Всё, что здесь описано, привиделось автору во сне и правдой никак быть не может. Редкие же совпадения случаются в жизни не часто, но бывают. Позволим их автору и простим.

Ефимова Юлия

Робкий ангел возмездия

Аугсбург, 21 декабря, 1675 год

Первый раз за всю зиму в доме было холодно, погода решила доказать жителям Аугсбурга, что зима должна быть снежной, и покрыла дороги тонким белым покрывалом. Габриэль куталась в меховой жилет, но настроение от холода не портилось. Сегодня ей исполнялось восемь лет, по этому случаю отец готовил большой праздник, а это всегда очень весело и вкусно. Андреас Майер очень любил свою единственную дочь и готов был для нее даже луну с неба достать, если вдруг дочка захочет. Вот внизу стукнула дверь, это вернулся с работы отец, в надежде на подарки и поздравления юная Габриэль выскочила из своей комнаты и помчалась ему навстречу. Отец сидел за столом с несвойственным ему каменным лицом.

– Что-то случилось? – спросила именинница в страхе услышать ответ.

– Сядь, – как-то виновато сказал Андреас. – Габриэль, ты уже взрослая, ты должна меня понять, я хочу для тебя лишь блага. Мы всего лишь фрайхлерры, да, мы зажиточны, даже богаты, но лишь «вольные господа», ты же у меня достойна большего. Ты знаешь, сегодня тебе исполняется восемь, а это значит, что ты уже можешь обручиться с выбранным женихом. Мне хочется дать тебе все, только титул я тебе дать не могу. Сегодня ты обручишься с графом Питером фон Кафенбург, и через шесть лет, когда тебе исполнится четырнадцать, вы обвенчаетесь и ты станешь графиней.

– А подарки сегодня будут? – наивно спросила Габриэль, искренне не понимая, почему отец так расстроен.

– Конечно, так ты согласна? – видно было, что у Андреаса Майера отлегло от сердца, он очень сильно любил свое чадо, и, возмутись она сейчас, он не смог бы ей перечить. Андреас понимал, что граф – старый сорокапятилетний вдовец, но этот брак был очень необходим обеим семьям. Габриэль приобретала титул, а растратившийся граф – хорошее приданое. Но не это было главной причиной для графа Питера фон Кафенбурга, он хотел избираться в ратманы, недавно был принят закон о том, что холостой и даже вдовец не имеет права быть членом магистрата.

– Конечно, папа, – для маленькой Габриэль шесть лет – это была целая жизнь, а портить день рождения совсем не хотелось.

– Ты моя умница, – отец погладил дочь по красивым русым локонам и достал из кармана шкатулку. – Тогда ты должна сегодня подарить подарок своему жениху, такова традиция. Смотри, это новинка, называется «запонки», крепятся вместо завязок на рукава рубашки, только богатые и знатные мужчины могут себе это позволить. Я отдал за них сегодня сто пятьдесят гульденов. Остальные вопросы мы обговорим с графом без тебя.

Габриэль увидела в шкатулке два мудрёных украшения, они были абсолютно одинаковы, с одной стороны это была золотая пластина без всяких излишеств, а вот с другой она была сделана как распустившийся цветок, в середине находилась большая черная жемчужина, а вокруг нее все было в россыпи бриллиантов. Две такие неодинаковые половины соединяла небольшая золотая цепочка.

– Хорошо, папочка, – ответила Габриэль и нетерпеливо добавила: – А мне подарки будут?

Шкатулка с подарком утонула в кармане ее платья, более не удостоившись внимания именинницы.

Десять дней до Нового года

У Марии Ивановны Денисовой, почетного офисного работника, кончились силы. Она всегда считала себя сильной, и когда кто-то смел ее жалеть, Маня, смеясь в лицо, говорила:

– Глупости, я самая счастливая и у меня все хорошо, – ну, во-первых, так рекомендовала делать ее любимая писательница Наталья Правдина, защитница и помощница всех несчастных женщин, а во-вторых, она не любила, когда ее жалеют, это категорически не сочеталось с ее воспитанием в духе леди.

С самого детства ее воспитывали с мыслью, что леди не имеет морального права показывать, что у нее какие-либо неприятности, для окружающих у леди всегда все хорошо. Улыбаться при любых обстоятельствах, а если слезы все-таки потекли предательски из глаз, есть два варианта: смех или соринка. Леди всегда сохраняет собственное достоинство и уважение к окружающим.

Но только что случилось страшное, только что начальство вызвало Марью Ивановну и сообщило ей новость, от которой она не смогла сдержаться и расплакалась прям в кабинете начальства, – ее увольняют. Не дают даже отработать, как положено, две недели, а если она будет сопротивляться, грозили уволить по статье. Был бы человек, как говорится, а статья найдется.

И вот сейчас, за десять дней до Нового года, она вспомнила все беды, что нанесла ей жизнь, все свои несчастья. Ей сорок лет, она не замужем и никогда, скорее всего, уже не будет, у нее нет детей, и это самое большое ее личное горе. Еще она до сих пор живет с родителями, ну, это, скорее, из-за того, что Маня до жути боится спать одна в квартире, но все-таки факт. Апогеем же ее невезучести стало увольнение с работы, просто потому что кризис, просто потому что ее не жалко, а то, что она отдала этой фирме свои лучшие девятнадцать лет, никого уже не волновало.

– Маш, не плачь, – к столу, за которым Мария обливала слезами свое невезение, подошла ее коллега Лариса, они последние два года делили один кабинет и, как казалось самой Марии, даже немного дружили. Лариса, худая, с заостренными чертами лица, узкими губами, маленькими глазами и длинным острым носом, выглядела несколько отталкивающе. Она была моложе Мани на пять лет, но в свои тридцать пять имела двоих детей, мужа и совершенно не имела принципов.

– Ну, представь, если бы уволили меня? – продолжала утешать Лариса. – У меня двое детей, и муж – козел, который работает за десять тысяч и шевелиться больше не хочет, и свекровь больная, которую я как факел тащу индивидуально. А ты одна, никто на шее не сидит, живешь с родителями, тебе легче, найдешь работу даже лучше, чем этот клоповник.

Утешение, конечно, было так себе, «То ли Лариса-крыса не умеет утешать, то ли намеренно колет её по больному», – подумала про себя Маша. Склоняясь к последнему, она решила, что хватит радовать коллег своим горем, пора успокаиваться, необходимо срочно вспомнить, что ты леди. Маня встала, достала большой пакет для мусора и начала скидывать туда свои вещи, за девятнадцать лет работы в одном кабинете их накопилось очень много.

– Да, одним пакетом не обойтись, – это Маша сказала больше себе, чем Лариске, которая моментально потеряла к ней интерес, будто и не собирались они еще полчаса назад вместе идти обедать, и достала второй. Врагам оставлять ничего не хотелось, поэтому в пакет летело всё – стикеры, дыроколы, даже лейки для цветов, все это она покупала сама и поэтому имела стопроцентное право.

Мария Ивановна, а для близких Маня, для родителей же Манюня, была средняя. Ну, вся такая никакая. Если вы спросите у ее коллег и знакомых, как выглядит Мария Денисова, они скажут: «Ну», – потом будет минутная пауза и окончательный вывод: «Никак». Среднего роста, среднего телосложения, русые волосы подстрижены под каре, даже глаза подвели – они были никакие, то ли карие, но очень светлые, то ли зеленые, но темные, в общем, болото болотом. Так было всегда, даже начальство, которое менялось два раза в год, очень долго не могло запомнить среднестатистического работника с таким банальным сочетанием имени и отчества.

Кое-как натянув на себя дубленку, которая в этом году как-то уж очень туго одевалась на хозяйку, Маня думала о дубленке, сейчас, чтоб не расплакаться, можно было думать только об этом. «Села, наверное, вот ведь предательница, лучше бы шапка поступила так», – размышляла она, протаскивая мешки к лестнице. Шапка, в отличие от дубленки, наоборот, растянулась и постоянно сползала на глаза, жутко раздражая этим и без того расстроенную хозяйку.

– Держитесь, ребята, нам только до машины добраться – и мы дома, – Маша разговаривала с мешками, это ее немного пугало, но, возможно, это выход, думала она, сойду спокойненько с ума – и мир сразу станет прекрасен. Неопытная, еще безработная, пыталась находить во всем позитив, вспоминая всю информацию, какую имела на этот счет. Руки были заняты неудобными пакетами, дамская сумочка, которая выглядела как маленький баул, сползла с плеча и повисла на локте, отчего пакеты пришлось поднять. Унести вещи частями – такой вариант Маня отмела сразу, ей не хотелось радовать коллег своим зарёванным лицом, плюс ко всему еще вчерашняя приятельница Лариска уже уверенно располагалась на ее столе, а ведь это стол начальника отдела. Естественно, ее это покоробило, но Маня даже не хотела об этом думать, поэтому просто заблокировала информацию до нужных времен, до того времени, когда без слез она сможет рассуждать на эту тему.

Именно поэтому было принято осознанное решение уйти сразу со всеми вещами, как говорится, уходя, уходи. Каждая ступенька давалась с трудом, но один пролет лестницы был пройден, а значит, это успех. Рано обрадовавшись, Маня занесла ногу на следующую ступеньку и полетела вниз, шапка-предатель в самый неудобный момент закрыла глаза, и унижения данного дня продолжились.

«Будь что будет», – подумала Маня и смирилась на мгновение с происходящим. Пока летела по лестнице, было больно и обидно, она разными частями тела ударялась то о ступени, то о перила, но приземление на странность было мягким и комфортным. Манюне было страшно даже посмотреть, что за матрац смягчил ее удар. Когда же спаситель заговорил, все стало на свои места, она узнала голос главбуха, очень полного и пожилого человека.

– Марья Ивановна, я имею вам, что сказать: не нужно так нервничать и убиваться за то, что вас таки уволили, за это вам точно не заплатят.

– Роберт Моисеевич, я случайно, простите меня, – начала оправдываться перед главным бухгалтером Марья.

– Я послушаю все ваши за, если вы освободите мое тело от ваших прелестей, – перебил ее главбух.

Марья стянула шапку-предательницу с головы и кое-как приняла вертикальное положение. Бедный Роберт Моисеевич Кац лежал на полу и никак не мог подняться, мешало пузо и возраст, его папки тоже были разбросаны по полу. Манюне стало стыдно, очень стыдно, как она еще не убила этого бедного мужчину?

Еле сдерживая слезы, она подала руку, помогая встать главбуху. Охая и постанывая, он указывал ей на папки, которые при неожиданном нападении Мани Роберт Моисеевич не смог удержать в руках. Свою ношу Марь Иванна тоже не удержала, и когда осмотрела холл первого этажа, куда так неосторожно приземлилась она в обнимку с бухгалтером, ее охватил ужас. Вокруг валялось содержание ее прощальных пакетов, в разбросанном состоянии сейчас все, что было нажито непосильным трудом за девятнадцать лет работы, производило впечатление мусора.

– Поднимите мне мои труды и даже не просите старого еврея вам помогать, ни моё достоинство, ни вес не позволят мне наклониться, – Роберт Моисеевич был человек тучный и не любил, да что там, просто презирал физические упражнения.

– Что вы, я сама, вы меня извините, как говорилось в одной старой рекламе, это был не день Бекхэма. Так вот, сегодня однозначно не мой день. Я только вчера вышла из отпуска, а сегодня меня уволили, – Маня, сначала собрав бумаги господина Каца, теперь не глядя сбрасывала все в свои пакеты, комом и не разбирая, все усилия бросив на то, чтоб не расплакаться. В пластиковых лейках, судя по всему, оставалось немного воды, когда Маня бросала их в пакет, теперь от этого блокноты и другая бумага стали мокрыми.

«А может, это от моих слез», – немного поэтически подумала Маня. Раньше Манюня писала стихи, много стихов в детстве и в бурной молодости, они были лирические, наивные и ранили душу. Подруги просили почитать их на посиделках, а потом, вздыхая и вытирая слезы, хвалили ее творчество. Постепенно подруги исчезали из ее жизни, выходя замуж и обзаводясь детьми, а стихи становились все хуже и злее. Год назад последняя подруга, услышав от нее, что не осталось свободных нормальных мужиков, попыталась ее вразумить: «Правда? Все хорошие и не женатые мужчины были выслежены и убиты? А мой Ваня, которого я встретила всего полгода назад, – это единственный выживший в геноциде хороших парней? Ты придумала себе оправдание и живешь, упиваясь этой трусливой мыслью». Тогда Маня на нее обиделась, а вместе с последней подругой исчезло желание писать стихи. Зачем нужны стихи, когда некому их читать? Блокнот был заброшен, и даже мысль о стихах приносила душевную боль.

– Если позволите, Кац может дать вам совет, бесплатно, денег не надо, – увидев слезы на ее лице и, видимо, пожалев Маню, сказал Роберт Моисеевич. – Мы, евреи, говорим так: если проблему можно решить за деньги, это не проблема – это расходы. Вы сейчас думаете, что все закончилось, ни о боже мой, на самом деле вы только проснулись, поверьте еврею, прожившему жизнь и поменявшему за это время все и много раз.

Маня даже не смогла сказать спасибо Роберту Моисеевичу за теплые слова, ком встал в горле и не давал произнести ни одного звука.

– Так, Мария Ивановна, вы что, решили отомстить фирме за ваше увольнение и разгромить офис? – голос главного прозвучал как всегда высокомерно и не вовремя. – Напомните мне, кем вы работали в «Глобусе»?

– Я девятнадцать лет, – сдерживая слезы и продолжая собирать свои пожитки, говорила Маня, – проработала в отделе внешнеэкономической деятельности, причем пять из них в должности начальника отдела. Начала свою карьеру я сразу после института, и за время моей деятельности отделом было растаможено множество товаров, не было никаких грубых ошибок и нареканий, ничего, что принесло бы убыток фирме.

Последнее предложение она говорила с гордостью и достоинством проигравшего рыцаря. Но молодой начальник не оценил пафоса ее речи, он пришел на фирму всего месяц назад и считал всё, что было до него, категорически неправильным, кадры же необходимо привлекать новые, молодые, энергичные. В общем, как всегда, у нас, у русских: «…мы старый мир разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим…».

– Ну вот, работали экономистом-международником, а уходите как уборщица. Где ваше чувство собственного достоинства, кстати, Роберт Моисеевич, вы подготовили расчет для нашей чудо-работницы? – обратился он к бухгалтеру.

– Новый год, все в напряжении, я работаю, но у меня не десять рук, дайте Роберту Моисеевичу еще хотя бы две – и он сделает все и еще немного. Я страшно занят, я скажу, когда можно радоваться и получать.

Маня не стала дослушивать этот разговор, собрав свою поклажу, она вышла на улицу. Но, видно, судьба сегодня решила испытать Марью Ивановну Денисову на прочность по полной программе. Выйдя из офиса и волоча по земле огромные черные пакеты, Маша вытирала шапкой тихо текущие слезы, но, когда она увидела возле своей машины Славика, слезы высохли мгновенно.

– О боже, – прошептала она и оглянулась по сторонам, ища пути отступления, но бежать было некуда – необходимо пробиваться к родному «Жуку». Машину Маша купила год назад на собственно заработанные и бережно скопленные деньги, от этого она была еще более дорога и обожаема.

– Мария, здравствуй, – Славик замерз, нос был красный, а очки покрылись инеем. – Как здорово, что ты вышла раньше времени, а я уже настроился ждать до обеденного перерыва. Знаешь, я понял, почему у нас ничего не получилось. Вчера я решил не трогать наши дни рождения, взяв за аксиому, что это утопия, но ведь есть еще время рождения, этим немного, но можно подкорректировать анализ. Ты знаешь, во сколько ты родилась? Если нет, то не проблема, скажи роддом, и я подниму архив, на самом деле все не так сложно.

Маша понимала, что ни остановить, ни переубедить своего бывшего ухажёра нет никакой возможности. Поэтому она молча, пока он нес какую-то чушь, поставила мешки в багажник, села за руль, очень быстро заблокировала двери машины. Когда Славик, продолжая говорить без остановки, попытался открыть пассажирскую дверь, Маше стало его даже жаль, и она, опустив стекло на маленькую щель, сказала:

– Славик, у меня сегодня тяжелый день, меня уволили, я не хочу никого видеть, прощай.

– Но, Манюня, не убегай от проблем, нам надо спасать наши отношения. Возможно, мы в шаге от победы.

Но Маня сегодня была не в настроении дальше быть корректной со Славиком и поэтому выпалила:

– Значит, так, никаких отношений у нас не было и быть не могло. Мы с тобой просто одноклассники, которые по стечению разных обстоятельств до сорока лет оба остались холостяками. Приняла я твое предложение сходить на лекцию по астрологии и нумерологии просто от скуки и еще немного от безысходности.

– А как же наш шикарный поход в ресторан? – парировал Славик.

– Мы ходили в «Му-му», это столовая, просто поели борща, прошу заметить, за мой счет, – возмутилась Маня.

– А вот это с твоей стороны жестоко, ты же знаешь, я свои деньги все отдаю маме, она копит мне на мощный компьютер, могла бы проявить тактичность.

– Славик, иди к маме, – в сердцах ответила ему Маша, – и учти: я с тобой сейчас очень тактична.

Надавив на газ, она рванула вперед, подальше от этого маменькиного сынка. Славика она знала с детства, выросли они в одном дворе, ходили в один класс, было такое ощущение, что Славик – это постоянная составляющая ее жизни. Сколько Маша себя помнила, они всегда дружили, в садике копались в одной песочнице, в школе Славик делал за неё домашнюю работу. Он непременно ее куда-то звал, но Маша неизменно отказывалась. Месяц назад у нее случился нервный срыв, ей исполнилось сорок лет, и, на эмоциях подумав, а вдруг Славик и есть ее судьба, Маша согласилась сходить с ним на лекцию. Позже пожалев о своей минутной слабости много раз, Маша с мурашками по коже вспоминала их незабываемый поход.

Лекционный зал библиотеки был заполнен на четверть, Славик здесь был как рыба в воде, он абсолютно со всеми здоровался и делился впечатлениями о прошлой встрече. Машу он представлял всем как свою девушку, и первые полчаса ей это даже нравилось, пока не началось само мероприятие. Лектор был чуть младше их со Славиком, но вышел с большим достоинством и с видом профессора.

– Сегодня лекция будет посвящена созвездию водолея и его влиянию на Россию.

Маша, почему-то не поинтересовавшаяся до этого названием лекции, получила первый шок за этот вечер. Минут пять шел непонятный для ее уха бред, пока не встал Славик, подняв руку как первоклассник.

– А вот это спорное утверждение, со стороны Марса также идет стойкое давление на западную часть России.

– Сядьте, Мирослав Вячеславович, – резко сказал лектор.

– Но позвольте, вы вводите в заблуждение аудиторию, – не унимался Славик.

Аудитории было плевать на то, что они идут не туда в плане познаний влияния созвездия водолея на Россию, их больше бесило, что Славик срывал лекцию.

– Ты что делаешь? – начала дергать своего горе-ухажёра за пиджак Маня. – Садись сейчас же.

– Подожди, Маш, это же Волчанский, – гаденько захихикал Мирослав. – Он мой главный конкурент, я сейчас утру ему нос, ты еще будешь мной гордиться.

Но гордиться не пришлось, через полчаса перекрикивания Славика на пинках выгнали из зала сами слушатели. И вот после этого исторического, по меркам Славика, похода он решил, что должен на ней жениться. Правда, столь яростному намерению противилась мама жениха и немного даты рождения новоизбранных молодоженов, которые совсем не подходили друг другу. Но Славик, как истинный научный сотрудник кафедры астрономии, не терял надежды и рассматривал все варианты.

Заходя домой, Маня мечтала только об одном: лечь в кровать и тихо пореветь, досадуя на свою несчастную судьбу. Родители, конечно, были дома, папе шестьдесят пять, маме шестьдесят, они давно пенсионеры, ведут размеренную и счастливую жизнь.

– Мама, папа, я дома, – крикнула Маша и прошла сразу в свою комнату, надеясь, что у нее есть пара часов, чтоб прийти в себя, но ошиблась – через пять минут на пороге ее комнаты стояли родители.

– Манюня, – сказал напуганный папа, – что-то случилось?

Мама молча ждала Маниного ответа, не было вариантов, надо было объясняться.

– Мам, пап, все хорошо, не переживайте, меня просто уволили, – ее хватило на эту пару слов, и она расплакалась сильно и безудержно, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

В этот момент позвонили в дверь.

– Мам, это Славик, скажи, что я сплю, он меня караулил у работы, еле вырвалась.

– Не переживай, доча, у мамы никто не пройдет, – с улыбкой сказала она, пытаясь поднять Маше настроение, милые, любимые, они так за нее переживают. В детстве Маня настолько любила родителей, что была уверена, что самые лучшие имена для детей – это имена родителей – Иван и Виктория.

Пока мама держала оборону у дверей, папа ее успокаивал:

– Принцесса, я тебе давно не говорил, что ты самая красивая, а еще что ты очень талантливая и разносторонняя личность, ну, и совсем никогда не говорил, что просто необходимо менять работу, ты знаешь, есть такое правило – правило семи лет. Каждые семь лет надо менять работу, квартиру и хобби, – сощурившись, хитро продолжил: – Правда, некоторые говорят, и жену, но так как я безумно счастлив с твоей мамой, я предпочитаю первый вариант.

Маня рассмеялась, она любила, когда папа так шутил, сразу казалось, что она маленькая девочка, папа обязательно решит все ее проблемы и все будет хорошо. В комнате понемногу начало воцаряться счастье, как вошла мама.

– Что еще случилось? – то, что произошло что-то еще, Маня поняла сразу – на маме не было лица.

– Беда не приходит одна, – грустно сказала мама, теребя в руках бланк телеграммы.

Неосведомленные люди могли спросить, кто в наше время отправляет телеграммы, но только не в их семье. Увидев бланк в руках Виктории Владимировны, и Иван Ильич, и Маня всё сразу поняли.

– Тетя Марго? Только ее сейчас мне не хватало, – простонала Маша, а папа спросил:

– Ну, что еще придумала моя старшая сестра? – в его голосе явно пробивались нотки ужаса.

– Она приезжает в Россию, – ошарашенно ответила мама и, запнувшись, добавила: – Умирать.

Девять дней до Нового года

Дорога убегала далеко, скрываясь за горизонтом, Маня гладила руль своего «Жука» и была уверена, что он все понимает и отвечает ей благодарностью. Вчера день был сумасшедший, и телеграмма от тети Марго, родной сестры отца, убила надежду на светлое будущее.

Тетя Марго была первым ребенком в многодетной семье Денисовых. Характер она унаследовала от отца Ильи Андреевича, стойкий и властный. Выскочив замуж в восемнадцать лет за иностранца, она укатила в солнечную Болгарию, и семья про нее благополучно забыла. Первый раз Марго появилась в 91-ом году, пропитанная духами и туманами, она прилетела из пасмурного Лондона и приказала собрать семью. Честно сказать, после смерти родителей семья Денисовых не дружила. Оставшиеся на родине трое отпрысков, по сути, родных, а в жизни чужих людей, почти не общались, а их дети и вовсе друг друга не знали. Марго, поплакав на могиле родителей, велела всем срочно собраться в «родовом гнезде», на родительской даче, но и тут ее поджидала, как говорится, подстава – дача была благополучно продана. Обматерив всех крепким русским словом, которое она не то что не забыла, но такое чувство, что даже немного поднакопила с годами, наша Марго развила бурную деятельность. На момент первого возращения блудной дочери домой ей было всего 43 года. Она была молодой трижды вдовой, богатой и полной энергии. Не имея собственных детей, она решила воспитывать племянников, а их, к ее удовольствию, было четверо. Маня, Лелька, Илья, и попозже появилась Марика. В то время Маня, будучи маленьким тринадцатилетним подростком, восхищалась, как это энергичная дама умела решать любые вопросы. В наикротчайшие сроки она выкупила родительскую дачу, провела на ней полную реконструкцию, на выходе получив настоящее родовое поместье. Теперь же с периодичностью в пять-шесть месяцев великолепная Марго приезжала навестить родню, телеграммой вызывала в «родовое гнездо» тех людей, которых хотела видеть в данный визит, и никто не мог ей перечить. Можно было подумать, что виной тому деньги, но это было не так. Тетушка Марго имела особый дар – она умела подчинять людей характером, Маргарита Ильинична Бёркс (по последнему мужу) была прирожденным лидером, она была почти мессией.

Вчера мама была особенно расстроена, в телеграмме четко писалось, что за три дня до Нового года она требует присутствия в «гнезде» только племянников, без внуков и братьев. Марго будет зачитывать завещание, так как она собралась умирать.

– Не надо туда ехать, у тебя уважительная причина – тебя уволили, или еще лучше – не будем об этом говорить, скажем, что ты работаешь, – мама на ходу придумывала варианты.

– Ты же понимаешь, Вика, – это уже папа вступил в диалог, отойдя от шока, – тогда она приедет сюда и устроит здесь о боже мой. Марго не терпит отказов.

– Подождите, но ведь она благополучно отписала уже все Лёльке, – Маша тоже выходила из состояния «пожалей себя» и начинала обдумывать данное событие. – Еще в прошлый свой приезд та победила по всем показателям в глазах Марго. Умная, пробивная, знает пять языков, закончила МГИМО, работает в МИДе переводчиком, была замужем, одна воспитывает сына, бинго.

– Это же Марго, – мама не слышала никаких доводов, – у нее семь пятниц на неделе. Проснулась утром и решила все поменять.

– Я поеду, мам, мне как раз надо сменить обстановку, до Нового года работу все равно уже не найду, хоть отвлекусь.

На том семейный совет был окончен, утром, захватив сумку с вещами, Маня выдвинулась в назначенное место.

Находилось родовое поместье в двадцати пяти километрах от города, в бывшем садовом товариществе «Защитник», а ныне коттеджном поселке «Русь». Когда-то давно землю под сады выделили Маниному деду от «Высшего общевоинского командного училища», где он преподавал. С тех пор утекло много воды, сменились хозяева, название поселка и даже пропускной режим, но одно оставалось неизменным – большое красивое озеро, круглое, как блюдце, оно располагалось прям посередине поселка и было главной достопримечательностью. Летом там купались, зимой катались на коньках, ну и, конечно, рыбачили круглогодично. Вокруг озера было всего шесть домов, везунчиков, как их называли в поселке, калитки с заднего двора выходи напрямую к озеру, от этого эти участки были самыми лучшими. В число везунчиков входило и «гнездо», Маня обожала убегать из дома, когда Маргарита предавалась воспоминаниям о бурной молодости, рассказывала по очереди о своих мужьях или учила глупых племянников этикету, в это время Маня предпочитала гулять вокруг озера, читая вслух свои и чужие стихи.

Ключи от «гнезда» были абсолютно у всех членов теперь уже большой семьи, но ездить сюда без приглашения Марго было табу. Раз в месяц она сама назначала, кто поедет проверять семейное имущество. В этот раз Маня решила бунтануть и, никого не предупредив, поехать пораньше. Мысль о том, что ей придётся сидеть еще неделю в своей комнате в городе и жалеть себя, была невыносимой.

«Какая, по сути, разница, приеду я двадцать девятого или двадцать третьего декабря», – думала Маня, складывая продукты в тележку. Супермаркет в десяти минутах от поселка радовал своим выбором и ценами. «Почему я всего в жизни боюсь, боюсь нагрубить людям и сделать им от этого больно? Боюсь сделать что-нибудь, ошибиться, и тогда надо мной все будут смеяться, боюсь выпить чуть больше вина, напиться и прослыть легкомысленной, да что там, боюсь купить в магазине спиртное, подумают, что я алкаш. Боюсь сделать любую ошибку и услышать осуждение людей. Боюсь, боюсь, боюсь, мне сорок лет, а я все боюсь. Возможно, я прозевала в своей жизни всё, именно потому что постоянно боялась», – на этих мыслях Маня положила в свою корзину бутылку красного вина, ощущение, что она способна на бунтарство, повысило настроение и заставило ее улыбнуться. Желая испытать еще раз столь новые для нее чувства, она положила в корзину красивое шампанское. Через пять минут в ее корзине был целый арсенал разнообразных спиртных напитков, от легкой испанской сангрии до шотландского виски «Белая лошадь», а на лице – счастливая улыбка бунтаря.

Маня понимала, что начинать срывать стереотипы нельзя частями, поэтому направилась в отдел новогодних товаров. Выбрав там самый красивый костюм снегурочки с чересчур для нее короткой юбкой, он стоил бешеных денег, но гулять так гулять, подумала Маня, радуясь, что взяла с собой всю свою заначку. И как итог, накрыв уже полную тележку живой маленькой ёлочкой, растущей в горшке, она направилась к кассе. Улыбка и радостное настроение не отпускали ее, она свято верила, что, меняя отношение к жизни, она изменит и саму жизнь. Позитивный ход мыслей прервал стук ее корзины о другую, бутылки зазвенели на весь магазин, а ёлка упала и покатилась по полу, оставляя за собой след земли, высыпающейся из горшка.

– Женщина, смотрите, куда вы едете, глаза откройте, – мужской голос прозвучал очень грубо, и Маня оторвалась от созерцания укатывающейся елки и посмотрела на грубияна. Им оказался «лесник – отец золушки», именно так она его про себя определила. Огромный, лохматый, с густой бородой, но не такой, как сейчас отращивают мужчины-модники, а неухоженной и торчащей в разные стороны. Образ лесника завершал свитер грубой вязки и пуховик защитного цвета.

– Как вы смеете так со мной разговаривать? – Маня никогда в жизни бы не позволила себе так ответить постороннему человеку, вчера, в другой жизни, которую она пыталась оставить в прошлом. Вчера Манюня в лучшем случае бы промолчала, вероятнее всего, она принесла бы этому нахалу тысячу извинений, но не сегодня. – Вы невоспитанный хам, могли бы пропустить даму вперед, но в лесу, наверно, манерам не учат! – Маня понимала, что разошлась, но Остапа уже понесло. – Мало того что вы ударили меня, перевернули мою ёлку, так еще и орете как в деревне на базаре, – последние слова Маня произносила уже не так уверенно, потому как по мере ее тирады глаза у «лесника» все больше округлялись.

– Вы что, не в себе? – ответил ей ошарашенный собеседник. – Я здесь стоял, никого не трогал, вы въехали в меня, и еще я остался виноват? – Манин оппонент перевел взгляд на ее корзину и произнес: – Все понятно, вы алкоголичка?

– С чего вы взяли, может, у меня сегодня вечеринка? – почему-то стала оправдываться Маня, одновременно начиная краснеть как рак, которого варили к пиву, постепенно.

– И даже не мечтайте, – засмеялся грубиян и, повернувшись к ней спиной, уехал на другую кассу, после лицезрения ее корзины он быстро потерял к ней всякий интерес.

День был испорчен, заехав в поселок, Маня даже не пошла гулять к озеру, как планировала ранее. Занеся пакеты в дом, она бросила их у порога, туда же полетела дубленка и сапоги. Схватив огромный плед, который обычно лежал на кресле-качалке, Манюня укрылась им с головой так, чтоб ни одна часть ее тела не выглядывала из мнимого убежища. Затем, расплакавшись, как в детстве, тихо и жалобно всхлипывая и даже немного завывая от жалости к себе, не заметила, как уснула.

* * *

Проснулась Маня, когда за окном уже стемнело, дом, погруженный в темноту, казался страшным и пугающим.

«Продукты», – вспомнила она и побежала раскладывать уже потекшие пакеты в холодильник.

«Вот дядька какой сегодня козел в магазине попался», – Манины мысли опять вернулись к этому хаму.

«А вот и не угадал ты, будет у меня сегодня вечеринка», – как бы назло сегодняшнему оппоненту Маня открыла бутылку красного вина и глотнула. Вино обожгло горло и, как горячая волна, опустилось в пустой желудок. Только сейчас она поняла, что ничего сегодня не ела. Настрогав крупными кусками буженину и налив еще вина, Манюня начала праздновать, из телефона лилась Земфира, спрашивая весь мир: «Ну почему?», а в мире всё потихоньку вставало на свои места. Маня насладилась вкусной едой и прекрасным вином, и ей в голову пришла шикарная мысль, такие удачные озарения бывают только в моменты дегустации спиртных напитков: «А не пойти ли мне в бассейн?»

Во дворе «родового гнезда» была построена огромная бревенчатая баня с летней террасой, на которой в теплое время года все собирались за круглым столом, жарили шашлык на огромном мангале. Зимой же любили париться в бане и купаться в бассейне. Конечно, Маня понимала, что ни натопить баню, ни растопить мангал и даже разжечь камин она не сможет сама, но вот искупаться в уже готовом ко всему бассейне – это же проще простого. Откопав в сумке купальник, Маня переоделась и поняла: надо что-то придумать, не идти же по улице нагишом, ведь там уже ночь, а мороз в последнее время доходил до минус пятнадцати. Но ведь нарушать правила – это так весело, поэтому Маня, ну, или, может быть, испанское красное, обнаглела в конец, решив покуситься на святое. В будуаре Марго, как тетушка называла собственную спальню, имелась ее личная туалетная комната, в которой висел шикарнейший махровый халат. Такого банного наряда Маня никогда не видела и всегда втайне завидовала Марго. И дело даже не в том, что он был очень мягкий, теплый и удобный, он был невероятно красивый, снежно-белого цвета. Зайдя в святая святых – туалетную комнату тетки, и надев халат, Маня почувствовала себя звездой экрана, отдыхающей после трудных съемок в кино. Уже выходя, она прихватила еще и шапочку для душа, чтоб не идти обратно с мокрой головой. Держа в одной руке бокал с вином, в другой телефон, из которого пела все та же Земфира, Маня завязала халат, шапочку натянула на голову и открыла дверь, выходящую на задний двор. Во дворе вьюга поднимала снежинки в небо и кружила их как в старом мультфильме «Щелкунчик», Манюня залюбовалась. В бане почему-то горел свет. «Неужели кто-то ездил проверять и забыл выключить?» – подумала Маня. Надев на ноги калоши на меху, которые специально предназначались для похода в баню, она выдвинулась вперед. Растопырив руки, чтоб не поскользнуться, Маня доковыляла по сугробам до входа в баню. Дверь была открыта, ключей на «тайном» гвоздике возле двери не было, «Наверное, Марика последней приезжала проверять», – решила она. Марика была младшая из всех племянников, поэтому была беспечна, несобранна, зато всегда весела. Именно Марика могла допустить подобные оплошности. В бане пахло великолепно, деревом и эвкалиптом, к слову, это было лучшее эфирное масло для сауны, по мнению Марго. Она считала, что даже пятнадцать минут в парной с этим ароматом в день убивают все микробы в организме. Марго любила заботиться о своем здоровье.

Настроение было отличное, а почти сакральный запах бани добавлял предвкушение Нового года.

Маня не сразу поняла, в чем дело, пройдя мимо закрытых дверей туалета и душевой, она напрямую направилась к бассейну. Свет горел не везде, в полумраке высоких потолков небольшого уютного бассейна было тихо. В воде горела подсветка, и от этого чаша бассейна переливалась голубым светом. Что-то большое и темное плавало посередине, не давая насладиться игрой света.

«Полотенце», – решила Маня и подошла поближе, чтоб убрать оплошность других. Так как бокал уже был третьим, то мысли в голове двигались медленно. Словно не смазанные шестеренки, переходили они от одного понимания к другому. Поэтому только через пять минут пристального вглядывания в бассейн Мария поняла, что это человек, еще минута ушла на понимание, что он в одежде, тридцать секунд на осознание, что одетый незваный гость в бассейне лежит лицом вниз. Будто электрический разряд, осознание ужаса произошедшего пронзило ее тело, не придумав ничего лучше, Манюня заорала и побежала, не разбирая дороги. Страх нес ее туда, где люди, живые люди. Скатываясь с крыльца бани, она увидела свет в соседнем доме. Не переставая орать, Маня бежала по дорожке к калитке. Она совсем не чувствовала холода, выскочив на дорогу, Маня встала как столб, перед ней неподвижно в бледных сумерках фонаря показался силуэт в огромном тулупе, но не это заставило Маню остановиться, в ступор ее ввело огромное ружье в руках человека. Догадка, что это и есть убийца, пришла к ней быстрее остальных, более продуктивных мыслей. Развернувшись в неудобных калошах на сто восемьдесят градусов, Манюня рванула в обратную сторону, но провидение, видимо, решило доконать ее этим вечером, или калоши были слишком скользкие, возможен, конечно, вариант с перебором вина, но так или иначе звезды сошлись: поскользнувшись, Маня упала и, ударившись головой об асфальт, потеряла сознание.

Аугсбург, 21 декабря, 1675 год

Вечер был замечательным, музыканты играли весело и задорно, гости приносили подарки, запечатанные в красивую бумагу, а столы ломились от яств. Габриэль была счастлива, она уже почти забыла об утреннем разговоре с отцом, а шкатулка болталась в кармане кружевного платья как забытый трофей. Граф тоже присутствовал на торжестве, он скромно сидел в углу и как-то грустно смотрел на именинницу. Его голову покрывала благородная седина, красивое когда-то лицо – ужасные шрамы, а его костюм – золотая вышивка. К концу вечера отец подошел к Габриэль и на ушко сказал:

– Милая, мы с графом обо всем договорились, осталась одна формальность – ты должна преподнести подарок своему будущему жениху, – видно было, что отец сильно переживает.

Габриэль, по-прежнему не видя ничего сложного и волнительного в данном мероприятии, абсолютно спокойно достала шкатулку из кармана и подошла к графу.

– Дорогой граф, – сказала она, распахнув навстречу ему свои огромные голубые глаза, – вы примите от меня в подарок эти чудесные запонки?

Граф Питер открыл шкатулку, посмотрел на подарок и произнес:

– Габриэль, ты прекрасна, я приму твой подарок, но давай у нас с тобой будет маленький секрет? – говоря это, он наклонился к девочке, от этого иллюзия настоящего секрета только усиливалась, и Габриэль взволновано улыбнулась. – Пожениться мы сможем только через шесть лет, я не молод и хочу оставить тебе шанс передумать. Одну запонку возьму я, а другую оставь у себя, когда из чудесной девочки ты превратишься в красивую девушку, то сама решишь, состоится этот брак или нет. Это будет только наш с тобой секрет, а знаком пусть является данная запонка. Если в четырнадцатый свой день рождения ты подаришь мне вторую, значит, так тому и быть. Договорились?

Сказав это, граф подмигнул озадаченной Габриэль и протянул ей половину подарка.

– Я очень люблю секреты, и это так здорово, что у нас с вами теперь будет свой личный секрет, у меня еще никогда такого не было, – засмеялась ничего не понимающая именинница и, зажав в руке украшение, еще более довольная побежала танцевать.

Граф тоже был по-своему доволен, помолвка с этой прекрасной девочкой даст ему возможность избираться в ратманы и шесть лет работать на благо родного города, а жениться он и не хотел, ведь он до сих пор безумно любит свою покойную Анну, свою богиню, мать своего любимого чада.

– Если ты видишь меня, прости, – обратился он к ней, подняв глаза к небу, – я все еще верен тебе, – прошептал граф, уходя с детского праздника.

Восемь дней до Нового года

Первым ощущением после бездонного полета была боль. Очень сильно гудела голова, Маня попыталась до неё дотронуться, но руки её не слушались, в теле была тягучая слабость. Открыв глаза и обнаружив себя на диване в чужом доме, она испугалась, да так, что всё-таки заставила себя сесть. Дом был старым, бревенчатым, как банный комплекс «гнезда», но здесь чувствовалось, что время потрепало данное жилище. Посередине стоял круглый стол под оранжевым абажуром, за ним спиной к Мане сидел мужчина и что-то печатал в ноутбуке.

Схватив с пола родные калоши, а также для устрашения встав в позу воина, которую она почему-то запомнила из короткого курса йоги, что она экспресс-курсом прошла в прошлом году, Маня прокричала:

– Не подходите, я психическая, а еще я карате десять лет занималась!

Человек, сидевший за столом, в это время как раз хотел хлебнуть чаю из красивой новогодней кружки, Манины крики его напугали, и он, вздрогнув, разлил чай себе на штаны.

– Чёрт, чёрт, чёрт, за что мне все это? – орал мужчина, стягивая с себя мокрые штаны.

– Эй, вы там, не делайте этого, – закричала испуганная его действиями Маня. – Сейчас же оденьтесь, я больная, у меня этот, – как назло, все самые страшные заразные болезни вылетели у неё из головы, и она сказала первое, что пришло ей в голову: – Цистит.

Ошарашенный данным заявлением человек с уже спущенными штанами поднял на Маню глаза и захохотал.

– Вы что, решили, что я буду к вам приставать? Вы себе сильно льстите, мадам, – через нескончаемый поток смеха сказал мужчина.

– Это вы? – в хохотавшем мужчине Маня узнала своего сегодняшнего обидчика из магазина – «лесника – отца золушки».

– Вот скажите, – вытирая алые от горячего чая ноги, говорил мужчина, – вот в чём я так провинился, вот где я оступился?

– Вы что несёте? Вы опять меня оскорбляете? Оденьтесь сейчас же.

– Я не могу одеться в мокрые штаны, именно из-за вас я ошпарил себе ноги кипятком, и это несмотря на то, что я вас сегодня спас.

– И где вы умудрились меня спасти? – закричала Маня, и, будто что-то вспомнив, резко затихла, и с ужасом произнесла: – Там же труп, – сказала она и села на диван, схватившись двумя руками за голову. – Сколько я у вас здесь нахожусь? – поинтересовалась она испуганным голосом. – Надо срочно звонить в полицию.

– Боже, кого вы ещё покалечили? На моем диване вы отдыхаете около часа. Я услышал устрашающие крики и вышел посмотреть, может, кому помощь нужна. Тут вылетаете вы, вся в белом, с красным пятном на груди, это уже потом я понял, что это просто ваше пристрастие растеклось по халату, – ухмыляясь, добавил наглец.

Потрогав ужасное пятно на красивом халате Марго, Маня расстроилась еще больше.

– Так это вы были там, на улице, с ружьем, почему?

– Да, это был я, время одиннадцать вечера, из соседнего дома кто-то орет, как будто его режут, я испугался, – обосновал свое появление с оружием нахал.

– Там труп, – будто не веря самой себе, сказала Маня, – он плавает в бассейне лицом вниз.

– Кто он?

– Труп.

– А до того, как он стал трупом, кем он был? – сосед разговаривал с Маней как с умалишенной, одновременно надевая сухие штаны.

– Не знаю, возможно, порядочным человеком.

– То есть в вашем доме, в вашем бассейне плавает мертвый, незнакомый вам, предположительно порядочный мужчина? – тоном доктора-психиатра уточнил бородач.

– Да, то есть не совсем так, дом не мой.

– Вы вломились в чужой дом, чтоб выпить вина? Как часто вы это практикуете? – пытался шутить нахал.

– Вообще-то я не пью в принципе, сегодня исключение. Дом же этот – «родовое гнездо», он общий, семейный, ну, если быть точным, то он моей тетки, которая живет в Дрездене, она прилетает на днях и приказала всем племянникам здесь собраться, – воспоминания увиденного ужаса вернулись к Манюне, и от этого она совсем поникла.

– Получается, вы здесь не одна? Почему вас никто не спохватился? Время уже первый час ночи, вас не любят ваши родственники? Вы не очень хороший человек? – сосед задавал наводящие вопросы как толковый следователь.

– Нет, я здесь одна, Марго приказала собраться всем двадцать девятого декабря, – пропуская мимо себя шутки собеседника, абсолютно серьёзно ответила Маня.

– Почему же вы здесь? – было видно, что его начал раздражать данный разговор.

– Меня вчера уволили, вернее, уже позавчера, – поправилась Маня, которая, как настоящий экономист, любила во всём точность, ведь было уже двадцать четвертое декабря. – Так вот, я решила приехать сюда пораньше, восстановить нервы и успокоиться.

– Теперь понятно, зачем вам было столько бутылок алкоголя, вы успокаиваться приехали, а я-то сгоряча подумал, что вы алкоголичка, ладно, бог с вами, вы девочка большая, а сейчас идёмте, – сосед встал и надел огромный тулуп.

– Куда? – испугалась Маня.

– Смотреть ваш труп.

– Мой?

– Ну, не ваш, а плавающий в вашем бассейне, не придирайтесь к словам, не будьте занудой.

Маша хотела дать жесткий ответ этому нахалу, но, не найдя ничего достойного, она молча пошла за ним.

Подойдя к бане, Маня остановилась и уставилась на вход.

– Я не закрывала дверь, – выдохнула она и перекрестилась.

Сосед, который предусмотрительно взял с собой ружье, напрягся и, наставив его на дверь, вошел в баню. Маня осталась на улице, боясь увидеть тот ужас еще раз.

– Здесь никого нет, – сосед высунул голову на улицу и весело объявил: – Все-таки я был прав, и у вас галлюцинации или перебор с «успокоительным».

– Этого просто не может быть, – Маня, забыв, что еще пять минут назад тряслась как осиновый лист, боясь даже посмотреть в сторону двери, влетела в баню и встала как вкопанная. Совершенно пустой бассейн переливался голубым светом и вместе с бородатым соседом словно насмехался над ней.

– Вы обошли все помещения? – с надеждой глядя на улыбающегося нахала, спросила Манюня.

– Вы вообще понимаете, что вы несете? По вашим словам, труп мужчины плавал вниз лицом, он что, замерз в холодной воде и пошел погреться в сауну? – разозлился тот, но все-таки пошел проверять другие комнаты.

– Здесь никого нет, я пошел домой, вы, пожалуй, сегодня больше не употребляйте, имейте советь, дайте поспать, – выпалил сосед и, не дожидаясь Маниной реакции, развернулся, собираясь уходить.

– Пожалуйста, не уходите, я так перед вами виновата, давайте выпьем чаю, – это был хитрый ход с Маниной стороны, она просто до жути боялась идти в огромный дом, который все это время стоял отрытым. – У меня есть вкусная буженина, торт «Киевский» и много еще разных лакомств.

Сосед развернулся и уставился с выражением лица «вот прицепилась».

– Не надо смотреть на меня такими глазами, думаете, что я дебил и не понимаю, что вы боитесь идти одна в дом? А меня вы, что, уже из потенциальных убийц исключили? – с надеждой спросил он.

– Ну, – растерялась Маня, – не на сто процентов, конечно, но процентов на девяносто точно.

– Ну, это, конечно, все меняет, – обреченно сказал сосед и с надеждой спросил: – А вино еще осталось или вы все использовали для украшения вашей одежды?

– Этого добра – полный дом, – радостно ответила Маня.

– Нашли чем хвастаться, идемте осматривать ваши закрома.

В доме было тихо, пахло мандаринами, которые Маня рассыпала по полу, когда танцевала. Пока хозяйка накрывала на стол, сосед прошелся по дому, проверил все комнаты.

– Вот это стол! – воскликнул он, спускаясь со второго этажа.

Стол и правда получился отменный, Маня, чтоб ублажить этого бородача, выставила для него все запасы, что она накупила себе на неделю, а на барную стойку поставила артиллерию имеющихся в ее распоряжении бутылок, содержащих алкоголь.

– Вы или всеядная, или у вас шизофрения, ну не может человек пить и вино, и текилу одновременно.

– А что, здесь и текила есть? – удивилась Манюня.

Налив себе шотландский виски, а Мане белое вино (от красного она категорически отказалась, вспомнив про испорченный халат Марго), они сели пировать. Когда у Манюни белое легло на красное, то, поправив халат, под которым до сих пор была в купальнике, хозяйка дома неожиданно предложила:

– Давайте знакомиться.

– Ну давайте, – засмеялся бородач, – самое время все-таки узнать имя потенциального убийцы, на часах два часа ночи, – поддержал ее вынужденный собутыльник.

– По правилам этикета женщина вне зависимости от возраста и положения никогда не представляется мужчине первой, – блеснула эрудицией Маня.

– Надо же, откуда такие познания? – поинтересовался сосед.

– О, это все моя тетушка Марго, она просто помешана на правилах хорошего тона и этикете, – мысль о тетушке заставила ее улыбнуться. – Она вообще меня прибьет, когда узнает, что я здесь натворила, – странно, но и эта мысль не испугала Маню, которая всю жизнь боялась собственной тени.

– Ну, давайте не будем нервировать тетю и ничего ей не расскажем, я, например, могила, – пообещал сосед.

– Со мной сложнее, – призналась Маня, – я трусиха, и стоит на меня грозно посмотреть – и я сдамся и сдам всех, даже тех, кого не знаю.

– Я бы с вами в разведку не пошел, – покачал разочарованно головой бородач.

– Я с вами солидарна, я бы со мной и сама бы не пошла, я еще и нытик, чуть что, сразу впадаю в истерику. Хотя я бы и с вами не пошла, – вздохнула Маня, и было непонятно, шутит она или всерьез.

– Давайте знакомиться, а то вы даже не знаете, от чего отказываетесь, потом, возможно, жалеть будете, – обиженно сказал сосед. – Меня зовут Фома, – сказав это, он сразу поморщился, будто ожидая едких комментариев.

– Да вы что? – удивилась Маня. – И кто вас так? – язык у нее уже немного заплетался.

– Родители, – на полном серьезе ответил Фома.

– А за что? – уточнила Манюня, подперев голову кулаком.

– Думаю, за дело, – философски ответил сосед и тяжело вздохнул.

– А фамилия ваша?

– Ну что мы все обо мне и обо мне? – начал юлить сосед.

– Этикет, – жестко сказала Марья. – Фамилия?

– Навозов, – сдержанно ответил Фома и с вызовом уставился на Маню.

– Ну вот зачем ваши родители так? – всплеснула она руками. – Они что, не понимали, что вам и фамилии достаточно? – еле сдерживая смех, продолжала издеваться Маня.

– А вот это вы зря, фамилия моя знатная, благородная, между прочим, Василий Иванович Навозов – художник и иллюстратор книг, мой предок, – тихо добавил: – Неподтвержденная, правда, информация, – и, решив сменить тему, спросил: – А вы как зоветесь?

– Ну, это зависит от того, какие у нас с вами будут отношения, – мечтательно ответила Маня, которая сегодня ломала все свои стереотипы, накопленные за сорок лет.

– Да вы фантазерка, даже не мечтайте, вы слишком стары для меня, вам сколько, сорок пять?

– Хам, мне сорок, а вот вам наверняка пятьдесят. Это вы для меня слишком стары.

– Ну и ладно, – обиделся Фома. – Вообще-то мне тоже сорок, ну, почти, сорок два.

– Да вы что? – поразилась Маня, глаза ее стали медленно закрываться. – А по вам так сразу и не скажешь.

– Ну, знаете, – обиделся Фома, – вы тоже не Мэрилин Монро, все же как вас зовут? Давайте будем соблюдать этикет до конца.

– На работе меня звали Марья Ивановна Денисова, знакомые зовут Маня, а близкие – Манюня, так что вы не правы, я почти Мэрилин.

– А давайте я блесну оригинальностью и буду звать вас Мэрилин.

Они сидели, хохотали и не заметили, как на улице кто-то стоит и с ненавистью пристально смотрит в окно.

* * *

Маня проснулась в кресле, укутанная пледом, торшер горел в углу, несмотря на то что солнце уже вовсю светило. Вьюга, метавшаяся всю ночь, успокоилась, снег прекратился, заметя дорожки и насыпав огромные сугробы. На часах был полдень, вчера с соседом они засиделись, он, к Маниному удивлению, оказался неплохим собеседником. Когда-то Фома Фомич был военным врачом, но судьба распорядилась так, что он начал писать художественные исторические романы. К его огромному удивлению, они понравились людям, работа над книгами стала занимать все время, и со службы пришлось уйти. Этот дом он купил всего месяц назад для того, чтоб уединиться на природе и творить.

– Помните, Мэрилин, – он подчеркнуто называл ее на «вы», – как у Грибоедова: «в деревню, в глушь, в Саратов»? Так и я сбежал от столичной суеты.

Он много говорил, виски развязал ему язык, а может быть, он просто соскучился по компании и разговорам по душам. Слушая его какие-то байки и предположения, она переместилась в кресло-качалку и уснула. Последнее, что она помнила перед тем, как уснуть, – он хвастался, что растит «толстовскую» бороду, а Маня смеялась над ним:

– Вам, Фома, абсолютно не идет борода, она вас старит.

– Ну, раз у нас вечер «скажи гадость собеседнику», то вам абсолютно не идет шапочка для душа, она делает вас мачехой из Белоснежки.

– Это когда она еще была красивая? – уточнила Маня.

– Нет, когда она в образе старухи протягивала ей яблоко, – сказал Фома, поднимая в воздухе бокал. – Один: один.

– Вы хам, – произнесла она и из последних сил стянула с головы совсем забытую ею шапочку. Ей явно нравилась эта игра, и она, улыбаясь, провалилась в сон.

Сегодня надо навести порядок в доме, в голове, в мыслях, в этом обычно ей помогала уборка. Включив на телефоне веселую музыку, Маня взяла ведро и тряпку, поместила испорченный халат в стиралку в надежде, что пятно все-таки исчезнет, и ударила мощной генеральной уборкой по беспорядку в доме. Звонок на мобильный прозвенел, уже когда она домывала пол.

– Алло, – Маня взяла трубку в прекрасном расположении духа и с уверенностью, что все будет хорошо, а ужас в бане вчера ей показался – нервы, алкоголь, развитое воображение.

– Привет, Марь Иванна, – услышала она в трубку голос Лариски, – ты где?

– Отдыхаю, – на самом деле Мане хотелось сказать «в Караганде» за то, как Лариска проводила ее два дня назад с работы, но она не смогла, забитая Маня, которая знала, что нехорошо грубить людям, сидела еще в ней и выметаться не собиралась.

– Где отдыхаешь? – продолжала упорствовать Лариса-крыса.

– В «гнезде», – неохотно ответила Маня, опять ее излишняя интеллигентность, а ведь так хотелось сказать, что это не ее дело, но не смогла.

– О, опять твоя ненормальная тетушка прикатила, и надолго ты там?

Маня собрала оставшиеся со вчера остатки бунтарской воли в кулак и все-таки ответила нахалке:

– Лариса, это что, допрос? По-моему, еще два дня назад тебе было плевать на мое местоположение.

– Зря ты так, – вроде как обиделась Лариска, но голос у нее не изменился. – Ты просто забрала вчера мой степлер, где твои пакеты, дома? Я заеду, у твоей мамы заберу.

Врожденное воспитание вновь победило, и Маня проблеяла:

– Нет, пакеты в багажнике, я совсем про них забыла с расстройства, Лариса, степлер – это несерьезно, хочешь, я переведу тебе деньги на карту и ты купишь себе новый?

– Нет, мне нужен именно мой, – настаивала бывшая коллега.

У Мани наконец полностью закончилось терпение, и она довольно грубо для Марии Ивановны Денисовой заявила:

– Значит так, Ременюк Лариса, твой степлер отпразднует Новый год у меня в багажнике, хочешь ты этого или нет, как только у меня появится время, он вернется к тебе целым и невредимым, – и, не прощаясь, положила трубку. Сейчас Манюня чувствовала себя гладиатором, только что победившим льва. От этого энергия била ключом, Маня поставила возле камина купленную вчера елку, нарядила её и ужаснулась – земля в горшке была абсолютно сухая. Благо Лариса-крыса напомнила ей про пакеты, там точно есть лейка, и даже не одна. Одевшись потеплее, она вышла во двор, солнце отражалось от снега и слепило глаза, и машина, и дорожки, и следы её вчерашних похождений – абсолютно всё было заметено снегом. Вооружившись лопатой, Маня сначала откопала дорожки, потом машину, поздоровавшись со своим «Жуком», она открыла багажник и, покопавшись в пакетах, извлекла оттуда лейку. Бумаги, все, что были в пакетах и намокли от воды, теперь замерзли и встали колом. Придётся выкинуть все блокноты и записки, но заниматься этим всем сейчас не хотелось, поэтому, взяв только лейку, Маня зашла в дом. В туалете, набирая в лейку воды, она мельком взглянула в окно и замерла. Окна ванной выходили на баню, дверь которой почему-то была опять нараспашку открыта. Поставив на окно замершую лейку, забыв про ёлку и хорошее настроение, Манюня опять пошла проверять проблемный объект недвижимости.

* * *

– Нет, – обреченно сказал Фома, открыв дверь.

– Да, – со вздохом ответила Маня.

– Скажите, Мэрилин, у вас к вечеру обострения начинаются? У меня уже укрепилась надежда, что сегодня день пройдёт без вашего общества, но сейчас вы её разбили вдребезги, – Фома стоял в одних трусах, больше похожих на шорты, на пороге и не собирался пускать Маню в дом.

– А вы всегда ходите без штанов? – решила тоже повредничать Маня.

– Я дома, имею право, или вы думаете, если вы второй день врываетесь ко мне без спроса, я должен ждать вас в смокинге?

– Не говорите глупостей, лучше идите одевайтесь, пойдём смотреть баню, – Маня была настроена решительно.

– Я не хочу к вам в баню, я вчера там был, там нет ничего интересного, – как мог, сопротивлялся сосед.

– Надо, Фома, надо, – устало сказала Маня, – дверь в баню опять открыта, а ведь мы с вами её вчера закрывали.

– Вам не кажется, что тысячи лет назад египтяне изобрели ключи не просто так, закройте вы причину ваших галлюцинаций на замок – и как минимум одному человеку во вселенной станет легче жить.

– Сейчас обязательно мы с вами это сделаем, а кому станет легче? – искренне спросила Маня, и Фома понял, что проиграл.

– Идёмте, – сказал он, надевая тулуп.

Пока шли к бане, Маня спросила:

– А вы всегда ходите в тулупе? В нем вы похожи на деда Мазая.

– Вот бьюсь об заклад, вы не видели ни одного деда Мазая, больше разговоров, – стал вредничать Фома.

– Ну, в моих детских фантазиях он должен был выглядеть именно так, – неуверенно сказала Манюня.

– А вы в детстве фантазировали про деда Мазая? – выпучив глаза, спросил Фома. – Вы меня постоянно удивляете, Мэрилин.

– Я в последнее время сама себя удивляю, – себе под нос пробубнила Маня.

– Я считаю, – Фома все-таки решил ответить на Манин вопрос, чтоб больше не было недопонимания, – если ты живёшь в деревне, то и должен одеваться соответствующе, в унты и тулуп, в шапку-ушанку, также ты обязан отрастить бороду и носить толстые свитера ручной вязки, вот как этот вот, – Фома с удовольствием продемонстрировал Мане свой, он был оранжевый, грубой вязки и немного бесформенный. – У бабки на рынке купил, очень доволен, – рекламировал свою одежду сосед.

Дверь в бане колыхалась на ветру и противно поскрипывала, словно оплакивала кого-то. Фома с Маней гуськом прошли по всем комнатам вот уже вторые сутки проблемного помещения и, как вчера, остановились у бассейна.

– Что и требовалось доказать, – вздохнул Фома. – Вы ключи взяли с собой? Давайте ее закроем, чтоб она больше вас не пугала.

– Ключи должны были висеть на гвоздике у двери, – говоря это, Маня оглядывала комнату, где находился бассейн, и делала это с упорством следопыта.

– Как вы думаете, это что такое? – спросила она Фому, неотрывно смотря на угол бортика, и даже наклонилась туда.

– Что вы там ещё нашли? – его голос был раздражён и не предвещал ничего хорошего. Нехотя, но сосед все-таки подошёл к Мане и наклонился, угол бортика был испачкан чем-то бордовым и как бы на скорую руку затёрт, а вот с другой стороны борта, с той, что выходила к стене, были большие и жирные потеки бордового цвета. – Я, конечно, не эксперт, – как-то неуверенно сказал сосед, вглядываясь в пятно.

– Но вы же врач? – перебила его нерешительный опус Маня, она сейчас была похожа на гончую на охоте, почуявшую запах лисы. Глаза её горели, от этого они стали ярко-зелеными, какими не были никогда в жизни.

– Вы бесконечно нетерпеливы, как вы с вашим характером умудрились не выйти до сорока лет замуж? – удивился Фома.

– Сама поражаюсь, – вздохнула Маня и сразу же спросила с удивлением: – А откуда вы знаете, что я не была замужем?

– Эту страшную тайну вы мне открыли вчера за бокалом вина, кстати, пить вам тоже нельзя, вы становитесь ещё более болтливы.

– Правда? – было непонятно, на полном серьёзе она спрашивает или нет.

– Правда, – подтвердил сосед, внимательно вглядываясь в собеседницу.

– Вот бы мне хоть глазком посмотреть на себя пьяную, – мечтательно сказала Маня.

– Можете и двумя посмотреть в следующий раз, я сниму вас на телефон, – пообещал Фома.

– А у нас будет следующий раз? – спросила она и покраснела.

Фома понял, что болтнул лишнего, и вернулся к нейтральной теме.

– Так вот, как врач могу вам сказать на 90 процентов, что это кровь.

– Значит, надо звонить папе, – видно было, что Маня сомневается.

– А кто у нас папа? – поинтересовался Фома.

– Генерал полиции, – скромно сказала Маня и добавила: – На пенсии.

– Ого, – присвистнул Фома. – Предупреждать надо.

Маня не успела ничего ответить, как с улицы кто-то крикнул:

– Соседи, есть кто дома?

– Пойду посмотрю, кто это, пока вы докладываете товарищу генералу обстановку, – сказал Фома и, приглаживая свою торчащую во все стороны бороду, вышел на улицу.

Во дворе стояла молодая и красивая девушка, на ней была интересная шапка крупной вязки, а белые волосы рассыпались по голубой дубленке, создавая образ снегурочки.

– Здравствуйте, мы ваши соседи справа, сегодня святки, ночь перед Рождеством, и моя сестра печёт шарлотку, мы хотим пригласить вас к нам на ужин.

Фома немного растерялся и от молоденькой красавицы, и от неожиданного предложения, поэтому спросил первое, что пришло в голову:

– А вы католики?

– Да, – ответила девица, – мы немцы, когда-то наши предки приехали в эту холодную страну и остались, но давайте я расскажу вам всё вечером, я хочу ещё нескольких соседей позвать, самых близких, территориально, – уточнила белокурая красавица. – Вот, например, у вас слева кто-нибудь живёт?

– Да, – ответил Фома, продолжая тупить, – я живу.

– Прекрасно, – ответила девица, уже сомневаясь в дееспособности детины с бородой и в тулупе, – а кто тогда живёт здесь?

Спасла его от позора Маня, в это время вышедшая во двор.

– А здесь живу я.

– Получается, я одним предложением приглашаю сразу двоих соседей, это здорово, – радовалась суперпозитивная соседка. – Жду вас на ужин, кстати, меня зовут Ирина. Мы только два месяца здесь живём и ещё не успели ни с кем познакомиться, а так хочется общения, сегодня прекрасный повод для осуществления этого намерения. Обещаю наивкуснейшую шарлотку и самый лучший глинтвейн, который вы точно не пробовали. Значит, договорились, в восемь вечера, дом номер сорок два, вход со двора. До встречи, – белокурая красотка сказала всё скороговоркой и, развернувшись на каблуках белых, почти снегуркиных сапог, «девушка-видение» скрылась за забором.

– Фома, закройте рот, – немного обиженно сказала Маня, – она вам в дочери годится.

– Что сказал папа? – придя в себя, спросил сосед.

– Вас это не касается, – Маня обиделась на такую реакцию на соседку и надулась. Она мечтала, чтоб он её начал уговаривать, просить рассказать, говорить, что он просто задумался, а рот открыл, потому как насморк, нос забит и дышать приходится исключительно ртом, но он не понял её игры, хотя, может быть, и понял, но просто не захотел играть. В общем, с равнодушным видом сосед произнес:

– Вы знаете, Мэрилин, я счастлив, что меня это не касается, пойду наряжаться к ужину, меня ждет прехорошенькая соседка, годящаяся мне в дочери. Я не говорил вам, что люблю девушек помоложе, и эта блондиночка в образе снегурочки – как раз мой вариант, – и, гадко улыбаясь, словно кот, увидевший сметану, он, не останавливаясь, ушел со двора.

* * *

– Здравствуйте, – сказала Манюня, когда дверь открылась. На пороге стоял коренастый дедок, одет он почему-то был в валенки и шапку-ушанку. Просто оживший прототип мужика из Маниного любимого мультфильма «Падал прошлогодний снег».

– Привет, Мань, проходи, – ответил смешной мужичонка, и Манюня узнала в нем дядю Митю. Так как в «гнезде» она бывала только по приглашению, ну, или поручению Марго, да и время пребывания было полностью связано с её персоной, то, естественно, соседей Маня не знала. Но в редких случаях ей все же удавалась сбежать к озеру, она очень любила там гулять и дышать воздухом, в тишине под берёзой особенно хорошо думалось, сочинялось и читалось. Вот в один из таких побегов она и познакомилась с дядей Митей. Он ловил рыбу, а Маня сидела на берегу и по-спортивному болела за его улов, сопровождая тихими аплодисментами (дабы не распугать рыбу) каждую победу, даже самую маленькую. Дядя Митя ценил такое Манино расположение и угощал её вкусным чаем из термоса и походными бутербродами, где хлеб был тонким, а сыр и колбаса соперничали в объеме талии, как две поварихи на кухне, кто толще.

– Что, опять тетка твоя ненормальная приехала? – спросил её дядя Митя.

– Нет ещё, – ответила Маня, – но в процессе. А ты, дядь Мить, что, здесь живёшь?

– Странная ты какая-то, если не знала, что я проживаю на этой прекрасной фазенде, то к кому тогда ты шла в гости? – сосед разговаривал с Маней и одновременно что-то складывал в огромный зеленый рюкзак, Маня всегда думала, что с такими ходят в походы и в горы.

– Да меня сегодня соседка на чай звала, а я, видать, дом перепутала, ты знаешь, я и идти-то не хотела, а потом решила – надо дружить с людьми, да и девушка вроде положительная.

– Это такая вся из себя, на снегурку похожа? – уточнил дядя Митя.

– Да, точно, – засмеялась Маня, также уловив данное сходство.

– И меня она приглашала, это твоя соседка справа. Слева же у тебя заехал писатель, да ты, насколько я знаю, с ним уже познакомилась.

Маня покраснела и постаралась ответить как можно спокойнее:

– Да, такой вредный дядька оказался, я попросила его помочь баню закрыть, вот мужики пошли, ни о чем попросить нельзя, чуть что, сразу в кусты.

– А что, это к тебе сейчас участковый приезжал? – решил сменить тему дядя Митя.

– Всё-то вы, дядь Мить, видите, вы прям как мисс Марпл, детектив деревенского разлива, все про всех знаете, кто куда ходит, подмечаете, и, кто где живет, помните, – удивилась Маня.

– Так ты ж у меня как на блюдечке, прям напротив, вот как сажусь чай пить, так в окно и гляжу, телевизора у меня дома нет, а так какое-никакое развлечение.

– Как интересно, а вчера, когда я приехала, вы, кроме меня, никого не видели?

– А ты что, проверить старика решила? – хитро прищурился дядя Митя. – Видел мужик какой-то к тебе заходил. Ну, дело молодое, не бойся, тётке не скажу.

– Так это сосед слева, наверно, был, мы с ним баню мою проверяли, – разочарованно вздохнула Маня.

– Не, сосед у тебя чудаковатый, с бородой и в тулупе, в магазин он ходит в пуховике зеленого цвета, вроде как охотничьем. А этот к тебе на двор заходил, франт городской в пальто. Я ещё подумал, как не околел он в этом лапсердаке, ведь мороз в последнее время жмёт, вон и озеро замёрзло, слава богу.

– Пальто, точно, – осенило Маню, и она на время впала в ступор. – Тот тоже был в коротком пальто, я тогда подумала, что это был халат, а это было черное мужское короткое пальто.

– Это о чём ты там? – удивлённо спросил дядя Митя.

– Не обращайте внимания, – не стала вдаваться в подробности Маня. – Не выспалась, наверное, сосед – балабол, всю ночь не давал спать своей трескотнёй, как школьница, в самом деле, обо всём и ни о чём.

– Ну-ну, – захихикал в свои генеральские усы дядя Митя.

Поняв, что болтнула лишнего, Маня решила, что пора ретироваться.

– Ладно, пойдёмте к соседке, а то нам ничего не достанется, весь чай выпьют.

– Не, я не пойду, нечего мне там делать среди молодежи, лучше порыбалю. Вон, и жерлицу уже приготовил. Два дня назад я, Маня, вот такую щуку поймал, – дядя Митя, рассказывая, расставил руки чересчур широко даже для среднестатистической рыбы и, засмущавшись, немного сдвинул их друг к другу. – Не веришь, дева, ну, смотри, сегодня поймаю рыбину – завтра будешь мне уху варить, давай спорить. Ты проиграешь – варишь уху, я проиграю – ремонтирую тебе замок на калитке, а то болтается она у тебя на ветру, скрипит, спать мне не даёт, приходится по каждому скрипу вставать, интересоваться, кто пожаловал, зачем, восемь из десяти раз интерес получается порожний.

– Договорились, – засмеялась Маня и, пожелав удачи рыболову, побежала на чаепитие. Конечно, не чай она хотела и даже не шарлотку. Не хотелось Мане оставлять один на один Фому и красавицу-соседку, чем-то зацепил её это грубиян. Даже несмотря на его манеры и ужасную неухоженную бороду, она испытывала какой-то дискомфорт от того, что он сейчас там с молоденькой красавицей. Маня настолько давно уже не была в отношениях, что совсем забыла, что это чувство называется ревность.

* * *

Дом был чересчур ухоженный, такой весь миленький и чистенький, как будто его хозяйка целыми днями только и делала, что убиралась и обставляла его «мимимишными» вещами. Везде были разложены подушечки в виде котиков, салфетки, на которых обязательно стояла свеча под цвет салфетки, и пластмассовые бусы обматывали толстую свечу, естественно, также под цвет салфеткам. Не говоря уже про большие искусственные перья павлинов нежно-голубого цвета, которые были вставлены в напольную вазу. Раньше бы Маня подивилась вкусу хозяйки дома, но не сейчас, сейчас эта красавица была по другую сторону баррикад, она была соперницей. В полукруглой гостиной стоял большой круглый стол посередине, а в камине уютно трещали дрова. Хозяйка, что открыла ей дверь, сразу убежала на кухню, предложив проходить в гостиную самостоятельно. Зайдя, Маня поняла, что зря переживала, компания подобралась большая, разношерстная, и Фома явно потерялся на этом фоне. «Так тебе и надо, самоуверенный бородач», – подумала про себя она, а вслух сказала:

– Добрый вечер, – вспомнив, что по этикету, когда опоздавший заходит в комнату, где собрались незнакомые ему люди, он должен поздороваться и представиться, сказала: – Меня зовут Мария, я соседка с участка сорок один.

За столом сидело шесть человек, в том числе Фома, сосед сделал вид, что видит её в первый раз, и вместе со всеми вежливо улыбался. Мане же казалось, что своей дурацкой улыбкой он намеренно над ней издевается. Женщина лет семидесяти выделялась за столом возрастом, сединой и осанкой, а еще высоким интеллектом, читающимся в её глазах.

– Добрый вечер, – начала она спокойно тоном учительницы, выступающей на родительском собрании. – Раз хозяйки наши ещё хлопочут на кухне, я на правах старшей представлю вам всех. Это, – она начала справа налево, – Михаил Ефремович, – на этих словах молодой человек лет тридцати, худой с ранними залысинами на лбу и круглыми очками, встал и протянул Мане руку.

– Очень приятно, – сказала она новому знакомому, ей очень хотелось всем понравиться назло самоуверенному соседу. – А может, будем без отчества, по-моему, мы почти ровесники, – попыталась она сразу влиться в коллектив.

– Ефремович – это фамилия, – очень спокойно ответил Михаил, когда молодой человек улыбнулся, его лицо стало приятным и даже обаятельным, – ударение на букву о, – продолжил он объяснять тонкости своей фамилии новой соседке, – и, я думаю, можно без отчества. Я ваш сосед через озеро, а так я больше сосед Фомы, – парень был похож на грустного Пьеро из сказки «Буратино» и сразу вызвал у Мани симпатию.

Было видно, что они уже все здесь перезнакомились и Маня сейчас для них чужая.

– Меня зовут Аркадий, – следующий гость решил не ждать, пока его представят, а может быть, хотел намеренно сделать это сам. Это был мужчина лет сорока пяти, среднего роста, с черным, как воронье крыло, волосом и с какой-то особенной спортивной выправкой, так стоят либо военные, либо профессиональные спортсмены, – я живу через улицу от вас, мне не посчастливилось жить у озера, – рассказывал он Мане, но смотрел почему-то на сидящих за столом. – Я сосед Митяя, – на этих словах Аркадий повернулся к Мане и поцеловал ей руку.

– Очень приятно, – поздоровалась она как можно более радостнее, улыбаясь Аркадию и одним глазом поглядывая на Фому, как он реагирует. – Дядю Митю я знаю, сейчас заходила за ним, чтоб вместе пойти в гости, – Маня решила не вдаваться в подробности и не рассказывать, что просто заплутала, – но он отказался, говорит, что на рыбалку пойдет, щуку обещал поймать.

– Ну, это он загнул, – сказал Аркадий и засмеялся, баритон у него оказался громким, таким, что блюдца в красивом резном буфете звякнули в ответ.

Следующая на очереди знакомиться была та самая учительница, которая начала первая приветствовать Маню и представлять ей гостей.

– Ну, а я Людмила Владимировна, пенсионерка, кстати, тоже живу через дорогу от вас и также соседка Дмитрия Борисовича Дроздова, или, как вы его называете, дяди Мити, но только с другой стороны. Кстати, вы, Аркадий, не правы, два дня назад я видела, как он шел с озера, его путь на рыбалку и обратно проходит как раз мимо нашего забора, и вот позавчера он что-то нес в своей рыбацкой сумке-сетке, наверно, добычу.

– Нет, ну не щуку же, – усмехнулся Аркадий и махнул рукой, не захотев, видимо, спорить о рыбалке, да ещё и с женщиной. Маня, привыкшая про себя давать всем клички, его про себя назвала «мужик».

– А это моя дочь Варвара, – продолжила вещать учительница, рядом с великолепной Людмилой Владимировной сидела девушка лет двадцати пяти, какая-то тихая и молчаливая безысходность была в ее глазах. Черные волосы убраны в хвост, и ни капли косметики на лице. Даже «серая мышь» Маня, как она сама себя называла, конечно, не без помощи добрых людей, и то подготовилась к вечеру. Достала всю свою лучшую косметику, подняла волосы феном, чтоб было «живенько», как говорила героиня Алисы Фрейндлих в «Служебном романе». А эта девушка как будто только что вышла из ванны, смыв с себя все и затянув волосы в хвост. Плюс одежда, на довольно молодой девушке был надет огромный свитер-платье, который мешком висел на бедной Вареньке. Как-то это все было неправильно, а неухоженность была какая-то показная и неправильная, как будто девушка нарочно хотела плохо выглядеть.

– Моя Варечка – художница, про нее говорят, что она подает огромные надежды, – видно было невооружённым глазом, что Варя – поздний ребенок и особая гордость Людмилы Владимировны. Про себя ее Маня назвала царевна-несмеяна.

Рядом с несчастной «красавицей» сидела искусственная блондинка, если так можно, конечно, было выразиться, причем натуральный, скорее всего, у нее был темный каштан, так как корни росли и выдавали нелепость чересчур белого цвета. На вид блондинка была Маниной сверстницей, но сама она явно думала иначе и, услышав это сравнение, рьяно бы поспорила за свое право быть моложе. Большая по виду силиконовая грудь вываливалась из глубокого декольте, а накачанные губы красовались розовой девичьей помадой, и ни единой морщины на натянутом лице.

– Инесса, – представилась постаревшая Барби. – Я соседка Миши, – и показала пальцем с длинным красным маникюром на грустного Пьеро. Было видно, что она уже пожалела, что пришла сюда, здесь ей было неинтересно. То, что она женщина в поиске, кричало в ней все: и то, что она была ухожена от кончиков пальцев до бюстгальтера, который вроде бы невзначай, но очень продуманно выглядывал из разреза кофты, и то, как она смотрела оценивающе на присутствующих здесь мужчин. Правда, надежды ее не оправдались, и блондинка, было видно, стремительно теряла интерес к встрече, мужчины были простоваты, и никто не был здесь ее целью. Дружить с девочками такие, как Инесса, не умеют, а следовательно, даже и не пробуют, такие орлицы дружат только с мужчинами, но по выражению лица Инессы было видно, что даже друзей она здесь не нашла.

Следующий шел Фома, Маня поняла, что этот жук хочет сейчас сделать вид, что не знает её, поэтому она решила опередить, разрушив его коварные планы, не потому что ей это важно, а просто чтоб позлить бородача.

– Ну а с Фомой я знакома, добрый вечер, сосед, – Маня подошла и чмокнула обалдевшего мужчину в его колючую щёку. – Я тут принесла, что осталось от наших вчерашних посиделок, откройте дамам шампанского, а мужчинам – виски. Какая колючая у вас щека, я уже говорила, что борода – это не ваше.

За столом все оживились.

– Вот никто ничего не принес, – зашипел ей на ухо Фома, – все постеснялись, только у вас ни стыда ни совести, еще и своими намеками портите мне репутацию. Я вчера просто гонял духов у нее в бане, – уже громко для всех начал оправдываться Фома, когда в гостиную вошла хозяйка.

– Подождите, не сплетничайте без нас, нам тоже хочется все знать про местных духов, – перебила Фому Ирина, она была великолепна в голубом платье и с белыми вьющимися волосами, словно добрая фея из сказки спустилась испечь шарлотку. В руках у нее был огромный пирог. Гости стали освобождать место на столе для угощения, разливать шампанское, даже у Инессы появилась улыбка на лице, пошло движение.

– Вы знаете, Фома, у меня свой барбершоп, и позвольте похвастаться: там неплохо стригут бороды, модно и красиво, и не будете колоть девушек, – больше поддержать разговор, чем похвастаться, предложила Инесса.

– А мне, как думаете, пойдет борода? – это Аркадий, не дав ответить Фоме, вклинился в разговор.

– Возможно, – равнодушно ответила Инесса, – но я лично не люблю у мужчин бороды, они не замечают, но от бороды всегда чем-то пахнет – куревом, едой, это отталкивает, как говорится, не способствует сближению.

– Вот послушайте, что умный человек, профессионал своего дела, говорит, – Маня обращалась к Фоме, а тот уже вовсю нюхал свою бороду.

– Ничем не пахнет, – попытался нелепо защитить свою собственность он.

– Мужчины, – произнеся это, Инесса рассмеялась и развела руками.

– Ирина, а где же ваша сестра? – поинтересовалась Людмила Владимировна. – Пора приступать к празднованию.

– Помните, как у Шукшина: народ к разврату готов, – решил пошутить Аркадий, потирая свой гладко выбритый подбородок, но его шутку почему-то никто не поддержал.

– Нина, пора к столу, – крикнула Ирина. – Извините её, она просто кладет секретный ингредиент в свой фирменный глинтвейн.

В эту секунду в гостиную вошла Ирина, все, и «печальный Пьеро» Михаил, и «царевна-несмеяна» Варвара, и даже «мужик-хохмач» Аркадий, выпучив глаза, смотрели, переводя глаза с одной Ирины на другую, та, что сидела за столом, переглядывалась и хихикала с той, что стояла с термосом глинтвейна, до всех потихоньку начало доходить.

– Вы близнецы? – первым решился на вопрос Аркадий и захохотал своим громким грубым смехом.

Хозяйки дома, насладившись вдоволь эффектом и от души насмеявшись над этим, надо отдать должное, смех у них тоже был одинаковый, ответили наперебой:

– Нет, это магия, – продолжая смеяться, сказала Ирина.

– Да, конечно, – ответила более серьезная красавица по имени Нина.

– Я так люблю такую реакцию, мы уже обе заходили к вам в зал, только по очереди, но ни один из вас не заподозрил подмену. Нам по двадцать восемь лет, но я не устаю поражаться реакции людей.

– Ну почему же вы нам не сказали, что вы близнецы? – удивилась Людмила Владимировна, которая как школьная учительница любила во всем порядок и совсем не любила сюрпризы.

– Мы с сестрой еще в детстве договорились не рассказывать новым знакомым о том, что у нас есть близнец, – рассказывала Нина, разливая по кружкам глинтвейн. – Так легче, так люди не ждут постоянного подвоха.

Началось застолье, звон бокалов, пара тостов от Аркадия, из чего Маня окончательно заключила, что он мужик-балагур, из тех, что не стесняются пошлить при женщинах, а возможно, в силу своего воспитания просто не понимают, что это моветон. Также узнали немного об истории праздника от Михаила, который так ни разу за весь вечер не улыбнулся, и чересчур много учительских историй от Людмилы Владимировны, которая и вправду оказалась учительницей.

– А что там с привидениями? – спросила Ирина у Фомы, когда истории Людмилы Владимировны уже перевалили за десяток и окончательно заставили заскучать. Тот сразу выпрямился, приосанился и, поправив бороду, уселся поудобнее, так, как будто собрался пересказывать «Войну и мир».

– Ну, дело было так, – начал он, покосившись на Маню, – сижу дома, работаю, никого не трогаю.

– А кем вы работаете? – встряла Инесса.

Фома немного засмущался от этого вопроса.

– Ну, я не совсем работаю, а подрабатываю, вообще я бывший военврач на пенсии, – начал как-то из-за угла он.

– Понятно, – протянула Инесса, окончательно потеряв к нему всякий интерес опять.

– Фома немного лукавит, – вступил в разговор Михаил, – он писатель в жанре исторических романов, пишет он интересно, я читал, мне нравится.

– Да ладно тебе, Миш, какой я писатель, писатель – это Толстой, Шолохов, Богомолов, а я так, людей развлекаю, чтоб жилось веселее и интереснее.

– А ты знаешь, Фома, ведь и Пушкин, и Толстой, чью бороду ты сейчас пытаешься копировать, изначально тоже писали не для вечности, а для развлечения людей, это потом уже их признали гениями и т. д. Ведь читателю, зрителю, слушателю, да просто человечеству испокон веков нужно было только две вещи – хлеба и зрелищ. Вот мы с тобой и выступаем тем самым зрелищем, ты книги пишешь, я играю на скрипке, все одно.

– А как ваша фамилия? – спросил Аркадий. – Может быть, я тоже вас читал.

– Я пишу под псевдонимом, – опять смутился почему-то Фома.

Даже Мане стало интересно, вчера она не потрудилась узнать этот момент и сейчас очень об этом жалела.

– Мэрилин Фом, – тихо, почти шёпотом ответил Фома и смутился как девушка, так что даже борода не спасла от красных, как свекла, щек. За столом повисла минутная пауза, которую разбил Манин вопрос:

– Вы пишите под женским псевдонимом? – воскликнула Маня немного громче, чем это позволено нормами этикета.

– А вы вообще безработная, – по-детски парировал ей Фома, казалось, что он сейчас высунет язык и скорчит лицо.

– Вы Мэрилин Фом, – завизжала Инесса и бросилась к нему на шею. – Я читала все ваши книги, они замечательные, вы так пишите, что хочется жить и верить, что можно встретить свою половину в любом возрасте.

– Вы удивили меня, Фома, – сказала Людмила Владимировна. – Несмотря на общее мнение о легкости вашего труда, я знаю, что писать романы, да еще такие, чтоб трогали за душу женщин, – это очень сложно.

– Вы знаете, – решила сказать свое мнение Варвара, – правильно, что вы издаётесь под женским псевдонимом, мужчине мы можем не поверить, а вот товарищу по несчастью, той, которая пережила все это, поверим беспрекословно.

– Вы знаете, – со знанием дела сказал Михаил, – у Фомы в книгах смешивается тонкость и ранимость женской души с мужественностью и преданностью мужской натуры, и, по моему мнению, именно это придает книгам Фомы неповторимость.

– Что-то даже мне после такой рекламы захотелось почитать ваши опусы, – обиженно сказала Маня, ей было неприятно, что он напомнил ей о больном.

В глазах окружающих появилось неприкрытое уважение к писателю, жаль, что не у всех.

– А по мне, так это чушь – мужику писать про любовь, да еще под женским псевдонимом, это позор, – как-то уж очень напрямую и обидно сказал Аркадий.

– Ну давайте не будем смущать Фому, – вступилась за него хозяйка Ирина, сестры, кстати, были очень разные по характеру, Нина больше молчала, улыбалась и молчала. Руководила же в их семье Ирина, видно было, что именно она решает все, и за сестру в том числе.

– Фома, так что там с привидениями?

– Да ничего особенного, – еле отлепившись от Инессы, продолжил Фома. – Сижу, работаю, время около двенадцати, слышу дикий крик.

– Я, кстати, тоже его слышал, – сказал Аркадий, – да вставать неохота было, – видно, что он пожалел, что посчитал Фому себе ровней, и теперь с презрительным взглядом смотрел в его сторону.

– Странно, а я ничего не слышала, – это одна из гостеприимных хозяек, а в частности, Нина, решила тоже поддержать разговор. – Вы знаете, я обычно не сплю в это время, комната, в которой я работаю, выходит окнами прямиком на террасу вашей бани. А вчера на удивление уснула, прямо сидя на диване, еще и десяти не было, даже спицы из рук не выпустила, – и, увидев немой вопрос у окружающих, решила пояснить: – Я вяжу шапки особой крупной вязки, а Ирина продает их через интернет. Она у меня такая умная, сайт нам сделала, странички в «Инстаграм» и «В Контакте». А я так подвела всех вчера, шапка должна была сегодня уйти к заказчице.

– Ну, ничего, если шапки так хороши, а заказчица откажется, вы можете носить ее сами, – предложила Инесса.

– Знаете, я принципиально не ношу то, что вяжу, и шапки, и шарфы, у меня по этому поводу маленький пунктик, – делилась Нина. – Пока я делаю это для людей, это творчество, а разве творчество можно носить? Люди имеют на это полное право, этим они выражают мне свое признание, а вот я нет. Мне кажется, что, как только я надену на себя, вся магия творчества пропадет и мои шедевры просто станут шапками, каких тысячи, просто одними из многих, обыкновенными, – и, обратившись к Мане лично, очень расстроенно, словно была виновата в этом, сказала: – Если бы я так глупо не уснула, то обязательно бы вышла, Мария, на ваши крики, я не из трусих, я, знаете, какая, сначала делаю, потом думаю, – словно оправдываясь за все преступления в мире, извинялась Нина. – У меня даже случай такой был. Мы семьей жили в стандартной панельной девятиэтажке, у нас с Ирой был день рождения, девятнадцать лет исполнялось. На вечер были назначены торжества, а утром я решила устроить себе праздник и не идти в институт. Ира не могла позволить себе такую роскошь – у нее был зачет. Сижу я дома одна, настроение прекрасное, впереди целый день поздравлений, слышу шум у двери соседей. Посмотрела в глазок – ничего не поняла, вот открываю дверь и вижу: двое не знакомых мне мужиков вскрывают ломом соседнюю дверь. Нет, другой человек быстро бы спрятался и полицию вызывал, а я спрашиваю: «А что вы тут делаете?». Представляете? Воры сами обомлели от моей глупости, лом в руки взяли и стоят, не знают, что им делать, то ли мне по голове стукнуть и ограбить уже нашу квартиру, даже дверь не придётся вскрывать, заходи и бери все, что хочешь, или все-таки начать оправдываться. Может, мужики просто были домушниками и не хотели грех на душу брать, а может, мой ангел-хранитель мне помог и уберег, да только они убедили меня, что сосед ключи потерял и они помогают ему квартиру вскрыть. Довольная объяснениями, я вернулась домой и лишь вечером узнала, что соседскую квартиру ограбили.

Нина это рассказывала как забавное происшествие и, лишь закончив свое повествование, увидела растерянные лица соседей, которые не знали, как реагировать на её рассказ, девушка искренне не понимала, почему никому не было смешно. Неловкую паузу прервал Фома:

– Ну вот, а я вышел, значит, взял ружье и вышел, – продолжил повествование он, медленно растягивая каждое слово, видимо, имея привычку излагать все обстоятельно. Тема была и так не очень-то интересной, а он еще и оказался рассказчиком средненьким. «Как он книги-то пишет?» – подумала Маня. Инесса уже вовсю фотографировалась с отбивающимся от нее Фомой и выставляла фотки в интернет с хештегом #МЭРИЛИНФОММУЖИК, остальные же откровенно скучали.

– Давайте лучше я вам расскажу, – предложила она и, не дожидаясь разрешения, продолжила: – Приехала я на дачу, один хам мне в магазине нагрубил, я жутко расстроилась, – взглянув уничижительно в этот момент на Фому, Маня продолжала: – От этого я, приехав на дачу, сразу уснула.

– У вас инстинкт? Как только вы поскандалите, сразу впадаете в спячку? – решил уколоть ее обиженный Фома.

– Представьте себе, это моя защитная реакция.

– Ну, вы тогда осторожнее, старайтесь в общественном транспорте не скандалить, а то уснете где-нибудь на лавочке, – Фому уже было не остановить.

– Так вот, – не зная, как поострее ответить ему, Маня решила игнорировать, – проснулась я под вечер и решила пойти в баню в бассейне поплавать. Выхожу, вижу – свет горит в окне, но не весь, а только нижний в самом бассейне. Мы семьей ездим по очереди, проверяем дачу, плюс к нам раз в неделю приходит человек, который обслуживает бассейн, поэтому ключи висят возле двери бани на гвоздике.

– Поразительная безалаберность, – вставил Фома.

– Вот я и подумала, может, кто-нибудь из приезжающих просто забыл свет выключить, – продолжала Маня, не обращая внимания на подколки соседа, – зашла я, а там в бассейне плавает человек, я сначала подумала, может, кто забрался и хулиганит, но когда присмотрелась, то поняла, что плавает он в одежде на поверхности и лицом вниз. Я закричала и побежала на свет, дорогу мне преградил огромный мужик в тулупе с бородой, а самое главное, с ружьем в руках. Я решила, что это и есть тот маньяк, что убил человека в моем бассейне, а сейчас хочет разделаться и со мной.

– Ой-ой-ой, признаюсь честно, такое желание потом у меня возникало не раз, – как ребёнок вредничал Фома. – Я, между прочим, тоже вас испугался, бежит на меня кто-то в белом балахоне с красным, как кровь, пятном на груди. К своему оправданию, друзья, хочу сказать, что на ней была еще шапочка для душа надета, зрелище еще то, в свете фонаря я вообще подумал, что встретился с привидением.

– Ну а дальше? – попыталась утихомирить спорящих Ирина, казалось, что её очень раздражает их перепалка.

– Дальше я поскользнулась, упала, вырубилась и очнулась уже у него дома, – сказала Маня.

– А что с трупом в бане? Вы полицию вызывали? – спросил Аркадий, тоже проникаясь данной историей.

– Слава богу, труп был только в воображении госпожи Денисовой, когда мы через час пришли к ней в баню, то ничего и никого там не было, – насмешливо закончил Фома.

– А вот и нет, – Мане стало очень обидно, ведь ещё с утра она считала его почти другом, ну, по крайней мере, самым близким человеком в посёлке. Они вчера вместе пили вино, она смеялась его житейским рассказам, в конце концов, она видела его без штанов, а это почти родственники. И вот после всего того, что с ними было, он так бессовестно её предает, от обиды она почти закричала: – Труп был, и я его видела, а потом он исчез.

– Ну, верится с трудом, – Аркадий решил прояснить ситуацию, – ведь если это был труп, он не смог бы встать и уйти, значит, вас разыграли, – видно, что он был человек прямой и привык рассуждать здраво, как говорится, по сути. – Возможно, кто-нибудь из ваших родственников приехал пораньше и устроил вам розыгрыш.

Маня, поняв, что ей не верят, а Фома и вовсе выставил ее припадочной, решила пойти ва-банк.

– Я нашла на стенке бассейна кровь, со стороны двери она была затерта, но с обратной стороны её было достаточно.

– Для чего достаточно? – ошарашенно спросила Людмила Владимировна, поправляя очки.

– Для экспертизы, сегодня приезжал участковый и взял эту кровь для проверки, и ещё, когда он уехал, я снова обследовала баню и нашла!.. – все слушали Маню с открытым ртом, и, когда она сделала почти мхатовскую паузу, стояла такая тишина, что было слышно, как щелкают дрова в камине. Первым не выдержал Фома:

– И? Хватит тянуть кота за все подробности, зрители все у ваших ног, что вы там нашли?

– Вот! – Маня полезла в карман и достала оттуда маленькую запонку золотую с жемчужиной черного цвета.

– Смахивает на бижутерию, – безразлично сказала Варвара.

– Не согласен с вами, Варя, – запинаясь, произнес Михаил. – Могу ошибаться, но, мне кажется, это очень дорогая вещь, мой дед был ювелир, и вот, когда я болел, родители меня отводили в ювелирную мастерскую, там был диван, чайник и постоянный контроль прародителя. Я был болезненным мальчиком, поэтому с дедом я проводил очень много времени. В мастерской было скучно, поэтому я задавал кучу вопросов, а потом получал массу ответов. Дед надеялся, что я стану ювелиром. Так вот, смею утверждать: это настоящая черная жемчужина, вокруг – это, скорее всего, россыпь бриллиантов, а сама работа, мне кажется, очень старинная, могу ошибаться, но, скорее всего, начало прошлого века, а может быть, даже и раньше. Вот видите маленькое клеймо, ни в Союзе, ни сейчас таких не делают. Опять же не уверен, но поспорил бы, что это работа не наших мастеров, скорее всего, европейских.

– Странная запонка, – высказал свое предположение Аркадий. – Я в силу своей профессии иногда ношу запонки, но они более мужественны, это похожа на женскую, даже не знаю, есть ли такие, при этом еще и соединение другое – не палочкой, а цепочкой. Смотрите: она с одной стороны просто золотая пластина без всяких излишеств, с другой же стороны она сделана очень вычурно. Да, шикарная жемчужина, я не профессионал в этом, доверюсь Михаилу, но какое великолепное обрамление у жемчужины, очень тонкая работа.

– Надо же, – тут же заинтересовалась вещью Инесса, – получается, убитый был богатым человеком.

– Да какой убитый, о чем вы говорите? – возмутился Фома, нарочно не показывая интереса к запонке. – Ведь это мог потерять кто-нибудь из вашей многочисленной родни, приезжающей, когда ей захочется, – обратился он к Мане.

– Ну, теоретически, – замялась она.

– Зачем тогда вы это все выдумываете? – засмеялась Ира, и все её поддержали общим хихиканьем. – Мы уже надеялись на увлекательный детектив. Ещё и участкового подтянули, ведь кровь тоже может быть кого-то из ваших родственников, например, порезался человек о бортик бассейна.

Мане стало так обидно, что она, как школьник, пытающийся доказать свою правду, закричала:

– А вы знаете, что дядя Митя видел, как в тот день какой-то мужчина заходил в мой двор, и он был одет в пальто? Именно в таком пальто плавал труп в моем бассейне.

Но, не обращая внимания на Маню, все по-прежнему продолжали хихикать. Со стороны могло показаться, что старые друзья встретились посмеяться от души. Но один человек в комнате улыбался сквозь камень, который упал на грудь и не давал дышать, он даже ущипнул себя под столом в надежде, что это сон, но это была реальность.

Общие хихиканье над Маней прервал звук открывающейся входной двери. Все обернулись, без стука и почему-то совершенно без лица вошел дядя Митя.

– Добрый вечер, – рассеянно как-то начал он, – хотя он не совсем добрый-то оказался, я это, ребят, что пришел-то, я труп на озере нашел, вызовете, кого там надо, а то что-то я растерялся и даже не знаю, что делать.

В комнате повисла тишина, после общего хихиканья это выглядело несколько противоестественно, Мане же показалось, что эта ненатуральная тишина даже имела запах – запах плесени.

* * *

– Это он, мой труп, – сказала Маня, стоя на льду озера и с дрожью смотря на заросли камышей, в которых лежало мужское тело.

После откровения дяди Мити на озеро побежали Фома и Аркадий, остальным было категорически приказано сидеть дома, но Маня не смогла оставаться в стороне, чувствуя, что уже причастна к происходящему, поэтому, накинув дубленку, выскочила следом.

– Ну, звоните папе, – сказал Фома, не отрываясь смотря в камыши, – быстрее приедут.

– Не говорите чушь, они и так быстро приедут. Я сегодня устала от ваших уколов, сейчас вы убедились, что я не обманывала вас? Вызывайте полицию сами.

Маня развернулась и пошла домой, не было радости от того, что она оказалась права и труп мужчины не плод ее больной фантазии. Было стойкое чувство страха, что убийца рядом, он уже отнял жизнь, а значит, сможет сделать это еще раз. Ужас охватывал от того, что он был в ее бане, а когда она бегала с бокалом и кричала, в страхе прятался где-нибудь, наблюдая за ней.

Пройдя мимо дома красавиц-близняшек, где еще оставались остальные гости, Маня направилась в свое «гнездо». За высоким и плотным забором белокурых соседок она услышала, как кто-то разговаривает, шепот переходил на крик, и Маня решила бессовестно подслушать. Ее тетя Марго провалилась бы сквозь землю, если бы застала племянницу за столь постыдным занятием.

– Я тебя предупреждаю последний раз: если ты все не расскажешь, то это придётся сделать мне, а я не убийца, – это говорил Михаил. Обычно спокойный голос грустного Пьеро переходил с шепота на визг. Стараясь не дышать, Маня, глотнув холодного воздуха, кашлянула, и разговор, который обещал много интересного, закончился. Шпионка-неудачница лишь услышала, как собеседник Михаила побежал по тропинке, скрипя снегом, и зашел в дом. Расстроенная еще больше, Маня направилась в «гнездо».

Калитка в родной дом была нараспашку, ветер гудел весь вечер и, наверно, распахнул ее. «Надо попросить дядю Митю все-таки отремонтировать ее», – подумала Маня. Зайдя за высокий забор собственного дома, Маня почувствовала животный ужас, будто Снежная королева дунула в ее душу страх. Постояв, замерев, минуту, принимая решение, куда ей идти, она все-таки приняла решение вернуться к людям и, развернувшись, уже сделала шаг назад к калитке, как что-то тяжелое опрокинулось на ее голову – и опять темнота.

* * *

Боже, как гудит голова и звенит в ушах. Маня открыла глаза, и чувство дежавю посетило ее мгновенно. Опять тот же круглый стол под оранжевым абажуром, компьютер, только хозяин сидел на диване и держал Манину руку в своей, считая пульс. Увидев, что она очнулась, Фома сморщился и, бросив её руку, психанул.

– Мэрилин, вы бы осторожней с головой, это и так ваше слабое место, а вы постоянно испытываете её на прочность. До добра это точно не доведет, я вам это как врач говорю, – видно было, что Фома и вправду обеспокоен.

Маня потрогала рукой шишак на голове и застонала.

– Что случилось? – спросила она соседа.

– Очень актуальный вопрос, у меня он висел на языке последние полчаса, но вы меня опередили. Мэрилин, что случилось?

Но Маня ответила то, что он не ожидал услышать:

– После того как я узнала, что ваш псевдоним Мэрилин Фом, я отказываюсь носить это заезженное имя, настоятельно прошу называть меня Маня, – произнесла она это не терпящим возражения тоном, так что Фоме ничего не оставалось, как согласиться, но в силу характера он решил немного повредничать.

– Ну, Маня, это как-то просто для такого экстравагантного человека, как вы, у вас что ни день, то приключение, голову вообще не бережете, трупы у вас гуляют по округе. Давайте хотя бы Манюня, в этом есть что-то ненормальное, что ли.

– Хорошо, – опять же не улыбаясь и очень серьезно сказала она, – а теперь рассказывайте, как я опять очутилась на вашем диване.

Фома встал, взял со стола кружку и, протянув ее Мане, сказал:

– Выпейте, вам поможет.

– Что это? – насторожилась она.

– Не надо так пугаться, – возмутился Фома, – и строить из меня Чикатило, это просто чай, из подсыпанного только ромашка и мед, поверьте, если бы я захотел вас убить, я просто бы оставил вас лежать на улице, и уже часа через три вы бы замерзли. Так что пейте и не бесите меня, а я буду вам рассказывать.

– Аркадий, – начал Фома. – Кстати, неплохой оказался мужик, вызвал полицию, мы с ним стояли и караулили, чтоб кто-нибудь еще не наткнулся на… – Фома запнулся, – на труп. В общем, участковый приехал очень быстро, он и вызвал дежурную группу. Я же решил найти вас и извиниться за то, что не верил, ну, и за перебор подколов в гостях у близняшек, я же видел, вы были обижены, а после прогулки на озеро ещё и очень расстроены. Не найдя вас у соседок, я пошел к вам домой и нашел вас во дворе возле машины и опять без сознания. Вы знаете, у меня было такое ощущение, что я пришел очень вовремя. Кстати, в этот раз вы пришли в себя быстрее, я даже раздеться не успел.

Маня только сейчас обратила внимание, что Фома сидит в своем фирменном «мазаевом» тулупе.

– Теперь вы поведайте мне вашу версию событий, – Фома сел напротив Мани на стул и внимательно на нее посмотрел, будто сомневаясь в ее дееспособности.

– Вы видели, он в пальто, – невпопад дрожащим голосом сказала Маня.

– Видел, – очень лаконично ответил Фома, давая понять, что это неважно и он ждет главного.

Маня поняла, что он не отстанет, – надо вспоминать.

– Я увидела, ну, там, в камышах и мне стало страшно, я не обрадовалась от того, что я оказалась права, что я не сумасшедшая, как вы меня сегодня выставляли, – не удержалась и упрекнула его она. – Было страшно, что человек, который сотворил это, ходит где-то рядом со мной, что этот ужас оказался так близко, ни в кино, ни на страницах книг, а рядом. Он дышит одним с нами воздухом, ходит по одним дорогам. Мне очень захотелось домой, под одеяло с головой. В детстве, когда мне было очень страшно, когда родители выключали свет и выходили из комнаты, я всегда была уверена, что кровать – это моя территория. Необходимо накрыться одеялом с головой – и все, ты в домике, тебя никто не тронет. Главное – это не высунуть нечаянно ногу из-под одеяла.

Фома не принял откровенности Мани и жестко оборвал ее:

– Я уже понял, что вы неординарная личность, также составил картину, как вы пошли спасаться от страшного мира под одеяло, но давайте все-таки ближе к теме, – говорил он это раздражительно и зло, на самом деле до него только сейчас стала доходить вся серьезность ситуации, которую он очень хотел перевести на фейк.

Маня, домашняя, комнатная девочка-женщина, которая даже в пробках уступала всем дорогу, а на работе была настолько правильная и порядочная, что коллега Лариска смеялась и подтрунивала над ней периодически, не выдержала и разревелась, громко и сильно. Так, как никогда в жизни не плакала, потому что леди не положено проявление таких сильных эмоций. Настоящая леди может плакать только дома в наглухо закрытой комнате, чтоб ни одна живая душа этого не видела, и то без особых истерик.

– Господи, как я устала, – закричала Маня, сопровождая все это диким ревом. – Не могу я так жить, решила лишь попробовать совсем немного изменить, переделать себя, а оно как все сразу навалилось. У меня столько событий за всю жизнь не происходило, сколько за последние два дня, – от обилия слез нос забился, и Маня начала шмыгать им как ребенок, вытирая слезы и сопли рукавом, окончательно профукав звание леди.

Писатель уже очень давно жил один, и он очень давно не видел женской истерики, Фома Навозов забыл, как себя вести в такой ситуации. Его мир, мир здорового бородатого сорокадвухлетнего мужчины был простым и понятным, разделенным на хорошо и плохо, на белое и черное. В нем не было места слезам, истерикам и спасению под одеялом. Нет, конечно, в его книгах было все: его герои жили в своем прекрасном восемнадцатом веке, они любили, готовы были умереть ради счастья, но это там, здесь он был уверен: ничего такого нет в помине, все человеческие чувства умерли, ушли в небытие вместе с чудесным восемнадцатым веком. Тогда почему же так жаль эту плачущую женщину, почему так хочется ее пожалеть, обнять и сказать, что все будет хорошо? Почему так щемит сердце, ведь Фома Навозов доподлинно знает, что это обман, он больше не подставит себя под удар, он выучил эту страшную аксиому навсегда: женщинам верить нельзя, он поклялся себе, что не оступится больше, не позволит им управлять собой, он поклялся сам себе – его больше никогда не убьют.

– Я подумала, – продолжала плакать Маня, – вот сейчас изменюсь, перестану быть приторно правильной, и жизнь моя станет яркой, интересной, – монолог она продолжала на одном дыхании, хозяин дома в это время молча встал и вышел из комнаты, видимо, ему это перестало быть интересным, не замечая отсутствия слушателя, Маня продолжала биться в истерике, и это уже становилось страшным.

Фома очень спокойно вошел в гостиную, неся в руках большое пластиковое ведро, доверху наполненное водой, и, не меняя выражение лица, вылил его Мане на голову.

– Не благодарите, – спокойно и грустно сказал он в полной тишине.

* * *

– Ну и козел вы, Фома, – беззлобно сказала Маня.

После того как Фома вылил на неё ведро воды, она сразу успокоилась и с любопытством наблюдала, как капает ледяная вода с волос на свитер. Инициатор внепланового душа спокойно бросил ей на диван огромный банный халат и скомандовал:

– Быстро переодеваться.

Вернулся он, неся в руках две кружки с горячим чаем, поставил напротив Мани и, не дожидаясь, пока она возьмет свою, чокнувшись с ней, сказал:

– Мир.

Маня первую кружку пила молча, чай был вкусным, с мятой и лимоном, но, когда Фома налил ей вторую, информация начала сочиться из нее, как сок из корзинки с вчерашней клубникой.

– Ой, Фома, я когда шла домой, то слышала за забором у соседок-близняшек странный разговор, один из собеседников – это точно был Михаил, другого не разобрала.

– И что в нем было странного? – Фома больше поддерживал разговор, чем действительно интересовался, подсознательно он чувствовал свою вину за незапланированный душ.

– Михаил грозил кому-то, что если тот что-то не расскажет, то это сделает он сам, и что-то еще о том, что он не убийца.

На этих словах Фома взбодрился и уточнил:

– Прям так и сказал – не убийца?

– Ну, после того как я второй день получаю по голове, то не могу гарантировать дословно, но что-то в этом духе, – автоматически потерла свой шишак Маня.

– В свете последних событий каждое такое слово выглядит, мягко скажем, странно. Завтра я попробую с ним поговорить, но сейчас меня мучают два вопроса: первый – как труп этого мужчины оказался сначала в вашем бассейне, а потом в озере, и второй – кто дал вам по голове:

– Это да, – со вздохом сказала Маня, опять трогая новую шишку, ее немного разморило в теплом халате и в компании горячего чая. – А мне, представляете, сейчас идти домой, а вдруг это был убийца, а вдруг я что-то видела, даже сама не знаю что. Так страшно понимать, что это происходит с тобой здесь и сейчас, а когда ты не проснешься, ничего не растворится в восходе солнца. Вот как вы думаете, Фома, почему рождаются люди, способные убивать?

– Я думаю, ими не рождаются, ими становятся, – отсутствующе ответил Фома, будто обдумывая что-то важное.

Мане вдруг захотелось прочесть свой стих, чтоб как в молодости, с чувством и от души, поэтому, воспользовавшись тем, что собеседник задумался, она стала декламировать:

Нас не учили предавать,

Учили строить, уважать,

Искать друзей, любить и жить,

И этой дружбой дорожить.

Нас не учили предавать,

Зато учили слушать мать,

Быть благородными всегда,

Какая б ни постигла нас беда.

Всё, что на свете есть прекрасное, святое,

С детства в нас родители вложили,

Чтоб не страшили ни препятствия, ни горе

И чтоб достойней их на свете жили.

Так почему же есть на свете зависть,

Корысть, предательства и преступленья,

Куда же делись доброта и нежность

Родительского наставленья?

Когда Маня читала стихотворение, то слёзы тихо текли по её щекам, уж очень актуальным оказалось стихотворение, написанное ею двадцать лет назад. Фома изначально слушал ее вполуха, но по мере чтения все пристальней всматривался в её лицо, будто пытался заново что-то в нем разглядеть.

– Вот уже третий день вы меня удивляете, Маня, это хорошее стихотворение, а главное, серьезная мысль в нем, которая сразу ложится в душу. Сделаем так: вы сидите здесь, а я пойду проверю ваш дом, закрою его, а вы сегодня переночуете у меня в гостях, на этом старом, пахнущем камином диване.

И Маня заметила: что-то неуловимо изменилось, да что там, даже старый оранжевый абажур это заметил и стал немного теплее освещать комнату. В воздухе повисло что-то важное, недосказанное и настоящее, а привкус мяты на губах словно подсказывал, что это реальность, только она стала чуточку лучше. Настроение испортил стук в дверь, и участковый, совсем еще мальчишка, что сегодня приезжал к Мане, заглянул в дом. Улыбаясь как Буратино, радостно и беззаботно, он произнес:

– Приветствую хозяев, о, Марь Ивановна, и вы здесь, здорово. Ну, вот и нашелся ваш «гуляющий» труп, – было такое чувство, что он очень рад данному обстоятельству. – Мне необходимо с экспертами еще раз вашу баню осмотреть.

– Ключи возле двери висят на гвоздике, – сказала Маня, – берите и смотрите в любое время.

– А что тянуть, вот прямо сейчас и посмотрим, – сказал участковый, не переставая улыбаться.

– Данил, – Маня замялась, это еще три часа назад она могла называть его по имени, когда он совершал к ней частный визит, а сейчас он при исполнении, – как вас по отчеству?

– Вообще-то Сергеевич, но можно и по имени, – добродушно ответил все так же улыбающийся участковый.

– Так вот, Даниил Сергеевич, сегодня днем в своей бане я нашла это, – и Маня протянула ему находку, – возможно, это важно для следствия.

– Спасибо, – участковый взял запонку, осмотрел, и аккуратно положил ее в извлеченный из кармана пакетик, и продолжил: – Марь Ивановна, а дача ваша? Может, эта вещь ваших гостей? Кто еще мог ей пользоваться?

– Да любой желающий, – вставил Фома. – Ключи от бани всегда висели на гвоздике у двери. С дачей, скорее всего, тот же коммунизм.

– И все же, – продолжил участковый допытывать Маню.

– Ну, если быть откровенной, то это не моя дача, – смутилась Маня.

– А чья? – сказать, что Даниил Сергеевич удивился, – ничего не сказать.

– Нашей семьи, – туманно ответила Маня.

– Это понятно.

– Но документально не совсем так, дача принадлежит моей тете Марго.

– А она дала вам ключи? – пытался уточнить участковый.

– Нет, я без спроса приехала, – повинилась Маня.

– Таак, – начал терять терпение Даниил Сергеевич.

– Так повелось, – продолжала Маня, – что «родовое гнездо», как называет его Марго, мы можем посещать, только когда тетушка приезжает в Россию либо по ее поручению, проверить, все ли в порядке. В этом году тетя велела племянникам собраться в доме двадцать девятого декабря. Но у меня случился форс-мажор – меня уволили. Поэтому я решила нарушить правила и приехать сюда немного раньше. Так что люди здесь бывают не чаще раза в три месяца, кто же приезжал последний проверять, наверняка можно спросить у охраны, она записывает все посещения.

Совсем молодой Даниил немного смутился от того, что его учат работать, и пометил в блокноте – охрана.

– А между прочим, нашу мадам, – вставил Фома, – час назад в собственном дворе по башке огрели.

– Ничего себе, – удивился, улыбаясь, участковый. – И кто вас так не любит, позвольте узнать, может, родственники, за то, что пораньше приехали на дачу?

– Я не знаю, я никого не видела.

– Я принес ее сюда, сейчас собрался идти смотреть, что там, – сказал Фома.

– Пойдемте вместе, – сказал Данил Сергеевич.

Когда участковый вместе с Фомой ушли, Мане на ум стали приходить только лирические нежные стихи, и, листая их в голове словно книгу, она уснула.

* * *

А недалеко, в соседнем доме, за столом сидели две сестры. Стол был накрыт и почти не тронут, так как гости разошлись почти сразу, лишь узнав страшную новость. Сестры смотрели сейчас друг на друга как в зеркало.

– Это плохая примета, – первой прервала напряжение Нина, – в рождество произошло убийство.

– Не надумывай, – сказала Ира и начала убирать посуду со стола. – Убийство произошло двадцать третьего. Лучше иди доделывай работу.

– Откуда ты знаешь, что двадцать третьего? – спросила Нина.

– Ты что, не слышала, Аркадий сказал, что это тот человек, которого наша соседка, мышь серая, нашла у себя в бане вчера, – резко сказала Ирина.

– Заметила, как она кокетничает с этим медведем Фомой, до смеху, – улыбнулась от воспоминаний об этой парочке Нина.

– Людям за сорок, а они как школьники, ей-богу, – закатила глаза в возмущении Ирина.

– Жизнь не заканчивается в сорок, мне они, наоборот, очень приятны, знаешь, это когда ты со стороны видишь, что люди нравятся друг другу, а они еще даже сами себе в этом не признались. Кстати, Ира, а ты поедешь завтра в город?

– Да, я доделала программу, мне необходимо отвезти работу заказчику, и заодно отправлю шапку твоему.

– Какая ты у меня все-таки молодец, – сказала Нина и, поцеловав сестру, ушла, как только сестра покинула в комнату, Ира села на стул и, в отчаянии обхватив голову руками, заплакала.

* * *

Дмитрий Борисович, или по-простому дядя Митя, вернулся домой, он был расстроен и даже немного напуган. Руки дрожали, а голова гудела. Разговоры с оперативниками, которые крутились по кругу, отдавались в мозгах и не хотели выходить из головы. Вспомнив, что у него в холодильнике есть настойка, он первым делом решил пойти на кухню. В темной комнате у окна стоял человек, дядя Митя вздрогнул и дрожащей рукой потянулся к выключателю. Свет поставил все на место, как он мог забыть про своего нового жильца, вчера он пустил его на постой. Странный он какой-то, зря, наверное, но так хотелось заработать целую тысячу за пять суток. Жилец стоял, не шелохнувшись, и продолжал пристально смотреть в окно. Вытащив настойку из холодильника, дядя Митя из вежливости решил предложить и гостю:

– Не хочешь выпить? Настойка моя, черёмуховая, сам делал, за качество отвечаю.

Но гость лишь отрицательно помахал головой, продолжая смотреть в окно. Тогда дядя Митя чокнулся с большим портретом красивой женщины, висевшим на стене, и, выпив рюмку, пошел спать. В постели одна мысль не давала ему покоя: что в свете последних событий опасно держать у себя незнакомца, но тысяча рублей все еще жгла карман.

* * *

В другом доме у самого озера Миша Ефремович играл на скрипке, но не потому, что ему надо было репетировать, а для души. Он исполнял Вивальди «Шторм», именно это произведение полностью отвечало сейчас настроению скрипача, именно такая буря кипела у него внутри. И вот именно за это он любил дачу, эту старенькую избушку, наполненную воспоминаниями из детства. Дачный участок достался ему от бабушки, здесь можно было упиваться скрипкой в любое время суток, не боясь потревожить соседей. Старый бревенчатый дом, как голодный медведь, проглатывал любые звуки и не давал им вылиться наружу. Жалко, что нельзя так просто проглотить ураган, который сейчас бушевал у Михаила в душе.

* * *

Аркадий Васильевич Пронин стоял на льду до последнего, до последнего полицейского на территории поселка, все уже разошлись, даже этот странный Фома, который внешне вроде мужик мужиком, а пишет бабские романы, тоже ушел. У Аркадия даже промелькнула мысль, не человек ли он с потревоженной идентичностью, но, понаблюдав, как тот смотрит на дам, отмёл данное предположение.

Дядя Митя тоже странный рыбак, сбежал, как только разрешили, остальные гости вовсе не пошли на озеро, узнали новости от Аркадия и разошлись по домам, лишь он один был до последнего на тонком льду озера. Что-то не отпускало его оттуда, какая-то непреодолимая сила заставляла его стоять на трескучем декабрьском морозе. Аркадий не был трусом, но и воином в прямом смысле этого слова тоже не являлся, отслужил он в армии, как положено, два года, но никогда не воевал, более того, он просидел на бумажках в канцелярии округа и к любым, даже учебным, военным действиям имел только косвенное отношение. Но вот и его застала война – именно так он сейчас чувствовал произошедшее.

У него была странная семья: мать с отцом развелись, когда Аркадий был совсем маленьким. Не сошлись характерами, говорила мама, она была бухгалтером и, пытаясь обеспечить им вдвоем безбедное существование, проводила все время на работе.

Однажды, когда Аркадию было восемнадцать лет, к ним в дом пришел батюшка в длинной рясе и с бородой. Увидев его, мама ойкнула и села от удивления на стул. Позже Аркадий узнал, что это его отец, он отсидел в тюрьме пятнадцать лет за непреднамеренное убийство – убил кого-то в драке. Там, в тюрьме, Василий Пронин и пришел к богу. После этого у максималиста Аркадия начались трудные времена, принятие того, что твой отец – убийца, долгие и интересные разговоры о боге с отцом и прощение матери за то, что врала. На это у Аркадия ушло не меньше двадцати лет, хотя, наверное, нет, он до сих пор от этих терзаний не ушел. И вот сегодня, стоя на тонком льду и завороженно глядя на труп человека, он понимал, что в нем течет кровь отца и он тоже способен на убийство.

* * *

Людмила Владимировна уже видела прекрасные цветные сны, Варвара заботливо дала маме таблетки, которые ей необходимо было пить каждый день, и уложила в кровать, но самой Варе не спалось. От бури мыслей, эмоций и страха она ходила по своей комнате из угла в угол. Пытаясь найти хоть какое-то решение, она упиралась в стену безысходности, выход не находился. Выхода не было, но ей так хотелось его найти, от этого она взяла карандаш и начала рисовать, это всегда ей помогало, выводило на правильные мысли, но, видно, не сегодня, на листе из-под ее карандаша невольно появлялся темный лес с подвешенной над ним огромной страшной луной, посередине блестело озеро, а заросли камышей как будто колыхались на ветру. Наверное, Варвара была неплохой художницей, потому что даже в состоянии наброска картина внушала чувство страха.

* * *

Инесса, а по паспорту Оксана Петруха, находилась сейчас в крайнем возбуждении. В ее тридцать восемь лет у нее было всё: свой собственный, потом и кровью заработанный бизнес, сеть салонов красоты, квартира, дача, машина и двое уже взрослых сыновей, но не было самого главного – мужчины. Совершенно не те индивиды попадались ей на жизненном пути. Своему первому мужу она, конечно, благодарна за умных красавцев-сыновей, сама Оксана умом не отличалась, институтов не заканчивала, поэтому дитятки пошли в отца – кандидата наук, сейчас оба учатся в университете и радуют маму. Зато у Оксаны был другой талант – была у неё врожденная предпринимательская жилка, вот умела она работать, а самое главное – умела зарабатывать. После развода с первым мужем она мечтала встретить такого же, как она, чтоб вместе приумножать капитал, но, как назло, попадались одни проходимцы. Позже, когда своих денег стало достаточно, она начала мечтать о мужчине ласковом, любящем, о таком, как в романах Мэрилин Фом, ведь этими книгами она зачитывалась томными одинокими ночами. Сегодня, увидев свою любимую писательницу в лице огромного мужика-бородача, она была разочарована до конца. Как этот бугай с руками-кувалдами мог так тонко писать о любви? Ведь, читая его книги, Инесса почти физически чувствовала каждую строчку, написанную прекрасной, обязательно несчастной в любви, как сама Инесса, женщиной. Всё в жизни обман, как говорила чудесная Фаина Раневская: «Под самым красивым хвостом павлина скрывается обычная курная жопа», вот и Инесса очередной раз сегодня испытала разочарование в людях. Правда, вчера произошло еще одно досадное обстоятельство и, как пуля по касательной, задело саму Инессу, вот это происшествие надо обязательно обдумать. Да и вообще, пора составить план, последнее время все вышло из-под контроля, а это потому что без плана нельзя, обязательно нужен план. Инесса села за стол, швырнув в урну книгу Мэрилин Фом, которая раньше была настольной и родной, взяла в руки блокнот и ручку, так, как она делала всегда, когда пыталась найти решение. Но в этот раз Инесса никак не могла начать писать, ее руки тряслись. Это давно забытая деревенская девчонка Оксана Петруха сейчас впадала в панику.

Аугсбург, 21 декабря, 1681 год

Это был первый день рождения Габриэль, которого она боялась. Шесть лет промелькнули незаметно в радости, счастье и беспечности. Иногда она даже забывала, что помолвлена со старым графом. Нет, пока она не встретила свою большую, да что там, и маленькую тоже, любовь, но граф уже не казался ей печальным рыцарем. Иногда, не чаще раза в год, он приходил к ним в дом, садился напротив нее и вел с отцом неинтересные взрослые беседы. Эти разговоры были скучны Габриэль, но именно в них она поняла, как сильно стареет граф, как тускнеют его глаза, а волосы перестали казаться посеребренными – они стали пепельно-белыми.

Сегодня день икс – она должна принять решение быть графиней или нет, если, конечно, старый граф Питер не забыл о своем обещании. Выбор был труден, Габриэль не хотела расстраивать отца и обижать знатного, уважаемого человека, но она мечтала полюбить по-настоящему, как любят только в молодости, Габриэль понимала, что с графом это просто невозможно, она никогда не сможет полюбить старика. Что же выбрать, как поступить, не радует ни платье, ни предстоящие подарки, ни гости, девушка понимала: сейчас она делает огромный выбор, скорее всего, в этот самый момент определяется ее судьба.

Семь дней до Нового года

Чай был вкусный, с облепихой и калиной, бутерброд – сытным, утро – добрым, а новости – грустными. Маня открыла глаза, когда Фома уже хозяйничал на кухне, пахло хлебом и мятой.

– Вставайте, Марь Иванна, нас ждут великие дела, – сказал хозяин, увидев, что его гостья зашевелилась. – Как спалось? Ну да, можете не отвечать, это совсем не важно, у меня новости.

Маня села за стол все в том же халате, в котором вчера уснула.

– Ну, давайте свои новости, – не ожидая ничего хорошего, сказала она, запивая бутерброд чаем.

– Первое – запонка, которую вы вчера нашли, на убитом надета толстовка и никаких запонок, но Даня ее отдаст оперативникам, возможно, это аксессуар убийцы, если, конечно, она не ваша, – засмеялся Фома, у него на удивление было хорошее настроение. – Я вот, между прочим, ни капли бы не удивился – с вашими сотрясениями вы скоро забудете, как вас зовут. Второе – охрана, вы знаете, что они записывают только номера и марки машин, а самое главное, любой желающий может зайти на территорию поселка через калитку, которая находится немного левее со стороны дороги, ее сделали специально для удобства жителей, чтоб они могли ходить в магазин за покупками и на остановку автобуса, не делая большой круг. Для контроля там, конечно, висит видеокамера, но по странному стечению обстоятельств три дня назад она вышла из строя.

– Да, – сказала Маня, поглощая уже третий бутерброд, – плохие новости.

– Что вы, Марь Иванна, это были хорошие новости, – сказал он, одновременно наблюдая, как Маня намазывает на горячий тост крыжовниковое варенье. – Кстати, у вас прекрасный аппетит для человека, два дня подряд получающего по голове, это я вам как врач говорю.

Покраснев, ох уж эта белая кожа, Маня со стыдом отложила в сторону такой аппетитный бутерброд.

Если бы только видела ее сейчас тетушка, когда она учила хорошим манерам своих племянников, особенное внимание она уделяла еде. «Милые мои девочки, – говорила она Мане и Лёльке, Марика тогда еще не родилась, – девушка должна есть словно птичка». Пятилетняя Лёлька как в школе подняла руку и после величественного кивка головой Марго спросила: «А можно как Дюймовочка? В сказке она ест всего ползернышка, и это очень нравится кроту». Марго тогда расцеловала Мальвину, которую в быту почему-то все звали Лёлькой, и, кажется, влюбилась в нее окончательно, забыв про Маню. Нет, конечно, был еще племянник Илья, «скучный ботан», ровесник Мани, и позже его маленькая сестренка Марика, но именно с того момента Лялька оставалась постоянной фавориткой Марго.

– Так что там с плохими новостями? – сказала Маня, решив сменить тему.

– Первое – это то, что вы подозреваемая в убийстве номер один, а второе – что вас пытались вчера ограбить: так как дом был закрыт, а машину вы, решив, что победил коммунизм, держите открытой – у вас украли что-то из вашего авто, что конкретно, я не знаю, это вы сейчас сами поймете, когда сходите домой, но сразу хочу вас огорчить: если у вас что-то было в багажнике, то попрощайтесь с этим, так как багажник совершенно пустой, – сказав это, Фома расплылся в улыбке, он был очень доволен собой и держал мхатовскую паузу.

Маня молча встала из-за стола и вышла, вернулась она через пять минут уже в своей одежде, та почти высохла после вчерашнего холодного «душа».

– Спасибо вам, Фома, за все, мне пора, – со вздохом сказала Маня, словно отправлялась сразу в Матросскую Тишину.

– Я очень польщен, что вы обиделись и даете мне шанс жить дальше спокойной жизнью, но как благородный человек теперь я обязан вам помочь. Во мне некстати проснулась кровь предков, а она у меня чересчур благородная, – и, сокрушаясь, добавил: – Аж самому от себя, такого положительного, противно. Да и оперативники с участковым приедут только через час. Так что спрячьте свою запоздалую гордость и давайте лучше ударим мозговым штурмом по сложившимся обстоятельствам и вместе подумаем, как нам лучше поступить.

Фома достал листок, карандаш и стал чертить план поселка, в частности, ту часть, где стояли их дома.

– Давайте рассуждать: раз в месяц кто-то из ваших родственников ездит проверять хозяйство. Так?

– Так, – подтвердила Маня.

– Так же раз в месяц ездит специалист обслуживать бассейн. Так?

Маня утвердительно мотнула головой.

– Все, как вы сказали, пользуются ключом, висящим на гвоздике справа от двери. Все правильно?

– Абсолютно, – подтвердила Маня.

– Как итог, кто-то, – Фома сейчас был похож на учителя математики, доказывающего очередную теорему, – назовем его «убийца», знает, что никого в доме месяцами нет и что ключ от бани висит при входе. Поэтому решает воспользоваться данным помещением, сделать это лучше вечером, так как и первые, и вторые ездят редко и в основном днем.

Маня сидела и восторженно смотрела на соседа, как будто он открывал ей дверь в новый мир – мир детектива.

– Давайте нехитрыми вычислениями попробуем понять, кто мог это видеть случайно, не выслеживая специально ваш дом, – Фома заканчивал рисунок и начинал рисовать линии. – Это линии, соединяющие визуально вашу баню и другие дома.

– Близняшки Ира и Нина, – включилась в игру Маня, – у них наша баня прям как на ладони. Ну, и вы, естественно.

– Я думал, мы закрыли эту тему, – сказал Фома.

– Я не была бы так уверена, в детективах убийца больше всех помогает следствию, – было понятно, что Маня вредничает.

– Хорошо, меня записали, дальше, баня стоит ближе к озеру и на нее прекрасный вид у Михаила Ефремовича, моего соседа.

– А вы его давно знаете? – спросила Маня.

– Да нет, как-то раз у забора разболтались.

– Как-то уж очень разболтались, если вы рассказали ему про свой псевдоним, даже мне, вашей ближайшей подруге, под давлением спиртного вы не выдали этой тайны.

– Вы знаете, а я даже не заметил, как все ему рассказал, обычно я не настолько болтлив, – недоуменно констатировал Фома.

– Вот и я про то, странный он тип, еще разговор, что я слышала вчера у забора, так что записываем «Ефремович», это подозреваемый номер три.

– Три-то почему? – возмутился Фома, который вел запись.

– Вы опять себя забыли записать, – сказала Маня, заглянув в его список.

– Вот и помогай после этого людям. Ладно, давайте дальше, – записывая себя и еле сдерживаясь, чтоб не наорать, сказал Фома.

– Если мы записываем Михаила, то Инессу сам бог велел, смотрите, как ее дом, уже повернув по контуру озера, смотрит на нашу баню.

– Да, Инессу сюда же, – Фома помечал дома крестиком. – Дальше, дядя Митя, но он видит только дом, потому что тот стоит возле дороги, обзор на баню для него закрыт, а вот его соседи – и мама-учительница с пришибленной дочкой, и неплохой мужик Аркадий – нам подходят, их дома стоят наискосок и сбоку им как раз видна баня. Ну и на этом все, остальным ваше строение не видно абсолютно.

– Получается, что мы можем исключить только дядю Митю и все, а остальные у нас остаются под подозрением?

– Если бы только они, – вздохнул Фома. – Охрана могла знать, или просто случайный прохожий, прогуливаясь вдоль озера, мог заметить, но мы не будем нагромождать ситуацию подозреваемыми, остальных пусть разрабатывает полиция. Мы же с вами проведем собственное расследование. Значит, так, – по-хозяйски начал командовать Фома, – сейчас идем к вам домой оценивать ущерб от вчерашнего происшествия, кстати, настоятельно рекомендую написать заявление в полицию.

– А потом? – Маня уже чувствовала себя в команде.

– Потом у нас встреча с полицейскими.

– А потом? – не унималась Маня.

– Распределим между нами соседей и попробуем с ними поговорить по-свойски, выведать, может, кто и проболтается, что видел ваш тайник с ключами.

– Фома, вы стратег, вы Суворов, а я буду вашим Кутузовым, или нет, вы Шерлок, а я ваш Ватсон.

Фома смутился, возможно, даже немного покраснел, но, быстро придя в себя, оборвал Манины сравнения:

– Мы, скорее, братья колобки, которые ведут расследование глупо и по наитию.

Но Маня была настолько счастлива, что согласилась даже на колобков.

* * *

В машине ничего ценного не было, Маня не любила захламлять пространство вокруг себя.

– Мы с Данилой вчера, конечно, попросили экспертов снять отпечатки пальцев, на всякий случай. Сейчас я вам покажу, как стояла машина, – Фома подошел и открыл абсолютно все двери плюс багажник. – Проверьте, что пропало?

Пропадать было нечему, Маня даже не знала, что проверять, но, подойдя к багажнику, ахнула – она вспомнила. Два огромных пакета, которые она как трофей забрала с работы, исчезли.

– Там было что-то ценное? – спросил Фома.

– Нет абсолютно, там житейский скарб, что накопился у меня за время работы. Если честно, то после того как лейки, в которых по недоразумению осталась вода, намочили всё, я вообще собиралась эти пакеты просто выкинуть.

– Возможно, это шпана с соседних деревень проверяет незакрытые машины и тащит из них все, что забыли хозяева, – стал высказывать свои предположения Фома. – Участковый говорит, в соседних посёлках такое бывало. Вы пришли, напугали их, и им некогда было разбираться, что в пакетах, поэтому воришки их просто дернули, стукнув вас по голове, я бы многое отдал за то, чтоб посмотреть на лица горе-грабителей, когда они открыли свою добычу и увидели, что там мусор. Надо бы спросить у охраны, бывали ли такие случаи раньше в этом поселке.

Дверь в дом была закрыта, Маня обошла все комнаты – все было в порядке. Баня же была опечатана полицией, дверь украшала белая бумажка с синей печатью. Она как бы напоминала Мане, что все по-настоящему, все по-взрослому, все всерьез.

* * *

Полицейские поочередно приглашали жителей коттеджного посёлка «Русь» на опрос в помещение управляющей компании, там пахло кошкой и сигаретами. Маню вызвали первой, видимо, участковый все-таки сказал оперативникам, кто ее отец. Быстро ответив на стандартные вопросы уставшего опера, Маня поняла, что Фома несколько преувеличивал о подозрении в ее адрес. Зато она теперь знала, кто тот несчастный, которого она нашла в своем бассейне.

– Вы знаете его? – молодой оперативник с деревенским, по мнению Мани, именем Коля и смешной фамилией Гусик показал фотографию. Она внимательно изучила фото, на нем был запечатлён молодой человек, живой и улыбающийся, он был солидным мужчиной лет тридцати, красив и, судя по всему, очень богат. Фотография была профессиональная, и человек выглядел на ней как модель для гламурного журнала.

– Нет, я вижу его в первый раз, – сказала Маня.

– Это Цыган Валерий Петрович, сын олигарха Воронцова, фамилия у него по маме.

– Того самого? – глупо спросила Маня.

– Да, того самого, владельца заводов, морей, пароходов, как писал Маяковский. Так что с сегодняшнего дня у вас тут работает усиленная и самая лучшая опергруппа, – как-то грустно хохотнул Коля, наверно, потому что, кроме него, в управляющей компании никого не было, и добавил: – Он, конечно, проблемный ребенок, постоянно попадал в грязные истории, но, как говорится, родителей и детей не выбирают. Вас я попрошу – никакой самодеятельности в связи с вчерашним нападением на вас, может, это, конечно, совпадение и всего лишь хулиганы с соседних деревень, а может, и нет. Вот вам мой телефон, если что, то сразу звоните, я чувствую, находиться я здесь буду ближайшее время круглосуточно, вон, вместе с участковым поставим здесь раскладушки и будем куранты слушать. Да, Новый год у меня, чую, будет швах, – уж очень по-свойски пожаловался Мане опер Гусик.

– А как его убили? – уже в дверях спросила Маня.

– Смертельный удар по голове, как говорит эксперт, тупым тяжелым предметом, предположительно железным, чем-то вроде кочерги, у вас есть в доме кочерга? – буднично спросил ее полицейский. Маня отрицательно замотала головой и выскочила в коридор.

Отстрелявшись первой, она пошла на задание, с Фомой они договорились о том, что она посещает дом Людмилы Владимировны и ее дочери Варвары. Сейчас Маня чувствовала себя агентом, сыщиком, следопытом. Клятвенно пообещав, что не влезет больше ни в какие истории, Фоме же, словно старшая их опергруппы колобков, поручила зайти к Михаилу. Подгоняемая адреналином и желанием чего-то экстремального, она убежала навстречу приключениям. Общий сбор определили у Мани в «гнезде» вечером.

Дом учительницы с дочкой был не настолько старым, как у Фомы, но и не настолько новым, как «гнездо». Это был добротный дом из склеенного бруса, выглядел он очень мило и ухоженно. Калитка была открыта, «Прям как у меня», – подумала Маня. Центральное крыльцо в дом было полностью заметено снегом, а тропинка от ворот вела на задний двор. «Значит, вход в дом там», – решила Маня. Подойдя к дому поближе, новоявленная сыщица увидела, как в небольшую калитку, что имелась с другой стороны двора, выскочила Варвара и, оглядываясь, словно преступница, быстро направлялась по узкой тропинке в лес. Та была огорожена большими сугробами словно перилами. Грех было упускать такую возможность, но и идти в полный рост нельзя, это все равно что окликнуть объект слежки. Поэтому, с сожалением глянув на свою старенькую, но такую любимую дубленку, Маня упала пузом на тропинку и поползла. Периодически высовывая голову для того, чтоб не упустить объект наблюдения, но ползла Маня явно медленней, чем шла Варвара, поэтому было принято решение не терять время на остановки, тропинка, не сворачивая, вела к лесу, стало быть, никуда она не денется. Маня просто постаралась быстрее передвигаться, периодически ругая себя, что уже два года под разными предлогами она не может вернуться в спортзал. Для более энергичного продвижения еще и петь про себя стала. «Уходим, уходим, уходим, наступят времена почище», – песня молодости и любви звучала сейчас у неё в голове. И так все стало получаться, продвижение заметно ускорилось, правда, Маня предполагала, что это произошло еще потому, что дубленка как-то прикаталась и уже начала скользить как ледянка на горке, но сейчас это было совсем не важно. Прервал ее стройный ход движения громкий и устрашающий «гав», который прозвучал над ухом как гром среди ясного неба. Сказать, что Маня испугалась, значит ничего не сказать. С самого детства она боялась собак, да не просто боялась, а так, что волосы в прямом смысле слова вставали дыбом. Она точно знала, что это не метафора, она это пережила.

Когда Мане было лет тринадцать, родители отправили ее в магазин за молоком. Она вышла из подъезда с хорошим летним настроением и пакетом в руках, но неожиданно ей навстречу бросился огромный сенбернар, без намордника, поводка и даже без хозяина. В ужасе Маня прижалась спиной к стене подъезда и закрыла глаза. Сенбернар же решил, что он не до конца напугал эту трусливую девочку, и, встав на задние лапы, передние поставил Мане на плечи, для пущего эффекта еще громче повторил устрашающее «гав». Прозвучало это настолько близко, что Маня даже почувствовала его слюну на своем лице. Подбежавший хозяин отогнал собаку со словами «не бойтесь, она не кусается», но было уже поздно, волосы на голове у нее встали дыбом, а в сознании маленькой девочки на всю жизнь поселился самый большой страх – боязнь собак.

Сейчас, как и двадцать семь лет назад, увидев в страшной близости огромную пасть собаки, Маня закрыла глаза и, уткнувшись головой в снег, обхватила голову руками, просчитывая в голове, что зимняя одежда ей поможет и укусы этого монстра не будут очень болезненными.

– Ндс, ко мне, – словно увидев спасительный круг в океане, Маня услышала крик и выдохнула – псина с хозяином, пронесло. Однако решила еще немного полежать, перестраховаться, вдруг собака дурная и не слушается хозяина.

– Сидеть, Ндс, – послышалось совсем рядом, и кто-то, подхватив Маню, поднял ее на ноги. – С вами все в порядке?

В хозяине пса Маня узнала Аркадия, он тоже узнал ее и, улыбнувшись открытой приятной улыбкой, протянул ей руку.

– Здравствуйте, Мария, простите, что Ндс вас напугал, на самом деле он абсолютно безопасен и никогда никого не укусил.

Но у Мани, как всегда после встречи с собакой, испортилось настроение и она пробурчала:

– Терпеть не могу, когда люди так говорят, это вы ее знаете, вы ее любите, вы с ней живете, а я нет. Я ее заведомо боюсь, вы, собачники, относитесь к своим животным как к детям и забываете, что есть люди, которые просто боятся собак, не зависимо от того, укусила она кого-то или нет.

– Простите, – все еще улыбаясь, но уже не так открыто, как прежде, ответил Аркадий. – Ндс обычно гуляет в наморднике, но иногда мы уходим в лес, чтобы он мог отдохнуть от наложенных оков, мы не планировали никого тут встретить. А вы что здесь делаете?

– Я, – Маня растерялась, – я тоже гуляю, или, вы думаете, только вам это могло прийти в голову?

– А давайте гулять втроём, – предложил Аркадий, все еще стараясь сгладить конфликт, – вы, я и Ндс, и вы убедитесь, какой умный у меня пес.

Маня посмотрела вокруг, Варвару она все равно уже потеряла, а может быть, и правда попробовать поговорить с Аркадием, ведь даже не пришлось напрашиваться, а он также был в их списке подозреваемых.

– Давайте, только пусть он докажет, что не кусается, – ткнув пальцем в собаку, сказала Маня.

Аркадий рассмеялся.

– Ндс – породистая немецкая овчарка, конечно, он кусается, но он еще и хорошо воспитан, это у них тоже в крови. Ндс, это друг, – сказал Аркадий, показав пальцем на Маню.

Собака, сидевшая до этого неподвижно, встала, подошла к Мане, обнюхала ее и села обратно, преданно уставившись на хозяина, как бы говоря ему: «все поняла, так бы сразу и сказал».

Тропинка была узкая, поэтому Маня шла под руку с Аркадием, а умный пес Ндс бежал впереди.

– Что вы думаете про вчерашние события? – начала Маня с места в карьер, ну, не было у нее опыта корректного поведения со свидетелем и не владела она методом скрытого допроса потенциальных подозреваемых. Аркадий же списал это все на женское любопытство и с удовольствием вступил в разговор.

– Знаете, у меня один ответ – это ужасно, – как-то очень печально начал Аркадий. – Мне иногда кажется, что бог забыл про нас.

– Про кого это – про нас? – уточнила Маня.

– Про жителей нашей планеты. Мы живем, карабкаемся, что-то придумываем в полной уверенности, что находимся у него под присмотром. А он вышел, не знаю, чаю, например, попить, или у него что-то интересное подвернулось, возможно, какой-нибудь другой мир. И сейчас он очень им занят. А мы живем и никак не можем понять, куда смотрит наш куратор, почему допускает такое? Но ведь самое странное, что есть люди, точнее, не так, нелюди, они знают о том, что он вышел, каким-то непостижимым образом они догадались об этом. И, пользуясь его отсутствием, творят зло, здесь и сейчас, не боясь никакого возмездия. И тут у меня возникает вопрос: кто им сказал об этом, откуда они узнали, что мы без присмотра, уж сам ли дьявол шепнул им это на ушко? Если так, то это его друзья, ну, сами посудите, не стал бы он рассказывать кому попало такую важную информацию. Мой вывод из этого всего: убийца – друг дьявола.

Маня завороженно слушала Аркадия, она была не готова к такой риторике и не знала, что сказать. То ли срочно вспомнить, что утюг забыла выключить, и побежать, то ли закосить под сумасшедшую, ну, если делать вывод из его слов, то свою для Аркадия.

– Вы философ, Аркадий? – подбирая слова, пораженно спросила Маня.

– Немного, – смутился он. – А вы верите в бога?

– Вы знаете, тут такая история, моя дорога к стоянке автомобиля лежит мимо церкви, – Маня говорила первое, что приходило ей в голову, серьезно и с умным выражением лица. Она верила, что эта тактика поможет сблизиться со странным соседом, – и каждое утро я хожу мимо, так вот, на территории стоит маленький киоск с названием «Монастырская выпечка». Я покупаю булочку или пирожок, пекут они их с молитвой, и, мне кажется, съедая ее, я общаюсь с богом. Как вы думаете, это можно считать за молитву? – на полном серьезе спросила Маня Аркадия.

– Я думаю, это можно считать вашим каждодневным набором калорий, только и всего, – весело, как вполне нормальный и здравомыслящий человек, ответил Аркадий.

– Да? Думаете? Ну, надо с этим тогда заканчивать, – расстроилась Маня, ни капли не обидевшись.

– Полностью уверен, – подтвердил собеседник, как будто разгадал Манин план.

– Вот скажите, вы такой большой и сильный, у вас такая красивая собака, я так понимаю, она и защитница ваша, и друг, – убедившись, что Аркадий нормальный, Маня перешла к серьезным вопросам. – Почему же вы той ночью не вышли на мой крик? Я ни за что не поверю, что вам было лень вставать. Вы живете один, как я поняла, а вечерами здесь бывает скучно. Вы нормальный любознательный мужчина, вы просто не могли не выйти. Скажите честно, почему вы не отреагировали на крики?

Аркадий стоял и ухмылялся одной стороной губ, видно было, что он сомневается, говорить или нет. Обдумав все и не заметив угрозы в этой чудаковатой женщине, заговорил:

– Давайте скажем так, я находился в этот момент возле озера и был несколько занят, чем, не спрашивайте, не отвечу. Сначала у меня был порыв все бросить и побежать, но ваши крики утихли, и я решил, что ситуация завершилась миром, – несколько туманно ответил Аркадий.

– Хорошо, я не буду спрашивать, что вы там делали, но тогда ответьте, не видели ли вы кого-нибудь до моего крика, не именно возле моей бани, просто на улице? – Маня решила, если он не хочет говорить про себя, возможно, он сдаст кого-то другого. Так и получилось.

– А вы знаете, да, – подумав, ответил Аркадий. – Пока вы не спросили, я как-то забыл об этом. Я видел Михаила, он вышел из своей калитки, которая выходит к озеру, и, как-то странно оглядываясь по сторонам, пошел вдоль берега, но куда, я не знаю, потому как тогда мне это было неинтересно. Одно могу сказать – он шел в сторону ваших домов.

– Интересно. И все? – спросила Маня. – Больше никого не видели?

– И еще видел соседку-близняшку, ну, кого именно, как вы понимаете, я не знаю, она чуть позже бежала вдоль вашего забора и заскочила к себе в калитку, но, объективности ради, я не видел, откуда она вышла от вас, от писателя или от Михаила.

– Через сколько после этого прозвучал мой крик?

– Я думаю, через минут десять, может быть, пятнадцать, – ответил Аркадий, проводя в уме какие-то вычисления.

– Спасибо, – ответила Маня и, не прощаясь, побежала. Ей надо было срочно рассказать все это Фоме, обсудить, ситуация становилась все более интересной.

«Не буду его дожидаться», – решила она и направилась к нему домой. Но, не дойдя метров тридцать, она встала как вкопанная, возле калитки Фомы остановился маленький автомобиль красивого красного цвета, из него вышла жгучая брюнетка с длинным вьющимся волосом, в рыжей лисьей шубе и на огромных шпильках. Гостья была молода и красива, распахнув заднюю дверь автомобиля, она начала доставать бесчисленные пакеты с продуктами. В этот момент из калитки выскочил Фома, забрал ее пакеты и, улыбаясь так, будто выиграл миллион, он с обожанием обнял ее, и они, хохоча, зашли в дом. Сразу стало темно и трудно дышать. Радость и ожидание чуда растворились в воздухе, будто и не было их. Пришло такое знакомое чувство отчаянья и безысходности, ощущение пустоты. Маня почувствовала всеми клеточками организма, что ей срочно надо домой, под одеяло, и, спрятавшись под ним, пережить, пережевать, переплакать ЭТО.

От слез, что не лились, а просто стояли неподвижно в глазах, она почти ничего не видела, поэтому, поднявшись на крыльцо, Маня достала ключи и наклонилась вплотную к замочной скважине. Не ожидая больших испытаний судьбы третий день подряд, Марь Иванна Денисова получила по голове. Еще не провалившись окончательно в омут бессознательного – видимо, голова начала привыкать к ударам, – она услышала подозрительно знакомый голос:

– Вот дура жирная, отъела себе задницу, как тащить-то тебя теперь? – и провалилась в кромешную мглу.

* * *

Сознание приходило медленно, когда же Маня вспомнила, кто она и что случилось, то первое, что она подумала: «Голову однозначно придется лечить, на ней теперь, как на елке, шишка на шишке».

Обнаружила она себя сидящей в кресле-качалке, напротив на диване сидела бывшая коллега Лариска и что-то читала в телефоне. Сначала Маня обрадовалась своей гостье, но, сообразив, что руки приклеены скотчем к подлокотникам, пересмотрела и свое положение.

– Отошла, ну, прости меня, – Лариска выглядела счастливой, – ты просто не оставила мне шанса быть хорошей. Ну что, отдашь или заставишь меня применять крайние меры?

– Это все из-за степлера? – воскликнула в ужасе Маня. – Мне вот интересно, если я его тебе не отдам, на какие крайние меры ты готова пойти? Он у тебя из бриллиантов? Или ты просто рехнулась в своем личном дурдоме – свекровь, муж и двое пацанов? Да и вообще, степлер твой украли вчера, вытащили из машины вместе с пакетами. Теперь тебе придётся меня убить, – Маня шутила, потому что не могла поверить в происходящее.

– Ты дуру-то из меня не делай, – ответила Лариска, ничуть не смутившись. – Пакеты вчера забрала я, кстати, по голове огрела тоже, уж очень не вовремя ты пришла. Была у меня, конечно, надежда, что это случайность и что старого Каца ты в коридоре перевернула и половину его бумажек в свои пакеты положила по своей невезучести и банальной безалаберности, и, в частности, ту, что он нес мне. Но, изучив твои пакеты вдоль и поперек, разобрав их по молекуле, я не нашла то самое главное, что я ищу, а раз там этого нет, значит, ты уже увидела и счет, и пароль, и я думаю, все поняла, теперь ты опасна для меня, Денисова.

– Я случайно упала, – ничего еще не понимая, сказала Маня.

– Что-то мне подсказывает, что ты не настолько проста, как кажешься, и устроила это падение на лестнице специально, уж очень ловко это у тебя получилось. В любом случае вывод один – ты стоишь у меня на пути.

Как-то очень спокойно и уверенно говорила Лариска, так уверенно, что Маня начинала ей верить и бояться.

– Ты меня убьешь? – все еще не веря в происходящее, спросила Маня.

– Я повторяю: ты не оставила мне выбора, даже если отдашь, все равно умрешь, во втором случае это будет просто яд, самоубийство, ну, а не отдашь – сожгу дом вместе с тобой, если ты спрятала документ, то все сгорит синим пламенем.

– Да что спрятала-то? – возмутилась Маня. – Из-за чего ты из человека превратилась в чудовище?

– После твоего феерического ухода пропал счет с паролем доступа, а также декларация, по которой я растаможивала товар, пока ты была в отпуске. Пакеты твои я разобрала по листочку, декларацию нашла, а вот маленькой бумажки с номером счета и паролем там нет, если ты не хочешь отдать сама, значит, не случайно ты ее стащила, значит, решила мстить, а возможно, и сама хочешь воспользоваться деньгами, ты хоть и дура, но поняла, что счет на предъявителя пароля, если так, у меня просто нет выбора.

– Знаешь, выбор есть всегда, – дрожащим голосом сказала Маня. – Я не брала никакую платежку, никакой счет, ведь декларацию-то ты нашла, если бы я все это делала специально, то и ее бы я тоже спрятала. Давай ты сейчас меня развяжешь, а я пообещаю, что никому ничего не скажу. Мы просто забудем друг про друга.

– Забудем? Ты серьезно? Там миллион рублей! Мне мало твоего «обещаю», надо же, а так все хорошо начиналось. Роберт Моисеевич – умнейший человек, за годы работы понял, что с тобой каши не сваришь. И вот, о чудо, наша трудяга уходит в отпуск, первый раз за два года, пусть на десять дней, но это уже победа. Во мне этот умнейший человек видит союзника. Потому что в этой жизни я всего добиваюсь сама, потому что у меня нет папы-генерала, у меня нет квартиры в центре, а есть больная свекровь, муж-дегенерат и двое спиногрызов, которые ботинки носят не больше двух недель.

– Вы растаможили по первому методу, списали как по второму, а деньги перечислили на транзитный счет, его вы сделали на предъявителя пароля, если что, на вас никто не выйдет, чтоб не светить нигде свои фамилии?

– Догадалась, да? Умная? А никто и не сомневался, что ты умная, у нас все получилось с первого раза. Роберт Моисеевич начальству напел, что ты лишняя, и вот большая радость на фирме – тебя нет, но от таких, как ты, нелегко отделаться, да? Ну зачем ты взяла эти документы, декларация должна была отлежаться три месяца и уйти в архив, со стороны бухгалтерии подстраховывал Кац, гений цифр, наша с ним прибыль пролежала бы немного на Кипре, и мы бы ее сняли, все было бы хорошо у всех, и у тебя в том числе. Скажи, откуда ты узнала про документы? Ты специально сбила его на лестнице, чтоб незаметно забрать их? Что ты собиралась с ними сделать, сдать нас начальству или себе деньги забрать? – Лариска усмехнулась. – Если себе, то я сильно в тебе ошибалась. Вообще мне это по сути не важно, верни счет – и пора заканчивать с этим.

– То есть я правильно понимаю, за один миллион рублей ты готова убить? – ошарашенно спросила Маня.

– Ты мне надоела, у меня впереди долгая богатая жизнь, и если только ты отделяешь меня от нее, то я снесу тебя со своего пути. Для тебя это не деньги, потому что живешь на всем готовеньком, а для меня это огромные деньги. Я спрашиваю в последний раз: где документ?

– Лариса посмотри на меня, ты думаешь, я буду врать? Я трусиха, слабая маменькина дочка, я не способна на поступки. Даже если бы я решилась украсть, то сейчас сто раз бы уже всё отдала тебе обратно. У меня нет никаких документов, возможно, Роберт Моисеевич их положил в другую папку и забыл, а может быть, он решил тебя обмануть, отпусти меня. Я все равно не верю, что ты способна на убийство, по голове ударить – да, это в твоем стиле, гаденько и из-за угла, но не убить, нет. После того как меня с позором на планерке перед всеми начальниками отделов главный выпер с работы, как ты думаешь, я пойду к нему возвращать какие-то деньги? – Маня, как могла, тянула время, не понимая, для чего, но будучи твердо уверенной, что время – ее союзник.

* * *

Хотя у Фомы были гости, но он не забыл, что обещал забежать к Мане на собрание. Зайдя на участок через калитку, которая на заднем дворе, в окно он увидел, что у соседки тоже гости. Он готов был уже развернуться и уйти, как что-то странное зацепило его взгляд. Это были руки его новой знакомой, приклеенные скотчем к креслу. Фоме хватило трех минут на оценку ситуации, минуты – чтоб придумать план спасения и тридцать секунд на звонок оперативнику Николаю, который обещал сегодня ночевать в здании управляющей компании. Теперь оставалось только ждать, он не был уверен, что гостья в доме у Мани одна, поэтому, согласно стратегии, необходимо было подстраховаться. Было невыносимо ждать и отвратительно видеть: человек в опасности, а ты не можешь сейчас забежать с шашкой наголо и всех победить. Но именно этому его научила армия: хочешь выиграть бой – придерживайся стратегии. Почему же сейчас так трясутся руки?

* * *

Фома с Николаем залезли через окно котельной, оно оказалось немного приоткрыто. Затем на цыпочках, босиком, пробрались к гостиной, на ходу оценивая обстановку в доме. Постояв еще минуту и подслушав разговор, оба пришли к выводу, что гостья все-таки одна, и на три-четыре ворвались в комнату. Надо отдать должное оперативнику Коле, подготовлен он был замечательно, Фома даже несколько позавидовал его реакции и сноровке. Ничего же не успевшая понять гостья была обезврежена и закована в наручники. Фома кинулся к Мане и начал развязывать ей руки. Как только правая рука была освобождена, Маня с размаху залепила ему звонкую пощёчину.

– За что? – вскрикнул ошарашенный Фома.

– За то, что вы так долго шли, меня почти убили, пока вы гуляли не понять, где, – на этих словах Маня вспомнила, где он все время гулял, и влепила ему вторую оплеуху.

– А эту за что? Между прочим, я не очень-то и опоздал, – возмутился Фома.

– А это за раздачу напрасных надежд, – очень гордо, уже немного смутившись, ответила Маня.

– Если вы за все ему отомстили, давайте разбираться, – устало произнес полицейский Коля. – Я могу привлечь ее только за хулиганство, она абсолютно безоружна, как она вас победила-то? Ведь она совсем глиста в корсете.

– Как-как? Подло! – ответила, немного обидевшись, Маня.

– Заявление писать будем? – устало спросил Коля.

В Мане боролись сейчас два человека, первому было безумно жаль Лариску, она несчастная женщина с тяжелой судьбой. Второй кричал в ней, что она, не моргнув, убила бы ее, не приди вовремя помощь, а значит, она социально опасна, а значит, надо писать заявление. Лариска с испуганными глазами сидела и смотрела на Маню, понимая, что именно от бывшей коллеги будет зависеть решение ее судьбы. Видя, что та сомневается, она решила надавить на жалость.

– У меня двое пацанов, они сиротами останутся, Мань, не тронула бы я тебя, я шутила, вот те крест, – пытаясь перекреститься руками в наручниках, сказала бывшая подруга. – Я уволюсь, клянусь, даже не пойду на ту работу больше, про тебя забуду, ну, прости дуру, пожалей, – начала уже подвывать Лариска.

– Заявление писать не буду, – тихо сказала Манюня.

– Тогда у меня два вопроса, – продолжил опер Коля, обращаясь уже к даме в наручниках. – Первый – когда вы были в поселке, второй – где вы были двадцать третьего декабря?

Лариса сообразила, что развивается ситуация в ее сторону, и охотно начала отвечать:

– В поселок я приехала вчера вечером, позвонив Маниным родителям, я узнала, что она здесь одна, почти до конца декабря одна, вот я и решила просто забрать пару бумажек. Дома никого не было, я открыла багажник и вытащила пакеты, именно они мне были необходимы. Я уже решила, что все прошло хорошо и мирно, как во двор зашла Марья, я схватила палку и ударила ее легонечко по голове, – Лариска говорила так, будто рассказывала фильм. – А двадцать третьего я была в больнице со свекровью весь день, у неё начался приступ, и ее положили в стационар, только под утро, когда стало понятно, что опасность миновала, я вернулась домой.

– Кто это может подтвердить? – спросил опер Коля, что-то записывая в свой видавший виды блокнот.

– Каждый из смены, что дежурила в ту ночь в больнице, свекровь моя – женщина беспокойная, так что я там только успевала бегать, то холодно, то жарко, то попить, то еще что-нибудь придумает.

– А вы знакомы с Цыганом Валерием Петровичем? – со вздохом уточнил Николай, понимая уже, что вытянули пустышку и эта тетка никак не связана с убийством мажора.

– Нет, – предсказуемо ответила Лариска, – первый раз слышу.

– Раз потерпевшая заявление писать не будет, вы свободны, – снимая с испуганной женщины наручники, сказал опер. – Но вы так больше не шутите, с чувством юмора у вас, видать, большие проблемы, так что вы могли и отхватить, она, вон, больше вас в два раза. Да и в ваши экономические приключения я влезать тоже не хочу, но убедительно советую завязывать, так как все равно все вылезет наружу, поверьте мне, сколько веревочке не виться, конец все равно виден.

– Обещаю, – без энтузиазма сказала Лариска, потирая освободившиеся запястья.

– Ну, раз мы с вами по детсадовским правилам раздаем обещания, – вставил Фома, по-прежнему прижимая руку к покрасневшей щеке, – то давайте вы еще пообещаете, что будете обходить госпожу Денисову стороной, иначе мы вспомним все ваши прегрешения и уже не составит труда посадить вас хотя бы на пятнадцать суток, а если привязать кражу ценных пакетов из багажника машины, то и на три года.

– Да, – будто опомнился опер Коля, – подойдете к ней ближе, чем на сто метров, – сядете, у нас есть отпечатки пальцев, снятые с машины, показание свидетеля, – указал он пальцем на Фому, – так что до свидания и чтите Уголовный кодекс.

Лариска, кивнув, молча выскочила из дома, опер Коля, будучи немного расстроенным от того, что дело его не сдвинулось ни на шаг, пожав руку Фоме и кивнув Мане, тоже ретировался. В комнате остались двое, своими пощечинами Маня сказала больше, чем словами, это понимали оба, и обоим было жутко неудобно.

Фома встал, нагрел чайник, налил две кружки крепкого черного чая, поставив одну кружку напротив насупившейся Мани, сказал:

– Я вообще не понимаю, почему я должен оправдываться перед вами, но, так понимаю, для продолжения продуктивного нашего общего расследования мне придётся это сделать. Насколько я помню, колобков, что ведут следствие, все-таки двое, значит, один я однозначно не справлюсь, – Фома пытался шутить.

– Не надо оправдываться, это ваша жизнь, делайте, что хотите, – гордо ответила Маня. – Что касается расследования, то у меня новости, – видно было, что она тоже пытается сгладить неловкую ситуацию. – Аркадий вечером в день убийства был около озера, что он там делал, не говорит, но буквально за несколько минут до моих криков он видел крадущегося Михаила и пробегающую близняшку, само собой, он не понял, кто из сестер это был. Получается, из первых восьми подозреваемых мы можем выделить два главных.

– Сразу выделять, – засомневался Фома, – я бы не был столь категоричен, ведь он видел забор со стороны озера, – рассуждал он, попивая невкусный чай, – а убийца мог зайти и со стороны дороги. Но восклицательный знак напротив этих людей, согласен, я бы поставил.

– А вы говорили с Михаилом? – поинтересовалась Маня. – Он сказал вам, зачем и куда в тот вечер ходил?

Фома немного смутился, ему показалось, что даже пошел красными пятнами, но, постаравшись взять себя в руки, сказал:

– Нет, я не успел, закрутился совсем.

Маня опять вспомнила, вокруг чьих длинных ног он закрутился, и тоже вспыхнула, но, быстро напомнив себе, что не имеет на него никакого права, взяла себя в руки.

– Вы знаете, – начала она, – я собиралась еще вчера полить елку, она совсем сухая стоит, но увидела эту дурацкую баню опять открытой и все бросила, рванув к вам. Хорошо, что вы мне напомнили, – и очень по-деловому направилась в туалет, где так и осталась стоять на подоконнике принесенная вчера из машины лейка.

– Я ни о чем вам не напоминал, – улыбаясь себе в бороду, крикнул ей вслед Фома, – но если вам так интересна моя жизнь, – все еще кричал он ей в спину, – то это была моя дочь.

На этих словах Маня вернулась в зал, в руках у нее была лейка, а на лице – глубокая растерянность, о чем свидетельствовали выпученные глаза и открытый рот.

– Что за реакция? – возмутился Фома. – Вас смущает, что она красивая и взрослая? Просто она родилась, когда мне было девятнадцать лет, сейчас ей двадцать три. Красивая она, конечно, в меня, в молодости, знаете, какой был, о-го-го, все девочки в школе в меня влюблены были, у подъезда караулили, так что Алиса вся в меня. Да что вы застыли, как будто в вас молния шибанула?

– Я нашла транзитный счет, – ошарашенно сказала Маня. – Эта бумажка намокла и примерзла к лейке, когда я ее вчера занесла, то поставила на окно, за ночь она, видать, высохла – и вот. Я лейку подняла, а она лежит, – Маня была абсолютно растеряна и не знала, как реагировать, то ли за Лариской бежать и кричать, что нашла, то ли в милицию звонить.

– Да вы фартовая, Манюня Денисова, – сказал Фома и начал хохотать, да так что и вымолвить ничего не мог.

– А что смешного? – удивленно и обиженно спросила Маня.

Фома, еле выдавливая из себя слова из-за захлебывающегося смеха, произнес:

– Не зря по голове три дня получали.

И Маня, сначала прыснув, постепенно присоединилась к его безудержному веселью, закидывая голову и переходя на визг, они стояли и хохотали, не в силах остановиться.

А за окном стоял человек, ему было противно и больно смотреть на это веселье. Перебирая в голове все варианты, он решал, что же ему с этим со всем делать.

Аугсбург, 21 декабря, 1681 год

Вокруг играли музыканты, все танцевали, смеялись. Только Габриэль сидела одна, страх вытеснил радость и погружал ее душу в туман – туман сомнений. Решение было принято, для себя четырнадцатилетняя красавица решила, что откажет графу, она выбирала любовь. В том, что она ее встретит, наивная Габриэль не сомневалась ни минуты. Но очень страшно было смотреть в глаза отцу и неудавшемуся жениху, она по-прежнему очень любила одного и с уважением и благодарностью относилась к другому. Запонка как талисман любви, свободы и порядочности лежала в потной ладошке Габриэль.

– У тебя сегодня очень красивое платье, – услышала она корявый комплимент, это был прыщавый Ганс, соседский мальчишка, с которым они дружили с детства. И который в последнее время стал как-то подозрительно по-особому к ней относиться. – Пойдем танцевать, – позвал он, но в это время в комнату, где происходило торжество, зашел отец и жестом приказал ей выти.

«Ну, вот и все», – подумала Габриэль и, набрав в легкие побольше воздуха, вышла из залы.

Шесть дней до Нового года

Нина Бах сидела в гостиной своего дома и плакала, сегодня с утра они ходили в управляющую компанию, где работали полицейские. Её, как и сестру, вызывали на допрос из-за трупа, что нашли на Рождество на озере в камышах. Она даже представить себе не могла, что её там ждёт. Сестрёнка, преданная и любимая, сидела с потухшим лицом и успокаивала её, как могла.

– Доброе утро, – неожиданно в дом вошла соседка Мария, которую сестра назвала «серой мышью», в сопровождении бородатого Фомы.

– Девочки, у вас было открыто, – приветливо улыбнулась Маня.

– У вас что-то случилось? – спросил Фома.

– Убитый был знаком с моей сестрой, – сказала расстроенная Ира, она гладила Нину по голове, но делала это как-то отсутствующе, без души.

– Да вы что? – очень наигранно и удивленно воскликнула Маня и, не дожидаясь разрешения, вошла в дом, и села напротив Нины.

– Так это он к вам приезжал? – спросил Фома от двери.

– Знаете, что, – командным голосом перебила его Маня, – это девичьи разговоры, а большим и бородатым мужикам здесь делать нечего, так что выйдите на улицу и подождите меня там.

После вчерашнего происшествия невидимая неловкость висела между ними. Вчера, насмеявшись вдоволь, Фома забрал бумажку, из-за которой было столько шума, и пообещал подумать и решить, что же с ней делать. Уходя, он наказал Мане запереться на все замки, имеющиеся в доме, и никому не открывать, кроме него. Сам же пошел домой, его ждала любимая и единственная дочь Алиса, она раз в неделю обязательно приезжала к папе поговорить, что называется, по душам, но разговоров с любимым чадом в этот раз почему-то не получилось. На все вопросы Алисы он отвечал односложно и без фантазии, монотонно помешивая ложечкой уже остывший чай. Она не выдержала столь интересного разговора и уснула прям на диване в гостиной. Фома же, укрыв ее теплым пледом, ушел к себе. Сон, как загулявший муж, никак не шел в постель. Не спала в своей кровати и Маня, мысли ворошили ей душу, не давая уснуть. Каждый лежал и думал, а надо ли ему ЭТО, ведь столько уже в жизни было боли. Они оба уже научились жить в одиночестве, они почти смирились с ним. Одиночество – это не больно, это грустно, тоскливо, хоть волком вой, но не больно. И сейчас взять и снова поверить в то, что всё еще может быть, взять и шагнуть на этот тонкий лед под названием «отношения», лед, под который оба уже проваливались неоднократно, было страшно, очень страшно.

– Мы познакомились с ним этим летом в Испании, куда я ездила отдыхать, – в реальность Маню вернула Нина, она рассказывала, и слезы текли по ее щекам. – У нас там случился красивый курортный роман. Я понимала, что он человек-ветер, человек-тусовка, в Москве у него таких, как я, вагон и маленькая тележка. Поэтому, вернувшись в сентябре домой, я разорвала с ним всякие отношения. Но справедливости ради хочу сказать, что он и не искал меня. Хотя, зная мое имя и фамилию, для него это не составляло бы труда, даже несмотря на то что я сменила номер мобильного.

– А вы, Ира, были с ним знакомы? – спросила Маня.

– Нет, – продолжая гладить плачущую сестру, ответила она. – На море Нина ездила одна, мне же необходимо было остаться в Москве по работе. Конечно, Нина рассказала мне, я даже уговаривала ее не разрывать с ним отношения, ведь это он для других мажор, а с ней у него, возможно, была любовь. Видя, как она убивается, пытаясь его забыть, я просила ее дать ему шанс, но Нина была непреклонна, а позже все успокоилось.

– Как он оказался здесь? – продолжала причитать Нина.

– Возможно, вы рассказывали ему про свою дачу и он решил вас все же здесь поискать? – высказала предположение Маня.

– Этой дачи летом еще не было, – грустно сказала Ира, – мы купили ее в октябре.

* * *

Маня вместе с поджидающим ее у дома близняшек Фомой перед дальнейшим обходом соседей решили заглянуть к оперативнику Коле, поделиться информацией. Рассказали они про то, что Аркадий в ночь убийства был у озера, кого он там видел, а также про странные разговоры у забора Миши Ефремовича и подозрительное поведение Варвары, убегающей, оглядываясь, в лес, и, выдав столь ценную информацию, они, естественно, надеялись на обратную связь. Но Николай Гусик не спешил делиться.

– Странно, да, с Ниной получилось, она клянется, что не видела его с лета, как вы думаете, совпадение, что он появился здесь, или нет? – вроде как поддерживала интересный разговор Маня.

– Да врет она, – спокойно ответил Коля. – У нашего мажора соцсетей нет, папа запретил. Когда-то именно по ним мальчика и прав лишали, и на пятнадцать суток закрывали. Для нас, конечно, это плохо, так как из интернета можно узнать о человеке если не все, то почти все. Телефона с трупом тоже не обнаружено, но было у телефона облако, наши компьютерщики работали бы еще неделю, но его папа подключил своих, и вот они вытянули все фото, что были там, в том числе и эту, взгляните.

Коля протянул им свой смартфон.

– Как видите, фотография сделана в декабре, – ухмыльнулся опер.

Действительно, на фото были Нина и убитый Валера, они стояли в обнимку счастливые и влюбленные, а на заднем фоне была заснеженная дорога.

– Боже, какие они счастливые, – расплылась в улыбке Маня. – Теперь мы понимаем, что она нам врет, но зачем? Как она отреагировала на эту фотографию?

– А ничего, мы ей не показывали ее, придержали для лучших времен, пока нам ей нечего предъявить, – сказал Коля.

– А вот это вы правильно сделали, – задумчиво разглядывая фотографию, сказал Фома. – Это хорошее фото, я кое-что из него понял, но пока мои выводы тоже ничего не доказывают.

– Послушай, Фома, я понимаю, ты перед Марь Иванной такой важный тут стоишь, – ухмыльнулся опер Коля, – но давай пропустим эту интригу и возгласы «какой вы, Фома, умный», быстро тебе похлопаем, и ты расскажешь свои предположения.

Под хихиканье Мани Фома покраснел как первоклассник, и от того, что раскусили его небольшую миниатюру, схватил Маню за руку и рванул к выходу.

– Пока нечего сказать, Коль, – на ходу сказал он, – но, как только я все пойму, обещаю, ты будешь первым, кому я все расскажу. А сейчас нам с Марь Иванной надо посетить как минимум еще три дома.

На улице Фома отпустил руку соседки, которая, как маленький пазлик, идеально легла в его огромную ладонь.

– Надеюсь, вы пошутили, – грозно сказала Маня.

– Нет, я действительно кое-что понял.

– Надеюсь, вы пошутили, – перебивая его, сказала Маня вновь, – что Коля узнает первым, вы ничего не забыли? Мы братья колобки, мы вместе ведем расследование, первой должна узнать я.

Секунд пятнадцать сказанное доходило до Фомы, медленно, как до жирафа, но когда все-таки дошло, то он, ухмыляясь в свою лохматую бороду, сказал:

– Безусловно, напарник, это просто был отвлекающий маневр.

* * *

Уже во дворе дома Михаила Ефремовича была слышна скрипка. Лирическая музыка разливалась по окрестностям, переходя от минора к мажору и обратно. Но даже радостные эпизоды звучали с поэтической грустью. Маня встала возле двери, не в силах потревожить такую красоту.

– Вы знаете, что это за произведение? – спросила она Фому почему-то шёпотом, словно боясь, что скрипка ее услышит и замолчит.

– Понятия не имею, – громко, возможно, даже чересчур громко ответил Фома, не принимая условий игры, и своим огромным кулаком что есть силы постучал в дверь.

Михаил открыл дверь в шикарном шелковом мужском халате и со скрипкой в руках.

– Миша, можно к тебе на минуточку? – нарочито бодро заговорил Фома. – Идем мимо, слышим – играешь, Марь Иванна встала как вкопанная, говорит: давай зайдем узнаем, что за произведение, я ей говорю: неудобно, человек репетирует. А она ни в какую, женщины, сам понимаешь.

Пока Фома это все произносил, Маня краснела, а Михаил расплылся в радостной улыбке.

– Проходите, будем пить чай, – сказал хозяин дома и побежал в столовую накрывать на стол.

– Что? – спросил Фома у Мани, которая зло таращила на него глаза. – Мы напарники, необходимо было импровизировать, лучше пожертвовать вашей репутацией, чем вызвать подозрение.

Стол был накрыт по-холостяцки, конфеты и баранки были поставлены прямо в пакетах, а старинные резные чашки имели налет от чая и кофе, видно было, что дому в целом тоже не хватает женской руки.

– Что хотел тебя спросить, – макая баранку в чай, спросил Фома, – только давай отвечай честно и сразу, первое: в ночь убийства Аркадий тебя видел у озера. Что ты там делал? Второе: вечером, когда дядя Митя нашел труп, Маня слышала, как ты разговаривал с кем-то во дворе у забора и говорил что-то про то, что ты не убийца. Все, что ты мне сейчас скажешь, останется между нами, обещаю.

Михаил, и так имеющий внешность грустного Пьеро, еще больше потускнел. Повисло тягостное молчание, которое хотелось до невозможности прервать, закричать или спеть, на худой конец, но нельзя, оно было необходимо, от решения, которое примет сейчас Михаил, зависело многое.

– Мы с ней любим друг друга, – сказал Михаил, подкашливая, будто в его горле что-то застряло и не дает говорить.

– С кем? – спросила удивленно Маня.

– С Варварой, конечно, – ответил Фома и снисходительно посмотрел на напарницу, – неужели не понятно?

– Вы знали? – еле сдерживая ярость, спросила Маня.

– Ну конечно, – очень спокойно и даже немного высокомерно ответил он. – Это было очевидно еще в тот вечер, когда мы собрались на глинтвейн у сестер Бах.

– Почему вы тогда не сказали мне? – упиралась Маня. – Мы с вами компаньоны, я уже у вас ночевала даже, более того, я доверила вам бумажку стоимостью в миллион, а вы не могли мне сказать, что они влюблены? – Маниному возмущению не было предела.

– Вы знаете, – вступил в спор Фома, – я не виноват, что вы подтупливаете, это читалось на раз-два-три, я не думал, что то, что вы переночевали на моем старом диване, обязывает мне объяснять вам, что небо голубое, а трава зеленая.

– Это я-то подтупливаю? Я вообще мозг нашей операции.

– В последнее время именно на это и грешу, никаких сдвигов в сторону раскрытия.

– Да вся информация, которая у нас есть, досталась только благодаря моим сыщицким изысканиям, а вы можете только умничать.

– Так вот, – переживая, что они подерутся, продолжил Михаил, – мы уже три года любим друг друга.

Горе-сыщики вспомнили наконец, что они здесь делают, изобразили на лицах умные выражения и стали слушать Михаила дальше.

– Ее мать, Людмила Владимировна, родила Варю поздно, в сорок два года, это был первый и очень желанный ребенок. Людмила, будучи барышней инфантильной и домашней, замуж к сорока годам не вышла, жила под опекой и крылом обожающих ее родителей, когда же одни за одним мама с папой ушли, то Людочка просто не знала, как жить дальше. В период глубокой депрессии и отчаянья в Третьяковке она встречает художника, прилетевшего из Германии и первым делом посетившего эту легендарную галерею. Людочка в совершенстве знала три языка и историю живописи, у них вспыхивает роман, длившийся месяц. Итогом которого было разбитое сердце и внеплановая беременность. Я вам это так подробно рассказываю, чтоб вы правильно все поняли, – вставил небольшое пояснение в красивое повествование истории Михаил.

– Продолжайте, Миша, мы в восторге, – сказала Маня, которая любила все эти душещипательные истории, а судьба Людмилы Владимировны еще давала ей надежду, что и в сорок лет возможна большая любовь.

– И все же ближе к делу, – поправил своего компаньона Фома, который сам мог насочинять таких с дюжину.

– Я к тому, что Варвара стала смыслом жизни Людмилы Владимировны, когда у молоденькой Варечки случилась первая любовь, у ее матери произошел первый инфаркт. Лежа на больничной койке, родительница взяла клятвенное обещание с дочери, что она расстанется с избранником. Так вот, три года назад после учебы я вернулся в Москву, меня взяли в оркестр Большого театра, это огромная честь, но и высочайшая ответственность, поэтому я приехал на бабушкину дачу, чтоб еще больше репетировать, в городской квартире это невозможно. В поселке я увидел девочку, с которой бегал в детстве купаться на озеро, и не узнал, Варвара стала настоящей красавицей, я пропал окончательно.

– Вы скрываетесь уже три года, – уточнил Фома.

– К сожалению, как я ни прошу ее рассказать Людмиле Владимировне о нас, Варвара ни в какую. Она очень переживает за свою мать, боится, что эта новость сведет ее в могилу, второго инфаркта она не переживет. Когда я говорил, что не убийца, я имел в виду, что услышать от меня эту новость для нее будет сложнее, чем от Вареньки. Но вы же понимаете, что это не может продолжаться вечно, это просто гнусно с моей стороны – ждать, пока она умрет. Я хочу, чтоб эта приятная во всех отношениях женщина нянчила своих внуков, как настоящая теща упрекала меня, что я делаю что-то не так для ее дочери, но жила в здравии и счастье вместе с нами.

Говоря все это, Михаил заглядывал в глаза слушателям, как бы ища поддержки в столь щепетильном вопросе.

– Все в нашем мире от недоговорок, возможно, рассказав ей свою историю любви, вы бы нашли у нее благословение, – мечтательно резюмировала Маня.

– Итак, – перебил романтический настрой Фома, – ты бегал на свидание в тот вечер, тогда рассказывай, кого видел в поселке в столь поздний час.

– Аркадия видел, – с готовностью стал вспоминать Михаил, – он стоял со своей огромной собакой возле озера.

– А что он там делал, как думаешь? – уточнил Фома.

– С собакой, наверно, гулял, – ответил Михаил, – хотя, знаешь, мне показалось, что он смотрел на окна дома Инессы, хотя я могу ошибаться.

Фома достал свой потертый блокнот и что-то там написал.

– Ну, мужчина в самом рассвете лет смотрит в окна к даме тоже интересного возраста, что в этом удивительного? – спросила Маня, попутно заглядывая в блокнот к Фоме.

– Пока ничего, – туманно ответил он и снова обратился к Михаилу: – Это все?

– Дядю Митю видел, когда ждал у забора Варю, он домой вернулся откуда-то, скорее всего, с рыбалки, с ним был его рюкзак и приспособления какие-то, лед бурить, что ли, я в этом не разбираюсь, я не люблю рыбалку.

– А с Варей вы провели много времени в тот вечер?

– Нет, она не пришла вовсе, написала СМС, что мама плохо себя чувствует и она не сможет вырваться, я даже замерзнуть не успел. А обратно я пошел по дороге и никого уже не видел.

– Вас вызывали уже на допрос?

– Пока нет, мне назначили на сегодня на вечер, вот с вами поговорю и пойду.

Фома достал телефон и показал фотку убитого Валеры Цыгана, что тайно переснял у Коли с телефона.

– Это убитый, ты, Миш, знал его? – спросил Фома.

Михаил неприлично долго смотрел на фото, так долго, что врать о том, что он видит его первый раз, не было уже никакого смысла, это понимал и сам Михаил, поэтому ответил честно:

– Я в шоке, – растерянно сказал Михаил. – В это сложно поверить, но это и есть первая любовь Варвары.

В доме повисла пауза, Фома, будто боясь, что ошибся фотографией, взглянул на экран. Все было верно – в телефоне постановочно улыбался убитый Валера Цыган.

– Этого не может быть, – сказала Маня. – Посмотри еще раз, – и, выхватив у Фомы телефон, поднесла Михаилу вплотную к его очкам. Тот отстранился, снял очки, протер и еще раз взглянул на телефон.

– Это он, – сказал скрипач, – мне Варвара просто рассказывала об этом случае, а после мы вместе смотрели телевизор и в одной развлекательной передаче он сидел в зрительном зале за первым столиком, именно тогда я и увидел его. Конечно, я оставлю один процент на ошибку, но девяносто девять, что это он.

– Опять совпадение? – спросила Маня.

– Посмотрим, – туманно ответил Фома, попутно что-то обдумывая. – Михаил, а ты его тем вечером в поселке случайно не видел?

Тот, видимо, сам еще находясь под впечатлением от странного совпадения, просто помахал отрицательно головой.

– Понятно, спасибо за чай, – Фома встал и начал одеваться. – Мы, пожалуй, пойдем, нам с Марь Ивановной еще надо в одно место заскочить.

Маня поднялась и последовала его примеру, уже на пороге Фома обернулся и спросил:

– Так что ты все-таки играл?

– Фриц Крейслер «Муки любви», – немного смущаясь, ответил Михаил.

– Ну, я почему-то так и подумал, – рассеянно ответил Фома и, уже привычным жестом взяв Маню за руку, вывел её на улицу.

* * *

Они долго спорили, куда дальше, Маня говорила, что надо идти к Инессе, Фома же настаивал на Людмиле Владимировне с Варварой. К консенсусу прийти не удалось, решили играть в «камень, ножницы, бумага», вероломно победил Фома, выкинув на Манины ножницы свой твердый камень.

– И нечего дуться, – сказал Фома, когда они уже понимались на ступеньки дома учительницы и ее дочки, – все было по-честному, надо уметь проигрывать, ваша тетя, когда учила вас манерам, не рассказывала об этом?

И Мане сразу вспомнилась комната в «гнезде», залитая светом, племянники, все, кроме маленькой еще тогда Марики, сидели и играли в карты. Марго не просто не запрещала, но даже поощряла это времяпровождение. Она научила играть детей в преферанс, в покер и даже в фараона. В свое оправдание она любила цитировать дядюшку Пушкина, временами успешного игрока:

– …Без карт не можно жить. Кто ими в обществе себя не занимает, воспитан дурно тот и скучен всем бывает.

Но дети все равно выбирали старого доброго дурака. Лёлька никогда не проигрывала, поэтому она всегда с удовольствием садилась за любую игру. Но на этот раз все пошло не так, Илья приехал в «гнездо» каким-то другим, повзрослевшим, что ли, конечно, очки все равно делали из него ботана, но появилась в нем подростковая дерзость, которой не было никогда раньше. Он с легкостью выиграл первую партию, Лёлька, конечно, расстроилась, но пробурчала, что ему повезло, да и «дурой» осталась Маня, поэтому было не критично. Но когда в следующем круге Илья подтвердил свой титул, а бедную Лёльку оставил в «дураках», намеренно, как показалось Мане, случился настоящий скандал. Мальвина начала визжать, оскорблять ухмыляющегося Илью, он в свою очередь был очень горд собой, а она после потока оскорблений в его адрес вообще кинула ему карты в лицо.

Минут пять Марго, затягиваясь сигаретой с длинным мундштуком, внимательно на это смотрела, после подошла и залепила звонкую пощечину Лёльке.

– Мальвина, сейчас же замолчи, – спокойным, но каменным голосом сказала тетушка. – Воспитанная девушка должна уметь проигрывать. Бери пример с Марии, так, как проигрывает она, не умеешь ни ты, ни Илья.

– Сомнительный комплимент, – выкрикнула все еще заведенная Лёлька. – Я никогда в этой жизни проигрывать не буду.

– Так не бывает, хочешь ты того или нет, но в жизни будут не только взлеты, но и падения, и от того, с каким достоинством ты сможешь пережить проигрыш, во многом зависит твоя дальнейшая жизнь. Так что, Мария, тебе пять за принятие поражения.

Это был первый и последний раз, когда Марго ее похвалила.

– Мама, к нам еще гости, – это Варвара, увидев их на крыльце, вышла навстречу. – Вы проходите, а я в магазин сбегаю за молоком.

За столом в небольшой столовой сидели двое – Людмила Владимировна и дядя Митя, на столе стоял электрический самовар, разрисованный под гжель, и горка блинов. Вокруг в миленьких вазочках стояло варенье и сметана. Фома и Маня тут же вспомнили, что, кроме Мишиной баранки, они ничего не ели, и неприлично громко сглотнули слюну.

– Проходите, соседи, у нас блины, или, может, вы хотите чего-нибудь посерьезней? – Людмила Владимировна была искренне рада, дядя Митя же сидел какой-то расстроенный.

Когда Маня с Фомой, накинувшись на очень вкусные блины, стали уминать их за обе щеки, дядя Митя встал, как-то неловко извинился и ушел.

– Что приходил, непонятно, – сказала Людмила Владимировна, пока гости поглощали угощения. – Казалось, что хотел что-то сказать, но промолчал все время. Вот вы «дядя Митя, дядя Митя», думаете, всегда он таким был? Ведь он еще молодой, ему только пятьдесят пять. Я помню, десять лет назад это был красавец-мужчина, умный, статный, работал инженером в проектном институте, возглавлял кафедру.

– А что же с ним случилось? – ошарашенные от таких новостей Маня с Фомой даже перестали есть.

– Его жену на пешеходном переходе машина сбила, да еще и скрылась, оставив там умирать, а время было пять утра, вокруг ни души. Она была великолепным хирургом, в тот день на трассе попал в аварию автобус с детьми, ее срочно вызвали, и она, простояв почти сутки у хирургического стола, возвращалась домой, помощь пришла уже поздно, она около получаса пролежала на дороге, пока ее нашел случайный прохожий. Это очень подкосило Дмитрия Борисовича, но он все равно большой молодец, не запил беспробудно, такое чувство, что просто перестал жить.

– Даа, дела, – сказала Маня. – Блины у вас исключительные.

– Это все Варенька моя, она у меня и художница замечательная, и хозяйка дельная, вот только в личной жизни пустота. Почему мужчины падки на таких, как Инесса, – скривилась Людмила Владимировна, – и вообще не замечают таких, как Варенька?

– А с чего вы взяли, что Инесса пользуется популярностью у мужчин? – уточнил Фома.

– Да вот не спалось мне, сижу у окна и вижу – Аркадий идет с собакой гулять, да какой-то странный у него маршрут, доходит до забора Инессы и стоит, смотрит ей в окна, и так каждый вечер, но что самое интересное, – перейдя на шепот, сказала Людмила Владимировна, – он это делает и днем, и утром. То есть всякий раз, как он идет гулять с собакой, он смотрит в ее окна.

* * *

На улице уже начало смеркаться, когда Фома и Маня вышли из гостей, информации было много, информация была разная, надо было все обдумать.

– Мария, а не поужинать ли нам, а то за весь день баранка и два блина, – сказал Фома.

– Насчет двух вы явно преувеличили, мне даже было немного неловко за вас, когда, не обращая внимания на сметану на своей бороде, вы без зазрения совести объедали несчастных женщин, – уколола его Маня, – но поужинать все-таки стоит, а как же дальнейшее расследование?

– Его мы на сегодня прекращаем, я вас приглашаю к себе на ужин, у меня под навесом стоит мангал, конечно, не такой шикарный, как у вас, но зато там все уже готово – и уголь, и дрова, в холодильнике два аппетитных стейка ждут своего часа. Вы принесете что-нибудь из своих запасов горячительного, и мы устроим с вами пир на свежем воздухе. Как вам такая идея?

– Вы приглашаете меня на свидание? – смущенно спросила Маня.

– Я приглашаю вас поесть, не надо преувеличивать значимость стейков, – как всегда спугнул романтический момент Фома.

Но получилось все равно очень романтически, Маня сбегала домой переодеться, на улице все-таки был декабрь и для пикника требовались ватные штаны и валенки, когда она, укутанная с ног до головы, вернулась, то перед ней предстала такая картина. Под небольшим навесом с одной стороны было смонтировано самодельное кострище, в котором горел пионерский костер. В детстве, сидя именно у таких очагов, в походах пели песни и обнимались прыщавые подростки. С другой стороны навеса стоял мангал, где на сетке уже жарились огромные стейки. Но кульминацией был стол, он стоял посередине беседки, был накрыт белоснежной скатертью и сервирован для двоих по всем правилам этикета.

– Вы вовремя, – обрадовался ее появлению Фома, – мясо почти готово, это стейк Рибай из говядины, его нужно есть сразу горячим и абсолютно без соусов.

– Выглядит вкусно, а запивать мы будем красным вином, прям по учебнику сомелье получилось, – Мане нравилось все: и стол, и стейк, и вино, и даже холод декабрьского вечера, но больше всего, как она ни сопротивлялась, ей нравился Фома. Даже его лохматая борода, которая так раздражала ее, сейчас казалась брутальным дополнением к его имиджу.

– Смотрите, какая интересная получается картина, почти все, с кем мы успели поговорить, были знакомы с погибшим. И сестры, Нина, и Ира Бах, – начала перечислять Маня, с огромным аппетитом положив кусок стейка в рот.

– Не придумывайте, только Нина, Ирина, насколько мы знаем, была знакома с ним только заочно, – запивая стейк вином, поправил ее Фома.

– Принимается, – согласилась Маня. – Также Миша Ефремович.

– Он тоже знает его заочно и лично с ним не знаком.

– Опять согласна, а Людмила Владимировна с Варварой – основные подозреваемые на данный момент. Варя была влюблена в него, а Людмила Владимировна, как я понимаю, не была расположена к нему изначально. Не удивлюсь, если окажется, что и Аркадий с Инессой тоже знали убитого.

– Но вы в свои размышления введите тот пункт, что его не только ударили по голове чем-то тяжелым, но еще и вытащили из бассейна и донесли до озера, – продолжал проявлять дедукцию Фома.

– Ну, вдвоем сестры могли это сделать вполне, Миша Ефремович при всей своей щуплости крепкий мужчина и тоже, думаю, справился бы с этой задачей, – рассуждала Маня.

– Дочка с мамой-пенсионеркой, вы считаете, тоже смогли бы перенести мокрое и от этого более тяжелое тело? – засмеялся Фома.

– Им могли помочь, например, тот же Ефремович, попроси они его об этом, – вполне приняв и этот вариант, сказала Маня.

– А давайте поговорим о чем-нибудь другом, – перебил логические размышления Фома, – например, больше узнаем друг о друге, мы с вами вот уже четыре дня вместе ведем расследование, но ничего толком не знаем. В такой вечер не очень хочется говорить об убийствах, вранье и подлости людей.

– Давайте, – Маня наслаждалась вечером, и ей приносило удовольствие говорить о чем угодно, – начните вы.

– Ну что, я очень рано женился, в восемнадцать лет, в девятнадцать у меня уже родилась Алиса, моя дочь. С ее мамой мы прожили недолго, потому что это был детский порыв, мы не видели мира, мы не нагулялись.

– Все понятно, вы ей изменили, – махнула рукой Маня.

– Не совсем так, она влюбилась в другого и через четыре года совместной жизни уехала в Америку вместе со своим новым возлюбленным. Мы же с Алиской остались вдвоем.

– Почему она не забрала дочь?

– Ее новый избранник был против чужого ребенка.

– Как вы справились? – Маня была искренне поражена.

– Мои родители нам помогли, без их помощи я бы не вытянул, хотя это все человеческие отговорки, когда жизнь ставит перед фактом, ты молча делаешь, не думая, вытянешь или нет.

– И что, вы больше не женились?

– Вы знаете, как-то не было ни времени, ни возможности, да и желающих особо тоже не нашлось. После ее предательства я не потерял веру в себя, нет, на это просто не было времени. Днем у меня учеба в академии, а когда окончил – служба. В это время суток с Алисой сидела мама, но вечером и ночью с ней был только я. Мама, конечно, предлагала и себе Алису забрать, и переехать к нам, но я был против. Мне хотелось, чтоб у нее был отец, понимаешь, ни бабушка, ни дедушка не заменят папу и маму. Я чувствовал свою вину, мне было стыдно перед своей дочерью, что у нее нет матери, будто я был виноват в том, что она бросила ее. Поэтому я изо всех сил старался дать ей отца, такого любящего и классного, который заполнил бы пустое место матери. Я все свои силы кинул на то, чтоб стать суперотцом, чтоб она не чувствовала себя ущербной, не чувствовала себя брошенной, – сказал Фома. – Теперь вы.

– У меня все не так интересно, я одна, пара-тройка неудачных романов – и тишина, которая длится уже лет пять, – грустно сказала Маня, – но я всегда была уверена, что в жизни особенно важными являются два чувства: любовь и чувство юмора. Люди, любящие и любимые, – они добрее и проще. Счастливцы не вступают в споры по любому поводу, не ругаются, не завидуют, потому как не могут. Любовь, настоящая любовь должна занимать в душе все без остатка, не оставляя шанса ничему другому. Чувство юмора помогает правильно воспринимать жизненные испытания, когда над ними смеешься, они не врастают, не впиваются корнями в жизнь человека, а проходят по касательной, не задевая жизненно важные сферы. Я просто всю жизнь прожила в ожидании любви, спасаясь чувством юмора.

– И что? Вы совсем одиноки? У вас нет даже подруг? – спросил Фома, подбросив дров в кострище.

– Нет, я не одинока, у меня есть прекрасные родители. А с подругами, знаете, какая история получается, сначала вы так дружите, что не в силах даже дня друг без друга прожить. Каждую минуту созваниваетесь, делитесь нарядами и секретами, в итоге они знают про тебя больше, чем ты сам. Кажется, роднее и ближе человека на всем белом свете нет, да и не будет уже никогда. Но только на горизонте появляется мужчина, все меняется, звонки становятся реже, поздравления суше. И вот в один прекрасный день вы проходите мимо, лишь слегка махнув головой, недоумевая, как этот, когда-то почти родной, человек стал абсолютно чужим, – Маня замолчала, будто вспоминая что-то.

– Так случилось и у вас? – спросил Фома, возвращая ее в разговор.

– Нас было пятеро, пять подружек-веселушек, сначала встречались как раньше, только темы разговора стали другими. Как их чадо покушало, как покакало, как вчера напился муж и потом извинялся весь день. Ушла легкость, ушел беспричинный, но очень искренний смех, ушли лирические стихи под бутылочку дешёвого полусладкого. Песни, в конце концов, когда душа уже растереблена стихами и шампанским и очень хочется вылить все это наружу, тогда подключались песни, не важно, какие, главное, чтоб про любовь и израненную женскую душу. Посиделки, которые можно было сравнить с литературными вечерами, превратились в обсуждения быта. Они потеряли магию, они перестали давать ощущение особенности каждой из нас, они стали нас тяготить. Самые честные отдалились первыми, не захотели врать ни себе, ни нам. Я же была самой слабой и до последнего симулировала, делая вид, что все по-прежнему. Но позже я поняла, что просто необходимо разойтись, чтоб память запечатлела только лучшие моменты дружбы. После можно жить этими воспоминаниями, прокручивая в голове только радость от встречи и не зная агонию дружбы.

– Грустно как-то сразу стало, – сказал Фома. – Прочтите мне лучше что-нибудь из своего, сменим тему.

Маня немного растерялась, ее уже давно никто не просил прочитать стихи, но подходящая обстановка помогла ей собраться и выбрать нужное стихотворение.

Никому не хочется боли,

Все обходят её старательно,

Но если ты хочешь любви,

То она, прости, обязательна.

Ужасен предательства бег,

Сторонятся его все сознательно.

Но если познать хочешь дружбу навек,

То и это, увы, обязательно.

Чтоб деньги ценить и иметь их всегда,

Всё хранить, что имеешь, старательно,

Ты должен знать, что такое нужда,

Неизбежно и обязательно.

Человек так устроен: вдруг все потеряв,

Понимает, что жил замечательно.

И разбитую вазу с кусочков собрав,

Сожалеет? Увы, обязательно.

Жизнь – сравнение, а человек – дегустатор,

Смакуя все чувства старательно,

Лишь попробовав перец, оценит он сахар,

Да, мой друг, это так обязательно.

У забора стоял силуэт, он слушал Манин стих, злость и ненависть по-прежнему наполняли его, но и решения по-прежнему не было. Из окна своего дома за новым жильцом наблюдал дядя Митя и констатировал для себя, что жилец странный и интерес у него к Мане очень подозрительный.

Аугсбург, 21 декабря, 1681 год

В кабинет отца Габриэль зашла, опустив голову, ей было неловко, попутно она в сотый раз рассматривала запонку в своих руках. «Какая все-таки красивая эта запонка, залог моей свободы», – подумала Габриэль. Когда-то она читала, что в драгоценных камнях есть магическая сила. «Возможно, в этой жемчужине живет ангел, который хочет мне помочь. Ведь недаром шесть лет назад граф поступил так благородно, оставив ей выбор. Никак ангел из жемчужины ему шепнул истину – не может девочка в восемь лет принимать такие решения».

Габриэль оглянулась – в кабинете сидел расстроенный отец и юноша лет двадцати стоял у окна, вглядываясь в снег, тот уже второй день хлопьями сыпал с неба.

– Доченька, – начал отец, и она поняла, что случилось что-то нехорошее, – познакомься, это Вольфганг фон Кафенбург, сын графа Питера, твоего жениха. Он приехал, чтоб сказать тебе грустные новости, – произнеся это, отец встал и вышел из кабинета.

– Добрый день, Габриэль, – Вольфганг подошел и сел напротив нее.

Он был, безусловно, красив, молодость и стать, угольно-черные волосы и глаза цвета шоколада, этого редкого и дорогого напитка, что однажды удалось попробовать Габриэль.

– Мой отец скончался, – на этих словах его дерзкое лицо потускнело, – но перед смертью он попросил меня отдать вам вот это и сказать, что вы более не скреплены обещанием, вы свободны.

Габриэль плакала тихими беззвучными слезами, ей было ужасно жаль старого графа.

– Я соболезную вам, – произнесла она, не торопясь забрать запонку обратно.

– Спасибо, – ответил Вольфганг, и, не зная, что делать с плачущей красавицей, он решил сменить тему. – А вы знаете, Габриэль, что означает черная жемчужина?

– Нет, – вытирая слезы платком, сказала она.

– На арабском востоке черная жемчужина означает богатство, у китайцев – мудрость и благополучие, но везде одинаково одно утверждение, что камень служит на благо только высокоморальным людям. Если хозяина камня одолевают такие пороки, как высокомерие, жадность и зависть, камень просто рассыпается в песок.

– Правда? – удивилась новым познаниям Габриэль. – Значит, мы с вами хорошие люди, – и, улыбнувшись, взглянула на него своими огромными голубыми глазами.

Молодой граф, на мгновения замерев, добавил:

– Но это не мой камень.

– А вы хотели бы, чтоб он был ваш? – поражаясь самой себе, спросила Габриэль и, испугавшись ответа, сменила тему: – Вас не было в наших краях, вы, наверное, учились?

– Да, вы правы, а у вас сегодня день рождения? – спросил молодой граф, тоже желая уйти от скользкой темы, но уже совсем по-другому смотря на именинницу.

Они проболтали еще час, не замечая времени и того, что отец уже раз пять заглядывал в кабинет. Позже Вольфганг ушел, забыв отдать запонку, но Габриэль надеялась, что он сделал это специально.

Пять дней до Нового года

Маня не спала уже которую ночь, мучаясь мыслями, сомнениями и мечтами, но это почему-то совсем не отражалось на лице. Взглянув сегодня в зеркало, она увидела интересную женщину в самом расцвете лет с какими-то блестящими глазами и невольно улыбнулась отражению. С Фомой они вчера договорились, что встречаются в десять и совершают обход остальных свидетелей. Но почему-то не спалось, и она, позавтракав, в девять уже гуляла по двору, размахивая то лопатой, то метлой попеременно. Настроение было прекрасное, и Маня решилась спеть, как в старые добрые времена, громко, коряво и от души. Сегодня это была Земфира с ее девочкой, которая созрела. В порыве творческого экстаза она не сразу заметила, что из-за забора за ней наблюдают двое – Фома и дядя Митя. Если второй стоял и откровенно добродушно улыбался, то первый всем своим видом показывал, что он в шоке. Увидев их, Маня быстро замолчала.

– Марь Иванна, напомните мне, сколько вам лет? – спросил Фома, покачивая расстроенно головой.

– Вообще-то у женщины спрашивать про возраст – дурной тон, – обиделась Маня, и настроение тотчас исчезло.

– А по мне, так молодец Манюня, красивая женщина, красиво поет, да еще и влюблена, похоже, ей в этом состоянии всегда двадцать, – это уже дядя Митя, поправляя свою нелепую шапку, заступился за Маню.

– Дядь Мить, – вспомнила Маня, – а Михаил Ефремович видел тебя тем вечером, когда убили в моей бане человека, ты куда ходил?

– Так, как всегда, на озеро рыбалить, я человек одинокий, телевизора не имею, скучно мне, вот и развлекаюсь, как могу.

– А что, и ночью можно рыбу ловить? – поинтересовалась Маня.

– Ты что, дочка, – искренне изумился дядя Митя, – в темное время суток, вероятность поимки «экземпляра» в два раза больше. Можно и леща поймать, и щуку, и причем не мелочь какую, самые крупные особи выходят на кормежку ночью. Кстати, я что пришел, прошлый наш спор я безбожно проиграл.

– Да что вы, дядя Митя, там были обстоятельства, – перебила его Маня, – бог с ним, забудьте.

– А что за спор? – спросил Фома.

– Мы поспорили: если дядя Митя поймает рыбу, большую рыбу, – уточнила Маня, – я ему ее готовлю, если нет – ремонтирует мне калитку. Плюньте, дядя Митя, пусть болтается.

– Не, так не пойдет, дядя Митя, может быть, и плюнул бы, но во мне еще немного жив Дмитрий Борисович Дроздов, а вот он человек чести и долги всегда отдает. А никак моя Аннушка на меня с неба посмотрит и скажет: что ж ты, пень старый, проиграл спор и спрятался, совсем понятия чести потерял, – дядя Митя сказал это гордо, тряся в руках инструментами для работы.

– Ну хорошо, – засмеялась Маня, – а мы с Фомой пойдем погуляем?

– Конечно, солнце, снег, мороз, сам бог велел дышать и наслаждаться, идите, я сам здесь повожусь.

Уже выходя со двора, Маня остановилась и спросила:

– Дядя Митя, а вы не видели у озера Аркадия тем вечером?

– Аркадия не видел, а вот его зазнобу Инессу наблюдал.

– А с чего вы взяли, что она его зазноба? – уточнил Фома.

– А если нет, то чего тогда он каждый вечер у ее окон делает, а иногда и в дом заходит? Неделю назад я видел, как он от нее выходил.

– Ну, просто в гости зашел, – попытался поспорить Фома.

– Так Инессы-то дома не было, я с магазина шел, а она там закупалась как раз, значит, доверяет она ему, коли ключи дает.

– Логично, – задумчиво сказал Фома, что-то записывая в блокнот, – а Инесса что тем вечером делала?

– Бежала, – спокойно ответил дядя Митя, что-то закручивая в калитке отверткой, – куда и зачем, не знаю, мимо меня по дороге пробежала, а я и не оглядывался, ну, бежит человек, мало ли что ему понадобилось. Я стараюсь к людям не лезть в душу, боюсь нарваться на гниль, внешне-то все приличные, а внутри все разные.

* * *

– К кому первому? – поинтересовалась Маня, когда они вышли со двора. – К Аркадию или Инессе?

– Ну, Аркадия вы уже послушали, боюсь, без веских доводов он нам больше ничего не скажет, а вот Инессу мы еще ни разу не навещали, давайте к нашей бизнесвумен нагрянем, – предложил Фома.

Дом Инессы был сродни «гнезду», современным, с хорошим свежим ремонтом, но каким-то неживым. Если в доме сестер-близняшек было много мимимишного, в доме Людмилы Владимировны и Варвары был настоящий семейный очаг, то в этом доме было все очень строго, стиль хай-тек, как выразился бы знакомый Манин дизайнер. Хозяйка встретила гостей так, будто ждала, на ней была пижама, которая больше смахивала на брючный костюм, волосы лежали в шикарной укладке, а на лице макияж в полной боевой готовности. В гостиной, куда она пригласила Маню с Фомой, на идеальном журнальном столе стояла идеальная кружка, в которой, по видимости, был идеальный кофе.

– Чем обязана столь раннему визиту? – сказала Инесса, она была очень грустная и задумчивая, словно решала сложную задачу и никак не могла найти ответ.

– Да вот, – начал Фома, – хотим с вами обсудить последние события у нас в поселке, вас уже вызывали полицейские для опроса.

– Да, – как-то отмахнулась Инесса, – и даже отпечатки сняли, будто я преступница какая.

– Не обращайте внимания, это нормальная практика, они у всех снимают, работа у них такая. А вы знали пострадавшего?

На этих словах вроде спокойная Инесса резко повернулась к Фоме, как будто он оскорбил ее, и спросила:

– Это они вам сказали? Вот трепло, а еще полицейские называются.

– Они сделали это случайно, – сказал Фома, мысленно попросив прощения у опера Коли, – когда допрашивали меня, им просто к слову пришлось.

– То, что я его знаю, совершенно не относится к делу, этого говнюка, простите меня, конечно, но его знали многие люди, хоть немного связанные с бизнесом. Денег много, принципов мало, мог ехать по городу, ткнуть пальцем и сказать «хочу», как ребенок в магазине игрушек.

– А вы чем занимаетесь? – решила тоже вставить свои пять копеек Маня.

– У меня сеть салонов красоты и два барбершопа, но дело не в этом, этому ублюдку не нужен мой бизнес, для него это мелочь, он повздорил с моим сыном. Начал в кафе приставать к его девушке, мой сын дал отпор, он запомнил и отомстил ему и бедной девушке.

– Как? – спросил Фома, опять записывая что-то в свой старенький блокнот.

– Сначала отбил девушку цветами и дорогими подарками – я тогда сыну сказала, что если невеста уходит к другому, то неизвестно, кому повезло, он пострадал и забыл, но этому гаденышу было мало.

– Он не успокоился, – уточнил Фома больше для того, чтобы поторопить ход мыслей Инессы.

– Нет, сына выгнали из университета, вы не представляете, сколько я ходила ругалась, но они все сделали красиво, не подкопаешься. Он у меня программист, причем неплохой, но устроиться после трех курсов университета никуда не смог, может, тоже тот постарался, а может, просто не везло, сидел дома. Тут еще девушка, та, что предала его, покончила жизнь самоубийством. Оказалось, что наш золотой Валерик поматросил, она забеременела, и бросил, а девочка глупенькая, из провинции, поверила в его чувства. В общем, не выдержала психологически всего этого и выпрыгнула из окна общежития. Мой, как это узнал, вообще с лица спал, я понимала, что если я мажора этого не остановлю, то он и моего ребенка доведет до ручки.

– Вы стали действовать, – по-прежнему пытался ускорить процесс рассказа Фома. – Кстати, как давно это было?

– Два года прошло уже, – продолжила Инесса. – Узнала я, что на это чудовище может повлиять только один человек – его отец. Стала искать встречи с Петром Валерьевичем, очень было сложно это сделать, но я подключила все свои знакомства, связи, и в один прекрасный момент мы оказались на одном светском мероприятии. Не буду вдаваться в подробности.

– Прекрасно, – не выдержав, сказал Фома.

– Да, я молодец, – не поняв сарказма, подтвердила Инесса. – Он обещал, что разберется, плюс дал мне свой мобильный, сказал, если Валерик опять что-нибудь сделает, напрямую звонить ему. Уже на следующий день сына восстановили в университете, и мы стали жить как прежде, но каждый день я молилась за здоровье Петра Валерьевича, потому как понимала – он единственное препятствие от того, чтобы этот зажравшийся мажор стал уничтожать теперь уже и мою жизнь в том числе, а то, что он очень злопамятный, это я поняла стопроцентно.

– Он приезжал сюда к вам? Как думаете? – спросила Маня.

– Думаю, что нет, он уже два года не обозначался, и сейчас ничего такого не произошло, чтоб он вспомнил про нас.

– То есть вы его не видели в тот вечер? – уточнил Фома.

– Нет, – ответила Инесса, но не так уверенно, как говорила до этого.

– Вы обманываете сейчас, – добродушно сказал Фома, – вы увидели его и побежали, испугавшись, что он вас узнает.

– Ну да, – неохотно ответила Инесса, – но я этого не говорила даже полиции, откуда вы знаете?

– Вас видели, мы же в этой части поселка живем обособленно, все друг у друга на виду. Где вы его встретили?

– Я шла в магазин, вечером на душе стало тошно, впереди новый год, сыновья будут отмечать в своих компаниях, а я опять одна. До тошноты захотелось выпить, так сказать, обмыть свою жизнь в достатке и одиночестве. Дома не было ничего, и я оделась по-спортивному и решила прогуляться до магазина. Когда шла туда, столкнулась с ним нос к носу. Он заходил через калитку в поселок, отдышавшись немного, я побежала домой, но его не встретила, может, Валерик пошел по дороге, потому как я бежала возле озера. Так что, куда он зашел, я не знаю.

– Как думаете, он вас узнал? – спросил Фома.

– Девяносто процентов, что нет, у меня был капюшон на голове, да и спортивный стиль не мое. В таком виде меня даже родные сыновья не сразу узнают.

– Спасибо, – вставая, произнес Фома и направился к выходу. Маня что-то завозилась на диване, глазами показывая Фоме выйти. Фома начал понимать уже эту странную женщину, наверное, они действительно потихоньку становились командой, и сказал:

– Марь Иванна, вы, как всегда, возитесь, я жду вас на улице, – и вышел во двор.

– Инесса, а можно вам вопрос задать так, по-девичьи? – спросила Маня, когда они остались вдвоем.

– Ну задавайте, – снисходительно сказала Инесса, она чувствовала превосходство перед собеседницей по все параметрам. Она богаче, лучше одета, у нее профессиональный макияж, да и вообще она красивее. Вот только рядом с этой серой мышью крутился Фома, ну и ладно, не очень-то и хотелось, какое-то бородатое недоразумение, как он еще романы такие великолепные пишет, чудеса.

– Вот вы сказали про одиночество, неужели у вас, у такой красивой и самодостаточной женщины, нет поклонников? Ну, понятно я, серая мышь, со мной можно поговорить, а потом при встрече даже не узнать. Ни косметика, ничего мне не помогает, а вот вы прям снежная королева, плюс ваш статус добавляет вам уверенности в себе.

– Ну, во-первых, зря вы про себя так, вы просто не попадали в руки к хорошему специалисту. Приходите ко мне в салон, у меня есть чудный Олежек, он вас так пострижёт и покрасит, что вы сами себя не узнаете. А про меня все просто, мужчины моего статуса имеют либо жён, с которыми прожили двадцать лет, а у меня принцип – я в семьи не лезу. Либо двадцатилетних моделей, которым губы качают в моем салоне. С остальными еще проще – мужчины статусом пониже меня боятся.

– А вы были знакомы с Аркадием до того, как мы все встретились на чаепитии у сестер Бах? – спросила Маня.

– Вы знаете, по работе я общаюсь со многими людьми, у меня было такое ощущение, что я его где-то видела, только где, не могу вспомнить, – сказала Инесса в порыве напрячь память, даже попыталась поморщить свой ботоксный лоб, но он не поддался и остался таким же гладким.

– Если вспомните, позвоните мне, – попросила Маня, протянув свой номер, написанный на салфетке, и выбежала на улицу.

Фома ходил по двору, сцепив руки за спиной, и внимательно смотрел себе под ноги.

«Думает», – поняла Маня и решила пошутить.

Тихонько спустившись с крыльца, она подошла к нему сзади и, присев на корточки, громко и агрессивно залаяла. Глупая Марь Иванна ожидала чего угодно, но только не этого. Фома недаром прослужил в армии столько лет, он всегда был сильным и ловким, и хоть в последнее время эти его качества стали слабеть, но реакция у него осталась отменной. Маня настолько натурально пролаяла, что он поверил и с разворота пнул бешеную собаку. Насколько было ей больно, настолько было стыдно Фоме. Когда он понял, что с ней все в порядке, а удар приняла на себя, слава богу, не как всегда голова, а еще ни разу не битая пятая точка, да еще и укутанная в дубленку, он демонстративно обиделся и пошел по дороге, не дожидаясь свою горе-помощницу. Та же бежала за ним, немного хромая, и громко извинялась.

– Фома, простите меня, ну, вы были такой задумчивый, мне до невозможности захотелось вас испугать. Ну ведь хорошо получилось, подумаешь, синяк, там не видно, – поняв, что сказала глупость, покраснела и начала оправдываться: – Ну, я имела в виду, что хорошо, что не по лицу, там видно. Ну, как-то не клеится у меня сегодня оправдание, давайте забудем, я неудачно пошутила, вы неудачно среагировали, один-один. Ну, подождите меня, после вашего пинка я не могу бежать, может, у меня вообще сейчас нога откажет, и кому я буду нужна одноногая? Ну, в конце концов, мы братья колобки, что ведут расследование, а братья должны прощать друг друга. Кстати, колобков предложили вы, я предлагала остановиться на Кутузове или, на худой конец, на Шерлоке, вы же «колобки, колобки», так что извольте соответствовать.

– А с чего вы взяли, что они братья? – Фома остановился так резко, что Маня, бежавшая за ним, не смогла затормозить и уперлась в его огромную грудь, свитер пах костром и еще чем-то, какой-то забытый запах, который Маня никак не могла вспомнить.

– Вы знаете, я не уверена, – она растерялась от неожиданного вопроса и еще от этого запаха, который волновал ее и никак не вспоминался, – мне просто всегда так казалось, с детства.

За все время их знакомства их лица еще не были так близко, они стояли и смотрели друг другу в глаза.

«Какие бездонные у него глаза», – думала Маня.

«У нее редкие фисташковые, такого красивого цвета я не видел никогда», – думал Фома.

«Может быть, взять и поцеловать его, прямо сейчас, прямо здесь, – думала Маня. – А что, мне сорок лет, вспомнить нечего, а этот поцелуй буду вспоминать долго, как я, как сумасшедшая, сама поцеловала бородатого мужлана прям посередине улицы, днем». И она почти решилась, возможно, Фома понял это, потому как, прервав игру в гляделки, сказал:

– Надо пересмотреть мультик, стал забывать подробности, – и, развернувшись, пошел по дороге.

Магия исчезла, и они шли по дороге, оба немного потрясывая головой, как будто только что проснувшийся человек пытается прийти в себя ото сна.

* * *

У Аркадия был очень странный дом. Много было детских приспособлений для отдыха: санки, лыжи, коньки были сложены аккуратно в коридоре. Ледянка, большая и красивая с изображением птиц «Энгри бердс», валялась прям во дворе. В доме было все простенько, но чисто и как-то не обжито. «Как в казарме», – подумал Фома. «Как в пансионате «Гвоздика»», – подумала Маня. Аркадий встретил их не очень дружелюбно, впрочем, и как Ндс, хотя, надо отдать должное, умный пес Маню узнал, а вот Фома ему явно не понравился, и пока Аркадий их не познакомил, держал его на пороге, прижавшись к двери.

– Ну и охранник у тебя, – сказал Фома, когда все формальности были соблюдены, все были познакомлены и усажены на диван под не менее пристальным присмотром Ндса.

– Да, Ндс – это моя гордость, мой единственный друг, – с особенным удовольствием ответил Аркадий.

– Почему Ндс? – поинтересовалась Маня.

– Мне подарила пса мама, она бухгалтер, говорит, будешь его звать и меня вспоминать, – улыбаясь, ответил Аркадий, видно было, что ему приятно об этом говорить, и его прием стал более приветливым.

– Хотите чай или кофе? – спросил хозяин.

– Я кофе, если натуральный, – сказала Маня.

– В зернах, сам варю в турке, так что натуральней не бывает, Мария, ты пальчики оближешь, – пообещал Аркадий и начал хозяйничать в кухне, которая была соединена с гостиной и находилась здесь же.

– Уже на ты, быстро же вы, – шепнул Фома Мане, а вслух сказал: – А я буду чай, его ты тоже сам собираешь, – ему очень не понравилось, что Аркадий тыкает Мане, а та ему чересчур широко улыбается. От этого всего на душе стало противно и тошно.

– Нет, я кофеман, – не понял сарказма Аркадий, – и поэтому чай у меня обычный, даже не могу похвастаться зеленым, только черный в пакетиках.

– Ну, что ж, кофеман, тогда я тоже попробую твой фирменный кофе. Аркадий, а ты ходил уже к полицейским? – начал потихоньку уточнять Фома то, зачем они пришли.

– Да я там был еще в первый день после происшествия, но я им ничем не помог. Убитого я не знал, ничего не видел, – поставив турку на огонь, сказал Аркадий.

– Точно не видел? – уточнил Фома.

Аркадий, взглянул на Маню и понял, что она все поведала своему другу, оценив обстановку, он так же спокойно сказал:

– Если ты, Фома, говоришь про то, что я рассказал Мане, то да, сознаюсь, видел этих двоих, но полиции я это не сказал, не хотел компрометировать этих милых ни в чем не повинных людей.

Кофе начал пахнуть, и Аркадий стал более внимательней наблюдать за туркой.

– Не из-за хорошего отношения к людям ты, Аркадий, не стал говорить, кого видел, а из-за того, что пришлось бы объяснять, что ты сам там делал, – сказал Фома.

– Глупости, – продолжал смотреть за кофе Аркадий, – я гулял с собакой.

– И утром вы гуляли, – продолжал давить на хозяина Фома, – и в обед, а несколько дней назад тебя видели выходящим из ее дома, и все бы ничего, да только в это время хозяйки дома не было.

В тишине было слышно, как кофе, сбежав из турки, тушит огонь на плите.

* * *

День пролетел незаметно, солнце уже клонилось к горизонту, ох уж эти зимние ночи, они длинные и печальные. После исповеди Аркадия Мане было не по себе, в желудке не было ни крошки за весь день, кофе Аркадия, который действительно был замечательным, был не в счет.

– Вот послушаешь их – все прекрасные люди, но ведь кто-то из них убийца, – грустно сказала Маня.

– Ваше утверждение верно только в том случае, если они говорят правду, но вы, как сыщик, всегда должны ставить слова свидетелей под сомнения, – начал умничать Фома, Мане очень нравилось, когда он рассуждает, поэтому она с открытым ртом слушала его гипотезы.

– Вот смотрите, – продолжал Фома, – Аркадий утверждает, что он влюблен в Инессу, она заказывала в детективном агентстве, где он работает сыщиком, сбор информации на Цыгана Валерия, и Аркадий так в нее влюбился, что решил познакомиться поближе. Он рассуждал так, что в городе им пересечься не судьба, они из разных слоев общества, а вот если они будут соседями по коттеджному поселку, то возможность познакомиться увеличивается.

– Ну, в принципе, все логично, – согласилась Маня.

– Все, да не все, он проводит за ней наблюдение, узнает, где у нее загородный участок, на это у него уходит некоторое время, затем снимает дом, не кажется вам, что это похоже на подготовку целой операции? Чересчур сильная выдержка для влюбленного человека, не находите?

– Вы не понимаете, он закомплексованный мужчина, всю жизнь проживший с собакой, вечно работающей мамой и папой – церковным служащим, у него денег хватает только снимать квартиру в самом дешевом районе. Аркадий понимает, что у него будет только один шанс на знакомство, и если он облажается, второго уже не произойдет.

– Пойдемте ко мне, у меня в холодильнике есть пельмени, сварим, перекусим и обдумаем сложившуюся ситуацию, – предложила Маня, решив, что сегодня она должна пригласить компаньона к себе в гости.

– А пойдемте, – сказал Фома, – давно я не ел пельмени, да с бульоном.

– А еще зеленью сверху и сметаной, – добавила свою нотку Маня.

– И закусим все черным хлебом с салом.

– Здорово, но у меня нет сала, – расстроилась Маня.

– У меня есть, идите ставьте воду, а я заскочу домой, возьму сало и приду.

Сало Фома солил сам, когда-то давно, в детстве, его отец занимался засолкой и обучал этому искусству сына. «Мужчина должен уметь солить сало, это закон, учись и импровизируй на свой вкус», – говорил своему чаду Фома Фомич старший. И теперь Фома всегда солил сало по-разному, то с зеленью, то чуть варил в луковой кожуре, то с чесноком и перцем. Сейчас же он нес для Мани ассорти. Во дворе его дома поджидал гость – на дровах у забора сидел дядя Митя, и было такое впечатление, что он прячется от кого-то.

– Дмитрий Борисович, что-то случилось? – спросил Фома, на что сосед начал цыкать, прикладывать указательный палец к губам и приглашать его присесть рядом.

– Я это, что пришел, – начал шепотом говорить сосед, – жилец у меня живет, уже четыре дня, заплатил тысячу, по двести, значит, за ночь, – видно было, что дядя Митя переживает. – Ну, я думал, все, уедет сегодня, а он опять тысячу положил и сказал – еще столько же жить будет.

– Ну, ты ж один живешь, – удивился Фома, – пенсия маленькая, пусть живет, и тебе веселее будет.

– Так-то оно, конечно, так, – с сомнениями сказал дядя Митя, – но я заметил за ним одну странность.

– Какую?

– По вечерам он ходит и смотрит вам в окна, – сказал, будто выдохнул, сосед.

– Ко мне? – Фома не поверил в услышанное.

– Вы знаете, не обязательно к вам, у вас с Маней отношения ведь, – на этих словах Фома поперхнулся, так что дяде Мите пришлось стучать его по спине. – Когда у вас свет горит, он стоит возле вас, когда у Мани, он стоит у нее.

– Тааак, – сказал Фома, – и когда этот ваш вуайер выходит на охоту?

– Ты знаешь, а я даже не спросил, чем он занимается, поэтому я не уверен, что он тот, как ты его назвал.

– Не заморачивайтесь, так во сколько?

– Я почему здесь и прячусь-то, уж должен пойти, – выглядывая из-за забора, как партизан из окопа, сказал сосед.

– Спасибо, дядь Мить, понял, приму к сведению, – сказал Фома. – Можно вопрос? – уже на выходе он обернулся и спросил: – Вот скажи мне, Дмитрий Борисович, ведь ты интеллигентный человек, а пытаешься говорить как деревенский дед, у тебя не всегда это получается, иногда речь сползает на светскую, но ты берешь себя в руки и опять «чавокаешь», зачем?

– Я играюсь, – тяжело вздохнув, ответил он, – в деревню, в деда, пытаясь забыть другую жизнь, которой уже нет, только эта игра меня и спасает, возвращает в реальность. Иначе я ухожу туда, в прошлое, где я был счастлив, и боюсь там остаться, боюсь сойти с ума. Так что я теперь дядя Митя, деревенский дед, чтоб душу не порвать и с катушек не съехать, – вытирая скупые мужские слезы, закончил он.

– Ну, спасибо, дед, – после разговора с дядей Митей Фома вернулся домой и захватил с собой ружье, спрятал его под свой роскошный тулуп и пошел ужинать.

На столе в глубоких чашках уже плавали пельмени в бульоне, все выглядело настолько аппетитно, что Фома неприлично сглотнул слюну.

– Хлеб я уже порезала, теперь надо порезать ваше сало – и можно приступать, – на Мане был надет спортивный костюм, повязан фартук, и так все это вместе выглядело по-домашнему мило, что у Фомы свело желудок от страха, от какого-то животного страха, что это все не настоящее, что это все игра.

– Ну так что, вы сомневаетесь в показаниях Аркадия, чьи еще вы слова ставите под сомнения? – начала вновь обсуждение сегодняшних событий Маня, чтоб прервать неловкое молчание.

Фома специально сел таким образом, чтоб ему были видны окна дома, но освещение в комнате было чересчур ярким, и за окном был виден лишь квадрат темноты.

– Мария, а у вас есть свечи? – вдруг спросил он.

– Какие? – не поняла Маня.

– От геморроя, конечно, – спокойно ответил Фома.

– Какие? – не поверила своим ушам Маня и выпучила глаза.

– Какие-нибудь восковые, которые люди ставят на стол для настроения, для создания обстановки, а то у нас с вами колхоз какой-то: пельмени, сало и ржаной хлеб, только лука с чесноком для компании не хватает, – Фома не хотел рассказывать ей про гостя, возможно, его не существует, ну, а если он все-таки не фейк, то тем более не стоит ее пугать. Маня же восприняла ситуацию по-своему, предложение посидеть при свечах было для нее романтическим и даже немного интимным.

– Должны быть, – Маня побежала в подсобное помещение и стала искать, но, как назло, нигде свечей не было, и тут ей на глаза попались церковные свечи, которые Марго привезла из Иерусалима, когда ездила туда на пасху. Они были белого цвета, обожжены сверху, а по низу шла кромка синего цвета, на которой было написано «ХВ». Тут же рядом лежала фольга, как говорит русская народная пословица, которая полностью характеризует наш народ: «Голь на выдумку хитра». Конечно, секунды три в ней боролись два чувства, «окстись» и «подойдет», причем последнее победило со слоганом: «Только на пользу будет», – в общем, Маня не в силах была отказаться от романтического вечера при свечах, поэтому закрыла фольгой буквы, которые предательски выдавали в них церковные, поставила свечи в стакан веером и с божьей помощью довольная вернулась к Фоме.

– Странные у вас какие-то свечи, – сказал он, увидев букет в стакане.

– Да, немного непривычные, но, я думаю, будут смотреться миленько, выключайте свет, – скомандовала она, ставя стакан со свечами на стол. Зажигая одну свечку за другой, Фома одновременно вглядывался в окна, пытаясь разглядеть за ними фигуру.

– Ну, ничего, пойдет, – сказал он, оценивая букет свечей, он горел не ярко, и это было, что надо. – Вы, конечно, Маня, интересная личность, у вас даже свечи не как у всех, хорошо хоть не церковные принесли.

– Да вы что, – очень нервно засмеялась Маня, одновременно переживая, чтоб фольга не предала ее в самый неудобный момент и не слезла с надписи.

В этот самый миг Фома увидел за окном тень, он предусмотрительно поставил ружье и ботинки в котельную, где была уже проторённая дорожка на улицу. Сказав Мане, чтоб сидела и не двигалась с места, так как у него сюрприз и она может его испортить, он вышел из гостиной. Но мужчины всегда недооценивают женское любопытство, лучше бы он сказал, что пошел в уборную, забыл выключить утюг или ему необходимо выпить таблетку, но сюрприз, да еще тот, что она может испортить, не позволил сидеть на стуле, и ровно через тридцать секунд Маня, не выдержав напряжения, пошла искать Фому.

В доме, который неожиданно стал таким романтичным, новоиспеченного ухажера почему-то не было, из котельной дуло холодным ветром, Маня поняла, что Фома вышел на улицу, и у неё зашлось сердце, это что он такое приготовил, что не помещается в доме? «Наверное, салют», – решила романтическая личность, до сих пор живущая в Мане. Через окно смотреть будет неудобно, надо идти на улицу. Надев на себя тулуп соседа, он первый попался под руку, торопясь, что не успеет, Маня выскочила на улицу.

Человек, наблюдавший романтический ужин при свечах через окно, решил, что парочка переместилась в спальню на второй этаж, и, еще днем приметив на заднем дворе лестницу, он решил не отступать и полез вверх. Ноги дрожали, а врожденная боязнь высоты заставляла сердце выпрыгивать из груди.

С другой стороны Фома, взяв на изготовку ружье и пригнувшись, медленно ступая, словно кот, шаг за шагом обходил периметр дома. По его подсчетам, за углом должен был стоять этот негодяй. Услышав встречные шаги, он присел под лестницу, стоящую возле стены, и затаился, негодяй, выглянув из-за угла, направился почему-то в сторону бани. Поняв, что надо срочно действовать, Фома с криками «стоять» выстрелил в воздух. Но после выстрела все пошло не по плану, сверху кто-то закричал бешеным криком, и лестница с каким-то грузом упала прямо на стоящего с поднятыми руками негодяя. Последний почему-то до боли знакомым голосом закричал «Помогите».

* * *

– Вы его убили, – выпучив глаза, сказала Маня, – нас посадят.

– Во-первых, он жив, а во-вторых, я не знал, что он сидит на лестнице, я думал, что он – это вы, и просто пытался напугать его, зачем вы надели мой тулуп?

– Да кто он-то? – спросила Маня.

– А я почём знаю? Дядя Митя сказал, что новый жилец поселился у него, каждый вечер подглядывает за нами, вот я и хотел его поймать, так сказать, на живца, оставил вас дома и пошёл его ловить, – они стояли над лежащим у их ног мужчины в темном дворе, который не подсвечивали даже окна дома. – Но вы же не посидите ни минуты, у вас же свербит, – Фома поднял и потащил этого доходягу в дом на руках, а Маня в ступоре бежала рядом, повторяя:

– Нас посадят, точно посадят, – на крыльце в дом она обернулась к Фоме, что шёл следом, неся на руках злодея, и на полном серьёзе спросила:

– А вы меня дождетесь?

– Откуда? – не понял Фома.

– Из тюрьмы, – пояснила Маня.

– Но ведь вы говорите, что сядем вместе, – попытался рассуждать и не рассмеяться Фома. – Я, возможно, подольше посижу, ведь стрелял я, это я вас должен спросить – вы дождетесь?

– На меня можете полностью рассчитывать, – без тени улыбки произнесла Маня, – я вас сорок лет ждала.

– Знаете, я не уверен, у вас что ни день, то приключение, и вообще, если вы не заметили, у меня на руках раненый, довольно тяжелый. Открывайте дверь, а с нашей арестантской судьбой чуть позже разберемся. Может, я сейчас его спасу – и всё обойдется, не забывайте, я врач.

В доме по-прежнему горели лишь свечи, Фома положил раненого на диван и скомандовал:

– Быстро мне полотенце, теплую воду, пинцет и что-нибудь спиртосодержащее из ваших запасов.

Пока Маня умчалась за всем этим наверх, Фома включил свет и задул свечи, некоторые прогорели почти полностью, и у них слезла фольга, оголив буквы «ХВ».

– Почему я не удивлен? – сам себе сказал он, похихикивая в свою мохнатую бороду.

– Мы убили Славика? – закричала Маня, стоя посреди гостиной, она держала в руках тазик с полотенцем и таращилась на потерпевшего.

– Я не знаю, как его зовут, он не представился, – ничего не понимая, ответил Фома. – А вы что, знакомы?

– Ну конечно, это Славик, мой друг детства.

– Не Славик, а Мирослав Вячеславович Лялькин, и не друг детства, а жених, бывший жених, – постанывая, но гордо произнес потерпевший.

– За бывшего особенное спасибо, – сказала Маня. – А ты чего притворялся убитым?

– Я ранен, серьезно ранен, – Славик переходил на визг. – Маня, вызывай скорую, возможно, я не дотяну даже до больницы.

– А вы говорили дождетесь, у самой жених, – вредничал Фома, осматривая Славика. – Вот как вам, Маня, после этого доверять, никакой веры, свечи не в счет.

Сорокалетняя невеста нарасхват, поняв, что ее задумка с иерусалимскими свечами позорно провалилась, покраснела, а Славик запричитал, постанывая:

– Манюня, не дай меня в руки этому чудовищу, он стреляет в живых людей, у меня в ноге дробь, мне срочно нужно в больницу.

– Во-первых, не дробь, а соль, во-вторых, я прекрасный врач, а в-третьих, я стрелял в воздух. Вот что вы делали на лестнице, объяснитесь, пожалуйста.

– Да, Славик, тебе необходимо объясниться, мы ждем.

Вытирая шапкой горючие слезы, Славик произнес:

– Давайте вы мне поможете, а потом я все объясню, мне ужасно больно.

На том и порешили, Фома принес из дома обезболивающее и шприцы, Маню выгнали из гостиной и. совершив при этом все меры дезинфекции, Фома начал колдовать.

– А я думала, стрелять из соли невозможно и что это миф, – кричала из коридора Маня.

– Из обычной нельзя, а вот из кормовой для крупного рогатого скота – вполне реально, – отвечал Фома, колдуя над пятой точкой Славика, тот немного слукавил, говоря, что ему попали в ногу. – Джинсы, Мирослав, забыл, как вас по батюшке?

– Вячеславович, – напомнил Славик, обезболивающее начинало действовать, и его понемногу отпускало.

– Так вот, джинсы, Мирослав Вячеславович, придётся выкинуть, Мань, дай ему свои до дому дойти, – крикнул Фома, и когда Манины шаги застучали по лестнице, чуть тише сказал: – Да и трусы ваши тоже отслужили, жалко, понимаю, семейники с сердечками предназначались для более романтического случая, но знаешь, Славик, мы предполагаем – господь располагает, – шутил Фома.

Вместе с обезболивающими Славику поставили и успокаивающие, поэтому он лежал на животе и, наверное, первый раз в жизни воспринимал все положительно и даже с улыбкой.

– Бог с ними, – улыбаясь, ответил он, – они мне никогда не нравились. Просто я готовился, я надеялся, мне мама Мани, Виктория Владимировна, сказала, что она уехала в «гнездо» одна, без разрешения. Мне подумалось, что она так бунтанула из-за меня, ведь мы встречались.

– Два дня, – вставила Маня, спустившись со второго этажа и держа в руках спортивные штаны красного цвета с белыми лампасами. – Держи.

– А это не имеет никакого значения, благодарю, – поспорил Славик, – но вы понимаете, кстати, простите, вы не представились.

– Фома Фомич Навозов к вашим услугам, – находясь в превосходном настроении, сказал Фома, вытирая руки. – Все готово, можете одеваться, по возможности ближайшие трое суток на попу не садитесь. Маня, а не попить ли нам чаю? Всем вместе.

– Не знаю, Славик точно не заслужил, – бубня себе под нос, Маня направилась в кухню кипятить чайник.

– Так вот, Фома Фомич, мы знаем друг друга с Маней всю жизнь, а вот два месяца назад случилось необъяснимое. Между нами пробежала искра, и Манюня согласилась сходить со мной на лекцию.

– Это был кризис среднего возраста, я переживала свой сорокалетний юбилей и никак не могла с ним смириться, а про лекцию я на твоем месте вообще бы молчала, нас выкинули, между прочим, по твоей вине, – вставила Маня, разливая по чашкам чай.

– Это просто Волчанский не любит конкурентное мнение, он зарвавшийся выскочка, который случайно написал статью, которую опять же совершенно случайно напечатали на информационном канале на интернет-портале. Я вообще предполагаю, что это произошло за деньги, – Славик немного увлекся критикой конкурента, – просто повезло, можно сказать. А ты зря так, – он, словно вспомнив, с чего начал, снова обратился к Мане, – потом мы сидели с тобой в ресторане, разговаривали, Маня, ищи плюсы.

– Есть еще один плюс, – воскликнула Маня, – как же я про него забыла?! После того знаменательного похода в столовую мне позвонила твоя мама и настоятельно потребовала отстать от ее кровиночки, не для меня она этот цветочек растила, – у Мани тоже начало подниматься настроение, они сидели втроем за столом, вернее сказать, вдвоем, потому как Славик пил чай стоя.

– Согласен, мама была некорректна и преждевременна, но ты должна понять её, она ждет внуков, а, по её подсчетам, ты покинула уже детородный возраст лет пять назад, – Славик говорил всё это так, будто доказывал какую-то теорему.

– Спасибо и твоей маме, и тебе, – покраснев, сказала Маня.

– Но скажу в свое оправдание: я с мамой не согласен и придерживаюсь другой точки зрения – и в сорок лет женщина может родить.

– Ну, тогда это всё меняет, – сказал Фома.

– Нет, а как же нумерология, она тоже не на нашей стороне, – вспомнила еще один довод против несостоявшаяся невеста.

– Маня, как тебе не стыдно, это астрология, ты должна разбираться, это все равно что путать Галилео Галилея с Коперником, – на этих словах Славик искренне захихикал, даже прыснув от удовольствия два раза, но, увидев, что его собеседники не поддержали шутку, продолжил: – Я, Фома Фомич, профессор астрономии, преподаю в институте, а астрология – это моё хобби, моё любимое увлечение. Я даже скажу пафосно – это моя жизнь. Сейчас я коплю на компьютер, чтоб был такой мощности и настолько современно укомплектован, чтоб на него я смог настоящую программу для расчета астрологических гипотез установить, только на такой агрегат мне еще копить и копить. Но, – вспомнил Славик, – я, Маня, пожертвовал частью денег с этой зарплаты на оплату жилья здесь, это все ради тебя, ради наших отношений, ты должна это ценить.

– Интересно, как отреагировала твоя мама, ведь она уверена, что живет с гением астрологии и для полного счастья этому светилу науки только компьютера и не хватает.

– Маме я сказал, что у меня вычли взносы в Фонд защиты амурских тигров, раз в год она мне разрешает это делать.

– Я польщена, ты соврал маме ради меня, ты взрослеешь, Славик, еще немного – и ты будешь ходить без шапки, когда тебе вздумается.

– Не надо ёрничать, я вообще подвергал себя опасности ради тебя, дядя Митя – очень странный мужик, постоянно с портретом своей умершей жены разговаривает и в окно смотрит. Портрет ещё какой-то неравномерный, а краски на холсте в одном месте будто пластилин налеплены, такие большие и грубые мазки. Взял он с меня аж тысячу за пять дней, грабеж, но уж очень выгодное расположение у его дома – прям напротив твоего. У меня были намеренья приходить к тебе в гости, гулять возле озера и вообще потихоньку возобновить наши отношения, но моим планам не суждено было сбыться, – было видно, что Славик переигрывает. – С самого первого вечера вы вдвоём, я понял, что меня променяли, меня предали, но смириться не мог, поэтому смотрел, как вам хорошо, и зверски завидовал.

– Славик, не надо этого, а то товарищ Станиславский сейчас, глядя на твою игру, нервно курит в сторонке, – сморщилась Маня.

– Подожди, Мирослав Вячеславович, а что там с астрологией, почему она против? – спросил Фома, который все остальное знал.

– Понимаешь, ой, понимаете, можно составить прогноз, подходят люди друг другу или нет, имея для этого лишь даты рождения. Я сделал такой анализ, и он оказался резко отрицательным, но есть маленький шанс – если Маня родилась в час ночи, то это немного бы, но улучшило картину.

– Я родилась в восемь утра, так что, Славик, увы.

Она перебралась в кресло-качалку и укрылась пледом, а Славик все говорил и говорил. Когда Маня уснула, а Фома начал клевать носом, Славик ушел, извиняясь и договариваясь встретиться завтра, ведь он может рассказать еще много интересного. Фома же оказался лучшим собеседником, по версии Славика, наверно, потому что молчал.

Когда гость все же покинул дом, Фома сел на диван напротив спящей Мани и залюбовался ею, именно в этот момент прозвенел самый нужный звонок за этот день. Нажав на телефоне отбой, Фома уже точно знал, кто убийца.

Аугсбург, 21 декабря, 1682 год

Наступил пятнадцатый день рождения Габриэль, но радости, той детской восторженности, с которой она ждала каждый предыдущий, не было. Раньше радовало абсолютно все – подготовка к празднику, выбор меню, платья. Вся ночь проходила в радостном предвкушении торжества, лёжа в своей кровати, Габриэль обычно перебирала в голове, что бы она хотела завтра получить в подарок, но в этом году это ощущение пропало.

Так случилось, что день рождения Габриэль праздновался всегда перед рождеством, улицы и дома стояли, украшенные в праздничные наряды, это тоже обычно усиливало эффект праздника, но не теперь. С прошлого года этот день у нее ассоциировался с чем-то щемящим сердце, с тем, что радует и убивает одновременно. Молодой граф, выйдя год назад из кабинета отца, больше не появился ни разу. Габриэль сначала ждала и каждый день выглядывала из окна в надежде увидеть приближающийся знакомый силуэт. Каждый день Габриэль наряжалась, пудрилась и красиво заплеталась, так, как она делала только на праздники, а вдруг именно сегодня он приедет? Но проходили дни – ничего не происходило. Отец, как всегда, подготовил для Габриэль праздник, видя, как она грустит, он весь год очень переживал и пытался развлечь её, то одну диковинку принесет, то другую, но все без толку.

В груди томилось сердце, неужели это все, неужели она его никогда не увидит больше? Перед самым днем рождения Габриэль подошла к отцу и сказала:

– Папочка, сделай мне подарок, узнай, не случилось ли чего с молодым графом, все ли у него в порядке? Больше мне ничего не надо.

Отец обещал, что попробует, Габриэль знала, что он будет очень стараться, и вот сейчас этот свой подарок именинница ждала больше всего.

Когда гости собрались и музыка зазвучала, подарки были подарены, отца все еще не было. Габриэль то и дело поглядывала на дверь, ожидая появления родителя, но все напрасно, он так и не пришел. Лишь когда гости уже разошлись, кухарка перестала греметь посудой, перемывая после праздника целую гору, когда в доме наступила полная тишина, Габриэль в окно увидела отца. Бросившись к двери, она остановилась как вкопанная, посмотрев на его лицо, она все поняла, это было лицо человека, принесшего плохие новости. Предчувствуя ужасное, Габриэль закрыла руками лицо и расплакалась.

Четыре дня до Нового года

Маня проснулась от запаха кофе, Фома командовал на кухне. Маня заметила, что этот человек везде выглядит очень органично, и даже сейчас в «гнезде» он чувствовал себя как дома.

– Наконец-то, – возмутился Фома. – Вставайте, Маня, у нас сегодня большой день, я понял, кто убийца.

– Вы говорите как Шерлок, – решила пошутить Маня, – следовательно, сегодня мы с вами больше не колобки, и у меня гордая роль Ватсона.

– Я согласен, но у меня к вам есть задание, Ватсон, в обед мы встречаемся все вместе в управляющей компании, Коля обещал организовать данное мероприятие, но до этого у вас будет задание. Как думаете, ваш друг Славик – надежный человек? Мы можем взять его в команду?

– Славик странный, но он хороший, я готова его проконтролировать, – полностью проснулась Маня.

– Раз вы рветесь в бой, тогда завтракайте и будете получать инструкции.

* * *

Опер с деревенским, по Маниному мнению, именем Коля носился и подготавливал встречу. Ему было все равно, что этот писака решил поиграть в Эркюля Пуаро, пусть играет, лишь бы закрыть до Нового года это гнилое дело. До самого любимого праздника всех русских людей оставалось всего четыре дня, люди украшают елки, покупают подарки и мандарины, в конце концов, напиваются на корпоративах. Самые бесшабашные и свободные уже улетели в теплые края. Все, кто был направлен вместе с капитаном Николаем Гусиком на это дело, как-то потихоньку растворились, кто заболел, кто вспомнил, что не выключил в кабинете чайник, в общем, все нашли причины и тоже побежали по магазинам. А Колю жена уже вторую неделю просит съездить выбрать подарок пятилетней дочке, и если для этого надо потешить самолюбие писателя, то не проблема. Главное, чтоб убийцу нашел, хотя не верил Коля в это на сто процентов, но готов был цепляться даже за соломинку. Этот очень уверенный в себе писака позвонил утром и сказал, что может назвать имя убийцы и даже представит доказательства, Коля не сомневался ни минуты. Фома попросил у него участкового Даню в помощь на час и собрать девять человек в здании управляющей компании. Кого из этой компании решил обвинить писатель женских романов, Коля не мог даже предположить.

* * *

Первыми пришли сестры Бах, сегодня на удивление они были разные, одна была как всегда красива, а вот с другой произошли метаморфозы. И сразу стало понятно, что красота сестер – это долгая и упорная работа над собой. У одной из красавиц вместо локонов был зализанный хвост, а вместо бездонных голубых глаз – потухший взгляд в окружении бесцветных ресниц и бровей. Ненакрашенные губы уже не выглядели как желанная черешня, а проходили по лицу как бесцветные линии, направленные вниз. Вот так одномоментно от снегурочки ничего не осталось, только бесцветная тень. Изменения были настолько разительными и пугающими, что Коля немного опешил, но вовремя взял себя в руки, работа обязывала быть беспристрастным и корректным.

– Добрый день, проходите, – Коля провел сестер в конференц-зал управляющей компании, там стояли стулья, которые доживали свой век, и тумба для оратора в лучших советских традициях.

Только сестры молча заняли свои места в зале, как в двери, словно императрица на прием, вошла Людмила Владимировна в сопровождении своей дочери.

– Николай Васильевич, любезный, – начала она голосом, не терпящим возражений, – подскажите мне, зачем вы гоняете больную женщину? Нет, если по делу, я готова, но учтите, – здесь она сделала паузу, достойную Станиславского, – если это пустяк, я буду жаловаться, а это я умею делать как никто другой, – похвасталась она. – Поверьте женщине на пенсии с огромным чувством справедливости, фонтаном энергии и кучей времени.

– Вы же говорите, вы больны, как вы будете жаловаться? – сказал Коля, просто чтоб поддержать разговор и еще чтоб не отвечать на заданный вопрос, так как и сам не знал на него ответа.

– Мои бедные больные ноги не помешают мне взаимодействовать с телефоном, – видно было, что она тоже шутила. – Так что случилось? Вы не ответили.

Коля понял, что отвертеться не получилось, но тут его спасли остальные участники встречи, в одну дверь вошли Михаил и Аркадий, за ними подошли по очереди Инесса и дядя Митя, зал наполнялся народом. Соседи перешли на общение между собой, а Коля потихоньку ретировался. Увидев, как Фома и участковый Даня подходят к офису, он выскочил на улицу.

– Ну? – спросил он их.

– Может, получится, – ответил Даня.

– Все собрались? – Фома был напряжен и на ходу что-то чертил в своем старом блокноте.

– Нет твоей соседки, генеральской дочки, – ответил Коля.

– Я думаю, можно начать без нее, то, что она должна выяснить, – это лишь штрих, и без него все понятно.

В конференц-зале висело напряжение, люди переговаривались, и никто не понимал, зачем они здесь.

– Добрый день, – поздоровался Фома, войдя в комнату, – дорогие мои соседи, прошу вас минутку внимания. Мы с Николаем Васильевичем, – Фома показал в сторону оперуполномоченного, который вместе с участковым Даней встал у дверей, – позвали вас не просто так. Мы выяснили, кто убийца Цыгана Валерия Петровича, которого нашли в камышах двадцать четвертого декабря.

Зал загудел, в этот момент в помещение вошла Маня, она посмотрела на Фому так, будто хотела телепатически передать информацию, выпучивала глаза, и, даже немного подаваясь вперед, Маня делала какие-то мимические жесты и даже немного покраснела от этого. Выглядело это как минимум странно, а дядя Митя даже спросил:

– Мань, ты чего, съела что-то? – все остальные, тут же забыв про только что услышанную новость, уставились на ее потуги.

Поняв, что у нее не получилось, она подошла к Фоме, взяла у него ручку, и что-то быстро написала в потрёпанном блокноте, и с чувством, что миссия выполнена, села на стул.

– Прошу прощения, – сказал Фома. – Мария, как всегда, опаздывает, а из своего появления она очень любит сделать шоу. Продолжим, так вот, мы решили поделиться этим знанием с вами, прошу меня выслушать и по возможности не перебивать.

– Значит ли это, что убийца среди нас? – спросил Аркадий.

– Именно так, – сказал Фома и, не обращая внимая на возникшие вокруг «ахи», продолжил: – На самом деле, очень странное стечение обстоятельств у нас тут произошло. Как я написал бы в своем романе, «жизнь решила скрутить змеиный клубок», но, к сожалению, это не моя книга, это реальность, и убит человек. К слову сказать, убийство было спонтанным и не запланированным. Так случилось, что Валерий Петрович – личность известная и одиозная, каждый из вас напрямую или косвенно был связан с ним. Сейчас раскрою некоторые секреты, и сразу прошу прощения перед этими людьми, но, если бы не обстоятельства, я никогда бы так не поступил.

Все смотрели на Фому, не улыбаясь, а с опаской и даже немного с презрением, и только Маня смотрела с гордостью. «Мол, посмотрите, это мой знакомый, вон он какой умный, несмотря на то что бородатый».

– Начнем с того, к кому пришел наш гость. Я не знаю, намеренно ли вырубили камеру над калиткой или это просто стечение обстоятельств и соседские мальчишки хулиганили. Мне почему-то кажется, что если мальчишки и хулиганили, то намеренно и за деньги. Наш Валерий очень хотел попасть на территорию инкогнито. Потому как к тридцати пяти годам папа его решил, что Валерику пора остепениться, и подобрал ему невесту из своих, дочка миллионера, умница, ну, и хоть не красавица, но все при ней – образование, воспитание, статус. Обручились молодые летом, а в августе уехал Валера в Испанию один, подумать, как жить дальше, пока его будущая жена отправилась доучиваться в Лондон. Там он знакомится с Ниной Бах и влюбляется, Нина слукавила, сказав, что, просто зная, что он бабник, бросила его по приезду. Там каким-то образом она узнает, что он помолвлен, и, понимая, что это финал, улетает домой по-английски, не прощаясь. Кстати, предположу, что Нина – это вы, – Фома указал рукой на сестру, которая была при полном параде и выглядела прекрасно.

– Да, я Нина, и да, вы правы, я подслушала его разговор с отцом, где они спорили, Валера говорил, что полюбил другую, отец кричал, что он его закопает. В общем, я поняла, что он не осмелится перечить ему, и на следующий день улетела.

– А знаете, как я понял, что Нина – это вы? – спросил Фома и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Дело в том, что вы встречались с Валерой всего две недели и попросту не влюбились в него, да, он вам был приятен, да, вам льстило его отношение и подарки, но не было любви, не случилось. Чего не скажешь про вашу сестру, вот поэтому она так сейчас убивается по нему, – все дружно посмотрели на Иру, она сидела, не поднимая глаз, рассматривая свои руки.

– Не говорите чушь, – возмутилась Нина, – моя сестра не была даже знакома с ним.

– А вот здесь вы не правы, у них была большая и, возможно, зная историю Валеры, единственная любовь в его жизни, – романтически, как будто читая одну из своих книг, сказал Фома. – Мне хочется верить, что встреча произошла случайно, хотя, возможно, ваша сестра и подстроила ее. Они встретились, он принял ее за вас, вы ведь сами говорили, что не любите сообщать людям, что у вас есть близнец. Ирина не стала его переубеждать, и отношения начались, только уже не с Ниной, а с Ирой. Сестра, в отличие от вас, простила ему невесту, только сказав, что у нее строгая мама и тайно встречаться придётся обоим. Пока были в городе, это была не проблема, но в деревне делать это было сложно, и тогда Ирина, увидев соседскую баню, придумала план, а может быть, вы сами нам все расскажете.

Все время, пока Фома говорил, Нина смотрела на сестру с изумлением: почему та молчит, почему не опровергает всю эту чушь: Но, когда Ирина заговорила, Нина пришла в ужас и даже немного отодвинулась от сестры.

– Нашла я его специально, – заплаканные глаза быстро наполнились слезами, которые тихо текли по щекам. – Я хотела поговорить про Нину, я видела, как она переживает, и хотела ей помочь. Узнав через знакомых, что он любит обедать в определенном кафе, я пришла туда, но пошло все не так, как я предполагала. Увидев меня, он не дал сказать даже слова, начал целовать меня, просить прощения, я не смогла, – первый раз посмотрев на сестру, сказала Ира. – Прости, я сразу влюбилась. Мы начали встречаться тайком, он – от отца и невесты, а я – от тебя. Это были лучшие три месяца моей жизни.

– Расскажите про баню, – поторопил Ирину Фома.

– Постоянно мотаться в город было неудобно, я заметила, что у соседей никто не живет, а ключи от бани висят на гвоздике. Это был хороший вариант, это я сломала на всякий случай камеру, чтоб он мог приехать без проблем.

– В тот вечер была первая ваша встреча в поселке? Или вы уже здесь встречались? – это спросил Николай, что-то попутно записывая.

– Первая, – ответила Ира. – Я ему все подробно расписала – он должен был ждать меня там. Мне необходимо было, чтоб сестра уснула, но она, как назло, никак не засыпала, тогда я дала ей снотворное. Когда же я пришла в баню, он уже плавал в бассейне лицом вниз, он был уже мертв, – Ирина перешла на крик. – Я его не убивала, я любила его.

В комнате повисла тишина, которую перебил опер Коля, видимо, ведя протокол, чтоб не терять, так сказать, время:

– Почему вы не вызвали полицию?

– Я испугалась, что обвинят меня, что узнает сестра, я просто до ужаса испугалась.

– Вы не трогали там ничего? – продолжал допрос Коля.

– Нет, только подняла с пола его телефон и забрала с собой, там были звонки и СМС, адресованные мне, я боялась, что подумают на меня, – оправдывалась Ира.

– Убегая, вы видели кого-нибудь?

– Только Аркадия, он гулял с собакой возле дома Инессы, – и тут же спросила у Фомы: – Скажите, как вы поняли?

– Навела меня на мысль фотография у Валеры в «облаке» телефона, она была очень странная, увидев ее, все подумали, что Нина лжет. На ней были хозяин телефона и ваша сестра, но странность была в том, что сфотографированы они были на фоне снега, Нина же утверждала, что с августа не видела Валеру. Обдумывая это несоответствие, я вспомнил разговор, когда Нина объясняла нам, что не носит вещи, которые она вяжет сама, аргументируя это тем, что пропадет магия, а на фотографии из облака телефона девушка была в шапке. Отсюда я сделал вывод, что это, Ирина, вы. И именно вы затеяли это нелепое чаепитие под глупым предлогом, вы просто хотели узнать, кто что видел и где все-таки Валера, которого вы видели мертвым, но труп так никто и не нашел.

– Фома, вы гений, – сказала Маня и захлопала.

На что оратор, заливаясь краской, ответил:

– Рано, – и продолжил: – Так вот, друзья, мы теперь знаем, как он появился здесь и для чего, но не знаем, кто убил его. Для этого я сначала расскажу мотив каждого, начнем с вас, Людмила Владимировна.

– Я? – изумилась учительница, все это время сидевшая, поджав губы и внимательно слушая других.

– Да, вы, – подтвердил Фома, – вы ненавидели этого человека. Семь лет назад, когда вашей Вареньке было восемнадцать, она связалась с этим проходимцем, которому к тому времени было на десять лет больше, вы не одобряли это, но и не лезли. Валера тогда не был способен на длительные отношения и бросил Вареньку буквально через два месяца. Для вас, Варвара, это был сильнейший удар, молодая девушка была очень эмоциональна и даже пыталась наглотаться таблеток, Варвару откачали, а вас, Людмила Владимировна, отвезли с инфарктом в больницу. Там-то вам Варя и пообещала, что больше этого не повторится. Кстати, под словом «этого» каждый понял свое, мать просила никогда больше не сметь даже думать о самоубийстве, а дочь поняла про отношения. Поэтому хочу сказать вам, Михаил и Варвара, что мама не против ваших отношений, а даже очень за.

– Это вы о чем? – непонимающе спросила Людмила Владимировна.

– Да у них роман, – вставил Фома, потому как оторопевшие Варя и Михаил сидели как в рот воды набрали, – и уже три года.

Удивлены были абсолютно все, но в настоящем шоке была, естественно, обманутая мама. Открыв рот, она сидела и вглядывалась в лицо Варвары, когда же дочь испуганно кивнула, подтверждая слова Фомы, Людмила Владимировна от таких новостей даже закричала, чего раньше за ней не наблюдалось.

– Счастье-то какое, но почему ты не сказала мне, почему скрывала такую радость? – Людмила Владимировна чуть не плакала.

– Боялась, – тихо сказала Варя. – Я очень сильно тебя люблю, а у тебя уже был один инфаркт, – оправдывалась Варвара, не понимая реакцию матери, та не просто радовалась, а была в полном восторге.

– Я хочу попросить руки вашей дочери, – решил взять сразу быка за рога Михаил и, встав напротив Людмилы Владимировны на одно колено, протянул почему-то пустую руку.

– Столько счастья в один день, – растерянно начала будущая теща, внимательно вглядываясь в пустую ладонь почти зятя. – Дорогие мои, я очень польщена, что вы переживали за меня, но это лишнее, – и, решив сгладить неловкий момент с протянутой пустой ладошкой, пожала Михаилу руку. – Я буду только счастливее, если вы будете вместе.

– Давайте не превращать допрос в свадьбу, – перебил все радости Коля, которому очень хотелось домой. – Вот узнаем, кто убийца, и будете праздновать хоть до следующего года.

Немного смутившись, все сели по своим места, а Фома продолжал:

– Получается, вы, Людмила Владимировна, его ненавидели?

– Я уже давно всех простила, – сказала она, но было видно, что это не так.

– Вы, Варвара, тоже под подозрением, это ваша первая любовь, ваше первое предательство, такое долго не забывается, – на этот раз Фома обратился к дочери.

– Что вы, это было так давно, я сейчас влюблена, и мне на него абсолютно все равно, – поправила его улыбающаяся Варя.

– Вы тоже, Михаил, под подозрением, вы могли хотеть отомстить за любимую, – продолжал вытаскивать мотивы Фома.

– Но я не знал этой истории, мне сказали, что они просто расстались, я не думал вообще, что там такая трагедия была, – было видно, что Михаил растерян и говорит правду.

– Ну вот, друзья, круг подозреваемых ширится, – не замечая доводов оппонентов, продолжал Фома. – Давайте пройдем дальше, Инесса. Кто не знает, у нашей прекрасной бизнес-леди давний конфликт с Валерой Цыганом, ну и фамилия ему, конечно, от матери досталась, не приведи господи, – между делом подивился Фома. – С такой фамилией только в табор или на нары. Хотя, скорее всего, там он бы и оказался, если бы не его высокопоставленный папочка.

– С его мамой папа не был расписан, – вставил изучивший этот вопрос Коля Гусик. – Сына признал, но записывать на свою фамилию отказался. До двенадцати лет мальчик воспитывался с мамой, отец участвовал в воспитании только деньгами. Мама же, бывшая модель, решила, что вытянула джекпот, родив богатому человеку сына, на деньги, что давал отец ребенка, молодая мама вела веселую разгульную жизнь. Когда пацану было двенадцать, она скончалась от передоза, и папа взял байстрюка себе. Мальчишка был невоспитан и необразован, единственным рычагом воздействия на него были деньги, он до жути боялся остаться ни с чем, поэтому только папа имел на сына хоть какое-то влияние.

– Совершенно верно, – поддержал Фома, – именно этим влиянием и воспользовалась Инесса, когда конфликт ее сына и мажора Валеры вышел за рамки добра и зла. Затем напротив Инессы ставим галочку и говорим, что у нее тоже был мотив.

– Какой мотив? – психанула Инесса. – Я обо всем договорилась и вот уже два года живу спокойно.

– Но подсознательно вы каждый день боялись, что с папой этого беспредельщика что-нибудь случится и ему уже ничто и никто не помешает уничтожить вашего сына, да и вас в том числе.

– Кстати, вы не вспомнили Аркадия? – спросил Фома Инессу. – Вы говорили Мане, что у него знакомое лицо, не припомнили, откуда такое ощущение?

– Нет, – неуверенно ответила она, вглядываясь в Аркадия, тот же улыбался ей как старой знакомой, но стоило ей отвернуться, как лицо взрослого мужика приобрело просящий вид, именно так он сейчас смотрел на Фому, будто молил не выдавать его.

– Именно Аркадий, – подбирая слова, говорил Фома, – выполнял поручения в детективном агентстве, куда вы обращались для сбора информации по Валере. Странное совпадение, не находите? Но вычислил я убийцу не так, ваши мотивы понятны, но не критичны, самое главное определение – это кто кого видел в тот вечер. Мы обошли всех и спросили вас об этом, еще одного человека я хотел спросить об этом сейчас, Ира, кого вы видели, когда шли туда и когда бежали обратно?

Ира была разбита, было видно, что она разговаривает через силу, что ее единственное желание сейчас – это лечь, накрыться пледом и дальше плакать. Но она собралась и ответила:

– Когда шла туда, видела Аркадия, он гулял с собакой у озера, Инесса бегом пробежала мимо меня в сторону своего дома, обратно – только Аркадия, но, если честно, я особо тогда уже по сторонам не смотрела.

– Я так и думал, – туманно ответил Фома и продолжил: – Опросив вас всех, я выстроил по времени, кто где находился в этот период времени, и понял, что кто-то врет. И вот тогда мне пригодилась запонка, что нашла Мария в своей бане. От Михаила в тот вечер мы все услышали предположение, что она старинная, честно скажу, я не очень верил в эту затею, но все же отослал фото запонки моему хорошему другу, антиквару и страстному любителю загадочных историй ювелирных украшений. Мой приятель позвонил на следующий день и сообщил, что вещь эта уникальна, относится она предположительно к 17–18 векам, изготовлено изделие предположительно аугсбургскими ювелирами. В это время город, который так удачно был расположен на торговых путях с юга Германии на север Италии, славился своими мастерами, в городе их насчитывалось не меньше сотни. Конкретно у этой запонки есть легенда, они никогда не использовались по назначению, если запонки делились влюбленными пополам как талисман любви, то уже ничто не могло их разлучить. Любовь же, которую, по легенде, хранила черная жемчужина, с годами становилась все сильнее. Последний раз запонки всплывали в России в двадцатом веке перед революцией в семье промышленника Яковлева, у которого жена была немкой. После революции запонки не всплывали больше никогда и считались утерянными.

– Интересная, конечно, история и даже несколько познавательная, но что она нам дает? – Инесса как женщина деловая не любила демагогии, хоть и читала романы, написанные Фомой, запоем, но то были выдуманные книжные истории, там все – плод воображения автора, а здесь жизнь и разговор идет об убийстве. – Мне кажется, Фома Фомич, вы немного заигрались, – будто разочаровавшись в нем, с грустью сказала она.

– Да, простите, слабость моя – все эти истории из прошлого, ну не могу устоять, услышав такое, давайте вернемся в поселок. Я нашел человека с этой фамилией, вернее, к кому она имеет отношение, и можно было бы притянуть все за уши, да вот проблема – у этого человека совсем нет мотива, или все-таки есть? Может быть, он сам нам расскажет, и тогда, Николай Васильевич не даст соврать, мы оформим как явку с повинной и срок будет меньше, – тишина разрывала помещение своим звоном, все молчали. – Тогда еще один довод, – будто решился на что-то Фома, – мы обнаружили вторую запонку. Я знаю, что это вендетта, я даже почти уверен, что это не было спланировано, дядь Мить, мы нашли орудие убийства, ваш бур-ледоруб для зимней рыбалки уже у нас, – по-родственному нежно сказал Фома и сел напротив сгорбившегося старика, который все время скромно сидел в углу и молчал.

– Да я уж понял, – грустно сказал дядя Митя. – С чего начать-то мне, а, Фома?

Все находящиеся, включая оперуполномоченного Николая Васильевича Гусика, были в шоке и молча слушали странный диалог двух мужчин, не приятелей, нет, но сопереживающих друг другу однозначно.

– Сначала, – просто сказал Фома.

– Ну, если с начала, то девичья фамилия моей матери – Яковлева, эти запонки достались ей от отца, вырос он в детдоме, его отца и мать расстреляли, а десятилетнего пацана отправили на попечение государства, помнил он, как мама, вложив в его маленькие ручонки носовой платок, в котором лежали две красивые запонки, тихо на ушко, как сказку, рассказала историю о том, что они хранят и берегут любовь двух людей как ангелы. Вытирая слезы, она умоляла сына хранить и передавать по наследству семейную реликвию. Как моему деду, маленькому пацану, в тяжелое время удалось сохранить эти драгоценности, одному богу известно, но потом они перешли к моей матери, а после – мне. Мы с моей женой полюбили друг друга с первого взгляда, я подарил ей этот талисман, и так мы и носили их на шее, – Дмитрий Борисович будто что-то вспомнил, замолчал, вытер рукавом слезу, которая тихо бежала по щеке.

– Это Валерий Цыган сбил вашу жену? – немного решил помочь деду Фома.

– Да, рано утром Аннушка шла домой, ночью ее срочно вызвали на операцию, в тот вечер автобус перевернулся, было много раненых, всех срочно мобилизовали в больницу, хирургом она была у меня хорошим, – продолжил дядя Митя, – а этот из клуба ехал обдолбанный в ноль. Она еще жива была, возможно, и спали бы ее, но он уехал, оставив ее там умирать. Камеры видеонаблюдения все зафиксировали, найти его не составило труда, а вот посадить не получилось. Следователь, который вел это дело, мне так в открытую и сказал, что были задействованы такие люди, что запись с камер пропала, а у подонка появилось железное алиби.

– Этого не может быть, он не такой, вы все здесь придумываете, он не оставил бы женщину умирать, он даже кошек жалел, – кричала Ира, она тоже плакала, но оплакивала она свою любовь, своего принца, которого нашла в Валере и безумно любила, однако в этом человеке хорошее видела только она.

– Может, дочка, может, – вздыхая, будто извиняясь, сказал дядя Митя.

– Вы боролись? – спросила Инесса, сильная женщина увидела в этом старике родственную душу, ведь он тоже пострадал от рук этого мерзавца. Ей было очень его жаль, всей душой жаль. На миг она поставила себя на его место и спросила себя, решилась бы она на убийство ради сына, и что ее окончательно испугало – что она не смогла твердо сказать нет.

– Да, я стучался во все инстанции, – продолжил Дмитрий Борисович, – но это было бесполезно. Тогда я продал квартиру в городе и поселился здесь. Специально не покупая ни телевизор, ни телефон, чтоб не видеть несправедливость, что происходит каждый день, чтоб нечаянно не нарваться на довольное лицо этого подонка. А по телику и его, и его папашу частенько показывали, сидят в первом ряду в какой-нибудь развлекательной передаче, смеются, комментируют, а я дышать не могу, жить не могу да и не хочу. Вот тогда я и придумал себе такого мужичка, любителя рыбалки, добродушного и всем помогающего, и стал так дальше жить, хотя нет, неправильное слово, вернее сказать, доживать. Помните, как у Евтушенко: «И, если умирает человек, с ним умирает первый его снег, и первый поцелуй, и первый бой, все это забирает он с собой». Дмитрий Борисович был частью мира Анны, и он ушел с ней, а остался дядя Митя. «Таков закон безжалостной игры, не люди умирают, а миры». Но не мог я до конца забыть и простить, когда-то мама сказала мне, что в жемчужинах находятся ангелы, которые берегут любовь двух людей. Вот к своему ангелу я и взывал каждый день, просил возмездия, умолял помочь, а он очень скромный, он робко стоял и ждал своей очереди, не обгонял никого, не кричал «я здесь стоял», не толкался локтями, уверяя остальных: «мне очень нужно, я только спросить». Я благодарен ему за то, что не бросил меня, за то, что дал мне шанс, за то, что был все это время со мной. Я даже благодарен ему за его робость, это дало время все осмыслить и настолько возненавидеть это существо, что со временем я стал способен убить, раньше я бы не смог этого сделать. Десять лет назад, когда моя душа еще не умерла, я не был на это способен. Моя душа по капельке все десять лет умирала, с каждым днем, прожитым без нее, с больной мыслью, что могло быть все иначе, если бы не этот подонок.

– Да как вы можете, – закричала Ирина и, бросившись на старика, вырвала у него его деревенскую шапку-ушанку и начала бить его. Участковый Данил с трудом оттащил ее и вывел из комнаты, Ирина кричала, пиналась и проклинала дядю Митю. С их уходом наступила тишина, все молчали, не зная, что сказать. Даже опер Коля стеснялся задавать вопросы, уж очень жалко было деда. Но, видимо, дядя Митя сам понимал, что должен договорить.

– Вы знаете, молитвы наши доходят, но, видно, с опозданием, а может, господу лучше знать, когда нам послать помощника. В любом случае я не верю в совпадения, привело его провидение в нашу деревню не просто так. Я уверен, что это мой робкий ангел возмездия привел его на встречу ко мне. Вы не думайте, я не планировал его убивать, просто увидел, как он заходит в Манину баню, я как завороженный пошел за ним следом. Мне хотелось, чтоб он испугался при виде меня, просил прощения, молил о пощаде, но…

– Но только не этот человек, – грустно продолжила за него Людмила Владимировна.

– Да, вы совершенно правы, сначала он вовсе меня не узнал, а когда я напомнил ему, кто я, он начал говорить гадости, расхаживая по бане как император, принимавший челядь у себя во дворце. Я остолбенел, не зная даже, что сказать, он же по-барски скомандовал мне «пошел вон» и повернулся ко мне спиной, всем видом показывая, что не желает больше со мной разговаривать и не боится меня. Так как я собирался на рыбалку, у меня был бур. Честное слово, я даже не помню доподлинно, как это случилось, я ударил по голове со всей силы, и он упал в бассейн, я же ушел домой. Сев возле дома на лавочку, увидел, что бур у меня весь в крови, но я не знал, жив он или нет.

– Зачем вы утащили его оттуда? – спросил Фома.

– Сидел я как в прострации, не понимая, сколько времени, но из этого состояния меня вывел Манин крик, я видел, как она упала и как вы ее отнесли к себе. Тогда я подумал, что нечестно поступил, подставив невиновного человека, и пока она была у вас, я вернулся и отнес его на озеро, когда вытаскивал его, видимо, запонку и потерял. Я до сих пор ее как талисман на цепочке носил, видать, зацепился за что-то и порвал. А возможно, выполнил ангел возмездия мою просьбу, да не захотел иметь со мной больше никакого дела.

– А затем решили, что сами должны труп найти? – наконец вставил и свой вопрос Николай Васильевич.

– Да, не по-христиански это – лежать мертвому посреди живых, ведь его могли и до весны не найти, кроме меня, почти никто зимой не рыбачит в нашем поселке.

Дядя Митя весь сгорбился и смотрел только в пол, казалось, что ему очень стыдно взглянуть людям в глаза.

– А ты как понял-то? Что я это натворил? – лишь подняв глаза на Фому, спросил он.

– Понимаешь, не сходилось как-то, ты всех видел, а тебя никто, только Михаил, который стоял у забора, видел, как ты с буром возвращался. Потом ты сказал, что Инессу видел, ну, если верить Михаилу, то ты дома должен уже был быть и никак не мог ее видеть, значит, возвращался ты, но не к озеру, потому как там Аркадий был весь вечер, а он тебя не видел. Вот и выходило: либо они все врут, либо ты один. Ну, а если ты врешь, значит, есть что скрывать, вот и накопали мы на тебя все остальное.

Фома вздохнул, понимая, что все правильно, что этот человек – убийца, но никак не мог убрать ощущение, что предал хорошего человека.

– Возвращался ты с буром, рассудив, мы решили, что, скорее всего, это есть орудие убийства, мы с Даниилом его нашли и уже на экспертизу отправили, а запонка жены – это вообще гениально, вписать масляными красками украшение в портрет – думается мне, не сам ты это делал.

– Да, есть умельцы, красиво очень получилось, – посетовал дядя Митя. – Оторвали?

– Да, – мотнул головой Фома.

– А ты, дочка, меня сильно не суди, – это уже дядя Митя обратился к Мане, будто ее мнение для него было особенно важно. Когда на него надели наручники и Коля по телефону решал, куда транспортировать пойманного преступника, он решился поговорить именно с ней. – Жизнь – она, знаешь, какая, сегодня ты знаешь, как жить, а завтра уже нет. Я не оправдываюсь, скорее всего, нет мне прощения ни по божеским, ни по житейским законам, но я сам себе судья и палач. Ты мне, Мань, очень нравишься, ты мне мою жену Аннушку очень напоминаешь, хочешь, дам тебе совет? Не потеряй Фому, хороший он мужик. Видно, в жизни натерпелся много, осторожничает, но от этого он только лучше, поэтому как больше будет ценить тебя, держись его, дочка, и будь счастлива.

Сказав все это, он опустил голову и вышел на улицу, не дожидаясь своего растерянного конвоира Колю, будто не хотел, чтоб она видела, как он плачет.

* * *

Дом Людмилы Владимировны принял грустных и растерянных людей, как мать принимает загулявших детей, с нежностью и любовью. На столе было так много еды, словно хозяева загодя ждали гостей и готовились к их приходу очень тщательно и с душой. На самом же деле все получилось спонтанно, выйдя на улицу, все встали как вкопанные, и никто никуда не шел, была глубокая печаль. Варвара и Михаил, уже не стесняясь никого, стояли в обнимку, но тоже с грустью на лице.

– Ну что, «полмира плачут, полмира скачут», как любила говаривать моя мама, – сказала Людмила Владимировна. – У нас, ребята, по-моему, сегодня помолвка, прошу всех к нам.

И никто не отказался, не хотелось оставаться один на один с воспоминаниями сегодняшнего дня, хотелось прикоснуться к чему-то хорошему, и помолвка была сейчас как никогда кстати. После хорошего вина и Вариного угощения всех немного разморило. Тогда Михаил взял скрипку и начал играть что-то такое лирическое и щемящее, что именно, Маня стеснялась спросить и показать себя необразованной, но мелодия была настолько настоящей и так лилась, что она расплакалась. Так стало жалко всех – и дядю Митю, и Ирку, что весь вечер проплакала, и Нину, которая даже смотреть в сторону сестры отказывалась, считая себя преданной. Жалко было и Инессу, женщину сильную, но которая очень хочет почувствовать себя слабой, и Аркадия, который тайно влюблен в эту сильную женщину уже много лет, но из-за комплексов неполноценности даже мысль открыться ей приводит его в ужас.

– Оу, все, нам пора, Марь Иванна поплыла, – сказал Фома, увидев Манины слезы, и начал собираться. – День был, друзья, очень напряженным, через четыре дня новый год. Предлагаю встретить его всем вместе, нам столько пришлось пережить, что мы стали почти родные. Где, давайте созвонимся и обсудим после, пока предлагаю свою веранду, – Фома все это говорил и автоматически помогал одеваться шмыгающей Мане. Днем немного потеплело и к вечеру автоматически дорожки покрылись льдом, на улице Фома поддерживал свою спутницу под локоток, чтоб она не упала. Дойдя до «гнезда», Маня резко вырвала руку и почти прокричала:

– Мираж это все, мираж, снег, вечер, новый год, и мы с вами тоже мираж, – и, взглянув Фоме в глаза, продолжила: – Так не бывает, жила себе вот такая девочка Маня.

– Вы себе снова льстите, при всем моем уважении на девочку вы не тянете, – вставил Фома, ухмыляясь на один бок. Его забавило то, какая она сейчас, настоящая.

– Не перебивайте меня, – было такое чувство, что Маня именно сейчас на что-то решилась. – Так вот, никто на нее даже внимания не обращал, а последние десять лет она вообще даже на свидания не ходила, не считая, конечно, Славика и его лекции про созвездие Водолея.

– Зря вы так, – снова вставил Фома, – Мирослав – тоже мужчина, так что не принижайте свои успехи.

– Не перебивайте меня, – Маня уже переходила на крик, все, что она сейчас говорила, лилось у нее из души, ну, или из выпитого глинтвейна. – А тут волшебным образом появляется мужчина, – продолжала она, – как подарок от Деда Мороза, и умный, и свободный, и Мане знаки внимания оказывает.

– За комплименты, конечно, спасибо, если что, еще я красивый, просто из-за бороды этого не видно, но со знаками внимания вы преувеличиваете, тут еще спорный вопрос, кто кому.

– Так не бывает, я знаю, – не слушая его, продолжила Маня.

– Откуда? – тихо спросил Фома.

– Потому что Маня – это я, – обреченно, словно произнесла себе приговор, сказала она.

Еще минуту они стояли, молча глядя друг другу в глаза, а потом Фома, будто решившись прыгнуть с тарзанки, закрыл глаза и поцеловал её.

Аугсбург, 29 декабря, 1682 год

Отец отговаривал Габриэль ехать к графу, но она была категорична, она обязана его увидеть. Когда девушка узнала, что граф жив, но именно год назад, в тот день, когда он возвращался после их встречи, на него напали разбойники, которых немало развелось после войны, и, ограбив графа, еще и нанесли ему увечья. Раны за год зажили, а вот лицо было очень изуродовано. Папа сам не видел, так как граф ни с кем не встречается, эту информацию ради любимой дочки он достал, покупая слуг, что вхожи в дом.

– Он не выйдет к тебе, стоит ли из-за этого так долго трястись в карете? – в который раз отец призывал дочь к благоразумию.

Но Габриэль не слушала отца и лишь, поджав губы, смотрела в окно, и он наконец сдался.

Подъезжая к старому, но красивому замку, где жил граф, она начала сомневаться, правильно ли она поступает.

Провели гостей в огромную залу, каких еще юная Габриэль не видела, слуга, что встретил их, спросил, как представить, и ушел, оставив отца и дочь одних. Света почти не было, лишь несколько свечей тускло освещали пространство. Прошло минут десять ожидания, которые Габриэль показались вечностью.

– Я прошу прощения, – это слуга появился из тени, словно привидение, – граф не может вас принять, он болен.

Вздох отца пронесся над залом, откликаясь множественным эхо, случилось именно то, что он и предполагал, – им отказали.

– И вот еще он просил вам передать, – слуга протянул поднос, на котором лежала запонка, та самая. Кровь ударила Габриэль в голову, значит, он сберег ее, когда разбойники напали на него и ограбили, именно ее он сберег. Это значит, она ему не безразлична. В другом конце залы в темном углу она заметила движение, схватив с подноса запонку, она, огибая слугу, побежала туда.

В глубокой тьме, прижавшись к стене, стоял граф, протянув ему обе запонки, Габриэль сказала:

– Милый граф, в знак нашей помолвки примите от меня этот подарок.

Стояла такая тишина, что было слышно, как часто дышит отец в другом конце залы. Но Габриэль молчала, желая услышать ответ.

– Свет, – крикнул граф.

С другого конца слуга принес канделябр, когда он подошел, граф вырвал подсвечник и поднес к лицу.

– Ну что? Вы еще хотите быть обрученной со мной? – гордо и холодно спросил он.

Некогда красивое лицо пересекал шрам, он уродливо шел от лба до подбородка, исказив даже глаз. Впечатление, которое граф решил произвести на Габриэль, возымело обратный эффект, увидев его, она облегченно вздохнула и ещё упорнее протянула руки с подарком.

– Милый граф, я так рада, что вы выжили тогда, а шрам на вашем лице лишь украшает, делая вас еще мужественней. Не заставляйте девушку так долго стоять, протягивая подарок.

Отдав слуге канделябр, он, встав на одно колено, взял её руки, в которых лежали запонки, в свои и сказал:

– Я не смел ехать к вам в таком виде, когда эти разбойники ранили меня, именно эта запонка помогала мне жить. Мне казалось, что она живая, она давала мне надежду, если она со мной, то всё ещё возможно. Мне даже казалось, иногда от жемчужины я слышал ваш голос.

– Я постоянно разговаривала с ней, – призналась Габриэль, – спрашивала, где же мой граф, неужели он меня…

– Забыл, – закончил за нее Вольфганг. – Именно этот вопрос в бреду ночи я слышал, мне казалось, что я схожу с ума, и тогда я ей отвечал: «Нет, я по-прежнему помню мою…» – он смутился.

– Голубоглазку? – спросила Габриэль.

– Да откуда вы знаете? – удивленно спросил граф.

– А это уже мне слышалось в ответ, – улыбнулась Габриэль.

– Я уверен, в этих жемчужинах есть ангелы, что берегут нашу любовь. Пока запонки у нас, всё будет хорошо. Габриэль, вы будете моей женой?

– Да, – не задумываясь, ответила она.

И, глядя друг на друга, они не заметили, как жемчужины в их ладонях, как маленькие солнца, загорелись на мгновенья и потухли, словно подмигнули друг другу, мол, теперь все будет хорошо, любовь спасена.

Три дня до Нового года

Маня проснулась в своей кровати в «гнезде» и, не открывая глаз, осторожно потрогала матрац, но наткнулась на пустоту. Неужели ей это все приснилось? Поцелуи, Фома, какой-то нелепый хохот, то ли от того, что так хорошо, то ли от неловкости и нереальности происходящего. Она села на кровати и уставилась на дверь комнаты, гипнотизируя её, но ничего не происходило. Тогда она влезла в спортивный костюм и спустилась вниз, на столе стояли две кружки, наполненные кофе, запах которого заполнял всю столовую, рядом стояли две тарелки с красивейшей яичницей-глазуньей. Приборы и салфетки, а также тосты присутствовали тут же, не было только Фомы. Боясь сесть за стол и нарушить фэншуй, по которому все было расставлено на столе, она подошла к окну. Во дворе Фома в своем фирменном тулупе и шапке-ушанке, орудуя огромной лопатой, чистил дорожки от снега. Тот летел во все стороны, он цеплялся за бороду, шапку, тулуп, делая его похожим на Деда Мороза. Быстро обув сапоги и накинув дубленку, без шапки Маня выскочила к нему во двор. Увидев ее, он остановился, будто не зная, как вести себя, понимая, что ночь все изменила, а вдруг нет? Но Маня не дала ему даже опомниться, она с разбега плюхнулась в его большой и теплый тулуп, прижалась к нему лицом и зашептала:

– Я ведь думала, уже никогда, – сбивчиво начала она, – думала, не случится в моей жизни такое. Думала, забыл бог про меня и, когда раздавал на небе любовь, не заметил неприметную Маню. А он ждал, понимаешь, ждал момента, что я оценю, не просто приму с благодарностью, а буду знать цену любви, отношениям. Дорожить ими буду, как мать долгожданным чадом, как путник глотком воды в пустыне. Ты даже не представляешь, как я тебя ждала. Я ночью написала тебе стих, это первый стих за многие годы, ты как будто разбудил меня от спячки.

Милый, нежный, любимый, родной, —

Тихо-тихо шепчу я тебе.

Посиди хоть секунду со мной,

Я тебе расскажу о себе.

Врать не буду, не думай,

Но и правды всей не скажу.

Посовестившись с собой,

Я немного все ж умолчу.

Ведь не надо знать тебе,

Как жестоко я ошибалась,

О препятствиях в подлой судьбе

И о том, кому в ноги кидалась.

И я перестала ждать,

И я перестала верить.

И стала я умирать,

Покрепче захлопнув двери.

Ведь я тогда и не знала,

Что где-то на свете есть ты.

Я даже уже не гадала,

Устала портить цветы.

Ты только не обмани

Мои надежды опять.

Я ждала тебя, ты пойми,

Я лучше всех умею ждать.

Фома понимал, что он должен что-то ответить, но все слова застряли в горле, поэтому он сказал то, что первое пришло на ум:

– Я приготовил нам завтрак, но не стал есть без тебя, решил подождать, пока ты проснёшься.

Для Мани эти слова были сродни объяснению в любви, и она, не сдержавшись, сама поцеловала его при свете дня, без смягчающих обстоятельств типа вина и темноты.

– Да, Марья, это будет моё самое большой удивление в уходящем году, – услышав голос, они обернулись. У калитки стояли две дамы и внимательно их рассматривали.

– Привет, Лёля, – словно извиняясь, произнесла Маня. – Доброе утро, Марго.

Фома же стал разглядывать гостей не менее пристальным взглядом, чем они его. Одна из прибывших дам была очень яркая и импозантная женщина преклонных лет, в шикарном полушубке из каракульчи, с ярким макияжем и прической а-ля Коко Шанель. Она была стройной и довольно привлекательной для своих лет. В руке леди держала что-то похожее на трубку, но когда она этим затягивалась, то пар огромными клубами поднимался в небо и пах ванилью и персиком. Фома вспомнил: он видел такой аппарат, кажется, он называется вейп. Вторая же была более молода, ей было лет тридцать пять, женщина была более насмешлива, чем ее спутница, именно она произнесла грубое приветствие в сторону Мани. Таких Фома называл «леди-совершенство», а еще она была фантастически красива. Черные волосы обрамляли ее белую кожу, фигуру подчеркивал исключительный брючный костюм, но при всем великолепии ее голубые глаза искрились холодом, при всей своей улыбчивости смотрела она, будто Снежная королева бросается своими ледяными осколками, остро и больно. Королева хотела еще что-то произнести, но, видно, дама, что дымила рядом, имела право первой скрипки, потому что она, подняв руку, приказывая замолчать, сказала:

– Здравствуй, Мария, ты представишь нам своего друга? – голос у дамы был не соответствующий внешности – властный и звонкий.

– Да, конечно, – засуетилась Маня, – познакомьтесь, это мой близкий друг Фома, – Маня сделала ударение на слово «близкий» и опустила глаза. – Он писатель, – Фома понял, что ей очень хочется, чтоб он им понравился, и решил ей помочь. – Познакомься, Фома, это моя любимая и единственная тетушка Марго.

На этих словах Фома взял Марго за кончики пальцев и поцеловал ее руку.

– Очень приятно познакомиться, Мария очень много о вас говорила и только в восхитительных тонах, – очень по-светски поприветствовал он тетушку.

Марго подход оценила, ничего не ответила, лишь одобрительно приподняла правую бровь.

– А это моя двоюродная сестра Мальвина, – продолжила знакомить смущенная Маня.

Фома проделал все то же и со Снежной королевой, но решил ее немного задеть.

– А о вас я больше наслышан как о Лёльке почему-то, странно, ведь у вас такое красивое имя, так и хочется поинтересоваться, где спрятался Буратино.

– А Фома у нас гостит? – игнорируя его, спросила задетая Мальвина у Мани, вырвав руку у бородатого нахала.

– Что вы, – улыбаясь, ответил он, – я ваш сосед, живу вон там, – сказал Фома, показывая рукой в сторону своего дома, – зашел к Марии пожелать доброго утра и почистить дорожки, надо, знаете, держать себя в форме, а то работа за компьютером расхолаживает.

Видно было, что Фома говорит с иронией, как бы насмехаясь над Мальвиной.

– Разрешите, – решил добить их своими манерами Фома, – я занесу вам чемоданы в дом и пойду, вам нужно отдохнуть с дороги, да и мне пора.

Когда Марго уже поднималась на крыльцо, она обернулась и, поколебавшись секунду, сказала:

– Фома, я приглашаю вас сегодня вечером на ужин, в девятнадцать ноль-ноль, прошу вас не опаздывать, не разочаровывайте меня, – и, продолжая дышать чем-то фруктовым, она в сопровождении Мальвины вошла в дом.

– Ты можешь не ходить, – сказала Маня, когда закрылась дверь.

– Ты стесняешься меня? – спросил Фома.

– Нет, что ты, но за столом они тебя заклюют, к вечеру еще приедут Илья с Марикой, а они у нас что-то типа мажоров. Если Мальвина сама всего достигла в жизни, она злая, но справедливая, уважает людей, кто добивается успеха, то Илья с Марикой, по-моему, вообще никого не ценят.

– Почему к тебе эта Лёлька относится свысока? – спросил Фома.

– Я неудачница, – очень спокойно, будто проговаривая какой-то общеизвестный факт, сказала Маня. – Вот про тебя, уверена, когда Мальвина узнает, сколько ты написал книг, то зауважает обязательно. Понимаешь, ее отец, мой дядя Игорь, всю свою жизнь проработал учителем в школе, это ее боль, его она тоже считает неудачником, поэтому она ценит только успешных людей. А вот Илья и Марика – это её противоположности, их отец, младший брат Марго, дядя Ильдар, – успешный бизнесмен, поэтому они апатичны и не амбициозны. Илья еще ничего, он работает в институте преподавателем, но вся его семья, включая жену и двух девчонок, живет за счет папы, Марика же в институт даже не поступила. Она ведет беззаботный образ жизни, тратит папины деньги и любит стебаться над людьми.

– Я справлюсь, ты знаешь, у меня насчет тебя серьезные намерения, а это подразумевает под собой, что я непременно с ними встречусь в будущем, так зачем тянуть, иди, готовься и за меня не переживай, – и, поцеловав ее, ушел домой, а Маня, пока не замерзла, стояла и пыталась унять сердце, которое хотело выпрыгнуть из груди. Ей очень хотелось сохранить ощущение счастья подольше, Маня знала наверняка, что стоит ей зайти в дом – и её опять заставят поверить в то, что она неудачница.

* * *

– Мария, у тебя появился жених, а ты ходишь при нем в этом ужасном спортивном костюме, – Марго говорила спокойно и высокомерно, выпуская горы пара из своей чудо-машинки. Как всегда, после ее приезда жизнь в «гнезде» закипела. Под ногами путались работники клининговой компании, натирая до блеска пол. Повара, выписанные ею из ресторана, готовили обед и праздничный ужин, а дворники чистили от снега участок.

– Или ты считаешь, что можешь покорить его яичницей, которую мы с Лёлей нашли сегодня на нашем столе? – Марго говорила с Маней снисходительно, словно с умалишенной, которой так трудно что-то объяснить.

– Я понимаю, что к твоим сорока годам у тебя совсем нет опыта, вот я, к примеру, в твои годы была трижды замужем и, хочу заметить, уже миллионершей. Лёля в свои тридцать пять в первом разводе, дай бог не последнем, имеет квартиру в центре, должность и прекрасного сына десяти лет, – когда Марго хвалила Лёльку, та расцветала, выпячивала грудь и еще презрительней смотрела на Маню.

– Хотя, учи тебя, не учи, все одно, – печально продолжила тетя. – Ты хоть к ужину оденься, как подобает, не опозорь нашу семью.

На этих словах в дверь вошли припозднившиеся племянники Илья и Марика, родные брат и сестра с разницей в возрасте пятнадцать лет, шумно гогоча, ворвались в пространство гостиной, спасая Маню от расстрела обидными высказываниями тетушки.

– Тетя Марго, – Илья первым кинулся к тетушке и начал целовать ей руки, – благодетельница, ты спасла меня от нудных походов по магазинам в поисках подарков к Новому году двум чудовищам, которые именуются моими дочерьми.

– Тебе, Илья, пора менять очки, – тетушка была, как всегда, в своем репертуаре, – они делают из тебя подростка.

– Но, Марго, это «Булгари».

– Да хоть «Гуччи», ваш отец со своими деньгами не приучил вас, что бренд – это только полдела, должен быть еще и вкус. Вот хотя бы посмотри на свою младшую сестру, ей двадцать пять, а одевается она, будто ей шестнадцать. Мне кажется, твоим родителям надо было предохраняться на старости лет, здравствуй, Марика, и вытащи жевательную резинку изо рта, не раздражай меня.

Пока Марго занялась вновь прибывшими, Маня потихоньку поднялась к себе в комнату и закрылась. Простыни еще помнили тепло, Маня уткнулась в них носом и счастливо уснула.

* * *

Марго Бёркс, а в девичестве Рита Денисова, всегда знала, что ей делать. Даже в детстве, когда в своем послевоенном детстве, засыпая на матрасе, туго набитом сеном, которое они с братьями каждую субботу меняли, и поэтому он был мягче, чем ватная подушка, та от времени превратилась в камень, уже тогда она знала, что делать. Когда в восемнадцать лет выходила замуж за болгарина и уезжала из страны, наверняка зная, что навсегда, а слезы матери и крепкие объятия отца рвали ей сердце, то и тогда она знала, что делать. Это чувство было самой постоянной составляющей всей ее жизни. Сейчас, сидя на своей Родине, в доме, который построила она, в комнате, которую она называла своим будуаром, это была самая шикарная спальня в этом доме, с собственной ванной и кабинетом, она впервые в своей жизни не знала, что делать.

Звонок, который вверг ее в ступор, прозвенел за полчаса до званого ужина, и сейчас еще можно все изменить, но вот сможет ли Марго после этого спокойно жить – это вопрос риторический. Раньше она много курила, очень много, прикуривая одну сигарету от другой, это, как ни странно, помогало ей размышлять и принимать правильные решения. Но возраст берет свое – десять лет назад ей пришлось бросить, организм требовал уменьшить дозу никотина, решив заменить это модным в Европе вейпом, по сути, Марго поменяла одну вредную привычку на другую. Разница была лишь в том, что теперь вокруг нее пахло не табачным дымом, а персиком, лавандой и мятой. Сейчас ей, как никогда, было необходимо подумать, как назло, чудо-машинка стоял на подзарядке, в принципе, можно было парить и так, это возможно в модификации ее аппарата, но тогда пар выходил вялым и прозрачным, не приносящим удовольствия. «Пора покупать новый, – думала Марго, – часто стал разряжаться этот говнюк». Стук в дверь заставил её вздрогнуть. «Пора брать себя в руки, чего ты боишься, тебе семьдесят лет, в конце концов, твои трое мужей на небесах уже заждались тебя, наверное», – грустно сама с собой пошутила она и своим обычным тоном ответила:

– Войдите.

– Марго, приехал парикмахер-визажист приготовить тебя к ужину, – просунув голову в будуар, сказала Лёлька.

– Зови, – скомандовала та, – и подай мне мою электронную трубку, буду думать.

* * *

Все, что касалось Марго, всегда все было на высшем уровне. К семи часам стол был накрыт по всем правилам этикета, приглашенный официант раскладывал салфетки, приборы и тарелки, которые занимали свое, только им предназначенное, место. Столовые приборы разложены строго симметрично. Центр стола четко выделен, там стояла великолепная утка, запеченная целиком. Бокалы под вино и аперитив, вилки, ножи строго разложены под меню сегодняшнего вечера.

Маня, надев свое праздничное платье, бардовое, с белым воротником, и белыми манжетами, и юбкой плиссе, выглядела как учительница младших классов. Уложив самостоятельно волосы, как ей показалось, очень даже красиво, она уже ходила вокруг стола. Манюня очень переживала, она боялась, что Фома не знает, какой вилкой есть салат, какой нож для рыбы, что на тарелке для хлеба, которая стоит слева, лежит салфетка и что ее нельзя ни в коем случае заправлять за воротник одежды, а также как правильно складывать приборы после еды. Для Мани это было нестрашно, она и сама не очень любила все эти тонкости этикета, но вот остальные будут смеяться над ним, как только он даст им хоть малейший повод.

– У нас на ужин сегодня улитки, – это была, конечно, Лёлька, она словно прочитала Манины мысли и решила не ждать до ужина, а начать смеяться прямо сейчас. – Твой дед хоть знает, что такое улитки? Ты бы предупредила, а то начнет глотать целиком.

Лёля была в ударе, у неё, как никогда, получались колкости, видимо, настроение на нуле. Маня решила промолчать, лишь негромко заметила:

– Он не дед.

Вниз спустился Илья, он был без очков, на Манин безмолвный вопрос ответил:

– Линзы надел, ты же знаешь Марго, легче согласиться.

Но вот кому было просто все равно – это Марике, она спустилась со второго этажа в еще более эпатажном наряде, что-то яркое и бесформенное мешком висело вверху и белые, почти прозрачные лосины обтягивали ее худые, как спички, ноги. От всего этого пахло брендом, но не вкусом.

– Если бы не мамины мольбы, меня бы здесь вообще не было, – сказала Марика, которая была молода, красива и, как все мажоры, бесшабашна.

– Была бы твоя воля, то ты бы из клубов не выходила и поглощала спиртное тоннами, – резко оборвала ее Лёлька.

– Не трогай сестру и завидуй молча, – миролюбиво вступился Илья за младшую, – пусть живет, как хочет, в отличие от тебя, да и от меня тоже, она может себе это позволить.

– Ты взрослый и, по-моему, неглупый мужик, ты-то должен понимать, к чему приводит такой образ жизни, – презрительно сказала Лёлька.

– Это просто молодость, я понимаю, у тебя этого не было, тебе не понять, – Илья издевался над Мальвиной, – а у меня было, и это беззаботное время – лучшее, что было в моей скучной жизни.

– Не надо за меня заступаться, я не немая, – перебила брата Марика. – А кто это у нас тут решил, что может читать мне проповеди? – теперь она обратилась к Лёле. – А это наша Мальвина, которая ненавидит все, даже свое имя, а это та самая, что вышла замуж только потому, что будущий муж смог пристроить ее в МГИМО. Или нет, та, что ненавидит собственного ребенка, так как он похож на нелюбимого мужа как две капли воды. А может, та, которую месяц назад уволили с работы за некомпетентность, и она усиленно это от всех это скрывает, особенно от своего кумира, несравненной Марго? Что будет, когда тетушка разочаруется в своей любимице и лишит ее наследства? Наша Мальвина останется ни с чем, получится, зря всю жизнь прогибалась она под деспота в юбке, зря терпела все унижения и пойдет она работать в школу за двадцать тысяч рублей, учить переростков английскому языку.

Маня и Илья уставились на Лёльку в недоумении, от уверенности Мальвины не осталось и следа, она, еле сдерживая ярость, прошипела:

– Заткнись, тупица.

Но стоило Марго заскрипеть ступенями деревянной лестницы и появиться в гостиной, настроение сразу у всех изменилось, оно стало тихое, как будто только что бушевавшее море вдруг обратилось в полный штиль.

– Гости уже пришли? – спросила она, спускаясь с лестницы.

– Гости, – ответила ей заведенная перепалкой Лёлька, – у нас сегодня в гостях только Манин знакомый, бородатый деревенский мужик, а такие, как правило, вовремя не приходят.

– Ты невнимательна, Мальвина, на какое количество гостей у нас накрыт стол?

Все автоматически повернулись считать приборы, но опередил всех, конечно, институтский профессор Илья, он хоть и поменял очки на линзы, но глупее от этого не стал.

– На семь человек, кого еще ждем, тетушка? – веселым голосом ответил он, стараясь восстановить добродушную атмосферу вечера.

– Сегодня у нас в гостях будет мой личный душеприказчик, нотариус Петр Сергеевич Ланской.

В этот момент прозвенел звонок в дверь.

– А вот и он, Мария, встреть гостя, – повелительным тоном сказала Марго.

На пороге стоял привлекательный мужчина в строгом костюме с букетом цветов и огромным тортом.

– Проходите, – не удостоив гостя даже улыбкой, сказала Маня, развернулась и первой пошла в гостиную.

– У нас гости, – рассеянно оповестила всех она и села за стол. Гость стоял посередине и в каком-то немом удивлении смотрел на Маню.

– Мария, ты невыносима, Фома Фомич – твой гость в первую очередь, посади его за стол и прими подарки.

Пока Маня приходила в себя с выпученными глазами и открытым ртом, Фома подошел к Марго и вручил цветы.

– Это вам, вы великолепно выглядите, – галантно произнес он.

– Да и вы похорошели после того, как сбрили свою ужасную бороду, прошу вас, присаживайтесь за стол между мной и Марией. Если я буду на вас дымить, вы не против? – было видно, что Марго взглянула на Фому по-другому.

– Не беспокойтесь, я военный, да еще и врач, у меня к этому полный иммунитет, – сказал Фома, садясь на стул и попутно поднимая Мане упавшую нижнюю челюсть. – Расскажите, что это у вас такое?

– Это моя паровая машина, я раньше много курила и без этого просто себя не представляла, но прогресс помог мне заменить сигареты этим, – сказала Марго, выпуская клубы пара в воздух. – Это называется вейп, но, честно сказать, поменяла шило на мыло, не менее дурная привычка, только я теперь еще и привязана к розетке, – рассмеялась грустно Марго, и все за столом поддержали ее.

Пока Марго знакомила Фому с ее чудо-машинкой, он повернулся и шепнул тихо Мане:

– Вы не перестаете меня удивлять, проводите с человеком ночь и уже к вечеру следующего дня не узнаете его, поразительно.

– Познакомьтесь, Фома, – немного громче сказала Марго, привлекая внимание гостя, – это Илья и Марика, дети моего младшенького братца Ильдара.

– Очень приятно, – Фома встал и пожал руку Илье и поцеловал Марике. – Вы знаете, – обратился он уже к Марго, – поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, я выявил закономерность, у вас что, в семье всех мужчин зовут на букву «И», а женщин – на «М»?

За столом все захохотали, кто-то весело, а кто-то печально.

– Вы наблюдательны, быстро умеете классифицировать информацию и делать смелые выводы, вы начинаете нравиться мне, Фома, – произнесла Марго. – Что будете на аперитив?

– Кампари, – сказал Фома, и приглашенный официант поставил перед ним бокал.

– Марика, хочу заметить, что ваш стиль гранж в одежде очень органичен, вы увлекаетесь модой или работаете в фешен-индустрии? – сказав это, Фома заставил всех впасть в ступор, даже саму Марику.

– Нет, – удивленно сказала она, – но я люблю все, что связано с модой, одеждой и магазинами. Вот видишь, Марго, – обратилась она к тетушке, – я прекрасно разбираюсь в моде.

– А вы чем занимаетесь? – спросила Лёлька, немного поражаясь, как серая мышь Маня могла заполучить такой экземпляр.

– Я пишу романы о любви, их действия происходят в 18–19 веках, – ответил Фома, понимая, что встает на скользкий лед.

– И много вы написали? – это Илья вступил в игру – нащупать слабое место гостя.

– Не много, шестнадцать, – скромно ответил Фома.

– А, это то чтиво, которое читают старые девы и снимают в сериалах на федеральных каналах, – засмеялась Марика, забыв, что пять минут назад Фома похвалил ее.

– И что, даже такое творчество продается? – спросила Лёлька, которая все всегда сводила к деньгам.

– На хлеб хватает, – туманно ответил Фома и продолжил: – Творчество – понятие субъективное. Вот возьмем, к примеру, фильм Михаила Казакова «Покровские ворота», ведь чудесный фильм, не правда ли, все согласны?

– В этом я с вами соглашусь, – сказала Лёлька, остальные просто покивали головами.

– Когда он вышел в первый раз на экраны, зритель воспринял его холодно, а вот через несколько лет, при повторном просмотре, зрители впали в полный восторг. Что изменилось? Фильм – нет, люди – нет, изменилось настроение в стране, изменилась атмосфера вокруг, воздух, если хотите. И вот это уже стал не жалкий водевиль, а шедевр киноиндустрии. Вспомните великих художников, музыкантов, писателей, которые ушли не понятыми и не признанными, ведь они не бросили свое дело только потому, что им кто-то сказал, что это плохо, писали в стол, потому что не могли не писать, потому что физически начинали болеть, когда бросали свое ремесло.

– Значит, вы причисляете себя к великим? – уже не так насмешливо спросила Лёлька.

– Я причисляю себя к тем, кто не может не писать, – с достоинством сказал Фома и, нащупав Манину руку под столом, сжал ее.

– Знаете, бывает так, человек очень много рисуется, а внутри пустота, – усмехнулся Илья.

– Согласен, а бывает, как в вашем случае, человек и порядочный, и умный, но никак не может этого показать, – ответил Фома.

Все замерли, включая Илью, не поняв, оскорбил сейчас гость его или похвалил.

К облегчению Мани, которая все это время была как натянутая струна, прозвенел звонок в дверь.

– Илья, открой, это Петр Сергеевич, – сказала Марго, задумчиво вглядываясь в Фому, словно примеряя, подойдет он ей или нет.

* * *

Ужин прошел без происшествий, Петр Сергеевич оказался маленьким сгорбленным старичком, но очень веселым человеком. Он весь вечер шутил, рассказывал занимательные истории из жизни нотариуса и пытался даже приударить за Марго. Она, к удивлению своих родственников, принимала эти ухаживания и даже кокетничала с ним. Но веселье закончилось, как только принесли десерт, Марго резко стала серьёзной и, махнув Петру Сергеичу, который тут же достал папку с документами, сказала:

– А теперь перейдем к официальной части нашей предновогодней вечеринки, мне уже много лет, милые мои.

– Ну что ты, Марго, ты еще сто лет проживешь, – попыталась, как всегда, подлизаться Лёлька.

– Не перебивай меня, – оборвала её тётушка, зло сверкнув глазами, всем сразу стало страшно. – Так вот, – продолжила она, я стара и больна, не хочу вас посвящать в невеселые новости моей медицинской карты, дабы не вызывать жалости к себе. Я ненавижу жалость, она унижает, да что меня жалеть, я прожила прекрасную жизнь, полную любви, достатка и хороших людей. Да, в жизни мне встречались преимущественно хорошие люди. А скольких поэтов и музыкантов я принимала в своем доме, когда, выпив чуть больше положенного, они, вставая на одно колено, объяснялись мне в любви, причем, заметьте, в своих же стихах. Да, к старости я стала жутко сентиментальна, – Марго промокнула платком совершенно сухие глаза и продолжила: – Поэтому я решила, что неправильно оставлять все Мальвине, да, она моя любимица, но и вы, мои родные племянники, вы мне как дети, я вас всех очень сильно люблю. Ведь дети не должны делиться на любимых и нелюбимых, дети – они, даже не очень удачные, тоже дети, – было такое впечатление, что Марго прочитала где-то что-то подобное и теперь декламировала. – Две недели назад мой помощник Мартин посоветовал прочитать мне книгу, – в подтверждение данной гипотезы сказала Марго, – неизвестного до той поры мне автора. Там так трогательно описывалась почти наша с вами ситуация, только там тетушка делит наследство по равным частям всем племянникам. И потом они всю свою жизнь вспоминали ее добрым словом. Прочитав это произведение, я пришла к шокирующему выводу, что я не права, вот как я могу, например, лишать Маню наследства, она и так обделена судьбой, – в этот момент все посмотрели в Манину сторону с жалостью, и она смутилась еще больше, а Фома приободряющее еще раз сжал ей под столом руку. – Вследствие чего, – продолжила Марго, – мной было принято решение изменить завещание. В новой редакции данного документа всем вам достанется от меня по равной доле, ну, кроме тех, кто будет, не дай бог, сидеть в тюрьме. Его доля делится на остальных в равных частях. Новый год я планирую отмечать уже в своем доме в Дрездене, поэтому я пригласила вас на подписание моего волеизъявления именно сегодня, так как завтра у меня самолет, прошу вас, Петр Сергеич, начинайте.

Нотариус, прочитав вслух все то, что только что сказала Марго, очень торжественно поднес к ней документ с ручкой и дал расписаться, зачитывая ей ее права об изменении и отмене данного документа. Когда все было подписано и проговорено, Лелька вскочила и раздраженно сказала:

– Всё, наигралась в справедливость, теперь я могу идти? – но было видно, что ей очень хотелось выговориться, и она, перестав сопротивляться этому чувству, уже около лестницы обернулась и зло прокричала: – У одной папочка – генерал и квартира в центре. Другие вообще мажоры, дети бизнесмена и никогда в этой жизни ни в чем не нуждались. Я всю жизнь выслуживаюсь, сначала перед тобой, – она посмотрела на Марго, – потом перед ненавистным мужем, затем перед начальством, мне, в отличие от вас всех, ничего в этой жизни так просто не доставалось. Всегда надо быть лучшей, самой умной, самой красивой, самой коммуникабельной, и тогда у тебя все получится. Не этому ли ты меня учила всю жизнь? И что, я пашу с пяти лет, чтоб быть первой, чтоб побеждать. Ты внушала мне с детства, что я по жизни победитель, ты говорила, что у меня все получится, и что в итоге, что? Я осталась одна, без работы, а ты в придачу ко всему еще и наследства меня лишила.

– Ты никогда не умела проигрывать, – грустно и как-то очень по-матерински сказала Марго, но после, вновь взяв в себя в руки и став железной леди, не обращая больше на Мальвину никакого внимания, продолжила: – Ну, вот и все, что хотела сделать я в уходящем году, я сделала, могу спокойно отмечать Новый год, – подвела итог данного вечера Марго. – Завтра вновь в дорогу, поэтому всем спать.

Фома встал и собирался уже ретироваться, когда в дверях его, как Штирлица Борман, окликнула хозяйка дома.

– А вас, Фома Фомич, я попрошу остаться, проводите меня в мой будуар, мне хочется еще попарить, составьте мне компанию.

Это было предложение, от которого невозможно было отказаться, поэтому, улыбнувшись, Фома ответил:

– Почту за честь, правда, я не курю, но вместо сигареты выпью чашечку кофе.

– Маня, сделай своему кавалеру кофе и принеси ко мне, – тоном, не терпящим возражений, сказала Марго, и, взяв под руку Фому, вывела его из гостиной.

* * *

– Вы мне понравились, Фома, – сказала Марго, сидя в кресле в той части будуара, что она назвала кабинетом. Выпуская в комнату пар с запахом персика, она вела с Фомой светскую беседу. – Я даже не представляла, что нашей серой мыши так повезет. Скажите честно, зачем вам, выражаясь по-киношному, невзрачная подружка главной героини? Вы достойны самой Белоснежки. Как вам Лёля, она и красива, и умна, и смелая, в отличие от трусихи Марии, последняя поэтому и замуж-то до сорока лет не вышла, что боялась всего на свете, даже собственной тени.

– Вы знаете, я однажды влюбился в прекрасную девушку, фею, Белоснежку, если хотите, но потом оказалось, что это всего лишь старая ведьма, принявшая облик ангела. Теперь мне противны Белоснежки, ведь в глазах каждой я боюсь увидеть все ту же ведьму. Вас же я хочу поправить, вы несправедливы к Мане, она красавица, а еще она настоящая, как ребенок. Только в детстве мы бываем настоящие, такие, какими нас создал бог, позже общество нас заставляет подстраиваться и мы меняемся, так вот, Маня не прогнулась, а осталась собой.

– Ну, – усмехнулась Марго, – женщины – они все равно женщины, и не важны ни их возраст, ни социальный статус, ни замужество. Женщины – они, знаете, какие? Вот сидят они в парикмахерской на соседних креслах и непроизвольно сравнивают друг друга. Вслух в этом они никогда в жизни не признаются, но мысленно они уже распределили места, кто выиграл, кто проиграл, а ведь больше они никогда не встретятся и, возможно, не конкурентки они вовсе, но негласный поединок продолжается ровно столько, сколько длится стрижка. Так вот, ваша Маня – вечный лузер в этом соревновании.

– Возможно, именно это, ее способность не бороться, меня и привлекает в том числе, – философски ответил Фома.

Марго улыбалась одними глазами.

– Хорошо, будем считать, что вы проверку прошли. Вы мне подходите.

– Для чего?

– Вы будете моим телохранителем в эту ночь.

Немой вопрос в глаза Фомы заставил Марго продолжить.

– Все, что я сказала сегодня вечером, правда, но есть еще кое-что, – на этих словах Марго открыла свой ноутбук, который стоял у нее на столике. Набрала пароль и повернула его экраном к Фоме.

– Прочтите, я получила его в тот день, когда собралась сюда лететь, конкретнее, после того, как разослала телеграммы своим племянникам, – сказала она.

На экране была открыта электронная почта, письмо же, которое было выведено на экран, было довольно странным.

«Если вы полетите в Россию со своей идеей, то живой уже оттуда не вернетесь. Это не угроза, это предупреждение».

– Возможно, это просто шалость, вы не пробовали пробить IP-адрес? Ну, не сами, конечно, обратившись к специалистам, – сказал Фома, сам в это не веря.

– Естественно, – сказала Марго, выпуская очередную порцию пара в воздух, – мой помощник привлек лучших специалистов, но это письмо отправляли тоже неплохие спецы, поэтому адресата узнать не удалось.

– Это говорит о серьезности намерения отправителя, – вслух произнес свои размышления Фома, – так почему же вы приехали, почему не перестраховались, вы не поверили?

– Ну, во-первых, я не привыкла отступать, во-вторых, никому и никогда не позволю собой манипулировать, а в-третьих, выход один – узнать, кто хочет мне зла, а если я останусь дома, то так весь остаток жизни и просижу, боясь каждого шороха, и в любом человеке буду видеть предателя или даже убийцу.

– Ну, давайте разбираться, кому это было выгодно, – сказал Фома и достал из кармана брюк свой потертый блокнот, с которым он, видимо, никогда не расставался. – До этого завещание было оформлено на Мальвину, и мне показалось, что ей данные изменения не понравились.

– Да, завещание на нее уже год лежало у нотариуса и ждало своего часа. Когда я узнала, что мне осталось недолго, решила составить его, вы знаете, но против ведь никто не был, никто даже не проявил тогда недовольства. Илья и Марика и так обеспечены, мой младший брат Ильдар – богатый человек, конечно, не такой, как я, но им на всю жизнь хватит.

– А Марию вы в расчет не брали, – усмехнулся Фома больше из вредности.

– Да, мне казалось, что она очень органична в своем окружении, и лишние деньги ей будут только обуза, – Марго ни в коем случае не извинялась, она просто констатировала факт, не переживая, что обижает своим мнением.

– Получается, главный, кто теряет от нового завещания, – это Лёля, – уточнил Фома.

– Я понимаю это, – Фома впервые увидел на лице этой железной леди настоящее человеческое чувство – сожаление, – и это мое самое большое разочарование, я не утратила еще способности думать и прекрасно это осознаю, но сердце не принимает. Мальвина всегда мне была как дочь, она очень похожа на меня характером, и она, наверное, единственная, кого я любила в этой жизни. В защиту ее хочу сказать, что даже после того, как мое наследство будет поделено на четыре части, это очень большие деньги.

– Мальвина дружит с компьютером, ну, по-другому, она продвинутый гик? – спросил Фома, записывая что-то в свой блокнот.

– Нет, не думаю, когда ей что-то необходимо в этой сфере, она всегда просит Илью, – сказал Марго.

– А Илья у нас ас в компьютерах?

– Это да, он математик-информатик, компьютеры – это его любовь, именно на этом своем хобби он и ухудшил себе зрение.

– Хорошо, давайте зайдем с другой стороны, кто знал, что вы решили изменить завещание?

– Мой помощник Мартин, моя правая рука. Племянники: Мария, Мальвина, Илья и Марика, – и все, остальных это не касалось, поэтому никому ничего я не говорила. Даже своему нотариусу Петру Сергеевичу я позвонила, только приземлившись в Шереметьево.

– А ваш помощник, почему он здесь не с вами? – как заправский полицейский задавал вопросы Фома.

– У него в последний момент заболела мама, плюс ко всему он обещал попробовать еще других ребят подтянуть насчет адреса в интернете. Он позвонил мне сегодня перед ужином и сказал, что так и не смог ничего узнать.

– А он никак в этом не заинтересован?

– Нет, что вы, – засмеялась Марго, – этот милый мальчик получает огромную зарплату, пока я жива, как только меня не станет, ему придется искать новое место работы.

– А сколько милому мальчику лет?

– Тридцать.

– Раз вы приехали сюда, значит, у вас есть план?

– У меня всегда есть план, – гордо сказала Марго, – мы будем ловить на живца.

– Стесняюсь спросить, – Фома даже начал заикаться, – кто будет живцом и кто такие мы?

– Давайте, Фома, включайте свои серые клетки, ловить будем на меня. Когда убийца придёт в комнату, вы схватите его с поличным. Одна проблема – у нас нет видеокамер, для обвинений в суде это было бы великолепно. Вы бы расставили везде видеокамеры, сами сели в этот шкаф и ждали бы убийцу.

Фома уставился на огромный шкаф красного дерева, что стоял в комнате Марго. Это был не какой-то там шкаф-купе, как модно, сейчас ставить в квартирах, это был красивый внушительного вида стационарный шкаф с двумя массивными дверями, в которые даже был вставлен замок и торчал резной ключ.

– Вы шутите? – растерянно спросил Фома.

– Нет, я на полном серьезе, только, жаль, камер нет, может, телефоны как-нибудь поставить? – рассуждала Марго.

– Камеры как раз не проблема, вы понимаете, что подвергаете себя опасности? Я не могу брать на себя такую ответственность, я могу не успеть, могу не справиться, – паниковал Фома.

– Молчать, – рявкнула Марго так, как только она умела, и Фома сразу замолчал.

– Все риски я беру на себя, сейчас вы спускаетесь вниз, со всеми прощаетесь, ничего никому не рассказываете. Идете, берете камеры, где у вас там не проблема, ружье или пистолет, у вас есть пистолет?

– У меня есть ружье, – словно под гипнозом сказал Фома.

– Прекрасно, возьмете ружье, инструмент установить камеры – и сюда, только побыстрее, пока в доме никто не уснул, пока никто не спит, убийца не решиться.

– Как я сюда попаду?

– Прошу вас, не разочаровывайте меня, как-как, в окно, как настоящий мужик. Во дворе стоит лестница, приставите ее и залезете. Только даже Мане говорить ничего не стоит.

– Вы и ее подозреваете? – изумленно сказал Фома.

– А вы сколько ее знаете? – вместо ответа спросила Марго.

– Семь дней.

Марго усмехнулась, хотела сказать гадость, но передумала.

– Она может повести себя неадекватно, и убийца поймет, – смягчила свой ответ Марго.

«Но Мане лучше все же сказать», – подумал Фома и, как всегда, оказался прав.

Когда Фома спустился вниз, все племянники сидели в гостиной, никто не ушел.

– Друзья я должен с вами проститься, я вспомнил, что не выключил утюг, да и поздно уже, да еще и дочь ко мне должна приехать, – Фома был настолько взволнован, что соврал сразу все, что в голову пришло.

– У вас есть дочь? – поразилась Мальвина.

– Повезло тебе, Маня, прям бинго – и вот такого мужика нашла, да еще и ребенок к нему прилагается, даже рожать не придётся, – хохотала уже поддатая Марика.

– Боюсь, моя дочь уже не приложится, ей двадцать два, скорее всего, она будет против, – отвечал на ходу Фома, одеваясь и проходя к двери.

Маня накинула дубленку и выскочила за ним на улицу.

– Ты такой красивый без бороды, – смущаясь, сказала Маня, проведя рукой по его гладкому подбородку, – я не ожидала.

– Я вообще полон сюрпризов, то ли еще будет, – отшутился он.

– Фома, все в порядке?

– Мань, я не хочу тебе врать с первых дней знакомства, поэтому очень прошу: не спрашивай ничего, – Фома говорил это почти моляще, это было так непохоже на его обычный разговор, поэтому Маня оторопела и просто ответила:

– Хорошо.

Подходя уже к калитке, Фома обернулся и спросил:

– Если отвечать быстро, какая новость больше всего тебя удивила сегодня за ужином, естественно, кроме свалившегося наследства?

– Марика сказала, что Лёльку уволили из МИДа, а она это скрывает.

– А что в этом удивительного, сейчас сокращение, со всяким может случиться, и, наверное, этим не хвастаются?

– Марика-то откуда знает? – непонимающе сказала Маня.

Фома вернулся, поцеловал растерянную Маню и убежал.

* * *

– Здравствуй, Фома, что-то случилось? – Аркадий встретил соседа настороженно, Ндс, правда, сегодня уже не лаял, а, высунув язык, стоял гордо возле хозяина.

– Привет, давно не виделись, дай, думаю, зайду к соседу, – разделся без разрешения Фома и прошел в гостиную.

– Тебя без бороды и не узнать, кофе будешь? – спросил немного озадаченный Аркадий.

– Кофе, – вопрос вынул Фому из размышлений, – кофе в самый раз, сегодня кофе в десять вечера прям в тему.

– Так зачем ты ко мне пришел? – поставив турку на плиту, спросил Аркадий. – Сказку, что в гости, я не хочу больше слушать.

– Зря ты так, – немного даже обиделся Фома, – я, между прочим, тебя не сдал на нашем общем собрании, а ты?

Аркадий стушевался, потому что это была правда, и немного смягчился:

– Ну ладно, но ты все равно не в гости.

– Да, мне срочно необходимы видеокамеры, маленькие, для слежки, штуки три.

– У меня нет таких, это незаконно, – резко ответил Аркадий, и даже кофе зашипел, и немного вылилось на плиту.

Фома вздохнул, он ожидал именно такой реакции, но все-таки надеялся, что не придется прибегать к плану Б.

– Ну хорошо, пойду тогда у Инессы спрошу, – спокойно ответил тот и уже направился к двери.

– А у нее откуда? – спросил испуганный Аркадий.

– Ты знаешь, – с готовностью ответил Фома, – что-то мне подсказывает: если я там получше поищу, то найду пару штук. Тебя видел дядя Митя выходившим из ее дома, когда сама хозяйка была в магазине. Я буду не я, если ты там, долбаный извращенец, не наставил кучу камер.

Аркадий, взрослый огромный мужик, как-то сразу сгорбился и замолчал, а Фома продолжил:

– Если бы ты хоть раз пригласил ее погулять, в ресторан сходить или просто в кино, я уверен, она пошла бы.

– Нет, – замахал отрицательно головой он.

– Спорим на Красноярск? – протянул руку Фома.

– На что?

– На пять тысяч, – как ребенку пояснил он.

Аркадий неуверенно протянул руку.

– Отлично, вот завтра кино, а сегодня давай камеры.

Ромео-переросток вышел из комнаты и принес мешочек.

– Вот, смотри, настраивать необходимо на смартфон, крепится так.

– Значит, так, пойдешь со мной, – перебил его Фома, – я все равно ничего не пойму.

– Куда?

– Куда-куда, мир спасать, ну, или его часть, – и задумчиво добавил: – Возможно, не самую лучшую.

* * *

Фома немного запутался, они стояли под домом с лестницей наперевес, и он никак не мог вычислить окна Марго, плюс Аркадий очень волновался и постоянно ныл ему на ухо.

– Как тебя, такого переживательного, еще в детективное агентство взяли? – изумился Фома. – Я же тебе сказал: дама сама попросила, она не только не будет против, но, если все хорошо пройдет, еще и заплатит тебе за это.

Разговор о вознаграждении привел Аркадия в чувство, ему очень хотелось пригласить Инессу в ресторан, а после аренды дома он немного поиздержался, замотивированный, он начал рассуждать:

– Вспомни, как стоит лестница относительно входной двери.

– Справа, – ответил Фома.

– Хорошо, теперь вспомни вход в спальню.

– В будуар.

– Хорошо, в будуар, – согласился Аркадий. – С какой стороны он находится относительно лестницы?

– Справа, – как будто выстраивая у себя в голове план этажа, ответил Фома.

– Значит, нам нужно вон то окно, – показал Аркадий.

Лестница была хлипкая, поэтому лезли друг за другом, гуськом. Первым пролагал путь Фома, дабы не напугать Марго незнакомым мужчиной. Подобравшись к окну и постучав как было условлено, Фома очень боялся упасть, поэтому, как только окно открылось, он тут же заполз внутрь. Скатившись с подоконника и оказавшись на полу, он увидел влезающего в окно Аркадия. Руки и ноги до сих пор тряслись, и он медлил с тем, чтоб встать, но слова вынужденного помощника быстро заставили его принять вертикальное положение.

– Здравствуйте, Марь Иванна, – сказал Аркадий и остался стоять в окне, не решаясь залезть в комнату.

– Привет, – поздоровалась Маня, она была одета в смешную пижаму, а в руках держала зубную щётку, перед тем как она услышала стук в окно, она собиралась чистить зубы.

– Фома, я очень польщена, что вы проявили креативность и решили залезть в мое окно, но зачем вдвоем, вам для этого нужна компания?

Но вместо ответа Фома начал сокрушаться:

– Аркадий ты как считал? Ведь она теперь не отстанет и ей придется все объяснять, я ее уже немного знаю.

– А если соврать? – ответил Аркадий.

– Будет еще хуже, она сделает свои выводы, в основном неправильные, и все испортит, мы это уже проходили.

Мужчины говорили так, будто Мани нет рядом.

– Предлагаю рассказать правду, – вновь внес конструктивное предложение Аркадий.

– Я пообещал молчать, – возразил Фома, расхаживая по комнате как полководец.

– А мы с нее тоже возьмем такое обещание, – Аркадий прям сыпал предложениями.

– Она не вытерпит.

– Я вытерплю, – наконец вставила Маня.

– Ну, Аркадий, – погрозил пальцем в окно Фома, – под вашу ответственность.

– Договорились, – ответила вместо Аркадия Маня со счастливым лицом, она уже, как охотничья собака, почувствовала, что здесь пахнет тайной, и адреналин ударил в голову, заставляя ее глупо улыбаться.

– Ваша тетя Марго получила угрозы по интернету, что сегодня ночью ее убьют, она, как женщина толковая, решила заснять все это на камеру, думаю, для будущих поколений, чтоб неповадно было, для этого я веду туда Аркадия.

– А почему через окно? – уточнила Маня.

– Она подозревает, что это кто-то из домашних, – ответил Фома.

– И меня? – спросила Маня.

– Не, не думаю, – отвернувшись в сторону, неуверенно сказал он.

– Ребята, я замерз, у нас есть план Б? – вставил все еще сидящий на лестнице Аркадий.

– А вы поставите камеры и уйдете? – не обращая внимания на Аркадия, с сомнением спросила Маня.

– Я, скорее всего, останусь дежурить у нее в комнате до утра, – сказал Фома. – Надеюсь, вы не будете ревновать? Вашей тете семьдесят, а мне сорок два, она несколько стара для меня, не находите?

– И где вы планируете отсидеться? – уточнила Маня. – Убийца вас сразу заметит и не станет делать свое грязное дело, вся операция будет насмарку.

– Не беспокойтесь, ваша тетя и это тоже продумала, я буду сидеть в ее дубовом шкафу за платьями.

– Ребята, я замерз, давайте уже что-то решать, – опять напомнил о себе Аркадий.

– Как сильно мы промахнулись? – спросил Фома Маню.

– Окно Марго соседнее, – ответила она.

Аркадий начал свой спуск, а Фома задержался на минутку, поцеловал Маню и тоже полез в окно.

– Только вы меня дождитесь, – сказал он, уже находясь на улице, – а то я вас знаю. И не предпринимайте ничего, вот просто лягте и лежите. Сделайте сегодня исключение из правил – просто спать.

Но, видел бы Фома выражение лица Мани, когда она закрывала окно за ним, он бы понял, что его слова пролетели мимо её, как и сама Маня, «средних» ушей.

* * *

– Это даже хорошо, Фома, что вы привели профессионала, я не ошиблась в вас, – Марго не только не ругалась, но и похвалила Фому за Аркадия.

– Я думаю, после того как наша операция благополучно закончится, Аркадий, как молодой специалист, может претендовать на небольшое вознаграждение, – решил сразу взять быка за рога Фома. Они с Марго сидели в очень удобных креслах, специально выписанных из Италии, и наблюдали, как Аркадий работает.

– Фома, прекрати, я же так, по дружбе, – смутился детектив.

– Что вы, молодой человек, я полностью согласна с писателем, мне бы только эту ночь пережить, – сказала Марго. – А вы тоже претендуете на финансовое спасибо? – это она уже обратилась к Фоме.

– Что вы, во-первых, я неплохо зарабатываю, а во-вторых, я это делаю на правах будущего родственника, добровольно и абсолютно бесплатно.

– Я закончил, – перебил выяснение отношений Аркадий. – Все две комнаты будуара, спальня и кабинет просматриваются полностью. Запись идет прямо вам на телефон.

– Какой хороший мальчик, – похвалила его Марго, после чего Аркадий, здоровый сорокалетний мужик, засмущался и залился краской. – Только вот почему две, а ванна? Вдруг меня решили утопить, в письме не пояснялось, как именно меня собираются убить.

– Как ванна? – задал вопрос Фома.

– Молодой человек, прошли те года, когда я смущалась что-то показать, – и, на мгновение задумавшись, добавила: – Ну, если прям честно, то этого и не было никогда, иначе я бы не вышла три раза так удачно замуж.

– Что, все три по расчету? – уточнил Фома больше из вредности.

– Что вы, все три по большой и светлой любви, когда-нибудь я вам расскажу историю моей жизни и вы напишете об этом увлекательный роман.

– Вряд ли я смогу, боюсь, у меня не хватит способностей, – начал кокетничать тот.

– Я, если честно, тоже в вас очень сомневаюсь, – скривилась Марго, – но все истории успеха – это истории преодолений. Истории, которые пишутся не благодаря, а вопреки. У меня насчет этого за годы моей жизни даже выработалась своя теория. Бог при рождении абсолютно всем раздает талант в той или иной сфере. Человек растет вместе с ним, считая это своей мечтой. И вот, когда до цели остается лишь шаг, бог решает сделать последнюю проверку – проверку веры. Делает он это для того, чтобы понять, насколько человек верит в себя, а значит, и в него. Ведь в каждом из нас есть частица бога, веря в себя, мы верим в него. Для этого испытания он нам посылает множество людей, которые твердят: «Ты не сможешь», «Ты бездарность», «Ты просто не пригоден для этого», «Забудь, не быть никогда тебе…». И только те, кто проходят, на мой взгляд, самое трудное испытание веры, выходят победителями. Только они становятся чемпионами, великими певцами, актерами, гениальными хирургами, ну, и миллиардершами, как я.

– Ванна тоже все, – сказал Аркадий, вернувшись в кабинет.

– Вы очень проворны, я предлагаю вам тоже остаться здесь, – тоном, не терпящим возражений, сказала Марго. – Значит, так, трансляцию со всех камер выведете на свой смартфон и на смартфон того, кто так стремится стать моим родственником, а мемуары мои писать отказывается, – уколола Фому Марго. – У вас должна быть только трансляция, у меня же пусть еще и запись идет.

– Телефонами пользоваться во время показа трансляции нельзя, иначе собьется сигнал.

Аркадий уже выполнял указания, что-то поочередно настраивая на их с Фомой телефонах, даже не думая сопротивляться, было видно, что он хороший исполнитель.

– Я отказываюсь смотреть на вас в ванной, – ультимативно заявил Фома.

– Хорошо, нашей впечатлительной натуре отключи картинку из ванной, – насмехаясь, сказала Аркадию Марго.

– А вообще, мне кажется, вы ревнуете, что теперь Аркадий – главный мой защитник, – Марго никак не могла промолчать.

– Да пожалуйста, – сказал Фома, – просто я мозг данной операции, а Аркадий – хороший исполнитель.

– Вы себе льстите, – обидно засмеялась Марго.

– Мы вдвоем в шкаф не поместимся, – все еще пытался отвоевать свои права быть мозгом будущий родственник.

– Аркадий сядет под дубовый стол в кабинете, – у Марго, как всегда, на все был ответ.

– Мне интересно, если бы меня здесь не оказалось, если бы Маня нас не познакомила, кого бы вы вызвали охранять ваше величество? Ведь вы не могли предвидеть моего появления в вашей семье.

– Во-первых, прошу зарубить на вашем огромном носу, – на этих словах Фома посмотрел внимательно на свой нос в зеркало, – у меня всегда есть план, – продолжила Марго, не замечая его кривляний, – а во-вторых, я полностью убеждена, да и жизнь доказала мне это не раз, не суетись – и все случится так, как надо.

Но Фому уже было не остановить, он обиделся еще и за нос и решил вредничать до последнего.

– Пообещайте спать в пижаме.

– Не могу, – спокойно сказала Марго, – у меня только пеньюары, – и, засмеявшись своим грубым громким смехом, направилась в ванную.

– По местам, мои защитники, – крикнула она и хлопнула дверью.

– Невыносимая, – сказал Фома.

– Нормальный начальник, – пожал плечами Аркадий.

* * *

В шкафу было душно и пыльно, по высоте он совсем не подходил для рослого Фомы, поэтому тот сел на основание, подтянув под себя ноги. Ключ из замочной скважины он предварительно вытащил и положил на пол, изобразив, будто бы тот нечаянно упал, ничего не должно было выдавать присутствие чужих людей. Тонкий лучик света пробивался внутрь шкафа сквозь пустой замок. Смартфон показывал, что все в порядке, Марго принимала ванну, а пылинки, танцующие в свете от замочной скважины, начинали надоедать однообразием движения. Шкаф стоял прям у входной двери, та скрипнула, что-то запищало, и уже через пять секунд кто-то пищащий ворвался в ставший уже привычным мир Фомы и закрыл дверь шкафа внутри.

– Фома, я тебе ничего не отдавила? – прозвучал знакомый голос.

Если бы они не сидели в засаде, то он обязательно бы заорал, но подходил час икс и крики могли испортить всю операцию.

– Встаньте с моей руки, – прошипел Фома.

– Ой, простите, – почти вжавшись в стену, ответила Маня, – а это что?

– Это моя голова, – от боли в руке слезы текли из глаз.

– Вы что, сидите? – удивилась незваная гостья.

Немного отойдя от боли, не разжимая зубы, Фома спросил:

– Что ты здесь делаешь? Я просил тебя сидеть в комнате, ты неуправляема, – возмущение переполняло его.

– Все в доме разошлись по комнатам, я потихоньку прокралась, меня даже никто не заметил.

– А пищащие тапки вы обули, чтоб наверняка нам все сорвать? – возмутился он.

– Я не подумала, – сказала Маня, переминаясь с ноги на ногу, выдавая неприятный писк.

– Не подумала – это прям про вас, – шепотом орал Фома на нее. – Снимете вы уже их, распугаете сейчас мне всех убийц, – Маня виновато вздохнула и сняла тапки-предатели. Не так она представляла себе их романтическую засаду в шкафу. Идя сюда, она надеялась, что он ждал ее, а она после своего элегантного появления поцелует его долгим и страстным поцелуем. А эти пищащие тапки надела, потому как они были очень, по мнению Мани, сексуальны – на каблучке и с помпончиком сверху. Не получилось ничего, ни романтики, ни тем более элегантного появления. От того, что все ее планы рухнули, она расплакалась.

– Вы еще и ноете, – прошипел Фома, – нет, вы явно не понимаете, что мы здесь не в игрушки играем, пришли, навели шуму, отдавили мне руку, средний палец, по-моему, отек и не двигается, и после всего она еще и ноет, – говоря все это, Фома встал в шкафу, сгорбившись пополам, и, несмотря на свои грозные речи, начал ее жалеть. Именно на этой минорной ноте кто-то вошел в комнату, телефон Фома оставил на полу в шкафу, поэтому не мог посмотреть, кто это. Замерев и зажав Мане рукой рот, чтоб та опять все не испортила, он застыл в ожидании. Шаги замерли практически у самой двери, видимо, ночной гость оглядывал комнату, снова какие-то звуки – и человек поднял с пола ключ, оставленный Фомой, и быстро на два оборота закрыл шкаф, где, замерев, стояли Фома и Маня. Затем шаги прошли в кабинет, но быстро вернулись и зашли в ванную комнату, где сейчас была Марго. Первое, что попытался сделать Фома, это открыть дверь в шкаф, но она не поддавалась.

– Телефон на полу подними, – прошипел он.

– Почему я? – возмутилась Маня.

– Вам легче сесть, – ответил Фома, – и вообще, что за пререкания? Пришли – так учувствуйте в операции.

– Зачем вам понадобился телефон, тетю сейчас убьют, надо выбивать дверь, – шипела возмущенно Маня.

– Там камеры, мы посмотрим, кто это, и тогда решим, что делать. Может, это кто-то зашел пожелать вашей тете спокойной ночи.

Бурча себе под нос, что она не собирается быть у него на побегушках, Маня все-таки спустилась на пол в шкафу и начала шарить в поисках смартфона.

– Вы что, в обуви? – возмутилась она. – Я, значит, босиком сиди, а он свои ботинки даже не снял. Вот, – Маня вложила в руку Фоме смартфон, тот нажал на экран, и тот осветил внутреннее пространство шкафа голубым светом. Экран был разбит на четыре камеры, три горели, а одна светилась черным пятном.

– Что это? – спросила Маня, показывая на черный квадрат.

– Это ванная.

– Почему она не показывает?

– Я был против смотреть на твою тетю раздетой и попросил отключить, – Фома уже и сам понимал, что погорячился.

– Вы что, собирались это делать ради удовольствия, вы на задании, здесь не выбирают, на что хотят смотреть, а на что нет. Что мы будем теперь делать?

– Вот, смотри, – Фома показал на соседний квадратик, – это Аркадий, он стоит у дверей в ванную и смотрит в экран, видимо, он выжидает.

– А можно включить экран, вот смотрите, – Маня нажала на какую-то кнопку, и черный квадрат включился, плюс включился звук.

На экране появилась Марго в пенной ванне с шапочкой на голове, рядом стояла Марика и хохотала.

– Ты меня за дурочку считала, Марика глупая, без образования, зачем тебя вообще рожали. Смотрела на меня всегда хуже, чем на лохушку Маню, с брезгливостью и презрением, а я такую схему придумала, что никто не меня сроду не подумает.

– Да что ты придумала-то? – Марго говорила высокомерно, будто она не была сейчас полностью во власти этой маленькой дряни.

– Смотри, что я принесла. Это твоя любимая игрушка, твой вейп. Сейчас я включу его в розетку и брошу в ванну, оп – и нет тетушки. Менты, что приедут утром, подумают, что ты решила покурить, и уронила старыми трясущимися руками его нечаянно в ванну, голимый несчастный случай.

– Мальвина скажет, что я очень аккуратна и никогда не курю в ванной, тогда полиция начнет копать, – спокойно сказала Марго, сдувая пену с руки.

– Согласна, я думаю, что так и будет, – сказала Марика, держа аппарат для вейпа в руках. – Во-первых, как видишь, я в перчатках, во вторых она раз пять сегодня трогала его, ставя на зарядку, а в-третьих, и это главное, это моя самая любимая фишка, они найдут письмо у тебя на почте и поймут, что жадная Мальвина решила отомстить тебе за унижение, что ты для нее сегодня устроила. Мартин сделал так, что, проверяя это сообщение, они выйдут на IP-адрес нашей умницы Мальвины.

– Хорошо, ты гениальна, но я не пойму, зачем, ведь у тебя все есть.

– Мой папочка решил поиграть в злого родителя, заблокировал мне карты и выдает мне копейки, чтоб я только не сдохла от голода, хорошо хоть братик подбрасывает периодически, но этого мне мало. В прошлый раз, когда ты сюда приезжала, я познакомилась с твоим новым помощником Мартином, кстати, если тебе интересно, у нас любовь, – радостно сообщила Марика. – Его ты тоже достала, для меня же ты вообще чужой человек, чей жизненный выбор под большим вопросом. Мы решили от тебя избавиться, как только я сделаю свою часть, Мартин в Дрездене очистит твой особняк от драгоценностей, их все равно никто наперечет не знает.

– Давно хотела сделать каталог, – сокрушённо сказала Марго.

– Да, это ты зря, – сказала Марика, почти сочувствуя, – ну, а там, когда закончатся деньги от драгоценностей, как раз и наследство подоспеет. Почти гениально! – похвалила себя Марика.

– Знаешь, с книгой, что подсунул мне твой любовник, было шикарно, – похвалила ее Марго.

– Думаешь? – засмеялась та. – Это я сама придумала, полгода искала нужный роман, пришлось заказывать, он стоил бешеных денег, если что.

– Ну да, ты поиздержалась, – посочувствовала ей Марго.

– Не то слово, а потом еще надо было, чтоб ты решилась приехать сюда, это все мой Мартин, правда, он душка?

– Однозначно, – согласилась Марго.

– Ну, ладно, заболталась я с тобой, – Марика включила в розетку аппарат и, поднеся его к ванне, показательно, будто наслаждаясь, бросила его в воду.

Маня и Фома, ошарашенно наблюдавшие все это действие, оторопели.

– Почему Аркадий не заходит? – закричала Маня. – Она сейчас ее убьет, Фома, ломай дверь.

Большой, можно сказать, тучный Фома навалился на дверь, но она, не шелохнувшись, стояла насмерть.

– Давайте вместе, – закричал Фома, и уже они вдвоем с Маней всей тяжестью навалились на дверь шкафа, но, видимо, кто-то из них плохо учился в школе, законы физики сработали, как положено, без сбоев, и вместо того чтобы дверь открылась, шкаф зашатался и упал, как домишко, прямиком на дверь. «Выхода нет», – пронеслась строчка из песни у Мани в голове, и она поняла, что они уже никак не помогут тете.

Два дня до Нового года

В шкафу было пыльно.

– Ты не ударилась? – первое, что спросил после их приземления Фома.

– Нет, – ответила Маня.

– Почему ты тогда плачешь?

– Мне жалко Марго, мы ей никак не помогли, – сквозь слезы сказала она.

– И этого горе-охранника тоже спасите, – услышали они властный голос той, которую Маня только что оплакивала.

– Только шкаф не сломайте, хотя он все равно пострадал лицевой стороной, когда этот верзила летел ко мне на помощь. Как хорошо, Аркадий, что я вас оставила, с этим бугаем, который сначала делает, потом думает, я бы уже встретилась со своими покойными мужьями, а мне кажется, что задерживаться – женская привилегия, пусть еще подождут.

Было непонятно, Марго говорит это для Аркадия или намеренно обижает Фому, так как говорила она это громко и прям над шкафом. Послышался звук шуруповерта, и задняя фанерная стенка деревянного капкана поднялась.

– Здесь еще и Маня, все понятно, – констатировала Марго. – Вы знаете, я сначала подумала, как вы, такие разные, сошлись, теперь я все поняла, это обманчивое впечатление. Вы очень подходите друг другу, вы два человека, вечно делающих не то и не так, и, что самое примечательное, еще и не в то время.

– Спасибо за комплимент, – ответил Фома, намеренно игнорируя издевку. – Мне тоже показалось, что мы с Маней – идеальная пара.

На кресле сидела Марика, ее запястья были связаны за спиной ремнем, от этого ее широченная кофта задралась, оголив руки с синяками от уколов. Марго увидела удивленный взгляд Фомы на горе-племянницу и сказала:

– С этой дурой все понятно, она, похоже, сидит на наркотиках, и уже довольно давно, а вот мозг данной операции сейчас сидит в моем доме в Дрездене. Хороший мальчик Мартин настолько любит себя, что никогда бы даже не прикоснулся к наркотикам, тем более бы не имел дело с наркоманкой, если бы только не хотел ее использовать, так скажем, выгребать жар ее руками. Дура, – обратилась она к сидящей с завязанными руками Марике, – он бы грохнул потом тебя, если бы прошло, по-вашему, все успешно, хотя нет, скорее всего, он просто бы устроил тебе передоз, это больше похоже на чистюлю Мартина. Скажи, милая, – слово «милая» в устах Марго звучало как оскорбление, – это он тебе дал попробовать наркотики? – по тому, как вспыхнули яростью глаза племянницы, Марго поняла, что попала в точку. – Ты пойми, идиотка, что он сейчас будет ни при чем, а твои слова – лишь вранье конченой наркоманки.

– Он сказал, будет клево, – затуманенные глаза Марики стали еще более пустыми.

– Кто это все придумал? Уверена, у тебя мозгов бы не хватило, – закричала на нее Марго, но Марика лишь опустила голову почти к самым ногам и расплакалась.

– Мартина надо срочно брать, – сказала Марго. – У меня есть номер телефона полицейского участка в Дрездене.

– Не поздноват ли звонок? Уже первый час ночи, – удивился Фома.

– У полиции нет ограничений во времени, они обязаны защищать своих граждан, а у меня сейчас там все драгоценности под угрозой, – сказала Марго и заговорила по-немецки, видимо, в старинном городе Дрездене уставший полицейский все-таки взял трубку.

Пока Марго разговаривала, Маня подошла к Аркадию и спросила:

– Как ты так быстро смог ее обезвредить? Мы с Фомой видели, как она включила в розетку и почти бросила в ванну аппарат, а ты в это время все еще стоял у двери. Тебе физически не хватило бы времени забежать и выдернуть шнур.

– Так я и не успел, она бросила аппарат в воду, – улыбнулся Аркадий, видимо, очень довольный собой.

– А почему? – Маня указала на смеющуюся тетю, бойко говорившую на немецком.

– Когда я устанавливал камеры в ванной, то обесточил на всякий случай все розетки, нас так учили, – пожал плечами Аркадий.

– Значит, так, – Марго уже положила трубку и начала давать указания на месте, – у вас есть знакомые полицейские, чтоб передать ее в руки закона, или будем пользоваться услугами моего брата в отставке? – она, конечно, имела в виду Маниного отца.

– Ты хочешь сдать ее полиции? – спросила Маня. – Но ведь она твоя племянница.

– Во-первых и в основных, она убийца, решившись однажды на это, она уже не сможет остановиться, и когда ей покажется, что чья-то смерть вновь в ее интересах, с легкостью сделает это опять. Ну а во-вторых, ты видела ее вены? Тюрьма ей будет только на пользу.

Маня с надеждой посмотрела на Фому, тот потупил взгляд и ответил:

– Марго права.

– Так что? Мне звонить брату? – настаивала Марго.

Фома видел, что Мане этого очень не хочется.

– Не надо, у меня есть телефон местного участкового, – сказал он. – Сейчас я ему позвоню.

Потом была карусель из полицейских, они приходили, менялись, задавали вопросы. Кричал проснувшийся Илья, истерила Марика, и хохотала Лёлька. Маня плохо помнила остатки дальнейшей ночи, видимо, организм решил защитить ее тонкую психику и не запоминал весь этот ужас. Под утро они ушли с Фомой к нему, и Маня уснула мертвецким сном в объятиях этого уже такого родного человека, а ведь десять дней назад она даже не знала о его существовании. Последнее, что подумала она, провалившись в сон: «Как я раньше без него жила?», – и от этой мысли страшно засосало под ложечкой.

* * *

Проснувшись далеко за полдень, Маня была настолько счастлива, что ей было даже немного стыдно за это. Они завтракали, хохотали и старались не вспоминать вчерашних событий. Но реальность вернулась в их жизнь со звонком Мальвины, необходимо было срочно прийти проститься с Марго, та уезжала в аэропорт. Выяснилась, что Илья уехал еще ночью, для него все это было неприятным сюрпризом, брат был разбит и раздавлен. Он оказался единственным в семье, кто не знал про пристрастия сестры, отец, которому Илья позвонил, был подавлен, но не удивлен.

У «гнезда» стояло черное такси и возле него Марго, как всегда выпускающая клубы пара, а рядом все та же Мальвина, по-прежнему преданно смотрящая в глаза своему кумиру.

– Непунктуальность – первый признак невоспитанности, – Марго была в своем репертуаре. – Я вас уже пять минут жду.

– Это дало вам шанс спокойно попарить, – сказал Фома. – Мы возвращались вам за подарком, это вам.

Он протянул свою книгу, которая недавно вышла в продажу.

– «Миру видней», – прочитала она. – Фу, какая банальщина, – сморщилась Марго. – Автор – Мэрилин Фом? Вы пишете под женским псевдонимом?

– Я вам ее подписал, так что у вас первый экземпляр с автографом автора, я считаю, шикарный подарок на Новый год, мне даже немного показалось, что я вас балую.

– Я прочту, как только найду нового помощника, не самой же мне в семьдесят читать, – смирилась Марго.

Маня же подошла к Мальвине и кинулась на шею, она была на седьмом небе, и хотелось, чтоб все вокруг тоже стали счастливыми. Та, будто на мгновение оттаяв, тоже ответила ей взаимными объятьями.

– Видишь, и на твоей улице перевернулся КамАЗ с пряниками, – сказала Лёлька. – Он хороший мужик, считай, тебе повезло.

– Ты тоже найдешь свое счастье, – сказала Маня. – Ты же победитель, не забывай, ты по жизни счастливчик, Мальвина – номер один, всегда помни это, не плачь, все будет хорошо.

Отъезжающее такси остановилось через три метра, и из окна появилась рука Марго, жестом приказывая Фоме подойти.

– Обидишь ее – найду и закопаю, – сказала она наклоняющемуся к окну Фоме.

– Могли бы не предупреждать, я в вас не сомневался ни минуты, во мне еще свежи воспоминания пытки вашим шкафом, – ответил будущий родственник, ухмыляясь на одну сторону, и добавил: – Я знал, что в душе вы Маню тоже любите.

– Но на тебя это еще пока не распространяется, – вздохнула Марго и закрыла окно.

Тридцать первое декабря

У Мани в этот Новый год было все по-новому, не мама, а она теперь была хозяйкой стола. Приготовление блюд из скучной рутины превратилось в веселое времяпровождение. Вдвоём с Фомой они наряжали гостиную, украшая ее гирляндами, резали салаты, фаршировали гуся. По телевизору одни за одним шли самые добрые и лучшие фильмы, а телефон с завидной периодичностью пищал, получая от старых и давно забытых знакомых картинки с поздравлениями к Новому году. Пригодился и купленный костюм Снегурочки, Маня в нем была великолепна, и елка в горшке, что свела их в магазине десять дней назад, украшала стол, словно напоминание о том, как все начиналось. Вроде бы все то же, да не то – с другим привкусом, с привкусом счастья.

– Маня, – Фома зашел в гостиную, неся какую-то бумажку, – тебе в этом году нужно завершить ещё одно дело. Я поднял всех своих знакомых и нашел личный номер твоего бывшего начальника. Сейчас ты ему позвонишь и обрадуешь, что сэкономила для него миллион рулей.

Маня сразу как-то сникла и сгорбилась, будто что-то забытое свалилось на её плечи.

– Не бойся, я с тобой, – сказал Фома, набирая номер и ставя телефон на громкую связь.

– Алло, – человек на другом конце провода был весел, вокруг него играла громкая новогодняя музыка.

– Добрый вечер, с наступающим Новым годом, вас беспокоит ваша бывшая сотрудница Денисова Мария Ивановна, – Маня говорила быстро, словно боясь, что её станут перебивать. – Я бы хотела вам, – её и правда оборвал голос на другом конце, не дав договорить.

– А, Марь Иванна, меня Роберт Моисеевич предупреждал, что вы из обиды будете звонить и наговаривать на него и на нового начальника отдела по внешней экономике Ларису Витальевну. Так вот, я перебью вас, не знаю, как вы узнали мой номер, но я прошу вас больше сюда не звонить. Вы инфантильная, безынициативная и, простите за прямоту, нудная сотрудница, именно поэтому вы и были уволены. Поверьте, не стоит никому мстить, идите лучше Новый год справляйте, если, конечно, вам есть с кем, обычно такие, как вы, скучные и невзрачные, а также мстительные люди не имеют ни семьи, ни друзей. Прощайте, надеюсь вас больше не увидеть и не услышать.

Стало как-то тихо в комнате, Фома пожалел, что затеял всё это. Сейчас он очень боялся Маниной реакции, как она отреагирует, он ругал себя, что её праздничное настроение ушло безвозвратно. Она же немного постояла, смотря то на потухший экран телефона, то на бумажку со счётом и паролем ценой в миллион рублей, что-то для себя решив, она, подняв глаза на Фому, сказала:

– Ты не хочешь на новогодних праздниках прокатиться на Кипр?

Фома ухмыльнулся.

– Ты знаешь, – сказал он, – я очень люблю писателя Оскара Уайльда, так вот, он однажды сказал: «Очень опасно встретить женщину, которая полностью тебя понимает. Это обычно кончается женитьбой». С тобой – с удовольствием, я никогда не был на Кипре, но всегда мечтал побывать в церкви Святого Лазаря.

– Я тебе обещаю, мы обязательно туда зайдем, – улыбаясь, сказала Маня.

Романтический момент испортил стук в дверь, огромной толпой в дом ввалились гости.

– Ребята, уже отмечаем? – кричал чересчур довольный Аркадий.

– Варвара, холодец сразу в холодильник, – начала раздавать указания Людмила Владимировна.

– И торт-мороженое, который я принесла, поставь, мне кажется, пока везла его в машине, он подтаял, – Инесса сегодня была какая-то другая, словно ее подтаявший торт, уже не такая ледяная, чуть больше тепла стало в её глазах.

– Ну что, мы будем смотреть по сотому разу «Иронию судьбы»? Давайте включим музыку, – это Михаил уже командовал вовсю пультом.

Близняшки Нина и Ирина суетились, накрывая на стол, они очень сильно изменились с последней встречи, Ира окрасилась в черный цвет, и теперь они совсем не были похожи друг на друга. Фома и Маня стояли в центре комнаты, с удовольствием смотря, как эти еще недавно чужие им люди хозяйничают в их доме, и от этого они были абсолютно счастливы.

Но на сегодня гости не закончились, входная дверь открылась, и на пороге появились пожилые мужчина с женщиной.

– Папа, мама, – бросилась им навстречу Маня.

За их спиной стояла красивая девушка.

– Алиса, – Фома обнял дочь.

– Мама, пап, познакомьтесь, это Фома.

Приятная пожилая пара стояла и, улыбаясь, смотрела на избранника дочери.

– Очень приятно, – сказал Фома. – А это моя дочь Алиса.

Дочка Фомы, судя по всему, была коммуникабельным и веселым человеком, потому что, крикнув «с новым годом», она бросилась обнимать их всех по очереди, от такого искреннего поздравления неловкость ушла мгновенно.

Празднование перенесло всех к столу, когда подняли тост за уходящий год, в дом без стука вошел улыбчивый участковый Данил.

– С наступающим, – не переставая хвастаться красивыми зубами, поприветствовал всех он.

– Что-то случилось? – испуганно спросила Людмила Владимировна.

– Это я пригласила, – покраснев, сказала Нина, теперь единственная беленькая из сестер-близнецов, – вы не против?

– Проходи, – на правах хозяина позвал Фома, – ты вовремя – провожаем старый год.

– Спасибо, я сейчас, – переминаясь с ноги на ногу, сказал Данил. – Только мне с тобой и с Марь Ивановной с глазу на глаз переговорить надо.

– Что? – спросила испуганная Маня, когда они вышли в кухню, слишком многое произошло за последнее время.

– Я, это, к вам по поручению, опер наш Коля просил мне вам это передать, уж очень он проникся к деду, да плюс одну нашла Марь Ивановна в бане, другую тоже сразу к делу не приписали за ненадобностью, ведь дед и так во всем признался. А старик так просил. Вы не подумайте, Колян ничего не нарушил, просто дед хороший, только несчастный, – Данил говорил как-то бессвязно, будто слова не подбирались сами в предложения и их приходилось насильно собирать. – Ну, в общем, вот.

Он протянул сверток и ушел в гостиную к гостям, в бумаге лежали те самые запонки и записка:

«Дорогие Маня и Фома, прошу вас, примите от меня в подарок эти запонки, разделите между собой, и пусть они хранят вашу любовь. Недаром же одна из них сама попала к Мане в руки, а вторую нашел ты, Фома. От всей души желаю вам счастья. Живите друг с другом, будто последний день, целуйте, обнимайте, признавайтесь в любви. Жизнь – это призрак, сегодня кажется, что ты еще успеешь все, что жена и так знает, что ты её любишь, а потом понимаешь, что завтра-то и нет. Не всем на этой планете выпадает счастье встретить свою вторую половинку, а кто и встречает, обычно не дорожит, а ведь это дар. Божий дар – иметь рядом любящего и любимого человека. Храните его как драгоценный подарок. Ваш дядя Митя, или Дмитрий Борисович Дроздов».

Фома взял себе одну, Мане положил в ладонь вторую.

– Я боюсь, – сказала Маня, – ведь он тогда говорил что-то про робкого ангела возмездия.

– Он ошибся, это ангел любви, и, я думаю, он совсем не робкого десятка, – сказал Фома и поцеловал Маню.

В гостиной били куранты, чокаясь бокалами, гости поздравляли друг друга с Новым годом. На кухне целовались двое, так и не увидев, как жемчужины в их ладонях озарились на мгновения солнечным переливом, словно подмигивая друг другу в знак приветствия, положив начало новой миссии – сохранению на земле любви, – и погасли.

Content

Ефимова Юлия Робкий ангел возмездия

Аугсбург, 21 декабря, 1675 год

Десять дней до Нового года

Девять дней до Нового года

Аугсбург, 21 декабря, 1675 год

Восемь дней до Нового года

Аугсбург, 21 декабря, 1681 год

Семь дней до Нового года

Аугсбург, 21 декабря, 1681 год

Шесть дней до Нового года

Аугсбург, 21 декабря, 1681 год

Пять дней до Нового года

Аугсбург, 21 декабря, 1682 год

Четыре дня до Нового года

Аугсбург, 29 декабря, 1682 год

Три дня до Нового года

Два дня до Нового года

Тридцать первое декабря