая юность.

— Слышь, дочка… Я тут разучил одну частушку… Может, тебе пригодится? Для самодеятельности или еще для чего-нибудь… — И, нагнувшись к Марикиному уху, папа тихонечко запел:

— Наконец-то убедилась:

Не в того опять влюбилась.

У миленка, кроме пьянства,

Никакого постоянства.

— Ну чему ты ребенка учишь? — высунулся из комнаты дядя Петя. — Я в тыщу раз лучше частушку знаю:

— Тискал девку Анатолий

На бульваре на Тверском,

Но любить не соизволил:

Слишком мало был знаком.

У папы и дяди Пети всегда было так: они постоянно чем-то мерялись — кто знает больше марок пива, кто дольше сможет продержаться без сигарет, кто лучше в «очко» играет.

На этот раз они на спор пытались вспоминать частушки. Мама, смеясь, смотрела на их потуги, обнимала дочь и спрашивала, почему та ничего не ест.

Два дня пролетели совершенно незаметно: вечером в воскресенье уже нужно было уезжать, а Марика так никому ничего и не сказала.

«Я слишком сильно их люблю, — думала она, глядя на лица провожавших ее родственников. — Пусть будут счастливы. Хотя бы еще немножечко».

Приближалось Рождество. Бобби купил на базаре угловатое страшилище — елочку, и по всему иностранному сектору тут же распространился особый, праздничный аромат хвои.

Вскоре выяснилось, что Рождество в СССР вообще не отмечают: двадцать пятое декабря было точно таким же рабочим днем, как и остальные. Рождественские обычаи — елку, подарки и прочее — здесь применяли к Новому году.

Алекс заранее спросил Жеку:

— Что у вас принято делать на новогодние праздники?

Пряницкий в задумчивости наморщил лоб:

— Ну, можно по магазинам пробежаться. Под конец года обычно много всего хорошего выбрасывают.

— Да нет же! Как у вас принято праздновать?

— A-а… Ну я давно уже хотел съездить на улицу Горького и поприставать к девчонкам. Хочешь со мной?

Слава богу, у остальных были несколько иные планы: родители Лены уезжали в гости к друзьям, и Степановы пригласили всех к себе.

Днем тридцать первого декабря Алексу предстояло узнать, что же будет с визами.

Они пошли в международный отдел вместе с Ховардом.

— Ничего, образуется, — попытался приободрить он Алекса.

В институте витало особое новогоднее настроение: на окнах белели вырезанные из бумаги снежинки, под люстрами качались шарики. В международном отделе тоже вовсю готовились к празднованию: на столе уже стояли тарелки с конфетами и мандаринами.

— С Новым годом! — завидев вошедших, поздоровался Виктор Павлович, начальник отдела.

— С Новым годом!

— Жаль, ничем не могу тебя порадовать, — произнес он, возвращая Алексу его заявление. — Остальных ребят нам удалось отстоять, а тебе, видимо, придется уехать. В министерстве придрались к твоей самовольной поездке в Выборг. Так что не обессудь.

Тут у Виктора Павловича зазвонил телефон и он поспешно схватился за трубку.

— Нет, но это возмутительно! — начал кипятиться Ховард. — Что они себе позволяют?!

Алекс покачал головой:

— Пойдемте.

Он почти не слушал Ховарда.

Значит, до двенадцатого февраля ему придется уехать. И нет такой силы, которая бы могла перечеркнуть написанное поперек заявления «Отказать». Что делать? Остаться в СССР нелегалом? Но ведь это не выход: поймают — арестуют.

— Идиотизм какой-то! — возмущался на весь коридор Ховард. — И ведь самое поганое, что никто из этих визовых бюрократов и знать тебя не знает и зла тебе не желает. Они просто боятся за свои задницы: вдруг наверху подумают, что они слишком лояльны к потенциальным противникам?

Степанов сказал, что Марике не выдадут загранпаспорт. Но тогда что же получается? Алекс больше не увидится с ней?

«Официально нам еще не отказали, — отбросил он от себя панические мысли. — Миша всего лишь предположил, что у нас ничего не получится. Откуда он знает, что нам скажут? Он что, Господь Бог?»

Дверь Алексу открыла Марика. Она уже нарядилась в праздничное шелковое платье и вплела в волосы серебряный дождик. Алекс осторожно поцеловал ее в губы.

— С Новым годом!

Ее глаза встревоженно вглядывались в его лицо.

— Ну как? Что тебе сказали в международном отделе?

Откуда-то из кухни донесся хохотливый голос Миши:

— Я — Ленин! Я — Ленин муж!

— Балбес ты, — смеясь, отозвалась его супруга.

— Мне отказали, — чуть слышно произнес Алекс. — Мне придется уехать.

Марика уткнулась ему в воротник.

— Я знала.

— Здрасте! — выглянул в коридор Жека. — У нас тут новые гости пришли, а я почему-то не в курсе!

Не сговариваясь, Алекс с Марикой напустили на лица вымученные улыбки. Жека схватил их за руки и потащил в большую комнату, где уже был накрыт праздничный стол.

— Знакомьтесь! Это «оливье», это маринованные грибочки, это селедочка под шубой! Полный набор русской новогодней еды!

— Ваш Пряницкий только что застрелил генсека пробкой от шампанского, — пожаловалась Лена, появляясь в дверях с очередной партией салатов.

Действительно, стекло на стоящем в серванте портрете Андропова было разбито.

Жека принял у хозяйки салатники.

— Леночка, дорогая, ты же в положении! — засуетился он. — Ты не должна думать о плохом. Скажи, чем я могу искупить свою вину?

— Мы уже все приготовили, осталось только на стол поставить, — отмахнулась от него Лена.

— Я сейчас тебе помогу, — поспешно отозвалась Марика.

Как только девушки исчезли, Жека повернулся к Алексу:

— Ну, как дела с визой?

Алекс перевел на него потемневший взгляд:

— Меня высылают из страны. Только не говори Степановым: не нужно портить им праздник.

— И ничего нельзя сделать? — изумленно прошептал Жека. — А ты уверен, что Марике не дадут загранпаспорт?

— Не знаю… Говорят, сейчас на Запад вообще никого не выпускают, кроме журналистов, моряков и партаппаратчиков.

— Ну, всякое бывает! — ободряюще похлопал его по плечу Пряницкий. — У меня один знакомый из Ленинграда и в Финляндию, и в Швецию смотался безо всяких документов.

— То есть?

— Ну, он напился, пошел в магазин за добавкой… А там ему встретились какие-то финны — тоже бухие в хлам. Они постоянно в Ленинград ездят за выпивкой, потому что у них спиртное чуть ли не в десять раз дороже стоит.

— И что? — так ничего и не поняв, переспросил Алекс.

— Ну, они побратались прямо там, у магазина. Еще по пятьдесят вдарили, а потом финны позвали его на туристическом автобусе покататься. Экскурсовод ничего не заметил: парень весь в джинсе был, рожа перекошена: ну один в один — пьяный финн! К тому же они за несколько минут до этого потеряли кого-то из своих. Экскурсовод пересчитал поголовье, количество совпало, ну они и покатили к границе.

— И пограничники их не задержали? — не поверил Алекс.

— А им лень было сверяться с фотографиями в паспортах. Экскурсовод сдал заранее собранные документы, те поставили штампики… То же самое произошло и на финской стороне.

— Так твой знакомый даже не знал, что уехал за границу?!

— Не-а… Жаль, я не видел глаза экскурсовода, когда он обнаружил, что вывез из СССР нелегала!

— А дальше что было? — произнесла Марика. Оказывается, все это время она стояла в дверях и жадно прислушивалась к повествованию.

— Дальше? — протянул Жека. — Дальше экскурсовод довез парня до порта, купил ему билет на паром Хельсинки — Стокгольм и затолкал его на судно. В общем, сплавил от греха подальше.

— И он вернулся назад?

— Вернулся. У него же ни денег не было, ни документов. Здесь-то он звезда, сын секретаря парткома. А там кто? Грузчик? Посудомойка в забегаловках? В общем, нашел он в Стокгольме наше посольство и заявился с повинной: «Извините, мол, но я домой хочу». Пару месяцев его потрепали по инстанциям, а потом ничего — отпустили.

Марика смотрела на Пряницкого широко открытыми глазами. Он жил в другом измерении, и половина его баек казалась ей абсолютно нереальной. Но надежда все же робко запульсировала в ее сердце. Ведь если с другими случаются подобные чудеса, то, может, и с ней произойдет что-нибудь подобное? Вдруг ей тоже представится возможность как-нибудь выехать из страны, минуя все препоны?

— А этот твой приятель, случаем, не выдумывает? — напряженно спросила Марика.

— А ты что, тоже хочешь притвориться пьяной финской туристкой? — отозвался Пряницкий.

Ему все было смешно. А у Марики уезжал Алекс. Может быть, навсегда. Неужели так сложно понять, что она готова за любую соломинку уцепиться?

— Так, все к столу! — позвала Лена. — Идем провожать старый год!

Марика села рядом с Алексом на диван. Тихая нежность, отчаяние, страх — все перемешалось в ее сердце.

— Знаешь, наверное, ничего невозможного нет, — сказала она Алексу тайком.

— Ты насчет Жекиной истории?

— Да. Она лишний раз доказывает, что они не всесильны. Если они не отпустят меня к тебе, то я просто найду брешь в их броне.

Алекс сжал ее руку. Храбрая девочка!

Сначала все ели и пили за уходящий год, потом вспоминали, у кого что произошло за истекший период.

— У всех, кроме меня, событий хоть отбавляй, — картинно загрустил Пряницкий. — У Степановых семейное счастье, у этих, — он показал на Алекса с Марикой, — международные отношения. А у меня — даже вспомнить нечего.

— Быть не может! — недоверчиво покачала головой Лена.

— Купил стерео, — принялся загибать пальцы Жека, — признался маме, что я подонок, наврал бабушке, что закончил курсы парикмахеров, и постриг ее под «ежика»… Бабушка потом две недели со мной не разговаривала.

— В общем, жизнь тебя покидала, но не докинула, — подмигнул ему Миша.

Жека полез на него драться, но его вовремя отвлекли с помощью телевизора. На экране появились куранты московского Кремля.

— Шампанское, шампанское готовьте! — засуетилась Лена.

— Загадай желание! — успела шепнуть Марика Алексу.

Удары курантов отсчитывали хором:

— Пять! Четыре! Три! Два! Один! Ура! С Новым годом!

Алекс обнял Марику:

— С Новым годом!

— С новым счастьем!

— После этих праздников весы будут врать минимум на пять килограммов, — сказала Марика после третьей перемены блюд. Она так объелась, что едва могла шевелиться.

— Всем играть в фанты! — объявила Лена следующий пункт программы. — Тянем из шапки записочки и смотрим, кому чего делать.

«Терпеть, пока все щекотят» досталось Жеке. Он скулил от хохота, дрыгал ногами и обещал всех побить, но все-таки выдержал испытание.

Алексу с Мишей пришлось изображать Деда Мороза и Снегурочку.

— Лен, нам костюмы нужны, — сказал Миша. — Дай нам что-нибудь!

Получив требуемое, они удалились в сторону туалета, который должен был служить костюмерной.

— Дед Мо-роз! Сне-гу-роч-ка! — громко скандировала публика.

После троекратного призыва парочка наконец-то чинно вышла из туалета. Дед Мороз Миша был в тещином красном халате и в вязаной красной шапке. Оторванный от нее белый помпон был привязан к подбородку и означал окладистую бороду. Апекса же каким-то чудом засунули в Ленино ситцевое платье для беременных. Его длинные волосы заплели в два хвостика и перевязали капроновыми бантами. Девушка вышла — просто картинка. Правда, в стиле Пикассо.

Марике пришлось объяснять жестами смысл жизни. А Лене — опровергать ее теорию.

После этого было решено пойти гулять.

— У вас есть рядом с домом какая-нибудь елка? — спросил Жека. — Нам нужно срочно нарушить там общественный порядок.

— А мы здесь останемся, ладно? — шепнула Марика Лене.

Та окинула ее понимающим взглядом.

— Оставайтесь.

Когда ребята ушли, в квартире сразу стало удивительно тихо. На столе все еще стояли недоеденные пельмени и салаты. По телевизору шел «Новогодний аттракцион».

Подняв кверху руки, Марика расстегнула «молнию» на своем платье. Стоптала его вниз. Оказалось, что под ним на ней ничего нет.

— И не стыдно тебе стоять в таком виде перед генеральным секретарем? — тихо спросил Алекс, кивая на разбитый портрет Андропова.

Марика наморщила нос.

— Нет. — И, сев к мужу на колени, она начала быстро расстегивать пуговицы на его рубашке.

Они лежали на диване. Вокруг было темно — только экран телевизора светился.

— А там, где ты живешь, есть море? — спросила Марика.

— Есть. Целый Тихий океан.

— Это хорошо. А то я никогда не была на море.

— Вот приедешь ко мне, и я свожу тебя на пирс рядом с нашим домом. Там есть маленькое кафе в стиле пятидесятых. Мы с тобой закажем столик, наедимся супа клам-чаудер… Его, кстати, подают не в тарелке, а в хлебе: вырезают мякиш, а корочку используют в качестве супницы.

— А потом?

— А потом отправимся купаться.

Вздохнув, Марика улеглась поудобнее.

— Боюсь я твоей Америки. Здесь я кто-то, здесь у меня друзья, родственники…

— А там у тебя буду я.

Они замолчали.

Алекс весь Новый год прилежно веселился, но на самом деле ему было плохо. Очень плохо.

Ему вспомнилось, как они с Марикой занимались любовью на квартире бабы Гали. Горячий шепот, сумасшедшие глаза, распущенные волосы… Тогда он впервые почувствовал себя нужным и желанным. Неужели теперь все вернется на круги своя?

— Хочешь конфетку?

Стянув со стола «Мишку на севере», Марика откусила половину, а вторую протянула ему на ладони.

«Приручила, — усмехнулся Алекс. — Теперь ем с руки. Как буду жить без нее?»

Резкий визг дверного звонка оторвал их друг от друга. Марика подхватила с пола свое платье.

— Одевайся! Я открою!

Пробежав босыми ступнями по коридору, она заглянула в глазок.

— Кто там?

— Свои!

Щелкнул замок, и в квартиру ввалился совершенно обалдевший Степанов.

— У Лены схватки начались!

От того, что произошло далее, у Миши остались какие-то безумные воспоминания.

Он кинулся к телефону, пытаясь лихорадочно сообразить, как звонить в «Скорую». Спередуру набрал 01.

— Пожарная слушает! — рявкнул ему в ухо голос.

Ох, 01 — это не то! 02 — милиция, 03 — «Скорая».

Наконец дозвонился:

— Сделайте что-нибудь! Моя жена беременна, у нее схватки!

— Это ее первый ребенок?

Миша обозлился на их бестолковость:

— Какой ребенок?! Это ее муж звонит!

Лена сидела, бледная, на кровати, рядом металась Марика.

— Ну ты хоть приляг! Тебе полегче будет!

Лена только мотала головой.

— Ему еще не время рожаться! — возмущенно шептала она, поддерживая себя снизу за живот.

Внезапно ее перекосило, она вцепилась в спинку кровати и начала всхлипывать, как дикий звереныш.

«Только бы не умерла! Только бы не умерла!» — носилось в Мишиной голове.

— Это нормально, — проговорил Жека, появившись на пороге. — Женщины всегда кричат, когда рожают.

— Да?! Нормально? — заорал на него Миша. — Ты что, когда-нибудь присутствовал на родах?!

— Один раз: когда меня самого рожали.

Марика вытолкнула их обоих из комнаты:

— Идите лучше машину встречайте!

В зале у покинутого новогоднего стола сидел притихший Алекс.

— Ну что? Как там?

Из комнаты раздался низкий вой.

— Да господи! — всплеснул Миша руками. Ведь раз Лене так плохо, надо же бежать, что-то делать, как-то спасать ее… А что сделаешь?

Слава богу, «скорая» приехала довольно быстро. Лену свели вниз, кое-как посадили в машину.

— Вы вещи ей собрали? — спросила у Миши молодая и явно неопытная докторша.

— Какие еще вещи? — буркнул он.

В это время у Лены опять начались схватки.

— Вещи в роддом привезите! — рявкнула на него докторша.

Хлопнула дверца, машина газанула и исчезла за поворотом.

Миша оглянулся на столпившихся у подъезда ребят.

— Чего делать-то?

Первой очнулся Марика.

— Пошли собираться, — велела она. — Поедем в роддом.

Как Миша радовался, когда теща решила справлять Новый год у своих друзей! А теперь он бы все отдал, лишь бы рядом оказался кто-нибудь, кто присутствовал при рождении не только самого себя.

«Появится какой-то чужой ребенок, будет папой меня звать…» — вдруг вспомнилось ему. Он всегда отталкивал от себя мысль о будущем. И вот это будущее наступило.

Нормальной сумки, в которую можно было положить Ленины вещи, они так и не обнаружили.

— Неужели во всем доме нет ничего подходящего? — сердилась Марика.

— А я-то откуда знаю? — оправдывался Миша. — Я тут совсем недавно живу.

— Тогда все в наволочки запихаем. Я тут нашла несколько штук.

— А что брать?

— Я возьму еду, Жека пусть найдет зубную щетку; пасту и мыло, Алекс — тапочки. А ты собирай одежду.

Автобусы, разумеется, уже не ходили, на такси денег не было. Нервные, взъерошенные, с наволочками за спиной, они бежали по улицам.

Народ вовсю гулял: рвались хлопушки, веселые компании, перекрикивая друг друга, исполняли «Ой, мороз, мороз».

Внезапно рядом с Мишей и компанией поравнялся милицейский «козелок».

— Ваши документы!

Поначалу Степанов не понял, чего от него хотят. И только потом до него дошло: новогодняя ночь, половина квартир стоит пустая, а тут подозрительная шайка с кучей барахла в наволочках несется в неизвестном направлении. Разумеется, милиционеры решили, что перед ними воры, обчистившие чей-то дом.

— Документы! — повторил приказ здоровенный сержант.

Оказалось, что впопыхах никто не догадался взять ни паспорта, ни студенческого билета.

— Мы в роддом идем, к роженице! — оправдывалась Марика.

Но это только усилило подозрения.

— Поедете с нами, а там разберемся.

Просьбы, уговоры — ничего не помогало.

Миша схватился за голову. В его воображении гуляли страшные образы: все врачи перепились на праздник и бросили Лену одну… Она там истекает кровью… Зовет на помощь, плачет. И вещей-то у нее никаких нет.

…Остаток новогодней ночи они провели в «обезьяннике». Марику отправили в женское отделение, а ребят сунули в переполненную камеру на первом этаже.

Алекс сидел, держась за скулу: при задержании его малость помяли за то, что «притворялся иностранцем».

— Может, следует позвонить адвокату? — спросил он, искоса поглядывая на соседей по камере — хулиганов, дебоширов и квартирных воров.

В ответ Жека только рассмеялся.

— Ничего, к утру нас все равно отпустят, — уверенно сказал он, пряча руки в карманы. В камере было холодно — разве что пар изо рта не шел.

Время тянулось нескончаемо долго. Миша волновался за Лену, Алекс — за Лену и за Марику, и только Жека был бодр и весел. Собрав завалявшиеся по карманам талоны на трамвай, он нарисовали на них карты и до самого освобождения дулся в подкидного дурака с какими-то подозрительными личностями.

Из плена их вызволили Ленины родители.

— Куда отвезли мою дочь? — голосила теща.

Миша моргал, совершенно забыв номер роддома:

— Я… Я не помню…

Положение спасла Марика. Злая, невыспавшаяся, перенервничавшая, она быстро организовала возврат конфискованных вещей, поймала такси и привезла всех по нужному адресу.

— У нас есть примета: как встретишь Новый год, так его и проведешь, — сказала она Алексу, когда они выходили из машины. — Что-то это не внушает мне оптимизма.

В приемном покое уже топталась целая куча народу. Миша с трудом сумел объяснить дежурной медсестре, чего ему надо.

— А, так вы к Степановой? — наконец осознала та. И, заглянув в свои бумажки, объявила: — Она уже родила.

Если бы не Жека, Миша свалился бы прямо к ней под стол.

— Родила?

— Родила.

— Девочку?

— Нет.

— А кого? — перепуганно простонал Степанов.

Мальчишку им показали через стекло.

Миша смотрел на него и все пытался осознать, что это его сын. Пусть не генетический, не родной, но все-таки. Рожица маленькая, красная, глазки закрыты, и рот — треугольничком.

Но больше всего Мишу поразили его размеры — человеческое существо не могло быть таким крошечным. Как его на руки-то брать? А вдруг что-нибудь сломаешь?

— Смотри, улыбается, улыбается! — толкнул его в бок Жека.

Миша старательно вытаращился на ребенка.

— Где улыбается? Он же спит!

— Да я про медсестру говорю! — досадливо отмахнулся Жека. — Симпатичная, правда?

— Степа-а-анов! — кричала Лена через окошко третьего этажа. — Ты что из вещей мне привез?

Миша топтался внизу:

— Как что? Одежду! Платье, сумку, золотую цепочку…

— Ми-иш! — на всю улицу. — Ты трусы носишь?

— Ну… ношу.

— А мне что, не надо?

Внутрь родственников не пускали, поэтому два раза в день Миша бегал под окна Лениного роддома и наряду с десятком других молодых папаш орал, гримасничал и махал руками, чтобы хоть как-то объясниться с женой.

Еще можно было писать записочки и отсылать передачи. Но большинство продуктов находились под запретом, поэтому родственники передавали их в палаты контрабандой: привязывали к спущенным из окон веревочкам и отправляли наверх.

Все-таки тем, кто рожал летом, было намного легче: они могли хоть окна открыть и нормально поговорить со своими. А зимой как поговоришь? На улице — минус двадцать пять, в палате двадцать девчонок, и к каждой постоянно кто-то приходит.

Эти пятнадцать дней прошли перед Мишиными глазами как какой-то сюрреалистический фильм. Готовиться к предстоящей сессии он абсолютно не мог. Сидел над учебником и тупо смотрел перед собой. Все мысли были только о Лене, о маленьком, о том, как жить дальше…

— Ну и как ты ощущаешь себя в роли молодого папочки? — постоянно подначивала его теща.

Да никак! Миша вообще себя не ощущал. Он ужасно соскучился по Лене и в то же время боялся ее возвращения домой. Какими глазами он будет смотреть на чужого ребенка? А вдруг он не сможет подавить в себе отвращения к нему и все это заметят?

Впрочем, скоро его страхам и сомнениям пришел конец. Наняв за бешеные деньги черную «Волгу», Миша отправился забирать жену. Теща в счастливых слезах, тесть с примороженными гвоздиками, роженицы в окнах, сбежавшиеся посмотреть, на чем увезут домой Степанову…

Наконец Лена вышла на крыльцо — вся странная, необычно худенькая… А в руках ребенок в одеяле.

— Ну, иди, принимай сокровище! — крикнула Мише нянечка, высунувшаяся вслед за Леной.

На подгибающихся ногах он подошел, чмокнул жену в щеку, проговорил что-то…

Лена приподняла салфеточку с лица младенца. Тот спал — глазки закрыты, во рту резиновая соска.

— Как назовем-то? — спросила Лена, испытующе глядя на Мишу.

Тот на секунду задумался:

— Константином. В честь прадедушки Константина Эрнестовича.

ГЛАВА 26

И снова игра — игра на нервах. Солировали ударные.

Алекс метался по городу в поисках работы, надеясь, что так он сможет остаться в СССР по рабочей визе.

Перво-наперво он обратился в американское посольство.

— Ну что? — нетерпеливо спросила Марика, когда Алекс вернулся оттуда.

Его лицо было каменным.

— Там какие-то враги сидят! — с едва сдерживаемой яростью проговорил он. — Они сказали, что у них есть четкое правило: не брать на работу женатых на русских. Я знаю эту женщину, с которой я разговаривал… Она всегда была такой вежливой… А сегодня смотрела на меня как на нечисть: «Нет и все! И никаких исключений!»

— Но почему?!

— По той же самой причине, по которой тебя хотят выгнать из института. Нас теперь все расценивают как потенциальных противников: и ваши, и наши.

— Видимо, они тоже не желают получить лишние проблемы, — задумчиво проговорил Ховард, когда Алекс рассказал ему о визите в посольство. — Кто тебя знает, на ком ты женился? Вдруг это шпионка, которая через тебя хочет вызнавать наши дипломатические тайны?

Единственной надеждой оставались международные издательства: там всегда были вакансии переводчиков.

В «Иностранной литературе» редактор согласился было принять Алекса, но на следующий день объявил, что тот ему не подходит.

Причину, разумеется, он не объяснил, но и без того было ясно: кое-кто дал ему понять, что гражданин США Алекс Уилльямс — нежеланный гость в СССР.

9 февраля 1984 года умер генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов, участник подавления венгерской революции, бывший глава КГБ и злейший враг советских правозащитников. Именно при нем любое инакомыслие начали объявлять сумасшествием: диссидентов да и просто неосторожных болтунов отправляли в «дурки» и там залечивали до состояния невменяемости.

Придя к власти, Андропов попытался решить проблемы государства силовыми методами: массовыми арестами тунеядцев, судебными процессами над расхитителями, расстрелами коррупционеров. Но, как известно, болезнь не лечится заменой больного. Причина упадка советской экономики крылась не в действиях отдельных «вражеских элементов», а в том, что она изначально подавляла любую инициативу рядовых граждан. Думать по-новому, делать по-новому, создавать что-то новое было не только невыгодно, но и опасно. А там, где нет свободы мысли, не может быть никакого прогресса.

Однако признавать порочность самой системы никто пока не решался. Как всегда во всех бедах СССР были виноваты «враги», которых нужно было беспощадно подавлять и уничтожать. И со смертью генсека ничего не изменилось.

Шел снег. Марика, Степановы, Жека, американцы — все пришли провожать Алекса на вокзал.

Марика стояла рядом с ним, держала его за руку и не знала, ни что говорить, ни что думать. Вот и все. Виза истекла, сейчас Алекс сядет на поезд и укатит в Варшаву. А оттуда самолетом в Лос-Анджелес.

Сердце отсчитывало секунды как перед Новым годом: десять, девять, восемь, семь… Только в новогоднюю ночь полагалось ждать счастья, а Марика ждала прихода беды.

Жека совал Алексу фотографии с Дядей Сэмом, сделанные в День седьмого ноября.

— Ты это… возьми себе на память, покажешь своим — пусть посмеются.

Мэри Лу всхлипывала, Бобби возмущался несправедливостью…

Алекс прижал Марику к себе:

— Пиши мне обо всем: как там сложится с комсомолом, как с институтом…

— Если они меня выгонят, им же хуже, — попыталась пошутить Марика. — Я тогда знаешь кем буду работать? Профессиональным правдоискателем. Объявления на столбах развешу: «Замучаю насмерть любые учреждения и организации — письменно, по телефону, а также лично». Ко мне люди толпами будут ходить.

— Уважаемые пассажиры! — раздался равнодушный голос проводницы. — Поезд отправляется! Просьба занять свои места!

Марика с Алексом вцепились друг в друга.

— Слушай! — торопливо зашептала она ему в ухо. — Я все придумала. Если они меня не отпустят, если у нас ничего не выйдет, я нелегально перейду границу.

Алекс дернулся, но Марика не дала ему говорить:

— Я поеду в Финляндию. Как-нибудь переберусь… Ты, главное, жди меня!

— Дурочка! Не вздумай! Тебя же посадят!

— Я как-нибудь дам тебе знать.

— Марика, поклянись, что ты этого не сделаешь!

— Клянусь, что сделаю! Получишь от меня весточку, и сразу приезжай в Финляндию.

— Уважаемые пассажиры! Поезд отправляется!

— Люблю тебя…

По очереди обнявшись со всеми, Алекс отступил к вагону. Ребята что-то кричали ему, махали вслед. А Марика стояла как окаменевшая.

Проводница закрыла дверь. Алекс постучал в стекло своего купе. Три, два, один…

Поезд дернулся и покатил по рельсам.

Впереди Марику ждали месяцы одиночества. А может быть, даже годы.

Подойдя, Лена дотронулась до ее руки.

— Я тут недавно вычитала в одном журнале, — очень тихо произнесла она, — что если крысу кинуть в ведро с водой, то она будет барахтаться около двадцати минут, а потом утонет. Но если ее спасти, а затем повторно бросить в воду, то она станет бороться за свою жизнь до последнего. Она надеется и потому отказывается сдаваться. Ты тоже надейся.

Марика беззвучно кивнула.

Да, они с Алексом и вправду были как крыски, брошенные в воду. Пока еще они трепыхались, пока еще бодро махали лапками… Но в глубине души каждому было страшно, что никакого спасения не предвидится.

…Марика отказалась идти на заседание, посвященное ее исключению из комсомола.

— Почему ты не хочешь отстаивать себя?! — изумился Миша. — Помнишь, как в прошлый раз? Ты же всем нос утерла! Даже Вистунов и тот ничего не сказал!

— Все уже предрешено, — покачала головой Марика. — Разве от того, что я буду защищаться, что-нибудь изменится?

— Ну ты должна убедить их…

— Миш, пошли они на хер! Я и тебе ходить не советую: здоровее будешь. Скажи, что заболел.

В ночь перед собранием Степанов все никак не мог уснуть. Крутился, вертелся, думал… Все-таки сколько мужества надо иметь, чтобы добровольно пойти против общества!

Миша с ужасом вспоминал те времена, когда буквально все знакомые, кроме Лены, объявили ему бойкот. Многие по-прежнему его сторонились, но время шло, и прошлые грехи волей-неволей забывались. Кроме того, постепенно Миша научился жить без оглядки на однокурсников. В конечном счете что от них зависело? Да ничего!

Но главное заключалось даже не в этом: за спиной у Степанова стояло государство и потому не имело большого значения, что про него думают отдельно взятые Маши-Саши. А за спиной Марики не было никого и за нее некому было вступиться.

Среди ночи Лена встала кормить Костика. Включила лампу, взяла его из кроватки. Как же Миша их любил! После того как в доме появился маленький пищащий мальчишка, все изменилось. Миша смотрел на него и думал: «Ну и пусть, что не мой. Зато воспитаю его по-своему. Будет точь-в-точь как я: и повадками, и по уму». И от этого на сердце было приятно и щекотно.

Сказать «люблю» проще простого. А вот как не отказаться, пожертвовать всем ради тех, кого любишь? Вот велели бы ему сейчас: бросай свою любимую жену и выбирай кого-нибудь другого, кто нас устраивает. Послушаешься — будешь жить, как все нормальные люди. А не послушаешься, пеняй на себя: прихлопнем — мокрого места не останется.

И как быть?

Миша все-таки пошел на это заседание.

Заранее обозначенные лица обвинили Седых в том, что она «продалась за кусок колбасы», после чего все члены комитета проголосовали за ее исключение. Все, кроме Миши.

— Ты что, сдурел?! — набросился на него Вистунов, когда они вышли на улицу. — Почему ты голосовал «против»?!

Миша едва сдерживался, чтобы не залепить ему по роже.

— А почему ты голосовал «за»?

— Ну нам же директива пришла! Ты же сам знаешь!

— Честный человек никогда не согласится быть мерзавцем! Какая бы директива ни пришла! Нельзя соглашаться быть палачом!

— A-а, не хочешь руки запачкать? — догадался Вистунов. — Так ведь эту работу все равно кто-то должен делать.

— Как раз никто ее не должен делать! Ни при каких обстоятельствах! Ты не знал лично эту Седых, ты никогда не разговаривал с ней по душам и не вникал, почему она подала заявление на выезд. Будешь вникать — так, может, еще совесть проснется. А это так неприятно! Лучше уж просто проголосовать «за» и со спокойной душой пойти домой смотреть телевизор.

— А ты что развыступался-то после собрания? — ухмыльнулся Вистунов. — Сам же промолчал, ни слова в защиту не сказал… После драки-то все могут кулаками махать. А ты поди выступи перед всеми!

— Но я же проголосовал против!

— Правильно. Очистил совесть: мол, все козлы, а я один в белых перчатках. А ведь ты такой же, как и мы: хочешь учиться на пятерки, хочешь получать приличную работу, пойти на повышение… И потому помалкиваешь в тряпочку. У нас вся система как раз и рассчитана на этот заговор молчания: раз мы молчим, значит, нас все устраивает.

— Иди ты! — рявкнул Миша и, не подав руки, пошел прочь.

Вистунов был прав. Мы все думаем, что наши беды происходят от кого угодно, но только не от нас самих, что это какой-то таинственный монстр во всем виноват. Да ни черта! Нет никакого монстра! Нет никакого злодея, сидящего наверху и желающего съесть нас. Все делается нами самими: нашим страхом за собственные задницы и нашим молчанием.

Системе наплевать, кто ты: бедный студент или генеральный секретарь. Она прожорливая, ей без жертвоприношений нельзя — иначе ее бояться не будут. А если не будут бояться, то откроют рот. И тогда молчание нарушится.

Что делает женщина, оставшись утром в одиночестве?

Она плачет, потом пьет чай, потом обреченно идет выгоняться из института.

Все было подстроено очень «красиво»: Марику должны были исключить за неуспеваемость. Ради этого ее завалили сначала на экзамене, потом на комиссии. Теперь ей предстояло пересдавать историю зарубежной литературы самому замдекана Петрову.

Петров, грозный дедушка старой закалки, держал весь факультет в страхе божьем. Он гордился своей мрачной славой, как фронтовыми медалями, и ежегодно ее приумножал, выгоняя из института все новых и новых студентов.

Петров назначил Марике встречу в своем кабинете.

— Сумку на стол, карманы вывернуть, — приказал он. Зная, что с нее будут спрашивать вдесятеро строже, Марика заранее составила кучу шпаргалок. Но весь этот клад знаний оказался бесполезным: Петров изъял у нее все, включая маленькую шпаргалку-гармошку, которую она прятала в сапоге.

— Неплохо подготовились, — коварно усмехнулся замдекана, сгребая конфискованное имущество к себе в портфель. — А теперь давайте посмотрим, что у вас реально осталось в голове. Вот вам ручка, вот бумага, вот билет. Я вас запру тут, в кабинете, а через час вернусь и мы с вами побеседуем.

Марика прочитала свой вопрос: «Основные тенденции развития датской литературы в первой половине двадцатого века».

— Но этой темы не было ни в учебнике, ни в лекциях!

Петров окинул ее высокомерным взглядом:

— По-настоящему образованный человек и в дерьмо вляпается так, что любо-дорого посмотреть. Готовьтесь.

Щелкнул замок, и Марика осталась одна. Из датских литераторов она знала только сказочника Ганса Христиана Андерсена. Да и тот не имел никакого отношения к первой половине двадцатого века.

Как и было обещано, Петров появился в своем кабинете ровно через час. У него было отличное настроение: он только что узнал, что его очередная монография одобрена в качестве учебника для вузов.

— Ну что, пленница науки, — весело обратился он к Марике, — давайте делитесь своими измышлениями.

Та протянула ему четыре листа, исписанных мелким, аккуратным почерком. Нексе, Браннер, Хансен плюс еще целый ряд авторов, о которых сам замдекана никогда не слышал. Ответ студентки Седых тянул на твердое «отлично».

Очки сползли на кончик носа профессора.

— Это невозможно! Вы все списали!

Марика отвела взгляд в сторону.

— Да вы же сами отобрали у меня все шпаргалки. Я учила.

— Учила она! Этой темы не было ни в учебниках, ни в лекциях, ни в билетах!

— Я просто очень люблю датскую литературу. Еще с детства.

Петров растерянно уронил листы на стол.

— Ну, вы понимаете, что я не могу поставить вам выше «неуда»? У меня есть распоряжение начальства…

— Значит, реальные знания не имеют никакого значения? — сузив глаза, произнесла Марика.

Петров еще раз пробежался по ее ответам:

— Поразительно! Нет, этого не может быть! Вы все-таки откуда-то списали!

Он оглядел книги, стоявшие в шкафах: материалы съездов, методические пособия… Ни одна из них не была посвящена датской литературе.

— Ну хорошо… Давайте зачетку. Пусть начальство само с вами разбирается. Я не могу поставить вам «неуд», когда вы настолько хорошо подготовились.

Получив свое «отлично», Марика спрятала зачетку в карман.

— Все, можете быть свободной! — раздраженно прикрикнул Петров.

Едва сдерживая улыбку, Марика вышла за дверь. Секрет ее был прост, как три копейки: в кабинете декана стоял телефон. Стоило Петрову переступить порог, как она набрала Жеку. А тот в свою очередь отыскал среди своих многочисленных знакомых литературоведа-датчанина. Тот ей все и продиктовал.

Из института Марику отчислили на следующей неделе за непосещаемость. Методисты посчитали все ее прогулы и подвели неутешительный итог: столь недисциплинированным студентам не место в стенах высшего учебного заведения.

— Но ведь ты сдала все экзамены на пятерки! — возмущалась Света, потрясая справкой об отчислении. — Они не имели права!

Марика только криво усмехнулась:

— Я всего лишь скромная жертва показательной порки.

Света ей не поверила. Она долго шумела и требовала назвать истинную причину случившегося. Но ни о своей свадьбе, ни о заявлении на загранпаспорт, ни об исключении из комсомола Марика так ничего и не сказала.

В июне она получила бумагу из ОВИРа: «Отказать в выдаче загранпаспорта гражданке Седых М.А. в связи с напряженностью отношений между СССР и США».

— Через шесть месяцев можете подать еще одно заявление, — сказала ей чиновница. — Мы его рассмотрим.

Марика вышла на улицу как пьяная. Все ее тело превратилось в растерзанный, кровоточащий кусочек плоти. Совсем недавно она видела, как машина наехала на голубя: пух, перья в разные стороны… Машина умчалась вдаль, даже не остановившись, а полураздавленный голубь все бился в луже крови, цепляясь за свою искалеченную жизнь.

«Я голубь. И меня раздавили», — как в бреду, бормотала Марика.

Как она молилась, как жаждала любви! И вот дождалась. Но оказалось, что нести ее — выше человеческих сил. И выхода другого нет: либо все бросить, либо умереть под ее тяжестью.

ГЛАВА 27

Алекс уехал полтора года назад.

Раз в две недели Марика получала от него письмо: «Люблю тебя. Как ты?»

Письма всегда опаздывали месяца на два. Международная почта ездит долго, потому как с пистолетом, а тот тяжелый, да и торопиться нам некуда.

Вся корреспонденция неизменно вскрывалась. Иногда кагэбэшник, который читал письма Алекса, даже не Старался запечатывать как следует конверты. Со временем Марика научилась вычислять, когда он уходит на больничный, когда у него отпуск. Задержится письмо больше, чем на семь дней, — заболел, на двадцать четыре рабочих дня — поехал отдыхать.

Каждую неделю Алекс пытался звонить в Москву, но в половине случаев связь обрывалась еще до того, как они с Марикой успевали обменяться парой слов.

Зато какое было счастье, когда он все-таки прорывался! Эти звонки были единственным свидетельством того, что Алекс реально существует в этом мире.

Вопреки всему, поначалу они еще надеялись, что все как-нибудь разрешится. В конце концов, если гражданка Седых не устраивает свое государство, не легче ли выслать ее куда подальше? Оказалось, не легче. В ОВИРе Марике каждый раз говорили одно и то же: «Пока мы не можем выдать вам документы. Приходите через шесть месяцев». Но и через шесть месяцев, и через двенадцать, и через восемнадцать ничего не менялось. Чиновники даже не сочувствовали ей: «A-а, уехать хочешь? Значит, ты ненавидишь свою Родину!» И как им объяснить, что Марика никого не ненавидела, что она всего лишь любила своего мужа и хотела быть с ним рядом?

Алекс тоже пытался что-то сделать: звонил на телевидение, писал статьи, обращался к сенатору… Но в Америке к нему относились точно так же, как к Марике в СССР. Его не понимали: «Зачем тебе эта русская? Она же наверняка коммунистка и алкоголичка! Они в России все такие».

Как советский народ видел за словом «США» не живых людей, а агрессивных империалистов, так и американцы видели за словом «Россия» злобных оккупантов, которые хотят поработить весь мир.

«Врагом можно считать только того, кого не знаешь, не понимаешь и боишься, — думала Марика. — Вроде бы чего проще: давайте объяснимся, давайте скажем друг другу, что мы хотим простых вещей — любви, здоровья и хорошей работы. Черта с два! Мы упрямо будем повторять то, что нам говорят по телевизору: Они — наши враги, они хотят нас завоевать!»

Впрочем, в СССР существовала и другая категория людей — тех, кто наоборот обожествлял Запад. Для них все советское уже заранее было отвратительным, а все иностранное — замечательным. Но, по большому счету, что они знают о Западе? Ничего. США являлись для них красивой мечтой, которой никогда не суждено сбыться.

Они создавали себе Америку на дому: покупали импортные шмотки, слушали зарубежную эстраду, вставляли в речь английские словечки… За последнее время Марика познакомилась с подобными ребятами: через своих приятелей Жека организовывал ей частные уроки английского, чтобы она могла хоть немного заработать.

Однажды Марике пришлось учить группу евреев, которые собирались эмигрировать в США. Все они уже получили свои загранпаспорта и теперь только ждали оформления бумаг в посольстве. Никто из них никогда не выезжал дальше Львова, и они с жадностью расспрашивали Марику о странностях капиталистического мира:

— Что такое чек? Что такое кредитная карточка? А что такое фривэй?

Она пересказывала им то, что слышала от Алекса. Ей было завидно. Ну почему мир так несправедливо устроен: есть у тебя соответствующая национальность — можешь на что-то надеяться; нет — сиди и не высовывайся.

Марика пыталась рассказать им о трудностях, которые ждут иммигрантов на первых порах, но они не слушали. Пока они ждали своих виз, им физически необходимо было верить в то, что Запад — это рай. Эти люди теряли здесь все. Вообще все. И ничего не знали о своей будущей жизни. Поэтому прекрасные иллюзии были то, без чего они не могли дышать.

Со временем Марика научилась обходиться без постоянной работы. Помимо уроков английского она занялась фарцой. Сначала Пряницкий уговорил ее помочь одному художнику продать его картины, потом они перешли на торговлю латвийским бельем, а потом Жека устроился водителем-дальнобойщиком в автоколонну, и это открыло для них новые коммерческие перспективы.

Водители ездили по всей стране и прекрасно разбирались в том, где чего можно перекупить по дешевке. Из Прибалтики Жека вез жвачку, колготки и трикотаж, из Астрахани — балык и икру, с Украины — дефицитные запчасти. А Марика через своих учеников создала целую сеть по распространению дефицитного добра.

— Интересно, а как по-русски называется твоя профессия? — посмеивался над ней Жека. — На Западе ты была бы бизнес-леди. А у нас кто? Спекулянт-баба?

Но Марика вовсе не считала, что фарца — это ее призвание. Поначалу ей вообще было ужасно неудобно требовать с людей деньги. Ее всю жизнь учили, что торговля — это что-то постыдное. Помнится, в детстве бабушка отправила ее на рынок продавать котят. «Что выручишь — все тебе на мороженое», — сказала она. Но Марике было так стыдно что-либо продавать, что она разбила свою копилку, выгребла оттуда мелочь и отдала ее соседу Гоше, чтобы тот сходил на рынок вместо нее.

Теперь же Марика с легкостью справлялась с ролью продавца. Она научилась исподволь рекламировать свой товар; врать, что сшитые в кавказских аулах штаны являются подлинными «Адидасами», ловко уходить от милицейских облав…

— Боже, моя сестра — спекулянтка! Я все маме расскажу! — стыдила ее Света. Впрочем, благородное негодование ничуть не мешало ей носить поставленные Марикой костюмы и краситься ее косметикой.

Они опасались друг друга, как опасаются случайные попутчики, попавшие в одно купе: днем они рассказывают анекдоты, пьют вместе пиво и делятся продуктовыми заначками, но ночью прячут все ценное под подушку, а сапоги и пальто убирают под сиденье: кто знает, что на уме у твоего соседа?

Света сама догадалась, что Марику выгнали из института за общение с иностранцем. Она также знала, что сестра получает от него письма и что тот время от времени звонит ей. Но это была тема, не подлежащая обсуждению. Свету и злило и расстраивало, что у Марики есть какие-то тайны от нее, но она ничего не могла с этим поделать.

— Надеюсь, ты все-таки не делаешь ничего противозаконного, — вздыхала она.

— А если делаю, то что? — поднимала брови Марика. — Пойдешь доносить на меня, как баба Фиса?

Света просто бесилась от подобных сравнений.

— Это все твой Пряницкий! Он тебе дороже, чем родная сестра!

— Точно, — бессовестно соглашалась Марика. — А знаешь почему? Потому что Жека в любом случае будет на мой стороне. А вот ты меня поддержишь, только если это будет безопасно для тебя самой.

Света обижалась, дула губы, не разговаривала по три дня… А потом — что ж делать? — шла на мировую.

Баба Фиса тоже в последнее время не особо выступала. После очередного концерта на тему «Я вот сейчас милицию вызову!» Марика заявилась в ее комнату с четырьмя двадцатипятирублевками в руках.

— Баба Фиса, вы знаете, что такое физическая расправа? — осведомилась она.

На всякий случай старушка попятилась от нее.

— Чего тебе надо-то?

— Так вот, — невозмутимо продолжила Марика, — если я еще раз услышу, что вы кого-то собираетесь вызывать, я вызову Сережку-алкаша из тридцать пятой квартиры. Он за сто рублей не то что вам, родной матери голову Открутит. Так что выбирайте: либо вы живете мирно и не суете нос в чужие дела, либо подыскиваете себе уютное местечко на кладбище. Даже если вас не убьют, вы умрете здесь, дома. Потому что, пообщавшись с Сережей, вы не сможете встать с кровати, а мы со Светой вам стакана воды не подадим. Понятно?

После этого разговора баба Фиса стала называть Марику только по имени-отчеству. А уж вид бредущего по двору Сережки приводил ее в суеверный ужас. Баба Фиса кланялась ему в пояс, улыбалась и, только когда тот удалялся на безопасное расстояние, шептала себе под нос: «У-у, наймит капитализма!»

У Лены Степановой все сложилось как нельзя лучше: Миша работал в парткоме на мебельной фабрике, Костик ходил в ясли и при этом умудрялся не болеть, сама Лена устроилась в школу. Пару месяцев назад ее родителям удалось исхлопотать для них отдельную квартиру, так что благополучию Степановых можно было только позавидовать.

Уверившись в незыблемости своего счастья, Лена постепенно прибрала власть в доме к рукам. Она исходила из принципа «Муж — голова, а жена — шея: куда хочу, туда верчу», но, по большому счету, это всех устраивало. Она одновременно умасливала Мишино мужское самолюбие и оберегала его от множества мелких проблем, которые при его чувстве ответственности давно бы довели его до инфаркта.

Степанов тоже не мог нарадоваться на свои жизненные успехи. Единственное, что его огорчало, так это «порочные связи» его семейства. Мишин лучший друг был законченным спекулянтом, а подруга его жены — и спекулянткой, и тунеядкой, и женой американца в одном лице. Но высказывать кому-либо свои опасения Миша не смел. Во-первых, Марика и Жека регулярно обеспечивали его дефицитом, а во-вторых, у них с Леной однажды уже был разговор о «неправильности» Марики. Все закончилось слезами, упреками и хлопаньем дверьми, и у Миши не хватало духу повторить этот эксперимент.

Лена изо всех сил пыталась поддержать Марику в ее несчастье. Впрочем, та никогда ничего от нее не требовала. У нее было чем утешить себя. Оставшись одна, Марика уходила в свои воспоминания и играла ими, как дети играют в куклы. Это был ее особый, скрытый от посторонних взглядов мир.

Каждый предмет, до которого Алекс дотрагивался, приобрел для нее таинственный смысл: на этом кресле он сидел, этой ручкой писал записку… И хоть чернила в ней давно высохли, Марика не могла ее выбросить. Для нее это было что-то священное.

Алекс признавался ей по телефону, что с ним происходит то же самое.

— Странная у нас любовь, — усмехался он. — Мы с тобой как язычники: придумали себе идолов, и давай на них молиться!

А Марике представлялось, что ее любовь похожа на дельфина, спасшего утопающего в открытом море: только благодаря ей она все еще не шла ко дну. Но в последнее время ее все чаще и чаще обуревали сомнения: а что, если дельфины далеко не всегда спасают людей? Ведь мы знаем рассказы только тех, кого они вытолкали к берегу. А что, если есть те, кого они увели в море?

Марика боролась с подобными мыслями как с извращенной ересью. «Я жду, я верю!» — заклинала она себя. Но кто бы знал, как это тяжело — ждать неизвестно чего!

Алексу запомнилось, как самолет заходил на посадку в Лос-Анджелесе. Солнце садилось, и все вокруг было розово-рыжим. Земля внизу напоминала кожу очень старой женщины, а город — карту самого себя. И как-то не верилось, что в недрах этой карты могут кипеть страсти и вершиться судьбы: с высоты человеческая жизнь казалась совершенно игрушечной.

В первые дни Алекс все никак не мог осознать, что он вернулся. Белая терраса, кресло с пушистым пледом, колибри в ветках рододендронов… Все было знакомым и родным, но в то же время он не чувствовал себя дома.

И дело было не в том, что он скучал по Советскому Союзу — напротив, впервые за последние дни Алекс ощущал себя в полной безопасности. Просто дом — это то место, где ты можешь быть спокойным и счастливым. А Алекс не был ни спокоен, ни счастлив. Отчаянно, до исступления и самоистязания, он скучал по Марике. Не было ночи, чтобы она не снилась ему. Или, может, он думал о ней во сне? Мысли текли, текли…

«Я ни разу не видел тебя в летнем платье. У тебя наверняка есть какое-нибудь голубое, шелковое. Ты идешь в нем по улице, а ветер обвивает юбку вокруг твоих ног…»

Очнувшись от своих видений, Алекс долго лежал, уставившись взглядом в потолок. И на смену этим полуснам-полутоске приходило исступление: «Господи! Ну лиши Ты меня сновидений! Я ведь не о многом прошу!»

А еще Алекс думал о том, что невольно сделал Марику несчастной. Раньше она была уверена в том, что живет в самом справедливом государстве, руководимом самыми выдающимися чиновниками. Она чувствовала себя под защитой и смела не бояться своего будущего.

Но с появлением Алекса вдруг оказалось, что многое вокруг устроено неправильно. Он не открывал ей глаза, он сам поначалу не очень понимал, что происходит. Просто они с Марикой, сами не желая того, взбаламутили тихую гладь советской системы, и на поверхность всплыли вопиющая ложь, бессердечие и бессмысленная агрессия государства против человека.

И как жить, если ты видишь все это? Единственное, что может спасти в таких случаях, — это слепая вера в правильность курса и непогрешимость руководителей.

«Эта вера как героин, — думал Алекс. — Отбери ее — и у человека будет ломка; оставь — и получишь медленную деградацию и смерть. Причем не только отдельных людей, но и вообще государства в целом».

Ведь неслучайно в СССР ненавидели всех, кто покушался на веру, — диссидентов, правозащитников, эмигрантов. Они лишали людей главного — иллюзии счастья. А за такие преступления не прощают.

И ничего нельзя сделать. И никому не поможешь. Оставалось только удивляться, как в таких условиях кто-то умудряется быть сильным, умным и добрым.

У Алекса тоже началась «ломка». «Кто я теперь? — думал он. — По паспорту — американец. По происхождению — помесь народов. По убеждениям… Да идите вы все к черту! Нету меня никаких убеждений! Отдайте мне мою девочку! Все остальное не имеет ни малейшего значения!»

Целый месяц он провел в одиночестве дома. Сесть за диссертацию было выше его сил. В университет он не ходил, на приглашения друзей не отвечал. Слишком страшно было наткнуться на испуганно-любопытные расспросы и поздравления с тем, что ему наконец-то удалось сбежать из «Империи зла». В США была своя героиновая вера, которая не допускала мысли, что там Алекс был гораздо счастливее, чем здесь, в Лос-Анджелесе.

Скомканные простыни, на которых они с Марикой засыпали, ее накрученное на голову полотенце, аромат ее крема для рук — у этого счастья было столько знамений и признаков!

Алекс миллион раз корил себя: надо было остаться в СССР! Преступником, нелегалом, беженцем — кем угодно, лишь бы быть вместе с Марикой. А он вместо этого взял и уехал.

Неужели с самого начала не было понятно, что «сделать все правильно» ему не удастся? Эти «правила» писались не им и не для него. И бесполезно было ждать от них какой-то разумности: мол, если сделать все по закону, то рано или поздно тебе воздастся. Никому ничего не воздастся! Никому!

Слава богу, что хоть мама ни о чем его не спрашивала. Каким-то внутренним чутьем она поняла, что пока Алекса надо оставить в покое. И все же она менялась в лице, видя, как он кидается к телевизору, когда начинали показывать что-нибудь о Советском Союзе.

Однажды Алекс застал, как она потихонечку заглядывает в ящик его стола, где он прятал фотографии Марики. Первой его реакцией было подбежать, вырвать их, закричать, что это непорядочно — лазить по чужим вещам. Но кое-как он сумел взять себя в руки.

Не замечая присутствия сына, мама смотрела на изображение девушки в светлом свитере.

Мамина жизнь была проста и понятна. У нее была хорошая работа, отношения с бойфрендом, сезонные распродажи и вера в выигрыш в лотерею. Она всей душой хотела помочь своему ребенку, ну да что она могла сделать?

— А пускай твоя Марика выедет в Западную Германию, — пыталась придумать она выход из ситуации. — Тебе туда виза не нужна, и вы запросто сможете встретиться.

Алекс только вздыхал:

— Мам, Марика не может выехать из страны без загранпаспорта.

— Ах да! — расстраивалась мама. — Я забыла. А что, если она подаст в суд на правительство? Ведь так можно и деньги выиграть, и паспорт получить.

Советские реалии были для нее непостижимы.

«Бедная! Как она, должно быть, переживает за меня», — с грустной нежностью думал Алекс.

Нужно было как-то устраиваться в жизни, и до конца лета он проработал в банке. А с сентября ему предложили место преподавателя в колледже.

Алекс вновь начал ходить с Хесусом в спортзал, болтаться по друзьям и вечеринкам…

Появлялись и исчезали какие-то девушки. Почему-то они запоминались ему не лицами и словами, а какими-то деталями: расстегнувшимися сумками, запахом кондиционера в машине, следом от браслета на руке.

Все не то! Грубо, чересчур натянуто… Алекс понимал, что разучился быть милым и вежливым, но ничего не мог с собой поделать.

Он хотел видеть рядом с собой только одну женщину — ту, которой поразительно шла голубая курточка и чья родинка на шее была похожа на каплю шоколада.

Наступило лето 1985 года. Друзья и родные уже не спрашивали Алекса о его жене. Всем было ясно, что он больше никогда ее не увидит.

ГЛАВА 28

Жека Пряницкий как всегда устроился лучше всех.

Началось все с девушки по имени Наташа. Жеке вообще нравились женщины из серии «Нам не к лицу отсутствие попы», а тут еще оказалось, что Наташина мама работает в уголовном розыске, а папа служит дальнобойщиком-международником.

Пряницкий понял, что ему обязательно надо быть вхожим в столь ценный дом. Он начал издалека: водил Наташу на выставки собак, читал ей стихотворения Пушкина, писал на асфальте многометровое: «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!»

Разумеется, барышня не смогла устоять перед подобным напором. «Я тебя тоже!» — шепнула она после того, как Жека подарил ей плюшевого зайца размером с хорошего кабанчика.

Но самым большим испытанием для Пряницкого стало приглашение на смотрины: мама-следователь наконец-то решила, что подобная страсть достойна вознаграждения, и позвала Жеку на чай.

Пряницкий был готов ко всему: что его будут спрашивать о серьезности намерений, о планах на будущее, о резус-факторе… Но разговор за столом неожиданно перешел на интеллектуальное наследие В. И. Ленина.

— Ну он же четко сказал в «Как нам реорганизовать Рабкрин», что это противоречит самой идее марксизма! — горячился Наташин папа.

Мама смотрела на него тяжелым милицейским взглядом.

— Абсолютно неправильный подход! Вспомни речь на Втором съезде!

И самое страшное, что в спорах принимала участие вся семья, включая старенькую бабушку, Наташу и ее младших сестер.

Жека был в шоке. В институте он исправно посещал лекции по истории КПСС, но ему и в голову не приходило, что подобная мура может на что-нибудь сгодиться.

Целую неделю Жека ходил в библиотеку и читал Ильича. К следующей встрече с Наташиными родителями он был подготовлен лучше любого инструктора по идеологической работе. «Ну спрашивайте! — думал Пряницкий. — Я вам такое выдам — своих не узнаете!»

Во время очередного чаепития Жека непринужденно пересказал «Государство и революцию», блеснул текстами приветственных телеграмм и, подглядев под столом в шпаргалку, перечислил Апрельские тезисы. Надо ли говорить, что Наташа и ее родители были сражены наповал?

«Вот ведь создал господь безумную семейку! — подумал Жека, направляясь в туалет. — Делать им, что ли, нечего, кроме как классиков марксизма-ленинизма изучать?»

Включив свет, он заперся в санузле и тут застыл, открыв рот. Увлечение хозяев творчеством Ленина объяснялось довольно прозаично: на полочке над унитазом стояло полное собрание сочинений вождя, постепенно употребляемое по назначению. Оказалось, что дефицит туалетной бумаги сказывался даже на семьях дальнобойщиков.

Впрочем, бдения в библиотеке не пропали для Жеки даром: Наташин папаня, Денис Давыдович, высоко оценил его знания. Все без исключения дальнобойщики регулярно проходили проверку на благонадежность, поэтому у Давыдыча отработался условный рефлекс — вставать по стойке «смирно», заслышав хоть что-то, касающееся идеологии.

Жека сразу смекнул, что его призвание — автомобильные перевозки. Во-первых, зарплата высокая, во-вторых, почти неограниченные возможности в спекуляции. Но самое главное — дальнобойщики ездили в загранкомандировки.

Наташин папа был не просто водилой, но еще и начальником. И Жека тут же принялся подбивать к нему клинья. Подластиться к старику оказалось не так уж и сложно. Давыдыч всю жизнь мечтал о сыне, а жена, как на грех, рожала одних девок. Да плюс теща. Да плюс кот Барсик, который в конце концов оказался кошкой Барсихой. Так что погрязший в бабье Давыдыч обрадовался Жеке, как родному.

Вскоре Пряницкий уже был полноправным членом автоколонны. А еще через восемь месяцев он впервые пересек государственную границу СССР.

Сначала были рейсы в Польшу и Чехословакию. Потом его выпустили в Финляндию. Жаль, что никто не сфотографировал, с какими глазами Жека ходил по славному городу Хельсинки!

У этих поганых капиталистов было все: сколько хочешь маек с надписями, глянцевых журналов, купальников и бензопил! А в СССР… Жека ничего не понимал: какого черта мы до сих пор строим коммунизм, когда он уже существует? Отъезжаешь немного от Выборга — и вот он, родимый!

— Первая поездка в капстраны — самая тяжелая, — усмехался, глядя на него, Давыдыч.

Жека брел за ним по улицам Хельсинки и совершенно не ощущал никакого счастья. Он так ждал этой поездки, так рвался за границу… И для чего? Только для того, чтобы обнаружить, что бывшая провинция Российской империи бьет СССР по всем пунктам, кроме войны и космоса?

Вечером они с Давыдычем забрались в кабину МАЗа и раздавили бутылочку беленькой.

— Ответьте вы мне Христа ради: почему??? — расчувствовался Жека.

Давыдыч смотрел на него, пряча под усами улыбку:

— Вот скажи мне: на кого работает наша страна?

— Как на кого? На народ, на государство…

— А у них — на человека. Чувствуешь разницу? Они все свои силы бросают на то, чтобы человеку жилось хорошо: стиральные машинки делают, утюги разные, сковородки… А нам важнее, чтобы нас все боялись и уважали — вот мы и работаем на танки да ракеты. Тебе лично нужен танк?

— Покататься разве что… — усмехнулся Жека.

— Во! А государству нужен! Причем не для обороны (у нас на это ядерное оружие имеется), а для того, чтобы установить во всем мире социализм. А сказать по совести, на кой черт нам поддерживать кубинцев или каких-нибудь там никарагуанцев? Нам что, так важно, при каком строе они будут жить? Вон финны вообще не суются в чужие дела и горя себе не знают!

— Получается, мы тратимся на то, что, по большому счету, нам не нужно, — задумчиво проговорил Жека.

— Но дело-то не только в этом, — продолжил свою мысль Давыдыч. — Главное, нашему человеку невыгодно шевелить мозгами. У нас же равенство! Умный ты, глупый — все одно будешь получать столько, сколько тебе государство определило. Есть у нас в автоколонне механик Гришка Лапин: такие штуки придумывает — закачаешься! Я ему сто раз говорил: «Возьми патент!» А он только смеется: «Делать мне нечего — годами по чиновникам бегать!» Что ему с того патента? Медаль на грудь? Денег-то приличных ему все равно никто не заплати!.

Жека согласно кивнул:

— Все верно… Я слышал, что директора заводов как огня боятся изобретателей. Из-за них надо оборудование переделывать, персонал переучивать. А план кто выполнять будет? Начальству же не будущие прибыли, а план дорог.

— Вот поэтому и отстаем, что работаем по старинке: на голом энтузиазме да из страха перед тюрьмой, — невесело проговорил Давыдыч. — А мир-то уж давно поменялся: сейчас те живут богато, кто постоянно что-то изобретает и внедряет. Впрочем, недолго нам осталось трепыхаться-то…

— Почему? — насторожился Жека.

— Мне тут один знающий человек по секрету сказал: цены на сырье стремительно падают.

— И что?

— А то! Как думаешь, за счет чего мы еще худо-бедно держимся на плаву? Полезные ископаемые за границу продаем: нефть, газ и тому подобное. И без этих денег мы жить не в состоянии. Уже сейчас в магазинах ничего не достать, а дальше только хуже будет. Так что, если можешь, делай заначки — пригодится.

Дабы не искушать советских людей буржуйскими товарами, командировочных дальнобойщикам давали до обидного мало. А про то, чтобы поменять советские деньги на марки, даже речи идти не могло: рубли за границей совершенно не котировались.

Жека бродил по финским универмагам и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Глаза разбегались, руки тряслись, хотелось всего, много и сразу.

Однако он подметил, что его коллеги не особо страдают от отсутствия наличности. Каждый из них что-то прикупал домой: шмотье, продукты, игрушки…

Оказалось, что советские дальнобойщики давно уже приспособились возить в Финляндию контрабандную водку и выручать за нее валюту. Спрос был бесперебойный: в финских магазинах алкоголь стоил в несколько раз дороже.

Правда, в последнее время добывать спиртное стало труднее. Партия взяла курс на беспощадную борьбу с пьянством и алкоголизмом: цены поднялись, половину винзаводов позакрывали. У магазинов выстраивались дикие очереди, мимо которых было опасно проходить: в момент открытия толпа нередко заносила прохожих внутрь.

Но дальнобойщики быстро нашли решение проблемы: за пару импортных колготок любая зав винным отделом выдавала им через черный ход все что угодно. Так что вскоре контрабандный бизнес вновь заработал как часы.

Водку прятали в прицепах, днищах контейнеров и даже в топливных баках. Советские таможенники по старой, длящейся много лет дружбе не особо досматривали водил, а вот финны зверствовали вовсю: пойманным с поличным безжалостно закрывали въездную визу.

У Давыдыча был свой секрет ремесла: у пассажирского сиденья его МАЗа стояла пара очень неновых и очень нечистых кирзовых сапог, заткнутых грязными портянками. Бутылки с водкой размещались прямо в них. И ни разу никто из брезгливых финнов так и не рискнул дотронуться до этой пакости.

Со второго рейса в Финляндию Жека тоже принялся обогащаться. В Москве его познакомили с неким народным умельцем, который смастерил для него небольшой, но вместительный тайничок. Причем все было сделано настолько хитро, что его совершенно нельзя было обнаружить ни по звуку, ни по замерам.

Сбыт приобретенных за границей шмоток взяла на себя Марика Седых, и вскоре их с Жекой прибыли достигли небывалых высот.

— Во буржуи! — ворчал на них Миша Степанов. — Советский человек не может быть таким богатым! Подарить подруге целую корзину французской косметики! Даже я своей жене таких подарков не делаю!

— И зря! — отвечала ему Лена.

— Потому что я честный человек! Я живу на зарплату! А твои Седых с Пряницким наверняка Родину продают!

— Ой, можно подумать, родины — самый ходовой товар на Западе!

Впрочем, Миша ворчал только для проформы. Втайне ото всех он и сам брал взятки за быстрое и безболезненное решение партийных вопросов.

Стояло лето. В садах поспела клубника, и Лена позвала всех к себе на дачу.

Жека прикатил на новенькой, только что перекупленной у знакомого грузина «пятерке». Он чувствовал себя миллионером и постоянно водил всех смотреть на свою «ласточку».

— Седых, а ты видала, какие у меня чехлы на сиденьях? — призывно вопрошал он. — Таких нигде не достать!

— Да видала, видала! — отмахивалась от него Марика. Ей гораздо интереснее было возиться с Костиком. Она щекотала его травинкой, тот заливисто хохотал и кричал детским басом: «Да-а-ай!»

Жека топтался вокруг нее, как конь.

— А в багажнике у меня запаска лежит… И аптечка… Ты видела мою аптечку?

Бессовестные окружающие совершенно не разделяли его восторга. Все посмотрели на его машину, поздравили, взяли с Пряницкого обещание покатать… и занялись своими делами. В результате Жекина «пятерка» стояла у забора, как несчастная сиротинушка.

— Ну ладно, пошли смотреть твои чехлы, — смилостивилась над ним Марика. — А то ведь ты так и не отвяжешься.

Жека гостеприимно распахнул перед ней пассажирскую дверцу.

— Во какие! — хвастливо воскликнул он. — Настоящий велюр! Ты сядь, сядь! Его надо попой чувствовать!

Рассмеявшись, Марика села внутрь салона. Забежав с другой стороны, Жека плюхнулся на водительское сиденье.

— А ведь я даже не мечтал завести себе машину! — сказал он, нежно поглаживая руль. — Некоторые годами в очереди стоят, чтобы вшивый «Запорожец» купить. А у меня — во! «ВАЗ-2105»! Ты, кстати, не хочешь такую же? Я могу посодействовать.

Марика перевела на него помрачневший взгляд.

— А зачем?

— Как — зачем? Чтобы ездить! А потом лет через пять можно будет и о «Волге» подумать.

— Лет через пять? — переспросила она. — Ты думаешь, что лет через пять я буду все еще здесь?

Жека смущенно примолк. Он как-то позабыл, что у Марики несколько иные планы на будущее.

— Помоги мне уйти в Финляндию, — внезапно проговорила она.

Жеке показалось, что он ослышался.

— Не понял…

— Я не могу больше ждать! Понимаешь, они не берегут мою жизнь. Им наплевать на то, что я трачу ее бог весть на что. Хотя у меня уже могла бы быть семья, дети… — Она горестно кивнула на Костика, бегающего по траве.

Жека откинулся на сиденье.

— А ты вообще в курсе, что финны не дают политического убежища и всех «узников совести» возвращают назад, в СССР?

Марика криво улыбнулась:

— Да, я знаю. Но у меня есть два выхода: либо перейти границу со Швецией (они не выдают беженцев обратно), либо просить убежища в американском посольстве.

— Разбежалась! — фыркнул Жека. — Так они тебя там и ждут с распростертыми объятиями!

Марика в запальчивости схватила его за руку:

— Они обязаны меня принять! Я жена гражданина США!

— Да они тебя даже внутрь не пропустят без документов! Что ты им предъявишь? Советский паспорт и свидетельство о браке на русском языке?

— Поэтому надо сделать так, чтобы Алекс приехал в Финляндию и встретил меня там.

Некоторое время они сидели молча. Марика смотрела на Жеку, ожидая его приговора.

— Ну, хорошо. Допустим, я смогу позвонить Алексу из Хельсинки и договорюсь с ним о месте и времени вашей будущей встречи… Там телефоны не прослушиваются. Но ты можешь мне объяснить, каким образом ты собралась переходить границу?

— Ты мне поможешь.

— Если меня поймают на переправке беженки, то мне вообще-то срок грозит, — деликатно напомнил Жека.

— У меня есть деньги. Если этого будет мало, то Алекс даст еще. Пряницкий, у тебя же полно всяких знакомых! Наверняка кто-то выезжает тайком из СССР! Не может того быть, чтобы граница была на сто процентов на замке!

Жека опустил глаза:

— Я знаю только, как перевозить водку в грязных портянках.

— Но неужели ничего нельзя сделать?

Жека вдруг почувствовал, что если он откажет ей в помощи, то она завтра сядет на поезд, доберется до границы и попытается перейти ее сама. И, разумеется, попадет в руки пограничников.

— Я ничего не обещаю, но я попробую поспрашивать людей, — едва слышно произнес он.

Марика порывисто обняла его:

— Жека! Я тебя так люблю!

Усмехаясь, он поцеловал ее в щеку:

— Если б ты меня любила, то не рвалась бы сейчас за тридевять земель. Ладно, придумаем что-нибудь.

Телефон разбудил Алекса в четыре утра.

— Это Жека! — прокричал издалека смутно знакомый голос.

Сон с Алекса как рукой сняло.

— Ты?!

— Я не могу долго разговаривать. Слушай меня внимательно: ты должен приехать в Хельсинки. Жду тебя в три часа двенадцатого июля на причале у Торговой площади. — И Жека повесил трубку.

Этого не могло быть! Пряницкий едет в Финляндию? Марика ничего не писала и не говорила ему ни о Жеке, ни о Мише с Леной, зная, что все телефонные переговоры прослушиваются и все письма вскрываются. Упоминать своих друзей означало подставить их.

Жеку, без сомнения, послала Марика, иначе бы он не стал требовать, чтобы Алекс прилетел на другой конец света. Значит, у них что-то произошло.

Несколько раз Алекс дозванивался до Марики, но они не смели обсуждать то, что затевается. И тем не менее он чувствовал ее волнение. Ее голос приобрел какие-то новые нотки, и это одновременно и пугало и вселяло надежду.

— Скажи одно: у тебя все хорошо? — спрашивал Алекс.

— У меня все замечательно!

Целый месяц Алекс жил в каком-то лихорадочном угаре. По ночам он не мог заснуть: думал, шарахался по комнате, писал Марике письма, которые нельзя было отправлять в Советский Союз. Этих писем у него накопилось больше сотни. Он держал их в столе. Увидит их Марика когда-нибудь? Не увидит?

Хельсинки, двенадцатое июля… Эти слова приобрели для Алекса особый мистический смысл. Он и верил, и не верил. Но одно было ясно почти наверняка: скоро все изменится.

Марика уезжала из Москвы. За плечами — рюкзак, на голове — кепка с козырьком.

Только что прошел ливень, и великий евроазиатский город весь сверкал и переливался в лучах летнего солнца.

Ручьи, мокрые зонтики, брызги из-под шин троллейбусов — Марика видела все это в последний раз.

Она ощущала себя восходящей на эшафот еретичкой. Страха не было. Скорее это была нежная грусть: Марика Седых умирала для этого мира.

Она бежала тайком. Никто, кроме Жеки, не знал, что она затеяла. Свете и Лене было сказано про деловую поездку на пару недель. Остальные же и вовсе не были в курсе происходящего — Марика не отменила ни своих уроков, ни свиданий с клиентами. Она собиралась просто пропасть без вести.

Над крышами застыла радуга. Как восхитительно пахнут московские улицы! Запах мокрой пыли, умытой листвы, продаваемых с лотка пирожков…

Метро. Пятак в турникет. «Выхода нет» — бросилась в глаза надпись на стеклянной двери.

Хельсинки — чудесный городок на берегу Ботнического залива. Гранитные скалы, старинные домики, на холме — Кафедральный собор, чуть подальше — памятник Александру II.

Алекс узнал Жеку практически сразу — тот почти не изменился: разве что немного возмужал.

— Жека!

Он хотел было подойти к нему, обнять…

— Иди за мной, — сквозь зубы проговорил Пряницкий, на секунду приблизившись. — Здесь мы слишком на виду.

И вновь Алекса обдало той самой волной вечной настороженности, к которой он так привык в СССР. Даже здесь, на территории иностранного государства, Жека старался соблюдать конспирацию. Впрочем, оно было понятно: за границей русским не разрешалось передвигаться по одиночке. Согласно инструкции им всегда надлежало ходить в группе по трое, причем один из этой тройки всегда был стукачом. Так что, встречаясь с кем-то наедине, Жека уже совершал серьезное правонарушение.

Отстав футов на тридцать, Алекс следовал за ним по пятам. Он чувствовал себя как в шпионском боевике: мирный город, яркий солнечный день, ничто не предвещает беды… Но все знают, что это лишь кажущееся спокойствие.

Жека привел Алекса в небольшой магазинчик. Взяв корзинку, кинул туда несколько пакетов с продуктами.

Они прошли в самый конец зала к полкам со стиральным порошком.

— У меня буквально десять минут, — сказал Жека, убедившись, что рядом никого нет. — Страшно рад тебя видеть, но, если нас застукают, мне конец.

— Как Марика? — одними губами спросил Алекс.

— Она сейчас в Выборге. Через три дня будет переходить границу.

— Она с ума сошла!

— Этот диагноз я ей поставил еще пять лет назад.

Алекс молчал.

— Нечего смотреть на меня, как прокурор на растратчика! — проворчал Жека. — Я ее отговаривал. Думаешь, она послушалась? Сказала: «Если ты мне не поможешь, тогда я сама все сделаю».

— А ты?

— А что я? Нашел ей тут одного человека, который может провести ее сквозь болота. Только он денег много просит: у Марики столько нет. И еще мне нужно будет, чтобы ты купил ей полный комплект одежды — от трусов до резинок для волос. Если ее поймают финские пограничники, она будет изображать заблудившуюся туристку. Понятия не имею, сработает это или нет, но главное, чтобы в ней беженку из СССР не заподозрили.

Алекс и слышал и не слышал Жекины слова.

Они с Марикой не виделись полтора года, маялись, мучились, но при этом знали, что находятся в относительной безопасности. А теперь Марика решила пойти ва-банк. И это значило, что Алекс мог потерять ее навсегда.

— Сколько надо денег? — почти беззвучно произнес он.

— Три тысячи долларов. Тысяча есть у Марики.

— Хорошо.

— Еще ей потребуются финские марки на первое время и подробная карта местности. Советские карты крайне неточны, и, кроме того, там все названия по-русски: умучаешься сравнивать дорожные указатели.

— Хорошо.

— Завтра в три часа наша автоколонна выезжает назад в Союз, так что тебе надо будет все собрать. И еще — дай мне телефон того отеля, в котором ты остановишься. Тебе надо будет перебраться как можно ближе к границе, чтобы встретить Марику. Если все пойдет по плану, она позвонит шестнадцатого числа.

— Хорошо.

— Ну все, пока. Не выходи сразу же. Продавцы не должны знать, что мы пришли вместе.

Они расстались без рукопожатия. Алекс стоял, теребя в руке пакетик с каким-то чистящим порошком. Марика определенно сошла с ума. Кто знает, что это за человек, который согласился перевести ее через границу? Можно ли вообще ему доверять?

А Жека тоже хорош! Неужели он не мог отговорить ее?! Ведь идти через границу — это почти верная смерть: пограничники имеют право стрелять на поражение.

Так ничего и не купив, Алекс вышел из магазина. Может, еще не поздно отказаться? Может, написать Марике письмо, запретить ей?

«Дурочка, ты мне живой нужна! Неужели это стоит того, чтобы так рисковать? Они же убьют тебя!»

Внезапно Алексу вспомнилось, как во время службы в армии капитан О’Нил приказал им пройти пятнадцать миль с полной боевой выкладкой: каска, рюкзак, винтовка. Итого — полновесные сорок фунтов. Плюс ко всему они несли «раненых». Очередь Алекса пришла, когда конец пути был совсем близок. Он взялся за носилки в полной уверенности, что не сможет сделать ни шагу. Голова гудела, ноги ломило так, словно все кости пошли мелкими трещинами. А тут еще тяжесть.

Точно такой же тяжестью упало на Алекса Жекино известие. Но он должен был вынести с поля боя своих «раненых». Чего бы это ни стоило.

ГЛАВА 29

Накрапывал дождик. Жекин МАЗ, урча, катил по недавно заасфальтированной дороге. Справа лес, слева лес. И ни души.

Марика сидела на пассажирском сиденье и писала на коленке прощальную записку:

«Дорогие папа, мама и Света! Я уезжаю на заработки на Крайний Север. В нашем поселке не будет ни почты, ни телефона, поэтому я не скоро смогу связаться с вами. Извините, что заранее не поставила вас в известность. Я боялась, что вы начнете меня отговаривать.

В любом случае не беспокойтесь за меня. Как только будет возможность, я напишу вам.

Р. S. Света, ты можешь забрать себе мою комнату».

Дописав, Марика сунула записку в карман Жекиной куртки:

— Подкинь это моим.

— Ладно, — угрюмо кивнул Пряницкий, выкручивая руль.

Из вещей Марика взяла лишь свою походную амуницию: рюкзак, теплую одежду и резиновые сапоги. Все остальное ей привез Жека из Финляндии.

Алекс был уже там и ждал ее. Разворачивая полученный от него сверток, Марика чуть не плакала: все-таки он приехал!

— Неужели ты не боишься? — ворчал на нее Жека. Он тоже нервничал и дергался. У него было такое чувство, как будто он заживо хоронит свою лучшую подругу.

Марика взглянула на него:

— Знаешь, чего я больше всего боюсь? Того, что ничего не изменится.

Жека только пальцем у виска покрутил:

— Ты ненормальная! У тебя же было все, что нужно для счастья: московская прописка, приличные заработки, я, наконец… Нет, ей охота все испортить! Когда тебя поймают, тебя не в тюрьму, а в дурдом засадят.

— Не поймают, — одними губами прошептала Марика.

— Что, живой не дашься? Будешь до последнего отстреливаться из рогатки?

— Ох, Пряницкий, помолчи! И без тебя тошно!

Жека взялся подвезти Марику до деревни, где ее должен был встретить некто дядя Ваня.

— Хоть кто он такой? — допытывалась она.

— Хозяйственник. Их тут так называют.

— И что, он знает дорогу через границу?

— Он каждый месяц туда-сюда ходит. В Финляндию таскает водку, обратно — порножурналы. Бабла у мужика — как у директора ГУМа.

Марика ощупала в нагрудном кармане свои денежные запасы: с сегодняшнего дня дядя Ваня станет еще богаче.

— А ты сам лично его знаешь? — продолжала выспрашивать она.

— Ну, приходилось встречаться. Ничего такой дядька… Деловой… Своего не упустит.

Подобная характеристика совсем не понравилась Марике.

— А он уже кого-нибудь выводил за границу?

— Вроде нет. Просто он до денег жадный. О, вот, кстати, и он!

Марика посмотрела в указанном направлении. У дороги стоял высокий мужик в ватнике и болотных сапогах.

Жека притормозил.

— Ну что… Приехали. — Голос его дрогнул. — Не передумала идти?

Марика медленно покачала головой:

— Нет.

Вроде бы надо было проститься как следует, сказать друг другу что-то нужное и важное… Но Марика не могла. Внутри все было пережато.

Дядя Ваня стукнулся в дверцу кабины:

— Привез девку-то?

Жека выпрыгнул наружу.

— Привет, дядь Вань!

Они поздоровались за руки. Накинув капюшон на голову, Марика осторожно сошла на землю.

— Вечер добрый.

Дядя Ваня окинул ее хмурым взглядом:

— Эта, что ли?

— Эта, эта… — подтвердил Жека.

— Ну тогда езжай отсюда. Не ровен час приметит кто.

Марика вопросительно посмотрела на Пряницкого: неужели все?

Тот подошел к ней, хлопнул по плечу:

— Ну, давай… Не поминай лихом, если что… Надеюсь, тебя не пристрелят при попытке к бегству.

Еще какое-то время Жека смотрел на нее. Он тоже не умел прощаться.

— Пошли, — сурово сказал дядя Ваня и, не оглядываясь, зашагал по тропинке в лес.

Марика обняла Жеку:

— Пока?

— Пока.

…Дядя Ваня шел так быстро, что Марика едва поспевала за ним. Встречаться с местными жителями было нельзя: по правилам, завидев чужого в приграничной полосе, они докладывали обо всем властям.

На землю опускались светлые северные сумерки. Пахло сырой землей.

От волнения Марика совершенно потеряла ориентацию в пространстве. В голове плавали обрывки воспоминаний: как лейтенант в поезде рассказывал ей о задержании нарушителя, как Жека делился историей своего знакомого, нечаянно укатившего за кордон…

К дому дяди Вани подошли со стороны леса: благо дело, тот стоял на самом краю деревни.

— Ночь переночуешь у меня, а завтра на рассвете в дорогу, — сказал дядя Ваня, открывая калитку в глухом заборе.

Дом был большой, добротно сработанный. Под навесом блестел зеркальцем новенький мотоцикл, сквозь двери сарая смотрела круторогая корова.

На крыльце их встретила хозяйка — такая же хмурая и неулыбчивая, как и дядя Ваня.

— Деньги у тебя с собой? — спросила она, когда Марика вошла в просторную, чисто убранную горницу.

Та вытащила из нагрудного кармана заветный пакет.

— Кто ж так валюту-то хранит? — в сердцах воскликнула хозяйка. — Хоть бы в сапоги засунула или в шапку зашила! Слава богу, на патруль не наскочили!

— Есть давай, — велел дядя Ваня, вешая ватник на гвоздь.

Весь вечер они готовились: складывали в рюкзаки консервы и сухари, проверяли ножи, компасы, флаконы с какой-то химической гадостью для сбивания собак со следа.

Дядя Ваня достал из сарая две складные лестницы, сделанные из пластиковых трубок. К лестницам крепились ремни, чтобы их удобно было нести за спиной.

— По топи границу переходить будем, — пояснил он мрачно. — Там пригодятся.

Марика припомнила все, что когда-либо слышала о местных болотах: в них пропадали целые армии.

— А в обход нельзя? — со смутной надеждой спросила она.

— В обход будет контрольно-следовая полоса, — отрезал дядя Ваня. — Ты и шагу ступить не успеешь, как тебя заметут. А там, где нет колючки, можно на противопехотные мины напороться. Хочешь?

Марика испуганно замотала головой. Противопехотные мины! Подорвешься — страшно себе представить, что от тебя останется.

Ей постелили на сундуке за занавеской. От пестрого лоскутного одеяла пахло дымом. Хозяева вовсю храпели, а Марике не спалось. В голове без перерыва крутилась песня: «В эту ночь решили самураи перейти границу у реки».

Завтра Марика отправлялась в добровольное изгнание. Всю жизнь она расценивала принадлежность к своей стране как нечто особенное. Оба ее деда погибли на войне за Родину. А теперь их внучка бросала ее как что-то несущественное по сравнению со своей личной, маленькой страстишкой.

«Если я все-таки смогу уйти, буду ли я там счастлива? — думала Марика. — А вдруг нет? Вдруг на десятый день начну задыхаться от ностальгии?»

Но еще хуже давили на нервы подозрения: а что, если дядя Ваня так и не переведет ее через границу? Что, если выдаст пограничникам? Ему что — он свои деньги уже получил. Скажет, что встретил ее в лесу и поспешил исполнить гражданский долг. Зачем ему рисковать?

«Боже, дай мне сил как-нибудь пережить все это, — молилась Марика. — Именно пережить! Через пару дней все уже кончится. Так или иначе».

Дядя Ваня разбудил Марику задолго до рассвета.

— Пора, — произнес он строгим голосом.

Огня они не зажигали — на дворе стояла белая ночь.

Хозяйка подала на стол остывшую картошку и хлеб, но у Марики кусок не лез в горло: ее лихорадило так, что стучали зубы.

— Ешь давай! — велел дядя Ваня. — Обедать не скоро придется. Пойдем быстро. Нам главное до топи добраться, а туда погранцы за нами не сунутся: у них в прошлом году сержант с собакой в трясине утопли, так что они теперь остерегаются.

Марика судорожно сглотнула.

— А мы не…

В первый раз за все время дядя Ваня ухмыльнулся:

— Во время войны партизаны проложили через топь гати. Только о них мало кто знает. Они хитро устроены: лежат не снаружи, а под водой. Да и идут не сплошной дорогой. Метров десять по прямой будет, а потом надо в сторону прыгать. Сначала налево, потом направо. Если дороги не знать — увязнешь. А мы ничего — люди бывалые, пройдем.

С помощью спичек дядя Ваня изобразил на столе схему гати:

— Поняла теперь как?

Его слова несколько успокоили Марику. Вероятно, он знал, что делает.

— А если на пограничников наткнемся? — на всякий случай спросила она.

— Затаимся, подождем, пока уйдут, — отозвался дядя Ваня. — Ну а уж коли засекут, то…

— Что?

— Хана нам, вот что.

— Ну, ладно, идите с богом! — сказала хозяйка, выпроваживая их за дверь.

Шли лесом, без дороги. Пару раз останавливались на привал. Тело гудело, в голове было пусто, как в выкипевшем чайнике.

— Скоро болото? — лишь однажды посмела спросить Марика.

— Не скоро.

Правила движения по лесу вроде бы просты: не наступать на упавшие сучки, не обламывать ветки, не «следить» на раскисшей почве… А попробуй соблюдать их с десятикилограммовым рюкзаком за плечами и после восьмичасового марш-броска!

Не выходить на открытые пространства — тебя могут заметить с вышки. Слушать лес: завидев чужака, большинство птиц замолкает, а сороки начинают громко стрекотать. Внимательно следить, кто этот чужак — ты сам или кто-то еще.

К вечеру беглецы выбрались на край болота.

— Это еще не оно, — шепнул дядя Ваня. — До топи километров десять будет. Сейчас перейдем на другую сторону, а там заночуем. В темноте по болоту все равно не имеет смысла идти.

Проваливаясь по колено в сырой мох, они двинулись дальше. Кочки не давали опоры, и несколько раз Марика кувыркалась в болотную жижу. Она вся продрогла, измучилась, оголодала… Хотелось только одного: лечь на твердую землю и не шевелиться.

— Давай, девка, давай! Еще немного осталось, — подбадривал ее дядя Ваня.

Когда они наконец выбрели к лесу, было уже десять вечера. Сняв с себя сырую одежду, Марика растерла окаменевшее тело спиртом из дяди Ваниных запасов. Комары тучей вились над ними, но отмахиваться от них не было сил.

Ни развести костер, ни нарубить лапника, чтобы согреться, дядя Ваня не разрешил: по зарубкам и кострищам легче всего вычислить нарушителей.

Кое-как устроившись на куче опавшей хвои, Марика легла. Дрожь сотрясала все ее тело, перед закрытыми глазами мелькали кусты и поваленные стволы деревьев. И все же она сразу заснула — как будто провалилась в омут.

До топи оставалось всего несколько десятков метров: нужно было пересечь старую просеку, а сразу за ней начинался мелкий кустарник и высокая, чуть ли не в человеческий рост, трава.

— Вот это главная болотина и есть, — прошептал дядя Ваня. — Наряды тут не ходят, но с заставы, бывает, присылают «секрет». Так что надо быть осторожными. Сначала понаблюдаем, послушаем, а потом двинем дальше.

Они укрылись в густых зарослях на краю просеки.

— До границы километров пять с гаком будет, — сказал дядя Ваня, водя пальцем по карте. — Выйдем примерно здесь. Топь и на финскую территорию заходит, но там полегче будет: финны знают, что наши охраняют границу как зеницу ока, так что не особо усердствуют.

— А где вход в топь? — спросила Марика, оглядывая кусты на противоположной стороне просеки.

— А вон березку с раздвоенным стволом видишь? Пройдешь точнехонько на запад, и, как только засасывать начнет, сразу будет гать. А потом через каждые десять метров нужно будет в сторону отпрыгивать. Для этого лестницы нам и понадобятся. По ним будем с кочки на кочку перебираться. Запоминай: если увидишь, что трава на кочке темная — значит, за нее можно цепляться. А там, где посветлей, — опоры нету, сразу на дно пойдешь. Поняла?

— Поняла.

— По гати идем с палкой, прощупываем почву. Лестница — за спиной. Если провалишься, сразу клади ее плашмя и по ней выкарабкивайся.

Марика слабо представляла себе, как можно выбраться из трясины по лестнице, тем не менее кивнула:

— Хорошо.

Дядя Ваня аккуратно сложил карту.

— Ладно, ты тут сиди, а я пойду на разведку схожу.

Оставив Марике рюкзак и лестницу, он вышел к просеке и, пригнувшись, быстро перебежал через нее.

И вдруг…

— Ни с места! Стоять!

Дядя Ваня подпрыгнул на месте и ринулся в лес. Следом за ним на просеку выскочили два человека в пограничной форме. Один из них был с овчаркой.

— Стой, кому говорят!

Бабахнул выстрел. Затрещали ветки.

Марика вжалась в землю, закрыв уши руками. Сейчас налетят, схватят… Или собаку спустят: а та сразу клыками по живому.

Но прошла минута, другая — и ничего не случилось. Над головой привычно шумели сосны, перед лицом вился комар…

Что случилось с дядей Ваней? Поймали его? Нет?

Чуть приподнявшись на локте, Марика огляделась кругом. Вроде бы все было тихо.

Если дядю Ваню схватят, то без рюкзака, без снаряжения в нем трудно будет распознать нарушителя. Скорее всего, он будет молчать и не выдаст ее. А если выдаст?

К тому же пограничники могут вернуться. Если по следу пустят собаку, то Марике не спастись. В любом случае нужно было срочно уходить.

И только тут до нее дошло: она ведь одна осталась. Назад дороги нет — Марика понятия не имела, где она находится. А впереди была топь. И переходить ее надо было в одиночестве.

Господи! Что делать-то? Полезешь в болото — так непременно утонешь. Не полезешь — значит, либо погибнешь в лесу, либо получишь десять лет лагерей: первый встречный местный житель заложит тебя пограничникам.

Марика смотрела на противоположную сторону просеки. Стрекозы, осока, яркие болотные цветы… Гать должна пролегать на запад от раздвоенной березы.

Дяди Ванин рюкзак и лестницу Марика затоптала в болотную жижу. Открыв бутылку с химическим раствором, щедро полила им землю. Вроде бы эта дрянь должна была сбить со следа любого, даже самого натасканного пса.

Ну вот и все. Надо идти.

«Господи! Спаси, сохрани и помилуй!»

Под ногами всхлипывало и чмокало. Марика брела вперед, выверяя каждый шаг с помощью палки. Компас показывал, что она идет в верном направлении: строго на запад. Чем дальше, тем глубже засасывало ноги, а гати все не было и не было. Может, дядя Ваня перепутал березы? Мало ли их, раздвоенных, растет по краям болота?

Испугавшись ее шагов, маленький лягушонок отпрыгнул в заросли осоки. Ему было хорошо — мох держал его лучше асфальта на московских улицах.

Боже, неужели где-то сейчас существует Москва?

«Алекс, бедняга, наверное, с ума сходит от беспокойства, — думала Марика. — Если что-то пойдет не так, он даже не узнает, что со мной случилось: может, арестовали, может, погибла на болоте…»

Наконец ее палка уперлась во что-то твердое. Не смея поверить своему счастью, она воткнула ее чуть подальше. Опять твердо! Гать!

Разумеется, Марика чуть-чуть поплакала. Она насмерть замучилась, рюкзак ей все плечи оттянул, впереди лежала жуткая трясина… Но гать — это была хоть какая-то надежда. Это значило, что Марика идет правильно и что, может быть, она не утонет в этом чертовом болоте.

Под шагами гать пружинила и уходила вниз. Марика выдирала ступни из коричневой жижи. «Скоро все это кончится… Скоро я выберусь отсюда…»

Внезапно ее правая нога потеряла опору, и Марика разом ушла в трясину почти по пояс. Она в ужасе забарахталась, забилась, но любое движение приводило лишь к тому, что ее засасывало все глубже и глубже.

Орать и звать на помощь было бесполезно.

Задыхаясь от животного страха, Марика стащила с себя рюкзак и, насколько хватило сил, зашвырнула его вперед. Сдернула со спины лестницу, бросила ее на мох и, рванувшись всем телом, распласталась на ней. Болотная жижа потекла за ухо, в рукава… Но теперь Марику по крайней мере не затягивало глубже.

Медленно, очень медленно она сумела вытянуть из трясины левую ногу. Затем последовала правая нога. Не смея пошевелиться, Марика лежала ничком посреди болота. Летнее солнышко усиленно припекало, снизу с бульканьем поднималась вода.

«Никуда не пойду! — глотая слезы, подумала Марика. — Буду лежать тут, пока не умру».

Ей вдруг вспомнилась какая-то передача, которую она видела по телевизору: в средние века в Германии девушек, заподозренных в колдовстве, топили в болоте. А пятьсот лет спустя их прекрасно сохранившиеся мумии отыскали археологи. Неужели и с Марикой будет то же самое?!

В этот момент в небе что-то застрекотало. Она повернула голову. Из-за кромки леса показался военный вертолет. Прятаться у Марики уже не было сил. Пусть ловят, пусть пристрелят к чертовой матери… Но вертолет даже не задержался над болотом: через минуту отзвук его мотора затих где-то вдали.

Надо было брать себя в руки и искать следующую гать. Дядя Ваня сказал, что она должна начинаться слева.

Самой страшной была ночь на болоте. Найдя более-менее прочную кочку, Марика попыталась хоть чуть-чуть поспать. С земли поднимались белые туманы, протяжно кричали какие-то птицы.

Она закрывала глаза, но ей тут же начинали мерещиться задубленные лица немецких девушек.

Марика плакала и, чтобы хоть чуть-чуть ощутить реальность этого мира, грызла зачерствевшую корку хлеба.

Алекс сидел в углу сумеречного ресторанчика при отеле. Марика должна была либо прийти в эту гостиницу, либо позвонить сюда.

Конечно, глупо было ждать звонка прямо сейчас. Жека сказал, что ей потребуется два-три дня на то, чтобы пересечь приграничное болото. Но Алекс все равно боялся выходить из гостиницы. Вдруг Марика позвонит чуть пораньше? Вдруг ее поймают финские пограничники и ей срочно потребуется помощь?

В гостинице все уже знали, что Алексу должны позвонить. Официант и бармен прониклись к нему сочувствием и время от времени спрашивали на ломаном английском: «Ну что? Все еще ничего?»

Ничего.

Алекс пытался представить себе, что сейчас происходит с его женой, где она, кто с ней…

Ресторан закрывался. Алекс достал бумажник, чтобы расплатиться за пиво.

Помнится, Жека уверял его, что давать официанту на чай — это все равно что давать таксисту на трамвай или сантехнику на прокладки…

Чертов Жека! Как он сумел склонить Алекса на эту аферу? Ведь это чистой воды безумие: доверить свою жену бог знает кому, дать ей денег, по сути, благословить ее на верное самоубийство.

«Это моя вина, — мрачнея с каждой минутой, думал Алекс. — Нужно было как-нибудь остановить ее. Запретить ей! Пригрозить, что если она пойдет на это, то я не стану ее дожидаться».

И если бы он мог хоть что-нибудь сделать для Марики! Спасти, вывести, вытащить ее из этого проклятого болота!

— Мы закрываемся, — деликатно напомнил ему официант. — Вам все еще не позвонили?

— Нет.

— Тогда вы попросите портье, чтобы он разбудил вас, если что.

И, позабыв о клиенте, он принялся что-то подсчитывать в своем блокноте. Алекс видел его наголо обритую голову, большой нос, нависший над пшеничными усами, красную руку с выпуклыми венами.

Внезапно его охватил приступ ярости. Как люди могут быть настолько равнодушно-спокойными?! Его Марика, возможно, погибает сейчас в трясине — в каких-нибудь тридцати милях отсюда, а этот мерзавец стоит и задумчиво грызет карандаш!

Но и ярость Алекса была какой-то бессильной. Он был вежлив, он улыбался, он произносил приятные для всех фразы…

В стародавние времена, когда человек просил Бога о чем-то, он обещал поставить ему свечу. И чем важнее была просьба, тем толще должна была быть свечка.

Если бы это помогло, то Алекс дал бы Богу взятку размером с телеграфный столб. Но что ему наши свечи? Ведь это глупость какая-то — выменивать жизнь человека на воск и веревочку.

Болото кончилось как-то внезапно. Земля под ногами перестала чавкать, показались гранитные камни.

Измученная, насквозь промокшая и разбитая, Марика не верила своим глазам. Неужели Финляндия?

Поверить в это было сложно. Скорее всего, она все же сбилась с пути и вышла из трясины не там, где надо.

Через несколько километров Марика нашла отсыревшую пачку из-под сигарет. Пачка была финской. Но разве никто из советских пограничников не мог курить контрабандных сигарет?

Потом ей встретились несколько осушительных каналов через болото. Вроде бы ничего подобного в СССР Марика тоже не встречала.

И только найдя на развилке дорог большой указатель, написанный явно не по-русски, она поняла, что прошла.

У нее враз подкосились ноги. Надо было уходить: финские пограничники могли заметить ее и выдать назад в СССР. Но Марика была не в состоянии сделать и шага. Ее всю трясло, хотелось рыдать, упасть в обморок, визжать.

«Удрала, — бессильно подумала она. — Я от дедушки ушла и от бабушки ушла… Я — Великий Колобок».

Всеми силами Марика пыталась подавить захлестнувшую ее эйфорию. «Не радуйся ты раньше времени! — уговаривала она себя. — Сначала прими человеческий облик, превратись в нормальную заблудившуюся туристку, а потом уже будешь прыгать от восторга».

Отыскав озерцо с более-менее чистой водой, Марика кое-как отмылась от застарелой болотной грязи. Из карманного зеркальца на нее смотрело абсолютно безумное лицо: искусанное комарами, с розовой царапиной посреди лба, с потрясенными глазами.

В рюкзаке у Марики хранился плотно упакованный в целлофан спортивный костюм, кроссовки и небольшая сумка. Все остальные вещи нужно было надежно спрятать в лесу.

«Алекс… Мне совсем немножко осталось… Потерпи еще чуть-чуть…»

Зарыв вещи под слой дерна, она вновь вышла на дорогу. Асфальт! Господи, какое счастье — идти по асфальту!

Внезапно невдалеке послышался шум мотора и из-за поворота вывернул небольшой грузовичок.

Сердце Марики покатилось куда-то вниз. От волнения она даже забыла английский язык. В голове крутились только заученное еще в школе «The Great October Socialist Revolution has happened in 1917»[7].

Узнают в ней русскую? Нет? Марика помахала водителю рукой:

— Hi! I got lost in the woods. Can you give me a ride?[8]

Водитель, пожилой финн в клетчатой рубашке и новенькой спортивной кепке, открыл ей правую дверцу. Он совсем не говорил по-английски, но худо-бедно Марика сумела объяснить ему, куда ей надо ехать:

— I need to go to the Anna hotel. It shouldn’t be far from here. There is my husband waiting for me[9].

«Куда отвезет? К пограничникам? — думала она, косясь на финна. — Я же действительно похожа на какую-то шпионку. Рожа расцарапанная, под ногтями чернозем, а костюмчик и кроссовочки только-только из магазина. Он, наверное, и документов у меня поэтому не спросил: сразу понял, кто я».

Водитель что-то сказал ей, но Марика ничего не поняла.

— Sorry, I don’t understand you[10].

Финн запел, дирижируя рукой.

«А, радио хочет включить!» — внезапно догадалась Марика.

— O’key… — слабо произнесла она.

Это слово было знакомо финну.

— O’key, o’key! — принялся он повторять.

Радио было чужим — незнакомый язык, незнакомые песни… Марика откинулась на сиденье. От тепла и сухости ее разморило, и, несмотря на страшное напряжение всех этих дней, она стала засыпать.

Перед глазами замелькали какие-то лица: пограничник в фуражке, спущенной на затылок, Лена, мама…

Марика проснулась от того, что машина остановилась. За окном была какая-то деревушка. Чистые аккуратные домики, вдоль улицы — автомобили незнакомых марок. Все было абсолютно «ненашенское» — чужое и поэтому пугающее.

— «Anna», — сказал водитель, постучав пальцем по стеклу.

Марика встрепенулась. Действительно, над симпатичным двухэтажным зданием с островерхой крышей висела вывеска «Anna».

Улыбнувшись, финн протянул Марике короткопалую лапу:

— O’key?

Марика стояла перед крылечком гостиницы. «А вдруг Алекса там нет? — промелькнула у нее испуганная мысль. — Что же тогда делать?»

Она оглянулась. Какие-то парни в ярких комбинезонах чинили асфальт, седовласые тетушки выходили из нарядного магазинчика, мальчишка гнал на велосипеде…

Марика вдруг почувствовала себя как кошка, которую принесли в новую квартиру: ей захотелось забиться в какой-нибудь угол и затаиться. Даже в лесу ей не было так страшно.

Это была чужая страна, чужие люди, и все они наверняка ненавидели русских. Это было написано на их иностранных лицах. Они… О, господи, как же плохо, когда ты одна и рядом нет никого из друзей!

Сделав над собой усилие, Марика поднялась на ступеньки крыльца. Навстречу ей вышла какая-то пожилая пара: толстопузый мужчина и женщина с бусами на морщинистой шее.

— Hyvää päivää![11] — кивнули они ей.

Марика отпрянула, словно ее ударили. Старички в недоумении посмотрели на нее.

«Спокойнее, спокойнее…» — увещевала себя Марика.

Потянув на себя дверную ручку, она вошла в полумрак гостиницы.

Диванчики, стеклянный столик у окна, на столе — журналы… Все не по-нашему!

Марика сжала волю в кулак. «Так, сейчас надо непринужденно спросить об Алексе. Главное, не дергаться».

За конторкой сидела симпатичная девушка с двумя светлыми косичками.

— Hyvää päivää!

И тут из коридора напротив вышел какой-то человек. Марика вскинула голову…

— Алекс?

— Марика?

С февраля 1986 года железный занавес между Западом и Востоком начал постепенно разрушаться. Правители как одной, так и другой стороны наконец-то додумались пойти друг другу навстречу: был подписан ряд договоров по разоружению, существенно упростился визовый режим…

Но вновь вернуться на Родину Марика смогла лишь в 1994 году, уже после распада Советского Союза.

У нее все сложилось удачно. Приехав в США, она закончила Калифорнийский университет и устроилась менеджером в элитарный загородный клуб. Ей там нравилось: изысканная обстановка, приличная зарплата, окружение — известные голливудские актеры и медиамагнаты.

Единственное, что ее расстраивало в этой жизни, так это частые командировки Алекса. Он получил работу переводчика в космическом агентстве НАСА и потому бесконечно мотался по всевозможным переговорам и конференциям.

— Твои сыновья растут безотцовщинами, — ворчала на него Марика, показывая на близнецов Шона и Юджина.

Но Алекс был уверен, что делает все правильно: в конце концов, благодаря его работе у них появился чудесный дом в Гранада Хиллз и вполне реальные перспективы окончить жизнь миллионерами.

С родственниками, оставшимися в России, Марика связалась задолго до своего приезда. Узнав, что она благополучно добралась до Штатов, Жека сообщил им, где она и что с ней. Потом были письма, обмен фотографиями и телефонные звонки — благо дело к концу перестройки КГБ смотрело на все эти вольности сквозь пальцы.

Сам Пряницкий постепенно перевоплотился в «нового русского» со всеми полагающимися ему атрибутами — пузом, золотой цепью и малиновым пиджаком. Он вполне мог гордиться своей судьбой: сеть магазинов электротехники приносила ему хороший доход, а жена Наташка — красавиц дочерей, которые радовали папу успехами в музыкальной школе и конкурсах бального танца.

Степановы тоже не бедствовали. После развала КПСС Миша переучился на бухгалтера и устроился в крупную строительную фирму. Лене же отыскали непыльную должность в городской администрации — теперь она выдавала разрешения на уличную рекламу.

Костик ходил в третий класс, а его младший брат Леша — в первый.

И даже у бабы Фисы все сложилось хорошо. Она записалась в КПРФ и наконец-то нашла применение своим талантам: у нее как ни у кого получалось выступать на митингах и скандалить с милиционерами.

2003–2004 гг.

ЕКАТЕРИНА ВИЛЬМОНТ «БЫЛОЕ и ДУРЫ»

«Сейчас я пишу о любви, а когда-то переводила с немецкого. И когда готовилась эта книга, я сначала глубоко задумалась, а потом решила — назову-ка я ее «Былое и дуры».

Тут и почтительная дань мировой классике, и четкое определение содержания. «Былое» — это мои переводы, а «дуры» — мои героини. Ведь каждая женщина, как бы умна и образована они ни была, влюбляясь, теряет голову — попросту дуреет, а я ведь пишу о любви».

Екатерина Вильмонт

1983 год. В СССР подходит к концу эпоха Великого Застоя. Авоськи, граненые стаканы, борьба за мир… Бывший переводчик армии США Алекс Уилльямс приезжает в Советский Союз для того, чтобы написать диссертацию по филологии. Жизнь его проходит весело: он ездит на картошку, ходит на демонстрации и заигрывает со своей русской приятельницей Марикой. Россия не перестает его удивлять. Здесь все делается с размахом: если афера — то самая что ни на есть хитроумная, если война — то до полного уничтожения противника, если любовь — то до самозабвения…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Подтянитесь, вы, опарыши! (англ., армейский жаргон).

2

Черт! (англ.).

3

Начальные строки стихотворения М. Ю. Лермонтова «Узник».

4

Строки из произведений А. Пушкина, А. Грибоедова, В. Маяковского и М. Лермонтова.

5

Ничего себе! (англ., жарг.).

6

У меня есть уши!.. Вот они! (англ.).

7

Великая Октябрьская социалистическая революция произошла в 1917 году (англ.).

8

Здравствуйте! Я заблудилась в лесу. Не могли бы вы меня подвезти? (англ.).

9

Мне нужно попасть в отель «Анна». Он должен быть совсем недалеко отсюда. Меня там муж ждет (англ.).

10

Извините, я не понимаю (англ.).

11

Извините, я не понимаю (англ.).

Content

Барякина Эльвира Валерьевна Заговор молчания

ЭЛЬВИРА БАРЯКИНА
ЗАГОВОР МОЛЧАНИЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

Примечания