Луиза Дженсен

Свидание

Роман

Louise Jensen

The date

© Louise Jensen, 2018

© Перевод. А. Юшенкова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Неважно, сколько тебе лет и какой ты взрослый, всем нужна мама.

Посвящается моей любимой маме

Как Филин и Киска в зеленом челне

Уплыли, расскажет любой.

Меда подводу и денег колоду

Они захватили с собой.

Филин смотрел на звезду в ночи,

И пел серенаду он:

«Ах, Душечка-Киска, ах, Киска моя,

Навеки в тебя я влюблен.

Навеки в тебя,

Навеки в тебя,

Навеки в тебя я влюблен!»

Подруга ему отвечала: «Порыв

Твой пылкий приятен мне!

С тобой под венец пойти наконец

Мечтаю я даже во сне».

И плыли они целый год и день

В страну, где растет бонг-бонг.

Где в темном лесу с колечком в носу

Поросенок играет в маджонг.

С колечком в носу,

С колечком в носу

Поросенок играет в маджонг.

«О Свин разлюбезный, – просили они,  —

Продай нам колечко свое!

Жениться нам нужно. Жить будем мы дружно,

Жить дружно мы будем вдвоем».

Свадьбу сыграли, и пир был у них,

Где ели сгущенку одну.

Танцевали они на краю земли

И смотрели ввысь, на луну.

На луну,

На луну,

И смотрели ввысь, на луну[1].

Эдвард Лир

Воскресенье

Глава 1

Что-то не так.

Понимаю это, как только пробуждаюсь от вязкого, мутного забытья. Понимаю еще до того, как чувствую пульсацию в висках. И дело не в разочаровании, что рядом нет Мэтта, что я больше не живу в собственном доме и меня там не ждут. Голова гудит, в мыслях туман, перед глазами плывет.

Что-то не так.

Пахнет кислым. Запах, который я не сразу узнаю и поначалу решаю, что не одна в постели. Ужасное чувство, будто за мной наблюдают. Не любовно, как делал Мэтт, когда я открывала глаза, а он смотрел на меня, подперев голову рукой, словно я единственная женщина на свете. Мне страшно. По коже бегут мурашки. Зачем только я позволила Крисси и Джулс уговорить себя на свидание? Я не готова и до сих пор лелею крупицу надежды, что мой брак устоит. Всего-навсего в прошлом году мы с Мэттом решили завести ребенка. Воображаемое будущее укутало меня, точно одеяло, уютное и теплое. А потом Мэтт рывком сорвал мои грезы, и я осталась одна – онемевшая, в ледяном холоде.

Друзья, как и полагается, пришли на помощь и несколько недель назад, за бокалом вина, убедили меня создать профиль в приложении знакомств.

– Я замужем!

– Вы разошлись, – поправила Крисси, и это прозвучало как приговор, хотя ни я, ни Мэтт не заикались о разводе. – Тебе пойдет на пользу. Сидишь тут сиднем! Не трусь, ничего серьезного не предполагается. – Она сверкнула улыбкой. – Развеешься, поужинаешь, выпьешь. Никто тебя ни к чему не принуждает.

– Ага, например, создать профиль… – Я скорчила гримасу.

Джулс тем временем принялась зачитывать домашнюю страницу сайта «Наизнанку».

– «Мы не публикуем фото, пока не получим о человеке подробную информацию. Изнанка у нас чистая и красивая».

Джулс скривилась, точно ее сейчас вырвет, – она тоже мужчинами не интересуется, разъехалась с мужем, как и я.

Крисси разведена. Бог знает почему я слушаю их советы. Все мы потерпели фиаско.

– Господи, это еще хуже, – проворчала я. – А если у парня голова квадратная?

– Когда ты последний раз видела парня с квадратной головой? – рассмеялась Крисси. – И вообще, я думала, тебе все равно.

– Да, все равно.

Так оно и было. Я машинально прокрутила страницу вниз.

– Что значит ВПЛ? Или ПБС?

Складывалось впечатление, что читаешь меню на незнакомом языке.

– «В поиске любви. Просто будь собой». – Крисси вскрыла пакет чипсов «Доритос», заглядывая мне через плечо. – Народ помешался на сокращениях. Держись подальше от ЖПЭР.

– Это что?

– «Живу на первом этаже у родителей». Посадит на цепь в подвале! – Крисси сняла крышку с банки мексиканского соуса.

– И тогда мы тебя больше не увидим. А раз так, можно я заберу твою сумку «Майкл Корс»? – пошутила Джулс. – Тебе она все равно без пользы.

Это правда. В первое Рождество с Мэттом я изобразила радость, когда потянула за ленту, развернула серебристую бумагу, такую же неестественно жесткую, как моя улыбка, и достала сумку, стоившую больше, чем мой запас продуктов на месяц. Я крепко поцеловала Мэтта, погружаясь в притворство и размышляя, стоит ли сказать ему, почему мне так неловко принимать подарки. Из всех моих секретов этот – далеко не самый страшный.

– Я не могу пойти на свидание, – возразила я, имея в виду «не хочу».

– Ну что такого может случиться? – спросила Крисси, и, прежде чем я начну перечислять, добавила: – Вдруг встретишь НИЗОЧ?

– Кого-кого? – Я накладывала на тортилью кусочки помидоров с болгарским перцем.

– Накачанный и загорелый с огромным…

– Угомонись!

Я со смехом наполнила бокалы. Мы уставились в телефоны и следующие несколько часов обсуждали, что Энди, тридцати двух лет, «любит встречаться с новыми интересными людьми» («Трахает все, что двигается», – прокомментировала Крисси), а Льюис, тридцати пяти, не указал род занятий («Безработный», – заявила Джулс).

Я чуть дольше обычного изучала профиль мужчины, который любит домашнее жаркое, собак и рыбалку.

– Скукота! – объявила Крисси.

А мне показалось, что он нормальный. Нестрашный. Мысль о свидании с незнакомцем наводила ужас.

– По-моему, он добрый…

Джулс отобрала у меня телефон и послала ответ, хорошо зная, что я этого ни за что не сделаю. Мой новый образ одинокой женщины двадцати восьми лет обрел конкретные очертания.

Сейчас я очень жалею, что она это сделала. Крепко вцепляюсь в одеяло и пытаюсь не шевелиться. Притворяюсь спящей и вслушиваюсь, стараясь уловить движение или дыхание. Слышу только чириканье птицы за окном, очень громкое чириканье. Сколько я вчера выпила? Еще никогда так не болела голова. Я была за рулем; думала, если ограничусь лимонадом, то сохраню спокойствие и не наделаю глупостей. Мимолетно задаюсь вопросом, где оставила машину. Около «Призмы»? Все перепуталось. Я выбрала «Призму», решив, что бар в центре города – по крайней мере, очень людное место. Хотя не совсем в моем вкусе. Я бы предпочла сельский паб, но лучше обойтись без намеков на романтику. С трудом сглатываю. Горло саднит, и, когда я надавливаю пальцами на шею, больно, как от синяков.

Несмотря на мягкость древнего матраса, который просел под моей тяжестью, ноет плечо. Легонько трогаю его, ощущая кончиками пальцев шероховатость и липкость. С трудом разлепляю ресницы, которые склеились от туши. Сквозь занавески пробивается солнечный луч, и гостевую комнату в доме Крисси, куда я переехала после расставания с Мэттом, заливает мягкое янтарное сияние.

Я сажусь, и голова у меня словно взрывается. Осторожно касаюсь рукой. Шишка. Я что, упала? Вполне возможно. Я всегда была неуклюжей, так и не научилась толком ходить на каблуках. Бережно трогаю ушиб. Волнами накатывает тошнота, кажется, что я падаю. Быстро опускаю руки, чтобы удержать равновесие, и замечаю…

Они красные!

Поднимаю ладони к глазам, изучаю их, точно вижу впервые, и медленно переворачиваю. Пальцы в крови, вокруг ногтей запеклась бордовая корка. Наверное, от раны на голове. Неудивительно, что мне так паршиво. Взгляд скользит по запястьям, и я с тревогой обнаруживаю небольшие круглые отметины. Трогаю правое предплечье. Четыре синяка от четырех пальцев? По размеру они крупнее моих, и, перевернув руку, я нахожу еще один, от большого пальца. Меня удерживали силой. Становится страшно. Оглядываюсь, убеждаясь, что я в комнате одна. Почему я ничего не помню?

Откидываю одеяло и опускаю ноги, как будто собираюсь сбежать. Я пошевелилась слишком быстро. Кажется, матрас подо мной колышется. Закрываю глаза и жду, пока пройдет слабость. В голове работает отбойный молоток. Медленно окидываю взглядом комнату, ища среди своих скудных пожитков что-то необычное. Одежда раскидана. Лифчик болтается на ручке платяного шкафа, колготки скомканы под стулом, на котором кучей навалено белье для стирки. В комнате бардак, но это нормально. Никаких признаков посторонних, на соседней подушке нет характерных вмятин. Провожу рукой по простыне. Холодная.

Шарю по тумбочке, куда – независимо от степени подпития – неизменно бросаю телефон. Обычная мешанина: монетки, носовые платки, журнал «Мари Клер», «Самоучитель по свиданиям» из серии «Божья коровка для взрослых», который мне купила Крисси, – книжка должна была меня повеселить, но кое-какие страницы заставили проливать слезы… А телефона нет. Где сумка? На стуле не вижу. Аккуратно встаю, но даже при моей черепашьей скорости комната кренится, пол уходит из-под ног, я спотыкаюсь и тяжело падаю. Наворачиваются слезы. Сижу, потирая ссадины на коленях.

Тянусь вперед, чтобы собрать вчерашнюю одежду. Теплое зимнее пальто – мокрое и перепачканное. По крайней мере, это объясняет кислый запах. Бутылочно-зеленое платье без бретелек порвано по шву. Кремовый шарф забрызган грязью; перчатки того же цвета исчезли, как и черные туфли-шпильки с серебристыми бантами. Раскручиваю колготки – затяжки и дыры. Слезы текут ручьем, я рыдаю навзрыд и не могу остановиться.

Что произошло? Почему я ничего не помню? Вопрос крутится в голове, и я тут же предполагаю худшее. Меня изнасиловал мужчина, с которым я познакомилась через интернет? По-моему, у меня все-таки не было секса, добровольного или принудительного. Я бы чувствовала.

Так ведь?

Этот вопрос ошеломляет. Изнутри поднимается желчь, горло щиплет, рот наполняется слюной. Едва успеваю добежать до ванной и забрызгиваю унитаз рвотой. Малейшее движение отдается болью в голове, мышцы живота сокращаются от спазмов. Наконец худшее позади. Сидя на коленях, выпрямляюсь, отрываю кусок туалетной бумаги и вытираю рот.

Меня трясет. Я дрожу так сильно, что стучат зубы. Кафель ванной леденит босые ноги. Поднимаюсь. У меня как будто совсем нет костей. Парализованная страхом, на секунду замираю, вспоминая вчерашний вечер, однако в памяти не сохранилось ничего, кроме мигающих огней и буханья басов. Бессильно склоняю голову, словно она слишком тяжелая для шеи. Такая слабость, что надо бы лечь, но отвратительный вкус во рту и желание почистить зубы гонят к раковине. Протягиваю руку за зубной щеткой и задумываюсь, не уничтожу ли улики. Какие улики? Вопрос холодный и острый, я гоню его прочь, однако язвительный голос у меня в голове не унимается. Я едва держусь. В надежде, что можно смыть эти болезненные мысли, открываю кран и подставляю дрожащие руки под прохладную струю. Она течет, сначала прозрачная, потом алая, смешанная с кровью, крутится водоворотом и с бульканьем уходит в сливное отверстие. Под ногтями еще что-то темное. Грязь? Кровь? Инстинктивно хватаю щеточку для ногтей и чищу, пока они не становятся розовыми, но все равно чувствую себя грязной. Чистота. Я жажду чистоты. Отряхиваю руки, и мой взгляд скользит вверх, на зеркало.

Собственное отражение вызывает стремительный приступ паники, я отчаянно хватаю ртом воздух. Говорю себе, что это кошмарный сон.

Нет, не сон.

Глава 2

Не может быть.

Сглатывая вновь подступившую кислоту, я зажмуриваюсь и, чтобы успокоиться, делаю три глубоких вдоха, а потом отваживаюсь снова взглянуть в зеркало.

Ничего не изменилось.

Лицо, которое там отражается, не мое!

Такое просто невозможно.

Поворачиваю голову, смотрю, как колышутся длинные светлые волосы. Это я и не я. Черты лица – не мои.

Сон, конечно, сон. Разумом я понимаю – это невозможно. С другой стороны, у меня ни разу не было такого яркого сна. Слышу тарахтение машины за окном; ощущаю холодные капли воды, стекающие с пальцев; чувствую запах малинового жидкого мыла, с которым только что мыла руки. Это не наяву. Так не бывает.

Я жажду оказаться в своей уютной постели, забыться сном, темным и теплым, но не могу двинуться с места. Не могу оторвать глаз от отражения в зеркале, смотрю, как катятся слезы по чужим щекам. Медленно разжимаю пальцы и поднимаю дрожащую руку. Зеркальная я делает то же самое. Мои кости рассыпаются в прах, и я оседаю на пол.

Что происходит? Поджимая колени к груди, опускаю голову и раскачиваюсь взад-вперед, тщетно мечтая стряхнуть с себя увиденное. Сколько времени прошло? Минуты? Часы? Замечаю холод и жесткость керамического пола, ломоту во всем теле. Думай, Эли! Есть какое-то объяснение. Должно быть! Почти с облегчением прихожу к выводу, что вчера вечером меня одурманили. Подсыпали что-нибудь в коктейль. Ну, конечно! Отсюда и галлюцинации, и провал в памяти. Встаю, пол под ногами резко кренится. Ступаю медленно, как по канату, для равновесия расставив руки. На двери висит мой просторный сиреневый халат. Накидываю его и завязываю пояс. Ощущение уюта, против обыкновения, не возникает.

Может, Крисси восполнит пробелы? Неверными ногами иду по коридору к ее спальне. Дверь закрыта. Отчаянно желая получить ответы на вопросы, беззвучно ее распахиваю.

В комнате никого. На тумбочке лежит коробка шоколадных конфет, которую она принесла домой несколько недель назад. На кровать брошен флакон духов «Марк Джейкобс» с крышкой-цветком. Туалетный столик завален косметикой, которой здесь больше, чем в парфюмерном магазине, и я смутно вспоминаю, как мы собирались вчера вечером под «Don’t You Want Me» группы «The Human League». Крисси убеждала меня вылезти из любимых джинсов.

«Вот это – классное! – Она приложила к себе зеленое платье, свободной рукой поглаживая ткань. – Раз ты сегодня не в нем, можно я снова его поношу?»

«Если в джинсах нельзя идти, то мне и надеть-то нечего. Платья почти все остались дома».

Я познакомилась с Крисси полгода назад, в спортзале. С ней было так легко, что мы быстро перешли от пирожных после тренировок к задушевным разговорам. Мэтт все больше злился на мои тщетные попытки склеить отношения, и я, устав от вечной ругани, неохотно переехала к Крисси, чтобы дать нам обоим вздохнуть свободно. Взяла с собой лишь самое необходимое, надеясь, что время исправит размолвку. Получилось наоборот.

Я влезла в платье, приклеила к лицу улыбку, нанесла на губы розовый блеск. Ждала, пока Крисси покрасит мне ногти в цвет фуксии, и старалась не думать о Мэтте.

Постель смята и завалена одеждой, которую она вчера вечером примеряла и тут же забраковывала. Свидание, конечно, мое, но она шла тоже, чтобы за мной приглядеть. Защитить. Видимо, не вышло… И домой она не вернулась.

Где она? Всерьез беспокоюсь. Притворяться, что вчера ничего не произошло, бесполезно. Ощущение такое, будто я рухнула и разбилась вдребезги.

Снова подкатывает тошнота, паника бьет, точно удар в живот. Вспоминаю окровавленные руки и рану на голове. Мысли путаются, комната ходит ходуном. Мир больше меня не держит, я падаю на кровать и сворачиваюсь калачиком, желая прогнать воспоминания, которые накатывают и отступают, словно морские волны. Голоса, крики, бесформенные тени. Прошлая ночь тянет ко мне костлявые пальцы и куда-то тащит. Я вырываюсь и кричу. Страх вернулся, он ошеломляюще реален. Обхватываю себя руками.

В дом стучат. Туманные образы в сознании бледнеют, сердце тревожно екает. Бренуэлл, мой пес, принимается лаять. Он до сих пор заперт в кухне. Наверно, удивляется. Обычно, едва проснувшись, я выпускаю его в сад и, пока закипает чайник, гляжу в окно, как он носится кругами, тревожно обнюхивая границы.

Теперь в дверь звонят.

Я медленно встаю. От мысли, что не помню подробности прошлой ночи, становится жутко стыдно. Чувствую себя грязной, оскверненной. Не хочу, чтобы кто-то посмотрел на меня и сразу понял, что произошло, когда я сама ничего не понимаю. Хотя вдруг это Крисси? Она часто забывает ключи, а обходить дом, чтобы достать запасные, ей лень. Надо посмотреть.

Медленно, неохотно спускаюсь вниз. Каждый шаг усиливает острую боль в голове. Шторка на маленьком окне у двери опущена, однако я все же различаю смутный силуэт. Слишком высок для Крисси. Это он? Мужчина, с которым я ходила вчера на свидание? Итан? Или как его там… Кажется, Юэн. Точно, Юэн. Тщетно пытаюсь вспомнить его лицо, но внимание сосредоточено на темной размытой фигуре за стеклом.

Кожу щиплет от пота. Мне очень страшно. Обхватываю себя руками и морщусь, задевая синяки. Не открою. Снова стучат, уже разъяренно. Я стою как статуя, едва дыша. Уходи. Уходи. Уходи. Откашливаются. Голос низкий и громкий, мужской. Потом тишина и свет – тень исчезает. На секунду я решаю: он ушел. Время тянется бесконечно. Слышу металлическое позвякивание. Ключ царапает замок. Застываю в ужасе, вспоминая, что исчезла моя сумка, в которой были ключи, кошелек и документы. Он вернулся, чтобы снова надо мной издеваться? Чтобы я замолчала навсегда?

Ручка поворачивается. Все до единого нервные окончания моего тела побуждают меня бежать, но я не в силах оторвать взгляд от двери. Она приоткрывается. Коричневый ботинок ступает на коврик с надписью «Добро пожаловать». Нога в джинсах. Он в моем доме. Незнакомец. Из горла непроизвольно вырывается крик, резкий и громкий, и я наконец стряхиваю оцепенение.

Ломота в теле и пульсация в голове тают, по жилам разливается адреналин. Мои босые ноги шлепают по ламинату. Влетаю в кухню и захлопываю дверь. Навстречу мне радостно бросается Бренуэлл. Он встает на задние лапы, упирая передние мне в колени, и лижет шершавым языком руку, точно мы не виделись целый год. Мы с Мэттом часто шутили, что, если в дом заберутся воры, Бренуэлл залижет их до смерти. Сейчас не смешно. С запозданием понимаю: надо было бежать в ванную, где можно запереться, или в гостиную – там проводной телефон. Куда угодно, только не в крошечную кухню.

Здесь негде спрятаться.

Шаги приближаются, громкие и решительные. Мой взгляд мечется между подставкой для ножей на кухонной стойке и дверью в сад. Взвешиваю, что быстрее. Дверная ручка со скрипом поворачивается. Я инстинктивно бросаюсь к ножу. Стальное лезвие вспыхивает в лучах слабого зимнего солнца, пробивающихся из-под роликовой шторки.

Круглые ручки на духовке, к которой я в панике прижалась, вдавливаются в поясницу; поры тела источают страх. Мужчина заходит. Моя рука так дрожит, что нож со звоном падает. С губ у меня срывается крик, я оседаю на пол. Нож под столом. Сперва кажется, что слишком далеко, но я все-таки дотягиваюсь и крепко сжимаю рукоять. Забавно – несмотря на все происходящее, я замечаю под духовкой почерневший кусок жареной картошки и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз мыла полы.

– Эли! – произносит незнакомец.

– Бен!

Услышав голос брата, я вскакиваю и стукаюсь головой о стол. От боли рябит в глазах.

– Бен, – слабо повторяю я, – здесь какой-то человек…

Опускаю руку с ножом. Ко мне возвращается зрение. Но брата я не вижу. Ко мне тянет руки незнакомый человек.

Нет!

Он хватает меня за руку. Я со слезами вырываюсь, однако он держит крепко.

– Эли!

Окончательно запутавшись, поднимаю взгляд. Голос Бена, моего брата. И очки Бена в серебристой оправе. А лицо – не его.

– Это же я, Кошечка!

Никто, кроме него, так меня не зовет, но я все равно сомневаюсь.

Чужое лицо.

– Здесь больше никого нет.

Он говорит мягко, как в детстве, когда сворачивался у меня на коленях и просил снова почитать ему «Филина и Киску». Это давало хоть какое-то ощущение нормальности. Мы оба не могли поверить, что нашу семью постигла трагедия.

Происходящее теперь – полная бессмыслица, как и то стихотворение. Бренуэлл ставит лапы на незнакомца и виляет хвостом. Сдержанного рокота, который обычно раздается у него в груди при встрече с чужими, не слышно. В самом деле Бен? Кухня качается, как будто я плыву в зеленом челне, с деньгами и медом. Бессмыслица. Полная чепуха.

Бен, которого я не узнаю, заговаривает опять. Его голос звучит издалека, словно из-за океана. На меня стремительно надвигается мрак, и я с радостью кидаюсь в его объятья.

Глава 3

Тошнота. Меня мотает на волнах несчастья и смятения, я плыву в океане на холодной стальной каталке. Линялые синие занавески, которые задернуты почти вплотную, не приглушают болтовню медсестер и хлопанье дверей, но этот шум – ничто по сравнению с саркастическим голосом в моей голове, который потешается: сошла с ума, сошла с ума, сошла с ума, и я не только его слушаю, я ему верю. Я отослала Бена купить что-нибудь съестное. Мы здесь уже несколько часов, и нет никаких признаков, что меня скоро отпустят. А еще, если честно, я не в силах смотреть на Бена.

В глазах жжет от скорби, точно в них швырнули песком. Я проплакала всю дорогу в больницу, скорчившись на пассажирском сиденье в машине Бена, прижимаясь к дверце и вцепившись в ручку, чтобы быть подальше от человека, у которого голос и манеры моего брата, но который все-таки, за исключением очков, совсем на него не похож. Раньше, когда мы куда-то ездили, часто пели под брит-поп, на котором он помешан. «Don’t Look Back in Anger» группы «Oasis». Песня словно создана специально для нас.

Мы болтали о жизни, смеялись и порой погружались в болезненное молчание, когда оба вспоминали детство. Мы часто обретали успокоение в тишине; невысказанность становилась красноречивее слов. Говорить о том, что произошло, до сих пор тяжело. Возможно, так будет всегда… Зато мы сблизились гораздо больше, чем обычные брат с сестрой.

Сегодня утром, однако, мы оба чувствовали себя напряженно. Я рыдала. Бен сострадательно коснулся моей руки, и я резко ее скинула, будто обжегшись, не в силах терпеть прикосновение человека, которого я не знаю. Остаток пути в больницу он явственно излучал обиду – мой младший брат; а ведь я всегда оберегала его.

В ушах шумело, словно море в ракушке. Я глядела в окно, стараясь сосредоточиться на мелочах: пестрых ведерках с совочками, выставленных около магазинов, чайках, что с криками пикировали за добычей, коричневом указателе «Парк развлечений». Впрочем, расшатанный деревянный настил, о который снизу плескали волны, скудный набор игровых автоматов с мигающими огоньками и игрушками за два пенса, которые надо подцепить металлическим щупом, и киоск, где продают мороженое в засохших вафельных стаканчиках, на развлечения никак не тянули… Однако лучше смотреть куда угодно, чем в лицо Бену. Всякий раз, как я вспоминала собственное отражение в зеркале, в груди нарастала тяжесть и сердце сжимало тисками.

– Что-то же ты должна помнить, Эли!

Он мне явно не верил. Мы стояли на перекрестке. Вдалеке виднелись скалы, где мы детьми играли в старом полуразрушенном доме, притворяясь, что он – наш. Воспоминания детства были гораздо отчетливей, нежели туман прошлой ночи. Я не могла сказать того, чего не знала. Мотор урчал, щека, прижатая к стеклу, вибрировала. Я кожей чувствовала, что Бен буравит меня взглядом, однако не обернулась.

– Я уже сказала: не помню.

Когда на кухне я пришла в сознание, Бен засыпал меня вопросами. Я ощущала его с трудом сдерживаемую ярость. На меня напали? Он опять и опять требовал ответов. Кто это сделал? Давай позвоним в полицию!

– Нет!

Мы переглянулись. Я не могла расшифровать выражение незнакомого лица. Бен был маленьким, когда приехала полиция, хотя наверняка помнит, как после этого все изменилось. Как вдребезги разбился наш мир. Даже теперь при виде полицейских мой желудок скручивается в узел.

– Наверно, упала в баре.

Мои ответы были отрывочными и туманными. Я показала шишку на голове и волосы с запекшейся кровью. Попыталась объяснить, что не узнаю ни его, ни своего лица. О подозрениях, что меня опоили и изнасиловали, умолчала. От одной только мысли об этом накатывал стыд. Сценарии, которые выдавал мозг, становились темнее и безумнее с каждой секундой. Как поведать брату о своих страхах? Слишком часто в прошлом люди смотрели на меня с сочувствием или отвращением. Я не могла бы вынести такое еще и от него.

В машине вопросы продолжились, и я разволновалась. Я смотрела на тормозящий нас красный сигнал светофора, и внезапно в памяти что-то вспыхнуло. Несколько дней назад Крисси, игнорируя мои протесты, подлила мне красного вина и сунула его в мою неуверенную руку.

– Сомневаюсь насчет свидания, – пожаловалась я, послушно сжимая ножку бокала. – Я замужем. И хочу остаться замужем.

– Вот именно, ты хочешь, – ответила она с ударением на «ты» и замолчала, подбирая слова. – Брось, Эли. Развейся. Тебе пришлось нелегко. И не только из-за Мэтта…

Она посмотрела на меня так печально, что я не в первый раз пожалела о своей излишней откровенности. День рождения – трудное время для меня, и когда Крисси принесла в подарок торт, я расчувствовалась. От вина развязался язык. В тот момент мне казалось: я испытаю огромное облегчение, если с кем-то наконец поделюсь своей тайной. Лишь позже я задумалась, можно ли было ей доверять.

– Расслабишься, тебе не помешает. – Крисси похлопала меня по руке. – Что тут такого страшного?

Она одарила меня лучезарной улыбкой, морща веснушчатый носик, и я отпила вина, чтобы унять нервную дрожь.

– Страшно, – вздохнула я, не зная, чего боюсь больше: что мужчина мне понравится или что не понравится.

Она права. Жизнь продолжается. С Мэттом все кончено, и рано или поздно кто-то из нас найдет себе пару. Возможно, будет легче, если первой стану я.

Те страхи кажутся сейчас смехотворными, тонкими, как бумага. Несущественными. Я и не предполагала, что´ может произойти.

Спустила рукава пониже, чтобы скрыть фиолетовые синяки.

Колеса машины вращались все быстрее, унося нас вперед, и мое сердце галопом скакало наравне с ними. Когда мы свернули на парковку, я уже убедила себя, что у меня сердечный приступ. Я взмокла от пота и вцепилась в горловину свитера, силясь вдохнуть. Легкие горели. Бен покружил по стоянке, ища свободное место. Моя грудь тяжело вздымалась. Задыхаюсь. Внутри что-то кольнуло. Внезапно я поняла: так уже было, и, будто повторяя произошедшее, мои руки сомкнулись у меня на шее.

– К черту! – Бен со скрежетом затормозил на месте для инвалидов.

От слабости ноги у меня подкашивались. Я схватилась за брата. Двери отделения экстренной помощи с шумом разъехались, и меня затошнило от запаха обеззараживающего средства.

– Помогите! – крикнул Бен.

Пациенты в очереди повернули головы в нашу сторону, словно филины. Никто не двинулся с места. Бен полупронес-полупротащил меня к окошку регистратуры.

– Пройдите в приемное отделение, – произнесла медсестра и встала.

Мне измерили давление и пульс. Я дышала все так же сипло и тяжело.

Медсестра, шурша, раскрыла бумажный пакет.

– Дышите глубоко, медленно.

Пальцы, сжимающие мне ребра, ослабили хватку.

– Паническая атака. У вас раньше такое бывало?

Я отрицательно покачала головой, тут же об этом пожалев – в глазах зарябило.

– Как вас зовут, дорогая?

– Элисон Тейлор, – ответил за меня Бен, поправляя характерным движением очки на носу.

– Я сейчас вернусь.

Из двери потянуло приятным сквозняком. Минуту спустя дверь снова открылась.

– Я задам вам несколько вопросов.

Передо мной стояла другая медсестра с ручкой и бумагой в руках.

– Меня зовут Элисон Тейлор.

– Это я уже знаю. Вы мне только что сказали.

Еще и она… Я в ужасе распахнула глаза. Ни капли не похожа на ту первую! Пальцы снова впились в ребра. Очередной бумажный пакет у лица.

Пожалуйста. Я не хочу.

Пальцы у меня на горле, картинка сужается. Задыхаюсь. Голос, холодный и злой.

Сука.

Глава 4

Закрываю глаза. Боль оттого, что бедренная кость упирается в слишком тонкий матрас, постепенно стихает. Такое ощущение, что я здесь целую вечность, а еще только воскресенье. Я вымотана до предела. Когда с шумом открывается занавеска у кровати, даже поворот головы требует огромных усилий.

– Миссис Тейлор, – начинает врач, и я гадаю, тот ли это, которого я уже видела. – Ваш брат здесь?

– Пошел за кофе.

– Не хотите ничего мне сказать, пока мы одни?

– Нет. – Тереблю в руках край ветхой простыни. – Я упала.

– Да, вы говорили. А синяки на вашей руке – от того, что брат вас поднимал…

У доктора усталый голос, как будто он слышал подобное тысячи раз. Вероятно, так и есть. «Случайно налетела на дверь», «поскользнулась в ванной». Аргументы столь же неуклюжие, как, например, «отек на шее – из-за того, что я громко пела». Якобы лучшего вечера у меня не было за всю жизнь.

Пожалуйста. Не надо. Я не хочу.

– Почему нельзя заявить в полицию и выяснить, что произошло? – спросил Бен, когда я умоляла его солгать врачам и заполнить пробелы в моей сфабрикованной истории.

– Я просто хочу домой.

– Если у тебя сотрясение, одной оставаться нельзя.

Бен послал сообщение Крисси, узнать, как она, не упоминая мое состояние; я не хочу ее волновать. Она ответила, что ночует у мужчины. Я не удивилась. В последнее время она часто пропадала по вечерам. Извинилась, что вчера так меня и не нашла, решила, что я поехала домой с Юэном.

– В любом случае все позади. Я просто хочу забыть.

Бен понимает. Мы однажды уже поверили полиции, а нас обманули. Обещали, что все будет хорошо. Какое там… Не желаю снова переживать подобное. Не хочу, чтобы Бен опять через это проходил. Суд разрушил нашу семью. А еще, если честно, не хочу рисковать: полиция может допросить моих друзей, и тогда Мэтт узнает, что я ходила на свидание.

Однако голосок внутри нашептывает: если Юэн меня изнасиловал, то может снова на кого-нибудь напасть, и надо заявить полицию. С другой стороны, когда я регистрировалась в приложении знакомств, у меня не потребовали адрес, следовательно, у Юэна – тоже. Сомневаюсь, что полиция его вычислит.

– Брат сказал, вы упали, – снова заговаривает доктор. – Но вы не помните. Вам не кажется, что, возможно…

– Да, я упала, – категорично повторяю я.

Доктор вздыхает, и я чувствую, как от него волнами исходит неодобрение. Он начинает опять, резче.

– Ну если вы настаиваете… Подумал, вам будет интересно узнать, что в моче у вас ничего не обнаружено. Наркотиков нет, хотя это не означает, что вы ничего не принимали. Рогипнол можно зафиксировать в течение семидесяти двух часов, гамма-гидроксибутират – двенадцати, но это примерные рамки. С того момента, когда вам могли что-то подмешать, прошло минимум двенадцать часов. Понимаете? Вдруг именно это было причиной вашего «падения»?

– А остальные анализы? Лица… Ваше лицо. Вы говорите, мы уже разговаривали. Я вас не помню.

Мои слова невнятны, в голосе – слезы.

– Как раз хотел сказать про КТ. Есть отдельные повреждения и кровоизлияние.

– О господи… – натягиваю простыню.

– Я показал снимок хирургам. Оперировать мы не будем. Есть некоторая патология в височной доле правого полушария, в затылочно-височной извилине.

Он делает паузу, будто это должно все прояснить.

– И что? – В моем голосе слышится истерика.

– Пока рано говорить, и я не могу ставить диагноз, миссис Тейлор. Затылочно-височная извилина координирует систему, которая отвечает за способность распознавать лица. Возможно, травма головы привела к потере этой способности. Скажем больше после МРТ.

Опять тяжело, словно меня придавило плитой. Душит непонятная медицинская терминология.

– Старайтесь не волноваться. – Берет мое запястье и меряет пульс.

– Но я поправлюсь? Это временно?

Корябает на бумажке что-то неразборчивое и отводит взгляд.

– Старайтесь не волноваться.

Меня оставили в стационаре для наблюдения и отдыха, и, по-моему, отчасти как любопытный случай. Сегодня после обеда вокруг моей кровати сгрудились интерны. Глазели, точно в паноптикуме. «В самом деле себя не узнаете?» «Серьезно? Если я уйду и вернусь через пять минут, вы меня не узнаете?» От стыда щеки у меня пошли розовыми пятнами. Несмотря на гудение в голове, синяки и боль в теле, я отчаянно хочу домой. Уже думаю о завтрашнем дне. Гадаю, кто заменит меня в доме престарелых. Я обожаю свою работу и своих подопечных: миссис Торн и ее безграничный запас шоколада с мятной начинкой, мистера Линтона с его каламбурами. Кто в обеденный перерыв объявит номера бинго, если я не приду?

Бен заталкивает в пакет одежду, в которой я приехала – больничный запах въелся в ткань, – и отправляется домой за моей пижамой и зубной щеткой. Я отворачиваюсь к стене, сжимаясь в комочек.

Наверное, я задремала, потому что следующее, что различаю, – скрип тележки на колесиках и звон посуды.

– Налетайте, Эли! – произносит голос с мягким уэльским акцентом.

Я его уже слышала. Долю секунды внутри трепещет надежда. Быть может, худшее позади и кошмар этого бесконечного дня закончился? Поворачиваю ноющее тело. Медсестра с улыбкой продолжает:

– Печеный картофель с сыром и тушеная фасоль с салатиком – сразу станет легче. Как вы? Получше?

Страдальчески мотаю головой. Я не узнаю ее лица, только акцент.

– Все будет хорошо. Ваш брат скоро вернется, а в своей одежде всегда приятнее. Куда лучше, чем больничная роба с прорехой на заду. – Она неуклюже наливает мне воды.

Еда на тарелке холодная и неаппетитная. Мелкая картофелина с бледной кожурой, явно из микроволновки, не темная и зажаристая, как я люблю. Затверделый расплавившийся сыр, горка консервированной фасоли и несколько поникших листиков, имитирующих салат. Пищу я узнаю, но сомневаюсь в реальности того, что вижу.

В детстве мама раскладывала на бабушкином серебряном подносе мелкие вещицы, и мы их запоминали. Она называла это игрой бойскаутов. Накрывала поднос красным клетчатым полотенцем, и мы с Беном морщили лоб, считая по пальцам: точилка для карандашей, булавка, мандарин. Я ничего не забывала, память у меня всегда была отменная, а Бен помнил не то, что видел, а желаемое: шоколадный батончик, монетку в один фунт, карточку футболиста. Я часто специально путалась, чтобы он выиграл, однако всегда, всегда знала, что на самом деле лежит под кухонным полотенцем.

Сейчас я снова проверяю себя, закрывая лицо руками и медленно считая до десяти. Когда открываю глаза, накатывает облегчение. На тарелке по-прежнему печеная картошка, сыр и фасоль, и это хороший знак. То есть всякий раз, как я отворачиваюсь, меняются только лица. Если проблема в чем-то одном, ее легче решить, верно? Хватаюсь за эту мысль, вцепляюсь в нее как в драгоценный приз. Так держала когда-то десятицентовую монетку, полученную за второе место. Лучше верить, что способность распознавать лица все-таки вернется. Иначе, если Юэн напал на меня и снова придет, я его не узнаю.

И всю жизнь проведу в страхе.

Среда

Глава 5

Бен сидит слева. Сегодня он должен был ехать в Эдинбург. Он исполняет обязанности заместителя директора в маленькой, но стремительно растущей сети отелей. Хотя головная контора здесь, брат мотается в командировки по всей Великобритании.

– Не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

– Ты думаешь, я брошу тебя в таком состоянии? Одну? – обиженно отвечает он.

Врач ограничил посещения членами семьи. Я слишком расстраиваюсь, когда не узнаю лица. Нас всего трое. Я сразу поняла, что войти в больницу для тети Айрис будет нелегко, и сказала ей не приезжать; тем не менее, хоть и глупо, я расстроилась, что она не приехала, и пытаюсь не вспоминать, как она подводила нас в прошлом. Мы были детьми. До сих пор рвется сердце… Бен – мой единственный посетитель, и я переживаю, что все легло на его плечи, и он чувствует, что обязан быть со мной днем и ночью. Он вымотан и раздражен. Пахнет ментолом – снова курит. В тяжелой ситуации он всегда берется за сигареты. Думаю, больничный запах навевает на него воспоминания, хотя он был тогда совсем маленьким. Джулс, моя лучшая и старинная подруга, и ее двоюродный брат Джеймс, с которым они живут в одном доме, прислали открытку и огромный красно-белый букет – он занимает на тумбочке столько места, что некуда поставить кувшин для воды. Еще здесь карточки от мистера Хендерсона, моего старого соседа, и Мэтта. Я сто раз перечитывала его записку, глядела на слово «целую», выведенное округлым почерком, и гадала, что он имел в виду.

Нервы на пределе. Сегодня я получу ответы на свои вопросы, и я рада, что Бен рядом.

Боковым зрением вижу, как он сжал руки на коленях, которые подрагивают под одному ему слышный ритм. Прямо передо мной, поворачиваясь туда-сюда в кресле, разместился доктор Сондерс, невропатолог, на которого я возлагаю надежды. Я не смотрю прямо ни на него, ни на Бена. Мой взгляд сосредоточен на столбе солнечного света, протянувшемся по крапчатому линолеуму.

– Эли ничего не помнит про ту ночь. Да, Эли? – переспрашивает Бен.

– Да.

Невозможность вспомнить обескураживает, хотя в каком-то смысле это облегчение. Однако всякий раз, как я задумываюсь, что же все-таки произошло, – а бывает это часто, – на шее у меня затягивается удавка паники. Ничего, доктор Сондерс меня подлечит, я вернусь домой, на работу, и станет легче.

– Ваша сестра при падении сильно ударилась головой.

Оба говорят так, будто меня здесь нет.

– Память вернется? – спрашивает Бен.

– Возможно, но без гарантии; если и да, не факт, что полностью. Вам еще очень повезло – церебральный шок вполне мог привести к летальному исходу.

Кресло снова поворачивается. Вправо, влево… Подавляю порыв схватиться за подлокотники и остановить его. Я больна, сердита, испугана. Какое уж тут везение? В голове снова стреляет. Стискиваю зубы.

– Мы уже обсуждали ваши КТ и МРТ. Есть основания полагать, что удар и необычное повреждение мозга привело к нарушению функционирования височной доли, отвечающей за распознавание лиц. Как следствие, вы никого не узнаете. Если не возражаете, я хочу провести еще несколько тестов, Эли. Оценку когнитивных способностей. Ничего сверхсложного.

Последнее, чего мне хочется, – это новые тесты, но чем скорее он поставит диагноз, тем скорее меня вылечит. Я киваю, и комната снова плывет от подступившей тошноты.

– Ты уверена? Ты такая бледная. – Бен пожимает мне руку, сплетая свои пальцы с моими.

Я благодарно улыбаюсь, однако улыбка тает, едва только вижу его чужое лицо: рот, нос, глаза. Высвобождаю руку и вытираю ладонь о халат.

Злость вспыхивает внезапно. Я вскакиваю и принимаюсь расхаживать по кабинету.

– Не могу! – Упираюсь ладонями и лбом в оконное стекло. От дыхания оно запотевает, и я вытираю его скомканным бумажным платком, который давно зажат в руке. – Не понимаю, что со мной!

Последний час меня просили запоминать и узнавать лица. Не получается. Шариковая ручка доктора Сондерса царапает что-то в моей карте.

– Присядьте. Попробуем знаменитостей.

Я отрицательно мотаю головой, но все-таки сажусь. Какой у меня выбор? Доктор показывает первую фотографию. По прическе и растительности на лице я понимаю, что это мужчина, но, по-моему, я его раньше не видела.

– Ну же, Эли!

Раздражение Бена меня обижает.

– Я не специально.

– Его ты точно знаешь! Ты мечтала выйти за него замуж.

– Ченнинг Татум?

– Молодец, – хвалит доктор Сондерс.

Ручка опять царап-царап по бумаге.

Мы все понимаем, что я бы не угадала без подсказки Бена, и все-таки я позволяю себе порадоваться крохотной победе.

– Ну и напоследок…

По тону чувствую, что доктор Сондерс махнул на меня рукой.

Как я ни стараюсь, находить сходство и отличия во время следующего теста ничуть не легче, даже когда фотографии лежат рядом. Немного лучше дело идет с возрастом, полом и эмоциональным состоянием. Здесь я чувствую себя не так безнадежно. Уже начинаю ориентироваться по длине волос, бороде и украшениям.

– Все, это был последний тест. – Доктор Сондерс щелкает ручкой.

Я надеюсь, что перед началом лечения мне дадут отдохнуть; в глазах щиплет от усталости.

– Так что с ней? – спрашивает Бен.

– Еще пара моментов, и я скажу свое мнение. Я собираюсь оценить ваш коэффициент умственного развития, Эли.

– Вы считаете меня идиоткой?

Определенно, так я себя и чувствую. Просто не верится, что я не узнала Ченнинга Татума. Доктор Сондерс не отвечает.

Кажется, я провела в этой крошечной душной комнате несколько дней. Доктор Сондерс сказал, что ему надо позвонить, и вышел. Я отхлебываю теплую воду из пластикового стаканчика. Бен опять проверяет телефон. Без своего я чувствую себя как без рук, а про новый совершенно не подумала – не до того было.

– Кстати, я поменял замки, – сообщает Бен. – Поискал твою сумку в спальне, но не нашел. Говоришь, ты ходила с ней в ту ночь? Шоппер?

– Клатч.

– Ну да. В общем, решил, что лучше сменить замки. Просто так. Вряд ли кто-то попробует к тебе вломиться, – добавляет он, чтобы я не волновалась, однако по отрывистому тону ясно: сам он тоже беспокоится.

– Когда Крисси вернется, она не сможет вой…

– Я сообщил ей эсэмэской, что новый ключ у соседей, у Джулс. Не вспомнил код от твоего сейфа для ключей. Опять звонил Мэтт, спрашивал, как ты. Говорит, если он может чем-то по…

– Зачем ты отвел к нему Бренуэлла?

– Не могу же я взять его сюда! И потом, он наполовину пес Мэтта. Официально Мэтт все еще твой муж.

Слово «муж» потеряло свою остроту. Здесь у меня вдоволь времени на размышления, и о Мэтте я думала много. Хоть раньше и казалось, что все у нас совсем плохо, теперь же я невольно задаюсь вопросом, можно ли спасти брак. Шок от осознания собственной смертности привел к чувству бессилия, беззащитности и отчаянному стремлению к стабильности. Жизнь внезапно показалась до невозможности драгоценной. И быстротечной.

– Мэтт знает, что я ходила на свидание?

– Он ничего не говорил.

Дверь распахивается, и мы замолкаем. Доктор Сондерс садится за стол. Я нервничаю.

– Эли, я сопоставил результаты анализов и тестов, включая МРТ и КТ. Помимо потери памяти, о которой мы уже говорили, могу с уверенностью сказать, что у вас прозопагнозия. Это первый случай в моей врачебной практике.

Улавливаю у него в голосе нотку удовольствия и, как ни глупо, чувствую ненависть, точно он во всем виноват.

– Что это? – спрашивает Бен.

– Мозг Эли больше не распознает черты. Она не сможет узнавать лица, даже близких и друзей.

– И часто такое бывает? Эта прозо… – Запинаюсь.

Как можно болеть болезнью, которую даже не выговариваешь?

– Про-зо-па-гнозия, – повторяет врач по слогам. – От греческого «проспон», что значит «лицо», и «агнозия» – «незнание». Иногда ее еще называют «слепота на лица».

Слово «слепота» наводит ужас. Я лихорадочно осматриваю комнату, впитывая обстановку: длинные коричневые листья и «усы» паучника на подоконнике в горшке, квадратные черные часы на стене, – успокаиваю себя, что я еще зрячая.

– Есть два вида прозопагнозии. Первый – врожденная, она распространена гораздо больше, чем думают. В Британии разной степенью слепоты на лица страдают примерно два процента населения, миллион двести тысяч человек. Многие об этом даже не подозревают, считая, что у них просто плохая память или что люди на самом деле слишком похожи. Например, если у них схожие прически. Часто это наследственное, хотя ген, отвечающий за прозопагнозию, до сих пор не выявлен. Что любопытно…

– То есть я такая родилась, но проявилось только сейчас? У родителей же этого не было, да, Бен?

Он был слишком мал и плохо помнит папу, но все равно мы бы знали.

– Нет, Эли, у вас прозопагнозия приобретенная. Это бывает после инсульта или черепно-мозговой травмы. Встречается значительно реже врожденной. Анализы показали патологию затылочно-височной извилины правого полушария, что вполне соответствует вашей травме. Повреждение данной области может вызвать два подтипа заболевания: апперцептивная прозопагнозия и ассоциативная…

– И когда все пройдет? – перебиваю я.

Это единственное, что меня сейчас интересует.

Воцаряется неловкое молчание. Кресло со скрипом поворачивается. Туда-сюда. Доктор щелкает ручкой.

– Вероятно, никогда. Сожалею.

Голос звучит издалека, как из огромной трубы.

Я не в состоянии переварить услышанное. Отхлебываю воды и сжимаю стаканчик, вода течет на колени, но я не способна встать и дойти до подоконника, где стоит коробка «Клинекса». Слова доктора пригвоздили меня к месту.

– Значит, Эли не будет никого узнавать? Безумие какое-то! В голове не укладывается…

– Да, здоровому человеку трудно понять. Распознавание черт – настолько автоматический процесс, что многие даже не представляют, как слепота на лица вообще возможна. Я участвовал в исследованиях, когда пациенты приходили с семьями, и мы просили родственников поменяться одеждой и молча стоять в комнате с группой чужих людей, а пациентов – показать нам своих близких. Сердце рвется, когда видишь, как они страдают от того, что у них не получается. Дети не узнают родителей, жены – мужей. Особенно трудно идентифицировать мужчин – за исключением черт лица, они часто очень похожи: короткая стрижка, повседневная одежда. Вы не раз столкнетесь с равнодушием и непониманием, Эли. Лучшее в данной ситуации – терпеливо объяснять. Будьте честными. Не стыдитесь.

Стыд. Да, я стыжусь.

– Должно же быть какое-то средство!

В голосе Бена звучит мольба, которую я не слышала много лет. Тем же тоном он просил меня прочитать еще одно бессмысленное стихотворение, которые он обожал.

И плыли они целый год и день

В страну, где растет бонг-бонг.

Мне это снится, да, снится, потому что если это правда, я не выдержу.

– Разумеется, кое-что можно сделать… – начинает доктор.

Я оживляюсь, шарик надежды надувается и тут же сникает, когда Сондерс говорит:

– Есть множество компенсаторных приемов, которые помогают в повседневной жизни.

Слова сливаются в одно сплошное месиво. Навсегда. Это навсегда. Я не выдержу. Доктор отвечает на вопросы Бена и одновременно печатает. С жужжанием просыпается принтер.

– Я связался с университетом в Стоунхилле. Слышали про такой?

Киваю. Это здесь, в городе, в часе езды от дома.

– Они тесно сотрудничают с Национальным центром неврологии и нейробиологии в Лондоне. Вы будете в надежных руках. Исследовательской программой руководит доктор Уилкокс. Я только что с ним переговорил, и он очень хочет с вами встретиться. Они проводят клиническое исследование с использованием транскраниальной магнитной стимуляции. Не исключено, что это частично восстановит утраченную функцию. Но это уже вне моей компетенции, – быстро добавляет он, предваряя вопросы. – Скоро он сам вам напишет и назначит встречу. А пока выслал дополнительную информацию и перечень компенсаторных приемов. Я вас выписываю. Наверное, рады, что наконец…

– Постойте! Я больше никогда никого не узнаю? Вы не можете просто отправить меня домой!

Видя ужас, страдание и слезы в моих глазах, доктор сочувственно добавляет:

– Вероятно, вы сможете узнать одного из тысячи. Да, это немного, но лучше, чем ничего. Только не слишком себя обнадеживайте, это не признак выздоровления. Понимаю, чересчур много всего сразу. С точки зрения физического состояния я больше ничем не могу вам помочь, а эмоционально… – Он откашливается. – Я все понимаю, вам тяжело, но другие пациенты ждут места. Вы знаете, какая в больницах напряженка. Простите. Мы с вами еще увидимся. Когда будете выходить, запишитесь на прием у моего секретаря. Вы работаете?

– Да, в доме престарелых. О господи! Как я буду различать пациентов? Я не буду… Не смогу…

– Пока отдыхайте и восстанавливайтесь. Я выпишу больничный на две недели и назначу обезболивающие для головы, а потом мы снова оценим, как вы… как вы со всем этим справляетесь. Договорились?

Он протягивает мне распечатанные страницы. Я цепляюсь за них, как утопающий за буек. Доктор открывает дверь кабинета и бросает меня в неспокойные воды.

В палате переодеваюсь в то, что принес Бен: розовую летнюю юбку и не подходящий к ней цветастый оранжево-красный топ. Он вспомнил про лифчик и трусы, но забыл колготки и туфли, и, шагая в тапочках по зимней парковке, я вся дрожу от холода.

Еще только четыре часа, но сумерки уже высасывают свет дня. Мы едем. Я наклоняюсь на сиденье вперед, как будто так будет быстрее. Отчаянно мечтаю смыть с себя больничный запах и лечь в мягкую постель, которая пахнет кондиционером «Летний луг». Жажду окружить себя своими вещами, привычными и безопасными, пусть и в чужом доме. Мысли уносятся к Мэтту. Не могу поверить, что больше не узна´ю мужчину, за которого вышла замуж. Память бережно хранит его образ: длинные черные ресницы, карие глаза. Губы, которые сначала при моем появлении изгибались в улыбке, а позже – вытягивались в тонкую прямую линию.

Бен глушит мотор и приоткрывает дверцу.

– Я бы хотела побыть одна.

Надо поесть, принять душ – и в постель.

Он колеблется.

– Раз ты настаиваешь… – Сует мне в руку новый ключ. – Ничего, если я завтра смотаюсь в Эдинбург? Деньги на объекте уплывают неизвестно куда. Надо выяснить, что происходит.

– Конечно, поезжай. Если мне что-то понадобится, Джеймс и Джулс – рядом. И Крисси наверняка скоро вернется. – Пауза. – Правда, Бен. От обезболивающих я совсем никакая. Скорее всего, целый день просплю.

– Обещай позвонить, если что-то будет надо или вернется память!

Киваю. Он наклоняется по традиции поцеловать меня в щеку, однако я отстраняюсь. Края наших отношений стали острыми и неровными, появилась дистанция. Я знаю, несправедливо относиться к нему по-новому, ведь изменилась я, а не он, но ничего не могу поделать.

Тело налито свинцом. Я медленно бреду к дому, и, кажется, того и гляди уйду в землю под собственной тяжестью. В конце асфальтированной дорожки – тень моего ярко-желтого «Фиата 500». Смущаюсь при мысли, что вела машину в таком состоянии. Вдруг я кого-то сбила? Думать об этом нестерпимо.

У двери – букет розовых роз. Поднимаю их, и листья осыпаются, точно прах.

Вхожу и закрываю дверь ногой.

«Крисси!»

В нос бьет запах ванильного освежителя, но воздух спертый, как если бы сюда не заходили несколько дней. Значит, ее нет. В доме очень одиноко, но я слишком вымотана, чтобы сегодня идти за Бренуэллом. Сгребаю с коврика почту и бросаю на кухонный стол, сгружаю цветы в раковину. Письма в основном рекламные; есть несколько открыток от коллег по работе с пожеланием скорейшего выздоровления и, что очень трогательно, – от пациентов. Их почерк такой же шаткий, как походка. Вспоминая про цветы, копаюсь в ящике – надо подрезать кончики. Среди батареек, смятых чеков и пакетов для заморозки замечаю свои ключи. Очень странно. Обычно они или у меня в сумке, или на крючке у входной двери. Если бы не цветы, я никогда бы их не нашла. Получается, Бен зря менял замки. Беру из раковины розы. По непонятной причине меня бросает в дрожь. Почти боюсь вскрывать маленький конверт, скотчем приклеенный к букету. На конверте от руки написано мое имя. Доставили не из цветочного магазина. Вытаскиваю плотную белую карточку, уголки которой украшены желтыми розами. Три слова. Всего три слова, жирные черные буквы.

Понравилось свидание, сука?

Глава 6

О Эли, как бы хотелось видеть твое лицо, когда ты читала карточку. Ты, наверно, решила, что кошмар закончился? Он только начинается. Мы еще повеселимся. То есть я повеселюсь. А ты? Ты будешь кричать.

Глава 7

Кто-то должен был видеть посыльного. Кидаюсь к соседям, хочу расспросить Джулс, в который раз радуясь, что Крисси сняла дом рядом с ней и ее братом Джеймсом. Это хорошее, единственное хорошее новшество, к которому привело наше с Мэттом расставание: возможность встретиться с друзьями и распить бутылку вина, не переживая о том, как вести машину или ловить такси.

Трезвоню в дверь. Пронизывающий ветер кусает мне нос и уши. Вечером обещали снег, звезды скрыты тучами. Обхватывая себя руками, я подпрыгиваю на цыпочках, чтобы окончательно не заледенеть.

Дверь распахивается. Мужчина. Я говорю себе, что бояться нечего, это всего-навсего Джеймс. Тем не менее упорно гляжу в пол. Хочу удержать в памяти его настоящий образ, а не смотреть на картинку, которую нарисует мозг. Сосредоточиваюсь на мелких царапинах на мысках его ботинок и выпаливаю:

– Кто-то оставил цветы у меня под дверью. Ты не видел?

– Эли! – восклицает он, как будто изменилась до неузнаваемости я, а не он. – Джулс нет дома, но ты заходи!

Джеймс – бухгалтер. Правда, однажды за бокалом вина признался, что ненавидит свою работу и копит деньги на яхту. Полагаю, чтобы сбежать от всего этого.

– Нет, спасибо.

Отчаянно грустно при мысли, что мне теперь так неуютно с людьми.

Раньше Джеймс был мне почти как брат. У нас одинаковые пристрастия в музыке, и он пару раз давал мне билеты на концерты кайфовых ребят, которые наскучили бы Мэтту до потери пульса.

– Цветы… – напоминаю я.

– Извини, никого не видел. Карточку не оставили?

На глаза у меня наворачиваются слезы.

– Тебе плохо?

Киваю.

– Ну да, разумеется, – спохватывается Джеймс.

Не знаю, что сказать.

– Можно взять ключ, который оставил Бен?

Хочу иметь запасной.

Джеймс возвращается несколько секунд спустя и вдавливает холодный металл мне в ладонь.

– Очень жаль, что с тобой все это приключилось. Ты уже что-нибудь вспомнила?

– Нет.

Мои щеки пылают от стыда. Поворачиваюсь и ухожу. Он окликает меня срывающимся от волнения голосом, и я медлю, однако слышно только, как скрипят и гнутся под ветром деревья. Он не заговорит опять, а даже если бы заговорил, никакие слова меня сейчас не утешат.

У Юэна есть мой адрес. Трижды проверяю, что заперла дверь. У него есть мой адрес. Разгоряченная кровь стремительно бежит по жилам. Из осторожности я не сообщала никакой личной информации, и встречались мы в людном месте. Наверно, он выследил меня в ту ночь. Что ему нужно?

Понравилось свидание, сука?

Я снова вчитываюсь в карточку, как будто могу трансформировать эти три слова во что-то другое. Хорошее что-то. «Скорее поправляйся, Эли» или «Я люблю тебя, Эли». Не помню, когда в последний раз это слышала. Переворачиваю карточку. Логотипа нет, так что взяться она могла откуда угодно. Он был здесь. Логика подсказывает вызвать полицию, а цинизм заставляет сомневаться в перспективности этой затеи. Анонимный букет могли купить в десятке супермаркетов. Вряд ли полиция бросится охранять меня круглые сутки из-за какого-то букета. Они не защитили нас в прошлом, когда от бесконечных и вполне серьезных угроз стыла кровь в жилах. Минуту раздумываю, не позвонить ли Бену, но он непременно захочет приехать, а ему перед долгой дорогой в Эдинбург надо выспаться. Если случится что-то еще, кому-нибудь скажу. Точно скажу.

Приторный запах роз меня душит. Хватаю их из раковины и, ежась, выхожу через заднюю дверь к мусорному контейнеру. Темно, хоть глаз выколи. За нашим участком начинается пустырь. Это одна из причин, почему Крисси сняла здесь дом: лето в бикини, завтраки, которые готовятся в трусах и лифчике. Раньше я была в восторге от нашего уединенного, скрытого от любопытных глаз гнездышка, а теперь думаю только о том, как легко здесь спрятаться. Шорох. Наверно, ветер. Или еще что-то. Кто-то… Свалив цветы в почти полный бак – на прошлой неделе была очередь Крисси выставлять их на дорогу для мусоровоза, а у нее вылетело из головы, – я стремглав бросаюсь в дом. Захлопываю дверь и поворачиваю ключ. Сердце колотится, руки трясутся. В сотый раз проверяю, что дверь заперта.

Принимаю душ и влезаю в любимую красную клетчатую пижаму, надеясь, что она меня успокоит. Увы. Хотя я давно нормально не высыпалась и от обезболивающих в голове туман, все равно я на взводе. Решено: наскоро поужинаю – и в постель. На кухне игнорирую витающий в воздухе запах роз и включаю радио. Вздрагиваю от энергичной музыки восьмидесятых, которую обожает Крисси: «Take on Me» группы «A-ha». Повертев рукоятки, делаю потише и настраиваю на «Классик FM». «Времена года» Вивальди. Роюсь в шкафчиках и извлекаю консервную банку.

В микроволновке поворачивается тарелка с томатным супом «Хайнц». У задней двери одиноко стоит плетеная корзина Бренуэлла. Смятая красная подстилка вся в песке – после нашей последней прогулки по пляжу. Его любимая игрушечная обезьяна распластана на полу. Без глухого рычания Бренуэлла на лис в саду и стука когтей по кафелю в доме ужасно одиноко. На улице черным-черно. От кухонной подсветки окна превратились в зеркала. Вздрагиваю. Смотрю в сторону пустыря за забором, гадая, кто принес цветы. По шее от холода бегут мурашки.

Тяну за шнурок, и шторка опускается до уровня крана в раковине. Шторка с подсолнухами с самого начала была слишком короткой и не закрывала стекло полностью, но раньше я не придавала этому значения. Крисси понравился рисунок, «немножко солнца в мерзкую погоду». Теперь же я чувствую себя крайне неуютно – двухдюймового просвета вполне достаточно для пары глаз. Снова и снова проверяю ручку задней и парадной дверей и в довершение методично запираю все окна.

Тишину нарушает дзыньканье микроволновки. Хватаю кончиками пальцев горячую тарелку и быстро переставляю ее на поднос; режу хлеб, проверяя, не заплесневел ли. Беру еду и торопливо перехожу в гостиную, где занавески плотно задернуты.

Несмотря на тревогу, дома быть приятно. Усаживаюсь на диван. Убранство комнаты резко контрастирует с минималистическим дизайном моего собственного дома. У нас с Крисси совершенно разные вкусы. Однако сегодня вечером я рада нежно-розовым обоям с серыми голубками (они действуют успокаивающе) и сонму странных ангелов без лиц на полках. Распростерши крылья, они защищают невидимую паству. Свечи. Книги. В кои-то веки это создает уют, а не давит на нервы.

Зеваю. В больнице спала мало. Приглушенные разговоры сестер, скрип тележек, гул ночников – все это не останавливалось ни на минуту, хотя не спала я по другой причине. Стоило только переступить порог и вдохнуть больничный запах, нахлынули воспоминания. Врачи, конечно, помогают, лечат, но даже теперь они ассоциируются у меня с утратой. Форма медперсонала, почти как полицейская униформа, вызывает темный вихрь эмоций. Прошло много лет, а я так и не оправилась от случившегося. По крайней мере, не до конца.

Прихлебывая суп, направляю пульт на телевизор. Хочу найти что-нибудь легкое и отвлечься. Я пропустила последние серии мыльных опер. Начинается заставка «Жителей Ист-Энда», и мои плечи расслабляются. У нас с мамой была традиция: в любую погоду мы уютно устраивались на диване с пакетом ванильного печенья и кружкой горячего шоколада. Макали печенье в темную жидкость. Важно не передержать. Чуть зазеваешься – и печеньки кашей оседают на дно кружки. Бен в это время уже спал. Что бы ни произошло днем, как бы нас ни обижали, наш особенный вечерний ритуал оставался неизменным. Скучаю по нему. Скучаю по маме.

Вспоминаю, что было в последней серии. Звучный голос Фила Митчелла пронзает, точно копье; хлеб, который я макнула в суп, комом встает в горле. Я не узнаю актеров! Внезапно понимаю, как скажется прозопагнозия на всей моей жизни. Я сокрушена, раздавлена. Суп расплескивается по коленям, тело содрогается от рыданий, в тарелку капают слезы.

Когда доктор Сондерс рассказывал про мою болезнь, я не вполне оценила ее серьезность. Теперь, стоя перед телевизором на коленях точно в молитве и водя кончиками пальцев по лицам персонажей на экране, я сознаю, что кошмар становится реальным. Герои с Альберт-сквер мне почти как родные, семья, которую я потеряла. Я больше никогда их не узнаю? Никого никогда не узнаю? Друзья и родные навеки останутся незнакомцами. Страшно! Я и не подумала про телевизор, кино, театр… Выключаю экран. Тыкаю пальцем кнопку с такой силой, что диски с нижней полочки падают на пол.

Хотя мы в основном смотрим сериалы и фильмы, когда их показывают по ТВ, самые любимые я еще и покупаю на DVD. Коробка с «Друзьями». «Шаг вперед». «Девичник в Вегасе», наша палочка-выручалочка, если дела совсем плохи. Мы с Крисси смотрели его несчетное количество раз, передвигая между собой пакетик с шоколадным драже и разбавляя джин шипучим тоником. Живот болел от смеха.

Я не смогу пересматривать любимые фильмы и получать удовольствие от новых. Лица актеров станут неузнаваемыми, как только исчезнут из кадра. Я не просто потеряла персонажей любимых программ, я потеряла частицу себя, и хоть это нелогично, мне кажется, я опять теряю маму. Жизнь никогда не будет прежней. Я съеживаюсь, упираясь лбом в колени, и рыдаю. Сердце разрывается. Мое сердце разрывается снова.

В саду позади дома слышится громкий треск, и страх тут же простирает надо мной свои крылья.

Царапанье. Какой-то зверь? Говорю себе, что это лиса. Будь здесь Бренуэлл, он бы поднял дыбом шерсть на загривке и глухо зарычал. Но его нет. Я совершенно одна и насмерть перепугана. В кухонном окне чернота. Если внезапно распахнуть заднюю дверь, животное испугается и убежит – если это животное.

Если.

Копаюсь в ящике со всякой мелочью, достаю из-под рекламок кафе и кухонных полотенец фонарик и быстро, через две ступеньки, поднимаюсь наверх. Настежь распахнув окно спальни, вожу лучом фонаря по саду. Замечаю на траве розы. Говорю себе, что ветер сбросил крышку с мусорного бака и раскидал букет, но даже отсюда видно, что головки цветов безжалостно оторваны.

Лиса. Рылась в поисках еды. Просто лиса.

Свечу на мусорный бак. Он не опрокинут. Крышка плотно закрыта.

Глава 8

Не могу успокоиться, обезглавленные розы так и стоят перед глазами. Идут часы, я без сна ворочаюсь на матрасе, который обнимает меня и, вздыхая, проседает под моим весом. Час поздний. Машины тарахтят реже, паб в конце улицы, наверно, уже закрылся. Вдалеке лает собака. Любые звуки слышны отчетливо и вспарывают тишину. Мои пальцы сминают одеяло. Ребенком я боялась монстров и накрывалась с головой. Синяки от чьих-то пальцев у меня на руках и еще не стихшая пульсация в шишке на голове напоминают, что чудовища существуют. Они ходят среди нас, выглядят как мы, разговаривают. Их не отличить от людей. В больнице я отчаянно рвалась домой, а теперь мечтаю о безопасности палаты, где постоянный фоновый шум напоминал, что я не одна. Виски болят и пульсируют. Представляю, как усталая медсестра насыпает мне в руку обезболивающих и протягивает пластиковый стакан с теплой водой. По глупости я оставила ко-кодамол, который мне прописали, на кофейном столике в гостиной. Сажусь в постели. На улице ревет мотор. Яростно стучат дверцей. Скрип калитки. Это к нам? Может, Крисси раньше вернулась от своего мужчины? Парадная дверь не хлопает, но тут я вспоминаю про новый замок и воображаю, как Крисси досадливо закусывает губу, безрезультатно тыча в скважину ключом и думая, не ломится ли она с перепоя в чужой дом.

Сую ноги в тапочки, накидываю халат и спускаюсь в темный коридор. Узкие полосы лунного света пробиваются сквозь жалюзи слева от двери.

Сдерживаю дыхание и, непонятно почему, боюсь зажечь свет, жалея, что не попросила Бена остаться на ночь. Правда, Джеймс и Джулс в соседнем доме. Все хорошо. Хорошо.

Шаркающие шаги. Бормотание.

– Крисси, ты? – спрашиваю я едва слышно.

Дергают дверную ручку. Я делаю шаг вперед и берусь за ключ, но вместо того, чтобы его повернуть, отхожу в сторону, поднимаю жалюзи и всматриваюсь в окно. К стеклу с той стороны прижимается лицо. Я потрясенно отшатываюсь. Смотрят на меня. Одно ясно: это не Крисси. Машинально понимаю: мужчина. В темноте не разберешь, но из-под вязаной шапки, какие носят рабочие, не видно длинных волос. Несколько секунд глядим друг на друга в упор. Кажется, проходит целая вечность.

Он поднимает руку в перчатке и стучит в стекло. Медленно, методично, снова и снова. Бум-бум-бум – удары сливаются с пульсацией у меня в голове. Я зажимаю уши и зажмуриваюсь, надеясь, что это галлюцинация, вызванная лекарствами, но когда открываю глаза, лицо все еще здесь.

Руки по-прежнему барабанят в окно.

Как в фильмах ужасов, которые любил Мэтт. Он крепко обнимал меня за плечи и целовал в макушку, а я при каждой страшной сцене тыкалась лицом ему в грудь. Бросала в рот карамельный попкорн и шумно жевала, чтобы приглушить истошные вопли на экране. Сейчас это не фантазия. От дыхания незнакомца запотело стекло. Реальность, ужасная и пугающая. Будь это кино, я бы орала актрисе: «Да делай же что-нибудь! Беги!» Колени у меня слабеют, я медленно, с трудом отступаю по коридору, не в силах оторвать взгляд от окна, как будто если отведу глаза, оно рассыплется на осколки. Наверно, это он, Юэн.

Он не сможет открыть замок, говорю я себе, однако это не успокаивает мое исступленно колотящееся сердце, не осушает пот, который ручейками стекает между грудей. Внезапно меня охватывает желание позвонить в полицию. Шаря за спиной, я поворачиваю ручку в гостиную, пячусь, едва не падая, и зажигаю свет. Стационарный телефон, который мы провели ради интернета, стоит на этажерке с книгами. Хватаю трубку и дрожащей свободной рукой включаю настольную лампу. Она разгоняет мрак, но я по-прежнему целиком во власти страха. Томатный суп, который я ела на ужин, поднимается в горле, большой палец резко жмет кнопку вызова. Держу трубку около уха, а воображение рисует сцены из фильмов. Правда ли, что перерезать телефонную линию ничего не стоит? С неописуемым облегчением слышу гудок. Набираю первую девятку.

Удары стихают.

Вторая девятка.

Тишина кажется более звонкой, чем стук в стекло.

В нерешительности опускаю трубку и осторожно крадусь в коридор. Он ушел? Темно, не видно ни зги. Прижимаясь спиной к стене и замирая после каждого шага, медленно двигаюсь к двери.

Жду.

Прислушиваюсь.

Тихо. Только шум крови в ушах. Я уже у окна. Ощущение трубки в руке несколько успокаивает. Я неуклюже пригибаюсь, рассчитывая, что в тени меня не видно. Под подоконником на секунду замираю и собираюсь с духом. Поднимаю голову, дюйм за дюймом, пока глаза не упираются в затуманенное стекло.

Мелькает тень.

Долю секунды я не в силах пошевелиться или дышать. Не в силах сделать ничего. На меня со всего маху обрушивается страх. Глаза завороженно следят за тенью. Нет, это ветви дерева. Всего-навсего дерево. С опаской встаю, приставляю ладони к глазам и вглядываюсь в темноту.

Никого.

Но это не значит, что он ушел.

Четверг

Глава 9

Полночь. Бой часов толкает меня на решительные действия. Желание узнать, ушел ли этот человек, перевешивает все остальное. Сжимая телефон в руке, я мечусь из комнаты в комнату, включая лампы, отдергивая занавески и поднимая жалюзи. Сад позади дома залит мягким лунным светом. Вдоль забора теснятся угрюмые тени деревьев. С парадной стороны улица прочерчена пунктиром фонарей. Недавно местные власти погасили их через один, и полутемное пространство между ними кажется огромным. Большинство окрестных домов накрыты сонной тишиной. Тот, кто колотил в мое окно, исчез. Вызывать полицию теперь бессмысленно, но я не хочу оставаться одна. Хватаю с подставки в кухне разделочный нож. Лезвие приветливо мерцает. Крадусь к парадной двери и берусь за ключ с такой силой, что синеют пальцы, но повернуть его ради короткой перебежки к Джулс не могу. Выходить на улицу до рассвета слишком страшно. Я устраиваюсь на диване, твердо решая не спать. На всякий случай.

Резко вскидываю голову, точно марионетка, которую кукловод потянул за нить. Щурясь на свет, тыльной стороной ладони вытираю рот. Думала, не усну, но все-таки на несколько часов задремала. Теперь кажется, что более одинокого времени, чем пять утра, просто не существует. Тихо. Ни шороха. Никто не стучит по стеклу. Меня трясет. Встаю. Колени подгибаются, как при крайней усталости. Чтобы сделать первый шаг, приходится собираться с силами. Сердце гулко стучит. Я выглядываю в каждое окно, ожидая, что с той стороны вот-вот возникнет незнакомое лицо. Нет, ничего не происходит. Бреду обратно в гостиную. Здесь жуткий холод, руки и ноги у меня ледяные. Я специально выключила отопление, чтобы не уснуть. Опустившись на колени, укладываю крест-накрест щепки и поленца на колосник дровяной печи и чиркаю спичкой. Пламя весело трепещет в знак приветствия, и мне уже не так одиноко.

Я немного приободряюсь, когда вспоминаю, что через несколько часов заберу Бренуэлла. Очень по нему соскучилась. Он маленький, но совершенно очаровательный. Я то и дело привожу его на работу, чтобы порадовать подопечных – некоторым больнее расстаться с питомцем, чем с домом. До чего приятно наблюдать восторг на лице миссис Томас, когда Бренуэлл устраивается у нее на коленях и она гладит его артритной рукой.

Освежитель с легким шипением выбрасывает в воздух ванильную струю, я от неожиданности вздрагиваю, оборачиваюсь и замечаю на книжном шкафу розовую коробку в цветочек. Она притягивает меня, словно магнит, и хотя я сопротивляюсь, хотя знаю, что это мучительно, все-таки достаю ее со шкафа и приподнимаю крышку.

Смотрю на то, что не хочу видеть. Глаза затуманиваются. Моя жизнь раскинулась передо мной веером глянцевых снимков шесть дюймов на четыре. Я лелеяла слабую надежду, что она, точно стеклянной перегородкой, разделилась надвое – лица из воспоминаний останутся неизменными, и болезнь затронет только настоящее и будущее. Я жестоко ошиблась. Наугад вытаскиваю из стопки снимок. Многие годы собиралась купить альбомы, как делала мама. Фотографии помогли мне выжить, когда ее не стало. Мы с Беном часами сидели, прильнув друг к другу и листая страницы прошлого. Делились воспоминаниями: жарко´е, шипящее в духовке по воскресеньям, золотисто-коричневые йоркширские пудинги. То, что мы не хотели забывать: теплое молоко перед сном, горячий шоколад, который мы помешивали до молочной пенки и пузырьков. Благодаря этим воспоминаниям краски в моей памяти не поблекли, в отличие от некоторых старых снимков в коробке. Моя мама никогда не станет черно-белой. Я бесконечно благодарна, что в те дни фотографии не хранили в облаке – запароленные, недоступные, навеки потерянные, как и человек, который с любовью их снимал. Наверно, поэтому я и распечатываю свои.

«Старомодно», – говаривал Мэтт, когда я поднимала с коврика перед дверью очередной пакет с фотографиями. «А теперь живо надевай фартук и марш на кухню, женщина!» – шутил он, хлопая меня по мягкому месту.

Он всегда умел рассмешить, как никто.

На снимке у меня в руках мы смеемся. Не Мэтт: Крисси, Джулс и я. Тридцатилетие Джулс. Мы нарядились в ярко-розовые футболки, на которых толстыми черными буквами написаны наши имена. Мы с Крисси прислонились друг к другу головами, наши светлые пряди переплелись. Жаль, что ее нет рядом. Надо завтра купить телефон, чтобы быть на связи. Бен уже аннулировал мои банковские карты.

При мысли о Мэтте я роюсь в коробке. Щемление в груди не дает пальцам остановиться. Я знаю, что здесь есть парочка наших свадебных фотографий. Большинство из них до сих пор в том доме – я называю его «тот дом», поскольку уже не воспринимаю как «наш», однако не в состоянии назвать «домом Мэтта». Эти снимки крупнее остальных и вклеены в коричневый кожаный альбом с вставками из папиросной бумаги, которая оказалась прочнее моего ранимого сердца. Внимание привлекают цветы. Букет желтых роз у меня в руке, яркий, как лучистое солнце. Наших лиц не видно, и отчаянно хочется думать, что ничего не изменилось, хотя, разумеется, изменилось, и когда я изучаю снимок, меня захлестывают эмоции. На тротуаре ковром лежит пастельное конфетти, мы направляемся к машине с лентами, на бампере привязаны консервные банки. Рука Мэтта – у меня на спине. На краткий миг кажется, что я до сих пор ее чувствую, теплую и успокаивающую. Позже его пальцы расстегивали молнию у меня на платье и снимали чулки. Я поднимаю коробку, с шумом втягиваю воздух и сердито бросаю ее на пол, как будто она виновата в случившемся.

От удара снимки сместились, и, собираясь захлопнуть крышку на коробке, я замечаю маму. И не только замечаю – я ее узнаю. Увидеть ее – все равно что наткнуться на бутылку воды в Сахаре. Мгновенное облегчение, прохладное и успокаивающее. Пью глазами ее лицо, улыбку. Она ничуть не изменилась. Отвожу взгляд и снова смотрю, как будто хочу сама себя подловить, но она не меняется. Это по-прежнему моя мама. Откапываю в коробке все ее фотографии и прислоняю их к телевизору, книгам на полках, засовываю в серебряные рамы с модными черно-белыми пейзажами, которые Крисси развесила по стенам. Куда ни повернись, везде мама. Глубоко внутри расправляет нежные крылья надежда, и я обхватываю себя руками, чтобы удержать ее в сердце. Хотя доктор Сондерс говорил, что я, возможно, узнаю одного из тысячи и не надо себя обнадеживать, все-таки есть шанс, пусть маленький, что мне становится лучше. Именно эта мысль, а не страх, одиночество или другие эмоции ночи, поддерживает меня до рассвета, когда солнце прогоняет тьму, чертя в небе лавандовые и розовые полосы. Мягкие оттенки сглаживают острые края ночных воспоминаний, и в конце концов я начинаю сомневаться, было ли что-то на самом деле. По мере того, как цвета дня становятся ярче и он набирает силу, я почему-то тоже становлюсь сильнее.

Бен звонит из машины по дороге в Эдинбург. Говорит по громкой связи. Я с трудом разбираю его слова из-за треска и шума. Заверяю, что я в порядке, хотя мы оба знаем – это ложь, и я обещаю позвонить, если он будет мне нужен.

– Я беспокоюсь, что ты там одна.

Отвечаю, что это ненадолго. В одиннадцать я заберу Бренуэлла.

Когда выхожу на улицу, Джеймс стоит босиком на пороге и расписывается за посылку.

– Доброе утро, Эли!

Не глядя, приветственно поднимаю руку и направляюсь с ключом наготове по лысоватому газону к своей машине.

– Ты ночью ничего не слышала? – кричит он.

Я замираю и оборачиваюсь.

– А что?

– Какой-то идиот ломился к нам в дверь часов в двенадцать. Разбудил.

– Наверно, пьяный. Нализался до бесчувствия. – Почтальон качает головой и смеется. – С кем не бывает. Чего еще ждать, когда на твоей улице паб?

Вздыхаю с облегчением. Значит, это был не Юэн, и я очень рада, что не вызвала полицию. Наверно, всем соседям помешали спать, как нам с Джеймсом. От этого легче верится, что это ветер ночью приподнял крышку мусорного бака и разметал букет. Ноги шагают по серо-коричневому асфальту в такт мысли: все позади, все позади, все позади.

Я почти верю в это, проходя мимо шеренги деревьев, которые прошлой осенью устилали машину ковром листвы, однако вдруг замечаю, что боковое зеркало со стороны водителя потрескалось и жалобно скособочилось. Медленно приближаюсь. Перед глазами плывет, ибо я понимаю, что все далеко не позади. Все только начинается.

Я знаю это, потому что помятый бампер густо перепачкан кровью.

Глава 10

Смятение на твоем лице, когда ты смотришь на окровавленную машину, бесценно. Жаль, что я не читаю твои мысли. Ты правда ничегошеньки не помнишь, Эли?

Но я знаю, что ты сделала. И я за тобой слежу. Жду подходящего момента. Жду, когда ты взмолишься.

Ты все вспомнишь. Я об этом позабочусь. Память вернется к тебе, и когда это произойдет…

Ты очень пожалеешь, что она вернулась.

Глава 11

Я не могу погасить чувство паники, глядя на кровь, и, хотя не знаю, откуда она взялась, меня охватывает сильнейшее желание ее стереть. Джеймс прощается с почтальоном и закрывает дверь, а я бросаюсь в дом, набираю тазик горячей воды и добавляю в нее моющее средство. Оттираю машину, а в голове крутятся возможные объяснения. Я могла сбить оленя, они часто выходят ночью на дорогу среди скал. Это объяснило бы вмятину и кровь. Прижимаю руку к груди, чтобы унять колотящееся сердце.

Через сорок пять минут я подъезжаю на сверкающей машине к дому Мэтта. Моему дому. Паркуюсь задним ходом, чтобы вмятина была менее заметна. Устремляю взгляд к окну спальни. Занавески задернуты. Гадаю, встал ли он. По утрам Мэтт обычно сразу раздвигает их и подвязывает. «Раздвигал раньше», – поправляю сама себя. Я больше не знаю его привычек.

На ветровом стекле после мойки остались разводы. Смотрю в него, как мистер Хендерсон, сосед, катит по газону мусорный контейнер. Коричневые вельветовые домашние брюки выцвели на коленях, белая рубашка с одной стороны выбилась из пояса. Я уже учусь подмечать на окружающих одежду, а не черты.

Мистер Хендерсон – старожил улицы. В этом доме родились его сын и дочь, умерла от рака, не дожив до пятидесяти, жена. По-моему, он невероятно одинок. Ему нет шестидесяти, но он, видимо, не стремится к новым отношениям. Думаю, он более одинок, чем некоторые мои подопечные в доме престарелых, а им по меньшей мере на двадцать лет больше. Он психотерапевт, принимает у себя пациентов и читает лекции по психологии в местном университете. Когда мы сюда переехали, он часто окликал меня через забор в пятницу, когда я возвращалась вечером с работы, и мы болтали. Очень скоро я уже заглядывала к нему на чай по выходным. У нас не было каких-то общих интересов, но разговор тек легко. Мистер Хендерсон разливал через ситечко чай по фарфоровым чашкам и резал на толстые куски фруктовый кекс. «Слишком плотный, Джинни делала лучше». Он нечасто ее упоминал, и каждый раз я видела, что ему тяжело. Он уходил в себя, когда я спрашивала о детях, чьи выцветшие школьные фотографии висели в золоченых рамах над газовым камином, отвечая только, что «они живут за границей». Полагаю, меня это устраивало. Я тоже не хотела говорить о родных, кроме Бена.

– Эли, это я, – произносит он, когда я выхожу из машины.

Очевидно, Мэтт рассказал ему о случившемся.

– Я знаю. – Выдавливаю улыбку, хотя улыбаться – последнее, чего сейчас хочется.

– У меня отменился прием на одиннадцать.

– Сочувствую.

Медленно двигаюсь к двери, не желая вовлекаться в беседу.

– Что поделаешь, не каждый способен честно признаться в своих эмоциях. Выразить себя бывает тяжело. Вы вернулись? Я скучал, давно мы не болтали о том о сем.

– Нет, только чтобы забрать Бренуэлла.

– Вам лучше бы остаться дома, с этим вашим мужем. Там, где вы сейчас, небезопасно.

– В смысле?

Чувствую, как у меня напрягаются мышцы лица.

– Учитывая, что с вами произошло…

– А что со мной произошло?

Любопытно, что наговорил ему Мэтт?

– Вы… – Он смущенно пинает ногой бордюрный камень. – Вы упали и…

– Простите, мне пора.

За дверью радостно тявкает и подпрыгивает Бренуэлл.

Хорошо, что я еще не наловчилась читать по лицам и не вижу, как задет мистер Хендерсон, когда я бросаю его ради собаки.

Ключ у меня в руке, но Мэтт сам открывает входную дверь, будто я гостья. Бренуэлл танцует вокруг моих ног и лижет руку, словно не видел сто лет. Полагаю, по собачьему летоисчислению так оно и есть. Садясь на корточки у двери, я зарываюсь лицом ему в шею и почесываю живот, а он упирается передними лапами мне в колени. Это успокаивает. Отсрочивает неприятный разговор. Мэтт уже в кухне, гремит собачьей переноской, собирает миски и игрушки. Не слышно, чтобы включал воду и ставил чайник. Меня здесь не ждут. По-прежнему не ждут. Травма головы стала для меня шоком, точно холодный душ, и заставила многое переоценить. В больнице я всю дорогу мечтала о примирении, но чувства Мэтта, видимо, не изменились. И сейчас, вспоминая, как мы разошлись, я уже не уверена, на самом ли деле мне нужен Мэтт или я просто боюсь одиночества. Все смешалось.

Отношения деградировали несколько месяцев. Мэтт все больше отдалялся. Цветы в пятницу вечером и походы в кино сошли на нет. В доме перевелись «Шоколадные апельсины», которые я прежде находила в самых неожиданных местах: за подушками, в рукаве пальто. «Просто потому, что я люблю тебя, Эли». В выходные он горбился за ноутбуком, с синяками под глазами, молчаливый и раздражительный. Ему все тяжелее давалось свободное плавание в бизнесе, баланс между работой и отдыхом. Если я уговаривала его сделать перерыв, он огрызался, чтобы я его не доставала. То же происходило, когда я упоминала о детях. Мне было больно. В прошлом году мы решили, что все-таки пора завести ребенка, но Мэтт постепенно ко мне охладел. Иногда в тишине ночи я протягивала к нему руку, а он притворялся спящим. Отверженность помахивала хвостом и кормилась моим унижением.

Наш брак медленно разваливался, но я все еще пыталась сшить его нитями терпения, любви и домашней стряпни. Как-то в пятницу Джулс и ее муж Крэйг по обыкновению пришли на ужин. До этого Мэтт обмолвился, что у Крэйга роман на стороне.

– У тебя же никого нет?

Эта мысль возникла спонтанно, и, как ни неприятно, многое бы объяснила.

– Нет.

Одинокое, голое слово. Я бы предпочла, чтобы его обернули в «конечно, нет» или «ты у меня одна».

– Давно знаешь про Крэйга?

Он пожал плечами.

– Несколько месяцев.

– И все это время ты молчал, ничего мне не говорил?!

Известие потрясло меня до глубины души. Как будто передо мной вдруг оказался совершенно незнакомый человек, которому нельзя доверять.

– Я должна сказать Джулс. Она моя лучшая подруга.

– Твой первый долг – перед мужем, – возразил Мэтт. – Ты о бизнесе подумала?

Крэйг был его крупнейшим клиентом. Прежде чем я успела ответить, в дверь позвонили.

Джулс посмотрела на меня красными глазами и, шмыгнув носом, увлекла в кухню.

– Я искала мелочь и нашла в кармане его пальто презервативы. Еще ничего ему не говорила, хотела с тобой посоветоваться. Как думаешь, у него любовница?

Я замялась на перекрестке между правдой и ложью, и моя нерешительность оказалась красноречивее слов. Джулс расплакалась. Я усадила ее за стол и обняла. Протянула большой стакан вина. Ее тело сотрясалось от рыданий. В духовке шипела говядина в слоеном тесте. Я сбивчиво рассказала ей, что знала. Вскоре она объявила Крэйгу, что они оба уходят. Входная дверь хлопнула в урагане ярости; испепеляющий гнев Джулс был так же черен, как тесто, обуглившееся в духовке.

– Как ты могла? – напустился на меня Мэтт. – Лишить меня лучшего клиента!

– Если ты больше беспокоишься о бизнесе, чем о судьбе моей лучшей подруги, ты не тот человек, за которого я выходила замуж! – крикнула я в ответ.

– Может, я не хочу им быть! – проорал он.

– Чего не хочешь? Быть тем человеком или мужем? – Я стояла, уперев руки в бока.

Из духовки поднимались завитки дыма.

– Того и другого!

С тех пор ткань наших отношений обвисла. На месте верности и уважения зияли дыры. Джулс выяснила, что роман Крэйга тянулся почти год, и переехала к Джеймсу, который без возражений собрал свою коллекцию вещиц «Звездных войн» и перебрался в комнату поменьше, предоставив Джулс хозяйскую спальню. Джулс подала на развод; Крэйг, в ярости на меня, прекратил дела с Мэттом и не отвечал на его звонки. Мэтт со мной почти не разговаривал. Было трудно сдерживаться, когда он в очередной раз на мой совершенно обоснованный вопрос односложно что-то рявкал. Я непрестанно успокаивала его, поддерживала, делала все, что положено хорошей жене, но между нами выросла непробиваемая преграда. Я становилась все более несчастной. Крисси в конце концов заявила, что нам с Мэттом не помешает разъехаться, и предложила мне свободную комнату.

– Уеду на время. – Я пристально поглядела на Мэтта, желая, чтобы он прочитал мои мысли и понял: это последнее, чего я хочу, но просто не знаю, что еще предпринять.

– Наверно, так будет лучше, – ответил он, не глядя мне в глаза.

От этих слов мое горло сжал спазм, и я с трудом выдавила:

– Пойду соберу вещи.

Однако даже мне было очевидно, что решимость моя слаба и рухнет, стоит лишь ему попросить меня остаться. Он не попросил. Я молча побрела наверх паковаться, стараясь, чтобы гордость не выскользнула из ладоней и не разбилась.

С тех пор прошло четыре месяца. Между нами установилось шаткое статус-кво, мы все еще передавали друг другу Бренуэлла, вместе платили ипотеку, но не говорили по душам. Не знаю, поздно ли склеивать брак. Не знаю даже, с чего начать.

Иду за Мэттом в кухню, а Бренуэлл цок-цокает когтями по ламинату. Прислоняюсь к столу, на котором когда-то резала овощи к ужину.

– Ты как? – спрашивает Мэтт.

Пусть он выглядит не как мой муж, но от его хрипловатого голоса у меня по-прежнему екает сердце. Он встревожен, это слышно по каждому слову.

– Ничего, – говорю я, подразумевая «плохо».

Он прекрасно меня знает и все понимает. Делает шаг вперед, однако нерешительно останавливается. Руки беспомощно висят вдоль тела.

– А ты меня…

По голосу я понимаю, что он пытается встать на мое место. Вообразить, как бы он себя чувствовал, если бы мое лицо казалось ему сейчас совершенно чужим. Качаю головой.

– Но… – Он замолкает.

Хотел сказать «это по-прежнему я».

Чувствую подтекст: «Как ты можешь меня не узнать?» Раздраженно потирает пальцами подбородок. Характерный, такой знакомый мне жест, хотя с тех пор, как он сбрил бороду, прошли годы. Он все еще мне знаком. И это единственное положительное ощущение за последние дни. Внутри поднимается желание уткнуться ему в шею, ощутить его пряный запах. Не все потеряно.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Сама не знаю. – Дотрагиваюсь до шишки на голове. – По-моему, я упала.

Я говорю то, что он хочет слышать, во что я сама хочу верить, потому что иной вариант невыносим для нас обоих. Меня изнасиловали. Кто-то, с кем мне вообще не следовало встречаться.

– Я хотел тебя навестить, но, по словам Бена, ты никого не хочешь видеть.

– Да, совсем вымоталась. До сих пор не пришла в себя. У меня больничный на две недели, и врач сказал, что, может быть, еще продлит. Зависит от того, что скажет другой специалист.

Зевота, которую я сдерживала, прорывается наружу.

– Как жаль. Вид у тебя совсем разбитый. Пойду кину вещи в машину и отпущу тебя домой.

Слово «дом» пронзает меня насквозь, и я хватаюсь за живот, точно там рана. Хочется сказать: дом – это здесь, с тобой. Однако слова на языке – сухие, как пыль. Я открываю кран и наливаю стакан воды, а когда поворачиваюсь, Мэтта уже нет.

Еще несколько секунд себя жалею, а потом иду следом. Стоя на ступеньке, просматриваю пачку писем, которую он сунул мне в руку, прежде чем потащить в багажник собачью переноску. Мистер Хендерсон оперся руками о мусорный бак и наблюдает. Хоть кто-то будет по мне скучать. Мэтт протискивается мимо, чтобы собрать игрушки Бренуэлла, и на мгновение наши тела соприкасаются. Он замирает на долю секунды, и эта пауза показывает мне, что эмоции, окутавшие нас, не только мои. Я застываю в надежде, желании, птица в клетке груди рвется наружу, но Мэтт молча собирает вещи Бренуэлла и опять идет к машине, а я стою в коридоре дома, который когда-то считала своим.

Крышка багажника хлопает, я понимаю, надо ехать, но не спешу: медленно сажусь в машину, ищу ключи, пристегиваюсь. Когда больше делать уже нечего, завожу мотор, и Мэтт, шлепнув рукой по багажнику, говорит:

– Береги себя.

Я разочарованно трогаюсь.

Расстояние между нами растет, связывающая нас нить растягивается. Я знаю, она будет тянуться, тянуться и однажды порвется. Хотя чего я ждала, когда приехала сюда в синяках, напуганная и жаждущая утешения? Надеялась на понимание, сочувствие? Да. И любовь. Я надеялась на любовь. Слезы прорываются наружу, я тянусь в бардачок за салфеткой. В нем – шоколадный апельсин. «Просто потому, что я люблю тебя, Эли». Велю себе ничего не домысливать. Это жест жалости или дружбы. Не стоит принимать его за маяк надежды. Но почему-то кажется именно так.

Поездка промелькнула как один миг, и когда пикает телефон, я уже почти дома. Видимо, я выронила его в машине. Большое облегчение – не придется покупать новый. Минус одно дело на сегодня.

Хочется скорее просмотреть накопившиеся сообщения, нога давит на газ, машина мчится, сливаются краски. Взвизгнув тормозами, останавливаюсь около дома. Припарковалась криво, ну и ладно. Глушу мотор. Шарю рукой под сиденьем в поисках телефона и обнаруживаю клатч, с которым ходила в субботу на свидание.

Нажимаю кнопку главного меню, экран загорается. Батарея разряжена до шести процентов. Накопилась куча уведомлений, но привлекает внимание самое последнее. Читаю и чувствую, что в сердце кольнул страх. «Инстаграм». Комментарий к моей фотографии, хотя я сто лет ничего там не размещала.

Что за хрень ты затеяла, Эли?

Глава 12

Бренуэлл побегал в саду и теперь вновь изучает гостиную, тычась подергивающимся носом в каждый закуток. Я ставлю телефон на зарядку, открываю «Инстаграм» и рассматриваю странное фото, не обращая внимания на сообщения, в которых спрашивается, что я затеяла. Загружено рано утром в воскресенье. Предположительно, мной. Темное и зернистое, абсолютно не похожее на снимки солнечных субботних завтраков и осенних теней на прогулке с собакой, что я постила раньше. В самом углу фото – я с Мэттом, улыбаемся в телефон, который держим на вытянутой руке. Проматывая вниз, не нахожу больше ничего нового. Бесконечные снимки хамелеонового моря: то серого и сердитого, со сбившимися в кучу мятежными облаками, то синего и сверкающего под ясным голубым небом. Мой любимый, пожалуй, тот, где Мэтт нацарапал на мокром песке палкой, которую нашел Бренуэлл:

Я люблю Эли

Пришлось чуть отойти по темным шуршащим водорослям, чтобы лучше разглядеть эти слова. Ветер трепал мне волосы, от соленой воды щипало глаза. Бренуэлл лаял на ревущие волны и носился на мокрых лапах взад-вперед. Рука Мэтта лежала у меня на талии, моя голова – у него на плече. Я чувствовала себя абсолютно любимой. Абсолютно удовлетворенной. Лучше дня и не придумаешь. Не могу заставить себя удалить аккаунт, но смотреть на старые снимки очень больно, и поэтому с трудом верится, что я выложила еще одно фото. Дважды кликаю и хмурюсь, глядя, как оно разворачивается на весь экран.

Смотреть особенно не на что. На переднем плане что-то серое, переходящее в полную черноту. Справа – прямоугольник, который резко контрастирует с остальным. Надо мной что-то зловеще нависает. Подношу телефон к глазам. По-моему, здание. Что там внутри? Или кто? В животе покалывает страх, проблеск воспоминания. Я ли это фотографировала? И почему выложила с такой загадочной надписью?

Темной ночью творятся темные дела

Неудивительно, что людям любопытно. Отчаянно желая получить разъяснение, звоню Крисси. «Извините, занята – быть феерически классной ужасно утомительно! Вы знаете, что делать». Пытаюсь оставить сообщение, но слышу в ответ, что голосовая почта переполнена. Набираю эсэмэс:

Я нашла свой телефон! Как ты? Все хорошо? Ты сейчас где?

Раздраженная неудачной попыткой, открываю «Фейсбук» и, не обращая внимания на уведомления, ищу Крисси – может, она выложила что-нибудь, что приведет меня к ней. Страница загружается, и я замечаю новую заставку. Раньше это был снимок с барбекю в честь дня рождения Джулс, на котором Джеймс в фартуке с изображением чулок и подвязок на заднем плане переворачивал гамбургеры. На новой заставке красивыми розовыми буквами написано «Выбираю любовь, а не ненависть». Недовольно морщусь, гадая, кого Джулс любит на этой неделе, а потом вдруг вижу на странице кнопку, от которой внутри что-то обрывается.

Добавить в друзья.

Мы ведь с ней уже друзья… А согласно «Фейсбуку» – нет. Мотаю вниз. Большинство постов недоступны, но самый последний сделан примерно в то же время, что и мое фото в «Инстаграм». Изображение темного неспокойного моря и цитата:

Незачем пересекать океан ради человека, который для тебя не перешагнет и через лужу.

Откидываюсь назад как от удара и перевожу дух. Почему она удалила меня из друзей? Или это я ее удалила? Что произошло в ту ночь? От вопросов материализуется воспоминание: крики, плач. Не могу сказать, я ли кричу или на меня. Так же быстро, как и пришло, воспоминание тает, и я опять тупо смотрю на кнопку «добавить в друзья». Кликаю по ней большим пальцем, и она меняется на «запрос отправлен». Поспешно выхожу из «Фейсбука». «Кто над чайником стоит, у того он не кипит», – говорила мама.

Открываю «Наизнанку», то самое приложение знакомств. Перехожу в личные сообщения.

Юэн.

При виде его имени опять вспыхивает воспоминание. Громкая музыка. Удушливый запах лосьона после бритья, от которого першит в горле. Ко мне наклоняется мужчина. Зеленый твидовый пиджак. Наши ноги соприкасаются. Свет мигает. Встаю. Я к этому не готова. Неприятный узел в животе. Зал кружится в красных, желтых и зеленых огнях, расплывается и пропадает… И вот я снова в гостиной, хватаюсь за диван так, будто, если отпущу, меня унесет стремительным потоком.

Взгляд натыкается на фото мамы. Она не знает, что ее снимают, склонилась над тортом по случаю моего дня рождения, украшает его сиреневой глазурью. Рядом на столе – двенадцать розово-белых витых свечек. Тогда мама, наверно, в последний раз была по-настоящему счастлива. Теперь они на вес золота – обычные мгновения, которые мы принимаем как должное. Мой последний торт. После того дня я их не выносила. Достаточно запаха бисквита «Виктория» в духовке, и я одним махом возвращаюсь в прошлое. Перевернутый стол. Серебристая надпись «С днем рождения», треснувшая под тяжелыми ботинками, крики, шок. Жизнь изодрана в клочья, как легкая сиреневая ткань, которой был накрыт стол, когда они ворвались и всему пришел конец.

Просматриваю переписку с Юэном и даже сейчас, в ретроспективе, не нахожу ничего подозрительного.

Он кажется нормальным. Обычным.

Я редко рассказываю, что люблю рыбалку. Подумают, я очень скучный. Но она успокаивает, умиротворяет. Дает вздохнуть полной грудью, проветрить мысли.

Сентиментальный! – ответила я.

Если это поможет уговорить тебя на свидание, хочешь, притворюсь, что увлекаюсь регби?…

Я сунула телефон в карман, как будто спрятала секрет, снова избегая его вопроса. Я определенно не хотела ни на какое свидание, однако маленькая глупая частица меня была польщена вниманием. По следующему сообщению чувствуется, что Юэн уловил мою нерешительность.

Если хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, я так и сделаю. Но ты мне нравишься, Эли, и я хочу пригласить тебя поболтать по-дружески, пропустить стаканчик. Безо всякого продолжения, я не давлю. Обещаю, я не убийца с топором.

А был бы убийцей, ты бы так и сказал?

Но испугало меня не то, какой он, а то, какая я.

Я повернула на безымянном пальце золотое кольцо. Может, мы с Мэттом легко сдались? Я чувствовала себя беспомощной, растерянной и отчаянно жаждала ясности. Если есть хоть малейший шанс спасти брак, разве не стоит попытаться?

Помню, совсем запутавшись, я прыгнула в машину и медленно поехала по городу, пробуксовывая на гололеде. Наш дом был погружен во тьму. Иней прочертил узоры на дорожке, снег припорошил пихты. Я резко постучала в парадную дверь, кляня себя за то, что не захватила ключ, а потом, шурша заиндевелой травой под ногами, направилась по газону к черному ходу. В темной кухне светились красным часы на духовке. Притопывая окоченевшими ногами, я позвонила Мэтту на мобильный.

– Алло!

По крайней мере, ответил на звонок.

– Надо поговорить, – выпалила я.

Изо рта в студеном воздухе поднимался пар.

– Неудачное время, Эли. У меня сейчас ужин сгорит.

– Ты готовишь? Дома?

– В микроволновке.

Солгал. Опять солгал.

– У тебя что-то важное?

Хотелось ответить: «Да, важное. Я – важна». Однако я ничего не сказала. Даже не попрощалась.

Подойдя к машине, обнаружила, что мистер Хендерсон льет на ветровое стекло теплую воду.

– Уже оледенело… Так и думал, что вы скоро вернетесь. Мэтта нет дома.

– Не знаете, где он?

– Нет, простите… – Мистер Хендерсон замялся, взвешивая, стоит ли продолжать. – Он редко здесь ночует.

Эта новость была как удар под дых. Я понятия не имела, где пропадает мой муж. Или с кем.

– Не говорите ему, пожалуйста, что я приезжала.

– Разумеется. – Мистер Хендерсон вытер влажную руку о вельветовые брюки. – Я умею хранить секреты.

Я чмокнула его в щеку и уехала. Мой дом в зеркале заднего вида становился все меньше, и когда темнота совершенно его поглотила, полились слезы. Я заглушила мотор, уронила голову на руль и дала волю горю и разочарованию. Когда эмоции схлынули, стянула с пальца обручальное кольцо, на котором была выгравирована незабвенная строка из «Филина и Киски»:

– О Свин разлюбезный,   – просили они,   —

Продай нам колечко свое!

На что променял меня Мэтт? Накого? Я кинула кольцо в бардачок, достала телефон и написала одно слово.

Свинья.

Передумала отправлять. Послала совершенно другое. Другому.

Да.

Не знаю, согласилась ли я на свидание с Юэном из-за злости на Мэтта, одиночества, которое пульсировало в сердце, или оттого, что он искренне мне нравился. Сразу пришел ответ:

Фантастика! Я приворожил тебя своим обаянием?

Шмыгая носом, я пошутила:

Да, и еще отсутствием топора.

Теперь не смешно. Юэн может снова на кого-нибудь напасть. Кликаю кнопку «написать сообщение» и обнаруживаю, что Юэн больше не активен. Быстрый поиск подтверждает: его профиль удален. Падаю духом. Теперь его не вычислить. Может, заявить в полицию, и пусть сами разбираются? Совесть нашептывает мне поступить как до´лжно.

В воздухе разлита прохлада. Я стягиваю со спинки дивана клетчатое желто-розовое, как бисквитный торт, одеяло, и накрываю ноги. Это одеяло – одна из немногих вещей, сохранившихся с детства. Как-то после школы я вытащила из темно-синего ранца смятое письмо и протянула его маме. Учительница просила связать дома квадратные лоскутки. А мы с ней потом их сошьем, и получатся одеяла, на благотворительные цели.

– Сейчас найду спицы и быстро что-нибудь соображу.

– Научи меня!

Мы поужинали сардельками под холмиком картошки-пюре, у подножья которого плескался, переливаясь через край, ров с тушеной фасолью, и сели бок о бок в скрипучие плетеные кресла в оранжерее, которую папа назвал «пристройкой». Ветер яростно бился в стену из оргстекла.

– Джастин, ты моешь посуду! – крикнула она папе, пока я вынимала из корзины для вязания клубки ниток, выбирая цвета любимого жевательного мармелада: желтый, оранжевый и зеленый.

Мама набрала петли и передала мне длинные неудобные спицы. Она терпеливо повторяла «продеть, накинуть, протянуть, снять», пока за первым рядом не последовал второй, а потом и третий. Мы сосали леденцы, поддевая спицами нитку. Колени были укрыты вязаными пледами, за окном бушевало ненастье, яблоня в саду перегибалась почти пополам. Яблоки, точно камни, со стуком падали в соседский сад. Утром наша соседка будет зашвыривать их обратно нам на газон и кричать, что давно пора спилить эту чертову яблоню. Как-то она попала Бену в лицо, и через забор в обе стороны полетели оскорбления, точно мячи на теннисном турнире; после того случая мама и папа больше с ней не разговаривали. Однако в тот вечер, несмотря на эту вражду, я чувствовала себя абсолютно счастливой. Воображение рисовало вязанные моими руками платья, шарфы, такие длинные, что можно трижды обмотать шею. Бен лежал в кроватке, прижимая к груди совенка Олли, а из радио на кухне, где папа мыл чашки, доносилась «Sweet Talking Woman» группы «Electric Light Orchestra». Приглушенный плеск воды. Ритмичное постукивание маминых спиц, которые едва можно было различить – так быстро двигались ее пальцы. Она вязала уже третий лоскуток.

– Ох, – я проглотила разочарование вместе с леденцом. – Мам, посмотри на мой квадратик!

Назвать это квадратом было и слишком оптимистично, и математически некорректно. Он уплотнялся и скашивался в узкую полоску. Я все сильнее натягивала шерстяную нить, боясь потерять петлю. Боясь, что все распустится.

– Не волнуйся. Поверь, что сумеешь, – посоветовала мама, и я попробовала опять, но не волноваться и верить не выходило.

Именно так я чувствую себя сейчас, прижимая к груди секреты, точно клубок ниток. Ужасно боюсь, что все распустится и раскроется. И хотя я отчаянно жажду надеяться на лучшее, я знаю, что верить себе у меня нет оснований. Я этой веры не заслуживаю.

– Карма! – заявила наша противная соседка, когда все это случилось.

Тогда я не поняла ее слов. Теперь понимаю. Темной ночью творятся темные дела. Расплата. Как ни старайся, от содеянного не скроешься. Я опутана собственной ложью и где-то когда-то спустила петлю. Что посеешь, то и пожнешь, верно? Понравилось свидание, сука? Я боюсь, что это рука провидения, и винить мне, кроме себя, некого. Страшась будущего, я странным образом одновременно жажду кары, ибо как бы ни ненавидел меня этот неизвестный, больше всех ненавижу себя я сама.

По-прежнему холодно. Тянусь рукой через спинку дивана и прижимаю ладонь к батарее. Горячо. Откуда-то определенно тянет сквозняком, холодная струя змеей обвивает лодыжки и леденит пальцы ног. Я отрываю усталое тело от дивана. Ноет каждая мышца. Надо, наверно, залезть в горячую ванну. Бросить туда бомбочку, которые любит Крисси, – они шипят в воде и окрашивают ее в желтый цвет, наполняя дом бодрящим цитрусовым ароматом. Мои мысли внезапно прерывает хлопок. Бренуэлл ставит уши торчком.

– Что это? – спрашиваю я, как будто он может ответить.

Выхожу в коридор и ежусь от холодного ветра. Входная дверь распахнута, словно кто-то только что вышел.

Или вошел.

– Крисси! – робко зову я, хотя на лестнице не висит ее сумка, а на коврике не валяются туфли. Не слышно привычного «Солнце, я дома!».

Наклоняюсь, чтобы удержать Бренуэлла, но не успеваю. Он мчится на улицу, и я несусь следом, отчаянно зовя его и мысленно прокручивая недавнее возвращение домой. Не могла я оставить входную дверь открытой, тем более незапертой. Вспоминаю, как спешила к дому с поводком Бренуэлла в одной руке и телефоном – в другой. Хотелось скорее просмотреть сообщения в телефоне. Хм, вынуждена признать, что в спешке могла, пожалуй, не запереть. Даже не закрыть как следует. Вот ветер и распахнул.

Бренуэлл убежал недалеко. В нескольких метрах от дома его гладит мужчина. Лапы цок-цокают по черным кроссовкам, хвост виляет.

– Спасибо, – бормочу я, хватая пса за ошейник и увлекая к дому.

Закрываю ногой входную дверь, отпускаю Бренуэлла и поворачиваю ключ в замке.

Почти уже дохожу до гостиной и вдруг…

Звуки из кухни.

Глава 13

Едва дыша, застываю в коридоре. Звук повторяется. Мужской голос и визг гитары – словно ногтем по классной доске. Завывающий вокал. Джоан Джетт, «Я люблю рок-н-ролл». С губ у меня срывается сдавленный смех. Радио, всего-навсего радио. Однако облегчение мимолетно. Кто его включил?

Кто здесь?!

Бренуэлл бросается вперед и проскальзывает в приоткрытую дверь кухни.

– Бренуэлл!.. – громко шепчу я, отчаянно желая убежать из этого дома.

Радостного цоканья когтей по кафелю не слышно. Ухо различает на фоне музыки слабое постукивание. Память мгновенно переносит меня в прошлую ночь. Нескончаемые глухие удары в окно, ничего не выражающее лицо. Мои колени подкашиваются.

– Бренуэлл! – снова пробую я, но выходит хрип, во рту сухо, как в пустыне.

Медленно, осторожно, дюйм за дюймом двигаюсь к кухонной двери. Постукивают методично. Может, это шаги, может, кто-то ходит в тесном пространстве? Еще немного, и я завизжу от страха. Болезненно сглатываю. На долю секунды чувствую горячие руки, сдавливающие мне шею, огонь в легких. Потом все исчезает. Собираюсь с духом и толкаю пальцами дверь. Обегаю взглядом кухню. Бренуэлл поглощает завтрак, тычась носом в металлическую миску, которая то и дело ударяется о нижнюю планку мойки. На подоконнике орет цифровое радио. Несмотря на красивый рисунок от Орлы Кили, выглядит оно зловеще.

– Заткнись! – кричу я и выдергиваю его из розетки.

Бренуэлл, внимательно смотрит, склонив голову набок. По белому подбородку течет мясной соус.

Я его не кормила.

Сошла с ума, сошла с ума, сошла с ума, гогочет язвительный голос у меня в голове. Нет, здесь кто-то был. Даже если радио включилось само, должны играть не песни восьмидесятых; я хорошо помню, что вчера вечером настроила «Классик FM». Возможно, тот, кто его включил, до сих пор здесь. Хватаю в охапку Бренуэлла и бросаюсь прочь.

Кровь стучит в висках. Я бегу к выходу, боясь, что кто-нибудь выскочит на меня из гостиной или шкафа с верхней одеждой. Бренуэлл весит целую тонну. Около двери перехватываю его поудобнее и свободной рукой нащупываю ключ. Он выскальзывает и падает. Черт. Приседаю и шарю по полу. Бренуэлл напрягся, навострил уши. Что он услышал? Кого? Смотрю в темноту коридора, дрожащая рука тычет ключом в замочную скважину. Мне показалось или кто-то в самом деле приоткрыл дверь гостиной? В глазах туман, от адреналина кружится голова. Бренуэлл поскуливает, и я не знаю, реагирует ли он на свой страх или на мой. Наконец распахиваю дверь и бросаюсь на свет дня, точно провела во тьме долгие годы. Бренуэлл тычется мне носом в шею, а я, не отрывая пальца, трезвоню в дверь Джулс, словно от того, откроет она или нет, зависит моя жизнь. В данный момент кажется, что так оно и есть.

– У тебя в доме точно никого. – Джеймс бросает ключи на кофейный столик.

Я их не беру. Руки сжимают чашку, которую дала Джулс. Несмотря на жар чая и одеяло на коленях, меня трясет.

– Только задняя дверь не заперта. Будь повнимательнее.

– Нет, я запирала…

Тут же начинаю сомневаться. Когда мы вернулись, я выпускала Бренуэлла в сад и, возможно, забыла потом запереть – спешила поставить на зарядку телефон и просмотреть сообщения. Не помню, чтобы я накладывала еду в миску, но я часто делаю это на автопилоте, так же как, например, выдергиваю из розетки выпрямитель для волос или включаю посудомойку.

– Но радио? – Устало прислоняюсь тяжелой головой к спинке дивана.

– Бывает. Ты обычно выключаешь его из розетки или оставляешь так?

– Оставляю.

– Ну вот! Был скачок напряжения. Все просто.

– А радиостанция почему изменилась? – с сомнением спрашиваю я.

– Могло автоматически переключиться на последнюю, которая осталась в памяти.

– Ты везде проверил?

– Даже под кроватями. Разве что это привидение.

– Джеймс! – Джулс швыряет в него подушку.

– Прости, шучу. Видишь, я улыбаюсь, – указывает он на свой незнакомый рот.

– Я пока плохо понимаю выражение лиц, извини, – говорю я, хотя извиняться тут не за что.

– Не представляю, как ты выдерживаешь, – произносит Джулс.

– По-моему, не выдерживаю, – честно отвечаю я. – Не выхожу на улицу без крайней необходимости, а когда выхожу – это кошмар. Тяжелее всего различать мужчин: слишком много одинаковых коротких стрижек и одежда похожа: джинсы, футболки, кроссовки…

– Но ты знаешь, что я это я, потому что у меня длинные волосы? – спрашивает Джулс. Формально она задает вопрос, а в тоне звучит уверенность, что я, конечно же, ее узнаю´.

Объяснить все это почти невозможно; я сама пока не разобралась.

Однажды на Рождество, лет в пять, я проснулась и вытащила из носка у кровати, на котором было вышито мое имя, игрушку «Мистер Фаззи». Хотя я получила и более крупные, дорогие подарки, очаровал меня именно Фаззи. Я прижимала магнитный карандаш к пластику и перетягивала железную стружку, рисуя волосы, усы, улыбчивые губы или грустное лицо с морщинами на лбу и прямой линией рта. Закончив, осторожно брала свой шедевр обеими руками и медленно несла показать маме с папой. Как я ни старалась, металлические опилки все-таки съезжали, и картинка трансформировалась. Черты мистера Фаззи всегда менялись.

– Сейчас я вижу тебя в привычном окружении, но встреть я тебя вне этих стен, ни за что бы не узнала. У миллионов женщин длинные темные волосы. Убери глаза, нос и рот, и почти невозможно сказать, кто перед тобой… От Крисси что-нибудь слышно?

– Да, – неожиданно резко отвечает Джулс и протягивает мне телефон.

Она отправила Крисси сообщение: Что у тебя стряслось? Мы волнуемся.

Ответ: Все в порядке. Поговорим в понедельник. Целую.

Значит, Крисси игнорирует только меня. Мне становится дурно. Я твердила себе, что она не приняла запрос в «Фейсбук», потому что у нее села батарея и нет с собой зарядки. Наотрез отказывалась думать, что она просто не хочет отвечать.

– Везет же! Вот бы мне уехать, пока магазин закрыт на ремонт. Хотя я все равно не могу взять неделю за свой счет…

Джулс и Крисси работают вместе в шикарном бутике. Это оттуда у меня зеленое платье, что я надевала на свидание. Несмотря на скидку для персонала, которую дали Крисси, оно все равно стоило жутких денег. Тем не менее я знаю, что больше его не надену.

Отдаю Джулс телефон и пытаюсь вспомнить, говорила ли Крисси про отпуск. Я много чего не помню. Многое, наверно, не хочу помнить.

– А память… – Джулс не заканчивает, и я скорее чувствую, чем вижу, как они с Джеймсом переглядываются. – Бен говорил, на тебя напали. Ты заявила в полицию?

– Еще нет. Мне нечего им сказать, кроме того, что его зовут Юэн и что он удалил с сайта свой профиль. Вот если бы вспомнить, как он выглядел. Врач сказал, память, возможно, не вернется никогда.

И тут меня осеняет.

– Надо поговорить с мистером Хендерсоном!

– Твоим соседом?

– Да, он психотерапевт и работает с гипнозом.

– Опасно, когда непрофессионал копается у тебя в голове. Я тут читала статью о девушке. Так у нее после гипноза появился синдром ложной памяти и она поверила, что…

Джулс рассказывает дальше, но я не слушаю. Сил по-прежнему нет, от обезболивающих хочется спать. Наверно, я все-таки задремала, потому что когда открываю глаза, Джулс и Джеймс на цыпочках ходят по кухне, а в гостиной выключен свет. Зевая, с трудом отрываюсь от дивана и медленно иду на приглушенные звуки их голосов. Слышу имя Крисси, и внутри вспыхивает паранойя. Они что-то знают?

– Останешься на ужин? – спрашивает Джеймс.

Минуту раздумываю. Предложение заманчивое. Он очень хорошо стряпает; по воскресеньям мы часто вместе обедаем, а потом достаем доску для «Монополии»: Джулс все покупает, я жду цветов, которые мне нравятся, а Джеймс прощает неуплату ренты, когда у меня кончаются деньги. Но я не могу сидеть здесь вечно из-за страха вернуться домой. Этот неотступный страх не исчезнет, пока я не заявлю в полицию. Никогда не прощу себе, если Юэн нападет еще на кого-то.

– Извини, не могу.

– Тогда кофе завтра утром? – предлагает Джулс.

Я киваю, сую ноги в туфли и направляюсь к выходу. Бренуэлл следует по пятам, боясь, что его забудут.

Джулс и Джеймс закрывают дверь; слышу мягкий щелчок цифрового замка и шагаю по дорожке с Бренуэллом в руках, чтобы не выскочил на дорогу. Его нелегко заметить в темноте, белые пятнышки на фоне черного косматого меха почти не видны. Дыхание клубится паром, пальцы покалывает от холода. Я толкаю ледяной металл садовой калитки. Хотя нет еще и пяти, на потемневшем небе вспыхивают звезды. Наверно, это «полуночная синева», и в голове крутится композиция «Electric Light Orchestra». Их альбомы сопровождали меня все детство. Позже счастье сменилось ужасом и стыдом. Странно, думаю я: часто я забываю, что делала вчера, но при этом помню слова песни, которую последний раз слышала лет двадцать назад. Теперь, стоило лишь мелодии всплыть в памяти, я как никогда чувствую связь с ней. Одиночество, тоска. Представляю маму, которая хлопочет в фартуке на кухне, взбивая тесто для йоркширского пудинга, и поет. Всегда поет. Тогда ей хотелось петь. Тогда она могла. Подхожу к своему пустому дому. Так хочется, чтобы мама была рядом и поговорила со мной. Она как никто поняла бы, каково вдруг оказаться без мужа, одной.

Погрузившись в мысли, я не замечаю коробку на пороге и задеваю ее ногой. В душе мгновенно вскипает тревога. Оглядываюсь через плечо и быстро поднимаю. Совсем легкая, как будто пустая…

В коридоре темно, шарю рукой по гладкой оштукатуренной стене в поисках выключателя. Зажигаю свет. Громко разговариваю с Бренуэллом: о том, что´ сделаю на ужин, что до смерти хочу чая. Я не одна, не одна, не одна. В кухне все в точности как раньше. Бросаю посылку на стол. Не могу на нее глядеть. У Джулс и Джеймса я немного успокоилась, а здесь нервы снова на пределе. Прежде чем звонить в полицию, опускаю шторку на окне, ставлю чайник, достаю из шкафчика чай и споласкиваю утреннюю кружку. Пытаюсь не смотреть на коробку, как не смотрю на религиозную группу, которая вечно раздает листовки у торгового центра, но коробка как будто тоже бьет в барабан и поет. Как ни стараюсь, игнорировать ее невозможно. Изучаю три буквы, нацарапанные жирным черным маркером:

ЭЛИ

Не в силах больше сдерживаться, хватаю с подставки нож и вспарываю широкий коричневый скотч. Внутри – перчатки, в которых я ходила на свидание. На бежевой шерсти багровые пятна. И записка неровными буквами.

Не ходи в полицию, Эли. У тебя руки в крови. Может, полиция сама за тобой придет.

Роняю записку, точно обварившись кипятком, и смотрю, как она, трепеща, медленно падает на пол. Бренуэлл наступает на нее лапой и жует, словно любимое лакомство. С трудом разжимая ему челюсти, извлекаю размокшие остатки, бросаю в мусорное ведро и с силой захлопываю крышку, запирая там страшные слова, но они все равно меня настигают. У тебя руки в крови. До меня медленно доходит смысл. Рот наполняется слюной, я наклоняюсь над раковиной. Я как будто откусила отравленного яблока из сказки, которую много-много лет назад читала мне мама. Я не могу рассказать в полиции о субботе. Не могу. Я думала, кровь под ногтями – от раны на голове. Теперь мысли стремительно уносятся совсем в другом направлении…

Что, если кровь на руках была не только моя?

Глава 14

Включить радио – это было умно. Когда первоначальный шок прошел, ты легко придумала логическое объяснение. То же с собачьей миской. Мы многое делаем машинально и не помним, но я знаю: на задворках сознания тебя будут точить сомнения. Ты в самом деле накладывала Бренуэллу еду?

Перчатки едва не остались на кухонном столе. Едва. Не годится, если ты поймешь, что я свободно проникаю в дом. Пока рано, прибережем этот сюрприз на будущее.

Глава 15

Кухня плывет перед глазами; я – Дороти, которую уносит торнадо. Трясясь и лихорадочно дыша, засовываю окровавленные перчатки в коробку и запихиваю ее под раковину к полупустым бутылкам с лимонным чистящим средством и лавандовой полиролью. Захлопываю дверцу, пряча от глаз коричневый картон, который сначала казался таким безобидным. Содержимое коробки, возможно, еще раз непоправимо изменило мою жизнь. Что я сделала? На нетвердых ногах поднимаюсь в спальню, задевая плечом угол, как будто перебрала джин-тоника, сую пижаму и туалетные принадлежности в небольшую дорожную сумку, хватаю Бренуэлла и ухожу в ночь, сама не зная, спасаюсь ли от коробки или от себя. На улице пробую успокоиться. Куда теперь? Джеймс и Джулс меня, конечно, пустят. Джеймс, наверно, уступит кровать, а сам заночует на диване, но они сегодня и так достаточно со мной провозились. Бен в Эдинбурге. После недавнего холодного приема проситься к Мэтту я не решусь. Айрис! Трижды щелкаю каблуками. Что может быть лучше родного дома? Заталкиваю Бренуэлла в переноску, ставлю ее в багажник и бросаю сумку на заднее сиденье.

Всю дорогу горло сжимает панический спазм, тело напряжено, точно подсознательно помнит, что недавно, за рулем, я что-то сбила. Или кого-то. Вижу полицейский патруль. С одним боковым зеркалом ездить можно? Не помню. К моему великому облегчению, они не обращают на меня внимания, и все же за то время, пока я еду к Айрис, моя рубашка совершенно промокает от пота и прилипает к спине.

Заходить в дом детства – как видеть его в первый, а может, последний раз. Он стал меньше. Или это только тетя Айрис иссохлась? Ушли килограммы. Она постарела, руки – рябые и морщинистые, как у моих подопечных на работе, и мне ужасно стыдно, что я редко ее навещаю. Когда я сюда прихожу, воспоминания несутся лавиной, от них перехватывает дыхание и холодит плоть, точно меня бросили в ледяную реку. Разумеется, мое раннее детство прошло не здесь – вернуться в тот дом, где все мы были счастливы, оказалось бы еще хуже. Сюда мы переехали, когда мне было двенадцать, а Бену – шесть. Куда ни глянь, я по-прежнему везде вижу маму.

– Эли! Какой приятный сюрприз!

Айрис подставляет щеку для поцелуя, и я вдыхаю аромат ее пудры. Обвиваю руками тщедушную фигурку. Тетя похожа на воробушка. Ее кости впиваются в меня, острые, как моя вина. Винить в произошедшем Айрис несправедливо, но я виню. Да, виню.

– Прости, надо было позвонить.

– Не говори глупостей, ты же не к врачу записываешься. Я очень рада тебя видеть. Вас обоих. – Наклоняется погладить Бренуэлла, который тычется носом ей в колени.

Она не спрашивает, как я, – и так понятно. С другой стороны, она всегда плохо справлялась с трудными ситуациями. Говорю себе, что я к ней несправедлива. Она заменила нам с Беном отца и мать. Хотя ее материнские способности весьма сомнительны, она не обязана была брать нас к себе. Айрис хлопочет на кухне, кипятит воду, споласкивает заварочный чайник, стоя там, где когда-то стояла мама, и я немного смягчаюсь.

– Можно я сегодня здесь переночую? Я на больничном и подумала…

Я подумала, что здесь безопаснее, однако вслух этого не говорю.

– Это по-прежнему твой дом.

Она не глядит мне в глаза и потому не видит моих слез.

Открывает пожелтевший от старости холодильник, и я вспоминаю каляки-маляки Бена, которые крепились к дверце магнитиками в виде фруктов. Просто невероятно, что она до сих пор не купила новый холодильник. Разглядываю мамины чашки «Портмерион» на сушилке для посуды, стол, где по моей вине остался след от утюга. Как будто ничего не изменилось. Разумеется, изменилось все.

– Поужинаешь? – спрашивает Айрис, и я качаю головой.

Я еще не ела, но желудок – тугой комок нервов.

После неловкой паузы она произносит:

– А тортик?

Киваю, чтобы не обидеть.

Айрис достает с буфета старомодную жестянку для печенья, с тех времен, когда Рождество еще не ассоциировалось с пластиковыми упаковками и яркой мнущейся фольгой.

– Аппетитно, – лгу я, всматриваясь в засохшую, потрескавшуюся глазурь, и делаю мысленную пометку в следующий раз принести ей коробку с плотной крышкой.

Я уже думаю про следующий раз. События последних нескольких дней так ошеломили и испугали, что я вдруг ощущаю благодарность судьбе за константы своей жизни. Айрис – одна из них.

– Бен принес. – Айрис пилит ножом твердый как камень бисквит. – Такой молодец!

Я тут же решаю, что, значит, я – не молодец, и обижаюсь. Тем не менее я рада, что Бен был тогда маленьким и почти ничего не помнит. Он очень ранимый. Не представляю, как бы он справился с грузом воспоминаний, которые несу я. Я и сама не знаю, как справляюсь. Иногда вовсе не уверена, что справляюсь.

Мы сидим за столом и болтаем о пустяках. Я через силу глотаю торт, который совершенно не требуется моему желудку. Подношу очередной раз вилку ко рту, и рукав задирается. Айрис вздрагивает, замечая синяки, но не спрашивает про субботу и вообще не говорит о прозопагнозии. Как будто болезнь исчезнет, если ее игнорировать. Айрис никогда не умела смотреть правде в глаза; однако сегодня я, вопреки обыкновению, расцениваю это не как недостаток, а как механизм психологической адаптации.

К восьми вечера мои веки налились тяжестью, все, что можно: про заморозки и их последствия для сада, а также про очередного победителя танцевального шоу, – уже сказано, и я заявляю, что иду спать.

– Я рада, что ты в порядке, – говорит Айрис, пожимая мне руку, будто ее слова волшебным образом действительно приведут меня в порядок.

Вместо того чтобы отстраниться, как раньше, я накрываю ладонью ее руку и благодарю за поддержку. Благодарю искренне.

Моей спальни время не коснулось. На обоях выцветшие бирюзовые бабочки. Я так и не обустроила комнату по своему вкусу, как в доме раннего детства, где на шкафу с одеждой к двери были приклеены офисным пластилином плакаты с Аврил Лавин и Кристиной Агилерой. Пришлось в одночасье повзрослеть. Зеркало на туалетном столике – чистое. Я отворачиваю его к стене, избегая собственного отражения. Айрис, наверно, вытирает здесь пыль. Бренуэлл вытягивается в изножье кровати, опуская нос на лапы.

Я сажусь по-турецки и гуглю в телефоне недавние случаи бегства с места аварии, но ничего не нахожу. Тогда ищу просто «автомобильные аварии» и опять не нахожу. Кровь на машине, кровь на перчатках. Кровь у меня на руках. Что я сделала? Голова пульсирует от боли. Закидываю в рот очередную обезболивающую таблетку. Сегодня я с радостью встречу затуманенность сознания, которую вызывает кодеин. Натягиваю пижаму и забираюсь под холодную простыню. Кровать привычно скрипит, я проваливаюсь в старый, жесткий матрас. Дрожу от холода, поворачиваюсь на бок и подтягиваю колени к груди, жалея, что рядом нет Мэтта, который бы теплыми ногами отогрел мои ледяные ступни. Бренуэлл меняет позу, и матрас проседает еще больше. Жаждая уюта, я почти разрешаю себе вообразить, что это мама сидит на краю постели и открывает книжку с моими любимыми сказками.

«Жили-были…» – начинала она, и я чувствовала, как внутри закипает приятное волнение.

Меня завораживали потерянные туфельки, кареты из тыквы, прялки и отравленные яблоки. Я прижимала руки к груди, удовлетворенно вздыхала, когда лягушка превращалась в прекрасную принцессу, и молитвенно соединяла ладони, когда просыпалась Спящая красавица. Хватала маму за руку, когда Белоснежка погружалась в сон без сновидений, будто у сказки бывает плохой конец. Затем я уютно сворачивалась под пуховым одеялом, чистенькая, словно младенец только что из ванны.

– Расскажи, как ты встретила папу, – просила я.

Вместо того чтобы поморщиться («опять? сколько можно?!»), мамино лицо озарялось.

– Мы с подружками пришли после школы в кафетерий. И тут входит твой папа. Я никогда раньше его не видела, но он встал рядом у стойки и…

– Какая была погода? – перебивала я, не желая упустить ни малейшей подробности.

Я помнила эту историю наизусть.

– Лило как из ведра. С его волос капала вода, от ног на полу натекла лужица.

Я откидывалась на спинку, успокоенная знакомыми деталями.

– Какой серый день, – сказал он. – Вот если бы улыбнулась красивая девушка, настроение у меня поднялось бы. Вы ради меня не улыбнетесь?

– А ты что? – спрашивала я, хотя отлично знала ответ.

– Я сказала: «Это будет стоить вам бананового коктейля». Я никогда раньше не разговаривала так дерзко, но в нем что-то такое было. Я просто не могла оторвать глаз.

– И он купил тебе коктейль?

Мы обе прилежно играли свою роль.

– Купил. А потом мы разговорились, и он спросил: «Кроме того, Марша, что вы красавица, чем еще занимаетесь?» Я ответила, что мне только шестнадцать и я готовлюсь к школьным экзаменам. «А мне восемнадцать. Если хотите после школы постоянную работу с полной занятостью, можете взять на себя заботу обо мне». А я сказала…

– Мам!

– Да, извини. Он вытер большим пальцем у меня со щеки ресницу, и я поняла, просто поняла, что он – тот единственный. «С чего вы взяли, что я захочу о вас заботиться?» – «Простите, я думал, вы верите в любовь с первого взгляда, или…»

– «…мне снова пройти мимо?» – хором говорили мы с мамой.

Вот чего я хотела! Той любви, той привычности, уверенности. Я думала, что все это есть у меня с Мэттом. Что он заботится обо мне, как папа – о маме. Теперь, конечно, все изменилось. Я больше не верю в «жили долго и счастливо», в то же время не перестаю страстно этого желать…

И, словно в ответ на мои мысли, на экране телефона высвечивается имя Мэтта. Телефон, вибрируя, скользит по тумбочке.

– Здравствуй, – осторожно отвечаю я.

– Привет.

Внутри шевелится надежда. У него тот же голос, абсолютно тот же. Вспоминаю его лицо в день свадьбы, когда он улыбался мне сверху вниз, а над нашими головами сыпалось разноцветное конфетти. Слышу счастливые возгласы родных. «И в горе, и в радости».

– Все думаю про нашу последнюю встречу. Даже не поговорили нормально. Я тогда совсем растерялся… Как ты?

– Хорошо.

Отвечаю то, что он от меня ждет. То, что он, по-моему, хочет услышать. Мэтт ни на секунду не убежден.

– Неправда.

– Да, неправда, – вздыхаю я.

Хочется рассказать ему о перчатках и крови на бампере. Я ничего не помню про субботу, но все равно не верю, чтобы кому-то что-то сделала плохое. И Мэтт бы не поверил. Он, бывало, закатывал глаза, когда я ловила пауков в гостиной, осторожно смахивая их в стакан и вынося в сад. Но есть внутри и другой, темный, голос, который шепчет: А что, если все-таки сделала? Я не могу втягивать в это мужа, хотя сама не знаю, во что «в это». Я одна.

Отныне и во веки веков.

– Я нашла шоколадный апельсин. Спасибо.

– А, ерунда… – отмахивается он, хотя мы оба знаем, что не ерунда. – Ты ужинала?

– Нет.

– Тебе, наверно, еще плохо. Все время думаю, что´ с тобой случилось. Ты ничего не вспомнила?

В болезни и в здравии.

– Ничего.

Молчим.

Слушаю шелест его дыхания на том конце, вдох-выдох. Кладу голову на подушку и представляю, что я у него на груди и его пальцы играют с моими волосами.

– Эли…

Одно слово. Всего одно слово, пронизанное теплотой.

– Прости меня!

Таким нежным он не был давным-давно.

– Ты не виноват, – говорю я, не зная, извиняется ли он за настоящее или прошлое.

– Я могу помочь?

Подмывает сказать: «Можешь, и еще как. Объясни, почему не захотел спасти наш брак. Почему дал мне уйти». Вместо этого я прошу его поговорить со мной. О чем угодно. Включаю громкую связь и кладу телефон около уха на подушку. Закрываю глаза и слушаю его голос. Вспоминаем, как принесли от заводчика крошечного Бренуэлла. Как его лапы разъезжались на ламинате и он мчался по коридору, как Бэмби на коньках. Удивление у него на морде, когда он первый раз увидел траву. Недоумение у дверей на веранду. Как он тыкал лапой в стеклянную дверь, по наружной стороне которой ползла божья коровка. В конце концов я погружаюсь в дремоту. Последнее, что помню, – Мэтт желает спокойной ночи.

Сон заключает меня в свои объятья, но облегчения не приносит. В кошмарах за мной гонится безликий мужчина, мои ноги увязают в реке чавкающей алой крови. Он меня догоняет…

Задыхаясь, резко просыпаюсь, руки хватаются за горло, чтобы оторвать воображаемые пальцы, которые меня душат. Сжимают, сжимают, сжимают…

Рядом никого.

Щелчком включаю ночник и иду к окну. Тепло ковра под голыми ногами убеждает, что я не сплю. С шумом отдергиваю занавески. Луна приветливо льет в комнату сливочный свет. В тени двигается фигура. Меня парализует страх. Я жду, когда человек обернется. Мое лицо – призрачное пятно в окне. Незнакомец, не поднимая глаз, продолжает путь.

Это не Юэн. Не он.

На углу он медлит, и отзвуки моих кошмаров скользят ледяными пальцами вниз по позвоночнику.

Глава 16

Беспокойная ночка, Эли? Погоди, то ли еще будет, когда ты вернешься домой. Я приготовил тебе сюрприз.

Пятница

Глава 17

Я металась между сном и бодрствованием, кошмары нападали с пугающей регулярностью. Наконец, в шесть утра, я спустилась с Бренуэллом в кухню. Зевая, насыпала в кружку кофе. С журчанием включилась древняя система отопления. Я потягивала живительную влагу и ждала, когда подействует кофеин.

Незаметно вошла Айрис.

Она кажется еще миниатюрнее в халате, который старомодно зовет капотом.

– Ты рано, Эли. Как себя чувствуешь?

– Хорошо, – отвечаю я без запинки, потому что так положено.

Избегаю немыслимого, невообразимого, непроизносимого.

– Поеду домой. – Поднимаюсь со стула, потому что здесь, среди секретов, лжи и уверток прошлого, не найти желанного чувства безопасности. Глупо было вообще на это надеяться.

Еду домой с неприятным, тянущим ощущением внутри. Так бывает в воскресенье вечером при мысли, что завтра опять в школу. Или когда возвращаешься на работу после солнечного летнего отпуска. Беру с заднего сиденья сумку, выпускаю Бренуэлла из заточения в багажнике, и мои страхи материализуются – на пороге пухлый коричневый конверт. Оглядываюсь через плечо. Потом поднимаю конверт.

ЭЛИ

Написано все тем же черным маркером. Теми же печатными буквами.

Захожу в дом и вскрываю пальцем конверт, то и дело приподнимаясь на цыпочки, как боксер, который настраивается перед поединком. Внутри прямоугольная коробочка. Антидепрессанты. Снаружи наклеена неоново-желтая бумажка для заметок.

Если вдруг не можешь жить после того, что сделала. Тик-так, Эли, время почти вышло.

Какое время? Комкаю записку холодными липкими пальцами. Отказываясь верить в происходящее, отчаянно мотаю головой, хотя знаю, что дальше оттягивать невозможно.

Нужно наконец выяснить, что произошло в ту ночь.

Выяснить, что я сделала.

Мистер Хендерсон снимает трубку после первого гудка.

– Вы можете меня загипнотизировать? – бессвязно выпаливаю я, даже не здороваясь.

– Конечно. Когда вам…

– Сегодня, сейчас! – Мой голос срывается.

Почти не колеблясь, он отвечает:

– Приму вас в одиннадцать.

Вываливая в миску Бренуэлла галеты, я звоню Джулс, чтобы отменить наш кофе, и рассказываю про мистера Хендерсона. Она решительно заявляет, что одну меня не пустит. Я ей благодарна. Нервничаю при мысли о том, что´ могу вспомнить, но прятать голову в песок больше нельзя. Если автор записок действительно пойдет в полицию, лучше знать, что произошло, и заранее все обдумать. Придумать план. «Придумать ложь», – поправляет голосок внутри, и я изо все сил его заглушаю.

Кабинет для терапии у мистера Хендерсона снежно-белый. В золоченых рамках идеально ровно висят сертификаты. Представляю, как он отмерял высоту с помощью рулетки и уровня. Такой педантичный. Я здесь впервые. Это бывший гараж. Странно думать, что в нашем гараже по соседству – куча клюшек для гольфа, тренажер «Эллипс», который я так и не опробовала, и рождественские украшения. «Все, кроме машины», – шутил Мэтт. От ароматической палочки поднимаются спиральки дыма. Жасмин. Интересно, для маскировки запаха сырости? Ни разу раньше не видела, чтобы он их зажигал. Несмотря на оранжевую решетку электрообогревателя, который пышет жаром, от кирпичей тянет прохладой.

– Еще не поздно сбежать, – громко шепчет Джулс, уставившись на кушетку, точно это средневековое приспособление для пыток.

Я шикаю. В коридоре эхом отдаются шаги мистера Хердерсона и позвякивает поднос с чаем.

Мистер Хендерсон входит и закрывает ногой дверь.

– Угощайтесь!

Ставит поднос на идеально отполированный столик красного дерева. В комнате мало мебели, но безупречно чисто. На фотографиях нет привычного тонкого слоя пыли, который я замечала на снимках в гостиной.

Он садится напротив в кресло с высокой спинкой, скрещивает ноги и берет в руки бумагу и ручку. Сегодня он при галстуке. К этому официальному образу я тоже не привыкла. Динамика наших отношений изменилась, и, чтобы скрыть смущение, я нарочито медленно накладываю сахар и наливаю молоко в чай. Я-то думала, что устроюсь в пухлом кресле в гостиной, где сиживала сотни раз, – как будто просто заглянула в гости.

Джулс, напротив, совершенно не стесняется в выражениях.

– Я ни во что это не верю! – театрально обводит рукой комнату.

– Не верите в гипнотерапию?

– Ни во что! Это вроде гомеопатии. Как можно развести что-то в воде и объявить лекарством?! – Она категорично мотает головой и тянется за песочным печеньем. – Или рэйки, исцеление руками. Придумают тоже!

Откидывается назад и дерзко смотрит на мистера Хендерсона, хрустя печеньем. Тот отвечает спокойно и взвешенно:

– Не скажу про другие виды терапии или за других терапевтов, но гипноз при правильном использовании – очень мощный инструмент. Его эффективность доказана сотнями исследований. Могу познакомить вас со статистикой, если хотите.

Он обращается к Джулс, не ко мне, и я думаю, какой он терпеливый. Вообще-то это не ее сеанс.

– Не надо. Я вижу, что вы сами верите. – Джулс смахивает крошки с коленей. – Так что вы собираетесь делать? Один сеанс, и Эли как по волшебству станет лучше? Она вспомнит, что случилось, и начнет распознавать лица?

– К сожалению, у Эли повреждена височная доля мозга, и гипноз в этом не поможет. Со слепотой на лица я ничего не сделаю. Что касается потери памяти, на данном этапе нельзя сказать, сколько сеансов понадобится. Мозг, как отпечатки пальцев, – уникален, все реагируют по-разному. Амнезия – комплексное психологическое состояние. У вас локализованная амнезия, Эли. Вы не можете вспомнить события той ночи. Тем не менее воспоминания о ней хранятся, их надо только найти.

– Но я вспомню?

– Не исключено. Может быть, сегодня, на следующей неделе, в следующем году. Или никогда. Часто, когда сознание не может переварить что-то слишком шокирующее, мы либо полностью блокируем воспоминание, либо притворяемся, что ничего не произошло, и ведем себя как обычно.

– Да ладно, как обычно! – громко бормочет Джулс.

– Что значит «как обычно»? – Я пытаюсь сопоставить его слова с собственной ситуацией.

– Например, одна женщина после многолетних издевательств мужа убила его и детей и после не покончила с собой, а как ни в чем не бывало приготовила им обед.

– Невероятно!

Я в ужасе. Как можно не знать, что ты порешил всю семью?

– Мать зашла к ней и увидела, что она накрывает на стол, перешагивая через трупы, а стены вокруг забрызганы кровью. Она ничего не помнила… Вы были в баре?

– Да, в «Призме».

Гоню от себя образ той женщины, ее бедных детей и мучений, через которые она прошла, чтобы так сорваться.

– Если вы туда вернетесь, это, вполне возможно, вызовет воспоминания. Какая-то песня, которая звучала в ту ночь, запах духов, вкус напитка. Мы часто переносимся в прошлое с помощью чувств. Например, запах корицы неизменно напоминает мне о рождественском пироге, который готовила Джинни. Мы запекали пятипенсовую монетку и загадывали желание.

У него в глазах тоска. Наверно, думает о детях, о том, что они загадывали и сбылось ли.

– Кокос всегда напоминает мне о пляже, – встревает Джулс. – Из-за крема для загара.

Внезапно я слышу крики чаек. Чувствую ткань одеяла для пикника. Мы лежим среди скал, недалеко от разрушенного дома. Руки Мэтта втирают лосьон в мои плечи, середину груди, которая всегда обгорает, ныряют в вырез лифчика, касаются сосков.

– Эли? Что с тобой?

Голос Джулс возвращает меня к реальности. Щеки мои горят, как палящее солнце, под которым мы лежали.

– Это опасно? – спрашиваю я.

Если такая простая вещь заставила меня явственно ощутить ладони Мэтта, хочу ли я на самом деле вспоминать ту ночь? Пальцы, сжимающие предплечье, порванные колготки, горло, саднящее от крика.

– Нет ни одного достоверного свидетельства, что кому-то от гипноза стало хуже. Контроль остается за вами. Вы делаете только то, что сами хотите, и вспоминаете то, с чем справитесь.

– А если все же не так? – не унимается Джулс. – По-моему, это опасно. Эли, наверно, рисуются в воображении всякие ужасы.

Мистер Хендерсон обращается к Джулс медленно и терпеливо, а меня подмывает напомнить, что я тут с ними рядом и в состоянии сама решать, однако я знаю – Джулс просто за меня беспокоится.

– Это совершенно естественно. Иногда выдуманные страхи громко кричат, требуя внимания, выходят в сознании на передний план, и их уже невозможно игнорировать. Как говорится, истина сделает вас свободными. Гораздо проще разбираться с черным и белым, чем с оттенками серого, которые затаились в глубинах сознания. Познай врага своего, если угодно.

С этими словами он смотрит мне в глаза, и я невольно вздрагиваю.

– Воспоминания могут быть опасными не только для того, кто вспоминает, – добавляет он.

– Давайте уже начнем, – говорю я. – Чем скорее я вспомню, тем лучше.

– К сожалению, я не могу просто достать из вашей головы нужные воспоминания, так что сегодня, возможно, ничего и не выяснится, но я сделаю все, что смогу. Джулс, подождите, пожалуйста, в гостиной. – Мистер Хендерсон встает, показывая на дверь.

– Еще чего! Останусь и буду смотреть, чтобы вы ничего ей не сделали!

– Джулс! – Я готова сквозь землю провалиться. – Он ничего не сделает!

– Ты знаешь, о чем я. Если все так просто и ясно, то чем я помешаю?

– Обычно это не практикуется, – замечает мистер Хендерсон. – Присутствие постороннего может отвлекать.

– Я не возражаю, – говорю я, направляясь к кушетке.

С такой скоростью мы проторчим здесь весь день.

– Хорошо.

Судя по голосу, мистер Хендерсон в присутствии Джулс чувствует себя скованно.

Я усаживаюсь на холодную кушетку и накрываю ноги пушистым бутылочно-зеленым одеялом. Включается музыка, играют свирели. Почти вижу, как морщится Джулс.

– Вам удобно, Эли? – спрашивает мистер Хендерсон.

Отвечаю «да», хотя мышцы напряжены, и тело деревянное, как палка.

– Хорошо. Сначала я помогу вам с визуализацией. Вы погрузитесь в транс. Это не так страшно, как кажется. Мы входим в транс по несколько раз в день, часто называя это автопилотом. У вас бывает, что вы за рулем, приезжаете куда нужно, но совершенно не помните, как доехали?

– Постоянно.

Кровь на капоте.

– Это вид транса. Мы физически присутствуем, но доминирует подсознание. Вы будете до какой-то степени сознавать окружающее и сможете в любой момент меня остановить. Готовы?

Нет.

– Да.

– Значит, начинаем.

Глава 18

Мистер Хендерсон рассказывает, что нужно представлять, и поначалу я смущаюсь. Глаза плотно зажмурены, но щеки горят при мысли, что они с Джулс на меня смотрят, ждут. Если честно, я в равной мере боюсь, что гипноз не сработает и что сработает. Как поступит мистер Хендерсон, если я признаюсь, что кого-то сбила? Обязывает ли профессиональный долг сообщать в полицию? А моральный? Я хотела спросить, но не придумала как. Мозг возбуждено гудит. Я мысленно прохожу через сад и спускаюсь по каменным ступенькам, глубже и глубже. Голос мистера Хендерсона ложится успокаивающим бальзамом на мои издерганные, раздраженные нервы. Несмотря на сомнения, мало-помалу тело тяжелеет и как будто проваливается в кушетку, хотя это невозможно.

– Теперь вы подходите к клумбам, Эли. Представьте цвет, запах.

Желтые розы на моей свадьбе. Ясное голубое небо. Теплые солнечные лучи.

– Ощутите землю под ногами.

Трава щекочет пальцы босых ног.

Великолепный летний день.

Птичьи трели.

Мысли улетают далеко-далеко. В ушах танцуют неразборчивые слова. Чувствую себя удовлетворенно, спокойно. Навеселе, как после двух стаканов вина.

– Возвращаемся к прошлой субботе. В «Призму».

Тщетно пытаюсь помотать головой. Хочу остаться в саду, в безопасности. Хочу сказать «нет», но губы пересохли. Постепенно сад исчезает, точно солнце скрылось за облаком. Я вздрагиваю, руки покрываются гусиной кожей, тело тяжелое, и я не могу подтянуть одеяло.

– Нет. Нет. Нет.

Я думала, что произношу это мысленно, но мистер Хендерсон мягко спрашивает, почему «нет», и я уже не знаю, это «нет» тому, что сейчас, или тому, что случилось тогда. Музыка бьет по барабанным перепонкам. Бухают басы. Мигают огни. Туда, где несколько мгновений назад обитало спокойствие, прокрался страх. Образы сменяют друг друга. Танец. Смех. Вино. Желание убежать. От чего? От мужчины, с которым у меня свидание? От сеанса гипноза? Обратно в сад. Срываю ромашку. Отпускаю, и лепестки летят по ветру, как конфетти. Ты согласна взять в мужья… Любит, не любит. Не любит… Мэтт меня не любит, хотя и надел мне на палец кольцо.

Подруга ему отвечала: «Порыв

Твой пылкий приятен мне!

С тобой под венец пойти наконец

Мечтаю я даже во сне».

– Где вы сейчас, Эли?

В спальне. В спальне Бена. Читаю ему книжку. Лежу на его кровати в виде гоночного болида, но она почему-то трясется. Трясет. Кто-то меня трясет. Крепко хватает за руки. Слишком крепко, больно.

– Вернитесь в бар, Эли.

Сад, я хочу в сад. Костлявые пальцы прошлого тянут меня обратно. Туда, куда я не хочу. Но меня вынуждают. «Тик-так», сказано в записке. Я понятия не имею, сколько у меня времени или что случится, когда оно выйдет. Песок в песочных часах для варки яиц на кухне у Крисси. Песок сыплется у меня сквозь пальцы, когда я открываю крышку пластикового контейнера и протягиваю Мэтту сэндвич с яйцами, майонезом и луком. Мы устроились на одеяле для пикника рядом с разрушенным домом. Сосредоточься. Тик-так, Эли. Я не могу думать! Слова… Мистер Хендерсон говорит, говорит, я хочу, чтобы он замолчал. Заткнись. ЗАТКНИСЬ! Я кричу в баре, голос едва различим на фоне пульсирующих басов.

– Эли, с кем вы сейчас?

Холодно, очень холодно. Я на улице. Барабанит сильный дождь, однако даже сквозь него слышна бухающая музыка. Вонь гнилья из огромных баков перебивает все прочие запахи, но меня мутит не от этого. В переулке темно, за исключением неяркой зеленой вывески «аварийный выход» и прямоугольника света от приоткрытой двери.

«Мы не должны здесь быть. Пойдем обратно».

Поворачиваюсь, но пальцы, крепко схватившие локоть, тащат меня назад. Я спотыкаюсь на каблуках, скользкие кирпичи царапают плечо.

«Я не хочу…»

Кирпич, подпирающий дверь, выбивают, дверь с треском захлопывается, и мне некуда идти.

Я НЕ ХОЧУ!

Кричу. Сейчас. Тогда. Сейчас. Паника сдавливает тиски. Я НЕ ХОЧУ!

– Кто рядом с вами, Эли? Посмотрите.

– Хватит!

Рука у меня на плече. Голос Джулс.

– Достаточно! Эли, все хорошо, не бойся!

– Зря вы ее разбудили, – произносит мистер Хендерсон. – Мы были почти у цели.

– Да вы на нее посмотрите!

Я моргаю. Моргаю и плачу. Плачу и моргаю. Снова в комнате, где мне ничего не грозит. Хотя так ли это? Теперь я точно знаю, что меня к чему-то принуждали, и до сих пор не знаю кто.

Мотор урчит. Стоим на светофоре. Я прислоняюсь щекой к стеклу, чувствуя слабую вибрацию во всем теле вплоть до пальцев ног. Джулс набирает сообщение в телефоне. Рядом притормаживает машина, водитель поворачивается в мою сторону. Это может быть он. Это может быть кто угодно. Когда мы прощались, мистер Хендерсон предложил на следующей неделе повторить сеанс. «Приходите одна», – подчеркнул он, и я поняла, что он недоволен вмешательством Джулс. Почему-то возникло чувство, что я его подвела. Всех подвела. Меня взволновали расплывчатые фрагменты воспоминаний, но я не могу их соединить. Крик. Злость. Кто-то должен знать, с кем я там была.

– Как думаешь, где Крисси? – спрашиваю я, снимая с ручника и давя на газ.

Мысли вращаются так же быстро, как колеса.

– С очередным мужиком.

С тех пор как Крисси рассказала о романе с женатым, Джулс смотрит на нее с презрением.

– Такие вот женщины и разрушают семьи! – заявила она, осушив бокал вина, когда Крисси ушла в туалет.

Интересно, довольна ли она, что Крисси нет рядом и поддерживает меня она одна. Несправедливо. Никому это не нравится, и меньше всех – мне.

Показываю поворот налево и осторожно проезжаю перекресток.

– Она не отвечает на мои сообщения.

– Не волнуйся.

– Надо выяснить, с кем я была на свидании, кроме меня она единственная, кто его видел.

– Господи! – кричит Джулс, и я машинально ударяю по тормозам.

– Извини, я думала, та собака сейчас выскочит под колеса… Забудь, Эли. – Касается моей руки. – Жизнь продолжается.

Я не могу. Не могу жить как ни в чем не бывало. Раньше я думала, если запрятать тяжелые мысли подальше, все постепенно забудется. Но когда не можешь как следует вспомнить – это даже хуже.

Сворачиваю к дому.

– Зайдешь? – спрашивает Джулс. – Джеймс сегодня не в офисе и очень хочет обо всем послушать.

– Нет. Надо в душ, согреться.

Меня все еще трясет от холода. И ужаса.

Поев и сполоснув тарелку, я больше не могу игнорировать красноречивые взгляды, которые бросает на меня поскуливающий Бренуэлл. Иногда я просто убеждена, что он умеет определять время по часам. Моя работа отсюда в пяти минутах, и я всегда прихожу домой на обед. Когда доедаю сэндвич и ставлю тарелку в посудомойку, Бренуэлл кидается по коридору к двери: уши развеваются, язык высунут. Он радостно крутится вокруг своей оси, и мне приходится ждать, пока он угомонится, чтобы пристегнуть поводок. Хотя я на больничном, менять ежедневное расписание не буду. Хочется притвориться, что все нормально.

Дождь брызгает в стекло. Я накидываю куртку и проверяю, есть ли в карманах пакеты для мусора.

Собралась, но выйти не решаюсь. Боюсь отпереть дверь. Холодный острый страх пригвождает к месту. От гипноза стало хуже, а не лучше. Обрывки воспоминаний… Под кожей прорыла ходы тревога, и крошечные насекомые откладывают яйца.

Бренуэлл склоняет набок голову. На его мохнатой морде явственно читается надежда. Прогулка пойдет на пользу нам обоим. Набираю полные легкие воздуха и наконец переступаю порог.

Вздрагиваю от холодного ветра. Голые ветви деревьев – как тени на фоне свинцового неба. Моросящий дождь брызжет в лицо, я наклоняю голову, с трудом продвигаясь вперед. Бренуэлл тянет поводок, сворачивает налево и останавливается на участке дерна, который всегда обнюхивает, прежде чем в первый раз помочиться. По проезжей части медленно двигаются автомобили. Шины шелестят по лужам, свет фар разрезает тоскливую серость. Мимо пробегает спортсмен в толстовке с капюшоном и, поймав мой взгляд, кивает. Черные кроссовки шлепают по бетону. В подсознании что-то брезжит. Сосредоточиваюсь и вспоминаю мужчину около дома. Он гладил Бренуэлла, когда тот выскочил в открытую дверь. Смотрю вслед, пока спортсмен не сворачивает за угол. Меня плотно окутывает пелена паранойи и дождя. Куртка промокла насквозь. Бренуэлл устремляется к своему старому другу, ярко-красному почтовому ящику, подергивает носом и опять задирает ногу.

Мой нос и кончики пальцев онемели от холода. Поводок слабеет, мы на перекрестке. Бренуэлл терпеливо сидит на краю тротуара и ждет, пока я нажму кнопку. Когда раздается пиканье, он поднимается, и когти цок-цокают по мокрому асфальту.

У моря пустынно. Летом здесь обычно толпа туристов, детей, перемазанных мороженым, с ведерками и сетками для крабов, папаш с красными как вареные раки плечами, мамочек, выуживающих из кошельков монетки для зала игровых автоматов, который мигает, точно маяк, когда небо затягивают тучи и идет дождь. Летом я редко сюда прихожу. Местные знают все уголки и закоулки, недоступные туристам: бухточку, к которой можно пробраться только пешком; тропинку в скалах, куда ведет разбитая дорога, не указанная ни на одной карте. Раньше я игнорировала запреты и гуляла там с Бренуэллом. Пробиралась через руины дома, который гордо стоял здесь, пока этот участок береговой линии не подмыла вода. Мы с мамой и Беном часто устраивали тут пикники, глядя сверху на запруженный пляж. Позже я привела сюда Мэтта, поделилась воспоминаниями, рассказала, какое это особенное место. Здесь он сделал мне предложение. Мы занимались любовью в старом доме у голой кирпичной стены. Вспоминаю кое-что из гипноза. Пикник с Мэттом в нашем секретном месте. Смутно чувствую что-то внутри, но не могу идентифицировать и гоню прочь. Может быть, когда наступит весна и город оживет, я опять прогуляюсь там, но сегодня иду только вдоль моря. Пустынно. Волны катятся в галечно-сером море, ветер леденит щеки и уши. Я люблю одиночество. В это время года нет отдыхающих. Спускаю Бренуэлла с поводка. Он мчится по нашему обычному маршруту, уши развеваются по ветру. Когда я выпрямляюсь и вытираю с лица соленые брызги, то замечаю, что кто-то сидит на скамейке, глядя на воду. Странно, сидеть в такую мерзкую погоду… Смотрю на обувь. Черные кроссовки.

– Бренуэлл! – кричу я.

Пульс учащается. Мой черно-белый пес – крошечное пятнышко вдали – стремглав несется к небольшой площадке для игры в гольф и лестнице, по которой мы обычно спускаемся на пляж.

– Бренуэлл!

Ветер уносит его имя, но, к моему облегчению, Бренуэлл вертится рядом со скамьей, где душными летними днями одна и та же пожилая пара сидит с фляжкой и бутербродами, кидая крошки голодным крикливым чайкам. Сначала я не понимаю, почему он остановился. Подойдя ближе, вижу, что он жует брошенный кем-то хот-дог.

Оглядываюсь. Фигура на скамейке исчезла. Взгляд притягивают шелестящие на ветру кусты перед площадкой для гольфа. Здесь легко спрятаться. Вздрагиваю и сажусь на корточки.

– Тоже думаешь, что «быстро поднятое упавшим не считается»? – пристегиваю поводок.

Нет, на пустой пляж я одна не пойду. Выпрямляюсь, смотрю на скамью – и забываю про остальное. Рокот волн, дождь, швыряющий капли в лицо, набережная – все отступает.

Туфли! Мои пропавшие туфли! Черные высокие шпильки с серебристыми бантами. Туфли, в которых я ходила в бар. К планке скамьи приклеен скотчем пакет для бутербродов. В нем – записка.

Два слова.

Беги, Эли.

Хватаю туфли и бросаюсь в сторону дома.

Глава 19

Когда ты в ужасе смотришь на туфли, открывая и закрывая рот как аквариумная рыбка, я замечаю в себе каплю жалости и быстро гоню это чувство. Ты хоть раз жалела кого-нибудь, кроме себя, Эли? Жалела?

Не знал, что ты способна так бегать. Подгоняет неизвестность? Ты понятия не имеешь, кого боишься, от кого спасаешься. Зашкаливает адреналин? Колотится сердце?

Ты так забавно несешься через пустую площадку для гольфа в сторону дороги. Пес, как и ты, ничего не понимает. Машешь руками точно ветряная мельница, поскальзываешься на мокрой траве, роняешь туфли, падаешь на колени. Бренуэлл подбегает и лижет тебе лицо. Ты оглядываешься, как будто за тобой наблюдают. Да, я наблюдаю, Эли. Наблюдаю. Я бы ни за что не пропустил такое зрелище – ужас на твоем лице. Искушение слишком велико, я не выдерживаю и шуршу кустарником. Широко распахнутые глаза глядят на меня в упор, но ты меня не замечаешь. Даже если бы заметила, не узнала бы, да? Мы совсем близко, я вижу влагу на твоих щеках. Надеюсь, это не только дождь, но и слезы.

Ты с трудом поднимаешься и, позабыв про туфли, бредешь к дороге. Несмотря на все усилия, медленно и неуклюже. Стараешься не наступать на левую ногу. Я рад, что тебе больно, Эли. Рад. Но ты еще не начала страдать по-настоящему. Я только разогреваюсь.

На дороге хлопает глушителем машина, и ты приседаешь, обхватывая голову руками, будто в тебя выстрелили. Я не пошел бы на это, Эли. Выстрел убивает мгновенно. А ты должна мучиться.

И все же, глядя, как ты ковыляешь, я ощущаю внутри подобие жалости. Но ты сама виновата.

Глава 20

В голени стреляет. Всю дорогу домой я полубегу-полухромаю, дергая поводок бедного Бренуэлла всякий раз, как он притормаживает. Постоянно оглядываюсь, хотя это замедляет. Кто-то смотрел на меня на площадке для гольфа; чувствую себя вымазанной в грязи. На улице почти нет прохожих, дождь разогнал всех по домам. Распахиваю калитку, она громко захлопывается, и я шлепаю по дорожке, дрожащими пальцами нащупывая нужный ключ, в ужасе, что кто-то его у меня вырвет, но шагов или скрипа петель не слышно – ничего, кроме капель дождя, отскакивающих от навеса над крыльцом, и бешеного стука сердца в ушах.

Войдя в дом, сначала запираю дверь, а уже потом скидываю заляпанные ботинки и мокрую куртку. Бренуэлл отряхивается, усеивая белые стены крошечными темными точками, и трусит за мной. Я машинально направляюсь в кухню. Меня колотит. Отчаянно жаждая утешения, набираю сообщение Мэтту:

Не могу выгуливать Бренуэлла

В ожидании ответа хромаю в спальню, затыкаю ванну, поворачиваю кран и лью в исходящую паром воду кокосовую пену. Приходит ответ:

Почему?

Я в нерешительности. Не знаю, можно ли ему рассказать, можно ли верить.

Подвернула ногу. Извини.

Это не ложь.

Вместе с одеждой падают слезы жалости к себе. Опускаюсь в ванну, подложив под голову свернутое полотенце. Горячая вода согревает плоть, и пульсация в лодыжке становится едва различимой. Ленивыми воскресными утрами мы обычно нежились в ванне. Мэтт вытягивал ноги, а я садилась между ними, как в лодке, прислоняясь спиной к его груди. Он вспенивал шампунь и массировал мне голову, пока не начинало казаться, что я сливаюсь с ним в одно целое. Его мыльные руки скользили у меня по плечам, ныряли к груди. Я тру кожу, пока она не становится розовой как у поросенка. Смываю свое одиночество. Воспоминание о Мэтте отступает, на его место приходит другое, о том, как я однажды тоже потеряла обувь. Мне было, наверно, лет восемь. Папа повез меня на целый день в парк аттракционов. Я страшно гордилась и чувствовала себя совсем взрослой, сидя на пассажирском сиденье и глядя, как уменьшается отражение мамы в боковом зеркале. Бен у нее на бедре махал на прощанье пухлыми ручонками. Мимо проносились сельские ландшафты, мелькали поля, пасущиеся овцы. Мы сосали лимонные леденцы и подпевали Бобу Дилану. Наконец въехали по разбитой дороге на переполненную парковку.

На входе я протянула руку, чтобы мне на запястье надели сиреневый браслет, пропуск на все аттракционы, а папа развернул сложенную втрое глянцевую карту, которую ему вручили вместе со сдачей.

– Ну давай, веди! – широко улыбнулся он, точно зная, куда мне хочется.

Мы со смехом протиснулись сквозь толпу посетителей, которые хрустели чипсами с уксусом и целились телескопическими объективами в липких от сахарной ваты детей. Разноцветная надувная горка была размером выше нашего дома.

– Такая огромная, до самого неба! – прищурилась я.

Папа шагнул вперед, а я не двинулась. Ноги в ярко-зеленых мыльницах приросли к поблескивающему асфальту.

Он протянул руку.

– Ты мне веришь?

Я кивнула. Да, я верила. Тогда еще верила. Он сжал мою маленькую ладонь, и мы вскарабкались по топкому, уходящему из-под ног пластику, то съезжая назад, то останавливаясь перевести дыхание и без конца смеясь. Наверху папа, балансируя, замер.

– Скрести руки на груди, – велел он, – и падай назад.

– Я боюсь.

Тяжелый шар тревоги метался у меня в животе. Я глядела, как девочка передо мной с визгом полетела вниз.

– Тут нет ничего страшного. Все будет хорошо.

Мне было далеко не хорошо, колени подкашивались. Ветерок ерошил волосы, словно пальцами, готовый в любой момент столкнуть вниз. Наконец я закрыла глаза, качнулась и с визгом полетела в никуда, скрюченными пальцами вцепившись в футболку и слепо веря, что все будет хорошо… Падение длилось целую вечность – мыльницы слетели с ног, ветер свистел в ушах, щеки втягивались, папа опять и опять кричал, что все хорошо, хотя мне еще никогда в жизни не было так страшно. На деле прошло, наверное, несколько секунд. Я глухо шлепнулась на синий страховочный мат, и меня снова окружил запах хот-догов и звуки «Say My Name»[2] из металлических репродукторов на высоких столбах. Я не могла говорить или думать, земля уходила из-под ног. Жаждая опоры, я дала папе руку.

Туфельки в тот день я так и не нашла, а страх, чувство, что бесконтрольно и стремительно падаешь в никуда, до сих пор со мной. Так я чувствовала себя, когда потеряла папу, когда потеряла маму. Так я чувствую себя и сейчас, только некому взять меня за руку и сказать, что все будет хорошо.

Просыпаюсь от вибрации телефона. Я прикорнула на диване, Бренуэлл устроился у моих согнутых коленей, книга упала на пол. Протягиваю руку за трубкой, которая гудит на кофейном столике. Бен.

– Здравствуй, – сипло произношу я.

– Ты как?

– Устала до смерти, задремала.

Сажусь и зеваю. Включаю настольную лампу и смотрю время. Почти пять. Я во флисовой пижаме, волосы еще влажные после ванны. Обезболивающие начисто меня выматывают.

– Как Эдинбург? Уже вернулся?

– Подъезжаю, буду минут через двадцать. Зайти к тебе? Могу заскочить в китайский ресторан, взять нам что-нибудь пожевать.

– Давай. Жду.

Мы закончили разговор, не обсудив, что купить. Курицу с лимоном, как обычно. Любимое блюдо мамы. Когда все случилось, она начала готовить ее самостоятельно. Густой желтый соус, нежное белое мясо. Достаю вилки и ножи, ставлю тарелки разогреваться на низ духовки и накладываю корм Бренуэллу, чтобы он был сыт, когда мы сядем ужинать, хотя он все равно станет выпрашивать хрустящие чипсы с креветками. Хлопочу на кухне и размышляю, почему мама бросила покупать еду в ресторане: больше не могла позволить или считала, что не заслуживает? Скорее всего, от стыда. Стыд удерживал ее дома, в четырех стенах. Интересно, знай она, что худшее впереди, вела бы себя по-другому? Бегала ли бы по полям подсолнухов, подставляя кожу солнцу и волосы – ветру? Ходила бы по улицам с высоко поднятой головой, расправив плечи? Вопрос, на который я никогда не узнаю ответ. Я столько всего не узнаю… То ли дело в свободном из-за больничного времени, то ли события минувшей субботы напомнили о скоротечности жизни и нашем легкомысленном к ней отношении, но мое прошлое все больше перемещается на передний план. Я сопротивляюсь. Тщетно. Оно как вода просачивается сквозь дамбу. Может, подсознание хочет сказать мне, что надо бегать по полям с подсолнухами, подставляя кожу солнцу, а волосы – ветру, ходить по улицам с высоко поднятой головой, расправив плечи? Но разве я могу? Юэн на свободе. Подкарауливает, выжидает.

Через сорок минут раздается стук в дверь. Я знаю, что это Бен, и все-таки пульс учащается.

Беги, Эли.

Подхожу к окну у двери и вглядываюсь в пасмурный вечер. Мужчина на крыльце держит в руке пакет с логотипом местного китайского ресторана, на носу у него очки в тонкой металлической оправе, как у Бена. И все равно я боюсь отпереть. Он замечает меня через стекло.

– Скорее, Кошечка! Я тут сейчас околею!

Приободренная звуком его голоса, открываю.

Раскладываю по тарелкам курицу с лимоном, рассыпчатый рис с желтым яйцом, ярко-зеленый горошек. Резкий цитрусовый запах щекочет горло.

– А ты, смотрю, принарядилась… – Бен бросает взгляд на мою пижаму, снимает пиджак, стягивает через голову и запихивает в карман галстук, как всегда делал в первую же секунду после возвращения из школы.

Я не узнаю его черты, однако это уже не важно. Каким бы взрослым он ни стал, я все равно вижу перед собой маленького мальчика, который перемазывался в шоколаде и катал пластмассовые машинки по гостиной.

– Моя расхлябанность доказывает, как сильно я тебя люблю. Серьезно, это комплимент. Как съездил? Удачно?

Сгружаю пластиковые контейнеры в раковину, чтобы сполоснуть и сохранить на будущее.

– Очень, – ровно отвечает он.

– Ты доволен?

Бен сильно переживал из-за убытков.

– Да, вымотался только. – Поправляет очки на переносице. – На машине далеко все-таки. Посмотрю, может, в следующий раз поеду на поезде, включу в дорожные расходы. А то теперь неделю отсыпаться придется.

Откупоривает принесенную с собой бутылку вина. Сначала я возражаю – не могу пить из-за обезболивающих, а потом решаю, что вреда не будет, и достаю два бокала.

Ужинаем в кухне, здесь тепло от духовки.

– Помнишь, как тетя Айрис первый раз приготовила курицу? – спрашивает Бен.

– Господи, да! Не сняла кожуру с лимона, и ты поперхнулся. Она держала тебя за ноги вниз головой, а я шлепала между лопатками.

Мы смеемся, но тогда было не смешно. Помню его свекольно-красное лицо и свою беспомощность.

– Она совсем не умела готовить, да?

– Наверно, тяжело ей было, – говорю я, макая креветочный чипс в соус. – Свалились двое детей на голову, когда она как раз решила вообще их не иметь.

У меня украли мою жизнь. Так она сказала однажды по телефону вскоре после нашего переезда. Случайно подслушав разговор, я спрятала вину под толстым слоем обиды.

– Она старалась, – добавляю я.

– Выгораживаешь Айрис? Странно, обычно это моя роль. Последствие удара головой?

– Ха! Кстати, я вчера у нее ночевала.

– С чего вдруг? – Бен опускает вилку с ножом и внимательно на меня смотрит.

– Не знаю, – лгу я.

– Почему, Эли? – Бен накрывает мою руку, и я не могу поднять вилку.

– Испугалась.

– Чего? Кого?

Он не отступится, поэтому, запинаясь, я выборочно кое-что рассказываю. Он молча слушает про записку на цветах и мужчину в окне.

– Сегодня кто-то следил за мной у моря.

Я не упоминаю про перчатки, кровь на машине и туфли. Зачем напрасно его волновать? И еще хочется самой понять, что именно я сделала, не выслушивая чужие версии и пренебрежительные комментарии.

– Ублюдок! Это тот мужик, с которым у тебя было свидание вслепую? Юэн?

– Наверно.

– Надо было мне сказать! Я бы не поехал в Эдинбург! – Бен, излучая возмущение, отодвигает тарелку.

– Потому и не сказала. Слушай, пожалуйста, давай сменим тему! Свари кофе. Посидим в гостиной, побездельничаем.

В гостиной холоднее, нет духовки. Я включаю свет и прижимаю руку к батарее. Едва теплая.

Колонка в коридоре. Прибавляю газ и иду к парадной двери. Опускаю шторку на окне. Ночь в это время года наступает внезапно, стремительно высасывая гаснущий свет дня. Берусь за шнурок, шторка раскручивается, и тут я замечаю тень. Кто-то идет по саду перед домом.

– Бен! – испуганно зову я.

Инстинктивно выключаю свет, чтобы не отражаться в стекле. Коридор погружается во тьму. Тень за окном застывает, кто-то смотрит прямо на меня.

– Бен!! – зову я громче и слышу его торопливые шаги.

– Что такое?

– Это он!

На лице Бена мелькают эмоции. Шок и что-то еще. Возможно, страх. Я пока плохо читаю по лицам. Кляну себя за то, что втянула младшего брата в свой бардак.

Бен плотно сжимает губы и бросается к двери.

– Что ты делаешь?!

– Положу этому конец раз и навсегда! – Распахивает дверь и выбегает в темноту. – Оставь мою сестру в покое!

Незнакомец пускается наутек, Бен – за ним.

Я хватаю Бренуэлла за ошейник, чтобы он не ринулся следом, и запираю в кухне. Выхожу из дома, оглядываюсь. Длинная улица пуста. В оранжевом свете фонарей клубится туман.

Где-то далеко, со стороны паба, кричит человек.

Глава 21

Спешу на звук. Адреналин притупляет боль в лодыжке, ноги в носках с замшевой подошвой шлепают по тротуару. Стекла припаркованных машин покрываются инеем – скоро он превратится в лед. Усиленно работая руками, я не замечаю холода, мышцы ног горят.

Бен.

Сигаретный дым смешивается с холодным воздухом, я пыхчу. Здесь видно лучше. Фонари освещают подвесные вазы с пожухшими останками розовых и фиолетовых летних цветов. Ветер со скрипом раскачивает вывеску. Я неуверенно замедляю шаг. В пабе, как обычно по пятницам, царит оживление. К стене прислонились курильщики. Среди них – женщина с блестящим черным каре и в суперкороткой юбке. Ноги от холода пошли пятнами. Курит и переминается на невообразимо высоких каблуках. Кучка мужчин обсуждает завтрашний матч, одеты в джинсы, футболки – несмотря на температуру – и кроссовки.

– Эй, цыпа! Собралась баиньки?

Вспоминаю про тонкую ткань пижамы, скрещиваю на груди руки и, не поднимая головы, тихо иду мимо. Вдруг понимаю: один из них может быть Юэн! Вздрагиваю.

– Не лезь к ней, – произносит другой мужской голос.

Во мне вспыхивает благодарность, но голос продолжает:

– Хорошая пижамка! Отлично подойдет к моей кровати!

От их гогота становится страшно.

– Пойдем, покажу тебе класс!

– Без микроскопа она твой «класс» не разглядит, – фыркает женщина, швыряя окурок в недопитую бутылку сидра. Красный кончик шипит и темнеет. – Оставь ее, дебил… Ты в порядке?

– Я ищу мужчину…

– Считай, уже нашла! – Передо мной выскакивает какой-то мужик и хватается за свое хозяйство в штанах.

– Хиляй отсюда! – отталкивает его женщина.

– Мой брат гнался за одним человеком…

– Ага, они побежали в переулок, – кивает вправо.

В глубине души надеюсь, что женщина предложит меня проводить, но она, пошатываясь на тоненьких каблуках, идет обратно в паб, и мужчины следуют за ней точно овцы.

Днем по переулку носятся дети – это короткая дорога в школу. Ночью он зияет, словно раскрытая пасть, готовая тебя заглотить. Сначала я ничего не вижу и не слышу. Делаю шаг вперед к осколку света на другом конце. Еще шаг.

Хлопок.

Резко оборачиваюсь, сердце колотится, но голоса угасают, и я понимаю, что это закрылась дверь паба. Где-то с ревом заводится мотор.

Еще шаг.

Неясный звук.

Четвертый шаг.

Впереди какое-то шевеление. Прищуриваюсь, однако разглядеть не могу.

– Бен?

Кто-то стонет.

– Бен!

Теперь я слышу, это он. Бросаюсь на помощь. Он скорчился на земле. Наклоняюсь, ищу в темноте его руку, нащупываю пульс.

– Ты ранен?

Риторический вопрос, рожденный беспомощностью.

– Меньше, чем он…

Моя паника слегка утихает.

Бен с трудом садится, потом, шатаясь, встает, приваливается на меня и обхватывает для равновесия за шею.

– Идти можешь?

– Да, все нормально, – говорит он, хотя это, очевидно, не так.

Медленно бредем по переулку. У меня подкашиваются ноги, я стараюсь поддерживать брата и не думать о тех годах, когда могла запросто, одним махом подхватить его на руки, а он вцеплялся в меня как обезьянка. Боль стреляет от плеча в шею. Голень снова пульсирует – адреналин схлынул. У бара больше никто не курит; двое парней открывают дверь.

– Сейчас ширнемся и…

С языка у меня готов сорваться саркастический комментарий, но я стискиваю зубы. На эту ночь неприятностей хватит.

Устраиваю Бена на диване. Открываю кухонную дверь, чтобы взять миску с теплой водой, и Бренуэлл радостно тявкает. Иду в ванную, достаю бутылку антисептика и вату.

Брат бледный как мел. Очки перекошены, на белой рубашке кровь. Распухшая щека исцарапана крест-накрест, на лбу зреет синяк.

– Прости меня!

Опускаюсь рядом на колени и смачиваю вату. Осторожно прикладываю к ране.

– Ты не виновата. Жаль, я его упустил.

– Что произошло?

Мягко ощупываю рану. По-моему, чистая, грязи нет.

– Я погнался за ним, свернул в переулок, а там темно, не видно. Он бросился на меня и толкнул к стене. Наверно, я ударился головой, потому что больше ничего не помню.

– Надо отвезти тебя в больницу.

Откручиваю крышку антисептика; резкий запах щекочет ноздри. Прикладываю к ране, и Бен морщится.

– Жив буду… Помнишь, ты мазала мне колени в детстве?

– Ты без конца их разбивал.

Подступают слезы.

– Если с тобой что-то случится, Бен…

– Ничего со мной не случится. А вот ты меня беспокоишь, Кошечка. По-моему, надо сообщить в полицию.

Я выпрямляюсь, бросаю вату на пол и отпихиваю Бренуэлла, который ее обнюхивает.

– Ты его рассмотрел?

– Нет, лица совсем не видел. Но надо рассказать про субботу. Даже если ты ничего не помнишь, хотя бы останется запись, что мы к ним обращались.

– Ты прекрасно знаешь, почему я не хочу идти в полицию.

– Сейчас все по-другому. Прошу тебя, Эли! Что, если он снова придет, а меня не будет рядом?

Закусываю нижнюю губу, взвешивая варианты. Перчатки. Кровь. Если вдруг не можешь жить после того, что сделала. Мне страшно. Боюсь того, что´ полиция выяснит, если начнет копать. Боюсь того, что´ могу выяснить сама. Однако брат будет очень переживать, если я не сделаю заявление. Гляжу на него, бледного и потрясенного, с блестящей кровью на щеке, и думаю, что учитывать только свои желания – эгоистично.

– Принесу телефон, – говорю я.

Мобильный заряжается на кухне. Вынимаю его из розетки, нажимаю «разблокировать» и вижу сообщение с незнакомого номера.

Если не хочешь, чтобы с братом что-то случилось, не ходи в полицию, Эли. Каково ему будет, если он узнает, что ты сделала? И если увидит это.

Сначала я не понимаю. Что увидит? Телефон снова пикает – еще одно сообщение, на сей раз видео. Открываю, и сердце екает. Съемка темная и нечеткая, но, без сомнения, сделана в гостиной. Единственный источник света – чайные свечи. Судя по ракурсу, снимали от телевизора: пастельно-розовые обои с серо-голубыми птицами, безликие ангелы, книжный шкаф, на котором стоит моя розовая коробка в цветочек… Но я едва замечаю все эти подробности. Мой взгляд прикован ко мне. Я двигаю бедрами спиной к камере, светлые волосы рассыпались по голой спине; зеленое платье, в котором я была в ту субботу, снято до пояса. Кончики грудей прыгают вверх-вниз. Подо мной голые мужские ноги, брюки спущены ниже колена, руки обхватывают талию, со всей силы прижимают к себе. Он смотрит прямо в камеру, но его лицо в тени. Хотя я бы все равно не узнала. Нельзя никому это показывать. Наверно, снято в прошлую субботу, но я ничего не помню. Не заметно, чтобы я протестовала, и все-таки я не пошла бы на секс с практически незнакомым человеком, просто не согласилась бы. Чувствую себя испачканной, изнасилованной. Ужасно стыдно. Телефон снова пикает. Те же три слова.

Понравилось свидание, сука?

Желчь, теплая и кислая, поднимается по горлу в рот. Корчусь над раковиной. Лимонная курица идет обратно. Меня сняли, когда я занималась сексом! Что, если Бен увидит? Или Мэтт? Что, если выложат в сеть? Меня рвет и рвет, пока в животе не остается ничего, кроме ярости.

Как он смеет мне угрожать, шантажировать, впутывать Бена! Как он смеет, урод!

Опять сообщение.

Кто знает, что еще я заснял той ночью, Эли?

Я не могу пойти в полицию, не могу. Но завтра я выясню, кто такой Юэн и что ему надо. Даже если он меня убьет.

Вспоминаю видео.

Даже если я его убью.

Суббота

Глава 22

Рассвет. Небо окрашивают оранжевые и алые полосы. За восемь часов с тех пор, как ушел Бен, моя ярость не стихла, хотя решимость выследить Юэна, надо признать, подернулась пеленой страха. Бен в конце концов смирился с моим решением не звонить в полицию, списав его на нежелание вспоминать прошлое. Конечно, я не рассказала о видео, окровавленных перчатках, помятом бампере и страшных намеках, что меня засняли за чем-то ужасным. Может, и глупо выслеживать мужчину, который явно опасен, но я просто не могу сидеть сложа руки. После вчерашнего нападения на Бена я реагирую еще острее. Когда думаю о царапине на лице у брата, то ощущаю жар в венах и почти хочу, чтобы кровь на перчатках оказалась кровью Юэна. Чтобы я его ранила. Идея, зазубренная и острая, обретает форму. Может, так и было? Юэн на меня напал, я защищалась. Защищалась отчаянно. И теперь, поскольку оскорблена его гордость, он меня запугивает. Коли так, ему скоро надоест. Должно надоесть, повторяю я себе, хотя звучит неубедительно. На видео я не протестую. В который раз задумываюсь, чем меня одурманили. Снова чувствую себя грязной, в третий раз принимаю душ и одеваюсь.

Откалываю два ломтика хлеба от буханки из морозильника, и тут звонят в дверь. С ножом в руке иду по коридору, останавливаюсь. Бряцает почтовый ящик.

– Эли!

Голос Мэтта.

Спешу открыть и машинально поправляю волосы, как будто это придаст мне более презентабельный вид.

– Вот так сюрприз…

Не знаю, что сказать. Мэтт никогда раньше сюда не приходил. Бренуэлл протискивается у меня между ног и бешено виляет хвостом.

– Решил погулять с ним, а то у тебя нога и все такое…

Мэтт садится на корточки. Бренуэлл упирается передними лапами ему в колени и лижет лицо.

– Спасибо, я сегодня уже мылся.

Он отстраняется и поднимает голову, а я смущенно достаю из шкафа поводок вместе с любимой косточкой Бренуэлла и пакетами для мусора. Не могу заставить себя посмотреть на Мэтта, будто он по выражению моего лица угадает, что я ему изменила. Дрожь раскаяния пробегает у меня по коже.

– Что случилось? Ты что-то вспомнила? – Он пристегивает поводок.

– Почему все меня это спрашивают? – отвечаю я резче, чем хотела.

– Ладно, – выпрямляется он. – Тогда, может, попьем кофе, когда вернусь?

Пристыженная собственной грубостью, я вызываюсь приготовить нормальный завтрак.

Сосиски с беконом шипят на сковороде, а я думаю о том, как странно все вышло. Таким ласковым Мэтт не был многие месяцы. Режу грибы на ломтики, помидоры – на четвертинки. Съедобная версия масличной ветви, которую я преподнесу в знак примирения. Едва достаю тарелки – Мэтт возвращается. Моет руки, забрасывает хлеб в тостер и потом мажет его маслом.

– Ты одомашнился, – говорю я, чтобы заполнить паузу.

– Не верь глазам своим!

Я ничего не отвечаю, и мы снова погружаемся в неловкое молчание. Я не могу. Совсем не могу верить своим глазам.

Странно видеть здесь Мэтта. Наверно, ему так же неловко, как и мне. Он отпивает чай из чашки, которую я ему подвинула, и морщится, оглядываясь в поисках сахара.

– Чем занимаешься? – спрашивает он.

Во мне опять поднимается вина, а потом я понимаю, что он просто ищет тему для беседы.

Мы оба в растерянности. Не знаем, как разговаривать, не знаем, кто мы друг другу.

Я молчу, и он снова нарушает тишину:

– Знаю, глупый вопрос… Как себя чувствуешь?

– Голова еще болит, но уже лучше. Только слабость от обезболивающих, все время сплю.

– А память? Эта, как ее, прозо…

– Без изменений. – Насаживаю на вилку гриб. – Утром пришло письмо из университета. В следующий четверг меня примет врач, который руководит программой по изучению прозопагнозии.

– Здо´рово, хотя до четверга далековато. Кстати, что у тебя с машиной? Когда ты забирала Бренуэлла, я не заметил вмятину на бампере.

Медленно жую, формулируя в голове ответ.

– Стукнули на парковке.

– В страховую звонить, наверно, нет смысла, но с одним зеркалом ездить не надо. Сейчас заберу ее и куплю новое. Заодно договорюсь, чтобы заменили бампер.

– Ты не обязан.

– Но я хочу. Надо за тобой присматривать, чтобы чего не натворила…

Несмотря на его шутливый тон, бекон встает у меня в горле жирным комом. Я отодвигаю тарелку. Почему? Почему он такой милый теперь, когда я с кем-то переспала и, вероятно, лишила нас последнего шанса сойтись? Секунду взвешиваю, не сознаться ли, а потом ставлю себя на его место и понимаю, что эту тайну надо хранить. Еще одну тайну.

Мэтт собирает остатки желтка куском хлеба, встает и берет куртку.

– Останься!

Одно слово, в котором спрятана тысяча «прости меня» и «ты мне нужен».

– Не могу, пора. – Он не вдается в подробности. – Где ключи от машины?

Приношу запасные ключи и бросаю в протянутую ладонь. Случайно соприкасаемся пальцами, и у меня по телу пробегает дрожь.

Он тянет время, неторопливо шагая по коридору, как будто не хочет уходить, оборачивается у двери, и мне вдруг снова шестнадцать, и я волнуюсь, как на первом свидании перед первым поцелуем.

– Мэтт, мне надо кое-что тебе сказать, – невнятной скороговоркой выпаливаю я. – После больницы я все думала…

– Я тоже.

Замолкаю и внимательно смотрю, но никак не могу истолковать выражение его лица.

– Я мог тебя потерять, Элисон. То есть совсем.

Он произносит мое имя тепло, мягко. Сердце у меня опять колотится, и не от страха. Мэтт берет мою руку, целует ладонь, потом притягивает меня к себе и обнимает. Я все еще помню его тело и позволяю себе расслабиться в объятии. Голова идеально ложится в углубление на его плече. Ощущаю тепло его рук, и хотя при мысли о видео накатывают волны тошнотворного стыда, разочарованно вздыхаю, когда Мэтт меня отпускает.

– Мы скоро поговорим. Обещаю, Эли. Есть вещи, которые тебе, наверно, надо знать.

– Какие? Почему не сейчас?

– Мне кое-куда надо. Прости.

Уходит. Глаза у меня пощипывает, усилием воли сдерживаю слезы. Я для него по-прежнему не на первом месте. Возвращаюсь на кухню, ставлю тарелки в раковину и обнаруживаю около крана шоколадный апельсин. Не знаю, что и думать. Впрочем, на долгие размышления нет времени. Надо срочно одеваться. Сегодня ровно неделя с моего свидания.

Мистер Хендерсон сказал: «Возможно, если вы вернетесь в „Призму“, это пробудит воспоминания».

Так и сделаем.

Глава 23

Обычно, если я куда-то иду в субботу вечером, то тщательно навожу марафет, так и сяк крутясь перед зеркалом. Сегодня натягиваю простые черные брюки и футболку с длинным рукавом, чтобы скрыть синяки. Я по-прежнему не могу смотреть на свое отражение, но даже если бы могла, все равно не стала бы контурировать щеки и подкрашивать брови. Мысль, что кто-то будет на меня пялиться, не говоря уже о том, чтобы трогать, вызывает тошноту. На улице сигналит такси, и я жалею, что не еду на своей машине. Не получится быстро улизнуть, если станет невыносимо.

Запираю замок, прошу водителя минутку подождать и спешу к парадной двери Джулс. Она услышала гудок. Вижу их с Джеймсом в окно гостиной. Она громко говорит и жестикулирует, но я не разбираю слов. Решительно стучу в окно и показываю на такси за спиной.

– Извини! – Она, запыхавшись, появляется на пороге и прикрывает за собой дверь.

– Где Джеймс?

Он обещал пойти с нами.

– У него мигрень.

Снова бросаю взгляд в окно. Он сидит, обхватив голову руками. В сердце у меня шевелится тревога. Я побаиваюсь возвращаться в бар, а присутствие Джеймса успокоило бы нервы.

– Слушай, Эли, – начинает Джулс, не двигаясь с места и болтая ключи на пальце, – ты хорошо подумала? Особенно если Джеймс не может…

– Других вариантов нет. – Я пожимаю плечами. – Прошла ровно неделя, надеюсь, что официанты будут те же самые. Кто-то наверняка меня видел и помнит. Может быть, знают Юэна.

– Извини, конечно, но это уже перебор. Допустим, ты его найдешь. И что? Вряд ли он скажет правду. Все позади. Почему нельзя просто жить дальше?

– Потому.

Я не объясняю. Не могу рассказать про перчатки, машину. Про смутные, аморфные подозрения, что Юэн заснял меня за чем-то ужасным. Тогда она точно попытается отговорить меня от похода в «Призму», а я в этой игре «кошки-мышки» устала быть мышкой.

– Что, если он там? Ты не узнаешь его, даже если увидишь. Он может…

– Он ничего не сделает, – перебиваю я, и так достаточно волнуясь. – Кроме того, ты будешь рядом. Пожалуйста, Джулс! Я поеду с тобой или без тебя. Но предпочла бы с тобой.

Она вздыхает.

– Ладно… С тебя выпивка! Я хочу надраться.

Мелькает мысль: расскажи я все честно, она, скорее всего, не стала бы пить. С другой стороны, она может вообще передумать, а мне страшно остаться одной. Шагаю к такси, говоря себе, что даже если Джулс не знает правды, вместе нам не так опасно. Еще до того, как эта мысль окончательно оформилась, я уже понимаю, что сама себе вру.

Такси высаживает нас у «Призмы». Морозный воздух обжигает легкие, однако стоит только переступить порог, как меня накрывает духота. Какая-то девушка раздает рекламки – скидки на пиво. Внимательно ее разглядываю, но понять, видела ли я ее раньше, не могу. Вспоминаю советы доктора Сондерса и выискиваю отличительные признаки: татуировки, украшения. Беда в том, что на прошлой неделе я, скорее всего, не обращала на все это внимание, и девушка остается для меня незнакомкой.

– Она была здесь в прошлую субботу? – спрашивает Джулс.

Беспомощно пожимаю плечами. Джулс приподнимает брови, начиная понимать, какой бесполезной может оказаться наша затея.

– Вы меня раньше видели? – спрашиваю я девушку, беря рекламный листок.

– Нет, – отвечает она, едва взглянув.

По обеим сторонам двойных дверей в бар стоят вышибалы.

– Вы меня не помните? – обращаюсь я к одному из них.

Он качает головой.

– Что, ищешь папочку своего малютки? – спрашивает другой.

Я заливаюсь краской и спешу войти. Под музыку передо мной извивается какая-то парочка. Алкоголь снял зажатость суставов и внутренние блоки.

– Выпьем? – перекрикивает грохот Джулс.

Киваю. Пить я не хочу, но надо поговорить с барменом.

Джулс заказывает мне вино с минералкой, а себе – двойной виски «Джек Дэниелс» с колой, который выпивает, не успев расплатиться.

– Господи, как тоскливо одной! – Показывает бармену налить еще. – Стара я стала для таких заведений.

Обычно она пьет мало. Лучше бы, честно говоря, притормозила. У меня достаточно причин для волнений, не хватает беспокоиться еще и за нее.

– Вы в прошлую субботу работали? – спрашиваю я бармена, который льет очередную порцию янтарной жидкости в стакан Джулс.

– Ага. Каждые выходные. Надо как-то оплачивать универ.

Джулс опрокидывает в себя второй двойной виски и просит повторить.

– Я понимаю, звучит странно, но вы не помните, я была здесь на прошлой неделе?

– Перебрали, да? – Бармен сверкает улыбкой. – Сделали, что не надо, с тем, с кем не надо?

У меня вытягивается лицо. О чем он? Осторожно продолжаю, стараясь не выдать себя голосом:

– Просто хочу кое-что вспомнить. Знаете, как бывает.

– Вроде видел… Я вас обслуживал?

– Меня лучше обслужи! – Джулс хлопает на стойку очередную двадцатку. – Два двойных… Что? – спрашивает она, поймав мой взгляд. – Просто потом не придется ждать своей очереди.

– Я была здесь с мужчиной. И подругой, блондинкой, примерно моего телосложения. Крисси.

– А! Крисси знаю!

– Кто ее не знает?… – бормочет Джулс.

– Помню, что ее видел, да. А вас – нет. Ни вас, ни мужчину. Простите. – Отворачивается к следующему клиенту.

Пав духом, я беру белое вино с минеральной водой и направляюсь к угловой кабинке. Сажусь на липкое сиденье из искусственной кожи. У меня сильнейшее дежавю. Бедро, прижатое к бедру, рука у меня на колене. Колючее, неприятное чувство. Оглядываю зал. К барной стойке прислонился мужчина, наблюдает за мной. Отвожу взгляд и замечаю второго – неуклюже двигается под ритм и тоже, не отрываясь, глядит в мою сторону. Смотрю в сторону бара, внутри нарастает паника. Первый сменил позу и стоит прямо, хотя, может, это уже другой человек. Или тот же? Не определить. Черты опять скомпоновались по-новому.

– Мне кажется, на меня смотрят, – говорю я Джулс, незаметно показывая глазами.

Она украдкой бросает взгляд на мужчин, а я беру бокал и притворяюсь, что пью, но руки дрожат, и вино расплескивается. Около нашей кабинки околачиваются еще двое, один что-то шепчет другому, оглядывается на меня через плечо и снова поворачивается к приятелю. Подходят на шаг ближе.

– Джулс!

Сердце у меня несется вскачь.

– Эли, это бар, здесь снимают на ночь. Чего ты хотела? Субботний вечер, две одинокие женщины. Конечно, на тебя будут пялиться! Обычно в этом-то и смысл.

Обвожу глазами толпу. Казалось бы, узнать человека по одежде, прическе и манере держаться несложно, но уникальными, узнаваемыми нас делают именно черты лица. Уберите их – и мы похожи как галька на пляже. Чтобы отличить, требуется терпение и время, а у меня нет ни того, ни другого.

– Зря мы пришли.

Музыка все сильнее бьет по барабанным перепонкам. Народу прибавилось. Выпивка до полуночи – за полцены. Наверняка тут есть мои знакомые, но отличить их я не могу.

– Будь здесь Крисси, тебе бы все нравилось. Спорим? – Джулс опрокидывает четвертый по счету двойной виски. Язык у нее заплетается.

– Ты о чем?

– Как переехала к ней, так совсем меня забросила.

– Неправда!

– Даже сейчас ее ищешь.

– Просто странно, что она удалила меня из друзей в «Фейсбуке». Хочу понять почему. И еще я беспокоюсь за нее, Джулс. А ты разве нет?

– Не особенно. Ты это пить будешь? – Кивает в сторону моего вина и, когда я отрицательно мотаю головой, берет бокал. – Явится в понедельник, когда откроют после ремонта магазин, и угостит нас историей о своих невероятных приключениях.

Джулс откидывает голову и осушает бокал.

– Не налегай, – предупреждаю я.

Между нами странное напряжение. Жалею, что уговорила ее пойти со мной.

– Почему? – воинственно спрашивает Джулс. – Может, я хочу надраться и трахать всех подряд, как Крисси!

– То, что у Крисси был роман с женатым, не делает ее шлюхой.

Джулс фыркает.

– И то, что Крэйг спал с кем попало, не значит, что тебе надо следовать его примеру.

Слова срываются с губ сами собой.

– Спал с кем попало? Я думала, только та одна… Сколько их было?!

Даже в красно-зеленом мигающем свете видно, как она побледнела.

– Я не знаю.

– Сколько, Эли? – Она ударяет кулаком по столу.

– Мэтт не говорил…

– Еще один мудак!

– Не называй его так, – тихо произношу я.

– Почему? – Джулс внимательно меня изучает. – Мать твою, ты же не собираешься принять его обратно?!

Я хочу сказать «нет», однако язык не поворачивается.

– Господи, Эли! Серьезно? И это после того, как он с тобой обошелся?

– Было тяжело, да, но семейная жизнь вообще не сахар. Мы сегодня разговаривали. Последние события встряхнули нас обоих. С тех пор как я вернулась из больницы, он изменился, стал таким ласковым.

– Потрясающе! Охренеть! Значит, по-твоему, муж с женой должны терпеливо преодолевать трудности? Лицемерка! Из-за тебя я потеряла Крэйга, а теперь ты…

С ее губ на стол между нами капает горечь, ядовитая и густая.

– Ты потеряла мужа не из-за меня! – рассерженно перебиваю я. – Ты ушла от него по доброй воле, когда обнаружила, что он говнюк.

– По крайней мере, он был мой говнюк! А ты ломаешь жизни направо и налево!

– Кому, например? – кричу я.

Снова чувствую на себе взгляды, но мне плевать.

Джулс сдувается, словно вытащили затычку.

– Прости, прости… – Плачет, вытирая нос тыльной стороной ладони. – Мне нехорошо, Эли…

– Не надо мешать вино с виски. В выпивке ты всегда была в легкой весовой категории.

– Забудь, что я наговорила. Я просто скучаю по Крэйгу, по замужней жизни. Ты же меня понимаешь, да?

Плачет еще пуще. Я пересаживаюсь к ней, обнимаю за плечи и успокаиваю, разумеется, я все понимаю. Но внутри меня – буря. Алкоголь развязывает язык, говаривала мама. Джулс одиноко. И винит она в этом меня.

Скоро полночь, давно пора домой. Я ходила в уборную за туалетной бумагой для Джулс. Все чувства, копившиеся с тех пор, как она узнала про похождения Крэйга, сегодня вечером вылились наружу. К нам уже едет такси. Прежде чем повернуть налево в основной зал, я бросаю взгляд вправо. В конце сумрачного коридора тускло горит зеленый указатель аварийного выхода. Останавливаюсь как вкопанная. Именно его я вспомнила во время сеанса гипнотерапии. Я не хочу. Меня тащат на улицу. С треском захлопывается дверь. Каждая клеточка моего тела кричит, чтобы я скорее шла отсюда, но я нерешительно делаю вперед шаг, другой… Я очень боюсь, однако отступиться не могу. Нужно проверить, вдруг в памяти забрезжит еще что-нибудь. Коридор длиннее, чем я думала. Музыка становится глуше. Заткнись. Заткнись. Заткнись. По коже бегут мурашки, я почти у двери. Узнаю это место. Еще шаг. Останавливаюсь. Протягиваю руку и касаюсь пальцами холодного металла.

– Тебя-то мне и надо!

Чувствую горячее дыхание на шее. Волосы на руках становятся дыбом. Медленно-медленно оборачиваюсь.

– Не трогайте меня!

Передо мной мужчина. Бросаю взгляд вправо. Кулаки сжимаются.

Беги, Эли.

Ноги тяжело шлепают по полу, но, прежде чем сознание успевает зафиксировать, что я двигаюсь, меня дергают назад за ремень сумки. Падаю ему на грудь.

– Пойдем-ка…

От него разит луком. Пальцы больно сжали локоть. Он тянет меня обратно в темный коридор, прочь от толпы, где никто не услышит моего крика.

Воскресенье

Глава 24

Диджей объявляет полночь, и я, как Золушка, стремлюсь убежать.

– Пустите! – вырываю руку и чуть не падаю, когда он ослабляет хватку.

Соображаю, что надо выбраться на улицу – снаружи должно ждать такси, – но не успеваю. Он загораживает коридор своей тушей.

– Что тебе нужно? – ревет он.

– Мне?! – потираю локоть, которым стукнулась о стену.

– На кого работаешь? Зачем явилась? Зачем вопросы моим людям задаешь?

– Господи, ни на кого я не работаю! Неделю назад у меня здесь было свидание вслепую.

Внимательно вглядываюсь в его лицо, ища признаки, что он мне верит, а сама раздумываю, сколько рассказать. Вряд ли ему понравится, чтобы его бар ассоциировался с каким-то нападением.

– Парень мне приглянулся. – Склоняю набок голову и накручиваю на палец прядь волос, как сотни раз делала Крисси. – Только сейчас не очень помню, как он выглядел. Знаете, так бывает… – Хихикаю, надо надеяться, по-девчачьи, хотя, на мой взгляд, выходит визгливо и испуганно.

– Нажралась?

– Ага, два по цене одного. Хотя вы мне с этим вряд ли поможете… А нельзя взглянуть на записи с камер наблюдения?

Он снова настораживается. Отводит глаза.

– Постойте! – Вытаскиваю из бумажника и передаю ему рабочее удостоверение. – Видите, я не из полиции, я ухаживаю за престарелыми.

– У меня бабка в доме престарелых. – Задумчиво постукивает карточкой по тыльной стороне ладони. – Ладно, помогу. Ты глядишь за стариками, убираешь их дерьмо. Это хорошее дело. Добром за добро…

– Спасибо!

– Но не бесплатно.

– Господи, до чего мне лихо! – жалуется Джулс в миллионный раз.

На ней, несмотря на пасмурную погоду, темные очки, в руке зажата бутылка энергетика – ее палочка-выручалочка при похмелье.

– Неудивительно. Спасибо, что пошла со мной.

– Я твоя должница. Прости, вчера я вела себя как свинья.

– Все забыто.

– Но я считаю, что ты зря это делаешь, – добавляет Джулс, хотя я уже нажала кнопку дверного звонка. – Опасно.

– Сейчас день, мы вдвоем. Вдвоем не страшно. И потом, Карл грозен только на словах, – неуверенно отвечаю я, тщетно пытаясь растянуть губы в улыбку.

– Я не про такую опасность. Вдруг ты вспомнишь.

– Так в том и суть.

Изо рта идет пар, я снова давлю на звонок, притопывая ногами, чтобы согреться.

– Что, если это совсем ужасно?

– Мы как-то пережили вчерашний вечер. Ей-богу, хуже, чем мне рисует воображение, быть не может.

– Да, но еще и деньги! Ты собираешься дать совершенно незнакомому человеку пятьсот фунтов, а какие шансы, что ты вообще есть на записи? Но даже пусть так. Дальше-то что?

Прежде чем я успеваю ответить, дверь распахивается, и я победоносно узнаю Карла, его рост и толщину, выпирающие мускулы и, несмотря на минусовые температуры, футболку без рукавов. Черные волосы прилизаны гелем.

Он медленно окидывает меня взглядом с головы до ног, задерживаясь на груди, и только потом смотрит в глаза. Я заливаюсь краской и плотнее запахиваю куртку.

– Пришла все-таки?

– Естественно, придурок… – бормочет Джулс, и я пихаю ее в бок.

Делаю шаг вперед, но Карл, вскинув брови, загораживает дорогу и протягивает ладонь.

Выуживаю из сумочки заранее приготовленные скатанные банкноты.

– Ты хорошо подумала? – шепчет Джулс. – По-моему, это деньги на ветер, Эли.

– По-моему, тут мое время – на ветер! – рычит Карл, и я поспешно сую ему в руку пятьсот фунтов.

– Тогда идем.

Не глядя, поспеваем ли мы, он разворачивается и проходит мимо широкой лестницы наверх, в бывший второй бар, который давно уже не работает. Посетителей часто не хватает и для бара на первом этаже.

Без специального освещения и смягчающего тумана алкоголя все вокруг кажется обшарпанным и ветхим. Двери туалета распахнуты и подперты, запах хлорки перебивает неистребимый запах мочи. Заходим с Джулс в главный зал и замираем. Какой он, оказывается, большой, когда нет танцующих.

Скучающая девица, энергично двигая челюстью со жвачкой, шуршит шваброй по полу. Черные корни волос переходят в нарочито блондинистое каре. Впервые замечаю, что пол паркетный. Неожиданно всплывает воспоминание. Мама с папой примостились на неудобных маленьких серых стульях в заднем ряду актового зала. Я, в старой простыне и с кухонным полотенцем на голове, изображаю на сцене волхва. Стараюсь не смотреть грозно на Мелани, которая играет Деву Марию. Она баюкает младенца Иисуса, он по-настоящему писает, если нажать на живот. Пухленький Бен вертится на папиных коленях, невпопад хлопая в ладоши, указывая на меня пальцем и пища мое имя, а Иосиф жалобно просит ночлега.

– Эли! – Джулс озабоченно касается моей руки, возвращая меня к действительности, где вместо звезд, согнутых из металлических вешалок и обмотанных дождиком, одиноко поворачивается зеркальный шар. – Ты что-то вспомнила?

Качаю головой. Не вспомнила. По крайней мере, не то.

Карл демонстративно глядит на часы, и я иду за ним, отрывая подошвы от липкого пола. Около кабинки в углу меня опять обвивает со всех сторон, словно плющ, неприятное чувство. Вспоминаю пульсирующий свет и грохот музыки.

В баре Карл бросает деньги девушке, сваливающей пустые бутылки в зеленую пластиковую сетку. Джулс морщится от звяканья стекла.

– Заплати поставщику наличными. Может, перестанет ныть, кретин, – велит Карл.

– А как… – произносит девица, однако Карл уже свернул налево в коридор.

Мы проходим аварийный выход, и меня начинает трясти. Не надо, пожалуйста. Отпусти. Я касаюсь щеки, думая, что пальцы нащупают влагу, но я не плачу, по крайней мере сейчас.

Протискиваемся в дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен» и спускаемся по серым бетонным ступенькам. Лодыжки кусает сквозняк, хотя окон здесь нет. Карл заходит в темную комнату, щелкает выключателем. Жужжание. Люминесцентная лампа на потолке оживает, и я моргаю от яркого света.

В «кабинете» нас всего трое, но уже не повернуться. Карл протискивается мимо, я неудобно прижимаюсь спиной к металлическому серо-голубому шкафу для документов, и все равно он меня задевает. Я морщусь и тут же стараюсь придать лицу спокойное выражение. Карл наклоняется над обшарпанным столом, у которого не хватает одного ящика, и вертит ручки маленького телевизора. Тот начинает трещать, появляются помехи. Я отворачиваюсь от подмышки Карла. Запах пота и опасности. Чернильная кобра обвила бицепс, на предплечье – ревущий тигр, на запястье (очень трогательно) – имя «Шэрон» неровными буквами, «р» выше остальных. Интересно, женщина или дочь?

– Качество дерьмовое.

Он крутит ручку, и появляется смазанное изображение бара с датой прошлой субботы. Той самой.

Я опускаюсь в разодранное кресло из искусственной кожи, не заботясь о том, что оно в пятнах и что оранжевая набивка выпучивается в дыры, словно кишки. Может быть, сейчас я все выясню. Момент истины.

– Рабочих камер мало, – заявляет Карл.

Я не могу оторвать взгляд от бармена, который смешивает коктейли и льет пиво в кувшины. Один из них – для меня? Мне что-то подсыпали?

– Здесь запись – с самого открытия и до утра. Когда закончите, я наверху.

Вдвоем в комнате еще холоднее. Джулс берет чайник и взвешивает в руке, прикидывая, достаточно ли воды.

– Начинай без меня. Сделаю кофе.

– Как же я начну без тебя? – резко спрашиваю я. Глаза бегают по размытому изображению. Начинаю сомневаться, что даже Джулс меня здесь углядит. – Давай лучше кофе займусь я.

У кружек отбиты края, внутри желтизна, гармонирующая с никотиновыми пятнами на потолке. Выбираю две почище, игнорируя голые груди на одной и надпись «пошел на…» на другой, и насыпаю ложкой кофе.

– Держи. – Ставлю кружку на стол. – Пить не рекомендуется, но хотя бы руки погреть. – Сажусь в соседнее кресло и изучаю призрачные лица на экране. – Я тут есть?

– Нет. Теперь понимаю, как ты себя чувствуешь. – Джулс глядит на меня с состраданием. – Все совершенно одинаковые.

– Да, но я уже учусь замечать одежду, то, как человек говорит, манеру держаться. Бена, например, легко отличить по серебряным очкам. Ты всегда сильно жестикулируешь.

– Я? Неправда!

Многозначительно гляжу на руки, которые она прижала к груди при слове «я».

– Ладно, согласна…

Без естественного освещения полностью теряется ощущение времени. Позвоночник протестующе ноет, и я меняю позу. Джулс осоловело смотрит на экран. Посетители бара пританцовывают под одним им слышную песню, бармен наполняет стаканы. Мне вспоминаются черно-белые короткометражки с Лорелом и Харди, которые часто смотрел отец, – свет и тени, треск и тишина. Я сидела у него на коленях и всякий раз, как он трясся от смеха, тоже хихикала. Сейчас мне совсем не смешно. Погрузившись в воспоминания, я чуть не пропускаю самое главное.

– Джулс! – Подаюсь вперед. – Это я?

Бледная фигура в декольтированном платье, длинные светлые волосы блестят в свете ламп.

– Господи, я чуть не отрубилась. – Джулс вытирает рот тыльной стороной ладони и с шипением откручивает крышку энергетика.

– Это я?

Без цвета трудно судить, но, несмотря на зернистое изображение, видно, что фасон платья – как у моего зеленого.

– Моя бархотка!

– Это ты, – подтверждает Джулс. – Сейчас отмотаю.

– Давай в замедленном темпе.

Не хочу ничего упустить. Пленка с жужжанием отматывается. Вот я стою у бара, помахивая банкнотой. Рядом присаживается мужчина. Я поворачиваю голову, губы произносят неслышные слова. Ни я, ни он не улыбаемся.

– Это, наверно, Юэн! Такое впечатление, что я его знаю, да?

– Тут не разберешь. – Джулс хмурится.

– Погоди. Нажми паузу.

Просматриваем еще раз. К нам присоединяется женщина. Светлые волосы, примерно моего роста. Чем-то взволнована, жестикулирует, тянет меня за руку. Я вырываюсь, упираюсь ей в грудь и отталкиваю. Она снова меня хватает и тянет за собой. Прежде чем исчезнуть из вида, я напоследок что-то говорю мужчине.

– Это Крисси? – спрашиваю я.

Внутренний голос шепчет, что я не ошиблась.

Только почему мы ссоримся? Странно. Никогда раньше не ругались.

– Да.

– А мужчина? Ты его знаешь?

Не отрываясь, смотрю на себя «до всего этого». Разрывается сердце от того, что нельзя ту меня предостеречь.

Джулс неловко молчит. Тишина коробится под тяжестью одного-единственного слова.

– Нет.

Отрывая взгляд от зернистого изображения, поворачиваюсь к Джулс. Здесь страшно холодно, но ее кожа лоснится от пота.

– Честно, – произносит она дрогнувшим голосом, не поднимая глаз.

Лжет.

Глава 25

– Карл! – опять кричу я на лестнице.

В жилах закипает разочарование. Я нашла нужную запись, но все равно не могу идентифицировать Юэна. Я бы и себя не узнала, если бы не платье с бархоткой.

– Может, это вообще не он, – говорит Джулс. – Ты могла разговориться с кем угодно.

Он, я уверена. На нем пиджак, а не футболка и джинсы, как у других мужчин. Смутное воспоминание впивается в меня острыми клыками.

– Закончили? – Карл заполняет небольшую комнату своим громадным телом.

– Можете распечатать его фото? – указываю я на монитор.

– Ты что, в кино попала? В «Место преступления»? У нас тут без нанотехнологий, дорогуша.

Если нет вещественного доказательства, день потерян. Достаю и разблокирую телефон.

– Никаких фото! – Карл загораживает монитор. – Я оказал тебе услугу, ты увидела, что хотела. А теперь валите отсюда!

Бросив последний долгий взгляд на экран, я плетусь наверх, где нас выпроваживают в лютый холод.

– Ты точно его не узнала? – спрашиваю я Джулс.

– Сто процентов.

Она копается в сумочке, хотя даже если бы подняла глаза, я не смогла бы истолковать их выражение.

– На автобус?

Без машины я как без рук.

– У меня кое-какие дела, – отвечает Джулс. – Доберешься сама?

Мысль о том, чтобы остаться одной, наводит ужас, но Джулс и так пожертвовала ради меня почти всеми выходными. Несправедливо просить ее еще и провожать меня до дома.

– Да, не волнуйся.

Нервы в животе стягиваются тугим узлом. Смотрю вслед. К уху Джулс плотно прижат телефон.

Мобильное приложение сообщает, что следующий автобус придет только через полтора часа. Что делать, сегодня воскресенье. Околачиваться на остановке холодно. Обычно в таком случае я шла в «Старбакс» на рыночной площади, но персонал может меня узнать и подумать, что я их игнорирую. Неужели так будет до конца жизни? Грустно. Доктор Сондерс предупреждал, что у большинства страдающих приобретенной прозопагнозией развивается социофобия и депрессия. И что важно не избегать общения, поскольку это приводит к еще большей неуверенности. Однако быть среди людей, когда чувствуешь себя отрезанной от всего мира, очень сложно.

В парке аттракционов мы долго простояли в комнате смеха. Меня расстраивало, что папа в зеркале становился то маленьким, то высоким, то толстым, то тонким. Его черты искажались до неузнаваемости. Сам он покатывался со смеху, а меня его отражение печалило. Я неуверенно посматривала на отца – убедиться, что он все тот же, все еще мой папа. Так я чувствую себя и сейчас. Я заблудилась в зеркальном лабиринте, но сколько ни посматривай украдкой, уверенности не прибавляется.

Купить кофе – мелочь, сущий пустяк. Мне, однако, надо собираться с духом, прежде чем толкнуть дверь в небольшую кафешку. Колокольчик извещает о моем приходе, и я вступаю в совершенно обычный мир, где для меня нет ничего обычного. Народу полно. В креслах с круглой спинкой развалились утомленные посетители с сумками. Под столиками нет места от разноцветных целлофановых пакетов с надписью «Распродажа».

На меня смотрят. Вдыхаю всей грудью аромат капучино, свежих булочек и стараюсь успокоиться. Говорю себе, что у меня паранойя, но взгляд непроизвольно скользит влево, где раздается громкий досадливый возглас. Кровь стучит в ушах, сливаясь с шипением аппаратов для взбивания пенки. На меня пристально смотрит чье-то лицо. Вздрагиваю. Это он? Шею холодит студеный ветер. Оглядываюсь и понимаю: мужчина недоволен тем, что я не закрыла дверь. Испуганно отпускаю ее, она хлопает, и на долю секунды гул смолкает и все оборачиваются в мою сторону. Дверь за спиной снова открывается, через небольшой порог маневрирует с коляской молодая рыжеволосая мама. Шагаю вперед, чтобы она могла войти. Звуки оглушают, стены надвигаются. Меня охватывает сильнейшее чувство загнанности в ловушку, но я гляжу через плечо в окно, на толпы покупателей – там, снаружи, еще страшнее, чем тут. «Если ведешь себя как жертва, люди и относятся к тебе как к жертве», – сказала Айрис много лет назад. Тогда я сочла тетю жестокой и бессердечной, сегодня же ее слова находят отклик в моем сердце, чего не могло быть в двенадцатилетнем возрасте. Расправляя плечи и изображая уверенность в себе, я встаю в очередь. Пальцы ног в ботинках нервно скрючиваются. Я жду. Глаза непрерывно обегают толпу. Помимо девушки в алом пальто и мужчины в армейской полевой форме, все остальные похожи как две капли воды: черные зимние куртки, черные ботинки или кроссовки, синие джинсы – армия, воюющая с ненастьем. Суровая зима берет верх.

Мне на плечо ложится рука.

– Ваша очередь, – произносит девушка, покачивая коляску, в которой недовольно сучат ножки в зимнем комбинезоне.

– Простите…

Сбивчиво заказываю карамельный латте и, поразмыслив, добавляю шоколадный десерт. Как все. Я могу вести себя как все. Называю свое имя, расплачиваюсь, иду с десертом к столику, за которым уже разместилась семья из четырех человек – мама с папой и два мальчугана примерно одного роста. Когда я сажусь, женщина улыбается и приподнимает брови, как будто ждет, что я заговорю. Опять смотрю на детей. Насколько могу судить, это близнецы, и она, возможно, ждет комментария по поводу их схожести. Горестно беру с пирожного розовую зефирку и закидываю в рот. Она сухая как вата и встает в горле комом.

От кассы кричат: «Элисон». Вздыхаю с облегчением, иду за латте и по дороге к столику отпиваю глоток. Кофе обжигает горло. Я пытаюсь успокоиться, но мне тяжело смотреть на мужчин в кроссовках. Один уткнулся в телефон, другой читает газету.

Чтобы не пялиться на окружающих, тоже достаю из сумки телефон. Пришло сообщение от Бена. «Надо поговорить». Звоню, но включается автоответчик. Еще одно – от Мэтта, мой большой палец повисает над его именем. Интересно, что он пишет. Получил ли от совместного завтрака такое же удовольствие, как и я?

Я тут разбираю вещи. Тебе нужны зеленые бокалы?

Словно ледяной душ.

Все кончено.

Мы купили эти бокалы во время медового месяца в Марракеше. Наполнили их в номере искрящимся шампанским и пили за будущее, которое представлялось таким же ярким, как слепящее африканское солнце. Мэтт распахнул и зацепил крючком двери балкона. Мы лежали нагими, сплетя ноги и глядя, как небо из василькового становится лавандовым. Потом задремали, окутанные сумерками и грезами, и опоздали к ужину. Он хочет выбросить эти бокалы. Они ничего для него не значат. Как и я. А мне казалось, в последнее время что-то изменилось: вечерняя переписка в мессенджере, шоколадные апельсины. Черно-белое мышление нашептывало, что он хочет моего возвращения, но жалость – она серая, холодная и одинокая. Гадаю, стало ли мое теперешнее состояние последней каплей. Слишком тяжело быть в отношениях с человеком, который не узнает тебя в толпе, не может следить за сюжетом фильма, игнорирует друзей и родных, если встречает их вне привычного контекста? Но так не должно быть, если любишь. Если.

Я долго раздумывала, что ответить Мэтту, и теперь уже почти пора на автобус. Решаю заскочить в туалет. Выйдя из кабинки, останавливаюсь. Я к этому не готова. Дома зеркала завешены, а здесь на меня смотрит мое отражение. Робко делаю шаг вперед. Пальцы тянутся к зеркалу. Трогаю губы, которые дрожат от усилия не заплакать, широко распахнутые блестящие от слез глаза. Наклоняюсь и упираюсь лбом в лоб зеркального двойника. На меня глядит совершеннейшая незнакомка. Я ощущаю мучительную боль в груди и с отчаянием думаю, что никогда не привыкну.

Дверь распахивается, входит девушка. Я выпрямляюсь. Мои черты в зеркале снова поменялись. Колени подгибаются, и я хватаюсь за раковину. Девушка щелчком открывает пудреницу и водит кисточкой по лоснящемуся носу. Когда-то и я проделывала это не меньше трех раз на дню. Она отходит назад, оглядывает себя и улыбается. От взгляда на нее разрывается сердце. Выдавливаю на руки мыло и тру, а когда девушка исчезает в кабинке, прижимаю ладони к зеркалу и размазываю зеленое скользящее мыло по стеклу, как будто от этого сама исчезну. В конце концов на месте изображения остается призрачная клякса, и я бессильно роняю руки. Сбоку по-прежнему видно отражение кабинки, но меня нет, как будто я и не существовала вовсе. Это, как ни странно, утешает.

Вернувшись к столику, накидываю пальто и оборачиваю шарфом шею. За окном сгущаются сумерки. Семья ушла, под стульями детей – крошки от чипсов.

Собираюсь допить холодную гущу латте и тут замечаю, что мое имя на стакане перечеркнуто черным маркером, а рядом написано другое. Одно-единственное слово. Стакан выскальзывает у меня из рук, карамельная жидкость лужицей растекается на полу. Я схожу с ума, я схожу с ума, я схожу с ума. Это какая-то ошибка. Не могу оторвать взгляд от стакана. Отчаянно надеюсь, что это мое воображение сыграло со мной злую шутку и я сейчас снова увижу имя «Элисон». Но нет. Стакан упирается в ножку стола. Кидаюсь к двери, налетаю на столик, острый угол которого вонзается мне в бедро, и расплескиваю чей-то чай. Спотыкаюсь, рука машинально хватается за сидящего за столиком. Обретаю равновесие и снова бросаюсь к выходу. Не останавливаюсь извиниться, вытереть лужу или заплатить за капающий на пол чай. Перед глазами туман, в сердце поднимается темная паника. Голос прошлого шепчет на ухо, обдавая меня холодным гнилым дыханием.

Сара

На стакане жирными черными буквами написано «Сара».

Сара

Последние события уже не кажутся случайностью. Пальцев одной руки хватит, чтобы сосчитать тех, кто знает мое настоящее имя. Элисон я стала позже, гораздо позже. Когда все это случилось и моя семья переехала, убегая от прошлого и самих себя. Поспешно выходя из кафе, я бросаю взгляд через плечо, пробегая глазами море лиц, отчаянно стараясь хоть кого-то узнать, понять, кто меня преследует. Все здесь – незнакомцы.

Сара.

Значит, кого-то я тут все-таки знаю.

Глава 26

Эли. Я все еще зову тебя Эли. Почти невозможно думать о тебе как о Саре, и по выражению ужаса и паники на твоем лице я понял: за многие годы ты почти убедила себя, что ты – не она. Ты – кто-то другой. Хороший кто-то. Но это ложь, которую ты твердишь себе, чтобы спокойно спать ночью. Сколько ты вытеснила из памяти! Мозг защищает нас от тяжелых воспоминаний, но реальность всегда с нами, под тонким слоем полуправды, столь же хрупкой и непрочной, как ты сама.

Ты налетела на мой столик, потеряла равновесие и, чтобы не упасть, схватилась за мою руку. Я думал, все пропало… Сколько ни читаю о твоем заболевании, никак не привыкну. Просто непостижимо, что ты так близко – и не узнаешь. Ты не узнала. Ты на самом деле не различаешь людей. Меня кольнуло сочувствие, когда я понял, каким пугающим и шатким представляется тебе мир. Какая ты беззащитная. Это до того, как ты отпустила мою руку и убежала, не извинившись, не предложив вытереть стол.

В этом ты вся, верно?

Ты распахиваешь дверь и трусливо удираешь. Лихорадочно оглядываешься, ища утешения у лиц, которые меняются всякий раз, как ты отводишь глаза. Я доедаю поджаренную булочку с изюмом, масло течет по подбородку. Ты поворачиваешь налево. Вытираю жирные пальцы о салфетку. Благодарю девушку за прилавком – я-то помню о манерах – и спешу за тобой.

Глава 27

В последний час перед закрытием магазинов в городе царит истерия. Бумажники, пухлые после первой с Рождества зарплаты, покупатели, спешащие убрать в сумку выгодное приобретение. Или истерия только у меня? С трудом прокладываю путь сквозь неспокойное людское море.

Сара. Меня так давно не называли этим именем, что я почти забыла, кто я, но два слога вцепились знакомыми пальцами, и я снова во власти прошлого. Щеки пощипывает от холода и слез. Не знаю, плачу я по себе нынешней или прежней. Шум машин, брызгающих грязью, приглушен до слабого шепота, а голос в голове опять и опять выкрикивает мое утраченное имя. Сара, Сара, Сара. Только я не она, не она. Я – Эли. Поймав свое отражение в витрине, вижу, что не похожа ни на Эли, ни на Сару. Я больше не знаю, кто я. Давление в голове нарастает, в сознание врезается осколок воспоминания. Крик. Вопль. Я знаю, знаю, что ты сделала. Плач. Мольба. Пожалуйста. Чьи-то руки. Боль. Чернота. Ты все это заслужила. Надежда, что та суббота, незнакомец, нападение были случайностью, рассыпается в прах. У тебя руки в крови. О господи, что я сделала? Что на этот раз?

Поворачиваю налево, в пешеходную зону. Уличный музыкант перебирает струны гитары. У ног блестит мокрый от дождя, скатанный в рулон спальный мешок. В промокшей насквозь кепке несколько желтых монет. «Will You Still Love Me Tomorrow?»[3] Джерри Гоффина и Кэрол Кинг. Я резко останавливаюсь. Папа обожал эту песню. Напевал ее маме, обняв за талию, когда она мыла посуду. Ее руки были по локоть в мыльной пене, пахло ростбифом. Она по-прежнему любила его после того, что он сделал? Я никогда не узнаю, и от этого больно. Нас с музыкантом со всех сторон обтекают покупатели. Они помахивают пакетами и отводят глаза. Я нащупываю кошелек и достаю бумажку в десять фунтов. Нерешительно протягиваю. Не хочется класть в кепку – мгновенно унесет ветер, вместе с моими воспоминаниями и болью. Встречаюсь взглядом с музыкантом. Он поет: «Will you still love me tomorrow?» Наши пальцы соприкасаются, и между нами пробегает… Что? Вопрос? Молчаливое понимание? Машинально отступаю. Вдруг сознаю, что это может быть он, Юэн, человек, который на меня напал. Который думает, что меня знает.

Сара.

Резко разворачиваюсь и кидаюсь в толпу, как будто, слившись с ней, избавлюсь от чувства потерянности и одиночества. Как будто, если долго притворяться, я стану как они. Как будто достаточно всего лишь притвориться. Но ведь я притворялась многие годы. А теперь все разваливается. Точно так же, как разваливаюсь я после почти безнадежной попытки себя склеить.

До автобусной остановки остается минут десять ходу, когда вдруг, сквозь шум и гам, я слышу сзади шаги, кто-то идет со мной нога в ногу… Медленно разворачиваюсь на триста шестьдесят градусов. Вглядываюсь в угольные сумерки. Почему зимой все одеваются в темное? Черные пальто, черные ботинки, черные кроссовки. Легион черных кроссовок. На меня тяжело марширует армия обуви, и я не могу разобрать, кто хороший, кто плохой. Кто меня преследует. Черты прохожих снова меняются. Меня трясет, трясет, трясет, совсем как много лет назад я трясла «Волшебный экран» с алюминиевым порошком внутри. Картинка менялась, превращалась во что-то другое, новое, ни разу не повторяясь. Меня захлестывает паника, по жилам разливается адреналин. Вздрагиваю всем телом. Вокруг – незнакомцы, и все-таки кто-то один – нет.

Сара.

Замираю и жду, пока тротуар под ногами перестанет качаться. «Подожди, ты привыкнешь, и тошнить не будет», – говорил папа всякий раз, когда меня укачивало в машине, но я так и не привыкла. Меня качает, бесконечно подбрасывает вверх-вниз, в лодке с филином и киской; только меда, денег и времени у меня нет.

Понравилось свидание, сука?

Кто-то за мной охотится. Небо обрушивается мне на голову. Тучи высасывают кислород из воздуха. Боль, точно нож, пронзает грудь и отдает в правую руку. Сердечный приступ? Ноги. Поворачиваюсь и смотрю окружающим на ноги. Прямо позади меня – пара черных кроссовок. Они удаляются, но вряд ли это мужчина из кафе – джинсы черные, а не синие. Я становлюсь более наблюдательной, обращаю внимание на мелочи, вспоминаю детали. Только я этого не хочу. Не здесь. Не сейчас. ОТПУСТИТЕ МЕНЯ. Взгляд опять сканирует толпу. Глаза расширяются от ужаса. Черные кроссовки, синие джинсы, вязаная шапка. Стоит неподвижно, совершенно неподвижно. Следит, ждет. Делаю шаг назад и мотаю головой. Нет. Не трогайте меня. Если это он, то он уже тронул. Прочитать выражение его лица я не могу.

Внезапная острая боль в затылке. Нечаянно прикусываю язык. Рот заполняется медно-красной кровью. Сначала думаю, что меня ударили, но оказывается, я налетела на фонарный столб. На мой визг оборачиваются, ощущаю на себе тысячи любопытных глаз. Снова боль в груди. Оглядываюсь. Он исчез. В очереди у банкомата, прислонившись к стене, стоит другой мужчина, в синих джинсах, черных кроссовках, без шапки. Это он? Я схожу с ума, я схожу с ума, я схожу с ума. Тот же человек, но без шапки? Делает шаг в мою сторону. Я ни секунды не мешкаю.

Беги.

Ноги шлепают по лужам. Тонкий свитер отсырел от морозного воздуха и пота. Полы расстегнутого пальто развеваются, изо рта идет пар. Мчусь через парковку. Здесь меньше народа, нет ярких огней витрин и фонарей. Сгущаются сумерки, небо темнеет. Кровь стучит в ушах, но я не смею притормозить. Не рискую оглянуться. Бросаюсь к дороге и замечаю такси; теплый медовый свет от шашечек на крыше означает безопасность. Машу рукой и ступаю на проезжую часть. Сигнал клаксона. Визг тормозов. Не двигаюсь. Не могу. Жду удара. Жду почти с радостью. Слышу урчание мотора. Чувствую теплый воздух, овевающий лодыжки. Машина встала в нескольких сантиметрах от моих ног.

Глава 28

Однажды в детстве, жарким летним днем, я поймал в банку из-под джема бабочку. Сидел, скрестив по-турецки ноги, и глядел, как насекомое в страхе отчаянно бьет нежными крылышками, тычется в стекло, ничего не понимает. Оно знало, что попалось в ловушку, но не представляло почему; тем не менее в отчаянии верило, что из этого кошмара есть выход. Лихорадочные движения становились медленнее и медленнее. В конце концов бабочка сложила крылья, ее дух был сломлен. Вскочив на ноги, я отвинтил крышку, подбежал к фиолетовой буддлее и осторожно пересадил бабочку на цветок. Ждал, кусая губу. Я не хотел ее убивать или даже причинять боль. Просто понаблюдать за реакцией. Когда она расправила крылья и упорхнула в ясное голубое небо, я вздохнул с облегчением. Видишь, я не дурной человек. Нет.

Когда ты сломя голову бежишь по городу, то напоминаешь мне ту бабочку. Ошеломленная, не знающая, что происходит и почему. Только что это ужасно, страшно и на первый взгляд бессмысленно. Тобою движет отчаянное животное желание спрятаться. Вот этого я и хочу. Чтобы твой дух был сломлен. Чтобы ты, поверженная, бессильно сложила крылья. И к тебе я не проявлю сострадания. Тебе я хочу сделать больно.

Твое внимание привлекает уличный музыкант, и ты внезапно замираешь. С близкого расстояния мне видно, как твои губы повторяют слова «Ты будешь любить меня завтра?». Ты, наверно, сама этого не замечаешь. Достаешь деньги из кошелька, и снова, как в кафе, я ощущаю укол в сердце. Смутное чувство, что ты все это не заслужила. А потом ты выскакиваешь под колеса такси – мне кажется, что тебя собьют, – и я едва-едва не отдергиваю тебя на тротуар. Глядя, как ты садишься на заднее сиденье и хвостовые огни машины исчезают вдали, я говорю себе, что почти спас тебя, значит, могу и уничтожить. Не потому что я до сих пор что-то к тебе чувствую. Уже нет. Хотя сейчас, кажется, сам в это не верю.

Подъезжает еще одно такси, но я его не торможу. Можно, конечно, проследить за тобой. Но разве я не знаю, где ты живешь? До скорой встречи.

Глава 29

Если Айрис и удивлена, она не показывает виду.

– Бен попросил тебя заехать?

Мотаю головой.

– Хочу кое-что найти.

Поднимаюсь по ступеням в свое детство.

– Поставлю чайник, – говорит Айрис. – Когда закончишь, поболтаем.

Как только я прочитала свое настоящее имя на стакане с кофе, образ новой меня, который я старательно взращивала долгие годы, вмиг испарился. Мне опять двенадцать – вина, испуг и стыд. Отчаянное желание вновь ощутить единство с папой и мамой. Сейчас, в собственной спальне, я опускаюсь на колени и перерываю ящики, пока не нахожу… Старая обувная коробка, в которой когда-то лежали благопристойные школьные туфли на шнурках, а теперь хранятся обрывки одного из худших дней моей жизни. Не самого худшего, конечно, он наступил позже. Хрупкая от старости резинка, удерживающая крышку, лопается. Из коробки выпадают открытки, в основном розовые, на некоторых золотым тиснением выбито: «Дочери», «Сестре», «Племяннице», и на всех – «Двенадцать лет». Не знаю, почему так важно это сохранить, но важно. Как будто если притвориться, что все нормально, то так оно и будет, и я смогу расставить открытки и развернуть подарки. Вновь превратиться в ребенка. Несмотря на старость, открытки плотные, не тронутые временем. Им не суждено оказаться на каминной полке, как в прошлые дни рождения, и стоять там, пока не сдуются воздушные шарики и не будет съеден последний кусок торта. Провожу пальцами по самой большой. Щенок с высунутым языком желает мне «С днем р-р-рожденья!» Бумага желтеет от времени, но слова видны четко и прыгают на меня со страницы.

Сара, драгоценная наша девочка, с днем рождения! Мы очень тебя любим! Мама и папа

Перегибаюсь пополам, пытаясь унять острую боль, которую вызвали эти строки и которая так же реальна и свежа, как пульсирующая рана на моей голове. Воспоминания больше невозможно игнорировать.

Мне двенадцать! Прямо не верится!

Верчусь на площадке, пытаясь разобрать свирепый шепот в родительской спальне. Слышны только отдельные слова. Кажется, мама в ярости на папу, потому что он обещал что-то сделать и не сделал, а папа шикает на нее и уверяет, что все уладит. Все стихает, потом мама плачет. Я обиженно думаю, помнят ли они вообще, что у меня сегодня особенный день. Машинально царапаю ногтем большого пальца перила на лестнице и смотрю, как лак отслаивается и падает на шершавый протертый ковер под моими босыми ногами. Сюда, на второй этаж, доносятся звуки «Скуби-Ду». Я представляю, как мой братишка, крепко прижав к себе совенка Олли, зачарованно следит за приключениями Фреда и компании. Еще совсем недавно я тоже хотела работать в корпорации «Тайна». Дафна была моей героиней. Мама смеялась и говорила: «Ничего, это пройдет». Ночами я лежала в постели и накручивала светлые пряди на пальцы, мечтая, чтобы утром они струились по плечам мягкими волнами, и грезя о том дне, когда смогу перекраситься в рыжий. Я выросла из мультиков, хотя, если их показывают по телевизору, что у нас в доме случается часто, сажусь и смотрю. Но сама не включаю. Мелани Пикс сказала, что мультфильмы – для лузеров, и я согласно кивнула. Хотя, если честно, я до сих пор смеюсь над трусишкой Шэгги. Мелани я в этом, разумеется, не признаюсь. «Весь этот детский сад – не для меня», – заявила она после своего дня рождения. Мы сгрудились вокруг ее парты, восхищаясь лаком для ногтей, черными браслетами, точь-в-точь как у Аврил Лавин, жирной черной подводкой, которую учительница тут же велела ей смыть в туалете («Сейчас же, юная леди!»), «кольцом настроения». Про себя я подумала, что оно ей ни к чему. Настроение у нее было только одно – сердитое. Но она такая красивая! Мы все хотим быть на нее похожими. Я упросила маму купить мне лифчик, набила его туалетной бумагой и, хихикая, разгуливала по игровой площадке. И сработало! Мелани приняла меня в свою компанию, и сегодня вечером они придут ко мне на день рождения. Скорее бы!

На кухонном столе лежит упаковка розовых воздушных шаров и стопка серебристых тарелок и салфеток. Я сказала маме не позорить меня всякими там желе. Хочу только крутую еду. Пиццу и картофель фри, но не толстые ломти, как мама покупает в супермаркете, а тоненькие. Мелани сказала, что она такие ела в Америке. Мама, как обычно, сделала торт – я видела пластмассовую форму на холодильнике; надеюсь, она не заставит всех петь «С днем рожденья тебя». Мелани говорит, это для младенцев. На ее дне рождения была гора кексов в гофрированных бумажных формочках и никаких свечей. Хоть бы уже мама с папой скорее вышли из комнаты! Я доела кукурузные хлопья и оделась, а подарков нет как нет…

Вообще-то я не хотела праздновать день рождения дома. Даже поскандалила, и мне до сих пор стыдно. У мамы вытянулось лицо. У папы стали виноватыми глаза, когда он объяснял, что снять местное кафе и устроить дискотеку они не потянут по деньгам. С тех пор как он потерял работу, нам пришлось «затянуть пояса». Сначала я думала, мы будем меньше есть и одежда станет велика, но вышло даже хуже – прекратились походы в кино, бассейн и так далее. Я сказала маме, что обойдусь без дорогих фруктов и овощей, которыми она пичкает нас каждый день, и лучше схожу на каток. Она ответила «зря стараешься» и покачала головой, но я втайне считала, что папа тоже предпочел бы кататься на коньках, чем есть брокколи. Мы теперь не делаем вместе и половины того, что раньше. Его почти не бывает по вечерам, он не читает мне на ночь. Если я бужу его перед школой, он сердится, и от него странно пахнет. Мама говорит, что он «соберется», как будто он развалился на части как игрушечная лошадка. Я часами нажимала кнопку и смотрела, как она распадается на отдельные, скрепленные лишь веревкой и надеждой части, а потом вскакивает как ни в чем не бывало, когда я отпускаю кнопку. Вряд ли папа – как та лошадка. Ему просто нужен душ и «чертова удача».

– День рождения дома – это весело. Ты же мне веришь? – спросил он.

Я кивнула.

Я любила маму без памяти, однако папу я любила самую чуточку больше. Это он разрешает мне не спать после девяти и съесть «последнюю печеньку», которая неизменно превращается в три.

– Напиши список, чего ты хочешь, – продолжил он, – все что угодно.

Мама бросила на него один их тех взглядов, которые он прозвал «лазерными». Я в восторге устроилась за кухонным столом со стаканом молока и долго напряженно думала. Первой в списке, разумеется, шла косметика, большой набор из аптеки, как у Мелани, двадцать два оттенка теней. Двадцать два! А еще блеск и смывающийся розовый лак для волос.

– Можно мне айпод? У Мелани есть. Так круто!

– Все, что хочет моя девочка, – ответил папа.

– Мне подарят айпод, и у нас будет имидж-вечер, – небрежно бросила я Мелани, как будто только такого дня рождения всегда и хотела.

В ее глазах блеснула искорка восхищения. У остальных ребят в нашем классе были скучные дискотеки в местном кафе.

А еще новое платье-стретч, мини. Обязательно из «Топшопа».

– Рок-н-ролл рулит! – заявила Мелани, позвякивая браслетами на руке.

Мелани ходила на каблуках, даже в школу. Я пробовала надеть мамины, пока она была в ванне, и подвернула ногу. Попросила, чтобы мне купили туфли на каблуке. Если пораньше открою подарки, будет время порепетировать перед зеркалом, виляя бедрами, как Мелани. В конце списка я добавила куклу Братц. Я не собираюсь с ней играть, конечно, но, по-моему, они классные. Спрячу в шкаф, пока Мелани не уйдет. На всякий случай, чтобы она меня не обсмеяла.

Наконец скрипит дверь родительской спальни.

– С днем рожденья, принцесса!

Папа поднимает и кружит меня, как будто мне пять лет, и, хотя мне это нравится, я говорю, чтобы он потом так не делал.

– Боишься, что я тебя опозорю, а? – Он осыпает меня поцелуями, и я отворачиваюсь от его зловонного дыхания.

– С днем рожденья, родная!

Мама улыбается, но вокруг ее покрасневших глаз нет веселых морщинок-лучиков, и она едва на меня смотрит. А на папу не может смотреть вовсе. Я обхватываю его ногами за талию, как обезьянка, и заглядываю через его плечо в родительскую спальню. На шкафу, куда обычно кладут подарки, – пусто.

– Сейчас напеку тебе блинов с кленовым сиропом, а потом съезжу за подарками, – произносит папа, читая мои мысли.

Мама стреляет в него «лазером». Наверно, считает, что сладкое на завтрак – плохо. Папа приседает, я крепче обвиваю руками его шею, и он несет меня вниз по лестнице.

В доме пахнет чесночным хлебом. Мама на кухне гремит кастрюлями. В гостиной крутится диск с альбомом Аврил Лавин. Его подарила Мелани. Правда, Иззи нашептала, что она стащила его в музыкальном магазине. Я развернула обертку, а Мелани сказала, что покажет, как сбросить треки на айтьюнс и айпод. Уголки ее губ насмешливо дернулись, когда я объяснила, что подарок еще не принесли. Как будто я вру.

Мелани пришла со своим набором косметики и взяла на себя роль визажиста. Я тоже хотела попробовать, но она вырвала у меня кисточку и заявила, что она тут самая опытная. Наверно, так и есть. Ее мама выписывает «Космополитен», и мы на переменках передаем его по классу. От некоторых статей я чувствую себя жарко и странно, но одежда там очень клевая. Лорел еще нет, она вечно опаздывает.

– Уберите со стола все лишнее, через десять минут будет торт с чаем, – кричит мама.

Я встаю, но Мелани хватает меня за запястье.

– Я почти закончила!

Опять растопыриваю пятерню и смотрю, как Мелани наносит мне на ноготь большого пальца синий лак. Иззи сминает ненужную оберточную бумагу и швыряет в мусорное ведро.

– Где папа? – спрашиваю я в сотый раз.

Мама осторожно ставит на стол, покрытый сиреневым муслином, праздничный торт на розово-сиреневой подставке. В сиреневую глазурь воткнута серебристая надпись «С днем рожденья!» и двенадцать бело-розовых витых свечей.

– Скоро придет, – отвечает она, торопливо исчезая на кухне.

Ее слова меня не успокаивают. Он ушел давным-давно. В горле комок, подступают слезы. Он ни разу еще не пропускал мои праздники, даже когда целый день работал. Где он?

– Готово! – Мелани закручивает лак. – Подуй, чтобы высохли.

Она приподнимает брови, и я, чувствуя себя полной дурой, дую на ногти.

Внезапно хлопает входная дверь. В гостиную врывается папа: глаза выпучены, побелевшее лицо блестит от пота. В руках пусто.

– Наконец-то! – кричит из кухни мама.

– Папа! А где подарки?

Стоило словам сорваться с губ, как я тут же пожалела. Мне почему-то страшно, и когда я встречаюсь с ним взглядом, между нами проносится тысяча молчаливых извинений. Хочу сказать ему, что мне плевать на подарки, плевать на все, кроме того, что он пришел, но не успеваю – в дверь громко стучат.

– Лорен! – Я бросаюсь открывать, довольная, что она успела к чаю.

Вряд ли я слышу, что папа кричит мое имя, и только открыв дверь, понимаю, что совершила кошмарную, непростительную ошибку. На пороге полицейские.

– Джастин Кроуфорд! – произносит один из них.

Почти такой же высокий, как странный учитель по физике, которого нам прислали на замену на прошлой неделе. Заслоняюсь от солнца и разглядываю суровое, неприветливое лицо.

– Он в гостиной. – Голос у меня от волнения срывается.

Полицейские топочут по коридору, я бросаюсь следом. Пробегая мимо кухни, вижу, как мама хватает полотенце и обтирает руки. Мыльная пена плавно падает на линолеум, губы округлились буквой «О». Не знаю, зачем полиции папа, но внутри у меня странное ощущение, что дело плохо. Очень плохо.

– Джастин Кроуфорд! – повторяет полицейский, и чувство вины, оттого что я подвела отца, отходит на второй план. Я с облегчением оглядываю комнату.

Папы нет. Долю секунды я надеюсь, что они уйдут и все будет хорошо. Мама принесет пиццу, и, когда мы доедим цыпленка барбекю и последний кусок пепперони, растягивая между пальцами нити расплавленного сыра, я задую свечи и загадаю желание, чтобы полицейские никогда не возвращались. Мои мысли прерывает Мелани, которая размыкает розовые блестящие губы и произносит отчетливо и честно:

– Он за диваном.

Воспоминание прокручивается в памяти как в замедленной съемке.

Борьба. Перевернутая мебель. Папа вырывается, повторяет, что невиновен. У мамы трясутся колени. Прижав кулаки к груди, она истошно кричит: «Нет!» Торт качается на подставке и падает, бисквит разлетается по полу, свечи со щелчком ломаются, я плачу. Если нет двенадцати свечей, нельзя загадать желание. Тогда-то я и поняла, что они уведут папу и жизнь никогда не будет прежней.

Брат съежился в углу, прижал к груди совенка и качается взад-вперед. По пухлым щекам катятся слезы. Аврил Лавин поет «Complicated». На потолке воет пожарная сигнализация. Пахнет горелым чесночным хлебом. Но еще больше, чем боль, стыд и унижение, мне запомнился презрительный взгляд Мелани. И хотя что-то плохое сделал папа, ненавидела я именно ее.

– Эли! – Айрис легонько стучит в дверь. – Как ты там?

Как я? Напугана, одинока и опечалена – это и многое другое. Отвечаю, что все в порядке и что через пару минут спущусь. Убираю открытки и вину подальше в коробку, где их не видно, и выхожу в коридор. В старой комнате Бена приоткрыта дверь. Кровать у окна залита лунным светом. В ней сейчас, конечно, никого нет, но я почти вижу, как маленький Бен в пижаме с рисунком паровозика Томаса стоит на коленях и смотрит ввысь. Совенок Олли лежит на подушке.

– Эта самая луна? – серьезно указывал он пухлым пальчиком в небо, а потом на книжку.

– Эта, другой нет, – отвечала я.

Танцевали они… Лучезарная улыбка озаряла его лицо, когда он слезал с кровати, потирая руками сонные глаза. На краю земли. Его маленькая ручонка в моей. Танцевали они на краю земли. Кружимся, в пижамах и босые. И смотрели ввысь, на луну.

Айрис собирает на стол. Заварочный чайник накрыт красным вязаным чехлом. На Рождество Бен подарил ей кофеварку «Тассимо», однако вряд ли она хоть раз ее попробовала. Вертит между пальцами потертую шерстяную нить, с трудом подбирая слова. Наконец осторожно и взвешенно произносит:

– Мне надо кое-что тебе сказать. Точнее, показать.

Вытаскивает из кармана фартука и подвигает через стол письмо. Я не видела этот почерк многие годы, но округлые соединенные буквы тут же вызывают в сердце волну ярости, скорби, вины и чего-то еще.

Страха.

Глава 30

С тех пор как я видела его в последний раз, прошло много лет, и печальные воспоминания утратили остроту и четкость, но кое-что, включая папин почерк, осталось. Он сразу воскрешает все. Запах мятных конфет «Поло». Папа вечно их сосал. Сначала – чтобы отбить слабый табачный душок, который неизменно его сопровождал, несмотря на клятвенные заверения, что он бросил курить, а потом, когда не справлялся с растущей горой счетов, – чтобы замаскировать запах алкоголя. Порой попадаются мужчины, которые со спины на него похожи: черная кожаная куртка, темно-каштановые волосы до воротника. Я знаю, он не может ходить среди нас как свободный человек, а если бы и мог, скорее всего, он уже седой. Или даже лысоватый. Я до сих пор чувствую щекой его колючий подбородок, помню, как отклонялась назад у него на коленях, а он завораживал меня очередной сказкой про благородных принцев и прекрасных принцесс. До двенадцати лет папа был моим абсолютным кумиром. Он взращивал во мне веру в романтику, розы и «жили долго и счастливо». Однако вера эта оказалась слабой, скользкой и непрочной. Не знаю, прощу ли его когда-нибудь. Даже сейчас, стоит лишь о нем подумать, как у меня болит в груди. Я скучаю по нему. По тому, каким он был, не какой он теперь, конечно, ибо теперь он для меня чужой. Сколько ни пытайся, я просто не могу соединить в одном образе папу, который играл со мной в лошадку, позволяя мне, большой и тяжелой, шатко балансировать у него на спине, упираться коленями в ребра, хватать за уши и кричать «Н-н-о, пошел!», – с отцом, который ввалился на почту с двумя приятелями в масках и потребовал наличные. Только забрали они не деньги, а человеческую жизнь. Долгое время я винила себя. Если честно, до сих пор иногда задумываюсь: была ли я слишком жадной, требовательной, слишком такой, какой не должна быть? Я стараюсь запрятать воспоминания подальше, игнорировать. И все-таки не покидает острое желание посмотреть в лицо той двенадцатилетней девчонке и как следует ее встряхнуть. Сказать, что подарки – это суета; какая разница, есть ли у тебя айпод, если папа больше не может быть рядом и заснять, как ты задуваешь свечи. Правда, тортов с тех пор у меня не было. До того, как его принесла Крисси. Вид сахарной глазури и запах зажженной спички всколыхнули мои переживания, и вся грязная правда выкатилась наружу. Я рассказала Крисси то, о чем не говорила ни с кем, кроме Мэтта, а она молча ошеломленно слушала. Пламя колыхалось и потрескивало. В конце концов свечи догорели и потухли. Мне было все равно. Я давно перестала загадывать желания.

Мама сказала, что это не имело никакого отношения ко дню рождения; они сильно задолжали по ипотеке, и отца это доконало. Цепочка обстоятельств привела к тому, что он сделал глупость. Однако глупость – это в жаркий летний день не поставить молоко в холодильник или забыть, на каком уровне припарковал машину. Это не вооруженное ограбление, даже если оружие в руках не у тебя. Не знаю, о чем он думал, мой добрый и ласковый отец, я так его и не спросила. После того дня, когда я по собственной воле впустила полицию, он больше не вернулся. В школе нам рассказывали про Иуду. Вот так я себя и чувствовала. Если честно, чувствую до сих пор. Папа – не единственный, кого я стыжусь, и потому прячу все внутри. Бену тогда было шесть, слишком мал и не помнит подробностей. Когда же он подрос, я усадила его и рассказала правду, чтобы он узнал все от меня, а не из интернета. Мы оба плакали. Бен крепко схватил меня за руку и сказал, что я не виновата и что он тоже открыл бы дверь. Однажды, когда мы уже выросли, я подумала вслух, что надо навестить папу. Бен посмотрел на меня в ужасе. Наверно, отец для него – совсем чужой.

Время от времени я рассказываю ему истории из детства. Хочется, чтобы он вспомнил, каким был папа. Субботы, когда они с Беном боролись и папа всегда поддавался. Вечера в пятницу, когда он разрешал делать ему укладку гелем и его волосы стояли острыми и твердыми колючками. Плаванье по воскресеньям, когда папа подныривал и щипал нас за пальцы ног, а мы вопили от испуга и хохотали. Бен не проявляет к этим историям никакого интереса. «Если бы он так нас любил, не сделал бы то, что сделал», – замкнуто говорит он, а я неизменно думаю, что папа сделал это именно потому, что любил. «У нас была лучшая мама в мире, – сказал брат, и мы оба, как всегда, всплакнули. – Она нас обожала. И этого достаточно». Это отчасти правда, но мне все равно больно, что моими последними словами, обращенными к папе, были «где мои подарки?», а не «я тебя люблю». Ибо я действительно любила.

Сейчас трудно его не ненавидеть. Не винить за все, что произошло потом. Сложно совсем о нем не думать, но я стараюсь; примерно так же, как стараюсь не думать о несчастной женщине, которая хотела купить марки и заплатила за них непомерно высокую цену. Выстрел был случайным, только жить от этого не легче. И хотя меня там не было, всякий раз, закрывая глаза, я видела перед собой эту сцену: хлопок; женщина оседает на пол, а двое ее маленьких детей, мальчик и девочка, стоят и смотрят. Что они делали? Кричали, плакали? Или цепенели от шока, забрызганные кровью и мозговой жидкостью? Стоит подумать о них, и рвется сердце. В тот день мы все потеряли родителей, хотя я знаю, нельзя сравнивать. В их утрате не было их вины. А в моем случае? Клубок моей вины покрылся паутиной разбитых воспоминаний, сожалений, упреков. И кошмаров. Бесконечных, нескончаемых кошмаров.

Нападки посыпались вскоре после папиного ареста, и, мне кажется, отчасти мы были сами в этом виноваты. Мы чувствовали, что заслужили их. Кирпичи в окно, граффити на машине и дверях гаража. Травля усиливалась, как и шумиха в СМИ: дети стали свидетелями убийства матери! Местные газеты без конца мусолили подробности. Мы с Беном тоже были детьми, но это почему-то в расчет не принималось. Страсти накалялись, историю подхватила центральная пресса. Папа с подельниками олицетворяли собой пороки Британии. Мы думали, после суда все стихнет. Приговор был суровым. Стрелял не папа, но судьи на его примере преподавали урок: человек несет ответственность «несмотря ни на что». На нас по-прежнему плевали на улице, совали в почтовый ящик собачье дерьмо. Когда ночью в саду подожгли сарай, мама решила, что из Танмора придется уехать. Она упаковала свой чайный сервиз «Портмерион», виниловые пластинки папы и осколки нашего детства в коробки, и мы молча покинули дом, где я родилась. Горло сжималось от подступающих слез. Я печально смотрела в заднее стекло, шепотом прощаясь с нежно-розовой спальней, кроваткой принцессы с балдахином, домиком на дереве и моим именем. Мама позволила мне самой выбрать новое. Мне всегда нравилось «Эли». Она разрешила выбрать имя и для Бена. В каком-то смысле это было даже весело – начать все сначала. Только не получилось. Все стало гораздо хуже, и хотя мама твердила, что я тут ни при чем, я все равно себя винила. Во всем. Иногда гадаю, винил ли меня отец. Ненавидел ли он меня так же, как я ненавидела себя? Задаюсь вопросом: если бы я могла вернуться в тот день, когда Мелани красила мне ногти синим лаком, мама вытряхивала на противень замороженные чипсы, по дому плыл запах чеснока, а я предвкушала возвращение папы, если бы я могла вернуться и спасти папу, то открыла бы дверь? Впустила бы полицию? Больно от сознания того, что – да.

Несколько мгновений я блуждаю между прошлым и настоящим, не в состоянии бросить якорь. Без выражения гляжу на конверт. В голове мешаются, расплываются по краям, тают и сменяются картинки: щелчок наручников у папы на запястьях; слепая паника в его глазах; рука полицейского, наклоняющая папину голову, когда он садился в машину; блины, которые папа, ласково глядя мне в глаза, подбрасывал почти до потолка и поливал потом кленовым сиропом. Отвращение и триумф полицейского, когда папу нашли за диваном. Вот лицо, которое я не прочь забыть.

Отодвигаю письмо от себя.

– Я не могу.

Айрис накрывает ладонью мою руку и твердо произносит:

– Ты должна прочитать, Эли.

Я не хочу.

Боюсь того, что внутри. Того, что я почувствую. Дрожащей рукой достаю из конверта лист бумаги.

Глава 31

Дорогая Айрис!

Непросто мне это писать. С другой стороны, я уверен, и читать будет непросто. По отсутствию тюремной марки ты, вероятно, догадалась, что я вышел. Еще полгода назад. Мне, конечно, следовало связаться с тобой раньше, но я решил подождать, пока смогу поделиться чем-то хорошим, кроме пустых обещаний и тысячи извинений, которые ты уже слышала. Соцработница убеждала написать тебе еще до освобождения, говорила, что поддержка близких очень важна, чтобы бывший заключенный не свернул с пути праведного. Семья дает нам смысл в жизни, не позволяет оступиться. Но об этом речь не идет. Это был один-единственный раз. Идиотская, идиотская ошибка. Первый и единственный незаконный поступок, который я когда-либо совершил, даже на скамье подсудимых я думал, что судья поймет, какой я на самом деле, и меня отпустит.

Странно, но, кажется, только после освобождения я стал воспринимать себя как преступника, а не жертву. Дополнительный срок, который добавили за инцидент, когда одного заключенного подожгли и убили, показался чудовищно несправедливым; я пытался их разнять и страшно боялся, что меня постигнет та же участь. Теперь я понимаю. Каждое действие влечет за собой последствие. Не соверши я преступление, никогда бы не оказался в такой ситуации. Я покалечил человеческие судьбы. Сейчас понимаю это даже острее, чем за решеткой. К бывшим зэкам особое отношение. Иное. И мир совсем не такой, каким я его помню. Я тогда не был жертвой. Пытался не озлобиться, оставаться собой, несмотря на приговор, но все равно изменился. Это неизбежно. Сейчас хочу построить новую, хорошую жизнь. За месяц до освобождения я написал семье Шэрон, погибшей женщины. Точнее, женщины, которую мы убили. Стрелял не я, но все равно у меня руки в крови. У всех у нас, кто в этом участвовал. Мы все за это заплатили и платим по сей день. Мне не дали адрес, но обещали отослать письмо, и я надеялся получить ответ до того, как выйду. Они не ответили. В письме я писал, как сильно раскаивался. Раскаиваюсь. И что меня выпускают. Обещал остаток жизни пытаться загладить вину.

Инспектор по надзору за условно освобожденными нашел мне комнату в общежитии для бывших заключенных и работу на фабрике. Забавно: раньше я не мог выплачивать ипотеку, потому что не было работы и денег, а теперь есть и то, и другое. В первый же выходной я сел на автобус до Танмора. Местная почта превратилась в супермаркет «Теско», а родильное отделение – в «Коста Кофе». Но дом… Он точь-в-точь такой, как раньше. В саду валялась красно-желтая пластмассовая машинка, стояли качели, и у меня разрывалось сердце, что я не могу повернуть ключ, войти и увидеть, как Марша взвешивает изюм для пудинга, или услышать мелодию из «Скуби-Ду». Однажды на Новый год я открыл шампанское, пробка выстрелила, и в стене осталась отметина. Мы с Маршей потом долго смеялись. Сидели, обнявшись, на диване по вечерам и говорили: «А помнишь, как мы поколебали основы?» Я приставил ладони к глазам и заглянул в окно гостиной, но отметины не увидел. Все поменялось, да? Все важное ушло навсегда.

Даже теперь не могу осмыслить, что произошло с моей ненаглядной Маршей, и это самая большая моя печаль. Меня не оказалось рядом, чтобы ее поддержать. Хочется спросить, винишь ли ты меня, но это не столь важно, потому что я всегда буду себя винить. Мужчина должен защищать семью, а я вместо этого ее разрушил. Слава богу, у них была ты. А ребятишки… Не знаю, что стало бы с этими крохами, если бы не ты. Наверно, отправились бы в детдом. Меня не было рядом, и в этом я искренне раскаиваюсь.

Я хочу увидеть Джорджа и Сару. Хотя, видимо, надо называть их Бен и Эли? Они теперь другие люди, да? Они столько пережили, но теперь я наконец могу с высоко поднятой головой сказать, что у меня есть работа и дом. И они могут ко мне приехать. Вряд ли Бен меня помнит. Бессчетные ночи, когда я катал его в машине по темному району, чтобы он заснул. На руках заносил в комнату и укладывал в кроватку. Он всегда просыпался, стоило мне только ступить за дверь, шельмец. Теперь я ему чужой. И Эли, моя дорогая девочка. Всякий раз, закрывая глаза, вижу ужас на ее лице, когда полиция тащила меня к двери. Не представляю, как она страдала, зная, что это она их впустила. Хочу с ней увидеться, спросить, как она, рассказать, как я. Я просил Маршу не приводить их на свидания, жить дальше, забыть обо мне, а теперь думаю: это было неверно. Конечно, я не мог предугадать будущее. Не знал, что вскоре она даже при всем желании не сможет их приводить. Моя бедная дорогая жена. Но дети. Я хочу знать, какие они. Хочу, чтобы они знали, какой я.

Хочу, чтобы они помнили.

Обнимаю,

Джастин.

Только когда Айрис, скрипнув стулом, подвигается вплотную и вкладывает мне в руку носовой платок, я замечаю, что плачу. Вытерев глаза и высморкавшись, вспоминаю, что Айрис упомянула Бена. Спрашиваю, знает ли он о письме, которое все еще сжимаю в руке, боясь, что если отпущу, то как будто снова потеряю папу. Многие годы я убеждала себя, что мне все равно без него лучше, но горячая острая боль в груди доказывает обратное. Разрываюсь от противоречивых чувств. С одной стороны, я не хочу иметь с ним никакого дела; погибла женщина, и я не могу смотреть ему в глаза, зная, что он хотя бы отчасти виноват. И в то же время во мне распускается другое чувство – отчаянное желание снова его увидеть.

– Бен звонил вчера вечером, и я ему рассказала, – отвечает Айрис. – Мы поговорили. Он решил, что не хочет видеть Джастина.

Бен всегда был более близок с Айрис, исправно звонил дважды в неделю, навещал по выходным. Такой ранимый, растерянный, когда мамы не стало. Я убедила себя, что мне надо быть мужественной. Бену мама нужна больше, твердила я себе, ему всего девять, а мне – пятнадцать. Ложь. Неважно, сколько тебе лет и какой ты взрослый, всем нужна мама, верно? Сейчас, когда за спиной негромко гудит холодильник и моя голова покоится у Айрис на плече, я впервые чувствую, что могу отнестись к ней как к матери. Она убирает челку у меня со лба, мягко поглаживает, и я вдруг понимаю, как сильно она нас любит.

Позже, когда мы съели что-то неописуемое из морозилки, я вызываю такси. Всей душой хотела бы остаться, однако меня ждет Бренуэлл. На прощание обнимаемся, крепко, по-настоящему, и, в кои-то веки, первая разжимаю руки не я.

Подъехав к дому, вылезаю из такси, в глубине души надеясь, что окна будут залиты светом – что Крисси вернулась и гладит блузку на работу. Однако дом погружен во тьму. Облака, точно одеяло, накрыли небо. Не видно ни зги. Я медленно иду по дорожке. После треволнений дня ноги тяжелые как свинец. Лампочка снаружи не загорается, и меня охватывает дурное предчувствие. Скорее включаю фонарик в телефоне. Свечу на дверь, и сердце у меня в груди бешено подпрыгивает.

Кровь.

Алые буквы:

УБИЙЦА

Понедельник

Глава 32

– Спасибо за помощь, – опять благодарю я Джеймса.

Руки покраснели в холодном утреннем воздухе и щиплют от скипидара, который проникает в трещинки на сухой коже. Вчера я допоздна отскребала дверь, но «убийца» написано краской, а не кровью, и горячая вода с мылом не помогла.

В пять часов утра я проснулась от кошмара. Пижама насквозь промокла от пота. Я включила свет – убедиться, что кровь не течет по стенам, как в «Ужасе Амитивилля» (я смотрела его в прошлом году сквозь пальцы, а тяжелая рука Мэтта ободряюще обнимала меня за плечи). Сделала себе чашку горячего шоколада и снова забралась под одеяло, с Бренуэллом у ног и фото мамы – на коленях. Ее лицо – якорь в незнакомом мире, в который я попала. Я водила пальцами по ее лицу и пыталась представить, что бы она подумала о папином письме и его освобождении. Простила бы?

После ареста или, как говорила мама, «когда он ушел», всем нам было трудно. Мама бесцельно слонялась из комнаты в комнату, одежда все больше обвисала на ее фигуре, под глазами залегли густые, как синяки, тени. Вина стояла у меня комом в горле и жгла глаза. Мало-помалу я начала замыкаться в себе и замкнулась бы окончательно, если бы не Бен. Ему тогда исполнилось всего шесть, он не понимал, что происходит, тем более не мог выразить своих чувств, но по поведению было ясно, что ему больно не меньше, чем нам. Вместо того чтобы часами играть, строить яркие башенки «Лего» и гонять по саду на велосипеде с дополнительными колесиками, крутя педали короткими ножками, он ходил по дому за мамой и мной, зажав в руках совенка Олли. Испуганный, маленький и бледный. Как будто боялся, что мы его бросим. По ночам я прислушивалась к его плачу, тихо лежала и ждала, что скрипнут половицы под мамиными ногами, но все чаще они не скрипели, и тогда Бена утешала я. Скрючившись, залезала в его узкую кровать в виде гоночной машинки. Убирала влажные волосы у него со лба, читала его любимый бессмысленный стишок «Филин и Киска». Он засыпал, а я шептала ласковые слова, то болтая ни о чем, то изливая душу. Хоть я и старалась быть сильной ради мамы и Бена, сердце болело обо всем, что я потеряла, и боялось будущего. Эти монологи стали нашим ежевечерним ритуалом, и когда Бен забывался неспокойным сном, я поднимала голову с подушки, пропитанной моими слезами, и старалась тихонько улизнуть. Дюйм за дюймом, оглядываясь, на цыпочках шла к двери. Иногда не успевала выйти, а его плач уже вспарывал тяжелый ночной воздух. Все чаще он звал меня, а не маму, и я была очень рада ей помочь. Я думала, это временно, пока мама не поправится. Пока она не окрепнет. Тогда я, разумеется, не знала, что мое детство не поставили на паузу – оно, по сути, закончилось. Не знала, что худшее впереди.

Края штор окрасились первыми лучами зари, черное небо сделалось мрачно-серым, а я все еще не решила, надо ли ответить папе. Стряхнув с себя тяжелые мысли, натянула спортивный костюм и постучалась к Джеймсу за растворителем.

Отмываем дверь уже сорок пять минут. Поддается она до ужаса медленно, и я рада, что раскидистое дерево перед домом скрывает ее от любопытных глаз.

– Прости, что не участвую, – кричит Джулс через забор, бросая ключи в сумку. – Сегодня торжественное открытие после ремонта, опаздывать нельзя.

– Поговори с Крисси, ладно? Спроси, почему она меня игнорирует.

– Мы не дети, Эли. Ты что, сама не можешь? – с ноткой раздражения отвечает она.

– Увижу – спрошу.

Джулс замечает дрожь у меня в голосе, вздыхает, говорит, что постарается, и машет рукой на прощание.

– Что-то скипидар не помогает. – Джеймс прижимает тряпку к горлышку, встряхивает бутылку и снова трет бледнеющую надпись, которая пятнает мою парадную дверь. – Заскочу попозже в хозяйственный, посмотрю, что у них есть. По крайней мере, букв уже не разобрать.

Алое обвинение превратилось в розовую кляксу, но слову «УБИЙЦА» не обязательно быть написанным на белой двери. Его видят мои глаза, разносит в пространстве резкий студеный ветер, выстукивает бешено колотящееся сердце.

Убийца.

– Эй! – Джеймс легонько касается моего плеча, и я понимаю, что уставилась в пространство. – Не волнуйся. Скорее всего, какой-нибудь упившийся мудак.

– А если… – осекаюсь.

– Что если?

– Если не упившийся мудак?

На самом деле я хочу сказать: а если это правда, ты все равно останешься на моей стороне? Или меня все бросят? Джеймс не знает про окровавленные перчатки и помятый бампер. Отчаянно хочется все рассказать, но я больше никому не доверяю. Чем меньше людей знает, тем лучше.

– Кофе? – спрашивает Джеймс.

Хочу сказать «нет», а он добавляет:

– Руки совсем окоченели.

Напоить его горячим кофе – самое меньшее, что я могу сделать. Он проторчал на улице в злой утренний холод больше часа, и это доказывает, что мир не без добрых людей.

Несем чашки в гостиную. Бренуэлл трусит за Джеймсом. Садясь по разным концам дивана, неловко замолкаем. Раньше такого не случалось. Я почти не поднимаю глаз, и он тоже скован, не разваливается на подушках, как прежде.

– Кто это? – спрашивает он, замечая фотографии вокруг.

– Моя мама, Марша.

Он идет к противоположной стене и изучает снимки.

– Вы похожи. У тебя ее глаза. И она тоже красивая. А как… – с трудом подбирает слова. – Когда смотришь на фотографию, ты знаешь?

– Узнаю? Да. Не потому что фотография, на них черты тоже меняются. При прозопагнозии иногда узнаешь одно лицо из тысячи. Для меня это – мама. Вряд ли я узнаю еще кого-нибудь, но… – Ищу нужное слово, а Джеймс садится уже более спокойно и скрещивает ноги. – Если ее лицо – единственное, с кем я не буду путаться, я рада, что это именно она.

– Потому что любишь ее больше всех?

Задумываюсь.

– Потому что ее больше нет.

– Ты никогда о ней не рассказываешь.

Это утверждение, не вопрос.

– Да. – В моей груди завязывается узел. О папе я тоже никогда не говорю; несмотря на то, что после письма я все время о нем думаю, я точно не собираюсь рассказывать о нем Джеймсу. – Еще по чашечке?

– Сиди, я пойду налью. Тебе положено отдыхать. Хочешь, соображу нам бутеры в качестве обеда?

– Давай.

Протягиваю Джеймсу чашку, и, когда он удаляется на кухню и бренчит там тарелками, не отрываясь, смотрю на маму. Вспоминаю, почему никогда не рассказываю о папе, и узел в груди затягивается туже.

Нам всем нелегко было привыкнуть к жизни без папы. «Дети живучие» – эту избитую фразу повторяла Айрис, наши учителя, добрая тетя-психолог, которая упорно называла нас «жертвами» и каждую сессию мяла в руке носовой платок, как будто вот-вот разревется, что, кстати, порой и случалось. Мы переехали в новый дом, ходили в новую школу, жили под новыми именами, притворяясь нормальной семьей. Бен быстро повеселел. Хотя дома он все еще ходил за мной как хвостик, облегчение на лицах психологов, которые, кроме банальностей и елейных улыбок, ничего не могли предложить, было очевидно: «Видите! Мы же говорили!» Меня замели под ковер, вместе с пылью и дохлым пауком с торчащими ножками-палочками. В двенадцать – ребенок, но не совсем. «Если ведешь себя как жертва, люди так и будут к тебе относиться», – сказала Айрис, и я попробовала вести себя как прежде, однако это оказалось невозможно. Мама тоже изменилась, стала раздражительной и слезливой. Она забывала о Бене, и половину времени с ним возилась я. Мама все никак не оправлялась от потрясения. Наоборот, ей становилось хуже.

Жизнь напоминала неоново-желтую юлу Бена, на которой нарисованы животные в зоопарке. Она вертелась быстрее и быстрее, картинки сливались, и возникало желание ее остановить. Мама не справлялась, все больше уставала, плохо спала. Врач прописал антидепрессанты, но она их бросила, когда участились и стали очень сильными головные боли. Она жала основанием ладоней на виски, стараясь выдавить боль. Однажды вечером она вытащила прихваткой противень из гриля и чересчур сильно воткнула вилку в рыбные котлеты. Грохот заставил меня вскинуть голову и оторваться от домашнего задания. Я соскользнула со стула и бросилась на кухню.

– Мам, ты обожглась?

Мама упала на колени и не пошевелилась, чтобы прибраться. Она уткнула лицо в подол черно-белого фартука и истерически зарыдала, сбросив руку, которую я робко положила ей на плечо. Я молча отвела Бена в гостиную и включила мультики. Вернувшись, усадила маму на стул, принесла из кладовки ведро с торчащей, точно копье, шваброй, убрала месиво из картошки-пюре, рыбы и хлебных крошек и помыла пол цитрусовым средством. Кухня сверкала чистотой, но мама никак не успокаивалась. Я насыпала в пластиковую миску макароны-буковки, и пока она медленно вращалась в микроволновке, намазала маслом поджаренный хлеб и налила чашку лимонада. Бен устроился на диване, на коленях у него стоял поднос с едой, а я снова вернулась к маме. Она по-прежнему плакала, время от времени икая. Красное лицо пошло пятнами, грудь прерывисто вздымалась.

– Мам! – Я присела перед ней, как она делала, когда я была маленькая, и сжала ее руки. – Мам!

Она рыдала. Недоступная, далекая. Жизнь крутилась быстрее и быстрее, как волчок Бена. Слоны сливались с жирафами. Носороги превращались в кенгуру. Все утрачивало смысл. Поскользнувшись в носках на мокром кафеле, я повернулась, выскочила в коридор, схватила телефон и набрала номер с такой силой, что заболел указательный палец.

– Тетя Айрис! – Пришла моя очередь плакать и задыхаться от слез. – Приезжай скорее! Маме плохо!

Мой и без того хрупкий мир бесповоротно изменился к худшему.

Глава 33

– У мамы была болезнь двигательного нейрона, – неожиданно говорю я, когда Джеймс уже одной ногой за дверью.

Я ошеломлена. Не знаю, как эти слова сорвались с языка, горло сжимается до размера песчинки и такое же сухое.

– Эли… – Джеймс ставит поднос, подходит, опускается рядом на пол и кладет руку мне на колено. – Сколько тебе было?

– Когда началось – двенадцать с небольшим.

Вообще-то, сложно сказать. Долгое время необычное поведение мамы списывали на стресс. Постановка диагноза заняла почти год. Они с Айрис шептались за закрытыми дверями, однако я, в отличие от Бена, была взрослее и могла погуглить. На школьном компьютере я прочитала о печальном итоге этой болезни, и во мне всколыхнулась паника. Я убежала из библиотеки, протиснулась в дыру в заборе вокруг стадиона и помчалась домой. Школьная сумка била по бедру. Я влетела в кухню, упала маме в объятия и, впервые после суда, зарыдала. Я плакала навзрыд, позволяя ей утешать себя как ребенка, которым на самом деле и была, хотя притворялась взрослой. Айрис не хотела смотреть правде в лицо, даже когда диагноз наконец поставили. Помню, я вернулась домой и сразу почувствовала: что-то не так. Ткань, соединяющая нашу семью, трещала по швам.

– Она поправится, она борец по природе, – заявила Айрис, отказываясь верить, что ее младшая сестра может умереть.

Только я знала. Знала из сайтов, которые просматривала в школе. Знала по тяжести у себя в груди. Мама умрет. Несмотря на свой протест и обещания Бену, что «маме нездоровится, но это пройдет», Айрис в тот же день переехала к нам; полагаю, в глубине души она смирилась с неизбежным.

– Значит, Бену было… – Джеймс подсчитывает в уме – …шесть?

– Да.

Он носился по саду вокруг дома, слишком маленький, чтобы понять, почему мама перестала водить его в парк.

– Не говори ему, Марша, он еще очень мал, – категорично заявила Айрис, когда мама предложила, что лучше его подготовить.

Думаю, Айрис защищала не только Бена; она хотела защитить нас всех, включая маму, как будто если та не будет вслух говорить о своем недуге, он сам собой исчезнет.

– А ваш папа? Как он отреагировал?

Боль в груди обжигает. «Трехразовое питание и никаких забот», – съязвила Айрис. Однако отец писал: «Даже теперь не могу осмыслить, что случилось с моей ненаглядной Маршей». Впервые думаю, как тяжело, наверно, ему было в тюрьме, беспомощному. Он не знал, что мы, по другую сторону решетки, чувствуем себя точно так же. «Больше всего сокрушаюсь о том, что меня не было тогда рядом. Хочется спросить, винишь ли ты меня, но на самом деле это неважно. Я всегда буду себя винить». Догадывается ли папа, что мы тоже его винили? Возможно, он согласен с колким замечанием Айрис.

Как-то мы пошли на встречу группы поддержки в зале медицинского центра, где обшарпанные стены дышали дряхлостью и унынием. С открытым ртом слушали про многочисленные случаи, когда болезнь двигательного нейрона началась после стрессовой ситуации. «Разумеется, надо быть генетически предрасположенным, но многие убеждены, что стресс – важный фактор», – заявил координатор. Мы сидели, онемев от шока, не в состоянии оторвать глаз от людей в электрических инвалидных колясках, не способных больше двигаться и говорить. Слушали разные истории о стадиях болезни, которая в конце концов украдет у нас мать. Иногда первой пропадала речь, иногда – способность двигаться, иногда – глотательный рефлекс. Мама делала храброе лицо, но ее чашка так стучала по блюдцу, что она облилась чаем. Все это звучало очень безнадежно.

– Стресс, – пробормотала вполголоса Айрис, когда мы подхватили сумки, вину и ненависть к отцу и торопливо покинули медцентр. – Я так и знала, что виноват он! Знала – и все тут!

– Это просто гипотеза, – ответила мама и сжала мне руку. – Я в нее не верю. И вы не верьте.

В словах Айрис не было логики, но я ее понимала. Трудно злиться на болезнь, науку, бога. А папа был живым, дышащим. На него легче направить гнев, отчаяние и боль. Наверно, искать виноватого – свойство человеческой натуры, потому что если хоть на секунду принять, что есть обстоятельства, нам неподвластные, жизнь превращается из дара в свирепого врага. А она все-таки дар.

Дома Айрис скомкала информационные листки из медцентра и швырнула их в мусорное ведро.

– Мы больше туда не пойдем, – заявила она. – У нас другой случай. Другой.

Да только случай оказался точно такой же.

– Папа… Его тогда не было. – Это все, что я могу сказать Джеймсу.

– Ужасно! Бедная ты, бедная…

Я накрываю ладонью его руку, и Бренуэлл лижет мои пальцы, словно тоже хочет утешить. Сидим молча, не шевелясь, остывший кофе затягивается пленкой. Звонок в дверь заставляет нас обоих отпрянуть, будто мы делаем что-то постыдное.

Гляжу в незнакомые глаза Джеймса.

Он, точно уловив мое смятение, отклеивается от пола.

– Я открою.

Слышу в коридоре голос и шаги Мэтта, чувство вины не утихает. Я приглаживаю волосы и одергиваю блузку.

– Это Мэтт, – говорит Джеймс, в голосе которого звучит непонятная нотка. – Ладно, я, пожалуй, пойду. Спасибо за кофе, Эли.

Он исчезает прежде, чем я открываю рот. До бутербродов дело так и не дошло.

– Принес ключи от машины. – Мэтт крутит на указательном пальце брелок. – Все починили. Что у тебя с дверью?

– Папа прислал Айрис письмо, – вдруг объявляю я. Так давно не говорила о родителях, что теперь никак не остановлюсь. – Он хочет со мной встретиться.

– А ты что?

– Не знаю.

– Не все уходят, потому что хотят. Иногда у человека нет выбора.

В его словах чувствуется подтекст, в воздухе витает недоговоренность.

– Тебе лучше уйти.

Встаю. Не могу сегодня об этом думать. Его хождение вокруг да около раздражает. Мэтт делает резкий вдох, как будто хочет сказать что-то еще, но я направляюсь к двери, распахиваю ее и с наслаждением подставляю разгоряченное лицо прохладному ветру.

Все еще думаю о том, что имел в виду Мэтт, когда в дверь снова звонят. Он вернулся? В голове стремительно проносятся сценарии. Что он скажет, что я отвечу. Придаю лицу безразличное выражение и широко распахиваю дверь. Полицейские. Мысли о Мэтте испаряются, я вцепляюсь в дверной косяк, чтобы не упасть. Думаю только о папе. Я снова в парке аттракционов. В комнате смеха. Хватаюсь за поручни, пол под ногами ходит ходуном. Левая нога уезжает вперед, правая – назад. Координировать движения никак не получается. Неопределенность, обманчивая прочность.

«Не бойся, – шептал сзади папа. – Я тебя подхвачу. Я всегда тебя подхвачу».

От его слов делалось хорошо и спокойно, сладко, как от розовой сахарной ваты, которой мы лакомились. Сложно было заподозрить в них ложь.

Сейчас я чувствую то же самое: будто я двигаюсь и падаю, хотя стою на месте.

Губы полицейского произносят слова, которые я не могу, не хочу слышать. «Джастин Кроуфорд!» – пролаял он когда-то. Но то было много лет назад, и другой полицейский. Хотя я не уверена. Остолбенело гляжу на его острые белые зубы. Сводит живот. Вспоминаю удовольствие, когда раскусываешь твердую карамель. Разочарование, когда в руке остается безвкусное белое яблоко на палочке. Брови полицейского хмурятся, он снова что-то говорит, но у меня в ушах звучит прошлое. Музыка оглушает. Шер призывает «Верить»[4], дети кричат «скорее», спешат пролезть сквозь вращающийся цилиндр. «Не бойся». Папины губы у моего уха. На щеке дыхание, запах хот-дога с горчицей и луком. «Отпусти руки». И я отпустила. Стала карабкаться сквозь цилиндр, полетела с шумом вниз по горке, подняв руки и вопя от восторга и чувства свободы.

Отпусти руки.

Я медленно разжимаю пальцы.

– Миссис Тейлор, вам нехорошо?

Отвечаю как полагается:

– Нет, все в порядке.

Беру протянутое удостоверение и внимательно его изучаю, как будто могу определить подделку, сличить фотографию с лицом, которое передо мной. Руки страшно дрожат, и я говорю себе: что бы отец ни сделал на сей раз, это никак на мне не скажется, – а в душе я все та же двенадцатилетняя девочка, которая глядит, как ее праздничный торт падает на пол и вдавливается в ковер ногой в черном ботинке.

– Миссис Тейлор…

Полицейский убирает бумажник, и по его приподнятым бровям я понимаю, что он заметил мои трясущиеся руки. Сую их в карманы.

– Я констебль Хантер, а это констебль Уиллис. – Показывает рукой на стоящую рядом женщину, чьи длинные темные волосы забраны на затылке в хвост. – Разрешите войти? Нам надо задать несколько вопросов.

– Моего отца здесь нет, – дрогнувшим голосом произношу слова, которые запоздали на много лет.

– Мы хотим поговорить с вами.

Он делает шаг на коврик у двери.

Не ходи в полицию, Эли. У тебя руки в крови. Может, полиция сама к тебе придет.

Они все-таки пришли не за папой.

Они пришли за мной.

Глава 34

Молча веду их в гостиную и сажусь, жестом приглашая сделать то же самое. Часть мозга еще помнит о манерах, и я думаю, не предложить ли им кофе, хотя сомневаюсь, что трясущиеся ноги донесут меня до кухни. Под мышками уже щиплет от пота, а я еще даже не знаю, что им нужно.

– У вас что-то произошло? – спрашивают меня.

– Что, простите?

– Дверь, краска.

– А… Чего ждать, когда рядом паб? – безуспешно пытаюсь изобразить спокойствие. – Вы по этому поводу пришли? – секунду позволяю себе надеяться на лучшее.

– Нет.

Думаю про то, какая подходящая у констебля Хантера фамилия[5]. Смотрит на меня не мигая, точно коршун на цыпленка. Завороженно разглядываю его острые зубы. Мне неуютно. Напарница Хантера, улыбаясь, наклоняется погладить Бренуэлла, волосы падают через плечо. Слегка разворачиваюсь к ней, словно она может смягчить известие, которое они принесли.

– О господи! Что-то с Беном?

Мысль о том, что брат в опасности, поражает меня с невероятной силой, и я обхватываю себя руками поперек живота.

– Мы здесь из-за Кристин Янг.

– Крисси?

В тишине пощелкивает батарея за диваном. Жалею, что не убавила газ. Здесь душно.

– Поступило заявление, что она пропала.

– Она не пропала, ее…

«Ее здесь нет», – хотела закончить я, но это звучит смешно. Начинаю снова.

– На прошлой неделе она взяла несколько дней за свой счет и куда-то уехала. Прислала сообщение Бену.

– Бен – это…

– Мой брат. А кто заявил в полицию?

Отвечаю резко, как будто обороняюсь.

Крисси говорила, что хочет побыть одна, я тогда не обратила внимания…

– Боюсь, этого я вам сказать не вправе.

Снова пауза. Мои глаза беспорядочно бегают по комнате, точно я усилием воли могу вызвать сюда Крисси.

– Мы хотели бы задать несколько вопросов, а потом произвести обыск.

– У меня в доме?

– Это дом Кристин, верно?

– Да.

Смотрю на распростертые крылья ангелов на книжных полках. «Они приносят удачу», – не раз повторяла Крисси.

– Конечно, обыскивайте.

Мне скрывать нечего. По крайней мере здесь.

– Как вы думаете… – Пытаюсь остановиться, но слова сами срываются с губ. – Как вы думаете, с ней что-то случилось?

– Кристин в группе риска, – мягко отвечает констебль Уиллис, словно мне тоже требуется особое обращение.

– Риска? – невольно повторяю я, а сама вспоминаю, как Крисси распевала на кухне под любимую музыку восьмидесятых, исполняла танец зомби под «Thriller» Майкла Джексона. Не похоже ни на какую группу риска.

– Вы в курсе, что она проходила медикаментозное лечение, принимала антидепрессанты? – Ручка констебля Хантера царапает блокнот.

– Нет.

У меня рдеют щеки. Депрессия. Как я не заметила? Если вдруг не можешь жить после того, что сделала. Что, если антидепрессанты прислала Крисси?

– То есть вы не знаете, взяла ли она с собой лекарства?

– Я впервые о них слышу. Простите.

Решение солгать не сознательное, но инстинкт самосохранения берет верх, прогоняя из головы все, кроме желания переиграть последние несколько дней. Внутри хаос, мысли непрерывно вращаются вокруг одного и того же. С каждым оборотом реальность расплывается и видоизменяется. Как теперь рассказать про записки, перчатки, кровь на машине? Надо все обдумать.

– Когда вы в последний раз видели Крисси?

Строчат вопросами как из пулемета. Я оттягиваю ворот свитера, он душит.

– В позапрошлую субботу мы ходили в бар. «Призму».

Смотрю на кружки с холодным кофе на столе. Во рту сухо. Никак не переварю новость о депрессии. Жаль, что Крисси со мной не поделилась. Я не понаслышке знаю эту черноту, чувство потерянности и одиночества, огромные усилия, которые требуются, чтобы встать с кровати и передвигать налитые горем ноги. Если бы не пришлось заботиться о Бене, я не знаю, что сделала бы.

– Адрес бара?

Называю адрес, вспоминая кадры с записи камеры видеонаблюдения, где я толкаю Крисси.

– В тот вечер что-то произошло?

Хантер прожигает меня взглядом, и я стараюсь подавить закипающий внутри нервный смешок. Мне самой хочется узнать, что произошло в ту ночь, но я не могу посвятить его в подробности. Надо сначала разложить в голове все по полочкам. Пересказываю ему, как мы собирались, смеялись, танцевали.

– Домой я вернулась одна.

– Вы поссорились?

– Нет! – почти выкрикиваю я.

Когда мне задает вопросы страж порядка, вина клещом впивается в голову, даже если я не сделала ничего дурного. Слышу голос миссис Тернер, моей директрисы: «Нехорошо бить одноклассников». Помню ярость, горячую и злую, мои сжатые кулаки. Детей, которые выкрикивают: «Дочь убийцы!»

Яблочко от яблони…

– С того вечера вы с ней не говорили?

– Нет, но она прислала сообщения Бену и Джулс.

– А вам – нет?

– Я потеряла телефон.

Хватаюсь за правду как за спасательный плот. Филин и Киска в зеленом челне… Поскрипывание ручки. Моя кожа зудит. Мат у подножья спиральной горки колет босые ноги. Вопросам нет конца. Я отвечаю кратко и неопределенно. Пытаюсь собрать воедино обрывки воспоминаний, которые совсем рядом и все-таки ускользают. Я беспокоюсь не только за Крисси, и за себя тоже, и от этого стыдно. Может быть, полиция сама за тобой придет.

– Она часто уезжает, не предупредив?

– Случается, обычно с мужчиной.

– У нее много мужчин? – спрашивает Хантер осуждающе.

– Я не это имела в виду.

Что ни скажу, все не так.

– Ничего страшного, – мягко произносит Уиллис. – Мы просто за нее беспокоимся. Вы, наверно, тоже.

– Я не думала, не знала… Она же вывешивала посты в «Фейсбуке»… Нет, с ней все в порядке.

Прижимаю основания ладоней к глазам, чтобы остановить подступающие слезы. Я эгоистка, думала только о себе.

– Расскажите мне о Крисси. Так ведь она себя называет? Вы давно знакомы?

Констебль Хантер молчит, пока я отвечаю на спокойные вопросы его напарницы. Нет, знакомы недавно. Да, она предложила пожить у нее, когда мы с Мэттом разошлись. Нет, ее родных не видела. Родители у нее умерли.

Умалчиваю, что это последнее обстоятельство и стало причиной нашего сближения. Мы обе пережили утрату, одиночество.

– У Крисси в данный момент кто-то есть?

– Нет, ничего серьезного. Правда, в последнее время она часто ходила на свидания, поэтому я думаю, что появился кто-то новый, но кто – не знаю. Крисси сказала Бену, что она у мужчины. После развода она боится серьезных отношений, говорит, что приведет мужчину домой, только если это «тот единственный».

– У нее, кроме вас, есть друзья?

– Джулс, наша соседка. – Вспоминаю недовольное выражение ее лица, стоило мне включить Крисси в наши планы. – Они вместе работают, и мы все трое общаемся. Я знакома с Джулс много лет. И еще девчонки в магазине. И спортзал. Крисси дважды в неделю ходит на зумбу.

Пытаюсь вспомнить еще кого-нибудь, но в основном мы проводим вечера дома, жуем пиццу, смотрим телик. Когда она уходит, я не всегда спрашиваю куда, и она не всегда потом рассказывает.

Если разобраться, просто кошмар – как мало я ее знаю, хотя называю близкой подругой. С другой стороны, я, оказывается, и себя знаю плохо. Пробую ответы на языке, прежде чем произнести вслух. Взвешиваю, насколько честно и правдоподобно они звучат. Насколько я сама кажусь честной и убедительной. Констебль Хантер спрашивает, не хочу ли я рассказать еще что-то, прежде чем они начнут обыск, и я в который раз жалею, что не могу читать эмоции по лицу. Молчу, раздумывая. Я могла бы рассказать им все: про свидание вслепую, травму головы, в больнице это подтвердили бы. Они спросят, почему я до сих пор молчала, и придется объяснять про папу, предыдущий опыт общения с полицией, вся печальная история выплывет наружу. Было бы почти облегчением рассказать о записках, скрытых угрозах, о том, что за мной следят. Однако нельзя поведать часть и утаить остальное. Кровь на капоте, обвинения. Темной ночью творятся темные дела. Мелькает мысль, что я что-то сделала с Крисси, я отметаю ее, прежде чем она успевает оформиться. Кроме того, Крисси отправила сообщения Бену и Джулс, писала в «Фейсбук». Она в порядке. Да, конечно, в порядке.

– Эли! – произносит констебль Уиллис, переглядываясь с Хантером.

– Простите, больше ничем не могу помочь. Что теперь?

– Через минуту начнем обыск. В зависимости от результата наши сотрудники проверят ее окружение, места, где она часто бывает, поговорят с ее знакомыми, копнут прошлое.

– Посмотрите, кому она звонила, отправьте запрос в банк. Она же наверняка за что-нибудь расплачивалась.

– Может быть, позже, – произносит Хантер. – Это в кино мы щелкаем пальцами, и в нашем распоряжении неограниченные средства, чтобы проверять все вдоль и поперек. Расследование только начинается. Мы беспокоимся о душевном состоянии Крисси, но будем действовать не торопясь.

Они встают одновременно, словно марионетки, подвешенные ниточками к крестовине. Бренуэлл крутится у их ног.

– Можете закрыть его в саду, чтобы не мешался, – не глядя, приказывает Хантер.

– Отведу к соседям, – бормочу я в ответ.

Несколько минут спустя, когда я возвращаюсь, всучив Бренуэлла недоумевающему Джеймсу, обыск на втором этаже идет полным ходом. Как в кино или ночном кошмаре. Синие резиновые перчатки… Все гораздо серьезнее, чем я себе воображала. Не просто беглый осмотр. Проверяют в шкафу, под кроватями – в местах, которые любят чудовища, хотя мне известно, что монстры не обязательно прячутся в темноте. Я пристраиваюсь на диване, чувствуя себя неловко и неудобно в собственном доме. Живот крутит. Где Крисси? Закрываю лицо ладонями и стараюсь мысленно вернуться в ту ночь. Смех, танец… Вижу, как я ее отталкиваю, слышу собственный визгливый голос. По жилам бежит тоска. На месте воспоминаний зияют черные дыры. Огромный провал там, где должна быть правда. Набираю сообщение Бену.

Здесь полиция. Ищут Крисси. Как думаешь, сказать им про папу?

О господи! Это еще почему? Что она натворила? И при чем тут папа?? Сейчас приеду.

Нет, работай. Ничего страшного. Она просто не пришла на работу. Перезвоню позже. Целую.

Бен прав. Папа не имеет никакого отношения к Крисси. Если я расскажу полиции, что я из семьи преступника, их поведение изменится. Я столько раз обжигалась. Улыбки становятся натянутыми, спины выпрямляются, и меня сразу начинают осуждать.

Яблочко от яблони…

Нет, он не был плохим насквозь, он совершил одну-единственную ужасную ошибку. И я тоже?

– Миссис Тейлор!

Возвращаюсь к реальности. Встаю и иду, размышляя, хорошо ли, что меня назвали по фамилии.

Я знаю ответ.

Понимаю, едва зайдя в кухню.

Еще до того, как вижу на столе коробку. А в ней – кремовые перчатки в алых пятнах крови.

– Вы можете это объяснить?

Не могу объяснить, не могу. Папа щелкнул фотоаппаратом, когда я плюхнулась на мат у подножья спиральной горки. Щелкнули наручники у него на запястьях.

– Это мои перчатки, – медленно отвечаю я.

Отрицать бессмысленно.

У тебя руки в крови.

Констебль Уиллис достает их из коробки.

Я невесома, парю под потолком.

Хантер буравит меня взглядом, а Уиллис кладет перчатки в прозрачный целлофановый пакет. Они их забирают.

Меня тоже?

Глава 35

– Почему ты мне не сказала?

Джулс стоит в пальто и обуви. Вернулась с работы, как раз когда Хантер и Уиллис уходили. Они обещали позвонить, что прозвучало скорее как угроза. Я их не виню. Мое вымученное объяснение, что окровавленные перчатки – для костюма на Хеллоуин, неуклюже повисло в воздухе. Я отчаянно пыталась убедить саму себя, что это правда. Может, кровь ненастоящая… Если настоящая, они скоро это выяснят и вернутся.

Тик-так, Эли.

Джулс потопталась у себя на пороге под предлогом, что не найдет ключи. Когда полицейские исчезли из виду, спросила, как я. Я в ответ разрыдалась и даже сейчас, сидя у нее на диване тридцать минут спустя, не могу успокоиться и горестно икаю. Бренуэлл лежит у моих ног, прижав уши, и смотрит с такой чистой любовью, что я снова начинаю рыдать.

– Если меня посадят в тюрьму, что будет с Бренуэллом?

Несу полную ахинею. Воображение рисует сценарии один страшнее другого. «Она драматизирует», – заявила школьная психолог, когда мама сообщила ей об очередном инциденте: моя тетрадь с домашним заданием оказалась в унитазе, бутерброд с ветчиной вывалян в грязи, а на парте нацарапано «убийца». Как будто я все это выдумала, как будто школа не обязана обеспечить мою безопасность. После переезда я вздохнула с облегчением. Жизнь с чистого листа. Впрочем, как ни старайся, от себя не убежишь.

– Я возьму его к себе. – Джеймс протягивает мне кофе, однако, взглянув на мои трясущиеся руки, ставит чашку на стол. – Ты же знаешь, я его обожаю. И тебя тоже.

– Джеймс! – обрывает его Джулс. – Не будь идиотом! До этого не дойдет. Эли ничего плохого не сделала.

– Знаю, но…

Я перестаю их слушать, захожу в интернет, читаю… и в ушах начинает греметь. Раскачиваюсь взад-вперед, мечтая, чтобы все это прекратилось.

– Дыши.

Мне кладут руки на плечи, останавливают. Глядят в глаза.

– Вдох, выдох. Медленно.

Легкие снова дышат нормально, и я обнаруживаю, что негромко вою.

– Здесь сказано, что осудить за убийство могут и в отсутствие трупа! Достаточно косвенных улик!

Сердце болезненно колотится в груди.

– Где сказано?

– В «Википедии». – Проматываю страницу вниз.

Джулс мягко забирает телефон из моих холодных потных ладоней.

– «Википедия» пишет вздор. И вообще, при чем тут убийство? Никто тебя ни в чем не обвиняет. Хотя ясно, что кто-то мстит. Надо только понять кто.

– Тот, с кем я ходила на свидание, больше некому. Перчатки, кровь на машине, антидепрессанты, пост в «Фейсбуке». Меня подставляют! Наверно, он что-то сделал с Крисси, а теперь переводит стрелки.

Невооруженным взглядом видно: все, что случилось на прошлой неделе, – часть единого плана. Просто я раньше не замечала.

– Не факт. Какие доказательства? – возражает Джеймс.

– А не нужны доказательства! Людей осуждали и при меньших уликах. Ты меня совсем не слушаешь?! – истерично спрашиваю я. – О господи! Крисси! Что же с ней случилось?

– Насколько нам известно, ничего.

Джулс снимает пальто, садится рядом и гладит мою руку, точно я испуганное животное. В каком-то смысле так и есть.

– Она не пришла на работу?

Я знаю ответ.

– Да. Только полицию никто не вызывал. Для одного прогула это чересчур. Все мы иногда устраиваем себе выходной. Как думаешь, кто заявил в полицию?

Я открываю рот и снова его закрываю. Джулс продолжает:

– И, пожалуйста, не говори, что это тоже был тот чувак с твоего свидания.

– Надо все рассказать полиции. Пусть просмотрят записи с камер в «Призме» и составят фоторобот на Юэна.

– Не спеши, надо хорошенько подумать. Это может укрепить их подозрения. Они спросят, почему ты не рассказала раньше, а у тебя – ни записок от перчаток и цветов, ни туфель, потому что ты бросила их в парке. Получится неправдоподобно. Еще, чего доброго, решат, что ты врешь.

Вынуждена согласиться.

– Я не могу ждать до пятницы. – Разговариваю по телефону и расхаживаю по гостиной.

Лодыжка побаливает, но уже меньше.

Восемь шагов от дивана до телевизора.

– С первого сеанса прошло всего три дня, Эли, – отвечает мистер Хендерсон. – Думаете, вы уже готовы? В ту пятницу вы очень расстроились.

Шипение освежителя, ванильный аромат.

– Мне надо… – Ком в горле не позволяет закончить.

Двенадцать шагов от окна до дальней стены.

– Что случилось, Эли? Вы знаете, мне можно рассказать. Я всегда готов выслушать.

– Подруга, с которой мы вместе были в баре, пропала. Ее ищет полиция. Я хочу им помочь, вспомнить хоть что-нибудь. Я страшно за нее беспокоюсь.

И за себя тоже, хотя не говорю это вслух; стыдно, что я такая эгоистка.

Звонят в дверь, и я осторожно выхожу в коридор, прижав телефон к груди.

Шесть шагов до входной двери.

– Это я, – раздается сквозь щель для писем голос Мэтта.

– Мне пора, мистер Хендерсон. Пришел Мэтт. – Открываю дверь, придерживая трубку плечом.

– Вы помирились?

Безобидный вопрос, но в каждом слове звучит надежда.

– С тех пор как вы переехали, я как будто потерял друга.

– Он пришел погулять с Бренуэллом. – Глядя на Мэтта, я произношу одними губами «мистер Хендерсон». – До скорого.

Без предисловий протягиваю Мэтту поводок.

– Что-то случилось?

– Почему все меня сегодня это спрашивают?

– Эй, полегче! – Мэтт поднимает руки. – Ты бледная. Я беспокоюсь.

– Да ну? – Не дожидаясь ответа, желаю ему приятной прогулки и широким шагом возвращаюсь в гостиную.

С такой силой хлопаю дверью, что фотографии мамы, кружась, падают с книжных полок на пол. Я их подбираю и, кажется, замечаю что-то в ее взгляде.

Тревогу? Осуждение?

Когда Мэтт возвращается, я не приглашаю его войти.

Каким-то образом мне удалось механически приготовить ужин и повозить по тарелке еду, вкус которой я не чувствую, а теперь я собираюсь лечь спать, точно сегодня самый обычный день. Вешаю рубашку на плечики и думаю о множестве мелочей, которые мы принимаем как должное. Возможность выбрать, что надеть, поесть, с кем провести время. Как невероятно тяжело было папе, когда вместе со свободой и семьей его лишили индивидуальности.

Устраиваюсь на табурете перед туалетным столиком. На зеркало накинут мой темно-синий шарф с пикирующими ласточками. Отвинчиваю крышку крема для лица и подношу баночку к носу. Делаю глубокий вдох. Розы. Мгновенно переношусь в прошлое. Вот я сижу по-турецки на родительской кровати, глядя, как мама отрывает клочок ваты и скатывает его в шарик между ладонями.

– Никогда не забывай про кожу.

Она мазнула мне кремом кончик носа. Я взвизгнула от холода, растерла крем по щекам и понюхала пальцы.

– Пахнет цветами.

– Розами. Моя мама пользовалась той же фирмой и уверяла, что, если я буду наносить его дважды в день, кожа будет нежной, как лепесток. И твоя – тоже.

– Я буду такая же красивая, как ты, мам?

– Ты уже красивая, солнышко. Внутри и снаружи; хотя открою тебе секрет: то, что внутри, – важнее.

Она взяла жемчужно-белую, поблескивающую на свету щетку и принялась водить ею по моим волосам, медленно, методично, а я считала до ста.

Ближе к концу мама изменилась почти до неузнаваемости; нервное напряжение и болезнь страшно ее состарили. Тело ослабло, мышцы атрофировались, однако для меня она оставалась все такой же красавицей, какой я была бы для нее сейчас, даже если я сама этого больше не вижу. Да, но что, если внутри все грязное и запятнанное? Если человек сделал нечто столь ужасное, непростительное, что осталась только мерзость? Что тогда?

Тик-так, Эли.

Времени меньше и меньше.

Глава 36

Нарастает, как снежный ком, да, Эли? Какое чувство охватило тебя, когда ты открыла дверь полицейским? Надеюсь, страх. Как быстро до тебя дошло? Пропала твоя подруга. И тебе настолько на нее плевать, что ты не заявила об ее исчезновении. Мелкие улики складываются в одно целое, их уже нельзя игнорировать.

Полиция пока нашла не все, но ничего, дай только срок.

Завтра новый день.

Нежься сегодня в собственной постельке, Эли. Возможно, это твой последний раз. Ждать осталось недолго.

Вторник

Глава 37

Телефон вибрирует. Незнакомый номер. Сердце екает. Юэн? Мой мучитель? Беру трубку и хочу сбросить вызов, но потом вдруг думаю: это может быть Крисси. Нерешительно нажимаю большим пальцем зеленую кнопку, надеясь, что сейчас зазвучит ее голос. «Эли, ты даже не представляешь!..» И она попотчует меня историей, веселым приключением, а я расскажу ей, что она поставила всех на уши, и однажды мы посмеемся, вспоминая, как она «пропала».

– Алло! – с надеждой произношу я.

– Миссис Тейлор?

Это констебль Уиллис.

Время останавливается. Если бы новости были хорошие, звонила бы сама Крисси. Я тяжело опускаюсь на табурет и опираюсь локтями о кухонную стойку, морально готовясь к тому, что´ сейчас услышу, представляя бледное, безжизненное лицо Крисси в какой-нибудь канаве.

– Вы ее нашли, – твердо говорю я.

Даже не знаю, вздохнуть мне с облегчением или тревожиться, когда Уиллис отвечает отрицательно.

– Наши оперативные сотрудники кое-что обнаружили, поступила новая информация. Не могли бы вы заскочить к нам поболтать?

Так буднично. Словно один друг приглашает другого в гости.

– Когда?

– Прямо сейчас.

В ее голосе сквозит жесткость, которую я вчера не заметила. Отвечаю, что скоро приеду.

У полицейских участков особенный запах, почти как у начальных классов или больниц. Стоит толкнуть заляпанные стеклянные двери и ступить внутрь, как меня окутывает запах рвоты, дезинфицирующего средства и воспоминаний.

Мы сидим на жестких серых пластмассовых стульях, Бен болтает пухлыми ножками, не достающими до грязного пола, а мама в который раз спрашивает дежурного про папу: что он сделал и когда его отпустят. Ответ один и тот же: «Пока ничего сказать не можем. Идите домой и ждите новостей».

В сером небе над бассейном напротив участка висел месяц. Из вращающейся двери со смехом вывалилась семья с мокрыми после плавания волосами. Маленький мальчик примерно возраста Бена нес полосатый надувной мяч. Все хохотали, дурачились и жевали батончики «Марс»… У меня заурчало в животе. Дежурный за стеклянной перегородкой со скрежетом отодвинул стул и на несколько минут вышел. Когда вернулся, один, без отца, мамино лицо разочарованно вытянулось. В руках у дежурного оказалось два пластиковых стаканчика с горячим шоколадом, для меня и Бена. Какао-порошок комочками плавал сверху, неестественно сладкий напиток совсем не походил на шоколад, но я с благодарностью его выпила. Мое праздничное чаепитие. Однако память об этом проявлении доброты была скоро смыта мыслью, что папа не вернется домой, ни в тот день, ни вообще; в моей двенадцатилетней голове все перемешалось, пока я не начала винить полицию в крушении нашей семьи. Так было легче, чем думать, что во всем виноват папа.

Жду, когда констебль Уиллис придет за мной, чтобы «поболтать». Беспокойно расхаживаю взад-вперед, как лев в клетке. Наконец меня проводят в маленькую комнату без окон, и я жалею, что пришла. В том, как захлопывается дверь, есть что-то почти непоправимое.

– Здравствуйте, Элисон.

Я не узнаю констебля Хантера, но его отрывистый тон мне знаком, у меня от него мороз по коже.

Не могу удержаться и спрашиваю:

– Вы проверили перчатки?

У них наверняка есть причина меня вызвать, и я не представляю, что еще это может быть.

– Да, мы отправили их в лабораторию, и нам тут же прислали ответ, прямо как по телевизору. Не надо согласовывать расходы или ждать своей очереди. Мы распутываем дела за час, не считая времени на рекламные паузы.

От его едкого сарказма я замолкаю.

– Наш разговор будет записан. Вы не против? – Он уже нажимает кнопки.

– Меня не арестовывают?

– Нет, разве что вы хотите в чем-нибудь сознаться. – Он глядит мне в глаза, и я быстро отвожу взгляд, боясь, что он заметит мою панику.

Хантер отрывисто произносит дату, время, представляет себя и напарницу, а потом просит меня назвать свое имя.

– Элисон Тейлор.

– Это ваше настоящее имя?

– Да. По мужу… – Я замолкаю.

Он не это имел в виду.

Он знает про папу.

Мысли мечутся, однако Хантер на эту тему вопросов больше не задает, а просит подробнее рассказать о дружбе с Крисси.

– Мы познакомились примерно полгода назад, в спортзале.

Я почти закончила тренировку, убрала с лица мокрую после кардио челку, собираясь с духом, чтобы еще раз протащить усталое тело по кругу тренажеров. Представляла, как мои ноги в джинсовых шортах обвивают Мэтта. Хотя все эти мысли перекрывал образ кекса с сухофруктами в кафе на первом этаже. Я обманывала себя, что это – часть моих законных пяти порций фруктов в день.

– Чувствую себя так, как ты выглядишь, – сказала Крисси, набирая в стаканчик воду из кулера.

– Устала?

– Да, хотя посмотришь тут на некоторых, и появляется вдохновение тренироваться.

Она изогнула бровь и кивнула в направлении огромного мужика, с которого градом лился пот. Он с кряхтением приподнял над головой гирю, и майка задралась, обнажая густую поросль на спине; в зеркале отразился живот, перевешивающийся через пояс шорт.

– Замужем?

– В разводе, – ответила она. – Недавно сюда переехала. Может, кофе? Ничего, что я так? Я никого здесь не знаю.

– Добавь еще кекс, и я согласна.

– Мы хорошо ладили. – Гляжу на Уиллис, стараясь не замечать негромкое жужжание аппарата, который записывает каждое мое слово. – Она переехала в наш район, чтобы после развода начать все сначала.

– Она развелась, потому что у нее был любовник?

– Видимо, так.

Неприятно обсуждать моральный облик человека, который не может защититься.

– И вы нашли ей работу?

Раздражает, что они задают вопросы, на которые явно знают ответы, но я все равно киваю.

– Пожалуйста, в целях записи отвечайте вслух.

Облизываю сухие губы.

– Да. Она работала в пабе, но ей не нравились ночные смены, и когда в магазине Джулс появилось место, я ее порекомендовала.

– Как они ладили с Джулс?

– Нормально. Крисси всегда была больше моей подругой, чем ее, но мы все вместе общались.

– Общались?

– Общаемся. – У меня сжимается горло, и я с усилием глотаю прохладную воду. – Мы общаемся.

– Вы видели последний пост Крисси в «Фейсбуке»? «Незачем пересекать океан ради человека, который для тебя не перешагнет и через лужу».

– Да.

– Что это значит?

– Понятия не имею.

Я слежу за каждым своим словом, тоном, жестами. Скрещиваю и снова отпускаю руки, стараясь вести себя естественно, однако под мышками у меня мокро, и я прижимаю локти к бокам, чтобы полицейские не заметили.

– Вы с Крисси не друзья в «Фейсбуке».

– Нет. Больше нет. Почему – не знаю, – добавляю я, предваряя вопрос.

– Она, судя по всему, написала это после того, как вы ушли из «Призмы»? Вы поссорились?

– Нет.

Мои руки у нее на плечах. Я ее отталкиваю.

– Вы будете проверять камеры? – С трудом подавляю волнение в голосе.

– Это весьма затруднительно, с учетом того, что вчера ночью «Призма» сгорела.

Я вскидываю голову, как будто меня ударили в спину, и впервые за долгое время гляжу ему в глаза.

– Сгорела?

– Да. Не правда ли, какое совпадение! По предварительным данным, это поджог. Где вы были сегодня, миссис Тейлор, между двенадцатью и часом ночи?

Снова перестал называть меня Элисон.

– Дома.

– Одна?

– С Бренуэллом.

– А Бренуэлл – это…

– Мой пес.

– Тогда он вряд ли обеспечит вам алиби.

Глотаю остатки воды, запивая свое унижение.

– Элисон, мы просто хотим найти Крисси. Вы, наверно, страшно беспокоитесь. Можете что-то рассказать про ту ночь?

Я с благодарностью цепляюсь за сочувствие в голосе Уиллис, однако быстро спохватываюсь, вспоминая все виденные мною полицейские сериалы. Неважно, как иронизирует Хантер по поводу кино, я уверена, стражи порядка в самом деле любят поиграть в хорошего и плохого копа. В ушах у меня звенит от волнения. Прикидываю, что будет, если рассказать им про Юэна. Без записей с камер нет доказательств, что он вообще существует. Кроме сообщений, которые он послал мне с удаленного профиля в приложении знакомств… Допустим, я скажу про туфли, которые бросила на пляже, записку, съеденную Бренуэллом, и цветы. Подумают, я сочиняю. И все же, если я хоть как-то могу помочь в поисках Крисси, я должна это сделать. Глубоко вдыхаю, готовясь все рассказать, как вдруг Хантер, царапая что-то в блокноте, небрежно – чересчур небрежно – поизносит:

– Что у вас с машиной?

– Машиной? – испуганно переспрашиваю я.

– Вы недавно поменяли бампер. На что-то наехали?

На кого-то.

– Слушайте, в чем меня обвиняют? – Перехожу в оборону. Голос громкий и смелый, совсем не такой, какая я внутри. – Мне нужен адвокат?

Закусываю губу, чтобы не расплакаться. Бог знает что еще они найдут, если вернутся для повторного обыска. Вспоминаю, как смывала в ванной кровь наутро после свидания. Наверняка в раковине остались крохотные, невидимые глазу следы. Чья это кровь?

– У вас есть полное право обратиться за юридической помощью. А мы пытаемся установить картину последних перемещений Крисси. С учетом ваших с ней отношений вполне логично начать с вас.

– Мы живем в одном доме, но это не значит, что я знаю, где она.

– Я не про это.

Уиллис и Хантер обмениваются взглядами. Над дешевым пластмассовым столом с шатающейся ножкой и пятнами от кофе нависла какая-то тяжесть.

– Вы меня понимаете?

Я растерянно мотаю головой, не заботясь о том, чтобы говорить вслух для записи.

– До замужества Крисси носила фамилию Марлоу.

Чувствую их внимательные, пристальные взгляды. Меня как будто привязали к электрическому стулу и пустили по телу ток, я извиваюсь, потею и не верю в происходящее.

Крисси Янг – это Кристин Марлоу. Дочь Шэрон Марлоу. Женщины, которая погибла во время ограбления.

Мне сдавливают шею.

Крики. Отчаянный вопль. Разъяренное лицо Крисси.

Я ее отталкиваю.

Пальцы сжимают горло.

Удавка. Узел затягивается.

Глава 38

Когда я, спотыкаясь, выхожу из участка, мой живот сдавливают ледяные щупальца.

– Не уезжайте из города. – Констебль Хантер щелчком выключил запись, со скрежетом отодвинул стул и допил остатки кофе, который, наверно, стал таким же холодным, как его манеры.

По дороге попеременно снимаю с руля то одну, то другую руку и потираю ладонь о рукав. Кожа зудит, как от укуса насекомых. Подозрения и обман. Чувствую себя испачканной почему-то даже больше, чем той ночью. Разум отчаянно ищет ответы на вопросы, и я еду быстро, слишком быстро, по дороге вдоль скал, где мы с мамой и Беном устраивали пикники, а Мэтт сделал мне предложение. Однако места, в которые не хочется возвращаться, существуют не только вовне. Они спрятаны в коробочке глубоко в сознании, и мне нужен ключ, чтобы их открыть.

Кристин Марлоу.

Знала ли она, кто я, когда подошла ко мне в спортзале? Много лет назад соцработница, которую приписали помогать нам с Беном, заявила маме, что придерживается теории Карла Юнга: не бывает совпадений, есть только синхроничность. Думаю, она таким образом хотела снять с нас бремя вины, пусть и очень неуклюже, но мама возмутилась, вся комок гнева, горечи и сожалений.

– То есть этой бедной женщине суждено было умереть? – резко спросила она. – А двум малым детям остаться без матери?

– Я не это имела в виду…

– Да пошли вы к черту! Вы не помогаете, ни на йоту не помогаете!

Тогда-то мама и перевела нас в другую школу. Решила, что никакие беседы с психологом и объяснения не помогут снова влиться в местное общество, став привычным явлением, вроде канцтоваров на углу или красного почтового ящика под вишневым деревом. Мы всегда будем резать глаз, как суши-бар, втиснувшийся между индийским рестораном и магазином, где продают рыбу с картошкой фри. Неуклюжие и неуместные.

Двое малых детей.

Брат и сестра. Крисси – сестра. А где брат? Может, Юэн? Следит, посылает то одно, то другое. Может, все это – изощренная месть? Наверно, они и сожгли бар, чтобы полиция не опознала их по записям с камер. Единственное доказательство испарилось – в буквальном смысле исчезло вместе со струйкой дыма.

Неясные образы, мелькающие в сознании, становятся отчетливее, громче. Отталкиваю ее. Крики. Плач. Они признались, кто они на самом деле? «Мозг защищает нас от того, с чем мы не справимся», – сказал мистер Хендерсон. Значит, вот что прячет от меня подсознание? Неприкрытую, ужасную правду, которую безжалостно передо мной обнажили. Две покалеченных семьи. Но мы с Беном не были жертвами. По крайней мере, не в глазах публики, которая стала нашим судьей и присяжными. Не в глазах детей Шэрон Марлоу.

В последнее мгновение, когда уже загорается красный, проскакиваю светофор, вспоминая, почему зарегистрировалась в приложении знакомств. Уговорила меня Крисси. Я хорошо помню.

«Для смеха. Что такого ужасного может случиться?» – сказала она.

С трудом сглатываю. Ее слова оставили неприятное кислое послевкусие, которое так и не проходит. Ответ Юэну первый раз написала Джулс. На секунду задумываюсь, не замешана ли и она, однако это невозможно. Мы с ней друзья много лет, а идею с приложением для знакомств подала Крисси.

Совпадение.

Синхроничность.

Во мне пульсирует безнадежность жертвы. Внутренний голос шепчет, что я получаю по заслугам, только и всего. Если бы я не требовала подарков на день рождения, папе не пришлось бы воровать и Крисси не потеряла бы маму. Папа не лишился бы свободы. Айрис – независимости. Мама не была бы в таком стрессе и, наверно, не заболела бы болезнью двигательного нейрона. Глаза затуманиваются от слез, и я вытираю их рукавом. Цепочку событий привело в действие единственно мое ничтожное эгоистичное желание иметь айпод, и даже теперь, став взрослой, я не усвоила урок. Я навредила бизнесу Мэтта, выдала его, рассказав про любовные связи Крэйга. Джулс винит меня в том, что из-за моей честности потеряла мужа.

Поворачивая на свою улицу, притормаживаю. Адреналин, который наводнил организм в полицейском участке, схлынул. Чувствую себя побежденной, психически и физически. Почти готова лечь и покорно принять любое наказание. Плетусь по дорожке к дому и отпираю дверь. Слышу радостное цоканье лап по полу. Шершавый язык лижет мне руку. Бренуэлл выделывает пируэты в знак приветствия, и я понимаю, что еще не готова сдаться.

Повесив сумку на перила лестницы и поднявшись через две ступеньки, распахиваю дверь в комнату Крисси. Я сотни раз заходила к ней, падала на постель, пока она переодевалась в пижаму – как неизменно делала, едва вернувшись с работы, – и мы обменивались новостями и обсуждали, что приготовить на ужин. На сей раз ощущение совсем другое. Я вторглась сюда незаконно, без спроса сую нос в ее жизнь. Но мы уже перешли грань доверия и уважения.

Никогда не скажешь, что здесь побывала полиция. На туалетном столике привычно разбросана косметика, на тумбочке у кровати лежит коробка шоколадных конфет, по полу раскидана одежда. Совсем не похоже на обыск, как показывают по телевизору, с перевернутой мебелью и сдвинутыми коврами. «Ну естественно, мы стараемся перевернуть все вверх дном». Слышу сарказм в голосе констебля Хантера. Они оставили все в первозданном виде. Ни дать ни взять – мавзолей, с дрожью думаю я. Наверно, Крисси пытается меня уничтожить, и все-таки я хочу, чтобы с ней все было хорошо. Чтобы она ввалилась в облаке туалетной воды «Дейзи», с извинениями и этими ее «ты не представляешь…».

Чтобы она не знала, кто я на самом деле, как я ничего не подозревала о ней. Мы обе сменили фамилию, никогда не говорили о своем прошлом, о семьях. Кроме Бена, естественно. Она всегда им интересовалась, и сердце щемит при мысли, что она, быть может, и для него что-то готовила. Или ей было достаточно нас разлучить? Но почему теперь? Нелогично, что она вдруг, после стольких лет, разыскала меня без какого-то события, послужившего толчком.

Папа.

В памяти всплывают его слова.

За месяц до освобождения я написал семье Шэрон, погибшей женщины. Точнее, женщины, которую мы убили. Стрелял не я, но все равно у меня руки в крови. У всех у нас, кто в этом участвовал. Мы все за это заплатили и платим по сей день. Мне не дали адрес, но обещали отослать письмо, и я надеялся получить ответ до того, как выйду. Они не ответили. В письме я говорил, как сильно раскаивался. Раскаиваюсь. И что меня выпускают. Обещал остаток жизни пытаться загладить вину.

Семь месяцев назад он отправил им письмо с жидкими извинениями и пустыми обещаниями.

Месяц спустя Крисси со мной познакомилась.

Синхроничность.

Совпадение.

Не думаю.

С чего начать? Надо что-то делать, я чувствую себя такой беспомощной. Что я могу найти, если даже полиции это не удалось? С другой стороны, они искали труп, не открывая мелкие ящики. Вот ими и займемся.

На комоде, покрытом тонким слоем пыли, стоит подставка для айпода, я провожу по ней указательным пальцем, и в комнате внезапно гремит «Don’t You Want Me?» группы «The Human League». Выключив, оглядываюсь через плечо, словно сейчас увижу, как Крисси красит ресницы или распрямляет волосы за туалетным столиком. Но я одна. Даже Бренуэлл не составил мне компанию, точно чувствует тяжесть в комнате, где, словно чесноком, пахнет полицией. Выдвигаю ящик тумбочки и перебираю содержимое. Чеки, маленькая упаковка носовых платков, мятные конфеты «Поло» и позади, под шарфом, ярко-розовый вибратор. Мои щеки окрашиваются в такой же цвет при мысли о том, что констебль Хантер мог найти на дне моего шкафа. Оглядываю комнату. Если бы у меня была тайна, где бы я ее прятала? Приподнимаю матрас, подпираю плечом и ползу, проверяя каждый дюйм кровати. Ничего.

Что-то здесь точно есть. Что-то в комнате неправильно, только я никак не пойму. Обыск гардероба ничего не дает. Все очень аккуратно, по местам. Первая половина – одежда сорок четвертого размера, вторая – сорок восьмого. Здесь вешалок меньше, она предпочитала быть худой. Когда вес неизбежно набрался, перестала брать у меня вещи. Закрываю дверцу и отворачиваюсь от зеркал.

Внимание привлекает коробка конфет на тумбочке. Для Крисси не характерно, чтобы коробка пролежала так долго. Поднимаю крышку. Все ее любимые подъедены; те, что остались – с начинкой «клубничный крем» и апельсиновые с вафлями, – она обычно отдавала мне. Почему не поступила так на сей раз? Поднимаю пластиковый вкладыш и ошеломленно вдыхаю. На дне – листок из блокнота, который мы держим на кухне. Разворачиваю. Никаких сомнений – почерк Крисси, крупные печатные буквы – она говорила, что в школе так и не освоила слитное написание. Мои колени слабеют, я тяжело опускаюсь на кровать и читаю полные страсти слова.

О, Крисси.

Что ты наделала?

Глава 39

Грудь сдавливают тиски, сердце вот-вот разорвется. Снова пробегаю глазами строки, почти надеясь, что если читать быстро, они сольются и трансформируются во что-то, с чем я справлюсь. Но увы.

Прошлая ночь была невероятной. Все время о ней думаю. Думаю о тебе. У меня такое впервые. Я знаю, мы об этом говорили, ты хочешь подождать, и я понимаю почему, но, по-моему, нам все-таки надо сказать Эли. Мы не можем виновато прятаться по углам, как подростки. Если у нас это надолго, она все равно выяснит, и разве не лучше, чтобы она узнала от нас? Мы обещали быть честными друг с другом, значит, и с ней надо тоже быть честными. Но решать тебе. Ты знаешь, ради тебя я сделаю что угодно.

И, раз уж речь зашла о честности, мне надо кое-что тебе рассказать…

Дальше Крисси написала «я тебя хочу-хочу-хочу» и нарисовала сердечки, цветы, ангелочков. Ниже на странице грязные пятна, как от слез, и крупные сердитые буквы «Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ МОГУ».

Верчу в руках листок, а в голове – ее слова. Я так больше не могу. Что она не могла? С кем? Непроизвольно мотаю головой, как будто не дам его имени прозвучать в сознании.

Мэтт.

Значит, несмотря на все заверения, у него был роман? «Он редко бывает по вечерам», – сказал мистер Хендерсон. Неужели в этом и состоял ее грандиозный план: соблазнить моего мужа, разрушить наш брак? А потом подключился ее брат, и все вышло за первоначальные рамки?

Обвинение в убийстве.

Я складываю два плюс два и, кажется, получаю четыре. Восемь. Двенадцать.

Думай.

Когда меня выписали из больницы и я поехала забирать Бренуэлла, Мэтт не пустил меня наверх, раздражался и спешил выпроводить. Шторы в спальне были задернуты. Там пряталась Крисси? Она и сейчас там? Наверно, злорадствует. Мэтт предложил починить мне машину. Как он заметил вмятину на бампере, если я припарковалась задом к дому? Может, он про нее уже знал?

Снова заглядываю в коробку, проверить, не пропустила ли чего, – и верно: лицевой стороной вниз на дне лежит фотография. В первый раз я не заметила ее на белом фоне картона. Делаю глубокий вдох и беру в руки. Головоломка складывается. Правда стремительно мчится на меня, и я распрямляю плечи и расставляю шире ноги, чтобы она не сбила меня и окончательно не уничтожила. Изучаю двоих на снимке. Досада пронзает тело точно электрический разряд. Я практически уверена, что женщина – это Крисси. Длинные светлые волосы, россыпь веснушек на носу, ее любимая тонкая цепочка с золотой подвеской в форме «куриной косточки». Насчет мужчины я не уверена. Подношу фото к глазам, будто это поможет. Короткие каштановые волосы, как у триллиона других мужчин. Белая футболка. Один из многих. Ничем не примечательный. На мгновение притворяюсь, что раз я его не узнаю, то это не Мэтт, не мой муж, однако рациональная часть мозга понимает, что в таком случае Крисси не было бы смысла это скрывать. А она скрывала.

Смотрю на снимок.

Два зайца одним выстрелом.

Если меня посадят, Крисси отмщена, а Мэтту достается дом. Для этих двух дорогих мне людей я – требующая решения проблема. Страх, паника и стыд, которые я испытывала раньше, трансформируются в нечто новое. Острое, как бритва, и готовое поранить.

С фотографией в руке решительно выхожу из комнаты и сбегаю по ступенькам.

Тик-так, Крисси.

Берегись.

Глава 40

Пора заканчивать, пока не погибли мы оба.

Теперь ты вспомнила? Вспомнила, чего ты меня лишила, Эли?

Ты серьезно думала, что это сойдет тебе с рук?

Что я это тебе позволю? Конечно, нет. Ты отобрала что-то важное у меня, а теперь я отберу что-то у тебя. Твою жизнь или твою свободу? Решения, решения.

Сука-карма.

Глава 41

На нижней ступеньке хватаю из сумки мобильный и прохожу в кухню. Отправляю сообщение Мэтту, что с Бренуэллом сегодня вечером гулять не надо, а потом разглаживаю их с Крисси фото на столе и фотографирую. Отправляю Бену. Через несколько секунд вибрирует телефон.

– Откуда у тебя это? – спрашивает Бен.

К счастью, он достаточно хорошо меня знает и обходится без приветствий. Чувствует, как я расстроена.

– Нашла в комнате Крисси, в коробке шоколадных конфет.

– Только не горячись, я сейчас приеду. Мы можем все обсудить.

– Нет. Не пропускай свое совещание. И потом, обсуждать нечего. Я просто убью эту сволочь!

– Кого убьешь?

– Он все еще мой муж.

В телефоне трескучая тишина. Мое сердце несется вскачь. Я жду, жажду, чтобы брат возмутился так же, как и я.

Наконец он заговаривает, медленно, тщательно подбирая слова.

– Но Мэтт не…

Еще секунда молчания. Бен делает глубокий вдох.

– Мэтт больше не твой. Уже много месяцев.

Правда с размаху обрушивается на меня, тяжелая и тупая, как бита для крикета.

– Прости, – говорит он почти шепотом.

– Ты прав.

– Я могу приехать, Кошечка. Хочешь поговорить?

– Надо найти Крисси. Она, наверно, у Мэтта. Больше негде. Она меня подставляет.

– В смысле? С чего вдруг?

Каждое его слово дышит усталостью, и я жалею, что ему позвонила. Он и так выматывается на работе, не хватает еще постоянных хлопот со мной. Надо бы рассказать, как Крисси связана с папой, но не хочется делать это по телефону. Если он хоть на секунду представит, что все это устроили Крисси с братом, то придет в ярость, а я этого не желаю.

– Давай подождем, пока ты вернешься в город. Тогда и поговорим.

Я знаю, что завтра к этому времени уже найду Крисси и восстановлю свое доброе имя. В голове зреет план.

Арест отца освещался не только местной, но и центральной прессой. Кто-то откопал старое, размытое папино фото в кожаной куртке и темных очках: губы сжаты в тонкую линию, целится в объектив. И не важно, что снимок сделан на костюмированной вечеринке, а папа одет как Арнольд Шварценеггер в «Терминаторе». Если приглядеться, виден кусочек голой маминой руки, которую отрезали от снимка. Она была его Линдой Хэмилтон, в джинсах и черной футболке без рукавов. Не важно, что стрелял не папа. Заголовки газет пестрели обвинениями, одно хуже другого: от «Хладнокровно убита молодая мать» до «Замочили на почте». В тот понедельник было решено, что маленькому Бену лучше остаться дома, а я, двенадцатилетняя, должна идти в школу, где буду в безопасности, окруженная дружеским теплом и заботой. Айрис пришла посидеть с Беном, а мама, волоча меня за руку к машине, растолкала плечом репортеров. От вспышек фотоаппаратов рябило в глазах. Щелчки объективов тонули в потоке идиотских вопросов. Мы наступали на них, перешагивали… Как мы себя чувствуем? А как мы должны себя чувствовать?! Не могли же мы, в самом деле, заранее знать, что папа преступит закон. Как будто в отчаянной ситуации любой человек непременно совершает что-нибудь чудовищное… Непостижимо, как можно проникнуть в закоулки сознания другого человека, когда игнорируешь темноту в собственной голове.

Директор ждал нас у ворот и заверил маму, что, если журналисты проберутся на территорию школы, он немедленно позвонит в полицию. Вместо того чтобы, как обычно, побежать к друзьям, я в сопровождении учительницы прошла прямо в класс, точно больная или провинившаяся. Села у окна на заднюю парту. Щеки пылали. Дети на игровой площадке глазели на меня через окно, как на слона с двумя хоботами. Моя белая школьная блузка взмокла от пота и прилипла к спине. Насколько я помню, это был первый раз, когда я вспотела. Я повзрослела за одну ночь. Прозвенел звонок. В класс вошли Мелани, Иззи и Лорен, и я заставила губы растянуться в улыбке – впервые после того, как на дне рождения услышала трезвон в дверь и побежала открывать, ожидая увидеть на пороге подругу. Вместо того чтобы улыбнуться в ответ, они заняли привычные места, и Мелани метнула в меня взгляд чистейшей ненависти, как будто я причина всех ее бед, а Иззи и Лорен вовсе не посмотрели в мою сторону. Стулья вокруг оставались пустыми, у доски нерешительно переминалась кучка ребят. Учительница скомандовала им садиться.

– Но мисс, – захныкал кто-то, – мы не хотим сидеть рядом с убийцей!

– Да. Моя мама говорит, все они – шушера.

Их, конечно, отругали, только это ничего не изменило. Никто не хотел стоять рядом, меня сторонились как чумной.

– Я больше не пойду в школу! – рыдала я, сидя вечером на маминых коленях, как будто мне шесть, как Бену, а не двенадцать.

– Ты не можешь из-за них лишать себя образования, – увещевала мама. – Знание – сила. Не позволяй им взять верх.

Именно это я твержу себе, направляясь за ноутбуком.

Знание – сила.

Я не позволю им взять верх.

Глава 42

Я отчаянно старалась забыть прошлое, быть хорошей дочерью, хорошей женой, хорошим другом. И с треском проваливалась во всех своих ролях. Мечтала, чтобы то, что я сделала – те несколько минут из биллионов мной прожитых, – стерлось и исчезло. Сейчас, когда я забиваю в «Гугл» имя Шэрон Марлоу, добавляя год и город, становится очевидно, что в наш цифровой век ничто не исчезает бесследно. Больше миллиона результатов. Мне дурно. Пальцы дрожат, я с трудом прокручиваю страницу вниз. Осуждение, бесконечное обсасывание подробностей, вердикт, требование смертного приговора. Хотя все клеточки тела требуют, чтобы я переключилась на поиск детей Шэрон, я не удерживаюсь и кликаю относительно недавнюю статью в онлайн-версии популярной газеты. «Троица из Танмора. Где они сейчас?» Как будто речь о поп-звездах или бывших ведущих «Флага отплытия»[6]. Дэвид Уэбб, тот, кто спустил курок, погиб в тюрьме. Его поджег сокамерник. Наверно, об этом инциденте и писал папа. Хотя Дэвид отчасти виноват в том, что произошло и до сих пор происходит с моей семьей, меня все равно передергивает. Человека сжигают заживо. Как, скажите, подобное могло произойти с охранниками, камерами и строгой тюремной дисциплиной?

Это вам не сериал! Байки про обыски в камерах, конфискацию контрабанды и дружбу охраны с заключенными. А в конце все становятся на путь истинный! – ехидствует в моем воображении констебль Хантер. Я никому не пожелала бы такой страшной мучительной смерти. Вспоминается мама, которая с каждым днем слабела, мышцы атрофировались, речь становилась неразборчивой. Ее независимость тускнела вместе с нашими детскими рисунками, приклеенными к холодильнику, и отпечатками ладошек Бена на стенах. Время тогда казалось очень жестоким. Оно летело быстро, со скоростью света, и одновременно тянулось невыносимо медленно. Читаю дальше. Второе имя мне знакомо больше. Уэйн Линдселл. Когда папа потерял работу, Уэйн зачастил к нам в дом. Отчетливо помню знойный летний день. Они пили дешевое пиво в саду, а мама, вытирая руки о фартук, хмуро смотрела из кухни.

– Позови мне папу.

Я позвала и неловко застыла на желтеющем от жажды газоне. Папа направился в кухню, и я пошла было следом, но Уэйн окликнул меня и спросил, как школа. Так обычно делают взрослые, когда не могут придумать, что сказать.

– Нормально, – пробормотала я, прислушиваясь к напряженному маминому шепоту, словам, которые выпархивали в открытое окно, точно бабочки, вьющиеся вокруг куста лаванды.

– На обед он не останется, я не могу наколдовать лишнюю порцию. И вообще, не рановато ли вы взялись за пиво?

Уэйн допил последние капли и смял банку мускулистой рукой. Я зачарованно смотрела на татуировку львиной головы, которая поблескивала на загорелой коже.

– Напоминает мне, что я сильнее, умнее и быстрее, – пояснил Уэйн. – Хозяин джунглей. Непобедимый.

Он тоже умер. Съеден раком. В статье есть фото из тюремной больницы: ввалившиеся щеки, острые ключицы, сложенные на груди руки. Маленькая, ссохшаяся татуировка льва.

Остался только папа. Он один вышел на свободу, и хотя я знаю, делать этого не надо, все-таки открываю комментарии в конце статьи. От выплеснувшейся на меня злобы захватывает дыхание. Вариации на тему «Не тратьте деньги налогоплательщиков на обезболивающие для этого урода» и «Почему не подожгли Джастина Кроуфорда? Почему ему позволяют разгуливать на свободе?» В душе поднимает голову первобытный защитный инстинкт. Мысленно я снова оказываюсь в парке аттракционов, упрашивая папу выиграть для меня медвежонка в тире. Вижу, как он неловко держит ружье, как ему показывают, куда вложить твердые тусклые пульки, велят закрыть один глаз. Как он неумело щурился в прицел, высовывал от напряжения язык. И все равно он промазал, попал в утку. И еще выиграл мне замызганного кролика, у которого из швов торчала набивка. А затем посадил меня на шею, потому что я устала.

Бренуэлл лижет мне руку, словно напоминая, что надо сосредоточиться, и я начинаю новый поиск: Шэрон Марлоу плюс дети.

Выскакивает заголовок «Очередная трагедия в семье Марлоу». Читаю. Старший ребенок Шэрон, Льюис, утонул во время отдыха в Греции. Из всей семьи осталась только Кристин.

Неудивительно, что она меня ненавидит.

Неудивительно, что мстит.

Но Юэн – не Льюис.

– Я все знаю, – говорю я, протискиваясь мимо Джулс в гостиную. – Почему ты мне не сказала?

– О чем? Не понимаю, – отвечает она, не поднимая глаз.

– О той ночи в баре. На записи с камеры был никакой не Юэн, так?

Ее взгляд перебегает на потолок, как будто там, на ужасных завитках текстурной штукатурки, оставленной в наследство предыдущим жильцом, можно найти ответ на вопрос.

– Я знаю, что Крисси трахала моего мужа. – Звучит грубо и гадко, но во мне все ярче разгорается ярость. – Ты узнала мужчину на видеозаписи, не отпирайся. И вот я снова тебя спрашиваю, Джулс: кто это был? Кто так испугался, что сжег бар, лишь бы полиция не добралась до камер?

Джулс тяжело опускается на диван.

– Ты в самом деле ничего не помнишь?

Скрещиваю на груди руки. Жду.

– Я не хотела тебя расстраивать.

Джулс сжимает ладонями голову, с силой надавливая пальцами.

– Говори!

– Прости меня, Эли. – В ее глухом голосе звучит раскаяние. – Это был Мэтт.

Одно из тех мгновений, когда ты думаешь, что готов. Ждешь, даже хочешь, почти мечтаешь, чтобы все скорее кончилось, – как у стоматолога, когда выдирают пульсирующий зуб. Но стоит только Джулс произнести имя Мэтта, и у меня сводит живот и рот наполняется слюной. Я бросаюсь вон из комнаты и мчусь по лестнице в ванную. Заворачиваю за угол, для равновесия хватаясь левой рукой за перила, и у дверей спальни налетаю на что-то большое и твердое.

– Эли! – произносит Джеймс, удерживая меня за плечи. – Где пожар?

Морщусь, отмахиваюсь и протискиваюсь к ванной.

– Что случилось? – тревожно спрашивает он.

Останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом.

– Я все знаю, Джеймс. Я знаю, с кем была на свидании той ночью.

Он не спрашивает с кем или как я узнала. Не спрашивает ничего, что можно бы ожидать. Вместо этого он говорит:

– Да, со мной. О господи… Я надеялся, ты никогда не узнаешь.

Шире расставляет ноги, преграждая путь. Я не понимаю выражения его лица, но вижу сквозь открытую дверь плакат из «Звездных войн». Юэн Макгрегор со световым мечом. На дверце гардероба висит новый зеленый пиджак, который он надел лишь однажды, той ночью. В углу стоит длинный черный футляр. Надо полагать, удочки.

Смех. Танец. Плач. Крик. Я не хочу.

Открыв рот, я смотрю на Джеймса, он – на меня. Оба ждем, что дальше.

Глава 43

В ту ночь я была на свидании с Джеймсом. Голова кругом. В памяти мелькают неясные картинки. Я не могу ухватить их, однако знаю: даже если бы поймала осколочные воспоминания и разложила перед собой, все равно в пазле останутся пробелы.

– Я тебе не верю! – Отступаю, оценивая шансы убежать, и понимаю, что он, наверное, говорит правду.

– Эли, прошу тебя! – Он протягивает руку.

Я делаю еще шаг назад и упираюсь пяткой в плинтус. Ручка на двери ванной впивается мне в спину. Медленно, дюйм за дюймом, тяну руку назад, нащупывая холодный металл.

– Эли, я ничего тебе не сделаю! – Джеймс подвигается ближе. – Не надо запираться!

– Ты уже сделал.

Наклоняется.

– Не подходи!

Разворачиваюсь, распахиваю дверь, но, прежде чем успеваю отступить в безопасность, он хватает меня за плечи, и я вспоминаю ту ночь: руки у меня на плечах, кто-то с силой меня трясет. Я кричу и кричу, по-настоящему, громко, оглушающе. Зрение то фокусируется, то размывается. Снова нахлынул ужас, который я чувствовала тогда. Пальцы Джеймса ослабляют хватку, на их место приходят другие, ласковые руки. Цветочный аромат духов. Джулс обнимает меня, гладит по голове.

– Ш-ш-ш, все хорошо.

Нет, не хорошо. Совсем не хорошо.

– Это был он, Джеймс. Той ночью. Не Юэн. Джеймс, – лепечу я.

– Я знаю, – тихо отвечает Джулс.

Отпихиваю ее руки. Предательница. Пот, собравшийся у меня под мышками и на пояснице, внезапно холодеет.

Мы стоим молча, три человека, которые когда-то были друзьями. Хочу зацепиться за что-нибудь привычное, поверить, что не схожу с ума. Джеймс и Джулс теперь не только выглядят незнакомцами, но и по ощущению – совершенно чужие. Не верится, что в мире есть хоть что-то незыблемое. Останавливаюсь взглядом на луне за окном, высокой и круглой. Небо цвета индиго усеяно звездами. Светит оранжевый фонарь.

– Пожалуйста, выслушай нас!

Не глядя, говорю «ладно». Не потому, что хочу слушать, а потому что без этого они меня не отпустят.

Я примостилась на краешке ближайшего к двери кресла. Загораживаюсь подушкой и дрожу как осиновый лист. Колени трясутся. От страха, шока, от ужасной мысли, что в самом деле нельзя никому доверять.

Джеймс сидит в противоположном конце комнаты, сжав колени и обхватив живот руками, как будто хочет уменьшиться в размере и исчезнуть.

– Говорите. У вас пять минут. А потом я вызываю полицию.

Хочу, чтобы голос звучал твердо и решительно, но он срывается.

Первой начинает Джулс.

– Джеймс уже сто лет в тебя влюблен. Когда ты рассталась с Мэттом и переехала сюда, он подумал… понадеялся, что в конце концов ты посмотришь на него не просто как на друга, но ничего не изменилось.

– Я понятия не им…

– Ему не хватило смелости признаться.

Джулс говорит быстро, взволнованно. Знает, что я оцениваю каждое слово, ищу подвох.

– Когда Крисси зарегистрировала тебя в приложении знакомств, я отправила Джеймсу сообщение и предложила сделать то же самое.

– Ты взяла мой телефон, – вспоминаю я, – и послала ему ответ от моего имени, зная, кто он.

– Но он тебе понравился! Помнишь других кандидатов? Фотографии членов, требования прислать обнаженные снимки… Ты сказала, Джеймс добрый, и я подумала, что ты узнаешь его с другой стороны и он тебе понравится. Так и вышло.

Мы не должны здесь быть. Я хочу обратно. Я не хочу это делать. Пожалуйста, не надо.

– Нет.

– Эли, вы без конца переписывались!

– Мне нравился человек, которого звали Юэн. Притворяться и обманывать – по-твоему, хорошо, порядочно? – Бросаю на Джеймса свирепый взгляд.

– Он жутко переживал. Поэтому и предложил настоящее свидание – чтобы ты увидела, с кем переписываешься. Вы оба что-то друг к другу испытывали.

– Ты был мне как брат!

– В том-то и проблема, – наконец вступает Джеймс. – Мы застряли в дружбе. «Монополия», семейные обеды по воскресеньям… Я приглашал тебя на концерты, ты всегда отказывалась.

Я думала, у него просто лишний билетик. Впрочем, теперь не важно. Делаю глубокий вдох и выпрямляю спину. Почти отделяюсь от тела, готовясь задать следующий вопрос.

– Ты одурманил и изнасиловал меня, Джеймс?

– Нет!

Он вскакивает, и я отзеркаливаю его движение, с подушкой в руках, готовая к обороне, точно в ней – сталь, а не перья.

– Но у нас был секс? В таком состоянии я не могла сознательно согласиться…

– Эли, я тебя пальцем не тронул, клянусь! Ничего не было!

Джулс дергает его за руку, и он почти падает на диван. Проводит трясущейся пятерней по волосам. Я тяжело опускаюсь в кресло и закрываю лицо. Если с Джеймсом секса не было, то с кем он в ту ночь был? Закрывая глаза, вспоминаю размытое видео. Мужчина лицом к камере. Мои светлые волосы, каскадом падающие на спину, приспущенное изумрудное платье.

Нет.

– Эли… – нерешительно произносит Джулс.

От волнения я снова вскакиваю и расхаживаю по комнате, вспоминая, как в тот вечер готовилась к свиданию.

«Мне вот это нравится. – Крисси приложила к себе зеленое платье, разглаживая свободной рукой ткань. – Если сегодня надевать не будешь, можно я снова его одолжу?»

Она брала его неделей раньше, когда я работала в ночную смену.

«Не верь глазам своим», – сказал Мэтт, когда мы завтракали.

На той записи был он. Он и Крисси. Что за мужчина посылает жене видео, на котором занимается сексом с другой женщиной?

Мужчина, который уверен, что жена никогда его не узнает. Мои кулаки сжимаются и разжимаются. Козел. Ублюдок хренов.

Ярость высушивает слезы. Резко оборачиваюсь к Джеймсу.

– Что ты помнишь про тот вечер? Говори! И ничего не упускай!

Он, запинаясь, начинает рассказ, и я закрываю глаза, позволяя словам рисовать в сознании образы. Туманные воспоминания становятся четче.

Я сижу перед вывеской, изображающей бокал с коктейлем, которая моргает голубым и розовым. Оглядываю толпу, стараясь не съехать со скользкого высокого табурета, обитого искусственной кожей. Я сказала Юэну, что буду в изумрудном платье, однако здесь, под пульсирующими зелеными огнями, любая одежда кажется изумрудной. Нервно кручу соломинку, вытаскивая и снова опуская ее в безалкогольный коктейль из фруктового сока, подтапливая качающуюся на поверхности половинку вишенки. Отпиваю глоток, жалея, что я за рулем: водка сняла бы мандраж. Я до сих пор не разобралась в своих чувствах. С одной стороны, время свиданий, по-моему, еще не пришло. Рана от разрыва с Мэттом не зажила.

«Обязательно надо встретиться! – настаивали Крисси и Джулс, стоило только мне высказать сомнения. (Чуть ли не первый случай их полного единодушия). – Ты с ним улыбаешься».

Это правда. Мы все чаще переписывались, мои пальцы вечера напролет танцевали по клавиатуре, слова лились рекой. Наконец я неуверенно согласилась.

Сейчас, когда я гляжу на парочку, которая извивается в углу под пульсирующую, точно сердце, музыку, приходит мысль, что здесь все-таки слишком интимно. Похоже на настоящее свидание.

– Эли!

Отрываю взгляд от танцпола. К барной стойке прислонился Джеймс. Изображает беззаботность, хотя явно чувствует себя напряженно и неуютно в зеленом твидовом пиджаке, которого я раньше не видела. По сравнению с другими мужчинами разряжен в пух и прах. Вдобавок удушающе пахнет лосьоном после бритья – хочет произвести впечатление.

– Привет. – Гляжу мимо него в зал. – Слушай, не сочти за грубость, но я кое-кого жду…

– Юэна.

– Джулс проболталась?

Пытаюсь изгнать из голоса нотку раздражения. Противно думать, что обо мне сплетничали. Не хочется, чтобы Мэтт все узнал, пока я сама не буду готова ему сказать. Если вообще будет что сказать.

– Нет. Он – это я. В смысле… – Джеймс набирает в грудь воздух, – …я – Юэн. – Протягивает руку для рукопожатия.

Я соскальзываю с табурета и беру сумочку.

– По-вашему, это смешно?

От унижения на глаза наворачиваются горячие слезы.

– Постой! – Он касается моей руки. – Это не розыгрыш! Я… Ты мне нравишься, Эли! Я хотел, чтобы ты лучше меня узнала, забыла, что я двоюродный брат Джулс. Пожалуйста, не уходи!

Я раздумываю. Спешить домой особенно незачем – там ждет лишь одинокий субботний вечер перед телевизором. Но это Джеймс. Очень странное ощущение.

– Всего один бокал, Эли! Дай мне шанс объяснить!

Нас теснят, на места у бара зарится компания, явившаяся на девичник. Крисси не видно.

– У тебя пять минут.

Не люблю, когда мне лгут. Не позволю водить себя за нос.

Раньше мы сидели бок о бок сотни раз. У него дома, у меня. В пабе, где всегда занимали в еженедельной викторине последнее место, несмотря на то что Крисси напропалую флиртовала с барменом, выведывая правильные ответы. Но сегодня между нами пролетают электрические разряды. Я сижу смущенно, с прямой спиной, вздрагивая, когда наши ноги или руки соприкасаются, если мы наклоняемся, пытаясь расслышать друг друга сквозь буханье басов. На мгновение его ладонь как бы случайно ложится мне на колено. Диджей гладко соединяет одну композицию с другой, беседа течет свободно, напряжение исчезает. За одним бокалом следует второй, а потом и третий.

– У меня проблема с алкоголем, – признается Джеймс, чем приводит меня в шок, и тут же добавляет: – В этом пиджаке не сгибается рука. – Комично тянется ртом к бокалу.

– Да, он очень новый… – смеюсь я.

– Специально купил.

Смущаясь нахлынувших чувств, я встаю.

– Еще по одной?

Джеймс идет за мной в бар.

– Я совсем не пила?

– Нет, ты же была за рулем.

– И никто мне ничего не подсыпал? – На самом деле я спрашиваю, не подсыпал ли он.

– Нет. Нам просто было весело.

– Было? И что потом?

Он произносит одно лишь слово.

– Крисси.

Глава 44

Джеймс и Джулс отводят взгляд.

– Что было потом?

Напрягаю память, но я уже окончательно вернулась в эту комнату с плоским телевизором, мягким кожаным диваном и неуютным молчанием.

– Не знаю. Она была расстроена. Ты тоже. Из-за музыки я не слышал, ты оттолкнула ее, а потом вы вместе ушли. Ты сказала «после поговорим» и не вернулась… Никогда не прощу себе, что оставил тебя, подумал, что я тебе все-таки неинтересен, – тихо добавляет он. – Прости меня!

– А как же… – Мои пальцы взлетают к шишке на голове. Она уже почти не нащупывается, однако болит, если нажать. – Что произошло?

– Я не знаю, честно. Я допил, что оставалось, и поехал домой. Когда Бен нам все рассказал, я клял себя за то, что бросил тебя там. Кляну до сих пор.

– И ты все это знала? – Оборачиваюсь к Джулс, не нуждаясь в ответе.

Вспоминаю, как они волновались, все спрашивали, вернулась ли ко мне память. Самосохранение и ничего больше. От этой мысли – горечь во рту.

– Да.

– Ты сорвала сеанс гипноза, чтобы я не вспомнила Джеймса?

Джулс осталась в комнате, хотя мистер Хендерсон возражал.

– Ты была сама не своя. – Джулс ловит мой презрительный взгляд и продолжает: – Да, правда: я не хотела, чтобы ты вспоминала про Джеймса. Он ничего тебе не сделал. Никогда бы не сделал, он на это не способен. Поразмысли, и ты сама поймешь. Сомневаться – просто абсурд!

– Я не знаю, во что верить. Ты все это время мне врала. На записи с камеры был Джеймс?

– Да. – Джулс с трудом сглатывает.

– И это ты сожгла «Призму»? – говорю о ней, потому что не представляю, чтобы Джеймс преступил закон, и вдруг понимаю, что в глубине сердца ему верю.

– Нет, мы тут совершенно ни при чем.

– Но ты сказала, на записи был Мэтт. Опять солгала?

Если положить друг на друга все их ложные заверения, можно целую стену возвести.

– Ты сама назвала его имя, и мне показалось, что легче согласиться.

– Ты в курсе, что у него с Крисси роман? – Мое сердце выбивает дробь.

– Да. Как ни печально… – мягко произносит она. – Я знаю, ты все еще не пережила ваше расставание.

– Когда ты догадалась?

Открытие за открытием, точно удары в живот. Как в «Шоу Трумана». У меня отнимают все, что я считала правдой.

– Я слышала, как она разговаривала по телефону в ту субботу. Всякие любовные нежности и «мы не должны говорить Эли».

– Почему ты мне не сказала? Ты же вроде мой друг! – Не думала, что можно еще острее ощущать себя преданной, но, оказывается, можно. – Тебе никогда не нравилась Крисси. Странно, что ты не ухватилась за возможность нас рассорить.

– Я собиралась… – Она запинается, кусает нижнюю губу. – Не знаю. Сначала я, конечно, хотела все тебе рассказать. А потом… – Она глубоко вздыхает, плечи тяжело горбятся. – Дело не в Крисси или моем отношении к ней, дело в тебе. Я люблю тебя, Эли. Понимаю, сейчас ты в это не веришь, но это правда. И я помню, как страдала, когда услышала про Крэйга. Как было больно. Я не знала, могу ли я… должна ли я причинять тебе такую же боль. Порой я жалею, что ты мне рассказала. Хочется по-прежнему ни о чем не подозревать и чтобы мы все еще были женаты.

По щекам у Джулс катятся слезы, и она яростно вытирает их тыльной стороной руки.

– Когда что-то узнаешь, Эли, проблема в том, что нельзя это забыть. Как бы несправедливо это ни звучало, в глубине души я тебя виню, хотя теперь уже совсем чуть-чуть, я над этим работаю. Но я не знала, как милосерднее – сказать или не сказать. Вы с Мэттом расстались, и вполне естественно, что он живет дальше, а то, что выбор пал на Крисси… Мое ли это дело – тебе рассказывать? Я собиралась подумать. Потом настала суббота, и столько всего произошло…

– Полиция считает, что я причастна к исчезновению Крисси. Сегодня снова задавали вопросы.

– Что? Господи, какой ужас!

– Я пойду с тобой в участок! – говорит Джеймс. – Все им расскажу. Прости, Эли! Прости, пожалуйста!

– Мне нужно время все это переварить. – Я встаю, а они, к моему огромному облегчению, продолжают сидеть. Значит, не помешают уйти. – Пока.

Спокойно, размеренно иду к двери. Лишь когда выхожу на улицу и чувствую, как холодит щеки, трогаю пальцами кожу и понимаю, что плачу.

Хотя я верю Джеймсу и Джулс, мне невыносимо находиться в соседнем доме, зная, что они меня обманывали. Резко выдвигая ящики, швыряю одежду и зубную щетку в небольшую дорожную сумку и запихиваю в верхний карман письмо Крисси вместе с фотографией. Сваливаю в корзинку Бренуэлла его миски, корм и сиротливую обезьяну с оторванным ухом. Отправляю Айрис сообщение, что сейчас приеду.

Теплый медовый свет заливает дорожку перед домом. В дверном проеме – силуэт Айрис с телефоном около уха. Подходит ко мне. Выпускаю Бренуэлла.

– Бен звонил. – Айрис берет из багажника корзинку Бренуэлла и добавляет с запозданием: – Прости, не подумала. Может, ты хотела с ним поболтать?

– Позвоню ему завтра, – отвечаю, хотя, по-моему, во мне не осталось слов.

Я совершенно без сил. Каждый шаг дается с трудом. Отвожу Бренуэлла на кухню, где он садится и так виляет хвостом, пристально глядя на жестянку с печеньем на столе, что зад медленно отъезжает по кафельному полу.

– Пойду кину вещи, – говорю я тете, зная, что бесполезно просить ее не давать Бренуэллу людские сладости.

Когда спущусь, он будет облизываться, а в мохнатой бороде застрянут крошки.

Тяжело поднимаюсь по ступенькам, протискиваясь вместе с сумкой мимо лестничного лифта, этого постоянного напоминания о маме, на который ни у одного из нас не было сил смотреть, но который почему-то так и не убрали. С годами мы его как будто перестали замечать.

Пожалуй, я окончательно поняла, что мама не поправится, в день, когда в доме появились двое рабочих в синих комбинезонах. Они принесли инструменты и картонные коробки. Мы как раз собирались в школу.

– Зачем они пришли? – спросила я Айрис, опустившись на колени у входной двери и завязывая двойным узлом шнурки Бену.

Жесткий коврик царапал кожу.

– Чтобы помочь маме, – медленно и натужно улыбнулась Айрис.

– Чтобы она поправилась? – распахнул глаза Бен. – Ее ножки начнут ходить, и мы будем играть в саду? – Он сделал вид, что пинает мяч, и взмахнул кулаком. – Гол!.. После школы?

– Нет, дурашка. – Айрис потрепала его по голове. – Не так быстро.

– Но уже скоро? – спросил Бен.

– Скоро, – ответила она, прижимая его к себе, чтобы не смотреть в глаза.

Я молча наблюдала, как рабочие отдирают коричневый скотч от коробки с ярлыком «Станнах»[7]. Сердце у меня оборвалось. Я читала статьи в интернете и поняла, что дело совсем плохо.

Когда мы вернулись из школы, Бен решил, что все это очень весело. Дом словно превратился в крытую детскую площадку. Бен ездил на жужжащем лестничном лифте, однако тот двигался мучительно медленно, и скоро ему наскучило – он принялся качаться на медицинском подъемнике над маминой кроватью.

– Мам, когда ты поправишься, можно поставить его в моей комнате?

– Приходи и играй сколько хочешь, – медленно отозвалась мама.

Ей требовались усилия, чтобы произносить слова, но она говорила до самого конца и ни единого раза не сказала, что происходившее с ней – несправедливо. Ни разу я не слышала, чтобы она жаловалась, и сейчас, проходя мимо ее пустой комнаты, я думаю, что случившееся со мной – ничто по сравнению с ее страданиями и у меня нет права себя жалеть; и все равно жалею.

Раскладываю вещи, размышляю. Хочется обо всем рассказать полиции: о том, что` я узнала, и что Крисси скрывается у Мэтта. Однако быстрый поиск в интернете сообщает: даже если они пойдут к Мэтту сегодня вечером, он не обязан им открывать. Без ордера они не проведут обыск, а если я права и Крисси действительно у него, с какой стати он их впустит? Совместного фото и письма недостаточно, чтобы запросить ордер. И что тогда со мной будет? Мэтт и Крисси узнают, что я раскрыла их омерзительную тайну, Крисси сбежит, а мне опять придется обелять свою репутацию, только на сей раз это будет в миллион раз сложнее.

Отчаянно хочется самой припереть их к стенке, но, даже учитывая элемент неожиданности, получится двое против одного. Крисси нужна мне один на один. Надо выяснить, что произошло той ночью, когда я попрощалась с Джеймсом. «Раз, два, три, четыре, пять. Я иду искать!» – шептала я, на цыпочках заходя в комнату Бена, досчитав с закрытыми глазами до ста. Даже если хихиканье Бена сразу его не выдавало, я все равно знала, что он под кроватью.

Я знаю, где ты залегла, Крисси, и я тебя найду.

Завтра. Скорее бы.

У меня есть план.

Среда

Глава 45

Первое, что я делаю еще до рассвета, когда темное небо только-только посерело, – отправляю сообщение Мэтту. Прошу его погулять в обед с Бренуэллом. Пишу, что я у тети. Он спрашивает, почему выгулять собаку не может Айрис.

Плохо себя чувствует.

Это не ложь. Хотя Айрис храбрится и утверждает, что в полном порядке, выглядит она гораздо слабее, чем раньше. Тяжело дышит, поднявшись по лестнице и сунув голову в дверь, чтобы сказать «Баю-баюшки-баю…». Без мамы и Бена я одиноко подхватываю «баю деточку мою», и наши голоса звучат совсем жалко.

Мэтт отвечает, что придет около полудня.

В половине двенадцатого я сообщаю Айрис: сейчас приедет Мэтт, а мне надо в больницу на прием к доктору Сондерсу. Противно думать, что Мэтт будет гладить шелковистую мягкую шерсть Бренуэлла руками, которыми касался Крисси, но если я хочу убрать его с дороги, выбор небольшой.

Окольным путем, чтобы Мэтт не увидел мою машину, еду в наш с ним дом. Паркуюсь на соседней улице, не желая спугнуть Крисси. Хочу лишить ее даже малейшего шанса подготовиться, спрятаться или убежать. Хочу посмотреть ей в глаза, хочу спросить не о том, почему она пытается исковеркать мне жизнь – это я знаю, а была ли наша с ней дружба хоть сколько-то настоящей. Вечера, когда мы потягивали вино и смотрели серию за серией «Друзей», когда сидели в баре за тарелкой с тортильями, подливая в стаканы пиво из кувшина и рассуждая про своих бывших. Что было как надо? Что пошло не так? По крайней мере, теперь я знаю, что пошло не так у Мэтта. И Крисси тоже об этом знала. Кроме Айрис и Бена, других родственников у меня нет, поэтому друзья заменили мне семью. Вглядываюсь в прошлое. Вижу смутно, будто сквозь ткань. Я больше ничему не верю. Джулс, Джеймс, Крисси, Мэтт. Раньше все это казалось таким незыблемым. Я их любила и думала, что они тоже меня любят. Еще никогда в жизни я не ощущала себя такой маленькой и ничтожной.

Когда подхожу к дому, что когда-то был моим, снова подступают воспоминания. Узкие желтовато-коричневые клумбы, которые я сама вскопала, скоро расцветятся подснежниками и пролеской. Вспоминаю, как Мэтт вешал плотные шторы в спальне, чтобы они опускались на ковер, придавая комнате торжественный вид; как бегали летом в кафе на углу за жареной рыбой и картошкой фри; как сидели на качелях в саду и ели прямо из пакета, облизывая уксусные пальцы. Соль на языке. А потом – вкус Мэтта, когда мы занимались любовью под яблоней в дальнем конце лужайки, скрытые от глаз мистера Хендерсона.

Мистер Хендерсон машет мне из окна гостиной. Он при галстуке, значит, ждет пациента. Жаль, что он меня заметил. С другой стороны, Мэтт все равно скоро узнает о моей приезде. Выдавливаю слабую улыбку и быстро отвожу глаза. Интересно, он в курсе, что у Мэтта другая? Вспоминаю, как много раз спрашивала мужа, есть ли у него кто-нибудь, и он все отрицал, а я чувствовала себя дурой. Раньше я думала, что нет ничего тяжелее и губительнее, чем подозрения, а теперь понимаю – ошибалась: холодные жесткие факты ранят вдвое больнее, и их не получается игнорировать.

Крисси.

Ее предательство, по идее, должно задевать меньше, чем предательство Мэтта, однако они переплелись, и их не разделить. Я чувствую почти физическую боль. Обхватываю руками живот, как при коликах. Голова пульсирует от попыток не расплакаться. Роюсь в кармане, ищу ключ. Он завалился под телефон. Как бы там ни пошло, надо обязательно сфотографировать Крисси.

Что-то изменилось. Сначала я не понимаю. Не уверена, что дело в задернутых занавесках спальни. Дверь прежняя, блестящая и черная. Стальной номер «тринадцать» прикручен к кирпичной кладке. Несчастливое число. Для меня – точно несчастливое. Что-то не так. Наверно, мне здесь просто неловко. Хотя с какой стати? Дом наполовину мой, у меня есть полное право здесь находиться. Воровато оглядываюсь и тыкаю ключом в замок.

Не входит. Пробую опять, думая, что дело в дрожащей руке, а потом понимаю…

Замок блестящий, новый. Мой ключ совершенно бесполезен.

Мэтт сменил замок, чтобы я не вошла.

Или чтобы вошел кто-то другой.

Вздрагиваю.

Такое чувство, что за мной наблюдают.

Движение. Шаги. Кто-то тихо произносит мое имя.

Глава 46

– Эли, – мягко повторяет мистер Хендерсон, когда я резко оборачиваюсь. – Простите, не хотел вас пугать. Как вы? Вы такая бледная. А где ваша машина?

– Она… – Неопределенно указываю рукой. – Мэтт поменял замок?

– Да, сказал, что погнул ключ. Вы что-то хотели? Его нет дома. Когда вернется, не знаю.

– Я не могу ждать, мне назначено к врачу. Я хотела взять паспорт. Думаю съездить отдохнуть, но не помню, когда заканчивается срок действия. – Говорю негромко и все время поглядываю на окна, стараясь заметить какое-то шевеление.

– Превосходно. Отдых пойдет вам на пользу. Я очень за вас волнуюсь.

– Благодарю. – Тихонько двигаюсь в сторону дороги. – Мне пора.

Прячу лицо, чтобы он не увидел, как быстро сходит с моих губ улыбка. Уже выхожу из сада, когда он окликает:

– Мэтт оставил запасной ключ. Если очень нужно, могу дать.

– Здо´рово, спасибо! – отвечаю я, не колеблясь ни секунды, и добавляю как можно равнодушнее: – Это, можно сказать, вопрос жизни и смерти.

На сей раз улыбаюсь абсолютно искренне.

Захожу и снимаю туфли на коврике; не из чистоплотности – боюсь, что меня услышат. В доме как-то странно пахнет. Затхло, нерадостно. Или, быть может, это мне нерадостно. И все-таки совсем не похоже на Крисси и ее любовь к приятным запахам. Чувствую легкое облегчение – она еще не поставила свою печать на доме, который я до сих пор считаю моим. Как-то раз, через два дня после переезда к ней, мы с Бренуэллом вернулись с прогулки по пляжу. Его мохнатая шерсть была влажной и соленой. Крисси приоткрыла окна, и я внезапно поняла, как неприятна вонь мокрой собаки, если ты не привык к животным. На следующий день во всех розетках появились освежители, которые регулярно с легким шипением выбрасывали в воздух аромат ванили. И все равно она закрывала нос рукавом, когда Бренуэлл во время обеда давал свой коронный залп. «Типичный мужик!» Я тогда подумала, как неуютно ей делить с кем-то личное пространство. Только я не подозревала, что она уже покушается на то, что принадлежит мне.

По левую руку – гостиная. Толкаю дверь. Секунду она не поддается, и мое сердце подпрыгивает в груди, потому что я немедленно воображаю, что Крисси подпирает ее с той стороны. Однако дверь просто затормозил густой ворс ковра, коричневого – мы его выбрали, чтобы маскировать грязные следы собачьих лап и пятна, которые посадят наши будущие дети. Часы над камином громко тикают в тишине. Забавно, пока я тут жила, совсем не замечала этого звука. Черный блестящий кофейный столик, который мы купили в ИКЕА, покрыт толстым слоем неухоженности, как будто комнатой не пользуются. Не заметно никаких следов там, куда закидывает ноги Мэтт, когда после обеда плюхается на диван; раньше я бы устроилась рядом. Или они не вылезают из койки?

Мы никогда особенно не копили вещи. Мэтту важнее гаджеты, чем подушки, а у меня стремление к вещам тесно ассоциируется с папиным арестом. Однако беглый осмотр показывает: кое-что все же исчезло. Нет фотографии в тяжелой серебряной рамке, на которой мы, как трофей, держим перед объективом двухмесячного Бренуэлла. Вполне естественно, что Мэтт избавляется от напоминаний о жене, которая ему больше не нужна. И все равно больно.

Выйдя опять в коридор, направляюсь мимо туалета прямо в кухню. Крючки над плитой, на которых висели чугунные сковороды, опустели. Так же, как и буфет, в котором раньше хранились зеленые бокалы с нашего медового месяца. На столах чисто, аккуратно. Совсем не похоже на Мэтта. Для него прибраться – значит свалить все на стол около посудомойки и понадеяться, что кто-нибудь другой – я то есть – с этим разберется. Хотя я несправедлива. Когда-то мы стояли бок о бок, вместе резали и жарили овощи, болтали о том, как прошел день.

Надо сосредоточиться.

Где Крисси?

Открываю кухонные шкафчики, как будто она сейчас оттуда выпрыгнет. На самом деле просто тяну время. Шторы в спальне задернуты неспроста – чтобы спрятать кого-то, кто хочет спрятаться.

Здравый смысл подсказывает скорее отсюда убраться. Достаточно вспомнить, на какие ухищрения пошли Мэтт и Крисси, насколько они непредсказуемы и опасны. Синяки на руке, шишка на голове. Кто знает, на что еще они способны? Уже направляюсь к выходу, но вспоминаю душную допросную в участке, жужжание прибора, записывающего мои ответы на лающие вопросы констебля Хантера, и понимаю, что не могу уйти. Нога застывает на нижней ступеньке, пальцы хватаются за перила. Опять поднимаюсь, ступая как можно легче. Любой шум половицы в тишине усиливается. Жду, что вот-вот скрипнет дверь спальни и на меня бросится Крисси. Но ничего не происходит.

К моему удивлению, на площадке второго этажа до сих пор висят свадебные фотографии. Вот мы ставим подписи; вот режем торт, в который ненадежно воткнуты фигурки из глазури: невеста в пышном свадебном платье и жених с цилиндром на макушке. На мгновение я разрешаю себе потосковать по Мэтту. Мы были чем-то прочным, хорошим. Соединившись, превратились вместе в нечто новое и лучшее, чем порознь.

Гляжу на спонтанный снимок, на котором Мэтт шепчет что-то мне на ухо. Я смеюсь, откинув голову. Жаль, не помню, что он сказал. Скорее всего, что-нибудь неприличное. Мои светлые волосы, сияющие под ярким летним солнцем, усыпаны конфетти. Светлые, как у Крисси. По крайнем мере, он последователен… У меня в руках букет желтых роз. Сентиментальность мгновенно улетучивается. Понравилось свидание, сука? Наверно, Мэтт нарочно выбрал карточку с изображением желтых роз для тех цветов на пороге. И как я раньше обо всем не догадалась?

Разозлившись, решительно делаю последние три шага до спальни и прижимаюсь ухом к двери, представляя, как Крисси делает то же самое с другой стороны. Не слышу никакого движения или дыхания. Ничего, кроме слабого шума, такого же, как в ракушке, которую во время медового месяца Мэтт приложил мне к уху. Шум волн, горячий песок, обжигающий ноги.

Поднимаю липкую от пота руку и медленно толкаю дверь.

Вскрикиваю при виде того, во что превратилась спальня.

Глава 47

Наша спальня. Непостижимо, что когда-то я считала ее своим надежным пристанищем, любила. Здесь страшный бардак. Пол уставлен картонными коробками. Я рывком отдергиваю шторы. Пылинки, кружась, опускаются вниз, точно радуются дневному свету.

Что происходит?

«Я тут убираюсь», – написал Мэтт, когда предлагал зеленые бокалы.

Но это не просто уборка. Коробки набиты его одеждой, вещами с чердака. Здесь даже наша облезлая новогодняя елка. Каждый год, оборачивая дождиком лысые ветки, мы клялись, что в сезон распродаж купим новую, однако руки так и не дошли. Гирлянда из маленьких тыкв, которую вешали на крыльце в Хэллоуин.

Он переезжает. Уезжает. Трещина в моем сердце делается чуточку длиннее, когда я бегло проверяю оставшиеся коробки, смотрю, что он забирает, а что выбросил, как выбросил меня. Так вот, значит, какой у них план: посадить меня за убийство, которое я не совершала, и сбежать? Куда? За границу? Вспоминаю о Крисси и напряженно окидываю взглядом комнату. Где она?

За окном ревет мотоцикл. Кажется, что он совсем рядом. Делаю шаг к встроенному гардеробу с дверцами во всю стену и представляю, как Крисси стоит там с ножом или пистолетом. Воображение несется галопом, и скоро я убеждаю себя, что отделена от верной смерти лишь тонкой панелью шкафа. Несмотря на это, делаю еще шаг, берусь за ручку, набираю в легкие воздух и открываю. Пусто. Металлические плечики – и больше ничего.

Быстрый взгляд на часы говорит мне, что времени до возвращения Мэтта совсем мало. Он никогда не гуляет с Бренуэллом в дождь больше получаса, а я тут уже сорок пять минут. Тороплюсь в пустующую комнату, которую мы когда-то определили под детскую. На полу – узкий надувной матрас и спальник. На подушке еще заметно углубление от головы. Кто здесь ночует? Почему Крисси не спит с ним в кровати? Где она? Я была уверена, что здесь, но я уже везде искала…

Тут я слышу внизу шум и вспоминаю, что не везде – я не посмотрела в туалете.

Каждый прогиб ступеней под ногами, каждый скрип оглушает, перекрывая бешеный стук сердца в грудной клетке. Лоб покрывается бусинками пота. Я прижимаюсь ухом к шкафу для верхней одежды.

Тишина.

Считаю в уме до трех, рывком распахиваю дверцу и отпрыгиваю, поднимая руки, защищаясь.

Никого.

Прислонившись к стене и ослабев от облегчения, замечаю, что почтальон бросил почту в щель для писем. Этим, наверно, и объяснялся шум. Машинально приседаю и сгребаю конверты. В основном мусор: листовка нового индийского ресторана, который предлагает доставку на дом, ваучер с двадцатипроцентной скидкой на вертикальные жалюзи, флаер компании по чистке кровельных желобов и парочка конвертов – скорее всего, рекламная рассылка для Мэтта. Иду на кухню и сваливаю их на вечную кучу бумажек рядом с тостером.

Отмечаю про себя, что Мэтт давным-давно не открывал письма, и копаюсь в них на случай, если есть что-то для меня. Среди тонких коричневых конвертов затесался кремовый, со штампом страховой компании «Маркстоун». Хм, впервые о такой слышу. Не удерживаюсь и поднимаю на свет. Ничего не видно. Любопытство берет верх – я осторожно вскрываю конверт, вытаскиваю письмо и читаю. Слова стремительно прыгают на меня со страницы. Тяжело опускаюсь на стул и хватаю ртом воздух. Зажмуриваюсь, делаю три глубоких вдоха, а потом перечитываю, как будто от этого в письме что-то радикально изменилось. Увы.

Четыре месяца назад, несмотря на наше расставание или, может быть, именно по причине оного, Мэтт оформил на нас совместную страховку. Видимо, подделал мою подпись. В случае моей смерти он получает миллион фунтов. Пол стремительно приближается, я наклоняюсь, опуская голову между коленей, и глотаю желчь.

Ум беснуется. Несмотря на нити сомнений и письмо, которое держу в руке, я все-таки не могу представить, чтобы Мэтт хотел мне зла. Мозг просто отказывается в это верить. С другой стороны, именно Мэтт меня оттолкнул, отказался записаться к семейному психотерапевту, упаковал наш брак в ящик и заколотил крышку. Перечитываю страховой полис. Миллион. Хватит на совершенно новую жизнь.

Жизнь для двоих.

Я должна была умереть той ночью, но не умерла, и теперь они изводят меня, посылая антидепрессанты, чтобы я сама все закончила?

Рев мотора на улице заставляет вскочить на ноги. Хлопает дверца машины. Не останавливаясь посмотреть, Мэтт ли это, я распахиваю двери на заднюю веранду и бегу в носках по мокрому от дождя газону к калитке. Отсюда мне его не видно – мужчину, который обещал заботиться и оберегать меня, а теперь превратился в чужого, поставил цену на нелюбимую жену.

Письмо по-прежнему зажато в руке. Я не позволю Мэтту проделывать это безнаказанно. Не позволю.

Однако он сразу все поймет. Споткнется о мои туфли на коврике и сообразит, что я приходила.

Испуганно оглядываюсь через плечо, мокрые ноги шлепают по асфальту с такой силой, что больно лодыжкам. Я почти уверена, что Мэтт бросится следом.

Тик-так.

Времени совсем мало.

Глава 48

Теперь у меня есть план, и я знаю, что у тебя он тоже есть. Я изучил тебя насквозь, Эли. Ты предсказуема. Эгоистична.

Ты лгунья.

Будет почти жаль, когда все закончится.

Почти.

Несмотря ни на что, я буду по тебе скучать.

Глава 49

Прыгаю в машину и мчусь в полицейский участок. Видимость плохая, хлещет дождь, дворники шур-шур-шуршат по лобовому стеклу. На крутом повороте страховой полис падает с пассажирского сиденья на пол, я наклоняюсь за ним, и машину заносит. Раздается резкий сигнал, и я выравниваю руль как раз вовремя, расходясь со встречной машиной в нескольких сантиметрах.

Надо успокоиться.

Перед глазами плывет. Мелькает датчик скорости. Плевать. Мысли мечутся. Что сделает Мэтт? Бросится в погоню? Попробует скрыться? Нельзя, чтобы они с Крисси сбежали. Если это произойдет, облако подозрения, нависшее надо мной, так никогда и не рассеется. На парковке почти нет мест. Втискиваюсь между полицейской машиной и черной «Фиестой» с царапиной на крыле. Выходя, попадаю ногой в ледяную лужу и нерешительно останавливаюсь. Страховой полис – мое единственное доказательство. Достаточно ли его, чтобы обелить мое имя? Насколько серьезно отнесется Хантер к женщине в носках? Вспоминаю его резкость, сарказм. Страховка сама по себе не показывает связь Мэтта и Крисси. Хантер скажет: «Косвенная улика». Да, признаю, я опять сужу по сериалам. Немного приободряюсь, вспоминая про фото, письмо Крисси и телефонный разговор, который подслушала Джулс.

Наверняка этого хватит.

Должно хватить.

Рывком застегиваю ремень безопасности и жму на газ. Полицейский участок исчезает в зеркале заднего вида. Обещаю себе, что скоро вернусь.

Добираюсь до Айрис на автопилоте. Около дома припаркована машина Мэтта, и меня окатывает холодом, словно я встала под струи дождя, льющиеся с крыши.

Он еще здесь? Почему?

Парковаться около дома негде – я перегорожу выезд. А может, и хорошо? Вызову полицию, и Мэтт не сбежит. Как только я покажу фото, письмо, страховой полис и подробно объясню, что происходит, они сразу задержат его для допроса. И кошмар закончится.

Но прежде надо убедиться, что с Айрис и Бренуэллом все в порядке. Понятия не имею, на что способен Мэтт.

Понравилось свидание, сука?

Мое свидание с «Юэном» сыграло Мэтту на руку как нельзя лучше.

Толкаю входную дверь. В доме тихо, даже слишком. Вытаскиваю мобильный телефон и листаю список недавних звонков.

Кричу:

– Есть кто дома?

Ага, вот входящий с неизвестного номера. Наверно, прямая линия констебля Уиллис, когда та звонила и просила прийти в участок.

– Айрис!

Меня окутывает тишина. Гаснет крошечная искорка надежды на то, что Мэтт сидит за кухонным столом и, ни о чем не подозревая, угощается печеньем с ванильным кремом.

С трудом сглотнув, медленно двигаюсь по коридору. От мокрых носков на дубовом полу остаются следы.

Прислушиваюсь. Ничего – ни бульканья чайника, ни приглушенного радио, всегда включенного, «чтобы было веселее», ни голосов, ни цоканья по полу когтей Бренуэлла, который обычно тут же несется мне навстречу.

Все тело покалывает от сильнейшего позыва убежать, покинуть дом, где в воздухе снова разлита трагедия. Но я не могу. Не могу убежать. Не могу уйти.

В кухне пусто. На столе две недопитые кружки. Один из деревянных стульев опрокинут, спинка треснула.

Нарастает чувство тревоги и давление в голове, будто в ней надувают воздушный шарик.

Большим пальцем нажимаю кнопку вызова. Подношу телефон к уху, ожидая ответа Уиллис, а сама опасливо выглядываю из кухни и крадусь к гостиной. Вижу… ноги, торчащие из-за дивана…

Ноги Айрис в бежевых мокасинах.

Она лежит на полу, глаза закрыты, кожа странного синюшного оттенка. По-моему, она мертва.

Перед глазами у меня плывет. Я испуганно пячусь и замечаю на зеркале надпись оранжевой помадой, которой Айрис пользовалась с семидесятых годов.

Ты следующая.

Глава 50

Со стоном отступаю из комнаты, всем своим существом желая, чтобы Уиллис скорее ответила. Из угла раздается приглушенное мычание.

Бен.

Я не видела его машины, хотя и не высматривала ее, была слишком поглощена собственными мыслями.

Он скорчился на полу, руки и ноги связаны, галстук съехал набок, костюм смят, очки погнуты. Во рту – тряпка, похожая на кухонное полотенце, из уголка губ течет алая струйка.

– О господи! Бен!

Бросаюсь к нему, и он издает невнятный звук, отчаянно мотая головой.

В другом углу шевелится тень. Останавливаюсь как вкопанная.

Мэтт. Он стоит молча, неподвижно. Исходящая от него ненависть так же густа, как страх Бена.

За долю секунды я замечаю все: белки выпученных глаз Бена, который пытается освободить запястья, стальной хлебный нож в руке Мэтта. Закипающая во мне ярость вырывается наружу при виде шарфа у него на шее. Я купила этот шарф на прошлое Рождество, под цвет его глаз, из которых теперь на меня сочится яд.

Пока смерть не разлучит нас.

Уже собираюсь кинуться на него, и тут слышу в трубке голос констебля Уиллис:

– Алло! Алло!

Слава богу!

Глаза Мэтта перебегают с телефона на мое лицо. Он бросается ко мне. Я истошно кричу.

Из сада раздается дикий лай. Прикидываю, успею ли добежать до задней двери и впустить Бренуэлла. Он хоть и маленький пес, но меня в обиду не даст. Разворачиваюсь к двери. Пальцы Мэтта впиваются мне в плечо. Изгибаюсь и со всей силы бью его в пах. Он валится на пол, а я тараторю в трубку:

– Констебль Уиллис, это Эли Тейлор! Мой муж, Мэтт! Он убил мою тетю, напал на брата, хочет убить меня! Он убьет нас обоих!

– Элисон, где вы?

Мэтт поднимается на колени и шарит вокруг в поисках ножа, который выронил при падении.

– У Айрис: двести двенадцать, Стейшн-роуд. У Мэтта роман с Крисси. Она никуда не пропала. О господи…

Мэтт, шатаясь, встает, и я пячусь во тьму коридора.

– Эли, что происходит? Вы сейчас в безопасности?

– Нет.

Мэтт все ближе.

Нет, я совсем не в безопасности.

– Мой муж сейчас меня убьет, – говорю я медленнее, охваченная чувством неизбежности.

– Полиция уже едет. Вы можете где-нибудь запереться?

– Поздно, – шепчу я.

Мэтт вырывает у меня из пальцев телефон и со всей силы бьет им меня по голове.

Чернота.

Поздно.

Глава 51

Обрывки образов. Все перемешалось. Смутно сознаю, что меня поднимают. Холодный воздух. Ветви цепляются за волосы. Меня несут через сад. Урчание мотора, скрип калитки. Кладут на что-то теплое и мягкое. Опять чернота.

Едем. Голова пульсирует от боли. Вибрации двигателя убаюкивают.

В машине, в безопасности.

Пристегнута ремнем на сиденье рядом с папой. Едем с ним в магазин на углу. Упаковка неаполитанского мороженого из морозилки к воскресному чаю. Меняемся с Беном: ему – клубничное, мне – шоколадное.

Сон.

В ушах шумит, чувства пробуждаются от рева. Сначала думаю, что шумит кровь в ушах, пульс на запястье частый и слабый. Потом понимаю – это море. Я лежу на твердой сырой земле, зубы стучат от холода. Вверху голые балки, изъеденные жучком. Серые каменные стены.

Темной ночью творятся темные дела.

Внезапно понимаю, что фотография на моей странице в «Инстаграме» сделана здесь, в месте, которое я очень люблю. Мэтт это прекрасно знает. Я делилась с ним детскими воспоминаниями о пикниках с Беном и мамой, до ее болезни. Тут он сделал мне предложение.

Рывком сажусь, и веревка впивается в запястья. Меня дергают за ноги. Мэтт связывает мне щиколотки.

– Ублюдок!

Брыкаюсь. Попадаю пяткой в мягкую плоть его живота.

Он со всей силы бьет меня по лицу. Ощущаю металлический вкус крови во рту. Свирепо гляжу на него, думая, какая дорога привела нас от свадебных клятв вот к этому. Неужели я в самом деле была такой плохой женой?

Он придвигается, впиваясь в меня взглядом, – и я внезапно понимаю…

Я не была плохой женой. Это не мой муж!

– Бен?…

Мужчина, который сейчас так близко, что я чувствую его дыхание, переоделся в одежду Мэтта и нацепил его шарф. Но по запаху – несомненно, мой брат.

В углу лихорадочно кивает головой мужчина, которого я приняла за Бена. Очки в металлической оправе, которые не подходят ему по размеру, съехали на нос. Я испугана, зла и одновременно чувствую себя маленькой и ничтожной. Бен решил, что провести меня будет легче легкого, и как же он был прав! У них с Мэттом одинаковые короткие стрижки, темные волосы. Когда я увидела связанного Мэтта в костюме и очках Бена, мне ни на секунду не пришло в голову присмотреться внимательнее.

Не верь глазам своим.

Хотя я не могу доверять своему зрению, у каждого из нас есть уникальный запах, который практически невозможно имитировать. Внезапно я понимаю: все это проделывал Бен. Издевался, запугивал, написал на двери «убийца», прислал антидепрессанты, «если вдруг не можешь жить после того, что сделала». Теперь все предельно ясно.

– Бен, – повторяю уверенней, – я знаю, это ты.

Он изумленно открывает рот, и я снова чувствую запах ментоловых сигарет, которые он курит в стрессовых ситуациях. А ведь нет ничего более стрессового, чем убийство.

Мне ли не знать.

Глава 52

Я долго повторяла материал к пробным экзаменам в школе и забылась неспокойным сном около половины двенадцатого. В полночь резко проснулась и сначала не сообразила, что меня разбудило. Села на постели и потерла мутные глаза. Сквозь шторы пробивался лунный свет, на потолок ложилась тень от платяного шкафа – ничего необычного, хотя в ту ночь тени казались густыми и зловещими. Я нехотя спустила ноги с кровати. Шестое чувство нашептывало, что в доме что-то очень, очень не так. Сейчас вспоминаются мелкие детали: мурашки по коже и прикосновение махрового халата; меховые тапки, греющие ноги. Скрип дверных петель, когда я осторожно ее приоткрыла, надеясь, что разбудил меня Бен, однако в глубине души зная, что это не он. В доме еще пахло сосисками, которые мы ели на ужин. Теперь они лежали в желудке тяжелым жирным комом.

В приоткрытую дверь Бена, из которой лился мягкий мандариновый свет ночника, было видно его тельце, свернувшееся в кроватке. Совенок Олли упал на пол; Бену недавно исполнилось девять, но он продолжал спать с любимой игрушкой. Я собиралась поднять совенка, когда вдруг услышала шум – шепот, который становился громче и надрывнее.

Я медленно и осторожно прокралась на цыпочках к маминой комнате. Прижалась ухом к плотно закрытой деревянной двери.

С той стороны доносились приглушенные рыдания, и сначала я подумала, что плачет мама. Пальцы скользнули к дверной ручке, я хотела войти и утешить. Тут мама заговорила, и я поняла, что плакала не она. Мама была там не одна.

– Ты должна, Айрис, – медленно и хрипло произнесла она.

Ей все труднее становилось глотать и говорить. Мышцы горла и челюсти атрофировались. «Иногда способность говорить утрачивается первой, – сказал доктор, не поднимая головы. Кончик его шариковой ручки царапал что-то в маминой карте. – Вам повезло». Он сказал это без иронии, как будто мама должна радоваться, что ей больше не подчиняется левая рука и почти не подчиняется правая, что ноги ослабли и отказывались ее носить. Мягкость голоса, которая раньше успокаивала меня перед сном, давно исчезла.

Рыдания стали громче.

– Я знаю, это тяжело. Но…

– Тяжело?! – язвительно переспросила Айрис. – Ты просишь о невозможном!

– Но ты обещала.

– Нельзя меня этим попрекать. Когда я в первый раз устроилась на работу, а потом меня уволили за то, что я целовалась в архиве с помощником менеджера, ты тоже обещала, что не скажешь маме, а сама…

Я удивленно приподняла брови. Сложно было представить, чтобы Айрис с кем-то целовалась.

– Не сравнивай, – парировала мама, прогоняя из моей головы образ романтической Айрис.

– Да, знаю.

Воцарилась тишина. Я затаила дыхание и повернулась в направлении своей комнаты, чтобы сбежать, если Айрис пойдет к двери, но с той стороны опять донеслись рыдания.

– Я тебя люблю, – плакала Айрис. – И если есть хоть малейший шанс…

– Его нет, – категорично ответила мама. – Ты знаешь, его нет. Ты подаешь детям ложную надежду. Цепляешься за…

– Лучше ложная надежда, чем никакой! – с дрожью возразила Айрис.

– Но ты же знаешь! Знаешь!

Мамин голос уже много месяцев не был таким четким.

Снова стало тихо. Я вздрогнула и плотнее запахнула халат.

– Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста! Ты должна согласиться!

От ее мольбы у меня защемило сердце.

– Я же здесь! Смотрю за детьми, домом, тобой. Я делаю все, что могу!

– Знаю, знаю, но станет только хуже.

– Ты моя сестра!

– Поэтому я на тебя и рассчитываю. Я бы сделала это для тебя.

– Но Эли! Бен! Он еще такой маленький.

– Вот именно, ради детей. Я и так пережила все прогнозы. Мне хуже и хуже. Ты хочешь, чтобы они тоже страдали? Кроме Джастина, ты – единственная, кто у них остался, Айрис. Пожалуйста!

Секунда тишины, и мама заплакала.

– Я не могу! Не могу!

Послышались тяжелые шаги. Я метнулась в тень, прижалась к книжному шкафу. Айрис сбежала по лестнице, зазвенела ключами. Хлопнула дверь, завелся мотор, а потом я услышала животный вой, который пронзил меня насквозь.

Было искушение сбежать, не нарушая мамино уединение, однако этот вой притянул меня к ее постели, и, обойдя инвалидное кресло, я скользнула к ней в кровать и обняла рукой за плечи. Скоро ее горе насквозь промочило мой халат. Мои щеки тоже были мокрыми.

К тому времени как мама подняла голову и ее красные глаза встретились с моими, рука у меня совсем занемела.

– Прости.

Ее речь снова стала привычно невнятной, как будто разговор с Айрис лишил ее последних сил.

– Что случилось, мам?

Страх жег как крапива, буйно разросшаяся в дальнем конце сада.

– Как сейчас помню день, когда ты родилась, – сказала мама мучительно медленно, отрешенно глядя в пространство. – Роды шли почти трое суток, схватки были невообразимые, невыносимые, но все это время твой папа сжимал мне руку и просил держаться, напоминая, что боль в конце концов прекратится и у нас появится чудо, ты. – Ее глаза затуманились. – Оно того стоило. Каждая секунда. Как только я увидела твое личико, поняла, что, не раздумывая, снова бы через все это прошла.

Она тяжело сглотнула. Я слушала молча, не желая вырывать маму из окутавшего ее воспоминания. Она так редко говорила о папе.

– Я люблю тебя, Эли. Пожалуйста, помни это, но… – Она покачала головой.

– Что, мам?

Она меня пугала.

– Но моя болезнь. Это невообразимо, невыносимо, и некому попросить меня держаться.

– Я тебя попрошу! И Бен, и Айрис!

Я перебирала в голове имена друзей, соседей, и вдруг поняла, что в последние три года все они куда-то исчезли. Из-за папиного ареста или маминой болезни – трудно сказать. Меня затопила печаль. Мама всегда была такой общительной. Я вспоминала, как часто взбегаю по лестнице, чтобы сесть за домашку, и, шагая мимо ее двери, на ходу кричу «привет». Или «пока», если иду на улицу. Как это мало! Меня жгли стыд и раскаяние. Я ужасно ее подвела.

– Прости, мам! Я буду чаще к тебе заходить.

– Я бы с радостью провела с тобой и Беном еще миллион дней, Эли. Дожила бы до тысячи лет, и все казалось бы мало, но…

Я с трудом разбирала ее слова. Ее утомленное лицо побледнело, стали заметнее бороздки у рта.

– …когда-нибудь придется с вами расстаться. Таков естественный ход вещей.

– Но не сейчас. Доктор сказал…

– Я не поправлюсь, Эли, – произнесла она безучастно. – Как бы ни храбрилась Айрис, что бы она ни говорила вам с Беном, я не поправлюсь. От двух до пяти лет, говорят врачи. Уже прошло три.

– Знаю, но… – Я замялась.

Хотела сказать «но я хочу, чтобы ты поправилась». Как будто от этого что-то поменяется… В отличие от Бена, я была достаточно взрослой и все понимала. Читала статистику в интернете. Мамино состояние еще больше ухудшится, и она умрет. Думать об этом было невыносимо.

– Это ужасно?

Я никогда раньше не спрашивала, как будто если не говорить вслух, то мама не будет страдать. Однако она страдала.

– Да, – ответила она медленно, без малейшей жалости к себе.

Меня снова кольнул стыд. Я вспомнила, какой вой подняли мы с Беном, когда подхватили ветрянку.

– У меня сводит мышцы, болят суставы. Пролежни от одной и той же позы, если только кто-нибудь меня не перевернет. Я беспомощна, во всем завишу от Айрис.

– Я буду помогать.

Я всегда знала, что такая зависимость для мамы ужасна, но подразумевала только малоподвижность, неспособность саму себя обслуживать. Никогда не задумывалась о физической боли, которую она испытывала. Страшно было даже представить.

– Наверно, очень тяжело, когда не можешь ходить.

– Дело не только в этом, – с большим трудом произнесла она. – Скоро пропадет речь. Мне еще повезло, что она продержалась так долго. Я не смогу с вами разговаривать.

– Сможешь. Когда в последний раз приходила медсестра, она рассказывала про специальные аппараты, помнишь? Есть разные способы…

– Например, питание через зонд, когда не смогу глотать? Я и так ем только пюре. Что это за жизнь, когда не можешь двигаться, говорить, есть? С момента постановки диагноза прошло три года, мне повезло больше, чем многим другим, но я устала, Эли.

– Да, прости. Уже очень поздно. – Я приподнялась, чтобы уйти и не мешать ей отдыхать.

– Не в этом смысле. Я скопила снотворное.

– Дать тебе таблетку?

Хотелось, чтобы от меня была практическая польза.

– Айрис должна была помочь мне их выпить. Все сразу.

Наступила тишина. Я мысленно переворачивала ее слова, точно они написаны на листке бумаги. Доходило не сразу. Даже сейчас не знаю, я действительно не понимала или не желала понять. Зажала рукой рот, как будто это у меня с языка сорвались страшные слова, и потрясенно смотрела на маму. Было чувство, что она меня предала.

– Ты не можешь нас бросить!

– Это все равно скоро случится. У меня больше нет сил терпеть, Эли. Я хочу уйти достойно, насколько это еще возможно. Но Айрис. Она… она…

– Ш-ш-ш… – Я обняла маму, прижавшись щекой к щеке, вдыхая розовый аромат крема, который дважды в день втирала ей в кожу Айрис.

Я лихорадочно придумывала, как ей помочь, но мысли возвращались к снотворному. Я в страхе гнала эту мысль. Кожа стала липкой от пота. Накатывали и отступали воспоминания.

Мама около дома темным зимним утром, мокрыми красными руками оттирает граффити на гараже. День за днем, пока идет суд, защищает меня по дороге в школу от репортеров, которые кидаются к нам, расталкивая друг друга. Сериал «Жители Ист-Энда», печенье с ванильным кремом и горячий шоколад. Вечера у телевизора, когда мы больше не могли позволить себе походы в кино: задернутые занавески, попкорн в мисках, мы с Беном стоим в очереди у входа в гостиную, а мама берет у нас самодельные билетики. Воспоминания переплелись, проторили дорожки у меня в голове и всегда, всегда приводят к одному и тому же выводу: мама меня любит. Внутри зашумело, как фейерверк «Огненное кольцо», которое много лет назад прибил к забору папа. Фейерверк крутился и щелкал, мама накладывала в тарелки печеный картофель с фасолью, а в кастрюле закипал горячий шоколад.

– Ты не можешь просто взять и махнуть на все рукой!

Я хотела сказать «на нас», но понимала, что это нечестно.

– Эли, я все очень серьезно обдумала. Оставить вас с Беном… Размышляла над этим весь прошлый год, без конца спорю с Айрис. Я люблю вас больше всего на свете, ты знаешь, но я хочу уйти тогда, когда еще могу сказать вам о своей любви. Хочу, чтобы вы запомнили меня такой, какой я была, не такой, какой становлюсь. Папа в тюрьме, и все-таки у него больше свободы.

Мама закрыла глаза. Я положила голову рядом с ней на подушку, глядя вверх на подъемник, свисавший с потолка, – в ярости на бога, вселенную, на всех. В ярости, однако четко сознавая, что следует делать.

– Ты уверена?

Ее глаза встретились с моими, я увидела в них боль и сожаление, и – отчетливее всего – вспышку облегчения. Она кивнула, и ее взгляд перебежал на тумбочку у кровати.

– Классифицируют как смерть в результате болезни, – прошептала она. – Завтра придет врач и подпишет свидетельство о смерти. Он был всего неделю назад, и юридически для вскрытия причин нет. Никто никогда не узнает.

Понимая, что мама действительно все изучила и обдумала последствия, я решилась. Молча выдвинула ящик, трясущимися руками с трудом открыла бутылочки, высыпала белые безобидные таблетки на одеяло и разломила каждую на четыре части. Мама уже не могла глотать их целиком. Я поддерживала ей голову, пока она с усилием запивала их теплой водой с пылью и пузырьками. Если бы я пошла за стаканом свежей, то сбежала бы вслед за Айрис. Сбежала бы как трус.

Когда таблетки закончились, мы посмотрели друг другу в глаза.

– Эли…

Я прижала ее ладонь к своей щеке.

– Сара…

Я так давно не слышала свое настоящее имя, что залилась слезами.

– Не плачь, родная! Ты не виновата! Ты ни в чем не виновата!

Я не верила. Вспоминала часы, когда, сгорбившись, сидела за ноутбуком, изучая статьи в интернете, читая страницу за страницей про болезнь двигательного нейрона: гипотезы о генетической предрасположенности, экологии, стрессе. Все снова указывало на меня. Папа решился на кражу ради подарков мне на день рождения; я впустила полицию. Сердце разрывалось, но хотя бы это последнее я должна была для мамы сделать. Просто обязана.

– Поговори со мной, – пробормотала она.

Столько всего хотелось сказать, но это были наши последние слова друг другу, и я стала читать наизусть любимый стишок Бена, которым укачивала его в одинокие предрассветные часы. «Как Филин и Киска в зеленом челне уплыли, расскажет любой…» Меня трясло от ужаса, когда я думала о чудовищности того, что сделала. Я лежала рядом с мамой и все время сбивалась, начинала заново. Меня заедало, как поцарапанные папины виниловые пластинки. Потом, когда точно – не знаю, ее мышцы перестали дергаться, исчезла хрипота дыхания.

Рассвело. Солнце окрасило небо алыми полосами – в цвет моего стыда. Скоро проснется Бен. Я тихо вылезла из постели, замечая на маминой ночнушке пятно от яичного желтка, ее тапочки под тахтой и седые волосы на расческе.

Все это осталось со мной с той ночи. Крупные детали и мелкие. Весь запутанный клубок.

О, как я жажду забыть – забыть, кто я и что сделала! Но разве это возможно? Я плакала о себе и о ней, целуя губы, которые больше не улыбнутся. Слезы душили меня, когда я пожелала ей спокойной ночи. Я ни разу не подумала о Бене. Он прав. Я убийца и заслуживаю наказания. Наверно, я всегда знала, что оно меня настигнет. Почти жаждала его.

Чувство вины во мне огромно. И все же больше всего меня беспокоит то, что я не дочитала ей стихотворение. Оно крутится у меня в голове. Кажется, дочитай я его до конца, что-то изменилось бы, стало бы легче.

Танцевали они на краю земли

И смотрели ввысь, на луну.

На луну,

На луну,

И смотрели ввысь, на луну.

Глава 53

Как только я поняла, что за всем стоит Бен, – и как будто откупорили бутылку. Воспоминания о той ночи хлынули потоком. Очередь у бара редела. Я помахала двадцаткой бармену и искоса посмотрела на Джеймса. Джеймс! Кто бы подумал, что с ним будет так весело? Меня еще болтало между злостью от его обмана и благодарностью, потому что иначе я бы ни за что не согласилась на свидание. Под мириадами соперничающих за внимание эмоций зрело чувство, что, это, возможно, начало чего-то серьезного.

– Крисси идет! – прокричал он мне в ухо, перекрывая буханье басов. – Какая-то она несчастная.

– Эли!

Крисси потянула меня за руку, и я обернулась.

– Надо поговорить.

– Может, потом? – проорала я, но ее взгляд сказал мне, что потом нельзя.

– Я встречаюсь с мужчиной.

– Здорово! – улыбнулась я.

Она не улыбнулась в ответ.

– Это…

Она опустила глаза, и на какой-то ужасный момент у меня упало сердце, я подумала про Мэтта.

– Это Бен. Мы не хотели тебе говорить, пока не убедимся, что у нас всерьез и надолго.

– Рада за тебя!

Я в самом деле была рада. Пока она не добавила:

– Помнишь, несколько дней назад ты рассказала мне…

Я не выдержала. Я ее толкнула. Толкнула сильно. Хотела остановить слова, которые вот-вот сорвутся с ее губ.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Мама. В том ли дело, что это был мой день рождения – всегда тяжелое время, – или подействовало вино и задушевный разговор, однако все вырвалось наружу. Я ждала, что Крисси меня осудит, а она заплакала. «Бедная ты, бедная!» Пообещала никому не рассказывать. Побожилась, как мы делали в школе, и я ей поверила. Зря. Как она могла рассказать Бену?! Теперь он считает меня предательницей, злится!

Она пошатнулась, удержала равновесие и тронула меня за локоть. «Здесь не время и не место. Пошли».

Я оторопело сказала Джеймсу, что поговорю с ним позже, и взяла пальто и сумку.

В коридоре было тише. Музыка ощущалась не ушами, а, скорее, через вибрацию пола. Крисси остановилась у пожарного выхода.

– Бен на улице.

– Я не пойду, – заплакала я.

– Поговори с ним.

– Я не хочу!!!

Еще чуть-чуть, и я, точно ребенок, зажала бы уши руками. Я не могла посмотреть ему в глаза. Не могла.

– Эли! – Крисси схватила меня за руки и с силой потрясла. – Ты должна!

Она распахнула пожарную дверь, и я ступила в темноту, в дождь. От вони отходов в огромных мусорных баках меня затошнило. В проулке было темно, кроме прямоугольника света от двери, которую Крисси подперла осколком кирпича, и мерцающего зеленого указателя аварийного выхода.

– Мы не должны здесь стоять. Пойдем обратно. Я не хочу. Пожалуйста, не надо!

Всхлипывая, я повернулась и шагнула к двери, но из тени внезапно появился Бен и выбил кирпич. Дверь захлопнулась. Пальцы впились мне в локоть, с силой рванули к себе. Я споткнулась на каблуках, задела плечом скользкую стену. Наконец осмелилась посмотреть ему в глаза. Его волосы прилипли ко лбу, на щеках блестела влага. Я хотела думать, что от дождя, а не от слез, ибо видеть его растерянность было невыносимо. Поддавшись порыву, я обхватила его руками, но он с силой толкнул меня к стене, сдавливая рукой горло.

– Сука!

Я в ужасе вырывалась, хватала ртом воздух… Крисси его оттащила. Мы стояли, прожигая друг друга взглядом.

– Я знаю! – Его слова сочились ядом. – Знаю, что ты сделала!

– Прошу тебя…

– Давайте поедем куда-нибудь, где тепло, и поговорим по-человечески, – перебила Крисси. – Спокойно и без свидетелей.

– Ключи! – требовательно произнес Бен, протягивая руку.

Я дрожала в своем коротеньком платье, шея еще горела после его хватки.

Отказаться? Нет, Крисси была права. Надо нормально поговорить.

Бросила ему в ладонь ключи, накинула пальто и надела перчатки.

Мы медленно шли к машине под дождем, мокрые до нитки. Столько всего надо было сказать, но ни один не находил слов. Бен сел за руль, Крисси устроилась рядом на пассажирском сиденье, а я оказалась сзади, точно изгой.

Трое – уже толпа.

Пока мы мчались в темноте домой, я лихорадочно придумывала, что сказать, как объяснить свой поступок. Ничего не придумывалось. Я была в ярости на Крисси за ее предательство. Жалела, что с ней поделилась. Тупо смотрела в окно, где небо и море сливались в один гигантский океан черноты.

– Почему? – резко спросила я Крисси.

– Я его люблю, – просто ответила она, поворачиваясь. – Я хотела, чтобы он все обо мне знал, а это значило рассказать все и о тебе.

– При чем тут мы с мамой?

Она замолчала. Бен резко крутанул руль. Взвизгнув покрышками, машина свернула с дороги, и мы помчались к скалам. На какой-то ужасный момент я решила, что мы полетим прямо в пропасть, однако в последний миг Бен ударил по тормозам. Нас занесло на льду, я вцепилась в дверную ручку. Мы остановились в опасной близости от края, где коварное море обрушивало на скалы свою ярость. Зимой сюда никто не приходил. Не рисковали.

– Ну говори же! – прокричал он Крисси.

В лунном свете он был мертвенно-бледным, его гнев – почти осязаемым, и мне приходилось напоминать себе, что он прав. Если бы роли поменялись, я чувствовала бы себя точно так же.

– Скажи ей то, что сказала мне!

Крисси опустила голову. Я сомневалась, что меня теперь что-то поразит. Бен знает правду.

– Мою маму звали Шэрон Марлоу, – тихо произнесла она.

– Нет… Нет. Нет! – Я кричала так громко, что заболело горло.

Распахнула дверцу машины и, шатаясь, пошла в черноту, желая в ней затеряться, уйти от Крисси и всего, что она олицетворяла. Дочь женщины, которая погибла во время ограбления? Невозможно!

– Эли! – заорал Бен, и от огня в его голосе мои ноги приросли к земле.

Пошел редкий снежок, припорашивая плечи Крисси. Стоя рядом с Беном, она походила на ангела. Ветер трепал ее волосы. Она попыталась сплести с ним пальцы, но он вырвал руку.

– Эли, мою маму звали Шэрон Марлоу.

– Не надо, пожалуйста! Не говори!

Я не желала это слушать, но она продолжала.

– Я получила письмо от вашего отца прямо перед его освобождением и подумала: нечестно, что он может спокойно жить в кругу семьи. Моей мамы нет. Брата тоже. Папа после маминой смерти запил, мы почти не общаемся. Наверно, мне стало любопытно, какое будущее ждет вашего отца, человека, из-за которого все произошло. Из всей «танмурской троицы» он единственный, кого можно винить. Дэвид Уэбб и Уэйн Линдселл умерли. Я гадала, как вы с Беном к нему относитесь… Хотела найти вас в «Фейсбуке», заглянуть в вашу жизнь, но не нашла. В «Гугле» тоже не было ничего, кроме статей сразу после приговора. Я подумала, что вы, наверно, сменили имена. Попыталась забыть обо всем, но без конца гадала: простили ли вы его? Ждете ли с распростертыми объятьями? Наняла частного детектива и… – она развела руки – …вот она я.

– Чего ты хотела? Что тебе надо? – Я чувствовала, что совсем не знаю ее, эту женщину, у которой прожила последние четыре месяца.

– Просто увидеть тебя, один разок. Честно, я так и думала, но потом мы разговорились, я узнала, что у тебя умерла мать, заметила, что твой голос становится стальным и холодным всегда, когда я пытаюсь завести речь о твоем отце. Ты сказала, что знать его не хочешь, и я поняла – тебе так же больно, как и мне. Ты потеряла обоих родителей, и я почувствовала родство, близость, которую никто, кроме тебя, никогда бы не понял. Хотела признаться, кто я такая, да побоялась, что ты меня оттолкнешь. Ты мне понравилась. Вы оба. И даже больше… – Она пристально посмотрела на Бена.

– Наш отец убил твою маму! – прокричала я.

– Нет. Он был там, но не убивал. Он пытался помешать, хотя в газетах про это не написали. – Крисси закрыла глаза, вспоминая. – Уэйн орал, угрожая всех порешить. Он совсем слетел с катушек. Дэвид потрясал оружием. Твой отец уговаривал его опустить пистолет. Я помню абсолютно все. Не знаю, вскрылось ли это в суде. Присяжные наверняка заранее для себя все решили. Но меня не вызвали в качестве свидетеля. Я была почти невменяема. Такая маленькая, а уже на антидепрессантах. Таблетки, таблетки, таблетки. На самом деле просто надо было, чтобы меня обняли. Мне нужна была любовь. Отец не мог даже смотреть в мою сторону, потому что я напоминала ему маму.

– Прости, прости, пожалуйста!

– Ты себя винишь, Эли, но нельзя держаться за прошлое. Я прощаю твоего отца, потому что, ненавидя все эти годы, я делала хуже только себе…

Я увидела в ее глазах участие, понимание и не выдержала. Эмоции взяли верх.

– А меня ты тоже прощаешь?

Я думала, что задала этот вопрос мысленно, но она шагнула ко мне и обняла.

– Мне не за что тебя прощать. Ты не виновата.

Этих слов я жаждала почти всю мою жизнь. Как только они сорвались с ее губ, ветер подхватил их и унес вместе с моим стыдом и виной.

Я прижалась к ней, повисла у нее на шее. Перед глазами мелькали картинки: я открываю дверь полиции; ловлю на себе презрительный взгляд Мелани; падает на пол торт, – на сей раз я не гнала эти образы, я позволяла им оформиться и отпускала в ночное небо, в одеяло облаков, накрывшее звезды. В конце концов слезы высохли, я стянула перчатки, порылась в сумочке в поиске носовых платков, высморкалась, вытерла глаза и посмотрела на брата.

– Бен…

– Я не виню тебя за то, что произошло с папой. И не винил. Но мама! Никогда, никогда тебя не прощу!

Мое тело сотрясалось от рыданий, ледяной воздух обжигал легкие. Бен развернулся и побежал к машине. Мы с Крисси бросились следом, поскальзываясь на льду.

Взревел мотор, зажглись фары.

– Погоди! – крикнула Крисси.

Бен разворачивался.

– Стой! – Я замахала руками.

Как бы он на меня ни злился, он не может нас бросить. До города несколько миль, мы тут околеем.

Я сбросила туфли. Гравий рвал колготки. Крисси, тяжело дыша, бежала рядом. Когда Бен прибавил газу, выруливая на дорогу, я кинулась наперерез.

Он остановится. Остановится… Однако он не сбросил скорость, не свернул. Я махала руками.

– Бен!

Мой крик потонул в грохоте моря.

Почти как в замедленной съемке, Бен откинулся на спинку, крутанул руль, но колеса буксовали на гололеде, и машина продолжала катиться на меня.

– Эли! – в ужасе произнес Бен.

Я видела, как шевелились его губы.

– Н-е-е-т!

Последнее, что помню, – руки Крисси. Рывок. Падение. Я ударилась головой обо что-то холодное и твердое.

И больше ничего.

Глава 54

– Ты сбил ее?

Кровь, поломанное боковое зеркало, бампер…

– Случайно, – тихо отвечает Бен, и я мысленно переношусь в то время, когда он, пятилетний, сиротливо стоял над разбившейся маминой вазой, и нижняя губа у него дрожала.

– Был гололед. Я думал, что сбил насмерть вас обеих. Ты лежала неподвижно, тихо, в крови. Но у тебя прощупывался пульс, и никаких травм, кроме ушиба, я не обнаружил. Эта кровь была кровью Крисси.

– Где она?

– Она не… Она… – Бен замолкает.

Все ясно без слов.

– Как я попала домой? – После падения у меня в памяти пустая страница.

– Ты была без сознания. Потом, пока я разбирался с… Ты пришла в себя, села в машину и уехала.

– Я села за руль?!

Морщу лоб и силюсь вспомнить. Невероятно! Поднять сумку, доехать домой и преспокойно лечь спать! Потом на ум приходят слова мистера Хендерсона – мозг защищает нас, блокируя воспоминания или создавая подобие нормальности. Начинаю смутно понимать, как та женщина убила всю семью, а потом приготовила им ужин.

– Я думал, ты поехала в полицию. Не знал, что делать. Пошел в разрушенный дом и просидел там до утра, вспоминая пикники с мамой. Помнишь? Я всегда приносил совенка Олли и ставил ему чашку с блюдцем. Мне здесь очень нравилось… Я плакал, глядя, как встает солнце, думал, что последний раз в жизни любуюсь рассветом, что сейчас приедет полиция и меня арестуют. Но она не приехала. И я предположил, что, может быть, ты им не сказала. Может быть, ты меня защищаешь. Поехал удостовериться. Когда понял, что ты ничего не помнишь, решил, что это судьба – можно подумать, разработать план. В больнице ты просила соврать врачам про ушиб, повторяла, что не хочешь вовлекать полицию, и это дало мне… Слепота на лица дала мне возможность заставить тебя страдать, как страдал я. Я любил Крисси.

– Значит, ты забрал ее телефон и вешал посты в «Фейсбуке». А как ты писал у меня в «Инстаграме», если мой телефон был в машине?

Немыслимо. Неужели за всем этим действительно стоял Бен?

– Зашел в твой аккаунт. Ты до сих пор используешь имя Мэтта как пароль ко всему. Зря, ей-богу.

– И это ты прислал цветы?

– Да. Ты ничего не помнила про свидание, просто идеально. Для меня. Хотя однажды я чуть не попался – когда включил радио. Я выскочил через заднюю дверь, и Бренуэлл помчался за мной по дорожке. Он-то меня узнал. Пришлось быстро вытащить его за ворота. Ты посмотрела мне прямо в лицо и ничего не заподозрила. Думала, что я в Эдинбурге.

– Даже и без Эдинбурга мне бы никогда в голову не пришло, что ты способен на такое. Нет, постой! Нет, Бен, не может быть! – Отчаянно хватаюсь за соломинку. – Ты же прогнал того мужика из сада! Он тебя избил!

– Он ходил по домам, продавал интеллектуальные счетчики электроэнергии. Я толкнул его к стене и потребовал бумажник и телефон. А он мне врезал.

Бен ухмыляется до ушей, гордый своей смекалкой. «Смотри, Кошечка, у меня пятерка по диктанту!»

– А… видео с сексом?… – неловко говорить об этом с младшим братом.

– Мы с Крисси. Ей нравилось экспериментировать. Я знал: ты решишь, что это ты, и постыдишься кому-нибудь показать и удостовериться. Ты у нас всегда в центре вселенной, да, Эли?

– Это ты поставил меня в центр и обвинил во всем. Ты сделал мою жизнь адом, Бен! Ты стучал в окно? Я чуть не умерла от страха!

Наверно, в окно Джеймсу тоже стучал он, чтобы представить все как случайность и усилить мою паранойю.

– Неужели ты так меня ненавидел?

– Ненавижу, – поправляет он. – Ты убила маму.

– Нет, Бен. Ты был слишком мал и не помнишь. Она не могла сама есть, одеваться, ходить в туалет. Ее существование утратило всякое достоинство. Ее жизнь закончилась.

– Но она смеялась, шутила!

– Она держалась ради нас, вот и все.

Игра в запоминание предметов, кухонное полотенце на подносе – Бен помнил только то, что хотел.

– Так не могло продолжаться.

– У нее были мы. Я!..

– Да, и она нас любила, очень. Но она хотела уйти.

– Я тебе не верю! Она бы никогда меня не бросила!

– Ее мучили боли, Бен.

– Она поправлялась!

– Она умирала!

Мы орем друг на друга, а я тем временем отчаянно пытаюсь развязать узел за спиной. Ослабляю веревку. Кручу туда-сюда руки, натирая кожу.

– Айрис говорила, что она поправится! Она обещала. Она должна была знать, она была взрослая.

– Она была трусиха! Слушай… – я смягчаю голос. – Мы ни разу толком об этом не поговорили, а следовало. Ты теперь взрослый и можешь понять. У мамы была болезнь двигательного нейрона. От этого не выздоравливают.

– Айрис обещала…

– Айрис хотела тебя оградить. Как и я, Бен. А мама хотела уйти и умоляла ей помочь. Она страдала! Отказать было бы жестоко.

– Это убийство!

– Нет… – слабо возражаю я.

– Если это правда, если она действительно хотела, почему ты мне не рассказала? Почему я узнал от кого-то другого? Представляешь, сука, каково это?!

– Да, я понимаю, страшный удар. Но отпусти Мэтта, он здесь ни при чем. Развяжи меня, и поедем домой, поговорим. Я отвечу на любые твои вопросы.

– Я не могу его отпустить.

– Почему?

– Потому что ты уже сказала полиции, что Мэтт убьет нас обоих. «Мой муж, Мэтт! Он убил мою тетю, связал брата! Он хочет убить меня! Он убьет нас обоих!» – передразнивает Бен. – Меня не заподозрят. Ты полетишь с обрыва. Мэтт – тоже, а я скажу, что он пытался меня убить и во время схватки сорвался сам.

Бен проводит ножом по своей руке, и по коже течет алая струйка.

– Смотри, это когда мы с ним боролись.

Даже если бы я вдруг узнала сейчас лицо брата, он все равно остался бы для меня чужаком.

С четвертой попытки Бен взваливает Мэтта на плечо и несет к двери. Колени его дрожат под тяжестью. Я кричу, кричу, и мои вопли смешиваются с хриплыми криками голодных чаек. Бен возвращается с пустыми руками, и я падаю духом. Прихрамывая, он поднимает меня и тащит наружу. Мэтт лежит на земле у края обрыва. Бен его не скинул. Пока. На мгновение во мне загорается искра надежды, но тут брат поясняет:

– Хочу, чтобы ты видела. Чтобы почувствовала, каково это, когда у тебя отнимают любимого.

Бросает меня на землю. От удара перехватывает дыхание – в спину впивается что-то твердое и острое.

– Бен! – снова заговариваю я, пальцами нащупывая предмет, на который упала.

Острый кусок кварца. Начинаю резать им узел. Медленно, методично.

– Стой! – кричу я, едва он делает шаг к Мэтту. – Помнишь, я читала бессмысленные стихи, когда тебе не спалось? Ты их очень любил!

– Не надо, Эли! Не поможет! Все мое детство было ложью! Все, от начала до конца!

– Не все, даже не большая часть! Это ужасно, что мама умерла, Бен, но если бы я могла вернуться в прошлое, я бы поступила точно так же! Правда.

Он бросается ко мне с ножом. Я уворачиваюсь. Лезвие свистит рядом с ухом.

– Подожди! – Иступленно режу веревку о камень. – Если бы не ожидалась ее скорая смерть, проводили бы вскрытие, нашли бы таблетки и начали следствие. Врач знал, что мама слаба и сама флакончики с лекарствами не откроет. Он бы понял, что ей помогли, и меня бы арестовали. Но расследования не было, это расценили как смерть из-за болезни. Ее скорой смерти все ждали, понимаешь?

Веревка лопается, натяжение ослабевает, руки свободны.

– Бен!

Рывком встаю. Земля качается, колени совсем ватные. Бен растерянно осмысливает мои слова.

– Отдай нож! Пожалуйста!

Мы двигаемся по кругу, точно акулы. Внизу хищно ревет море.

– Как Филин и Киска в зеленом челне уплыли, расскажет любой… – начинаю я, и Бен плачет.

За его спиной сливаются пенное море и пасмурное небо.

– Бенджамин, опустите нож! – гремит знакомый голос констебля Хантера.

– Мы проверили звонки Бена… Как вы, Эли? – кричит Уиллис. – Отойдите от края!

Не могу. Я никуда не пойду без брата.

Протягиваю руку. Он мотает головой.

– Меда подводу и денег колоду они захватили с собой…

Я говорю тише, а его губы шевелятся, повторяя каждое слово. Он вспоминает, каково быть маленьким, любимым.

– Филин глядел на звезду в ночи, и пел серенаду он…

С гортанным криком Бен устремляется ко мне, нож падает у него из пальцев. Я раскрываю объятья, и тут меня сбивают с ног. Хантер кидается к Бену.

– Он бросил нож! – отчаянно кричу я.

Глаза Бена в панике округляются, он отступает.

– Стойте! Он бросил нож! – ору я так, что саднит горло.

Поздно. Бен делает еще шаг назад и исчезает в пучине.

Глава 55

Когда Бен падает с обрыва, время замедляется и ускоряется. Оно невероятно жестоко. Я не могу дышать, произвожу странные, похожие на икоту звуки. В груди растет давление; оно наконец прорывается вспарывающим нутро, душераздирающим криком, который, точно наждачная бумага, обдирает горло.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, бегу к краю, меня крепко хватают за пояс чьи-то сильные руки. Я вырываюсь, кричу: «Он бросил нож!» Колени у меня подгибаются. Уиллис подгоняет полицейскую машину и включает дальний свет, Хантер рявкает команды в рацию. Я не падаю, меня держит Мэтт. Пытаюсь разжать его пальцы, зову Бена, обессиленно прислоняюсь спиной к мужу.

Ждем.

В парке аттракционов тогда, много лет назад, я ехала по кругу в машинке и чувствовала отстраненность от происходящего. Присутствовала и не присутствовала, не различая предметы, звуки, расплывающиеся огни. Все видя, но ничего не впуская внутрь. Так я ощущаю себя теперь, когда приезжает «Скорая» и меня проводят к задней двери. Забираюсь внутрь и сижу, укрывшись серым колючим одеялом. Глаза сухие. Без конца спрашиваю:

– Есть новости?

Мэтт не отходит от меня ни на шаг и тоже понятия не имеет, что происходит. Небо стало красновато-коричневым, сумерки постепенно вступают в свои права. Обрыв залит синими мигающими огнями.

– Там есть уступы, – повторяю я, морщась от того, что мысль о покалеченном и окровавленном теле Бена на камнях для меня легче, чем думать о том, что его унесет бурное море, где на волнах покачивается оранжевая спасательная лодка.

Над головой шумят лопасти вертолета. Со всей этой техникой они его найдут. Непременно. И мы поговорим, и все будет хорошо. Твержу себе эту ложь, в которую сама не верю.

Я убийца.

Потираю запястье, чувствуя, как от холода покрываюсь гусиной кожей. Убеждаюсь, что на мне нет наручников.

Пока нет.

Вопрос времени.

Откуда ни возьмись появляется кофе. Я так крепко обхватываю стакан из пенополистирола, что он трескается, и горячая жидкость обжигает пальцы.

– Скоро отвезем вас в больницу, – в очередной раз повторяет фельдшер, и я опять мотаю головой. – Здесь вы все равно ничем не поможете. И потом, разве вы не хотите увидеть тетю?

Оказывается, Айрис жива, но без сознания. Сердечный приступ.

«Я думала, Бен ее убил», – сказала я констеблю Уиллис, когда та осторожно сообщила мне новости.

– Она сделала чаю, мы сидели и болтали. Ворвался Бен и, прежде чем мы опомнились, ударил меня по голове, – рассказывает Мэтт. Щека у него фиолетово-черная, губа распухла. – Когда я пришел в себя, был уже связан. Айрис плакала, а Бен… Я никогда не видел его таким взвинченным. Он повторял, что она виновата в смерти мамы. Нельзя было уходить ночью, оставив таблетки в тумбочке. А что, ваша мама…

– Долгая история, – говорю я, понимая, что это только вопрос времени – очень скоро омерзительная правда вскроется и обнажится.

Я сейчас тоже чувствую себя обнаженной.

– Что ответила Айрис?

– Повторяла «прости, прости». Пыталась его утихомирить, но он совсем взбесился.

Не удивляюсь. Бен понимал, что полиция начала расследование и его роль скоро станет известна. Тик-так. Времени у всех нас оставалось мало.

– Айрис сказала, что она во всем виновата.

У меня перехватывает дыхание. Я часто размышляла, догадалась ли Айрис, что´ я в ту ночь сделала. Слишком уж подозрительное совпадение: мама вдруг умерла после их разговора. Однако Айрис ни разу не задала вопрос, а я никогда сама ей не говорила.

Мэтт продолжает:

– Айрис объясняла, что мама очень болела и не поправилась бы. Он заплакал и спросил, почему она говорила, что поправится. «Я думала, так милосерднее, ты был совсем маленький». – «Эли тоже была ребенком, а вон что сделала!»

Я совсем окоченела. Мэтт берет мои ладони, растирает их и нежно произносит:

– Айрис потеряла сознание. Бен ее не трогал.

Рухнула под тяжестью правды. Интересно, переписала ли она с годами для себя события, чтобы легче жилось? Я вот попыталась. Только вот прятать секреты под спудом не получается. Рано или поздно их извлекают на свет: темные, грязные и смертоносные. Мой взгляд перебегает на разрушенный дом. Вижу в нем призрак нашей семьи на пикнике. Мама говорила, если съедать корочку от тоста, волосы станут виться; Айрис обещала Бену, что мама поправится. Невинная ложь, которая скрепляет и подбадривает членов семьи. Ложь, за которую мы держимся, потому что правда чересчур безобразна. Чересчур жестока.

Крики. Тревожный треск раций. Вертолет кружит над водой. Моторка прорезает пенный улиточный след в голубовато-серых волнах.

Уиллис смотрит в нашу сторону, ее хвост, вопреки серьезности ситуации, задорно покачивается. Жду, что она сейчас подойдет, но она отворачивается.

«Отсутствие новостей – хорошая новость», – говаривала мама, и я хватаюсь за соломинку, стараясь не вспоминать, что она перестала так говорить после папиного ареста и нескончаемо долгого следствия.

Отпиваю кофе, ощущая соль на губах. В небе висит осколок луны. Скоро стемнеет, и они прекратят поиск.

– Я думала, это ты, – безразлично говорю Мэтту.

– Что я?

– Все. Я не понимала… не понимаю, почему ты меня оттолкнул. С того вечера, как мы поссорились из-за Крэйга, ты всегда ставил бизнес выше семьи. Все на свете было для тебя важнее, чем я. Я думала, у тебя роман с Крисси. Нашла ее фото с… Наверно, это был Бен, но он сказал, что это ты. И записку, которую она написала ему, а я думала – тебе. Джулс случайно услышала, как Крисси говорила по телефону с Беном, и решила, что на другом конце – ты.

– У меня никогда никого, кроме тебя, не было! Как ты могла подумать? – Мэтт подносит мою руку к губам и целует окоченевшие кончики пальцев.

У меня нет сил вырваться.

– Мэтт, кто-то меня преследовал, а ты после нашего расставания оформил страховку, приготовился к переезду. Я думала, ты собираешься меня убить, – произношу я равнодушно, как если бы сказала «думала, ты хотел попить чаю» кому-то, кто сварил кофе.

Меня это действительно уже не волнует. Меня не волнует ничего, кроме Бена.

– Господи!.. – только и произносит Мэтт.

В затянувшейся паузе смотрим, как подъезжает еще одна полицейская машина. И еще одна «Скорая».

– Я запорол дела…

На фоне бушующих волн и всеобщей суматохи тихий голос Мэтта трудно расслышать, хотя я на него не гляжу – не могу оторвать глаз от места, где сорвался в море Бен.

– Вложил деньги в предприятие Крэйга, поставил все на кон. А бизнес и так шел неважно, долги копились месяцами.

– Почему ты мне не сказал?

В горе и в радости.

– Потому что я идиот. Я думал, моя обязанность как мужа тебя защищать. Ты никогда не стремилась к вещам. Все, чего ты хотела, – семья, любовь, крыша над головой. Я давно не платил ипотеку. Половина, которую давала ты, сразу шла на погашение овердрафта. Я прятал от тебя письма из банка. Пытался набрать больше контрактов, регистрировался в агентствах по найму, искал работу на полный день, но все затягивают пояса и сокращают бюджеты на маркетинг. Устроился по вечерам расставлять товар в супермаркете, но по сравнению с моими долгами это капля в море.

– То есть ты собрался уехать? Сбежать?

– Я… – откашливается – …приводил дела в порядок. Наверно, так можно назвать.

– И что это значит?

– Я больше не мог терпеть. Хотел обеспечить тебя финансово.

– Не мог терпеть? – На этот раз я на него смотрю.

Он отводит глаза.

– Я все спланировал. Оформлю страховку, подожду несколько месяцев, а потом… Ну ты понимаешь. Хотел, чтобы все выглядело как несчастный случай. Упаковал вещи, чтобы тебе не пришлось разбираться с моим барахлом. Даже поменял замки, чтобы нашла меня не ты. Знал, что мистер Хендерсон зайдет, если меня несколько дней не будет видно. Мне казалось, так правильнее. Это ради тебя, Эли. Я тебя люблю. Когда ты уехала, я не мог даже спать в нашей постели. Перешел на надувной матрас в пустой комнате.

По идее, надо посочувствовать, пожалеть. А я ощущаю лишь обжигающую ярость. Вырываю руку.

– Эгоистичный ублюдок! Ты понятия не имеешь, что такое любовь!

А что такое любовь? Простить отца, который совершил ужасную, идиотскую ошибку, пытаясь обеспечить семью? Защитить брата от жестокой правды, хотя у него есть полное право ожидать честности? Поднести стакан воды к губам умирающей матери, когда она глотает таблетки, которые ты положила ей на язык? Что такое любовь? Да черт его знает!

Встаю и, повинуясь внутреннему голосу, иду к полицейским. Чувствую спиной горячий взгляд Мэтта, его сожаление, скорбь, вину. Я не могу за них отвечать, мне хватает и своего добра.

– Эли! – Констебль Уиллис делает шаг мне навстречу. Мы медленно, настороженно приближаемся друг к другу. – Они нашли тело. Мне очень, очень жаль!

Слезы наконец прорываются наружу.

Эпилог

С похорон Крисси прошло полгода. Это ее тело обнаружили в тот вечер на скалах. Четыре месяца спустя мы провели поминальную службу по Бену. Мне казалось, сердце у меня разорвется, когда я встала, проваливаясь черными каблуками в мокрую траву, а лист бумаги в руке дрожал так сильно, что слова прыгали друг на друга. Заранее подготовленная речь показалась неправильной, прозвучала бы пусто и бессмысленно на безлюдном церковном кладбище. Я смяла бумажку и вместо этого прочитала стихотворение Эдварда Лира, что так любил Бен. Очень уместное – я так и не смогла сопоставить мучившего меня Бена с братом, с которым мы всегда были очень близки, и в конце концов перестала даже пытаться, опасаясь сойти с ума. Целая жизнь в воспоминаниях растопила льдинки предательства, которые плавали по жилам: Бен, свернувшийся калачиком у меня на коленях, потирающий сонные глаза и умоляющий прочитать «еще страничку»; Бен за рулем, напевающий «Don’t Look Back in Anger»[8]. Никогда еще эти слова не были такими пронзительными и трогательными, потому что, несмотря ни на что, я его не виню. В последнюю секунду он бросил нож, и я знаю, он бы ничего мне не сделал. Если бы я как следует все объяснила, он, быть может, понял бы. Ранимость Бена всегда только подогревала мое горячее желание его защищать. Неудивительно, что его чувствительный разум не переварил годы лжи. Вероятно, он решил, что от него все скрывали. Глядя на голую полоску кожи, где когда-то было обручальное кольцо, я понимаю, как это больно.

Мы так и не нашли тело, впрочем, говорят, это дело обычное. Приливы буйны и непредсказуемы, как человеческий мозг. Морская полиция заверяет, что где-нибудь, когда-нибудь его вынесет на берег. Невыносимо думать, что Бен один, в темном ледяном море, но я вспоминаю Филина и Киску, представляю, как он уютно устроился в их деревянном челне с подводой меда и денег колодой. Глупо, но почему-то утешает. Я попрощалась с ним. Сдерживая рыдания, осторожно опустила на место гроба старенького совенка Олли с истрепанной зеленой ленточкой. Бросив горсть земли в могилу, подняла глаза к незабудковому небу и представила, что Бен воссоединяется с мамой. Думая о ней, я всегда вспоминаю ее такой, какой она была до страшной болезни – улыбающейся и умиротворенной.

Иногда, соскальзывая в теплые воды сна, которые вскоре незамедлительно темнели, принося кошмары, я представляла себе, что им двоим, ушедшим, легче, чем мне, оставшейся. Однако время, как водится, не стоит на месте.

Поначалу казалось невозможным, что снег, припорошивший крыши, когда-нибудь растает, и нарциссы высунут головки из своего дремотного сумрака. Но Земля не сошла с орбиты, даже если мой мир разбит вдребезги. Жизнь продолжается.

Мы с Мэттом регулярно разговариваем. Между нами появилось понимание, которого раньше не было. Сострадание. Мы не вместе, но танцуем в симбиозе. Время от времени, после того как он зайдет в гости, я с улыбкой обнаруживаю где-нибудь шоколадный апельсин. Мэтт ходит к психотерапевту по поводу депрессии, а я все еще не смирилась с тем, что способность распознавать лица никогда ко мне не вернется. Два израненных сознания не равняются одному здоровому. Ни Мэтт, ни я не подали на развод, и, несмотря ни на что, я не хочу этого делать. Возможно, наступит день, когда мы будем не просто друзьями. Пока же мне хорошо одной. Я рада воскресным обедам с мистером Хендерсоном и чашечке кофе с констеблем Уиллис. Теперь я зову ее Стеф. Она помогла просто фантастически. Правду не скроешь. Обстоятельства маминой смерти выплыли наружу. Когда я созналась, с плеч словно сняли тяжкое бремя, и я ощутила, что, если меня посадят в тюрьму, я все-таки буду там более свободна, чем все предыдущие годы. Ожидание тянулось бесконечно, и после долгих взвешиваний и дискуссий, в которых я не участвовала, полицейские решили: по причине моего на тот момент юного возраста и давности дела обвинения предъявляться не будут. Меня объявили «жертвой обстоятельств». Когда Стеф сообщила новость, я покачала головой. По-прежнему терпеть не могу слово «жертва», даже после всего того, через что прошла. Особенно после всего того, через что прошла.

В доме престарелых я больше не работаю. Не различая пациентов, я могу по ошибке дать не то лекарство, и уволить меня – единственно верное решение. Правда, легче от этого не стало. Я регулярно туда наведываюсь, даю старикам повозиться с Бренуэллом. Кстати, Айрис тоже там. Она в основном молчит, о чем-то думает. Сидит у окна, глядя, как здешние обитатели гуляют по извилистой тропинке. Наверно, ждет сестру. Или Бена. Она воссоединится с ними раньше меня, и в каком-то смысле я ей завидую.

Я было совсем отчаялась найти работу. Слепота на лица перечеркивала любые варианты, однако мне предложили место в некоммерческой организации по поддержке больных прозопагнозией, и это стало настоящим спасением. Нас больше, чем вы думаете. Я работаю часами и часами отвечаю на звонки по вечерам и в выходные, а в перерывах долго гуляю с Бренуэллом у моря и в парке. Однако не среди скал. Только не там.

Наш с Мэттом дом перешел в другие руки. Мэтт давно уже не выплачивал ипотеку. Я не хотела оставаться в доме, который делила с Крисси. Перебралась на окраину города в отчаянном стремлении уехать и в то же время остаться в городе, который связывает меня с Беном.

Джеймс и Джулс часто пишут по электронной почте, и я все больше им отвечаю. Ни тот, ни другой не поджигал «Призму», чтобы скрыть участие Джеймса в этой печальной истории. Поджег ее Карл. Бар перестал приносить доход; неудивительно, что во время нашей встречи Карл так обрадовался наличным. Решил, что легко разберется с вопросом при помощи страховки. Его арестовали. Хотя кто я такая, чтобы судить? Все мы совершали поступки, которые считали очень ловкими, пока нас не поймали. Верно?

Я попросила Джеймса и Джулс не заговаривать со мной, если мы случайно пересечемся в городе. Я пока не готова общаться лично, хотя к этому идет. Порой вспоминаю, как Джеймс меня смешил и как в баре коснулся моей руки. Меня тогда словно током ударило. Прощение дарует свободу, сказала Крисси. Но я предпочитаю не торопиться. Начну с папы. Мы переписываемся, посылаем настоящие, бумажные письма, которые надо бросать в ящик, а сегодня впервые после его освобождения встречаемся.

«Как я тебя узнаю?» – спросил он, и я чуть не рассмеялась, потому что я, наверно, последняя, кому стоит задавать такой вопрос.

Потом вспомнила про мелкие детали – именно они облегчают мне жизнь. «Со мной будет черно-белый пес с чрезмерно энергичным хвостом».

Слепота на лица – и проклятие, и подарок. Разумеется, по доброй воле я бы никогда ее себе не пожелала – а кто пожелал бы? – но она помогает жить настоящим, замечать окружающее. Я вижу мелочи, которые другие упускают. Машинально оцениваю жесты, настроение. Ярче воспринимаю цвета, чтобы потом их узнать. Покажите мне синюю блузку, и я точно определю, видела ли ее раньше. Не думайте, что это просто. Существует семьдесят три оттенка синего и сотни промежуточных вариантов. Я помню именно мелочи.

Папа подойдет с минуты на минуту… Наклоняюсь погладить Бренуэлла. Он поставил торчком уши, напряг мышцы. Не рвется с поводка, как обычно, не спешит поноситься по парку. Знает – мы чего-то ждем. Кого-то.

Папа. Кручу в голове это слово. Как много времени прошло! Мелькает мысль: не зря ли я все затеяла. Может, пока не поздно, пойти домой? Однако шестое чувство нашептывает, что уже поздно. Он здесь.

Поднимаю взгляд, и сердце екает от глубокой внутренней уверенности. Папа. Он все еще кажется знакомым. Остановился у пруда с утками и внимательно и робко меня изучает. Я улыбаюсь. Толпа пришедших на пикник мешает смотреть. Плетеные корзины со снедью, дети с битами для крикета и футбольными мячами. Семья… То, чего у меня нет. Хотя теперь, наверно, есть.

Он здесь. Не двигается. Даже отсюда я чувствую его смятение и гадаю, чего он ждет. Гнева? Раздражения? Слез? А любви? Ждет ли он любви?

Слева от меня раздаются смех и улюлюканье. Мужчины, гоняющие в футбол, освистывают товарища. Я не поворачиваюсь. Все здесь для меня чужие. Все, кроме него.

Между нами каких-то несколько метров, а на самом деле – мили и мили, годы и годы, и я знаю, папа тоже вспоминает наш дом. Думает ли он о том, как подтыкал мне на ночь одеяло или как кружил маму по кухне под «Обольстительницу», а из духовки поднимался аромат имбирного пряника? Или вырывался, когда ему на запястьях защелкивали наручники, а в памяти навсегда отпечатались перепуганные лица детей?

Слышу жужжание около уха и отгоняю ленивую пчелу. День сегодня прекрасный, просто великолепный. По васильковому небу плывут белые кисточки облаков. Папа кивает. Всего раз. Я отвечаю кивком, делаю к нему шаг, другой… В пересохшем горле комом встают эмоции. Напоминаю себе: я слишком взрослая, чтобы броситься ему на шею. Мы теперь почти одного роста.

Он делает шаг в мою сторону и закусывает нижнюю губу, как будто сам вот-вот заплачет. Гляжу ему в лицо. До сих пор я лелеяла крошечную искорку надежды, что узна´ю его, как маму, но нет… И все-таки мое сердце трепещет от любви. Как я могла думать, что я его ненавижу? Человека, который подарил мне жизнь!

Несмотря на теплую погоду, волоски у меня на шее встают дыбом, как будто кто-то провел пальцем по коже.

– Сара! – звучит позади знакомый голос.

Голос, который тысячу раз приносил мне утешение, прочитал сотни сказок на ночь.

– Папа?! – Резко оборачиваюсь.

– Прости, надо, наверно, называть тебя Эли.

Это, несомненно, мой отец.

Кто же в таком случае за мной наблюдал?

Ничего не понимая, оглядываюсь через плечо на пруд с утками. Человек, который кивнул мне, пятится, не отрывая от меня взгляда. На прощание поднимает руку, отворачивается и вытирает что-то со щеки.

Думаю, это слеза.

Бен?

И плыли они целый год и день

В зеленом челне…

Письмо от Луизы

Дорогие читатели, огромное спасибо за то, что взяли в руки «Свидание». Если книга вам понравилась и вы хотите быть в курсе моих новинок, подписывайтесь, пожалуйста, на рассылку.

www.bookouture.com/louise-jensen

Ваш электронный адрес никогда никому передаваться не будет, а отказаться можно в любой момент.

Огромное спасибо за ваш интерес к моим первым трем книгам. С трудом верится, что это уже четвертая! Идея «Свидания» появилась из самого неожиданного источника – «Моей жизни», большой серии документальных фильмов Си-би-би-си о детях с необычными судьбами. Пять лет назад мы с семьей посмотрели передачу о Ханне Рид, девочке, у которой в восьмилетнем возрасте в результате инфекции и воспаления мозга развилась прозопагнозия. История Ханны в равной степени трагическая и вдохновляющая. В одном из эпизодов она вошла в комнату, где вместе с ее родственниками и друзьями было несколько незнакомцев. Она ходила между ними и напряженно вглядывалась в лица. Страшно расстроилась, что не узнает родных. Ханне также показывали фотографии, и она не нашла среди них саму себя. Сказала, что чувствует себя отрезанной от мира. Ее страх при выходе из дома был почти осязаемым. Создатели фильма познакомили ее с другими подростками с тем же заболеванием, а университет, который изучает прозопагнозию, обучил стратегиям выживания. В конце фильма Ханна приободрилась, но, выключив телевизор, я еще долго размышляла о ней и ее горе. Она и сейчас со мной. Только представьте: проснуться однажды в мире, где все чужие! Какой непомерный ужас!

Через год после этой передачи Ханна по-прежнему прокрадывалась в мои мысли. Я понимала, что нужно написать книгу про слепоту на лица. Закончив «Сестру», поэкспериментировала с началом и растерялась – слишком объемная задача. В результате я временно отказалась от идеи и написала «Подарок». Пришел черед третьей книги, и я снова вспомнила Ханну. Достала старые записи и на сей раз осилила первые десять тысяч слов. «И что тут будет дальше?» – спросила редактор. Я никак не могла придумать, с какой стороны подступиться к теме, столь глубоко меня тронувшей, и снова ее отложила. К тому времени, как закончила «Суррогатную мать», образ главной героини, Эли, вызревал в голове четыре года. Я решительно настроилась попробовать снова. Теперь было больше уверенности, что сумею объединить динамичный пугающий триллер с правдивым описанием эмоций и трудностей в жизни больных прозопагнозией. Хотелось наделить Эли мужеством и решимостью Ханны.

Очень надеюсь, что книга вам понравилась, и если это так, буду благодарна за отзывы. Мне в самом деле интересно ваше мнение. Кроме того, отзывы помогают другим читателям знакомиться с моими книгами.

Я обожаю своих читателей. Вы можете найти меня в соцсетях или на моей страничке, где я регулярно выкладываю малую прозу и советы начинающим авторам.

Всего доброго!

С любовью,

Луиза.

www.louisejensen.co.uk

@Fab_fiction

fabricatingfiction

Выражение признательности

Я ошеломлена, что пишу слова благодарности по своей уже четвертой книге, и опять она появилась на свет благодаря фантастической команде. Как всегда, огромное спасибо Лидии Вассар-Смит, без которой мои рукописи до сих пор пылились бы на полке в редакции. Спасибо всему издательству «Bookouture» и в особенности редактору Дженни Джерас за ее прозорливость, а также Дженнифер Хант, Ким Нэш и Ноэль Холтен – за чудеса рекламы. Джанет Карри – за корректуру. Огромное спасибо Кэт Берк и команде «Sphere, Little, Brown» за публикацию моих книг в обложке. Мне снова повезло с обложкой благодаря фантастическому оформлению Генри Стедмана. Большое спасибо тебе, Рори Скарф, за твое спокойствие и агентские штучки, которыми ты незаметно мне помогаешь.

Я очень благодарна чудесным читателям и авторам, с которыми мне повезло познакомиться лично и через интернет. Вы делаете мою жизнь прекрасной!

Меня невероятно тронули и вдохновили истории читателей про болезнь двигательного нейрона. Сердечное спасибо за то, что поделились своим уникальным опытом. Обещаю заглядывать к вам на «Ютьюб» и поддерживать.

Благодарю профессора Дэниела Лассерсона за советы в области неврологии и Лизу Харди – за помощь в сфере работы полиции. Любые неточности – исключительно на моей совести.

Мик Уинн, твой вклад, как всегда, был очень информативным. Спасибо Саймону Адамсону за неизменную поддержку. Люсил Грант, спасибо, что всегда готова помочь. Эмма Митчелл, черт дери, я тебя люблю! (Нет, «черт дери» попало сюда не в результате ошибочного копипаста…).

Спасибо моим друзьям, которые поддерживали и крайне редко видели меня последние два года, в частности Саре Уэйд, Хилари Тайни и Натали Бруин, – я очень дорожу нашей дружбой!

Мама, Карен, Бекки Бриджес и Пит Симмонс, я никуда от вас не делась!

Каллум, Кэй и Финли! Вы, ребята, растете слишком быстро, и я до смешного вами горжусь. (Финли, в этой книге не пострадало ни одно животное – я сдержала слово!)

Работа над «Свиданием» далась эмоционально нелегко. Тим, спасибо тебе за любовь и поддержку.

Иен Хоули, ты по-прежнему за мной наблюдаешь?

Примечания

1

Перевод с англ. А. Юшенковой.

2

Песня группы «Destiny’s Child». – Здесь и далее примеч. пер.

3

«Ты будешь любить меня завтра?» (англ.)

4

Альбом «Believe» американской певицы Шер.

5

Охотник (англ.).

6

Британская телепрограмма для детей.

7

Британская фирма-поставщик лифтов и эскалаторов.

8

«Не гляди в прошлое со злостью» (англ.).

Content

Луиза Дженсен
Свидание
Роман

Воскресенье

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Среда

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Четверг

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Пятница

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Суббота

Глава 22

Глава 23

Воскресенье

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Понедельник

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Вторник

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Среда

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Эпилог

Письмо от Луизы

Выражение признательности

Примечания