Иван Байбаков

Малой кровью на своей территории: 1941 – Бои местного значения

Серия «Военная фантастика»

Выпуск 177

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Иван Байбаков, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Предисловие, или Небольшое вступление от Автора

Уважаемые читатели!

Прежде чем вы откроете эту книгу и приступите к чтению, позвольте сделать несколько уточнений.

Предлагаемый вам роман о событиях Великой Отечественной войны не является ни документальным историческим исследованием, ни учебником по тактике ведения боевых действий, ни справочником по истории развития техники. Это просто попытка интересно для читателя рассмотреть и описать события того времени в условиях внедрения некоторых элементов «послезнания» и «прогрессорства». Надеюсь, роман будет интересен читателям, которые любят анализировать и оценивать исторические события с разных точек зрения и в условиях изменения некоторых базовых обстоятельств.

Тем же из вас, уважаемые читатели, кто серьезно интересуется реальной историей во всем многообразии ее проявлений: историей реальной и альтернативной, историей развития цивилизации и общества, историей войн, военной тактики и стратегии, историей развития техники, вооружения, организации армий, и т. д., могу порекомендовать обратиться к следующим открытым ресурсам информационной сети Интернет, содержащим много интересной и полезной информации:

Сайт «battlefront.ru»: http://battlefront.ru/index.php

Сайт «Para Bellum»: http://www.vn-parabellum.com/index.html

Сайт «Армейский вестник»: http://army-news.ru/

Сайт «Боевые действия Красной Армии в ВОВ»: http://bdsa.ru

Сайт «Большая военная энциклопедия»: http://zonwar.ru/index.html

Сайт «Википедия»: https://ru.wikipedia.org/wiki/Заглавная_страница

Сайт «Виртуальная энциклопедия бронетехники»: http://pro-tank.ru/home

Сайт «Военная археология, История»: http://копанина. рф

Сайт «Военная литература»: http://militera.lib.ru

Сайт «Военное обозрение»: https://topwar.ru

Сайт «Военно-Исторический портал, посвященный Второй Мировой войне»: http://www.2history.ru/index.php

Сайт «Исторические материалы»: http://istmat.info

Сайт «Обозник»: http://www.oboznik.ru

Сайт «Рабоче-Крестьянская Красная Армия»: http://www.rkka.ru/index.htm

Сайт «Солдат.ru»: http://www.soldat.ru/

Сайт «Танковый фронт»: http://www.tankfront.ru/index.html

Сайт «Техника Победы»: http://www.tehnikapobedy.ru/index.htm

Сайт «Цивилизация и война»: http://ciwar.ru

Сайт Юрия Веремеева «Анатомия армии»: http://army.armor.kiev.ua

И еще одно уточнение.

Произведение написано в жанре альтернативной истории и является полностью фантастическим. Все персонажи вымышленные, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

А теперь – приятного чтения!

Пролог

«Тиха украинская ночь. / Прозрачно небо. Звезды блещут. / Своей дремоты превозмочь / Не хочет воздух…» – отметил в свое время прелесть ночной природы великий русский поэт А. С. Пушкин в поэме «Полтава». К слову сказать, в этом произведении он, среди прочего, описывал также действия всяких мерзавцев и негодяев, которые нагло приперлись захватывать чужую землю, но по результатам своих необдуманных действий изрядно огребли не только имущественных потерь, но и физических неприятностей на собственные организмы.

С той поры минуло много лет, но людей со звериными душами и ублюдочным мировоззрением в мире не стало меньше. И вот теперь, в июне 1941-го, ситуация вновь повторялась, включая мелкие детали в виде наличия мерзавцев и предателей.

Снова на чужую землю, теперь уже на всем протяжении западной границы Советского Союза, приперлись незваными всякие сволочи и подонки, чтобы грабить, убивать, насиловать, мародерить все, до чего дотянутся, – словом, демонстрировать покоряемому местному населению все свои самые мерзкие качества, за неимением других. Они считали все население огромной страны унтерменшами, недочеловеками, которые могут и должны существовать только на положении рабов – вне зависимости от национальности, этноса и вероисповедания – только потому, что захватчики определили для себя, что так должно быть…

И снова в прозрачном ночном небе блистали звезды, а воздух, пропитавшийся дневной жарой, неторопливо, дремотно шелестел в кронах деревьев, отдавая накопленное за день тепло и насыщаясь взамен прохладной свежестью, попутно разнося по округе птичье щебетание. …Вот только ночи, восхитительные летние ночи, воспетые великим поэтом, тихими уже не были – война теперь шла другими средствами и по другим правилам…

Ночь 28-го и раннее утро 29 июня 1941 года в Белоруссии, в районе Белостока, тоже не были тихими. Еще накануне, как только обозначились вечерние сумерки и фашистские летчики, успевшие за день изрядно нагадить не только советским войскам, но и местному населению и самой белорусской природе, отправились пить вечерний кофе, попутно хвастаясь друг перед другом своими дневными «подвигами», в число которых обязательно входили бомбежка мирного населения и расстрел беззащитных беженцев на дорогах, в темнеющем небе снова послышался тяжелый гул авиационных моторов. И гул этот не прекращался потом всю ночь, до самого утра, – во исполнение приказа командующего Западным фронтом генерала армии Павлова, под Белосток перебрасывалась по воздуху, посадочным способом, 214-я воздушно-десантная бригада из состава 4-го воздушно-десантного корпуса…

Уже перед самым рассветом, нагруженный под завязку и еще чуть-чуть сверху, тяжелый четырехмоторный бомбардировщик ТБ-3 из состава 326-го десбап (десантно-бомбардировочного авиационного полка) ВВС РККА – крайний в длинной веренице таких же нагруженных в перегруз своих собратьев – мягко коснулся своими здоровенными сдвоенными колесными тележками грунтовой взлетно-посадочной полосы военного аэродрома под Белостоком. Натужно кромсая винтами воздух, он медленно, тяжело порулил с полосы на стоянку, стараясь по возможности объезжать воронки от немецких авиабомб, кое-как засыпанные накануне в большой спешке, – за неполную неделю войны бомбардировщики люфтваффе с истинно немецкой педантичностью отметились и по этому, и по остальным окрестным аэродромам уже не один раз.

Бомбардировщик зарулил на стоянку и замер, неспешно глуша перегретые, славно потрудившиеся этой ночью моторы. К самолету сразу кинулась аэродромная обслуга, изрядно разбавленная для массовости обычной пехотой, – рассупонивать и разгружать закрепленное под днищами самолетов на внешней подвеске имущество, – а к плоскости правого крыла заторопился с лесенкой для спуска десанта молоденький солдат.

Командир экипажа, он же первый пилот, медленно отпустил штурвал, несколько раз сжал в кулаки и разжал дрожащие от напряжения пальцы рук, чуть размял затекшие плечи, а потом устало откинулся на спинку сиденья и с чувством проговорил:

– С… собачья свадьба!.. Как же я умаялся-то!.. Два боевых вылета за ночь, без малого по триста пятьдесят километров туда и обратно, да в темноте и на максимальной скорости, да еще со всякими разнотипными грузами на внешней подвеске!.. А еще погрузка и выгрузка в авральном режиме… Сколько летаю, а так еще ни разу не упахивался!

– И не говори, командир, – поддержал его сидящий рядом и не менее уставший второй пилот. – Я думал, тяжелее, чем когда мы обеспечивали снабжение по воздуху наших войск в Польском походе, быть уже не может, но нынешняя ночь!.. И как только самолеты до конца выдержали… Хотя моторы теперь по-любому основательно перебирать придется…

Пока пилоты обменивались впечатлениями, медленно отходя от сумасшедших физических и нервных нагрузок, выпавших на их долю этой ночью, в фюзеляже открылся люк грузовой кабины, и на правую плоскость крыла начали выбираться десантники. При этом некоторые, особо нетерпеливые, не дожидаясь своей очереди спуска по приставленной к крылу лесенке, начали прямо с крыла, с полутораметровой высоты, спрыгивать на землю, демонстрируя окружающим свою лихость и ловкость. Да еще и потом, уже на земле, ожидая остальных, в качестве разминки затеяли шутливую возню с элементами самбо и рукопашного боя.

«Вот же черти двужильные, некуда им дурную силу и энергию девать, – с улыбкой подумал командир 214-й воздушно-десантной бригады полковник Левашов, наблюдая прыжки, кувырки и прочие элементы прикладной акробатики в исполнении своих бойцов. – Эта ночка всем тяжело далась, да еще и неизвестно, будет ли отдых, или сразу в бой, а им все нипочем – молодцы, горжусь своими ребятами!»

Он спускался последним, не мешая остальным выбираться из тесных и неудобных, не очень-то и подходящих для перевозки людей самолетных проходов и крыльевых ниш. Спускаясь, не удержался и ласково похлопал самолет по обшивке, как бы благодаря его за добросовестную службу вообще и за напряженную боевую работу нынешней ночью в частности. Эти тихоходные, угловатые и давно устаревшие в своем классе старички-ветераны еще перед войной были сняты с вооружения в бомбардировочных частях и использовались в основном в качестве военно-транспортных. Но с началом войны снова вернулись в строй, причем с первых дней показали очень неплохие результаты именно в качестве бомбардировщиков, точнее, ночных бомбардировщиков, – днем-то они, со своей тихоходностью, становились легкой добычей немецких истребителей и средств ПВО. Зато ночью их тихоходность, а вследствие этого малошумность и точность бомбометания давали превосходный результат, так что в первые же дни боев всех «старичков» сразу расхватали обратно по боевым бомбардировочным частям. И даже приданные их 4-му воздушно-десантному корпусу десантно-бомбардировочные авиационные полки вовсю использовали именно как бомбардировочные, еще и потому, кстати, что в текущей оперативной обстановке выбрасывать или перебрасывать по воздуху десанты было некуда и незачем – наша армия отступала.

…Да, война началась совсем не так, как себе это представляли и к чему готовились, никакого решительного контрнаступления, а значит, и никакой массовой выброски парашютного десанта в тыл врага. И уже ходили неясные пока слухи о том, что их 4-й воздушно-десантный корпус готовятся направить на передовую, в боевые порядки пехоты, ну и сражаться, соответственно, как обычная пехота. Оно и это не пугало – десант хоть в тылу врага, так сказать, по специальности, хоть на переднем крае, в рукопашной, он везде десант, труса не празднует и любой пехоте фору даст. Но все же щемило сердце, что его орлы, в обучение и подготовку которых было вложено столько сил, средств, да и изрядная часть собственной души, вместо того чтобы наводить на противника в его тылах страх и трепет своими особыми минно-взрывными умениями и диверсионной подготовкой, будут никчемно разменивать свои жизни на передовой, под немецкими бомбами и пулеметами, зачастую даже не имея возможности сойтись с врагом вплотную, добраться своими руками до его горла. Вот и томились пока десантники в местах дислокации, с бессильной ненавистью слушая сводки боевых действий и готовясь со дня на день воевать как пехота. До вчерашнего дня…

…Началось все со странного – напрямую из штаба фронта – вызова Левашова к командующему фронтом, генералу армии Павлову. Вызова неожиданного и потому еще более странного – вроде не по чину ему, простому комбригу, по высокому начальству шататься, чай не стратег-полководец. Для этого дела есть командующий корпусом, есть его заместители, есть начштаба корпуса, наконец. Его же дело – орлов своих готовить на совесть и потом с ними боевые операции проводить… и если понадобится, так и лично с ними в бой ходить. А боевые приказы ему и начальство корпусное довести может, не обязательно для этого в штаб фронта тащиться. Ну а если не за боевым приказом, так зачем еще туда ехать-то, к самому командующему? Но приказ есть приказ. Впрочем, как выяснилось чуть позднее, командующего воздушно-десантным корпусом тоже вызвали…

В приемной командующего фронтом им пришлось подождать – Павлов проводил совещание. Как скупо шепнул командующему корпусом один из адъютантов, его знакомец, – утром комфронтом неожиданно для всех отменил уже почти начавшееся перебазирование управления и служб фронта в тыл, раздал оглушительных трындюлей высшему комсоставу фронта и своему штабу, а сейчас проводит рабочее совещание по выработке планов обороны Минска и стабилизации линии фронта в целом. Пока ждали, Левашов осмотрелся, и его поразила изрядная суета – все вокруг носились, как наскипидаренные, но суета не бестолково-паническая, а какая-то… сосредоточенная, деятельная суета. Трезвонили телефоны, носились туда-сюда порученцы разных рангов, сновали машинистки с текстами приказов и делегаты связи с пакетами донесений.

Само совещание, к слову, тоже проходило очень интенсивно и весьма… необычно, на взгляд Левашова. В кабинет к Павлову то и дело заскакивали военные и гражданские с одинаковым тревожно-настороженным выражением лица. Причем входили все одинаково – торопливой походкой, чуть ли не бегом, а вот выходили по-разному. Кто стремительно, с воодушевленным лицом и даже с легкой решительной улыбкой, весь собранный, наполненный энергией, словно окрыленный хорошими новостями или интересными заданиями. Кто задумчиво на ходу прикидывающий решение проблемы или боевой задачи, только что поставленной для исполнения и пока не до конца ясной. Кто красный или бледный, на трясущихся, подгибающихся ногах, с испариной едкого пота и выражением трепета на лице, явно после крепкого разноса. А кто и прямиком в камеру или допросную – на его глазах бойцы дежурного комендантского взвода в сопровождении сержанта госбезопасности выволокли из кабинета Павлова какого-то майора-тыловика, безуспешно пытающегося упираться и истошно вопящего что-то про то, что он реквизировал чужие грузовики с передовой «не для себя».

Как только совещание закончилось, их пригласили в кабинет. Павлов тоже был красный, возбужденный, прохаживался туда-сюда возле открытого окна, сбрасывая нервное напряжение. Командующего 4-м воздушно-десантным корпусом полковника Казанкина он уже хорошо знал, а Левашова до этого видел всего раз, когда тот в числе прочих представлялся вновь назначенному командующему ЗОВО. Тогда знакомство прошло очень поверхностно, Павлова личность командира одной из воздушно-десантных бригад явно не интересовала, поэтому все ограничилось коротким формальным докладом. А вот сейчас комфронта смотрел на Левашова изучающе, с явным интересом, но без неприязни или высокомерия, скорее приветливо. После доклада о прибытии поздоровался, предложил обоим присесть, а сам, продолжая прогуливаться у окна, обратился к Левашову.

– Ну что, полковник, давай знакомиться поближе. Расскажи-ка для начала поподробнее о себе.

Левашов коротко изложил свою биографию. Служить и воевать он начал в 1919 году, сначала простым красноармейцем, против войск Колчака, потом, в 1920-м, был направлен служить в пешую разведку. Затем, с 1921-го по 1924 год, учеба в 5-й Киевской пехотной школе, после чего служил уже командиром, начал со взвода. Ну, а в десанте он с 1933 года, с момента формирования в Белорусском военном округе 2-го авиадесантного отряда (батальона) особого назначения. Непосредственно в воздушно-десантной бригаде служит с 1936 года, с момента ее основания (тогда это была 47-я авиадесантная бригада особого назначения). Сначала командиром батальона, а с сентября 1938-го по настоящее время – командиром бригады, которая в 1939 году была выведена из состава ВВС с передачей туда своих авиационных частей и введена в состав сухопутных войск как 214-я воздушно-десантная, с дислокацией в населенном пункте Марьина Горка. Это примерно в шестидесяти километрах к юго-востоку от Минска, рядом с железнодорожной станцией (и аэродромом) Пуховичи.

– Так, хорошо, – Павлов продышался, сел на свое место во главе стола для совещаний и открыл блокнот для записей. – И чем твоя десантная бригада по существу от обычных пехотных частей отличается? Я этим как-то раньше не особо интересовался.

– Ну, личного состава в бригаде по штату одна тысяча шестьсот восемьдесят девять человек, по факту сейчас чуть меньше, но ненамного – это по численности больше половины или даже две трети стрелкового полка довоенного штата получается. По структуре также определенное сходство имеется – тоже три батальона, а к ним в придачу подразделения различного назначения. Дальше начинаются различия, обусловленные как требованиями мобильности, так и особенностями боевого применения десантных частей.

По структуре – три десантных батальона по пятьсот человек в каждом, и каждый из этих батальонов в плане подготовки фактически отдельная боевая группа со своей специализацией по способу десантирования – парашютный, планерный и посадочно-десантный.

По средствам усиления: артиллерии меньше – 76-миллиметровых полковых пушек и 120-миллиметровых полковых минометов нет вообще, но зато вместо этого есть мотомеханизированный батальон, в нем по штату сто восемьдесят девять человек личного состава, 6 противотанковых 45-миллиметровых пушек, 18 батальонных (82-миллиметровых) минометов, а также малые плавающие танки Т-37А, Т-38 и Т-40, общим количеством 24 машины, и 9 легких пулеметных бронеавтомобилей БА-20.

По стрелковому вооружению: отличие в том, что у нас в десантных батальонах в полтора-два раза больше ручных пулеметов и значительно больше, чем в пехоте, доля автоматического оружия под пистолетный патрон. Есть даже, помимо ППД-40, новейшие автоматы ППШ, их только перед самой войной массово выпускать стали и десант в первую очередь обеспечили. У остальных, кто от боя чуть подальше, – только самозарядные винтовки, они при должном уходе и правильном обращении хороши и плотность огня гораздо выше «мосинок» дают. Есть немного автоматических винтовок Симонова АВС-36 – примерно по две-три на отделение. Они при грамотном использовании тот же ручной пулемет, только полегче намного и с магазином поменьше, а за счет этого десанту для скоротечного боя ох как сподручными оказались. Ну, и винтовочно-гранатометные комплексы конструкции Дьяконова имеются, для стрельбы осколочными гранатами по живой силе и для подавления огневых точек противника. Это обычная трехлинейка и к ней гранатомет-мортирка, который крепится на стволе, стреляет 40-миллиметровой ружейной осколочной гранатой Дьяконова образца 1930 года. Комплекс этот конструктивно имеет определенные слабые стороны, но для повышения плотности огня в условиях отсутствия тяжелого вооружения существенный эффект дает. В пехоте такие гранатометные комплексы по одному на каждый взвод полагаются, а у нас на каждое отделение есть.

Еще – помимо 50-миллиметровых ротных минометов – у моих десантников на вооружении есть 37-миллиметровые минометы-лопаты образца 1939 года, тоже по одному миномету на каждое отделение. Эти минометы хоть и с недостатками – прицеливание на глазок, малая дальность, слабая мина, поэтому их выпуск уже прекращен и в стрелковых частях их полностью изъяли на склады, – но моим ребятушкам они в самый раз: малый вес, мобильность и неплохие результаты при массированном применении.

Что касается транспорта: у нас больше автомобилей (32 против 19) и есть мотоциклы, но совсем нет лошадей, ни верховых, ни ездовых, а их в стрелковом полку более пятисот, и это у них основной транспорт. Так что наши автомобили – это так, капля в море, основной транспорт десанта – самолеты, придаваемые из состава специальных десантно-бомбардировочных авиаполков.

Но все эти отличия, товарищ генерал армии, это не главное. Главное отличие десанта от обычных пехотных частей – это, конечно же, в первую очередь люди и их подготовка. Вот взять костяк бригады – младший и средний командно-начальствующий состав. Практически все сержанты-сверхсрочники, многие службу по призыву еще в 47-й адброн начинали, да так в десанте и остались. Подготовка на уровне – почти все значкисты ГТО, больше половины «Ворошиловского стрелка» имеют, у многих спортивные разряды по самбо, боксу или борьбе. В командном звене взвод-рота многие командиры тоже в десанте служат еще с 1932 года, с момента основания в Ленинградском военном округе первой авиадесантной бригады, где их на инструкторов по воздушно-десантной подготовке готовили. Есть такие, что уже до сотни прыжков с парашютом совершили, в том числе в особых условиях: ночные, затяжные, групповые. А еще немаловажный момент – почитай, все сержанты и командиры с боевым опытом. Наша бригада ведь в советско-финской войне участвовала и неплохо себя там проявила.

Что касается рядовых бойцов – они у меня тоже особого отбора. В десант ведь до войны никого силой не тащили – все равно толку никакого не будет, – а только тех, кто хотел и еще на гражданке к этой трудной службе готовился. То есть помимо спортивных разрядов и значка ГТО еще и в Осоавиахиме не один год занимались, парашютную подготовку освоили, не менее трех прыжков совершили. А Осоавиахим, сами знаете, товарищ генерал армии, это подготовка основательная и разноплановая. Это тебе не только прыжки с парашютом, но и радиодело, и авто-мотодело, стрелковая подготовка сильная опять же… Да если еще потом к этой подготовке уже у нас, в десанте, своя, особая, физическая и боевая подготовка приложится…

Вот, к примеру, у меня в бригаде нет выделенных подразделений связи, разведки и саперов, как в пехоте, – у меня каждый десантник, помимо того, что хороший стрелок, сам по себе и разведчик, и немного подрывник, да и медицинскую подготовку имеет. А в каждом отделении минимум два бойца радиодело знают и на рации работать могут.

Или взять наш механизированный батальон – его подготовка тоже от обычных артиллерийских и броневых частей отличается. У нас в десанте ведь особо возиться некогда, бывают такие задачи, что с неба и сразу в бой, поэтому и артиллерия наша с минометами, и бронетехника готовились к максимально быстрому развертыванию и нанесению огневого удара, а еще к быстрому маневру и взаимодействию как между собой, так и с бойцами десантных подразделений. Так что многие бойцы, случись что, и технику водить смогут, и с минометом разберутся…

– Гм, да… – протянул Павлов, закончив делать пометки в блокноте и задумчиво постукивая пальцем по столу.

Он раньше оценивал роль и возможности десантных частей как-то… поверхностно, что ли. Ну да, знал, что они есть. Знал, что их готовят для боев и диверсий в тылу противника. Но считал десантников скорее дополнением к действиям механизированных соединений, чем грозной боевой силой. Ну, выбросят их в тыл врага, ну, пошумят они там, шороху наведут, но это и все. Вот его любимые танки – это да! Это скорость, маневр, броня, огонь! Это мощь и сила, способная прорвать любую оборону и победить в открытом бою любого врага! А десант, даже со своими средствами усиления в виде артиллерии, минометов и совсем легкой брони, – это так, для отвлечения внимания…

Так он думал раньше, до войны. А потом началась война – и все пошло совсем не так. Где теперь эти танки?.. Нет, танкисты молодцы и дерутся отчаянно, но только обстановку это не спасает… Часть танков уничтожена противником, часть просто сломалась, еще до боя, а часть брошена при отступлении без горючего… В результате не прошло и недели боев, а немецкие танки уже под Минском. Со дня на день они могут прорвать оборону, и тогда в городе начнутся уличные бои, где нашим войскам нужны будут уже не танки, которых и так почти нет, а такие вот – самостоятельные, отлично подготовленные бойцы, способные вести бой за линией фронта и малыми группами. Они в этом деле всяко получше обычной пехоты будут… Особо, если к их подготовке и умениям кое-какие средства и идеи из присланных Хацкилевичем материалов добавить…

Полковник Левашов, наблюдая задумчивость командующего фронтом, но не усматривая в его задумчивости особого раздражения, набрался смелости спросить о важном для своих бойцов.

– Товарищ генерал армии, а куда нас теперь, в смысле бригаду мою куда? Был слух, что в пехоту нас отправят?

– Что, полковник, не хочешь в пехоту, на передовую? – с легкой ехидцей переспросил Павлов.

– Дело не в этом, товарищ генерал армии, – глядя тому прямо в глаза, твердо произнес Левашов. – И я, и мои бойцы готовы хоть сейчас в бой, и воевать будем там, где Родина прикажет. А мои бойцы и в пехоте, на переднем крае, себя отлично покажут, будьте уверены, я за это ручаюсь. Вот только жалко будет, если мои орлы там все, чему их учили, применить не смогут, всю свою штурмовую и разведывательно-диверсионную подготовку проявить…

– Штурмовую и разведывательно-диверсионную подготовку, говоришь, – раздумчиво протянул Павлов, немного помолчал и обратился уже к полковнику Казанкину: – А что, полковник, остальные воздушно-десантные бригады в твоем корпусе такую же хорошую подготовку имеют?

Комкор покосился на Левашова, тяжело вздохнул и с сожалением ответил:

– Нет, товарищ генерал армии, остальные две бригады корпуса значительно слабее в плане подготовки будут, а в плане боевого опыта – так вообще никакие. Это ведь только 214-я бригада у нас в корпусе изначально десантная и в боевых действиях поучаствовать успела. И именно на ее основе, собственно, весь наш корпус весной 1941 года развернули. Соответственно, и две остальные бригады, 7-я и 8-я, – они только весной этого года были сформированы, и обе на основе обычных стрелковых дивизий, которые, в свою очередь, тоже были совсем недавно созданы. Какая уж тут подготовка и боевой опыт. Конечно, при формировании новых бригад некоторая часть военнослужащих из состава 214-й вдбр была переведена туда в качестве инструкторов, поэтому кое-какую подготовку за эти пару месяцев они получили, но по сравнению с 214-й бригадой… небо и земля…

Павлов махнул рукой – сидите, мол, – а сам снова встал и подошел к окну, о чем-то основательно задумавшись. Постоял так несколько минут, словно окончательно что-то для себя решая, а потом вернулся за стол и озвучил свое решение:

– Ну, значит, слушайте, товарищи командиры, что я решил и как оно с вашим воздушно-десантным корпусом дальше будет. Твоим орлам, полковник, – обращаясь к Левашову, – действительно нечего в пехоте, да еще в обороне, зря штаны просиживать – пусть своим основным делом занимаются. Они же у тебя для боев и диверсий в тылу врага готовились? Вот пусть в тылу врага и повоюют, подготовку свою покажут. Если конкретнее – твоя десантная бригада вместе с приданной боевой техникой и средствами усиления как можно скорее – максимум сутки – должна быть переброшена за линию фронта, под Белосток, в распоряжение генерал-майора Хацкилевича. Он там сейчас отступающие от границы войска собирает и оборонительный укрепрайон в тылу врага организовывает. Ну, и для действий в тылу врага, за линией своей обороны, просил у меня твою бригаду. Заметь себе, полковник, не просто десантников, а именно твою бригаду – уж откуда он узнал об особой подготовке и боевом опыте твоих бойцов, ума не приложу, видать, кто-то, хорошо знающий тебя и твоих орлов, вовремя подсказал. Да и я теперь, после твоего рассказа, тоже думаю, что десантники твои там несравненно больше пользы принесут, чем здесь, в пехоте.

И увидев, как засияло лицо Левашова, командующий фронтом тут же его немного остудил:

– Но учти – перед сменой места дислокации выделишь часть своих бойцов и младших командиров из числа наиболее подготовленных, общим числом до ста человек, в распоряжение полковника Казанкина, а свою бригаду до штатной численности пополнишь курсантами из Пуховичского пехотного училища – оно как раз рядом с твоей бригадой расположено. Они хоть и не твои десантники по подготовке, но и не рядовые первогодки из пехоты… А дальше уже сам подучишь.

Теперь ты, полковник, – это уже к Казанкину. – Примешь от Левашова сержантов и бойцов как инструкторов и командиров малых боевых групп в оставшиеся у тебя бригады. Сами группы сформировать немедля, и особый упор в их подготовке необходимо сделать на ведение уличных боев, после совещания получишь у меня кое-какие методические материалы на эту тему, так сказать, последние разработки. Думаю, пара-тройка дней, а может, даже и неделя, у тебя есть, так что постарайся. А потом, если немцы все же нашу оборону прорвут и в Минск войдут, эти малые боевые группы мне здесь нужны будут.

Остальной личный состав бригад продолжай усиленно натаскивать по вашей программе разведывательной и диверсионной подготовки – у них сейчас пусть и «кое-какая подготовка», но это все же лучше, чем вообще никакой. И вот еще что – забирай-ка ты себе всех оставшихся курсантов первого-второго курсов Пуховичского пехотного училища, у них уже тоже «кое-какая подготовка» имеется, все не рядовые первогодки из пехоты, что иногда даже стрелять еще толком не умеют. Поэтому забирай и натаскивай их пока на младших командиров уровня замкомвзвода десанта, а там, как в бою себя покажут, глядишь, и дальше пойдут. Ну, и организация переброски 214-й бригады тоже на тебе, отвечаешь лично…

Выйдя от командующего, полковник Левашов пребывал в восторге – мало того что его ребятушек не в пехоту, а именно по военной специальности задействуют, так еще и в тыл врага перебрасывают, как учили, всей бригадой, со средствами усиления. Ну, фашисты, держитесь теперь! В таком состоянии он вернулся в расположение бригады и с энтузиазмом взялся за подготовку к передислокации. Однако ближе к вечеру его энтузиазм и радость изрядно потускнели, а моментами он даже подумывал было с отчаянием, что не справится, что невозможно с этим справиться всего за сутки. Потому что перебросить к новому месту дислокации любую крупную воинскую часть, вроде полка или бригады, – это очень сложно и хлопотно само по себе, даже в мирное время. И намного труднее и хлопотнее в военное время, в условиях неизбежного нарушения территориальной системы управления, связи и транспортного обеспечения. А уж перебросить воздушно-десантную бригаду по воздуху, в военное время, в условиях господства немецкой авиации… и в условиях сильной нехватки собственной транспортной авиации, точнее в условиях полного отсутствия авиации именно специальной, военно-транспортной, да еще и за столь малый промежуток времени, – это было настолько сложно и трудно, что временами представлялось невыполнимым.

Начать с того, что, кроме как на тихоходных тяжелых бомбардировщиках ТБ-3, частью переделанных в военно-транспортный вариант, а частью так и оставшихся именно бомбардировщиками с относительной возможностью напихать в них не так уж и много людей или грузов, больше переброску проводить просто-напросто не на чем. Все потому, что Советский Союз, будучи родоначальником воздушно-десантных войск, до самой войны так и не имел специализированной авиационной техники (кроме планеров) как для массовой выброски десанта парашютным или посадочно-десантным способом, так и для переброски десантных частей со всем своим имуществом. Да и планеры – маломестные, без возможности транспортировки средств усиления и все равно требующие самолетов для буксировки – годились скорее для эффектных показух на маневрах или только для выброски в тыл малых групп со стрелковым вооружением.

Поэтому – только ТБ-3. А эти тихоходные старички мало того что при значительной общей грузоподъемности имеют низкую именно пассажирскую вместимость, так еще и днем, в условиях господства в воздухе немецких истребителей, есть не что иное, как просто большие мишени, которые смогут долететь до места назначения только в том случае, если у немецких летчиков закончился боекомплект.

Отсюда следует, что переброска возможна только ночью, и этот вариант вроде как хорош еще и тем, что ТБ-3 штатно проектировались для ночных полетов (и ночного бомбометания) и оснащены для этого всем необходимым оборудованием, а их экипажи имеют соответствующую подготовку и немалый опыт ночных полетов. Но тут новая сложность – почти никто из летчиков 326-го десбап, дислоцированного рядом, на аэродроме Пуховичи, и с кровью оторванного от бомбежек для переброски бригады под Белосток, на тамошних аэродромах не был, особенностей взлетно-посадочных полос и ориентиров окружающей местности не знает. Нет, летают-то они хорошо, могут даже без привязки к наземным ориентирам, по приборам или по радиолучу, так что долетят, это не вопрос. Но вот как будут садиться – ночью, на незнакомую полосу, битком набитые десантниками, да еще и с грузом на подвеске?! К тому же и сами аэродромы – это тебе не гладкая и ухоженная бетонная взлетно-посадочная полоса, а перепаханная вражескими бомбами грунтовая полоса отнюдь не в идеальном состоянии…

Хорошо еще, что командующий Белостокским укрепрайоном генерал Хацкилевич оказался нормальным военным, без дурного начальственного гонора, без спеси и тупого чванства в стиле «делай, как я сказал!». Даром что танкист, а к проблемам переброски бригады отнесся со всем вниманием – не только собрал и сконцентрировал на оговоренном аэродроме уцелевший состав подразделений аэродромного обслуживания, но и выделил дополнительно в помощь людей, транспорт, быстро решил организационные вопросы размещения прибывающих десантников. Да и вообще, отнесся как к родному – полковник не ожидал такого доброжелательного отношения, и это слегка даже настораживало…

В общем, всем миром, но особенно благодаря героизму и самопожертвованию летчиков, которые всю эту короткую летнюю ночь трудились на пределе сил, справились! Десантников набивали в самолеты, как селедку в бочки, – в крыльевые ниши, в бомбоотсеки, проходы и пулеметные кабины, для экономии места с собой они брали только личное оружие, все остальное – под фюзеляжем, с использованием специальных подвесок конструкции инженера Гроховского, дай бог ему здоровья. Там же, под брюхом, между колесами, транспортировали штатную артиллерию и легкую бронетехнику бригады, а еще мотоциклы, боеприпасы, топливо, снаряжение и все остальное имущество, которого, после того как в суматохе передислокации выгребли склады, оказалось неожиданно много. В дальних закоулках нашлись даже несколько динамореактивных безоткатных 76-миллиметровых пушек Курчевского на колесном ходу, разработанных в 1930-х годах специально для применения в десантных войсках, и запас снарядов к ним. Их тоже взяли, а вот пулеметные броневики БА-20 Левашов, по согласованию с Хацкилевичем, решил с собой не брать. Они хоть и полегче тех же Т-37 и Т-38, но по силуэту значительно выше, за счет этого пристраивать их на внешнюю подвеску под фюзеляж – тот еще геморрой, а предварительно снимать и ставить потом пулеметные башни – оно того не стоит. Да и гусеничные плавающие машины в тех краях однозначно лучше будут. Поэтому броневики оставили, а взамен догрузили взрывчатку и гранаты – вот они уж точно лишними никогда не будут.

Левашов летел крайним самолетом – он, как и все покорители воздушной стихии, категорически избегал слова «последний». А до вылета всю ночь провел на аэродроме, в диком нервном напряжении, организовывая и утрясая, решая внезапно возникающие вопросы и проблемы, с каждым отправленным самолетом боясь услышать, что не долетел, и всеми силами заглушая в себе этот страх за своих ребят. И вот теперь он долетел крайним рейсом, и все его ребятушки и летчики долетели, и теперь все хорошо, и сердце отпустило. А дальше… дальше будет привычная боевая работа, рейды и диверсии в тылу врага – то, к чему так долго готовился он сам и готовил своих орлов. Ну, фашистские гадины, держитесь теперь за свои штаны – десант атакует!

Глава 1

Сергей, подстелив плащ-палатку прямо на утрамбованную землю поселковой площади, в состоянии комфортной расслабленности – «жизнь-то налаживается» – сидел возле трофейного пушечного бронетранспортера, привалившись спиной к его переднему колесу и устремив полузакрытые глаза в ярко-синее небо без единого облачка. Рядом была удобная тенистая скамейка, на которую при желании можно было даже прилечь, но ему сейчас почему-то хотелось именно так – сидеть, опираясь о нагретую палящим полуденным солнцем броню. А еще – вдыхать неповторимый букет из запахов бензина, масла и сгоревшего пороха от горячего, славно потрудившегося совсем недавно пулемета, при этом лениво перекатывая в голове мысли и эмоции после только что закончившегося боя.

Совсем уже скоро ему предстоит снова окунуться в обычные послебоевые хлопоты, в нынешней ситуации еще и осложненные вероятностью скорого появления противника, причем в неизвестном количестве. И значит, снова нужно будет распределять задачи, принимать быстрые и желательно наиболее эффективные решения по множеству вопросов, носиться в бешеном темпе туда-сюда, проверяя и контролируя. Ведь только что закончившийся бой – это первичная и самая, пожалуй, легкая часть операции по уничтожению противника и захвату трофеев. Теперь предстоит гораздо более трудоемкая фаза – эти трофеи сохранить, интегрировать в общие боевые построения отряда, да еще и придумать, как использовать их с наибольшей результативностью.

Ну а сейчас, пока кавалеристы капитана Сотникова, прекратив свои недавние выкрутасы в казачьей джигитовке, уже спокойно и вполне грамотно обеспечивают охрану периметра, в то время как бойцы атакующих групп с автоматическим оружием тщательно прочесывают весь поселок на предмет поиска возможно спрятавшихся где-нибудь особенно храбрых представителей немецкой армии, у него есть несколько свободных минут, чтобы расслабиться и неспешно упорядочить в голове свои ощущения и оценки событий по итогам боя, а заодно прикинуть задачи на ближайшее будущее.

Итак, собственно бой. Первый серьезный бой его первого подразделения в этой реальности. Несмотря на некоторые, глубоко запрятанные Сергеем опасения возможных ощутимых потерь – ведь тактики боевых групп или звеньев его бойцы пока не знали, одно поспешно проведенное вчерашней ночью занятие по тактике штурма помещений звеньями не в счет, – и захват бронетехники, и последующая атака поселка прошли почти в полном соответствии с планом. Захват техники – вообще отлично, замечаний нет. Действия атакующих групп – вот тут были те самые опасения, потому что для успешности действия таких групп необходимы и серьезное обучение, и многократные тренировки. Но в целом его бойцы справились без особых ляпов и самое главное – сумели выполнить боевую задачу без невозвратных потерь. Может быть, им в этом помогли напор и боевой азарт, а может, еще и то, что немцы совсем уж неприлично расслабились и не ожидали атаки, да еще такой яростной и настолько насыщенной огнем автоматического оружия. Как бы там ни было, действия атакующих групп, с учетом трех легкораненых и двух средней тяжести, вполне можно оценить на «хорошо».

Вот кавалерия… кавалерия, конечно, поставленные ей боевые задачи в целом тоже выполнила, но с определенными непредвиденными отступлениями от плана атаки, повлекшими за собой неоправданные потери. Ну не смогли лихие красные конники удержаться в рамках поставленных задач, под конец боя забыли про осторожность и начали демонстрировать свою удаль. А может, лихие рубаки попутно выплескивали на так кстати подвернувшихся врагов свои нервы и злобу, распиравшие их после злополучных боев начала войны. Как следствие, три кавалериста погибли, а еще пятеро ранены, хорошо хоть тяжелых нет, а то намучились бы сейчас с ними… с учетом таких потерь, оценить действия кавалерии даже как удовлетворительные можно лишь с большой натяжкой. Понимает это и «главный кавалерист», капитан Сотников, который сейчас в противоположном углу площади, подальше от Сергея, весь красный и с выпученными от гнева глазами, но стараясь при этом все же сдерживать громкость голоса, яростно воспитывает свой младший командный состав, используя для этого отнюдь не благопристойный литературный язык. Ну, а раз понимает и уже сам занялся воспитательными процедурами, особо ругать кавалерию, пожалуй, не стоит. Тем более что их экспрессивные выходки, судя по ужасу в глазах пленных немцев, отразились на психике последних весьма трагическим образом.

Причем особенно драматически радикальное расширение рамок осознания реальности непобедимых арийских сверхчеловеков произошло у дежурного радиста. Будучи в самом начале захвата техники легко оглушен, а затем связан и выброшен из кузова бронетранспортера на землю под ним, чтобы не путался под ногами пулеметчиков, он потом, в процессе штурма, очнулся и смог посмотреть представление с кавалерий, что называется, от начала до конца, к тому же из партера. Теперь радист, которого после боя за шиворот, как мешок картошки, перетащили в угол площади поближе к остальным пленным и там прислонили к невысокому забору, всем телом судорожно трясся мелкой дрожью, искательно заглядывал в глаза стоящей неподалеку охране и все время что-то бормотал по-немецки, очень часто употребляя слово «камраден». К тому же, судя по мокрому пятну на штанах, радист, в процессе его волочения к остальным пленным, похоже, попутно реализовал насущные потребности своего организма в избавлении от излишней жидкости. Хорошо хоть, на этом и остановился, а то потом допрашивать его было бы совсем некомфортно.

Подводя итоги, можно констатировать, что бой, в общем и целом, прошел успешно, поставленные перед боем задачи выполнены в полном объеме, боевые потери для первого раза находятся в допустимых пределах. Основное, ради чего все и затевалось, – у отряда добавилось мощной, высокопроходимой, маневренной и очень неслабо по нынешним временам вооруженной бронетехники, которая значительно усилит его боевые возможности. Пожалуй, в таких условиях наступает пора уже и «попрогрессорствовать» немного, в первую очередь в плане организации эффективного боевого применения боевой техники, как нашей, так и немецкой, а также обучения личного состава с этой техникой правильно взаимодействовать. Ну, и потихоньку саму технику начинать апгрейдить…

Теперь мысли на ближайшую перспективу…

«Первым делом технику трофейную с площади, а лучше вообще из поселка, надо поскорее убирать – в случае если сейчас еще немцы подойдут и новый бой завяжется, она там ни к селу ни к городу. Да и с воздуха слишком заметна, если противник в ходе боя авиацию вызвать успеет – тогда моим новым красивым и очень полезным трофеям полный п… в общем, уничтожат с воздуха мои трофеи. И самому поселку изрядно достанется при бомбежке… Зачем немцы вообще бронетранспортеры в поселок загнали, да еще и выставили их так глупо на площади, до сих пор понять не могу. Наверное, решили, что война на сегодня уже закончена и противника в ближайшей округе больше не осталось, а тут мы – “сюрпри-з-з-з!”… Ладно, эта задача Гаврилову, пусть броню пока гонит в дубраву, к остальной колонне, и там маскирует… и пусть сразу привлекает к этому делу пленных водителей – зря, что ли, их в живых оставили…

Трофеи эти опять же… нет, техника нам, конечно, досталась очень хорошая, это не вопрос. Вопрос – откуда она тут вообще взялась?.. Не должно здесь и сейчас такой техники быть – все бронетранспортеры на первом этапе войны были сосредоточены в танковых и механизированных дивизиях, которые сейчас своими маневренными клиньями прорыва от Гродно и Бреста сошлись под Минском, блицкриг там реализуют!.. Впрочем, это наверняка прояснится в ходе допросов пленных фашистов, но вот, кстати, что касается именно этих короткобазных боевых машин – теперь однозначно и совершенно определенно мне ясно, что я сейчас не в прошлом моей реальности, а именно в реальности параллельной. Потому что в моем варианте истории такие вот двести пятидесятые “Ханомаги”, то есть легкие полугусеничные бронетранспортеры с укороченным десантным отделением, у немцев в войсках массово появились только к концу 1941 года, а конкретно вот эта модификация, с 75-миллиметровой танковой пушкой, вообще поступила на вооружение где-то уже в 1943-м…

И вот еще насчет воздуха – за воздухом надо бы повнимательнее наблюдать, а то как бы не вляпаться в большие неприятности. То, что мы тут уже вон сколько времени катаемся, а немецкая авиация ни перемещение отряда, ни только что закончившийся бой до сих пор не обнаружила, – это, как говорится, не наша заслуга, а их недоработка. Или, скорее, наше большое везение, а оно ведь рано или поздно неизбежно закончится. Отсюда вывод – режим маскировки и наблюдение за воздухом усилить, все зенитные средства в постоянную готовность к отражению воздушной атаки, благо у нас их теперь, с учетом кормовых пулеметов новых трофейных БТР, очень прилично. Это, пожалуй, я поручу организовать Игорю Петрову.

С остальными трофеями пусть старшина Авдеев разбирается, тут я ему под руку лезть не буду. Надо только не забыть напомнить, чтобы и немецкую форму, которая не сильно повреждена и не сильно в крови, с трупов тоже поснимали, может, потом для чего и пригодится. И чтобы документы обязательно у всех убитых собрали… а еще чтобы самих убитых из поселка поскорее убрали, пока трупы на этой жаре разлагаться не начали…

Поселок этот еще, теперь лишняя головная боль… вот уж воистину не было у бабы забот, так купила баба порося. С поселком, и особенно с его жителями, прямо как в том анекдоте, неудобно может получиться. Потому что в процессе азартного вожделения немецкой бронетехники, а также с целью пресечения бесчинств арийских супергероев, поселок и его население мы у немцев лихо отбили, это да, это хорошо и это нам плюсик в карму. Но вот теперь и думай, что с этим поселком и его населением дальше делать. Пожелать всего хорошего и чтоб держались там, оставить людей на произвол судьбы и идти дальше по своим делам? Так ведь немцы, как только его снова займут и прознают, что в этом поселке их боевых товарищей побили – а прознают они однозначно, потому что абсолютно все следы только что прошедшего боя уничтожить просто невозможно, – тогда поселку тут же и абздец наступит полный. Фашисты тут все сожгут однозначно, причем вместе с населением, и при этом населению еще сильно повезет, если его, это население, немцы убьют до того, как сожгут, а то ведь могут и заживо, были прецеденты…

Тогда что – брать поселок и его население под охрану и оборону?.. Пожалуй, все же придется, а иначе скотство получится, из-за таких вот подстав в стиле “немца убили и убежали, а местным потом отдувайся” многие местные жители на временно оккупированных территориях потом нашу армию сильно не любили и с немецкой администрацией сотрудничали… Да и белорусы – это тебе не всякие разные “петлюровцы”, “бандеровцы” и прочие “натерпевшиеся от москалей”, они реально братский народ, который всегда и во всем вместе с нами был. Тогда нужно продумывать и как-нибудь увязывать с нашими планами еще и этот вопрос.

Впрочем, если все сложится так, как оно сейчас выстраивается, и если все мои задумки удастся успешно реализовать, то линия обороны, пожалуй, может пройти и так, что этот поселок вообще в нашем тылу окажется. Но про это сейчас рассуждать еще рано, тут все будет зависеть от численности и диспозиции немецких войск в окрестностях Суховоли, а это, в свою очередь, станет ясно только по результатам разведки…

С местным населением, кстати, в любом случае работу надо будет провести, разъяснить текущий момент и дальнейшие возможные перспективы. А заодно узнать, когда и кто тут проезжал, проходил, проползал. И еще – что и где тут поблизости было брошено, спрятано, а может, и кто живой спрятался. Детишек на эту тему порасспрашивать… обязательно разузнать про местные дорожки и тропинки, которых на картах нет. Официальная часть, политинформация и доведение текущего положения на фронтах – это, пожалуй, к Трофимову. А вот насчет расспросить и разузнать про всякие спрятанные полезности – тут лучше Пал Егорыча никто не справится. Ну, а быстро и качественно пошарить потом по окрестностям, отыскивая указанные места – это пускай Сотников со своими буйными и недисциплинированными архаровцами реабилитируется…

Но вот тащить сюда все, что по округе найдем, наверное, не стоит, иначе погрязнем в имуществе, отяжелеем и потеряем маневренность. Значит, искать все подряд, но брать и тащить к поселку только то, что нам нужно сейчас для выполнения задачи рейда. А остальное – учесть, отметить местоположение, при необходимости дополнительно замаскировать и оставить на будущее для эвакуационных команд…

Теперь – что именно из найденного нам будет нужно? Ну, начну, пожалуй, по нарастающей.

Все легкое стрелковое оружие, а также все пулеметы, в том числе станковые и крупнокалиберные, минометы всех калибров, противотанковую артиллерию – собираем и берем с собой обязательно. Полковые пушки, если найдем, тоже. Все это вооружение не особо тяжелое и габаритное на чем везти и чем буксировать имеем, а дополнительная огневая мощь еще никогда никому не мешала. Всю остальную артиллерию не берем, она нам сейчас не нужна, а на ногах повиснет гирей.

Броневики – их тоже берем все. Учитывая, что в ближайшее время планируются в основном боевые операции с использованием дорог, а также то, что все наши броневики по мотору, трансмиссии и ходовой – те же автомобили, они нам в любом количестве не помешают.

Танки… вот тут надо смотреть, какие именно танки. Все танкетки, все малые, а в особенности плавающие танки типа Т-37, Т-38 и, конечно же, Т-40 берем однозначно. Разведка, связь, боевое охранение, легкие диверсии, да та же буксировка – везде им применение найдется. А вот все остальные танки – легкие, типа Т-26 и БТ всех модификаций, средние Т-34 и Т-28, тяжелые КВ – все это нам вот конкретно сейчас не нужно, поэтому пусть пока постоят.

Транспорт тоже не весь нам сейчас потребен будет… легковушки, например, отряду сейчас только для лишнего форсу, поэтому в любом техническом состоянии пока не нужны. Вот грузовики – это да, грузовики берем все, причем даже требующие посильного ремонта – если после освобождения пленных еще одна моя идея выгорит, грузовики нам очень понадобятся.

Тракторы, они же тягачи для артиллерии и всего остального, что в Красной армии предполагалось тягать. Здесь тоже надо смотреть, какие именно тракторы и какие тягачи. Все обычные тракторы, хоть колесные, хоть гусеничные, которые без переделок попали в армию прямиком из народного хозяйства по мобилизации, нам однозначно не подойдут ввиду тихоходности и принципиальной неприспособленности к использованию в условиях боевых действий. Есть еще отдельная категория специализированных гусеничных тракторов и артиллерийских тягачей, разработанных специально для армии. Это тяжелый тягач “Коминтерн” и его более современный аналог “Ворошиловец”, средние транспортные тракторы СТЗ-5 и С-2 “Сталинец”, а также легкий гусеничный бронированный артиллерийский тягач Т-20 “Комсомолец”. Тяжелые и средние тягачи нашему отряду тоже пока без надобности, хотя машины в принципе хорошие и, безусловно, очень полезные. А вот легкий артиллерийский тягач “Комсомолец” – это Вещь с большой буквы, и вот он нам однозначно будет потребен в любом количестве. Очень удачная машина, изначально спроектированная для выполнения множества задач, от буксировки легкой артиллерии и перевозки грузов, личного состава по бездорожью до эвакуации раненых прямо с поля боя. Их в моем времени еще партизаны очень любили использовать, потому что очень проходимы они были по лесным дорогам и малые габариты имели. А еще эти машинки простые и неприхотливые в эксплуатации, несложные в ремонте, сделаны на базе автомобильных агрегатов, поэтому с запчастями проблем не будет… вот их бы насобирать, да побольше, побольше…

С найденышами тоже не все просто вырисовывается. Ведь среди отступающих в беспорядке советских войск сейчас имеется в наличии изрядное количество немецких шпионов из их фронтовой разведки. И наверняка в общей массе народа, что сейчас конкретно возле этого поселка прячется по лесам, сколько-то агентов абвера обязательно затесалось. Это проблема, которая в наших условиях – дефицита времени и ограниченности в способах проверки – эффективного решения не имеет в принципе. Ну, конечно, кроме как не брать вообще никого. А это решение мало того что непродуктивное для целей сбора людских ресурсов, так еще и вредное, поскольку немецкие шпионы там отираются не просто так, а с целью скорейшего истребления этих самых людских ресурсов путем наведения на них своей авиации и прочих средств уничтожения… Поэтому найденных по лесам и кустам бедолаг мы собирать все равно будем, но дальнейшие боевые действия надо строить с учетом возможного наличия среди них вражеских глаз и ушей. Лишняя головная боль, конечно, но тут ничего не поделаешь. В связи с этим надо будет предупредить Трофимова об усилении режимных мероприятий и отдельно проинструктировать Сотникова…

И вот теперь, рассматривая все это совместно, в комплексе: необходимость сбора найденышей, но при этом создания для них временного карантина для проведения контрразведывательных мероприятий; необходимость сбора техники и вооружения, но при этом выбора места, где часть ее можно и нужно будет временно оставить; а еще необходимость оставить раненых и часть уже имеющегося, но не нужного в ближайшее время обвеса… – пожалуй, наиболее простым и эффективным решением всех этих задач будет организация некой временной промежуточной базы, причем базу можно устроить как раз здесь, в этом самом поселке…

А что, мысль и в самом деле очень интересная. Тогда, помимо уже перечисленных задач, здесь же можно будет развернуть временный медицинский пункт для раненых и больных, а также небольшой такой пункт тылового обеспечения нашего мобильного отряда боеприпасами и прочими расходуемыми ресурсами. Отсюда же можно будет организовать дальнюю разведку окрестностей… Ну, а местное население, думаю, нашу помощь и наше присутствие с большим энтузиазмом воспримет, особенно после сегодняшнего, и активно помогать будет… Нет, обязательно потом, после разведки и уточнения обстановки вокруг поселка, эту идею нужно будет с Трофимовым проговорить…

А еще, как только разведка вернется и все окончательно прояснится, обязательно надо будет с ним наши перспективы и дальнейшие действия обсудить, насчет пленных и Суховоли, а то прямо неудобно получается, будто я его втемную использую. Оно, конечно, это совсем не так, и раньше только мысли да хотелки были, а все окончательно только сейчас и здесь сложилось, после атаки поселка и захвата трофеев, но особист все равно меня неправильно понять может, обидится еще, поэтому надо будет аккуратно разъяснить…»

– Ну, как говорится, вот так вот, значится, вот в таком вот разрезе и будем действовать, – чуть пародируя Аркадия Райкина, пробормотал себе под нос Сергей, довольный своими мыслями и прикидками. – Ладно, вроде все первичные общие задачи и порядок действий по их решению определены, поэтому хватит, пожалуй, дышать воздухом и любоваться солнцем – пора и делами заняться. Сейчас соберу командный состав, доведу задачи… И что там у меня самого на повестке дня первым вопросом? Правильно – информация и источники ее получения. Где там наши источники?!

Ближайшими источниками информации, на расстоянии всего-то встать и с широким шагом пнуть ногой, были две раненые и добротно связанные пленные тушки, которые все время, пока санитары занимались сначала своими ранеными, потом найденными в кузове бронетранспортера избитыми танкистами, а потом уже пленными врагами, пачкали землю своей кровью и генерировали голосовые сообщения.

Одна из тушек принадлежала немецкому лейтенанту, которого Сергей аккуратно ранил в оба плеча, когда тот выскочил из дома, где отдыхал, в расстегнутом кителе и с пистолетом на изготовку. Лейтенант, надо отдать ему должное, даром что фашист и сволочь, но воякой оказался храбрым и упорным – будучи ранен единожды, он перехватил пистолет в левую руку и попытался все же принять бой. Не преуспел и в результате только добавил себе в организм вторую пулю. Но даже и после этого, сейчас, будучи связан и потихоньку истекая кровью в ожидании своей очереди на медпомощь, немец всеми силами старался сдерживать стоны и, с ненавистью оглядываясь вокруг, только тихо сыпал ругательствами на языке своей родины.

А вот вторая пленная тушка, которая с успехом обеспечивала громкость звукового фона за обоих, принадлежала тому самому угодливому немецкому пособнику в польской конфедератке, который сейчас был красочной иллюстрацией смысла философского выражения «от судьбы не уйдешь». Он, в качестве переводчика широкого профиля (немецкий, русский, белорусский и свой родной польский), постоянно отирался возле немецкого офицера, выслуживаясь и пресмыкаясь намного искуснее приснопамятного шакала из мультика про Маугли. Он же, пока господин лейтенант оценивал комфортность тенистой скамейки на площади, угрозами выдавил из старосты поселка праздничный обед с последующей баней и красивыми девушками в ней «для пана офицера», втайне надеясь попользоваться и обедом, и девушками после пана офицера. Но когда в поселке началась яростная стрельба и послышалось столь ненавистное ему лично русское «ура», этот недостойный выродок польского народа жо… спинным мозгом почувствовал, что обстановка кардинально изменилась и вместо вкусной еды сейчас будут раздавать невкусные трындюли… В общем, ничего хорошего ни лично для него, ни для его новых хозяев уже не предвидится. Однако вслед за немецким лейтенантом воевать не побежал – не та оказалась порода, вместо этого кинулся прятаться в доме старосты, на чердаке. А когда бой закончился для его новых хозяев неудачно и «кляти москали» стали тщательно проверять все дома, постройки, кусты и закоулки в поисках таких вот спрятавшихся героев-завоевателей, поляк по-тихому, через второй выход на задний двор покинул дом и решил схорониться на сеновале, где при появлении бойцов от страха непроизвольно выдал себя громким звуком желудочно-кишечного тракта, но вылезать из сена категорически не захотел и в результате расстрела сеновала из автомата на звук поймал случайную пулю прямо в пятую точку. Теперь поляк, стараясь так удачно связанными за спиной руками зажать рану, чтобы уменьшить кровопотерю, пытался одновременно с этим сделать три вещи: он громко скулил, громко требовал оказать ему медицинскую помощь самому первому и не менее громко ругался на всех вокруг, причудливо перемежая при этом русские, белорусские, польские и немецкие выражения.

Третий и наиболее перспективный в информационном отношении кандидат для допроса, а именно немецкий радист, конечно, был наиболее предпочтителен, но он еще явно не отошел от шока, и Сергей пока опасался его трогать, чтобы тот не повредился рассудком окончательно.

Были еще пленные водители, которых тоже нужно было допросить, но это, пожалуй, в последнюю очередь, поскольку на них Сергей особых надежд не возлагал, считая, что никакой серьезной информацией водители не обладают.

– Так с кого же начать-то, при таком многообразии выбора?..

Размышления Сергея прервали громкие крики на русском языке, но с таким сильным акцентом, что смысл их сразу и не разобрать было. То ли «не убивай», то ли «не убивал». Отвлекшись от выбора первоочередного кандидата для допроса, он с интересом воззрился на двух бойцов, которые волокли прямо к нему через площадь невысокого и щуплого немца, больше похожего на подростка, но одетого тем не менее, в черную униформу танковых войск. Немец не делал никаких попыток вырваться или оказать сопротивление, а только все время кричал по-русски эти два слова.

Сергею молоденький немчик, назвавшийся Куртом, мешая от волнения немецкие и русские слова, а последние еще и сильно коверкая, рассказал поистине нетривиальную историю своего появления в этом маленьком поселке в составе механизированного разведывательного взвода разведбата немецкой танковой дивизии. Как оказалось, русский язык он знает потому, что не совсем немец. Ну, или немножко русский – это как посмотреть. Если более конкретно, то у него была русская бабушка и дед из поволжских немцев, отец, соответственно, двуязычный полукровка. Сам отец, в том числе и по наследству от деда, очень хороший механик-моторист, много лет проработал по этой специальности в российском торговом флоте, исколесил полмира. В Германии встретил Марту, впоследствии мать Курта, женился и обосновался там, работал на автомобильном заводе, инженером в моторном цехе. Сам Курт с детства рос болезненным и физически слабым, но при этом был умным и любознательным, очень способным ко всякой механике и, как говорится, с золотыми руками, что немудрено, при такой-то наследственности. Поэтому еще даже школу не окончил, а уже на том же автомобильном заводе, что и отец, слесарем подрабатывал.

Ну, а сразу после школы Курт – уже младший механик-моторист на участке сборки двигателей, причем хороший, начальство его ценило. Казалось бы, удачный, динамичный старт благополучной жизни и успешной карьеры уважаемого немецкого специалиста. Вот только, когда по заводу поползли слухи о скорой войне с русскими и в курилках вонючей пенной волной начал бурлить национал-шовинизм, Курт, воспитанный отцом в любви и уважении к обеим великим нациям, пару раз высказался в коллективе. В том смысле, что Германии с Россией всегда не воевать, а дружить надо было, и тогда они, вместе, давно бы всех своих врагов по всему миру уничтожили. А мир, как известно, не без подлых людей. Вот и тут нашелся… особо озабоченный и сильно завистливый патриот… настрочил в гестапо весточку. Мол, работающий на заводе, да еще незаслуженно много зарабатывающий молодой сопляк Курт – он ведь за Советы, против фатерланда и вообще, наверное, скрытый коммунист, а потому неблагонадежен. Гестапо радостно прореагировало, и началось кипучее расследование. Кто, что, когда и кому сказал, где и от кого такие мысли взял? Отца, про которого Курт за все время дознания не сказал ни слова, все равно чуть не выгнали с завода, а потом перевели, с его-то квалификацией и опытом, на минимальную оплату. Самого же Курта три месяца держали в камере и изводили на допросах, совершенно не стесняясь в методах физического воздействия, в результате чего парнишка только чудом избежал непоправимых увечий.

Помогли вырваться из когтистых лап гестапо хорошие характеристики из школы и от соседей. А еще то, что больше никто из рабочих показаний на Курта не дал. Но в покое его все равно не оставили – для корректировки социальной ориентации, в принудительном порядке отправили в передовые части действующей армии, которая на тот момент уже сосредотачивалась на границе с СССР. Там вроде бы Курту снова улыбнулась удача, и его, учитывая специальность и опыт работы с моторами, вместо отправки на передовую с винтовкой в руках, оставили в ремонтной роте танкового полка. Работа привычная, даже любимая, знай себе в моторах копайся, технику обслуживай да ремонтируй.

Но на второй-третий день войны, когда ремонтная рота, идя вслед за танковым полком, остановилась уже на территории Белоруссии, где-то в районе Гродно, очередной «настоящий солдат фюрера» снова написал донос командованию. Дескать, пока доблестная немецкая армия и истинные патриоты Германии все как один, и для этого не щадя… этот сопляк Курт в свободное от службы время общается с местным населением противника. Причем разговаривает при этом по-русски и даже подкармливает их маленьких детей – будущих рабов немецких хозяев этих территорий – из своего доппайка (его начали выдавать немецким солдатам из продуктов, реквизируемых у местного населения на захваченных территориях). Учитывая высокую квалификацию и золотые руки Курта, который мог идеально отрегулировать любой мотор и починить любую технику, командование полка не стало сдавать его в контрразведку или фельджандармерию, а также посылать в пехоту на передовую, чтобы не потерять хорошего специалиста безвозвратно по причине смерти или инвалидности. Вместо этого, «дабы выбить лишнюю дурь и неуместный гуманизм», как выразился командир ремонтной роты, Курта временно сунули «на перевоспитание» к самым отмороженным и жестоким ублюдкам даже среди нацистов – в отдельный разведывательный батальон 19-й танковой дивизии, в качестве водителя боевой машины. Туда как раз начали поступать новейшие полугусеничные бронетранспортеры Sd. Kfz.250. Машины очень хорошие, но чувствительные к техническому состоянию и требующие грамотного обслуживания, которое, помимо службы и выполнения боевых задач, тоже должен был обеспечивать Курт. Вот там ему жилось уже совсем горестно, потому что бравые немецкие разведчики в процессе его перевоспитания не опускались до унизительных философских диспутов и, в полном соответствии с призывами партайгеноссе Геббельса, освобождали юного Курта от химеры, называемой совестью, самыми доступными их пониманию способами, а именно постоянными побоями и физическими издевательствами.

Потом первую роту разведбата, в первом взводе которой теперь перевоспитывался Курт, штаб танковой дивизии одолжил «во временное пользование» командованию 162-й пехотной дивизии (это практиковалось, хотя и сильно не одобрялось командованием самих разведывательных батальонов), с задачами ведения мобильной разведки местности от границы до Белостока, выявления разрозненных очагов обороны и подавления отдельных групп отступающих войск противника, а также выявления мест хранения и дислокации оставленной техники, боеприпасов, иных ресурсов. Несколько дней броневая разведрота колесила по приграничным территориям, нашли много полезного и уничтожили несколько очагов сопротивления, а вчера их перебросили в Суховолю, с теми же задачами. И попутно, на время дислокации в Суховоле, с задачей временного усиления пехотного батальона 329-го полка 162-й пехотной дивизии, который захватил населенный пункт и теперь удерживал его до момента подхода основных сил дивизии.

Таким вот причудливым способом Курт сегодня оказался в поселке Янув, где немецкие разведчики занялись привычным и любимым делом, то есть грабежами и насилием, а Курт, как он делал уже несколько раз, постарался спрятаться куда-нибудь в дальний угол, чтобы все это меньше видеть и слышать.

Сергей, выслушав историю молоденького немца, в столь юном возрасте уже хлебнувшего лиха полной ложкой, а потом осмотрев на его лице и теле многочисленные следы воспитательных воздействий его новых сослуживцев, изрядно расчувствовался. И сразу решил, что Курт в этой войне настрадался уже более чем достаточно, а потому особистам и потом в лагерь он парнишку не отдаст, оставит при отряде. А оставаясь при отряде, тот еще и пользу принесет несомненную. И как переводчик, и как механик, да и как еще один источник информации, он лишним точно не будет. Но пока мальчишку надо, что называется, «и накормить, и обогреть», а еще временно убрать подальше от загребущих рук особистов Трофимова и самого бригадного комиссара. Хотя бы до тех пор, пока Сергей не договорится с Трофимовым считать Курта не пленным фашистским завоевателем, а «настоящим патриотом Германии, добровольно перешедшим на сторону советской власти». Поэтому Сергей сдал Курта с рук на руки старшине Авдееву, шепнув тому, что мальчишку обиходить и приласкать надо да держать пока подальше от отрядных представителей советской власти, главный из которых должен появиться поблизости с минуты на минуту.

Бригадного комиссара Трофимова Сергей, успевший к тому времени довести командному составу отряда общую диспозицию, сориентировать по обстановке и раздать персональные задачи, встретил широкой улыбкой.

– Ну, с почином вас, товарищ бригадный комиссар, – первый бой нашего отряда прошел в целом удачно, боевые задачи выполнены…

– Вижу, вижу, что доволен, – наигранно хмуро проворчал Трофимов, сам изо всех сил сдерживая улыбку, только что закончившийся быстротечный и эффективный бой его тоже изрядно впечатлил. – Сделал-таки по-своему, баламут упрямый, впереди всех под пули полез. А мне, значит, нервничай, переживай тут за него… Ладно, давай, докладывай результаты боя, вижу же, что не терпится тебе похвалиться.

Однако выслушав доклад о результатах боя, бригадный комиссар повел себя несколько странно. Сначала закаменел лицом, отвернулся и даже отошел на пару шагов, постоял так немного, словно обдумывая что-то, а потом резко вернулся и уставился в лицо Сергею тяжелым взглядом.

– Послушай, лейтенант… Или я совсем ничего не понимаю в военном деле, или ты мне сейчас изрядно заливаешь. Как!.. Как такое может быть, чтобы вы, атакуя целый взвод немецкой моторизованной пехоты – самой лучшей на сегодня пехоты, да еще и на бронетехнике, – причем атакуя даже чуть меньшими силами, в потерях имеете всего трех убитых и десяток раненых?! Вы что, с малолетними хулиганами тут воевали или с безоружными деревенскими увальнями, вообще понятия об организации и тактике боя не имеющими?! Поэтому хватит пудрить мне мозги и давай рассказывай подробно, как так вышло и в чем тут секрет кроется, вояка!..

– Ну, не то чтобы секрет, но нюансы, конечно же, присутствуют, – ответил Сергей. – Если коротко, то еще великий русский полководец Александр Суворов любил говаривать: «удивил – победил». Вот и мы смогли немцев удивить – новой тактикой и новой организацией боя, чего они не ожидали никак. А еще они совсем не ожидали нашего здесь появления и просто неприлично расслабились, настроившись на отдых и разврат, – какой уж тут бой и какое сопротивление, со спущенными-то штанами. К тому же – тут вы совершенно правильно отметили, товарищ бригадный комиссар, – это была пехота моторизованная, заточенная на свое техническое превосходство и уже привыкшая воевать на бронетехнике. Если вы заметили, когда со стороны бой наблюдали, они ведь и здесь первым делом к своей броне и пулеметам кинулись. А техника оказалась уже захвачена, и пулеметы уже против них развернуты, огонь на поражение ведут – отсюда, в условиях неожиданной потери технического превосходства, растерянность, некоторый ступор… В психологии это называется разрыв шаблона… И, как следствие, потеря инициативы, падение боевого духа и боеготовности.

Это если вкратце, товарищ бригадный комиссар, более подробно, если захотите, можно будет поговорить потом, как время будет и уже после детального разбора действий в бою обеих сторон. А сейчас у нас есть другие срочные дела. И в одном таком деле как раз ваша помощь необходима будет…

– Излагай, лейтенант.

– Надо бы с местным населением работу провести. И разъяснительную, в контексте того, что это сейчас тут такое было, а также какие у них теперь могут быть перспективы, и особенно разведывательную, на предмет выяснения обстановки вокруг поселка и его окрестностей. Кто через поселок и его окрестности отступал, когда, что с собой при этом тащил и что где по дороге бросил, особенно поблизости от поселка… Думается мне, здесь мы тоже неслабо чего полезного собрать можем. И лучше вас, товарищ бригадный комиссар, с этой задачей никто не справится, так что не откажите в помощи. Еще со старостой поселка переговорить надо бы, на предмет взаимопонимания и обеспечения лояльности…

– Ну-ну, лейтенант, ты еще мне тезисы для выступления диктовать начни, – снисходительно и слегка насмешливо прервал Сергея Трофимов. – Или ты думаешь, что мне звание бригадного комиссара просто так присвоили, для антуража? То, что сам не полез с местными общаться, это ты молодец, осмотрительно поступил, а то, со своим знанием местных реалий и политической обстановки, обязательно дров наломал бы. Ну, а я уж как-нибудь сам разберусь, с кем и о чем говорить. Ты за это понапрасну не беспокойся.

– Все понял, товарищ бригадный комиссар, – смущенно пробормотал Сергей, слегка досадуя на себя; забыл он там, в своем времени, что такое настоящие политические руководители, матерого комиссара и чекиста общению с людьми учить взялся… – Я тогда у вас под ногами путаться не буду, а пока возьму Кешу, то есть военинженера третьего ранга Иннокентия Беляева, и с пленным радистом побеседую, он вроде от шока при осознании своего нового положения уже слегка оправился.

– Подожди, ты же вроде в отношении Беляева подозрения имел? Или уже не имеешь?..

– Ну, не то чтобы совсем не имею, товарищ бригадный комиссар. Есть еще некоторые туманные моменты. Но многие непонятные вопросы мы с ним в процессе недавней беседы прояснили – я вам потом, как с первоочередными делами разберемся, все более подробно расскажу. Пока скажу только, что он точно не вражеский шпион и действительно очень хорошо соображает в радиосвязи, то есть его военно-техническая специальность и звание вполне реальные. А еще он бегло говорит по-немецки и по-английски, за это спасибо его родителям, которые сыночка с детства развивали усиленно. Вот этими его знаниями и радиосвязи, и языка я сейчас собираюсь воспользоваться…

Немецкий радист, как Сергей и ожидал, оказался существом достаточно разумным и, сделав правильные выводы из сложившейся обстановки, изъявил очень сильное желание добровольно сотрудничать с советской администрацией в лице командования отряда. Собственно, ничего особо необычного в этом не было – во всех армиях мира радисты, причем именно радисты, а не все связисты поголовно, являются, можно сказать, наиболее тонкими военными специалистами и относятся скорее к армейской технической интеллигенции, чем к грубым и малочувствительным солдафонам переднего края поля боя. Соответственно, имея высокий уровень интеллекта и гораздо более чуткое восприятие, эти люди способны гораздо полнее и ярче представить и прочувствовать всю прелесть предстоящего зажима в грубые подручные приспособления отдельных выступающих частей своего нежно лелеемого организма.

Так вот, радист, будучи доставлен в отдаленный сарайчик, выбранный Сергеем в качестве места проведения допросов, даже не дожидаясь первичных установочных вопросов, сам, в инициативном порядке, быстро затараторил по-немецки о своей принадлежности к рабочему классу, давней ненависти к фашизму и горячей любви к идеям марксизма. А также о том, что, благодаря своевременному вмешательству советских «камрадов», избавивших его от необходимости подчиняясь грубому насилию и дальше служить в немецкой армии, он теперь готов со всем усердием помогать советскому командованию. При этом, как интеллигентные и тонко чувствующие люди, ни лейтенант Иванов, ни новоявленный патриот немецкого социализма в процессе разговора не поднимали вопрос о том, каким образом столь ярый противник фашизма вообще и службы в захватнической немецкой армии в частности оказался в составе элитных разведывательных частей танковых войск вермахта. Сергей, ввиду активного желания немецкого радиста сотрудничать решивший отложить эти вопросы на потом, еще только и подумал с внутренней усмешкой о том, что воистину тысячу раз прав был один знаменитый «криминальный философ», любивший повторять, что добрым словом, совмещенным с угрозой насилия, от человека можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом…

Более чем удовлетворенный допросом радиста, а в особенности тем, что информация в отношении Курта и искренность последнего подтвердились, Сергей решил немецкого лейтенанта и его прихвостня – поляка пока не трогать… Информации сейчас вполне достаточно, и целесообразность расходовать их в результате полевого допроса с пристрастием ради ее получения сейчас исчезла. А говорить по-хорошему они явно не будут. Поэтому пусть пока поживут – может, и пригодятся для чего-нибудь в дальнейшем.

Осталось прояснить вопрос с избитыми танкистами, на которых он чуть не наступил в десантном отсеке бронетранспортера. При более детальном рассмотрении теперешней внешности танкистов мысль о том, что это может быть операция внедрения абвера, отпала сразу и бесповоротно – на такие повреждения, практически на грани инвалидности, добровольно не согласился бы ни один агент. Отрядные медики уже успели немного привести их чувство, перевязали и обработали большинство повреждений. Но выглядели танкисты по-прежнему ужасно. Совсем еще молоденькие ребята – наверняка только недавно из училища. По всему телу следы жестоких побоев, частично выбитые зубы и заплывшие кровоподтеками лица. У одного сломан нос, у второго сильно поврежден глаз. Руки и ноги у обоих были связаны не веревкой, а жесткой проволокой, в результате чего имели сильные повреждения и прорезы кожи, в некоторых местах до кости. Сергей, как узнал от медиков о состоянии и повреждениях танкистов, с большим трудом сдержался, чтобы не передумать и не покалечить немецкого лейтенанта прямо сейчас. Но все-таки сдержался и выслушал грустную историю ребят.

А история была типичная для первых дней этой войны. Молоденькие, меньше года как из училища, танкисты служили в 104-м разведывательном батальоне 29-й моторизованной Вятской, имени Финляндского пролетариата, дивизии 6-го мехкорпуса, которая, как знал Сергей, буквально перед самой войной была передислоцирована из Слонима в Белосток, где входила в состав войск 2-го (Белостокского) района прикрытия госграницы. В составе 6-го мехкорпуса участвовала в неудачном контрударе под Гродно, вела бои с частями немецкого 20-го армейского корпуса, потом, после провала контрудара, отступала за реку Свислочь. В его варианте истории эта дивизия, имевшая, как и все части 6-го мехкорпуса, неплохой уровень вооружения и оснащения, попала в окружение и к концу июня уже была практически полностью разбита, прекратив свое существование как воинское формирование. Сергей очень надеялся, что здесь и сейчас этого не произойдет – зря он, что ли, так подробно расписывал генералу Хацкилевичу, кого, где и как можно спасти от окружения и уничтожения.

Разведбат 29-й моторизованной дивизии с первых дней войны был выброшен вперед, выполняя задачи разведки по своему профилю, а потом, при суматошном отступлении дивизии и в условиях отсутствия связи с командованием, остался как бы сам по себе, вынужденный выбираться к своим самостоятельно.

Разведвзвод старшего сержанта Панасюка в составе пяти малых плавающих танков, в числе которых, кстати, были и два новейших, только-только начавших поступать в войска, радийных танка Т-40 (здесь Сергей сразу сделал охотничью стойку, но решил вернуться к этому вопросу чуть позже), немало поколесил по округе, разведывая местность и обстановку в районе от Белостока до границы. Видели много битой и брошенной техники, вооружения, много всего остального брошенного имущества. Сначала поддерживали с командованием связь по радио, потом связь прервалась. Выкатали почти всю горючку, но в точке встречи, где по плану должны были пополнить топливо, нашли только разбитую авиацией колонну техники и сгоревшие бензовозы. После этого Панасюк принял решение возвращаться к месту дислокации, под Белосток, но по пути топливо кончилось совсем, и машины встали. Встали, кстати, не очень далеко от Янува, километрах примерно в десяти. И тогда старший сержант со своим мехводом, оставив остальные экипажи охранять и оборонять технику, отправился пешим ходом в близлежащую деревню. Пошли в надежде найти продукты, может быть, еще работающий телефон, а еще была надежда встретить отступающие части и как-нибудь разжиться горючим. Местное население встретило настороженно, но немного продуктов все же дали. А на выходе из деревни танкисты, радостные от того, что добыли продукты, и от этого утратившие бдительность, буквально нос к носу столкнулись с немецкой разведкой. Здесь Панасюк сначала растерялся и впал в легкий ступор, а потом бежать и прятаться было уже поздно. Немцы, после первичного жесткого допроса выяснив, что танкисты тоже разведчики и знают немало о брошенной в округе технике, а также поняв, что их танки находятся не очень далеко, с экипажами, но без топлива, сразу убивать ребят не стали, прихватили с собой для дальнейшего получения информации. И еще для того, чтобы завтра те показали дорогу к своим танкам. Так двое молодых танкистов оказались в Януве с крайне скверными перспективами на будущее.

– И что, вы оба вот так вот взяли и предали своих боевых товарищей? – зловеще и с изрядной примесью брезгливого презрения переспросил один из особистов Трофимова, который по указанию своего начальства все время отирался на площади и сейчас слушал разговор Сергея с танкистами.

Панасюк виновато посмотрел на него, сглотнул и тихо ответил:

– Очень уж сильно били, товарищ старший политрук… Но потом, когда нас, связанных, в кузове бросили, мы между собой решили немцев завтра по пути к нашим танкам в болото завести, а там – будь что будет…

Слушая ответы старшего сержанта особисту, Сергей на краю сознания подумал, что ребятам в каком-то смысле еще и повезло – такие вот, малые плавающие разведывательные машины в первые дни войны растерянное командование без затей бросало во встречные танковые бои или в атаки на развернутую противотанковую оборону. Где они, с их тонкой противопульной броней, горели как спички, зачастую даже не успев нанести противнику никакого урона. В результате почти все эти нужные и очень полезные для разведки, да к тому же неплохо плавающие (особенно Т-40!) боевые машины были уничтожены без всякой пользы. Здесь же есть шанс пяток этих по-своему очень удачных и полезных боевых машин заиметь, а уж как их грамотно использовать, особенно в условиях окружающей лесисто-болотистой местности, насыщенной к тому же речками и речушками, он отлично знает…

И еще подумал – ага, а немцы такие дураки, чтобы вот так вот запросто в это болото и поперлись бы, но вслух ничего не сказал. Молодые, наивные и неопытные ребята, попавшие в нештатную ситуацию, к которой их никто не готовил, да еще после жестоких побоев и издевательств, – ну что они еще могли придумать-то? Тот же старший сержант – старший он, по всей видимости, только по результатам боевой подготовки и освоения новой боевой техники, а так, по возрасту, такой же неопытный мальчишка.

Наоборот, видя, что особист никак не уймется и продолжает мерзко докапываться до избитых мальчишек, причем наращивая громкость голоса и уровень демонстрируемого презрения, Сергей оглянулся на так удачно подошедшего бригадного комиссара и взглядом попросил того отозвать своего ретивого помощника. А когда Трофимов, который уже успел провести короткий митинг с жителями поселка и только что закончил разговор с их старостой, с ходу вникнув в ситуацию, подозвал особиста и отошел с ним чуть в сторону, повернулся к танкистам и тихо сказал:

– Ничего, ребятки… Сейчас важно не то, что при жестком допросе все рассказали – тут не факт, что кто другой устоял бы или долго вытерпеть смог. Важно то, как потом решили и какой урок вам из этого будет. На будущее советую всегда иметь при себе оборонительную гранату Ф-1 с запалом мгновенного действия – это и вас в случае чего от неизбежного плена избавит, и врагов с собой при этом немало заберете.

После чего оставил танкистов на дальнейшее попечение медиков и, подойдя к Трофимову, негромко сказал, как бы в пустоту, но адресуясь именно к ретивому особисту:

– А кто в плену или просто на жестком полевом допросе не бывал, тот пусть сначала на себе это попробует, а потом других судит. – И потом, обращаясь уже персонально к нему: – Если хотите, то для обретения личного опыта и расширения общего кругозора приглашаю вас, товарищ старший политрук, поприсутствовать на предстоящем полевом допросе пленного немецкого лейтенанта. И прикинуть то, что вы там увидите, персонально на себя. А потом, если будет на то ваше желание, мы можем еще раз вернуться к обсуждению темы несгибаемой стойкости и героизма советского человека во вражеском плену.

Старший политрук, выслушав слова Сергея, сначала побагровел, явно собираясь тут же поставить на место наглого лейтенанта, и уже открыл было рот, но потом, видимо, вспомнил, что лейтенант этот не простой и вообще-то именно он отрядом командует, а непосредственное начальство самого политрука с этим наглым лейтенантом как-то очень уж близко общается, советуется… и беспомощно уставился на это самое свое непосредственное начальство, пытаясь понять, что теперь делать.

Бригадный комиссар тоже налился дурной краснотой – как же, по его подчиненному и помощнику потоптались, хоть и не без оснований, но ведь ведомственная солидарность и взаимовыручка никуда не делась – и прошипел:

– Что ты себе позволяешь, лейтенант?! Совсем берега попутал?..

Сергей, глядя в бешеные глаза Трофимова, все так же тихо и бесстрастно ответил:

– Никак нет, товарищ бригадный комиссар, не попутал. Просто хочу показать вашим помощникам, как проходит жесткий и быстрый полевой допрос в боевых условиях. Уверен, им это будет очень полезно посмотреть, себя на месте допрашиваемого представить, чтобы на будущее не путали измордованных молодых мальчишек с настоящими шпионами и врагами Родины.

Трофимов еще пару секунд бешено сверлил глазами лейтенанта Иванова, потом выдохнул и отвел взгляд, как бы молчаливо признавая, что Сергей, хоть и нарушил сейчас субординацию, да еще прямо на площади, где его могли услышать посторонние, но по существу все же прав, а его подчиненный с этими молодыми танкистами палку перегнул. Постояв так еще несколько секунд, мотнул головой, чтобы старший политрук отошел, и пробурчал персонально Сергею:

– Не надо им на это смотреть, не на пользу им такое знание будет. Да и никому оно не на пользу… Думаешь, лейтенант, ты один войну прошел и пленным языки развязывал? Я в Гражданскую еще и не такого насмотрелся. И не только насмотрелся… В общем, так, лейтенант. Согласен, мой помощник здесь переусердствовал, но я с ними обоими потом сам поговорю, разъясню обстоятельства, ты сюда не лезь и с ними не конфликтуй, не обостряй ситуацию. А тебе – вот, держи, здесь информация о возможном нахождении в окрестностях поселка наших бойцов и техники по результатам беседы с жителями и старостой поселка, – ловко перевел разговор с явно неприятной для него темы Трофимов. – И еще – что там, по результатам допроса с немецким радистом?

– С радистом? – охотно подхватил тему Сергей, со своей стороны тоже не заинтересованный в осложнении отношений ни с куратором отряда, ни с его помощниками. Прояснили позиции, определили границы – и ладно. – С радистом, товарищ бригадный комиссар, нам, можно сказать, фортуна улыбнулась во все зубы, причем даже дважды. Мало того что он оказался личностью возвышенной, впечатлительной и решил не искушать судьбу отказом от сотрудничества, а потому чистосердечно и подробно ответил на все вопросы, в том числе помимо прочего подробно рассказав, где они в окрестностях успели побывать и чего нашли, да еще и на карте показал. Так он еще до боя, во исполнение приказа своего бывшего командира взвода, успел передать в Суховолю, дежурному радисту временно дислоцированной там разведроты, что у их броневого разведзвода все хорошо, противник не обнаружен, запланированные на сегодня задачи выполнены. А еще передал, что на отдых и развлекательные мероприятия с местным населением взвод остановился в Януве и следующий сеанс связи будет только утром, да и то не рано, чтобы, значит, господина лейтенанта после обильного ужина и бурной ночи не беспокоить. Это дает нам дополнительный запас времени на то, чтобы спокойно осмотреться и пошарить в окрестностях. И к тому же открывает очень интересные перспективы в плане использования радиосвязи и самого немецкого радиста для дезинформации немцев в Суховоле…

– Думаешь, радист не врет? – с сомнением прервал Сергея Трофимов, недоверчиво покачивая головой.

– Думаю, не врет, товарищ бригадный комиссар, – уверенно ответил Сергей. – Я его слова уже перепроверил на основании данных, полученных из другого источника.

И на вопросительный взгляд Трофимова пояснил:

– Да завелся у нас тут… еще один источник информации, можно сказать, альтернативный. – После чего коротко пересказал историю Курта и добавил: – Вот как-то так. Я его к вам на беседу потом, в индивидуальном порядке доставлю, а пока отослал помогать нашим водителям трофейные бронетранспортеры осваивать, ну и под пригляд старшины Авдеева. Тот его еще своими методами дополнительно проверит, но я уверен, что парень – наш человек.

– А моим особистам, стало быть, ты его не хочешь на проверку отдавать?

– Вы только поймите меня правильно, товарищ бригадный комиссар. Ваши помощники – я, кстати, это еще когда они с кавалеристами работали, отметил, – они, как бы это поточнее выразить… слишком категоричные и безапелляционные, что ли. Не буду утверждать, что это всегда и однозначно плохо, но в данной ситуации будет как раз плохо. Парнишка и так уже успел горя нахлебаться, а тут ваши бескомпромиссные, скорые в суждениях борцы с предателями и прочими врагами Родины. Не удержатся ведь, попортят пареньку здоровье, а оно у него и так не очень, после всего пережитого. Поэтому, думаю, не стоит пока Курта подвергать новым ощущениям, а их – лишним искушениям.

– Вот, значит, как оно получается, – с некоторым весельем в голосе произнес Трофимов. – Стало быть, командир Красной армии немца защищает, причем от кого?! От насквозь родных и неизменно бдительных «органов»?!

Сергей по виду и интонациям Трофимова ясно видел, что бригадный комиссар говорит без злобы и не всерьез – так, слегка ерничает, скорее всего, просто разряжая обстановку после неприятного диалога про перегибы своих помощников. Но ответил серьезно, раз уж зашел разговор о таких важных и принципиальных вопросах.

– А чего же мне его не защищать, товарищ бригадный комиссар, особенно учитывая, что это правильный немец. Да и не с немцами мы ведь сейчас сражаемся, а с фашистами и их прихлебателями, и национальностей там сейчас намешано очень много, в том числе уже и русские есть, и даже советские, что с началом войны на сторону фашистов перешли. А немцы… немцы ведь испокон веков на Русь приходили, и служить, и работать, да на Руси и жить оставались, роднились с нами через браки, верой и правдой служили своей новой родине. Правильные, настоящие немцы, я имею в виду – работящие, дисциплинированные, пунктуальные, законопослушные, чем и славится всегда весь их народ. Вспомните, сколько из них, из таких немцев, прославились сами на русской службе и прославили величие России. И сколько из них окончательно обрусели, стали основателями славных русских родов, где уже и не поймешь конкретно, немцы они или русские?

Ну вот, к примеру, взять только наиболее известных из них: Барклай-де-Толли, полководец, военный министр, герой Отечественной войны 1812 года; Тотлебен, генерал, знаменитый военный инженер; Крузенштерн, адмирал, мореплаватель, один из организаторов и участников первой русской кругосветной экспедиции; Беллинсгаузен, тоже адмирал и мореплаватель, первооткрыватель Антарктиды. Или если не в военном деле, а в других областях брать – Фонвизин, создатель русской бытовой комедии; Якоби, физик, открыватель гальванопластики; Ленц, тоже физик, один из основоположников электротехники… Да взять того же Курта – у него ведь тоже корни русские есть: по отцу дед из поволжских немцев, а бабушка вообще русская. Или вот, посмотрите – наглядная иллюстрация моих слов о тесной связи двух великих народов и взаимопроникновении культур русской и немецкой наций – вот она, висит на ремнях наших бойцов.

Вот скажите, что это? Пехотная лопатка? А как еще она называется в нашей военной классификации? Правильно – «шанцевый инструмент». А почему шанцевый? Да потому что название русской пехотной лопатки образовано от немецкого слова «Schanze», что означает «окоп, укрепление»! А все почему? Да потому, что еще со времен Петра Первого немцы в русской армии командирами и инструкторами служили! Причем, за редкими исключениями – ну, так сволочей в каждом народе хватает, – служили честно, отважно и добросовестно, за что и ценимы были.

А та фашистская сволочь, что сейчас рвется на нашу территорию и устраивает всяческие зверства, – так это не немцы, а фашисты, то есть не люди даже, а, можно сказать, экологический мусор, вонючие отходы и грязная пена немецкого народа. Еще раз повторюсь – это отходы и человеческий мусор не только немецкого народа, но и многих других, я сейчас даже перечислять не буду, хотя вон там, неподалеку, валяется, скулит и нецензурно ругается животное в человеческом облике, и он не немец, а вроде как поляк, но все равно фашистская сволочь.

И ведь, что самое страшное, вся эта фашистская свора тащит за собой огромное количество оболваненных пропагандой обычных людей разных национальностей, которые без этого спокойно жили бы и работали у себя на родине, им эта война тоже совершенно не нужна…

Так вот, товарищ бригадный комиссар, я твердо убежден, что второй нашей важнейшей задачей, после задачи уничтожения фашистских захватчиков всеми силами, всегда и везде, при любой возможности, как раз и является задача объяснить таким вот одурманенным и оболваненным простым людям всю глубину, всю пагубность их заблуждений. А еще пагубность и смертельную для них ошибку прихода с войной сюда, на нашу землю. Если нужно, то объяснять после крепкого пинка сапогом по мужскому достоинству и сильного удара прикладом в зубы – так оно этим заблудшим еще быстрее и понятнее доходить будет…

А вот за сведения большое спасибо, товарищ бригадный комиссар, – в свою очередь перевел на другую тему неудобный разговор Сергей. – Я прямо сейчас с ними поработаю, может быть, поблизости от поселка еще что-нибудь для нас нужное и полезное отыщем.

С этими словами Сергей оставил Трофимова проводить воспитательную работу с его помощниками, а сам с головой окунулся в бурную пучину хлопотливой организационной суеты, неизбежной в нынешних обстоятельствах…

Глава 2

– Р-р-раздолбаи… сукины дети!.. Балбесы… придурки шальные! – злобным полушепотом – все-таки казаки, своя, особая, можно сказать, станичная братчина, не след их перед разными остальными позорить, – тихо бушевал командир сводного кавалерийского взвода капитан Сотников в углу поселковой площади, подальше от лейтенанта Иванова. – Приказ вам какой по атаке даден был?! А ваши подчиненные – горе-кавалеристы, степных репьев им полные штаны, – что устроили?! Вместо четкого выполнения поставленной боевой задачи они джигитовку затеяли?! А вы сами, е… ханый бабай, чего тут устроили?! Вы не только это безобразие не прекратили, но и сами туда же полезли?! Вы вообще кто? Вы отделенные командиры боевого казачьего – растудыть вас через коромысло – кавалерийского эскадрона или собачата, щенки дурные, которым, все на свете позабыв, лишь бы побеситься да бестолковую возню устроить?!..

Сотников пребывал в расстроенных чувствах и скверном расположении духа. Конечно, не в таком скверном, как еще сегодня утром, когда его – сильно потрепанный и отяжелевший обозом, ранеными и приблудившимися по дороге разными потеряшками – эскадрон после бессонной ночи и тяжелого ночного марша по раскисшей от внезапного ночного ливня грунтовой дороге спрятался от немецкой авиации на дневку. И где потом их нашли бойцы этого… лейтенанта Иванова, что сидит сейчас на другом краю поселковой площади, прямо на земле, возле одного из только что захваченных немецких бронетранспортеров, с радостной полуулыбкой на своей чрезвычайно довольной морде лица и подставляет оную жаркому июньскому солнцу. Тогда были разочарование, чувство тоски и безысходности, усталость, а также гнетущее чувство невозможности облегчить тяготы раненых, обеспечить всем необходимым своих подчиненных. А еще – тяжелое чувство неизвестности от непонимания, куда отступают регулярные части, где они сейчас, когда эскадрон их догонит и доживут ли до этого момента раненые…

После встречи с отрядом лейтенанта Иванова все волшебным образом изменилось. Оказалось, что советские войска не так уж и бегут, или, по крайней мере, бегут не все, и в районе Белостока уже организовывается новый оборонительный укрепрайон, куда со всего Белостокского выступа стягиваются доступные силы для организации отпора врагу. И даже за линию фронта, в немецкий тыл, уже направляются такие вот, как у этого лейтенанта Иванова, мобильные отряды, для выполнения там различных боевых задач.

Весь обоз и все небоеспособные были отправлены в оказавшийся не очень и далеким тыл, где им гарантированно окажут помощь, а весь боевой состав, с комэском во главе, сначала накормленный и дооснащенный, а потом вздернутый в строй, как положено, и там вздрюченный цепкой и твердой рукой лейтенанта Иванова, воспрял духом и ринулся в немецкий тыл – воевать с фашистами. Как показала последующая практика, даже слишком сильно воспрял, ибо в первом же бою этот боевой состав своими самовольными выходками навоевал себе на ведерную клизму со скипидаром, а ему, капитану Сотникову, на испорченное настроение и грядущую выволочку от начальства – причем выволочку совершенно справедливую, заслуженную…

– Вы что же, думаете, что мне, командиру кавалерийского казачьего эскадрона и целому капитану, не хотелось тоже немцев порубать?! И что, мне тоже надо было, бросив командование, очертя голову кинуться туда с шашкой наголо? Ну, не слышу ответа?! Нет, не стоило? Так какого же тогда рожна, бл… блин горелый?! Почему же тогда вы, песьи дети, свои обязанности по руководству боем не выполнили?!

Поймав виновато-раскаивающиеся взгляды подчиненных, Сотников чуть смягчил свои слова и оценки в описании деятельности своих младших командиров.

– В общем, так… Будем считать, что свои боевые задачи при атаке поселка кавалерия в целом выполнила. Повторяю – в целом. Но самодеятельность ваша и ваших бойцов, которых вы не остановили, привела к лишним потерям, в том числе потерям безвозвратным! И эти лишние потери на вашей совести, так и знайте!..

– Товарищ капитан…

– Молчать! Что «товарищ капитан»?! Товарищу капитану сейчас еще выволочку от начальства из-за вас, жеребцов стоялых, получать…

Выплеснув эмоции и чуть успокоившись, Сотников скосил взгляд в сторону лейтенанта Иванова, который уже закончил улыбаться солнцу и сейчас разговаривал о чем-то с маленьким и худым пленным немцем, которого только что приволокли откуда-то пехотинцы. После чего торопливо закончил:

– В общем, так, товарищи красные кавалеристы и попутно представители младшего комсостава кавалерийского эскадрона… Если еще раз что-нибудь подобное повторится – командным составом вам уже не быть. А может, и кавалеристами не быть тоже, – отправлю, к чертовой матери, в пехоту или того хуже – в мазуту, к Гаврилову, будете там технику надраивать да на побегушках носиться, как недотепы какие, более ни на что не способные. Теперь о том, что дальше делать и как дальше быть. Сейчас крайне необходимо подмоченную этими дурацкими выходками репутацию эскадрона как можно скорее восстановить. И путь здесь только один – больше так, жидко и вонюче, не обделываться, а вместо этого выполнять все поставленные задачи – хоть боевые, хоть любые другие – образцово. Это понятно? Вопросы есть? Нет? Тогда марш к личному составу, проводить разъяснительную и воспитательную работу, на все про все у вас примерно полчаса. Потом я подойду, доведу диспозицию и текущие задачи.

Отпустив своих облегченно вздохнувших отделенных командиров, Сотников с тяжелым сердцем направился уже к своему новому командиру, получать вполне заслуженный нагоняй. И был в очередной раз за сегодняшний, такой очень долгий день сильно удивлен, причем на этот раз, для разнообразия, удивлен приятно. Лейтенант Иванов ни при остальных командирах, ни даже потом, наедине, вполне заслуженный и ожидаемый разнос по действиям кавалерии устраивать не стал, ограничился только указанием подтянуть дисциплину и более подобных инцидентов не допускать, после чего сразу перешел к доведению текущей обстановки и обсуждению насущных вопросов, а потом к постановке индивидуальных задач.

Вот тогда, после этого короткого совещания, Сотников окончательно для себя понял, что этот «лейтенант Иванов» – он такой же лейтенант, как сам Сотников – маршал Буденный. Комэск ведь, даром что на первый взгляд выглядел вспыльчивым и не особо одаренным в умственном отношении лихим рубакой, а способности подмечать детали и анализировать имеющиеся данные имел, причем способности неплохие – в разведке без этого очень сложно или вообще никак. И весь этот, такой длительный день, с того самого момента, как встретил упомянутого лейтенанта и, совершенно неожиданно для себя, оказался у него в подчинении, исподволь наблюдал за своим новым командиром.

Ага, как же, рассказывайте, простой пехотный лейтенант в небольших годах – и уже командир отдельного отряда численностью поболее роты, да еще с транспортом, бронетехникой, средствами усиления. А еще в отряде у этого «лейтенанта» находится целый бригадный комиссар. И два его помощника-особиста в званиях старших политруков, а это, в условиях войны, по статусу вполне себе начальники особых отделов полков. Причем ни Трофимов, ни его особисты этим лейтенантом не командуют! Бригадный комиссар больше наблюдает и иногда советуется, а помощники его – так вообще чистыми контрразведчиками трудятся, по своему профилю…

А держится и командует этот лейтенант как? Как будто не только что из училища, судя по возрасту и званию, а уже с десяток лет командного опыта имеет. Осанка, манера поведения и разговора, а самое главное – то внутреннее состояние командира высокого ранга, который не сомневается в своем праве командовать и которому подчиняешься без рассуждений и промедлений. Сотников до сих пор, хотя прошло уже несколько часов, не мог отделаться от того неприятного ощущения, которое испытал там, на поляне, когда лейтенант Иванов, даже не особо напрягаясь, прогнул его – целого капитана и командира разведэскадрона – в иерархии командования до уровня всего лишь одного из своих заместителей.

Тогда значит – что? Значит, опыт командования этот «лейтенант» Иванов приобретал не по выслуге лет, а там, где и опыт, и жизнь год за три идет, то есть в боевой обстановке. Хасан? Халхин-Гол? Финская? И с таким опытом – только лейтенант?! Впрочем, само по себе несоответствие звания и боевого опыта еще не показатель и легко объяснимо быть может – это если лейтенант Иванов… не всегда был лейтенант. Ну, то есть сначала, к примеру, был он капитан, или майор, а может, даже и повыше… а потом – раз, и снова лейтенант. В последние годы много таких вот лейтенантов появилось, в результате кампании по чистке армии и негативной переаттестации по идеологическим причинам. А еще были репрессированные и потом реабилитированные по результатам пересмотра обстоятельств дела… Вот и тут может быть подобный случай. Но при пересмотре дела и реабилитации обычно звание восстанавливали… да возраст у Иванова не тот, чтобы до высоких чинов дослужиться и командного опыта набрать…

Далее, в своем отряде лейтенант Иванов командует не только пехотой, но и бронетехникой, кавалерией, думается, что и артиллерией он командовать тоже лично будет. Причем командует он так, как будто знает тактику действий и специфику боевого применения всех этих родов войск, а она у них разная! Сотников, вон, совсем недавно про танкетки эти высказаться решил, в том смысле что они совсем уже рухлядь ненужная… образованность свою в военном деле и высокий профессионализм решил показать да на товарища бригадного комиссара благоприятное впечатление произвести… Произвел впечатление, ничего не скажешь – опозорился только. Как в народе говорится, мордой в грязь не промахнулся…

Он, Сотников, кое-чего из тогда сказанного Ивановым даже и не знал, хотя вопросы взаимодействия кавалерии с бронетехникой в составе конно-механизированных соединений – это его, кавалериста, вопросы. А лейтенант Иванов только вопрос разъяснил, а добивать и унижать далее при людях не стал… Человек! Но откуда простой пехотный лейтенант вообще так хорошо разбирается в тактике применения кавалерии в разведке, обеспечении связи, диверсиях и прочих видах боевой работы?

И вот еще, про этот его отряд. Прямо надо сказать – странный у лейтенанта Иванова отряд. И не пехота, и не автобронетанковая часть, теперь вот кавалерию имеет, а еще минометы у него и полковые пушки, что от нас достались… Техники и всякого вооружения не просто много – очень много, и разного, в том числе вот трофейными бронетранспортерами нынче разжился. Как Иванов собирается все это вместе в бою использовать? Это при том, что сейчас, в суматохе и неразберихе первых дней войны, техника и тяжелое вооружение для многих командиров разных уровней скорее обуза, чем эффективный инструмент ведения боя, и поэтому многие эту обузу зачастую бросают даже исправной и с боекомплектом. Сотников сам это не раз наблюдал. А все потому, что опыт первых дней этой войны очень наглядно показал – не только Сотникову, но и всем военачальникам, аж до командармов включительно – что грамотно использовать большие массы техники, особенно в сочетании с пехотой и иными войсками, в Красной армии не умеют. И делают это совсем не так, как до войны красиво показывалось на постановочных маневрах, а громоздко и крайне неуклюже, в отличие от тех же немцев… Да что там технику – кавалерию вот, которую до войны ориентировали на разведку, рейды по вражеским тылам и диверсии и соответственно готовили, сейчас в лобовые атаки на пулеметы и вражеские танки бросают, не считаясь ни с какими потерями. И вот результат – от целого кавполка чуть больше эскадрона осталось… Но это так, к слову пришлось, а вот про технику и общую насыщенность различным тяжелым вооружением – отряд лейтенанта Иванова никаким штатным нормативам не соответствует, намного их превышая. Да еще он по пути все подряд собирает, даже то, что на взгляд его, Сотникова, вообще ненужный и бесполезный хлам. И что же это тогда за подразделение такое интересное получается, для выполнения каких задач оно предназначено? Сотников за всю свою службу ничего подобного не только не видел – даже и не слышал.

С разносом этим, несостоявшимся – ну какой, скажите, лейтенант, получив в свое подчинение старшего по званию, удержался бы от проявления своего командного превосходства, да еще в ситуации наличия однозначной вины своего нового подчиненного? Да, неудобно получилось с его архаровцами – слишком уж они увлеклись, и в результате вместо красивой рисовки получились потери и испорченное впечатление. А Иванов – человек! – не стал целого капитана мордой лица в ошибки и неудачи тыкать, хотя и право формальное имел, и повод больно уж подходящий. Сотников сам-то в такой вот ситуации на месте лейтенанта, положа руку на сердце, удержаться, наверное, не смог бы, а этот лейтенант – удержался, причем как-то даже буднично, не особо акцентируя на этом внимание. Не гоношистый карьерист, нет – человек…

Еще момент – этот его инструктаж для разведки по выявлению немецких шпионов в найденных группах, и что с ними потом делать, чтобы, значит, они не успели вреда нанести. Сначала, когда лейтенант после общих вопросов и постановки индивидуальных задач всех распустил и тут же с какой-то странно-ироничной усмешкой произнес: «Капитан, а вас я попрошу остаться…», Сотников подумал было, вот оно, начинается, и приготовился к разносу. Но нет, опять нет – всего лишь еще один инструктаж, зато какой!.. Способы быстрого выявления немецких шпионов по ошибкам в поддельных документах, по внешнему виду, по физиологическим особенностям, по неправильной реакции на контрольные вопросы… Сотников, будучи кавалеристом, а им по роду занятий давали усиленную разведывательную подготовку, многих вещей просто не знал и даже не задумывался о них никогда. Ладно он – многого из этого не знали и особисты Трофимова, которые в ходе инструктажа лейтенанта Иванова подтянулись на голос и не стеснялись записывать за ним.

Ну, и напоследок – недавний инструктаж кавалеристов по тактике диверсий малыми группами. И особенно про метод нарушения снабжения путем минированных завалов и уничтожения водителей… Золотая идея – просто, быстро, очень эффективно, малозатратно… Вот только такой вопрос – именно кавалерию перед войной усиленно натаскивали на рейды по вражеским тылам, проведению там диверсий, нарушению коммуникаций. Но про такие простые и эффективные методы во время обучения никто даже не заикался. А «простой пехотный лейтенант» Иванов откуда про это знает?..

И вот все эти странности вкупе не просто указывают даже, а прямо вопят во весь голос, и вопят они очень короткую, но очень емкую и многозначительную в этой своей короткости аббревиатуру: «ЭН-КА-ВЭ-ДЕ!!!» А где НКВД, там свои, особые, часто малопонятные для окружающих, действия и операции… А еще там секретность. Нет, не так – там СЕКРЕТНОСТЬ!!! И лейтенант Иванов в действительности может быть – даже скорее всего – совсем не лейтенант… а два кубаря в петлицах – так это для наивных. Тогда и бригадный комиссар поблизости объясним, и прочие нестыковки… И совать свой непричастный нос в эти секретности, пытаясь дальше выяснить что-нибудь про лейтенанта Иванова, это дело сугубо лишнее и категорически не нужное, во избежание, а то ведь можно и выяснить чего ненароком… лет эдак на десять, без права переписки!.. Поэтому – что? Поэтому – молчим, куда не надо не лезем, что не надо не спрашиваем, что ненароком услышали – про то не болтаем, служим добросовестно и стараемся принести максимальную пользу.

Придя к таким выводам, Сотников сразу успокоился и принял текущую ситуацию «как есть», не пытаясь больше умствовать и разбираться. Тем более что пока комэску все нравилось, и в плане борьбы с немецко-фашистскими захватчиками ситуация его полностью устраивала: идут в немецкий тыл, бьют по дороге немцев – чего еще надо-то сейчас для души? Да и, по большому счету, это лишнее знание – кто там лейтенант Иванов, что там лейтенант Иванов – ему, капитану Сотникову, совершенно не нужно. Ему нужно и важно, чтобы лейтенант Иванов командиром и человеком хорошим оказался – именно в такой последовательности. А пока все, что произошло за этот необычный день, указывает как раз на то, что лейтенант Иванов и командир хороший, и человек неплохой. Бой грамотно организовал, намного лучше, чем он, Сотников, смог бы. И отнесся по-человечески…

Ну, а раз такое дело, так и мы, со своей стороны, отнесемся с полным уважением, решил для себя Сотников. И послужим под его командованием не формально, по обязанности, а со всей душой и старательностью, проявим, так сказать, усердие и здоровую инициативу. Вот, к примеру, лейтенант Иванов уже несколько раз упоминал про поиски генерала Карбышева; по всему видать, очень ему этот генерал важен и нужен. Ну, так мы и расстараемся, поищем этого генерала по округе с особым тщанием, накручу я своим архаровцам хвосты…

Вот только… была тут еще одна закавыка – не всегда мысли и действия своего нового командира Сотникову сразу понятны были. Не команды, нет – в этом командир очень даже хорош – боевые задачи объясняет подробно и понятно, команды отдает тоже понятные, без тумана и неясностей. Но вот в промежутках… вот тогда действия и задумки командира, особенно не связанные с кавалерией, не всегда и не сразу Сотникову понятны были, а это не есть хорошо. По крайней мере, для себя Сотников считал, что командира он должен понимать с полуслова и сразу, а не потом и по результатам раздумий.

В общем, эту ситуацию нужно менять. Но как? Лезть с расспросами, да если еще в присутствии остальных… неудобно как-то, не очень это будет выглядеть хорошо. К тому же и авторитету урон: если, к примеру, целый капитан будет уточнять у лейтенанта непонятные моменты по задаче или указаниям, которые этот самый лейтенант отдает совсем не капитану, а, к примеру, старшему сержанту Гаврилову по его направлению ответственности. Отсюда вывод – для получения дополнительной информации и прояснения туманных моментов пора налаживать отношения с остальными помощниками командира, причем отношения не только рабочие, но и более тесные, товарищеские.

И первый на очереди в плане налаживания отношений – это, конечно же, старшина Авдеев. Его командир и выделяет явно, как ближайшего помощника, поручения разные дает, доверие опять же явно выказывает. Да и занимается этот старшина далеко не только тыловым обеспечением, а именно как правая рука скорее выглядит. Следовательно, многое знает и многое прояснить сможет… хоть бы и по текущим задачам. Да, это, пожалуй, самым верным решением сейчас будет. Заодно и изрядно подмоченную с самого утра репутацию горлопана и скандалиста можно будет слегка поправить…

Старшину Авдеева Сотников нашел на краю поселка, где тот, закончив организацию хозяйственного обеспечения привала, как раз налаживал товарно-денежное общение с местным населением. И убедился, что его оценка способностей Авдеева оказалась верной – не прост старшина, ох не прост, не зря его командир выделяет особо.

Поначалу местные жители отнеслись к идее меновой торговли настороженно – пришлые хоть немцев и побили, но мало ли что и как оно потом повернется… Однако Павел Егорович, со своей неизменной добродушно-хитроватой улыбкой, постепенно растопил лед отчужденности. Разговаривает неторопливо, к старикам уважительно, с бабами не заигрывает, мужиков расспрашивает аккуратно. Особо не торгуется, лишнего за «городские товары» не дерет. А еще детишки местные – крутятся возле старшины, липнут, словно медом им тут намазано. Сотников присмотрелся: нет, не медом – конфетами, леденцами и тянучками, коих до войны в любом сельском магазине было изрядно.

Дешевые, непритязательные леденцы да тянучки, но детям лакомство отменное, редкое по нынешним временам. Вот старшина с легкой доброй улыбкой и одаривал детишек, а заодно и расспрашивал их про округу, про места рядом, неприметные да скрытые, про то, в какие игры дети играют, как далеко от поселка уходят, что или кого в округе недавно видели… Причем получалось это у старшины мастерски, не в виде банального обмена «информация за конфетку», а легко и непринужденно, в виде ответов малышни на вопросы доброго дядьки, которому интересны их детские игры и тайны. Те из детей, что постарше, тоже без внимания не остались – кому на мотоцикле дать посидеть, или в кабине грузовика, или даже – вообще предел мечтаний – в броневик заглянуть. И под это дело тоже расспросы – может, где по округе такую или какую другую технику видели или еще чего заметили? Да и взрослые, наблюдая такое к их чадам отношение, совсем оттаяли, в процессе торговли на вопросы отвечают охотно…

Комэск немного понаблюдал эту оживленную суету со стороны, подождал, пока старшина чуть освободится от общения и обменных операций. Подошел культурно, вежество проявил. Вопросы всякие разные поспрашивал, в том числе и про то, как оно раньше, до того, как Сотников со своей кавалерией к ним в отряд попал, сложилось.

Авдеев, хоть и командирский любимчик, в ответ тоже кочевряжиться не стал, разговаривал уважительно, на вопросы отвечал обстоятельно, многие неясные моменты осветил. Рассказал, как сам он, с несколькими уцелевшими пограничниками, да еще с тяжело раненным командиром и молоденькой девчонкой-медиком на руках, сидел в лесу, в немецком тылу, и был близок к отчаянию. И как его боец-пулеметчик, ушедший к дороге добывать транспорт, случайно-счастливо привлек внимание лейтенанта Иванова, который к тому времени уже нажил от немцев трофейный транспорт, трофейное вооружение и всяческие другие полезные трофеи и уверенно катил мимо по дороге немаленькой колонной, по своим делам. Повезло тогда Авдееву и его группе неимоверно, что тут говорить.

Рассказал, как лейтенант Иванов чуть позже всего с горсткой бойцов – до полувзвода примерно – полнокровную немецкую пехотную роту со средствами усиления, что наших отступающих добивала, расчихвостил в пыль, организовав неожиданную атаку с тыла. А потом еще и засаду организовал на следующих немцев, да сам ее и возглавил, прикрывая отход наших отступающих в тыл. С той засады немецкий бронетранспортер приобрел и гаубицу трофейную притащил, ну, и остального еще по мелочи.

Рассказал, что людей лейтенант бережет, дурацкими приказами под огонь не бросает – да это Сотников и сам уже видел, в только что закончившемся бою. И что сам тоже очертя голову в пекло не бросается, перед боем всегда обстановку выясняет максимально подробно, насколько это возможно, конечно. Что всегда детально и понятно доводит каждому его задачи, оттого ни сомнений, ни неуверенности в бою потом не возникает от неожиданностей неизбежных…

Словом, много чего полезного с того разговора капитан Сотников почерпнул, на многое по-новому взглянул… особенно в сравнении с собственным тоскливым опытом этой войны. И вновь для себя решил, что подфартило ему изрядно в том, что лейтенанта Иванова встретил, и надо бы за этого лейтенанта покрепче держаться… Да и со старшиной вроде отношения наладились – в разговоре, помимо ответов на вопросы, Павел Егорович, ненавязчиво так, еще и много разного полезного подсказал, вроде того, где и что по округе поискать можно.

Интересная и очень познавательная беседа со старшиной прервалась раньше, чем Сотников планировал, – невдалеке затоптался с ноги на ногу один из его младших командиров, всем своим видом демонстрируя, что имеет сообщить что-то важное.

– Ну, чего там у тебя такого срочного стряслось? – недовольно спросил комэск, желая поскорее вернуться к общению со старшиной.

– Так это, товарищ капитан… Мы там артиллеристов нашли. Численностью до полувзвода примерно, и противотанковая пушка у них. Наша группа их сейчас к поселку сопровождает, а я вперед вырвался, доложить.

– Ну, так и чего в этом особо важного-то? Ну, нашли артиллеристов, молодцы. Проводили бы до поселка, а то и просто путь указали бы, и дальше в поиск, свои задачи выполнять. Чего горячку порешь, меня от важного разговора отвлекаешь?

– Да тут такое дело, товарищ капитан… Мы ведь этих артиллеристов почитай прямо на дороге встретили, километрах в двух-трех от поселка. И перли они по этой дороге в сторону поселка почти бегом, причем не просто так, а еще пушку свою в боевом положении катили, и уже со снарядом в стволе, чтобы, значит, сразу огонь открыть можно было. А к пушке той снарядов у них кот наплакал… И командует у них капитан, представился командиром батареи, сказал, что услышали звуки боя в поселке и к нам на помощь кинулись. Ну, а как узнал он, что мы поселок у немцев отбили, так сразу же и скомандовал своим, что, дескать, они теперь с нами вместе воевать будут, и отправил посыльного за остальными, что неподалеку, на дневной стоянке остались, что-то там еще из артиллерийского вооружения охранять. А сам потребовал, значит, его вместе с его бойцами и пушкой к командованию сопроводить. Вот я и подумал, что вам, товарищ капитан, интересно будет эту информацию перед прибытием артиллеристов обдумать, а то они уже через пять-десять минут здесь появятся.

От раздражения Сотникова не осталось и следа. Похвалив своего кавалериста за разумную инициативу, он отправился встречать гостей.

– Командир батареи – это хорошо, это нам как раз кстати будет, – обдумывал новости по пути. – А то у нас пушки уже есть – я их еще при охране полкового обоза, по пути насобирал, и даже расчеты на них худо-бедно сформировать уже сможем. Но вот артиллеристы у нас не выше командира орудия, а нужен грамотный и профессиональный артиллерист, способный организовать наши пушки в единое подразделение и правильно этим подразделением командовать непосредственно в бою. Об этом лейтенант Иванов недавно особо упоминал… Эх, хорошо бы этот капитан оказался именно таким – знающим и опытным артиллеристом… Ишь, воевать он с нами собрался, все уже и за себя, и за нас решил, в-вояка, епть!.. Тут сперва нужно будет, чтобы наш командир вместе с ним воевать захотел. А для этого, пожалуй, капитана-артиллериста надобно немного подготовить, разъяснить, так сказать, текущий момент и нюансы нашей субординации, чтобы не наговорил он лейтенанту Иванову лишнего, как я совсем недавно…

– Подожди, капитан, что-то я никак в толк взять не могу. У вас что, действительно всем отрядом командует всего лишь лейтенант? И ты, целый капитан, у него в подчинении ходишь? И мне теперь тоже к нему в подчинение идти предлагаешь?! – Командир батареи 120-го отдельного артиллерийского дивизиона 45-миллиметровых пушек из состава 27-й стрелковой дивизии капитан Давыдов насупился и раздраженно дернул плечом. Ситуация ему решительно не нравилась.

Да, сейчас он видел вокруг себя крупный отряд, с артиллерией, кавалерией и даже бронетехникой, – куда там ему, с его единственной жалкой пушчонкой почти без снарядов и с горсткой уцелевших артиллеристов. Да, отряд этот только что уничтожил достаточно крупное немецкое подразделение, тоже на бронетехнике, и при этом сейчас не убегает торопливо, как нашкодивший котенок, а спокойно, не торопясь, осваивает трофеи, явно готовый, если что, снова вступить в бой как минимум на равных. И воевать вместе с ними было бы здорово, но вот их командир… всего лишь лейтенант… Как-то это все сильно смущало…

– Лейтенант, лейтенант, не сомневайся. Только давай сразу разъясним – я тебе ничего не предлагаю и предлагать не могу. Решение по вам будет принимать именно лейтенант Иванов, командир нашего отряда. И только он будет решать – взять вас с собой, немца бить, или дальше в наш тыл отправить. Причем в тыл вас отправить, если что, он может и одних, без этой вашей пушки, учти этот момент особо.

– …?!

– Может, может, ты в этом даже не сомневайся, капитан. Лейтенанты, они и вообще, и особенно сейчас разные бывают. Бывают лейтенанты, что только по званию лейтенант, а по сути сержант зеленый, по знаниям и опыту своему. Бывают и такие, что при случае ротой, а то и батальоном командовать смогут… А бывают еще такие лейтенанты, что только по званию на петлицах лейтенанты, а настоящее их звание только вышестоящее командование знает… Намного более вышестоящее… Понял ты меня, капитан? Если понял, тогда послушай доброго совета: ты, если в тыл не хочешь, а желаешь фашистов бить, мои слова запомни и в разговоре с командиром на эту тему чего лишнего не брякни. А дальше сам смотри и думай – я слышал, в артиллерию умных набирают…

Своего командира Сотников – ну, кто бы сомневался – ожидаемо нашел возле трофейной бронетехники. Тот, в компании Трофимова, с легкой радостной улыбкой осматривал новенькие немецкие бронетранспортеры, заглянул в моторный отсек, потом залез в боевое отделение, проверил оба пулемета, попутно комментируя особисту свой интерес.

– Вот, полюбуйтесь, товарищ бригадный комиссар, какие замечательные машинки нам достались, просто душа радуется чрезвычайно. Это «Ханомаг-250», можно сказать, младший брат нашего трофейного двести пятидесятого «Ханомага», заточенный больше как раз под разведку, поскольку рассчитан на половину экипажа (два плюс четыре вместо два плюс десять), весит почти вполовину меньше, соответственно чуть ниже, у́же и короче. Но двигатель у него тот же, стосильный «Майбах», за счет этого максимальная скорость почти в полтора раза выше, а удельная мощность соответственно больше. За счет высокой мощность двигателя, тяговитой трансмиссии и полугусеничной ходовой этот малыш сможет буксировать вплоть до дивизионной артиллерии – если по хорошей дороге, конечно. А по плохой и легкому бездорожью он уверенно потащит противотанковую сорокопятку или полковую пушку. Для наших условий лесисто-болотистой местности они особенно к месту будут.

Полугусеничная компоновочная схема, к слову сказать, вообще очень интересное направление развития техники, в том числе и боевой. Посудите сами – за счет гусениц проходимость практически такая же, как у полностью гусеничной техники, тех же легких танков, а управление поворотами рулевое, как у обычного грузовика, и никаких тебе рычагов. Отсюда простота и удобство в управлении и маневрировании. При этом – заметьте – рулевое управление еще и очень оригинально устроено: если руль повернуть на небольшой угол, тогда изменение направления движения будет только за счет поворота передних управляемых колес, и тоже на небольшой угол. А если руль повернуть сильнее, тогда внутренняя, ближняя к центру поворота гусеница автоматически подтормаживается и поворот происходит почти по-танковому, гораздо энергичнее и с намного меньшим радиусом. На нашем штабном двести пятидесятом «Ханомаге», кстати, рулевое управление так же устроено.

Теперь по вооружению. Несмотря на половинную вместимость, оно у этого малыша ничуть не уступает его старшему брату и, так же как и у двести пятьдесят первого, имеет значительную вариативность. В базовой комплектации это все те же курсовой и кормовой пулеметы МГ-34, причем кормовой традиционно установлен на зенитном вертлюжном станке. Есть еще варианты установки в кузове 81-миллиметрового миномета или курсовой 75-миллиметровой танковой пушки, у нас, кстати, из восьми захваченных бронетранспортеров один как раз с такой пушкой.

И вот представьте себе, товарищ бригадный комиссар, такая вот машина, в ней всего два человека экипажа и четыре бойца при двух пулеметах… Выставить ее, скажем, против взвода нашей пехоты, а это полсотни бойцов с винтовочно-пулеметным вооружением. Пусть даже они в обороне залегли и даже окопаться успели. Представили? И какой, как вы думаете, будет результат такого боя?

Не знаю, как вы, но я твердо уверен, что поле боя за вот этой вот броней останется. А ведь это, на минуточку, восьмикратное превосходство наших в живой силе получается. Вот и сравнивайте теперь соотношение численности сторон, при таких-то неравных условиях технического оснащения… И условия эти неравные в принципе, а все потому, что у нас сейчас такой класс боевых машин отсутствует от слова «вообще»! Чем только наши военные теоретики думали, свою теорию глубокой наступательной операции разрабатывая да руководству нашей страны ее потом навязывая?!

Заметив, что Трофимов по мере его рассказа все больше хмурится, Сергей с досадой понял, что последние слова были явно лишними и его, похоже, снова поняли не совсем правильно. Точнее, судя по раздраженно-неприязненному выражению лица особиста, поняли совсем неправильно.

«Бл… – муха, снова-здорово! Да он сейчас взглядом во мне дыру прожжет!»

– Товарищ бригадный комиссар, вы, судя по вашему прищуренному взгляду, опять меня к стенке, как вражеского пособника, примеряете. Вижу, что очень не нравятся вам мои восхваления отдельных образцов вражеской техники и вооружения. В связи с этим, хотя мы все это совсем недавно уже обсуждали, я хочу еще раз уточнить свою позицию по двум моментам, во избежание дальнейших недоразумений и лишней нервотрепки, как вам, так и мне.

Первое – отнюдь не вся и не всякая техника, а также вооружение противника однозначно и подавляюще лучше наших образцов. У нашей армии уже сейчас есть и боевая техника, и вооружение, которого нет у немцев и которое они будут стараться скопировать с различной степенью успешности. Возьмите наш средний танк Т-34, который уже сейчас, имея определенные конструктивные недостатки и «детские болезни», по комплексу своих боевых характеристик превосходит все существующие на данный момент немецкие танки. Возьмите наши тяжелые танки КВ-1 и КВ-2, которые, также имея определенные конструктивные и эксплуатационные недостатки, наводят ужас на немецких танкистов и артиллеристов своей неуязвимостью и огневой мощью. Возьмите, наконец, наши многоствольные реактивные системы на автомобильном ходу, или, как их ласково будут называть, «Катюши». Это секретное оружие должно вот-вот поступить в войска и на немцев будет наводить такой ужас своей смертоносностью и сопутствующими эффектами применения, что они в панике, с мокрыми штанами, бросив оружие, целыми подразделениями с передовой бежать будут – те, кто выживет, конечно. Совсем как у нас кое-где ситуация сейчас…

Так что мое восхищение характеристиками трофейной техники отнюдь не означает, что у нас все плохо. У нас просто лучше другое, а вот приспособить их трофеи для наилучшего использования в соответствии с их сильными сторонами – это да, это я признаю, грешен. Возьмите хоть вот эти «Ханомаги» – с ними нашему отряду просто фашиста бить будет легче и удобнее, чем без них, вот и все. То есть бить мы его и так успешно будем, но если под руку попался такой удобный инструмент, то почему бы его не использовать со всей возможной эффективностью? Это ведь как гвоздь забить – можно кирпичом, можно камнем, можно обухом топора, но молотком же все-таки удобнее…

И второе. Это я вам уже тоже говорил, но хочу еще раз подчеркнуть особо. Воюет не техника и вооружение сами по себе – воюют люди, использующие эту технику и вооружение. И побеждают, или проигрывают бои именно люди, причем зачастую они могут и побеждать почти безоружными, и проигрывать, будучи вооружены и оснащены, как говорится, до зубов. Касательно этой войны – пройдет пару лет, а может, теперь и поменьше, наша армия наберется боевого опыта, заматереет, и немцам со всей их техникой, вооружением и оснащением мы все равно наваляем люлей, знатно наваляем, до кровавых соплей. И не поможет им при этом ни их техника, ни подготовка, ничего. После этого погоним мы захватчиков поганой метлой обратно к нашим границам. Потом перейдем границы, догоним отступающих фашистов уже в их логове, обломаем поганую метлу об их тупую башку, а черенок засунем поглубже в… В общем, глубоко засунем.

А почему я вам сейчас так подробно про эти бронетранспортеры объясняю, так это тоже не просто так. Вы вот совсем недавно у меня выспрашивали, почему немецкие войска нашу оборону как нож масло режут и как им удается этот их блицкриг так эффективно осуществлять, сопротивления словно и не встречая? Так вот ответ перед вами. Вот оно, основное средство обеспечения их блицкрига. Не авиация, хотя их штурмовые пикирующие бомбардировщики тоже, не отличная связь и взаимодействие, а именно вот эти вот «Ханомаги» обеих модификаций. Бронированные, мощные и маневренные, имеющие высокую проходимость и сильное вооружение боевые машины, способные со скоростью танков транспортировать пехоту, артиллерию, саперов и остальные средства обеспечения боя. Причем не только транспортировать, но и воевать наравне с танками, – именно они сделали возможными молниеносные прорывы и обходы танковыми клиньями, а также последующий захват плацдармов, транспортных узлов и прочих важных объектов в глубине нашей обороны. Потому что танки сами по себе, без поддержки других родов войск и особенно пехоты, эффективно воевать практически не способны, и недавний рейд 6-го мехкорпуса генерала Хацкилевича под Гродно, кстати, это наглядно показал. Особенно все эти наши малые и легкие танки, коих в нашей армии сейчас, по разным оценкам, в строю суммарно не менее десяти тысяч, а толку особого от них нет. Ну ничего, будем ситуацию исправлять…

Тебе чего, капитан? – Сергей на полуслове оборвал разговор, предназначенный только Трофимову, увидев приближающегося Сотникова. А тот, со своей стороны, заметив беседу командира отряда с главным особистом, еще издали постарался как можно более шумно обозначить свое присутствие, чтобы не услышать ненароком чего лишнего и совершенно не нужного.

К удивлению комэска, лейтенант Иванов, очень коротко переговорив с капитаном-артиллеристом, отправил его и его бойцов на беседы к особистам, а сам направился осматривать прибывшие с ними пушки. Сотников увязался следом – очень уж хотелось узнать, что именно командир там хочет найти. И когда Сергей, внимательно осмотрев орудийные щитки и колеса, довольно заявил, что капитан «годный артиллерист» и им подойдет, не выдержал.

– Командир, я не понял… Ты же с ним почти и не разговаривал – с чего тогда решил, что он артиллерист хороший?

Сергей чуть улыбнулся – любопытство и желание докопаться до истины для разведки добродетель – и с готовностью пояснил:

– Ну, окончательно его способности и подготовку только бой покажет, а пока я его по двум критериям оцениваю. Во-первых, он при отступлении помимо своей сорокапятки умудрился с собой прихватить единственный уцелевший 120-миллиметровый миномет, пусть и без боекомплекта. Вместо него мог взять уцелевшую от артиллерии пехотного полка пушку, тоже без снарядов, но взял миномет, потому что полковую пушку они без упряжки лошадей далеко не утащили бы, а миномет на колесном ходу и потому гораздо легче в буксировке. Значит, не только понимает важность сохранения всякого артиллерийского вооружения, пусть и не по своему профилю, но и здраво при этом оценивает возможности свои и своих бойцов, а это ему в плюс как командиру. И во-вторых, теперь именно как артиллерист. Вот, посмотри сюда, капитан, на его противотанковую пушку, – видишь, у нее на орудийном щите чуть выше середины петли есть? Эти петли здесь для того, чтобы верхнюю часть щита вниз откинуть можно было, для уменьшения высоты орудия и, соответственно, для облегчения его маскировки. Так вот, петли есть, но далеко не всегда и не все артиллеристы верхнюю часть щитка откидывают: кто возиться не хочет, кто важность маскировки недооценивает. А здесь, посмотри, краска на петлях изрядно потерта, значит, верхние щитки у его пушек складывали часто. Теперь сюда взгляни – видишь эти царапины? Это царапины от веток деревьев и кустов, которые его артиллеристы к орудийному щиту приматывали, для дополнительной маскировки. Отсюда следует, что наш комбатр грамотный артиллерист и необходимость маскировки на поле боя понимает, а маскировка для пэтэошников – важное дело. Я бы даже сказал – жизненно важное. И еще сюда посмотри… Видишь, нижний край орудийного щита и даже сам ствол возле щита кое-где в глине вымазаны? Это значит, что его пушки – опять-таки для уменьшения силуэта и облегчения маскировки – на поле боя не просто так стояли, а в специально отрытых окопах – так, чтобы ствол орудия практически на уровне земли находился. Дело это муторное и трудоемкое, поэтому некоторые горе-артиллеристы, чтобы с земляными работами меньше возиться, иногда просто снимают у пушек колеса. Здесь же, как видишь, на болтах крепления колес краска не тронута, значит, пушки устанавливали в окопы не снимая колес, а вместо этого не ленились выкапывать под них канавы. Это позволяет в случае чего пушку быстро оттащить или перетащить на новую позицию. Подозреваю, только благодаря этому они свою малютку и успели в полной сохранности с поля боя вытащить. И значит, комбатр наш опять же грамотный артиллерист, понимает не только необходимость маскировки, но и то, что в бою случается всякое и возможность в случае чего быстро сменить позицию бывает очень полезна. Словом, основа у нашего командира батареи правильная, и мы, раз уж он так хочет, его, вместе со всем его имуществом, с собой возьмем, а дальше и сам опыта наберется, и мы поможем, – закончил Сергей очередной «обучающий курс».

Сотников, натурально пораженный полученными разъяснениями, только уважительно покачал головой и отошел, а к Сергею направился Трофимов, который, по своему обыкновению, прослушал весь разговор, незаметно подойдя со стороны и не афишируя своего присутствия.

– Да, лейтенант, признаю, был неправ в отношении тебя, когда упрекал в том, что ты любитель всяких немецких трофеев набрать. Ты у нас, как тот матерый хомяк, все подряд к себе волочешь, не только немецкое, но и все наше, что только найдешь. Ну, противотанковую сорокапятку еще понятно, хотя у тебя в башнях пушечных броневиков такие же орудия установлены, да еще и броней прикрыты. Но, повторяю, это можно понять – буксировать ее есть чем, снаряды тоже в запасе есть. Но вот зачем, скажи на милость, ты полковой 120-миллиметровый миномет с собой тащить собрался? Нет, вещь, конечно, хорошая, это без вопросов, но ведь к нему ни единой мины нет. Где ты собрался боезапас добывать? Или ты тянешь все подряд, только затем, «шоб було»?

– Полностью с вами согласен, товарищ бригадный комиссар, миномет этот – вещь действительно очень хорошая. Он, помимо большого калибра и, соответственно, большой дальности и мощности поражения, интересен еще и тем, что имеет встроенный колесный ход, который в боевом положении не снимается, а просто откидывается в сторону. Это позволяет в любой момент и очень быстро хоть перекатить миномет на новую позицию, хоть отбуксировать с поля боя. Именно так, кстати, его от немцев и спасли, а то пришлось бы ценное боевое имущество бросить… Поэтому такая мощная и мобильная боевая система нам в хозяйстве всегда пригодится. У немцев, к слову сказать, сейчас минометов подобного калибра и эффективности нет, они позже себе похожий собезьянничают, и, кстати, исключительно по нашей собственной халатности, но об этом позже и отдельно. Ну, а боезапас… Думаю, не все так печально, и есть у меня ощущение, что боезапас на него мы вскоре найдем. И даже мысли есть, где поискать. Но это пока только мысли, без конкретики, поэтому я их вам сейчас озвучивать не буду. Как только ситуация прояснится – сразу доложу.

Трофимов подозрительно посмотрел на Сергея, молча катнул желваки и отошел, явно недовольный, а Сергей смутился – действительно ведь нехорошо с Трофимовым получается, некрасиво… но, с другой стороны, пока ведь у него только замысел, общая идея, и для ее обсуждения в конкретном плане еще много чего недостает. И в первую очередь – данных разведки. А поэтому пока только ждать… И все равно неудобно получается…

Сотников о расстройстве и нетерпении командира ничего не знал, но разведчиков своих тоже ждал с немалым волнением – мало ли, как оно там сложится. И особенно переживал именно за дальнюю разведку, что еще утром ушла к Суховоле и лагерю советских пленных. А когда дождался, вздохнул с немалым облегчением – все сложилось удачно, немцы его кавалеристов пока не обнаружили, поэтому часть из них осталась там, продолжают наблюдение, а часть вернулась с предварительными результатами разведки.

Раньше Сотников их сразу к командованию потащил бы, чтобы, значит, информацию из первых уст доставить. Раньше, но не сейчас. Сейчас, после разговора с Авдеевым, он, что называется, просек тему и понял, что в этом отряде приветствуются здоровая инициатива, профессионализм и старательность. Поэтому Сотников, подробно расспрашивая разведчиков, сначала набросал на бумаге схематично местность и расстановку на этой местности сил противника по обоим объектам разведки и только потом, прихватив с собой разведчиков, отправился к командиру на доклад.

Тот обнаружился в дубраве, возле бронетехники отряда, которой за последние несколько часов снова изрядно приросло – старший сержант Гаврилов успешно выполнил задачу по поиску и доставке танков разведвзвода Панасюка. Чуть в стороне от основной колонны, под раскидистыми дубами, выстроились в ряд пять малых плавающих танков: два новейших Т-40, два Т-38 и один совсем уже «старенький» Т-37А.

На взгляд Сотникова – так себе машины: броня слабая, вооружение тоже. Видел он за несколько дней войны, как такие вот легкие коробочки в атаках на немецкие танки и особенно на немецкую ПТО горели как спички, зачастую не успев врагу никакого урона нанести. Разве что вот эти новые Т-40 с крупнокалиберными пулеметами в башнях… Про них комэск знал только поверхностно и в бою не видел. Поэтому, решив, что именно сейчас крайне удачный момент, чтобы, не особо высовываясь, восполнить недостаток знаний по новой технике, Сотников тихо отослал пока своих разведчиков чуть подальше – не след рядовому составу разговоры командования слушать, да и мало ли о чем разговор пойдет, – а сам незаметно подошел поближе, послушать и понаблюдать.

Сам лейтенант Иванов, чем-то очень довольный, насвистывая себе под нос мелодию «Марша советских танкистов»: «Броня крепка, и танки наши быстры…», как раз закончил осматривать Т-38 и полез в Т-40, попутно весело разговаривая с находящимся тут же Гавриловым, опять прокачивая ему «мозговую мышцу».

– Ну что, старший сержант, у тебя сегодня прямо именины сердца получаются. Посмотри, сколько всякой разной бронетехники всего за день под твое командование привалило. Про трофейные бронетранспортеры мы с тобой чуть позже поговорим, а сейчас – что можешь сказать вот по этим «малышам»?

– А что про них можно сказать, товарищ лейтенант? – несколько растерянно переспросил Гаврилов, явно не впечатленный новым приобретением. – Ну, про эти вот малые плавающие танки Т-37А и Т-38 я немного знаю – во время обучения на курсах младшего начсостава автобронетанковых войск нам про них рассказывали. Малые плавающие танки, экипаж два человека, вооружены одним 7,62-миллиметровым пулеметом ДТ. Вот эти два Т-38, они чуть получше, потому как более поздняя модификация, а Т-37 – он, откровенно говоря, как боевая техника полный хлам, да и плавает кое-как, только счет один, что плавает. Основное их предназначение – разведка, и тут они хоть как-то еще годятся, поскольку способны без подготовки, с ходу и самостоятельно форсировать водные преграды. Но плавучесть у них тоже не ахти – никакого дополнительного груза они при переправе нести не могут, и сильная волна им тоже противопоказана. А для боя эти машины откровенно слабые и практически непригодные, потому как броня очень тонкая и огневая мощь, считай, никакая.

В общем, на мой взгляд, ничем, кроме поворотной башни да способности плавать, они от наших танкеток не отличаются и так же устарели. Соответственно, и использовать их в бою мне кажется совсем зряшной затеей – разве что для разведки, связи и как тягачи, как вы совсем недавно про танкетки говорили, товарищ лейтенант.

Вот эти новые Т-40 – про них мало что сказать могу, поскольку их тактико-технические характеристики до нас еще не доводили. Но так, по результатам осмотра, тоже не особо впечатление они производят. Броня чуть получше, пулемет крупнокалиберный в башне установлен. Но и броня, и огневая мощь, на мой взгляд, все равно слабоваты будут – мой пушечный БА-10 их по этим параметрам значительно превосходит.

Лейтенант Иванов, который во время монолога Гаврилова успел облазить кургузый, непривычно высокий для танкетки или малого танка Т-40 сверху донизу, опробовал функции мехвода, залез в башню, проверил ее вращение и с радостной ностальгией примерился к установленному там ДШК, а потом вылез, любовно похлопал по броне и повернулся к старшему сержанту.

– Ну что, братец, с твоими оценками Т-37А и Т-38 еще можно согласиться, хотя основное их качество, а именно способность с ходу, без подготовки, преодолевать водные преграды, ты явно недооцениваешь. А это – особенно в наших условиях насыщенности театра военных действий этими самыми водными преградами, неширокими, но многочисленными – огромный плюс и явное тактическое преимущество. Грамотное использование плавающих танков требует, конечно, хорошей выучки и практики, ну так это с любой броней лишним не будет. Но вот с твоей оценкой наших новых Т-40 я согласиться категорически не могу и сейчас объясню почему. Вот смотри.

Корпус новой формы, обеспечивающий хорошую плавучесть и позволяющий дополнительно транспортировать по воде до трехсот килограммов полезной нагрузки, а это немало. При этом, как ты уже сам мог убедиться при осмотре, устранен критически важный недостаток конструкции его предшественников Т-37А и Т-38, а именно раздельное размещение механика-водителя и командира танка, поскольку тогда ранение или смерть мехвода гарантированно выводили танк из строя как боевую единицу. Широкое использование автомобильных агрегатов, отсюда простота эксплуатации и ремонта. Принципиально новая ходовая часть с индивидуальной торсионной подвеской катков. Низкое удельное давление на грунт и достаточно высокая удельная мощность, что позволяет нашему малышу иметь очень хорошие ходовые качества на слабых грунтах. Вооружение – крупнокалиберный (12,7-миллиметровый) пулемет ДШК и спаренный с ним 7,62-миллиметровый пулемет ДТ, который достаточно легко снимается и может использоваться вне танка.

Резюмирую: Т-40 – это, на сегодняшний день, вершина развития концепции малого разведывательного танка, к тому же он самый конструктивно и технологически доведенный до ума, надежный, достаточно простой в техническом обслуживании и ремонте. И всем требованиям своего предполагаемого применения – а это разведка, связь и боевое охранение колонн на марше – эта боевая машина отвечает в полной мере.

Теперь давай разберем нюансы боевого применения Т-40. Фактически это крупнокалиберный пулемет, но только дополнительно оснащенный хорошим боезапасом, маневренностью и проходимостью, да еще и плавучестью. Причем плавучесть в наших условиях, повторюсь, – очень важный, я бы сказал, принципиально важный момент. В условиях климата Белоруссии, с ее влажностью, заболоченностью и множеством рек и речушек, плавучесть позволит свободно передвигаться там, где нет ни мостов, ни бродов, да и наличие дорог становится не определяющим. По крайней мере, хороших дорог. Так вот, будучи использованы по назначению и грамотно, эти малые плавающие танки могут принести нам огромную пользу или нанести немцам большой вред, это с какой стороны посмотреть.

Вот представь себе такую картину. Дорога, по ней идет немецкая колонна. Грузовики с разными полезными для немецкой армии грузами, легкие колесные броневики… Допустим, есть даже парочка единиц легкой гусеничной брони, типа танков Т-1, Т-2 или те же бронетранспортеры «Ханомаг», как вот этот, трофейный. Наш Т-40 аккуратно ждет в засаде сбоку, метрах в трехстах или даже в полукилометре от дороги. Поджидает, уточняю, именно в засаде, то есть окопанный и замаскированный, а не на виду, как пасхальный кулич в центре стола. И пулемет у него заряжен бронебойными или, при необходимости, бронебойно-зажигательными патронами, и те, и другие штатно в боекомплекте танка предусмотрены. А бронебойный патрон Б-30 или Б-32 калибра 12,7 миллиметров, чтобы ты знал, даже на дистанции пятьсот метров по нормали пробивает броню толщиной до 15 миллиметров.

В результате – минута-две интенсивного огня ДШК по броне, потом по транспорту – и на дороге уже нет колонны. А есть разбитая техника и транспорт, уничтоженные водители, раненые и умирающие солдаты, которых теперь уже совсем не заботят боевые подвиги на поле боя. Все их помыслы сейчас – это санитары и госпиталь…

Это, так сказать, картина первая. Теперь картина вторая. Допустим, злые немцы погнались за маленьким, легкобронированным и практически беззащитным Т-40. Допустим, это серьезные дяди типа их средних танков Т-3 весом более двадцати одной тонны и с 50-миллиметровой пушкой. Удельное давление на грунт у нашего малыша значительно ниже, поэтому скорость и проходимость на слабых грунтах намного выше, следовательно, даже если немцы не засядут по башню, наш Т-40 легко оторвется за счет скорости.

– А если за ним погонится немецкая легкая броня, тоже скоростная и проходимая? – азартно включился в обсуждение старший сержант Гаврилов, которому очень нравились такие вот познавательные беседы с новым командиром, знавшим, казалось, о военном деле если не все, то намного больше самого Гаврилова, и при этом не стеснявшимся своими знаниями делиться. – Они ведь будут по скорости с нашим танком на равных – что тогда?

– Тогда, мой юный и наивный друг, они будут с нашим танком «на равных» только до ближайшей речушки. После чего наш малыш с ходу форсирует водную преграду, да и помчит себе дальше врагу урон наносить, а им, несчастным, только и останется, что немецкие ругательства вслед кричать да брод или мост искать… Еще вопросы?..

– Нет вопросов, товарищ лейтенант, – ответил Гаврилов, теперь уже с уважением поглядев на Т-40.

– Тогда продолжу. Это я тебе описал, так сказать, варианты использования Т-40 в чистом виде, только как собственно танка. Но его отличие и преимущество от всех более ранних моделей наших малых плавающих танков в том, что он, помимо того что сам уверенно двигается на воде, может попутно так же уверенно транспортировать на себе груз до трехсот килограммов. А это и пулеметный расчет или расчет ПТР, и снайперская пара, и миномет, или, наконец, просто диверсионная тройка со специалистом-подрывником в составе. Много еще чего полезного придумать можно, чтобы вот так, с ходу, это полезное на другой берег перевезти и там использовать… Таким образом, машинки нам достались очень удачные и очень полезные, допускающие широкий спектр задач и боевого применения.

Вот вкратце наиболее оптимальные условия и тактика боевого применения Т-40. Повторюсь – любые образцы бронетехники и вообще техники, транспорта, вооружения имеют свои сильные и слабые стороны. И одна из главных задач любого грамотного командира – выбрать и обеспечить именно такую тактику применения хоть бронетехники, хоть всего остального вооружения, чтобы максимально использовать его сильные стороны и чтобы при этом его слабые стороны мешали как можно меньше. Это понятно? Еще вопросы есть?

– Нет пока вопросов, товарищ лейтенант, – еще раз повторил Гаврилов, – мне бы все сказанное вами сначала обдумать… Сейчас только одно могу сказать – мои броневики на такое не годятся, они все больше по дорогам…

– Обдумать – это хорошо, старший сержант, думать вообще очень полезно. А насчет своих пушечных броневиков ты не переживай – они у тебя тоже очень неплохи и огневую мощь хорошую имеют. Их только в бою грамотно применять нужно, и все будет тип-топ. В общем, как надумаешь чего или вопросы появятся, обращайся, а я пока Сотникова поищу, что-то долго его разведчики телепаются…

– Ну да, рассказывайте, юный пехотный лейтенант, – хмыкнул себе под нос Сотников и, решив, что настал самый удобный момент для доклада, двинулся из кустов навстречу начальству.

– Ну что, капитан, разведка от Суховоли и лагеря пленных вернулась? Отлично, докладывай. Что это у тебя в руках, схемы оперативной обстановки? Ай молодца, капитан, молодца, вот это грамотно, вот это порадовал. Давай, не томи – рассказывай и показывай, чего там твои разведчики наразведывали…

Внимательно изучив рисунки и выслушав пояснения комэска, Сергей основательно задумался, водя кончиком карандаша по рисункам и вполголоса проговаривая свои мысли.

– Так… оборона города организована блокпостами и только на въездах-выездах… Угу, пулеметные гнезда здесь, здесь и вот тут, понятно… Инженерных заграждений нет… Мины – очень маловероятно, если только сигнальные… Въезды в город со стороны центрального шоссе в обе стороны прикрыты пехотной и противотанковой артиллерией… Ага, вот тут и тут еще бронетранспортеры стоят, во фланг… Это грамотно, ничего не скажешь, немецкая военная машина рулит… Да только на каждую хитрую жо… в общем, найдутся у нас методы против Кости Сапрыкина… Так, пешие патрули по периметру… Ну, это уже мелочи – где их основные силы расположены? Ага, вот они, наши полковые казармы облюбовали… Это предсказуемо, да и пленный радист не соврал, расклад сил и средств указал правильно… Ну, в принципе, все как я и ожидал, ничего особо опасного или сложного для нас, с учетом нашего оснащения и тактических изысков…

Теперь лагерь… Так, километров семь-восемь от города, дорога одна, проселок, идет мимо и дальше… Куда там она дальше идет? Ага, как раз в нашу сторону, и, значит, по ней мы и пойдем, и по ней же потом людей отводить будем… Сам лагерь… Ну, тут все ясно – временный, он и есть временный… Фортификации нет, инженерных заграждений, а также дотов и дзотов нет – колючка да вышки с пулеметами, вот и вся оборона… Пожалуй, лагерь тоже не проблема, и переться туда всей толпой нам совершенно незачем. И это тоже очень хорошо, поскольку позволит решить сразу несколько задач, и все у нас тогда срастется в лучшем виде…

Сотников знаменитый, но еще не снятый, фильм «Место встречи изменить нельзя» видеть не мог, кто такой Костя Сапрыкин и какие такие против него методы найдутся, не знал, но то, что ему было понятно из тихого бормотания лейтенанта Иванова, его… взбудораживало! Это получается, командир помимо освобождения пленных собирается еще и занятый немцами город атаковать? Ну дает командир, ну размахнулся… а уж как его молодцы-кавалеристы рады будут, это просто словами не описать. Надо только на всякий случай уточнить, а то вдруг он Иванова неправильно понял…

– Каких задач, командир?

– Каких задач? – слегка рассеянно переспросил Сергей, продолжая изучать карандашные наброски. – А вот скажи мне, лихой ты мой кавалерист, сможешь ты быстро, на вот этом отрезке дороги, что от Суховоли к лагерю с пленными идет, место для засады подобрать? Причем такое, чтобы оно от городка было подальше, а к лагерю поближе?

– Думаю, смогу, командир, – обрадовался Сотников. Значит, командира он понял правильно и его молодцам дополнительный шанс реабилитироваться выпадает. – Вот только… чтобы место хорошо подобрать, мне бы желательно знать, засада какая, для чего, кем и на кого. Если, к примеру, моим кавалеристам кого на дороге обстрелять, а потом в галоп, да и ходу оттуда, это один вопрос. А если с окопами, маскировкой да с использованием бронетехники или артиллерии что большое на дороге убивать, так для этого и место надо особое выбирать.

– И снова ты молодец, капитан, прямо радуешь меня своими вопросами – сразу видно, что настоящая разведка в тебе есть. Ну, тогда помечай себе… Все понятно или еще вопросы есть? Нет вопросов? Тогда бери своих четвероногих орлов и выдвигайся, чем скорее ты место для засады найдешь, тем лучше…

– У меня вопросы имеются, лейтенант. Много вопросов… Это что сейчас тут было? Какая еще засада, на кого, и вообще – что тут происходит, еханный бабай?!

– Товарищ бригадный комиссар! – преувеличенно радостно улыбнулся Сергей, поворачиваясь к Трофимову и одновременно коротким жестом отсылая комэска. – А я как раз вас искать собирался, новые обстоятельства и планы дальнейших действий обсудить…

Глава 3

Командир пулеметной роты 109-го отдельного пулеметно-артиллерийского батальона (он же опаб, он же артпульбат, или просто пульбат) из состава гарнизона 66-го (Осовецкого) укрепрайона старший лейтенант Кузнецов чуть повернулся, постаравшись поудобнее пристроить горящую огнем, дергающую острой болью при каждом движении раненую ногу, и снова уставился в ночное звездное небо. Спать он не мог из-за сильной боли в ноге, да и не хотел – за те несколько часов, что оставались ему до смерти, он перебирал в голове воспоминания о своих жизнях, которых, как он сам считал, он прожил уже две.

Первая – жизнь советского командира, выбравшего своей профессией защиту Родины, хоть и была не без трудностей, но прошла светло и радостно. Счастливое пионерское детство с летними лагерями и занятиями в разных интересных кружках, затем комсомольская юность и посильное участие в строительстве светлого будущего своей страны вместе с такими же, как и он, окрыленными идеями нового, справедливого мира, парнями и девушками. Думы и мечтания, а потом окончательный выбор своего пути в жизни и поступление в военное пехотное училище, где он, в полном соответствии с заветами Ильича и призывами товарища Сталина, старался осваивать военную премудрость как можно лучше. Годы учебы, новые друзья и верные боевые товарищи, а потом выпуск в числе лучших курсантов и начало службы в качестве командира пулеметного взвода стрелкового батальона. Снова боевая учеба, различные курсы комсостава, старательное повышение своего профессионального уровня и навыков командования, обучения подчиненных. К июню 1941 года он уже боевой командир, успевший повоевать на Зимней войне и уже полгода как принявший пулеметную роту 109-го артпульбата на западной границе. Ну, как пулеметную – пулеметной она только называлась, а по штату имела, помимо станковых и ручных пулеметов, еще легкие минометы и артиллерию (в том числе казематную). Грозная сила, предназначенная в случае войны для размещения в оборонительных сооружениях линии Молотова, в районе Граево.

…Да уж, линия Молотова и ее оборонительные сооружения… кошкины слезки это были, а не оборонительные сооружения! К началу войны в Осовецком УРе, куда правым флангом входили и участки обороны под Граево, из запланированных к постройке оборонительных сооружений была построена хорошо если десятая часть, да и построенные сооружения в боевой готовности находились отнюдь не все. К тому же приказ на выдвижение к границе из мест постоянной дислокации для занятия тех самых «оборонительных сооружений» подразделения опабов получили уже только после начала войны, а до этого, как и все остальные, в соответствии с приказом «не поддавались на провокации». А потому выдвигаться пришлось в спешке и горячке, в условиях недостатка транспорта и извечного русского бардака, щедро приправленного паникой беженцев и хаосом войны. В результате до «своих» участков обороны рота старшего лейтенанта Кузнецова так и не дошла, бой пришлось принимать в чистом поле, в наспех отрытых окопах, без связи и координации с соседями, почти без артиллерии и с минимумом боеприпасов.

Вот там, под огнем немецкой артиллерии и бомбами немецких пикировщиков, всего лишь на второй день войны и после потери двух третей личного состава, закончилась первая жизнь старшего лейтенанта Кузнецова. И там же, на том самом поле, где между воронками от бомб и снарядов появились с фланга немецкие мотоциклисты, достреливающие раненых и сбивающие остальных, уже не бойцов – пленных, в кучу для их последующего конвоирования на сборный пункт, началась его вторая жизнь. Ну, как жизнь – скорее, угрюмое и постыдное существование в немецком плену…

По иронии судьбы, спасла его, получившего серьезное осколочное ранение в бедро, а потом и легкую контузию от близкого разрыва мины, ослабевшего от потери крови и от этого потерявшего способность не только воевать и командовать, но и самостоятельно передвигаться, троица самых проблемных бойцов роты. Три хмурых, нелюдимых сибиряка, попавших в пулеметно-артиллерийский батальон по призыву незадолго до войны из одного сельсовета. То ли близкие соседи, то ли вообще дальние родственники. В роте они так и держались вместе, особо ни с кем не сближаясь, но при этом сразу поставили себя жестко, всегда выступая единым кулаком и никому не спуская ни шуток, ни обид. Вечно пасмурные и молчаливые, они явно недолюбливали советскую власть, а потому служить не хотели. Нет, никакого открытого неповиновения или игнорирования приказов, но вот в остальном… Молоденький командир взвода с ними ничего поделать не мог, да и сам Кузнецов намучился с их воспитанием изрядно, а результатов особых не было. Политический руководитель батальона, недовольный поведением троицы на политзанятиях, уже не раз предлагал их «разъяснить» при помощи особого отдела, но старший лейтенант все тянул, надеясь справиться с проблемами в своей роте самостоятельно, да и жизнь этой троице так вот запросто ломать ему не хотелось…

Сам момент попадания в плен Кузнецов не помнил – когда на позиции ворвались немцы, он был в беспамятстве. Пришел в себя уже в колонне пленных, поддерживаемый с обеих сторон сибиряками, которые, будучи и сами легкоранеными, натурально тащили его на себе. Заметив, что комроты очнулся, старший троицы негромко буркнул, что немцы, собирая пленных, добивали раненых, которые идти не могли. Поэтому они, случайно наткнувшись на своего комроты в одном из полузасыпанных окопов, на себе втащили его в толпу пленных и теперь помогают идти в колонне, конвоируемой от границы куда-то в сторону продвижения немецких войск, а там видно будет. На вопрос, почему они не бросили его там и продолжают заботиться, сибиряк сначала долго молчал, а потом снова буркнул, в том смысле, что Кузнецов тоже не стал сдавать их в особый отдел, хотя и мог.

Гнали их поначалу небольшую колонну от места боя на восток, примерно в сторону Гродно, больше суток, и за это время сама колонна выросла в несколько раз, за счет новых партий пленных, которых сгоняли со всей округи. Гнали как скот, почти без остановок, без кормежки и отдыха, менялись только конвоиры на мотоциклах. Наконец прибыли в сборный лагерь, а точнее, дивизионный сборный пункт военнопленных, расположенный неподалеку, не более семи-восьми километров, от города Суховоля – название он успел спросить у местных жителей, когда их гнали по улицам.

Некогда это была то ли пригородная лесопилка, то ли смолокурня, то ли все сразу, где бригады рабочих, судя по имеющимся на здоровенном лугу основательным деревянным баракам, трудились вахтовым методом. Немцы особо мудрить не стали – столбами и колючей проволокой огородили на лугу периметр с воротами, по углам и возле ворот поставили вышки с пулеметами, благо досок и брусьев, заготовленных еще до войны, тут было в избытке. Там же, возле ворот, сколотили небольшую караулку типа КПП, примерно на отделение, а для размещения остального личного состава караульного взвода приспособили имеющийся рядом большой рабочий барак, и все – временный пункт сбора военнопленных готов. И ничего, что пленные за колючей проволокой не имели ни крыши над головой, ни туалета с умывальником, ни даже сена или соломы подстелить – спали на земле вповалку, по нужде ходили чуть ли не под себя, а у немецких солдат наблюдение всех этих бытовых мучений пленных вызывало только насмешки и издевательские шутки, сопровождавшиеся громким и обидным хохотом.

Основной функционал этого сборного лагерного пункта заключался именно в сборе и первичном учете пленных, поэтому гребли сюда всех без разбора – и рядовых, и младший комначсостав, и командиров среднего звена до капитана включительно. Старший комсостав от майора и выше собирали отдельно и где-то в другом месте – скорее из уважения к званию, чем из-за боязни организации ими очагов сопротивления или побега.

Да и, к слову сказать, какое сопротивление – особенно сейчас, на второй-третий-пятый день плена, когда еще свежи воспоминания о позорной сдаче, когда неясно, как себя вести и как оно будет в дальнейшем… Вот чуть позже, когда эта наглая, глумливая фашистская свора окончательно задолбает всех так, что страх смерти померкнет перед ненавистью – вот тогда да, но не сейчас… Нет, сам Кузнецов и в плен бы по доброй воле никогда не сдался, и сейчас бы, не раздумывая, свою жизнь на вражескую разменял, но с его ногой…

Прямым следствием того, что лагерь был временным и сборным, было полное отсутствие у немецкого командования переживаний за судьбу пленных. Их сгоняли со всей округи, набивая лагерный периметр сверх всяких норм и всякой меры, без минимальных условий гигиены, а там – кто умрет, тот умрет, новых нагонят.

Кормили и поили тоже отвратительно, причем даже этот процесс немцы превратили в издевательство и унижение. Один раз в день на территорию огороженного периметра заносились несколько больших кастрюль с бурдой, сваренной из объедков с солдатского стола, прелого зерна и крупно порезанной, нечищеной картошки, затем все это вываливалось в грубо сколоченные по типу кормушек для свиней деревянные корыта, установленные возле ворот. Дальше немцы со смехом и шутками наблюдали за тем, как голодные и потихоньку теряющие человеческий облик пленные толкаются и дерутся возле корыт, стараясь урвать побольше хоть такой еды. А то и короткими пулеметными очередями, поверх голов или рядом, привносили в этот процесс дополнительное разнообразие.

Чуть лучше было тем, кого гоняли на ежедневные работы. Немцы, как рачительные хозяева и горячие сторонники пресловутого «немецкого порядка», не могли оставить без внимания наличие под боком значительного количества дармовой рабочей силы. Это хотя и не было предусмотрено в качестве функционала первичных сборных пунктов военнопленных, но командование дивизии вермахта, в полосе наступления которой находился лагерный пункт, не использовать дармовой рабочий ресурс для собственных целей посчитало кощунством, а потому на вопросы содержания и быта военнопленных смотрело шире. Поэтому каждое утро к лагерю из города помимо специальной группы из двух канцеляристов, переводчика и фотографа на армейском легковом автомобиле прибывали также четыре-пять грузовиков с охраной. Бурду для кормления пленных, кстати, тоже привозили в этих грузовиках. Канцеляристы и фотограф проводили мероприятия первичного учета и оформляли на пленных документы: фото, анкетные данные, звание, где и в какой части служил, воинская специальность, имеет ли гражданскую рабочую профессию. А еще – выспрашивали, есть ли среди контингента комиссары и члены партии и не желает ли сам пленный послужить рейху в полицейских или вспомогательных частях… Оказались среди пленных и такие желающие. Их в тот же день увозили с собой в город, и наутро некоторые из них, уже в немецкой форме и с винтовками, приезжали за пленными в качестве охраны. Надо сказать, дело свое канцелярские крысы знали хорошо, работали быстро, данные собирали достаточно полно и в меру дотошно. Контингент пленных обрабатывали тоже с умом – всех раненых и больных в последнюю очередь, чтобы, значит, в случае их смерти лишнюю работу не делать, твари… А люди в таких условиях содержания мерли, как мухи.

Тех, кого уже опросили и оформили, на грузовиках с охраной развозили на работы. Работы разные – закапывали трупы в местах боев и умерших уже здесь, в лагере, собирали оружие, боеприпасы и все остальное имущество, брошенное советскими войсками при отступлении, помогали местным на сельхозработах (урожай, естественно, в пользу рейха), выполняли всю другую грязную и тяжелую работу, которую только можно было найти поблизости.

Вот там, на выезде, можно было при удаче перехватить кусок-другой, потому что местные жители, в особенности русские и белорусы, видя оборванных и голодных пленных, постоянно норовили их подкормить кто чем мог. Самое лучшее, конечно, забирала себе охрана, но и пленным по настроению разрешали что-нибудь дать. По настроению и в зависимости от общей сволочности натуры – не все в караульном взводе лагеря и в охране на работах были кончеными тварями, сиречь настоящими солдатами рейха. Были среди них и обычные люди, простые немецкие рабочие и крестьяне, которым сто лет не сдалось завоевывать далекую Россию и которых на эту войну погнали принуждением. Они, не допуская никакого панибратства и ни на секунду не ослабляя бдительности – дисциплинированные немцы, епть, – тем не менее особо не зверствовали и на кормежку пленных смотрели сквозь пальцы. А вот охрана из бывших пленных, ныне предателей Родины, выслуживаясь, зверствовала особенно усердно…

К слову, ушлая троица дружных сибиряков, быстро узнав, что на выезде можно куснуть еды, теперь регулярно вызывалась на работы добровольно, и вроде как они даже уже были у немцев на хорошем счету. В основном потому, что каким-то образом наладили контакт с предателями и те их не особо гнобили на выездах. Кузнецов поведение своих бывших бойцов не одобрял, но и не осуждал: во-первых, они все-таки ему жизнь спасли, хоть и не надо было этого делать, а во-вторых, все они теперь одинаково пленные, и у каждого дальше своя дорога…

В состоянии униженного и бесправного существа, низведенного до уровня животного, старший лейтенант Кузнецов прожил, а точнее, тоскливо просуществовал, четыре дня своей второй жизни. Четыре голодных дня – есть из корыта ему не позволяла гордость. Перехватить еды на работах не мог из-за ранения, да даже если бы и смог – работать на немцев не стал бы. Сибиряки, продолжая заботиться о своем командире, постоянно пытались его подкармливать теми крохами еды, что прятали и привозили с собой из-за колючки, но он отказывался. И вот сегодня, на пятый день плена, все должно завершиться. Как только наступит утро и охрана лагеря начнет свой ежеутренний ритуал смены ночных караулов, он доковыляет до ограждения из колючей проволоки и спровоцирует пулеметчика на вышке открыть огонь на поражение. Пока окончательно не ослабел от голода и ран. Потому что он, бывший командир Красной армии старший лейтенант Кузнецов, не хотел больше существовать вот так – побежденным, в немецком плену, терпеть унижения и презрительные насмешки караульных. А еще, считая себя ранее хорошо обученным и опытным военным – он в опабе благодаря своим знаниям и боевому опыту уже стажировку на помощника начальника штаба прошел, представление на должность перед самой войной в округ ушло, – Кузнецов никак не мог понять: как же это так получилось, что со всей своей подготовкой, вооружением, оснащением – и так позорно отвоевался его артпульбат… А может, как раз все понимая, просто не хотел принимать это понимание и эту действительность… Ничего, совсем скоро, уже через пару часов, все закончится…

Занятый тяжелыми думами и борьбой с изматывающей тело болью, Кузнецов даже не заметил, как легкая прохлада короткой ночи сменилась светлеющим на востоке небом и свежестью предрассветного ветерка, разгоняющего легкий утренний туман, а потом и совсем рассвело. И почти пропустил момент, когда к этой утренней идиллии сначала добавился легкий гул моторов, а затем, в лучах утреннего солнца, из молодого ельника, росшего примерно в километре, на взгорок широкого луга перед лагерными воротами неторопливо выползли четыре советские легкие пулеметные танкетки Т-27. И по-прежнему медленно, но уверенно, даже как-то демонстративно-лениво, двинулись к лагерному ограждению, расходясь в линию по фронту. Следом за ними показались два советских пушечных броневика БА-10, которые, чуть медленнее и чуть более неуклюже переваливаясь на неровностях почвы, двинулись вслед за танкетками, на ходу хищно поводя орудийными башнями и словно выискивая, кому первому достанутся снаряды их пушек и пулеметов.

– Неужели наши?! Но откуда они здесь, в немецком тылу, если не слышно звуков наступления? Не наши, немцы на трофейной технике?! Но зачем они на ней сюда, к лагерю пленных, приперлись, да еще в такую рань? И ведут себя странно…

Впрочем, вопросы и сомнения старшего лейтенанта разрешились довольно быстро и самым радикальным способом. Танкетки, а за ними и броневики все так же неторопливо сократили дистанцию до лагерного ограждения метров до пятисот, когда их наконец заметил полусонный немец-пулеметчик на центральной караульной вышке у ворот. Он что-то проорал по-немецки вниз, одновременно разворачивая в сторону танкеток пулемет, а внизу, в караульном помещении, началась суматоха.

Больше пулеметчик на вышке ничего сделать не успел – в ответ на его недружественные действия неизвестная броня открыла огонь, и первая же длинная очередь досталась именно пулеметчику, досрочно и принудительно прекратив победоносный боевой путь завоевателя мирового господства. После этого танкетки и броневики, продолжая потихоньку сокращать дистанцию, бодро замолотили по оставшимся пулеметным вышкам, быстро приведя их к молчанию, а затем перенесли огонь на караулку.

– Что, ублюдки фашистские, сладко вам там – под пулеметами-то? Конечно, это не наших солдатиков, с одними винтовками в руках, давить артиллерией, авиацией и бронетехникой, теперь на себе прочувствуете, каково оно – в условиях подавляющего превосходства противника смерти ждать…

Сам Кузнецов, пока неизвестная броня «гасила» сначала ближние, а потом и дальние пулеметные вышки, успел сообразить, что при переносе огня на караулку неизбежны случайные ранения пленных шальными пулями, и проорал по цепочке команду: рассредоточиться по краям лагеря и залечь, чтобы уменьшить возможные потери. И теперь, тоже распластавшись на земле, буквально наслаждался звуками боя. Ну, как боя – потеряв пулеметчиков на вышках, немцы теперь могли огрызаться только из винтовок, да и то лишь из окон казармы, поскольку караулка возле ворот после нескольких выстрелов пушечных броневиков превратилась в иссеченное пулями и осколками решето, наполненное трупами еще совсем недавно бравых завоевателей. А нападающие, подавив активное сопротивление, практически прекратили огонь, ограничившись только короткими очередями, блокирующими возможность выхода наружу оставшихся в казарме немцев. Впрочем, после кончины пары-тройки особо нетерпеливых те быстро поняли, что сидеть внутри помещений намного полезнее для здоровья, и попытки выскочить наружу, чтобы принять героический бой с винтовкой против брони и пулеметов, прекратились, а над лагерем повисла тишина, прерываемая только громкими и радостными матерками пленных.

– И чего ж они тянут, чего ждут-то, – не понимая ситуации, злобно матерился Кузнецов. – У немцев же телефонная связь с городом налажена – сейчас вызовут поддержку, и все, хана, накрылось наше освобождение! Твою м…матрешку! – Хоть бы ограждение где порвали, а мы бы уж дальше сами выбирались…

Но тут откуда-то сбоку в небо взвилась зеленая ракета, после чего из ельника на луг снова потянулась боевая техника и транспорт, причем намного больше, чем в первый раз. А танкетки и броневики начали маневрировать, занимая более удобные позиции и явно готовясь уничтожить массированным пушечно-пулеметным огнем последнее прибежище остатков караульного взвода – бревенчатую казарму, расположенную чуть сбоку.

– Твою мать!.. Казарма! А в казарме же Марина! – забыв о боли в раненой ноге, Кузнецов вскочил и неловко заковылял к воротам, на ходу размахивая руками и криками пытаясь привлечь к себе внимание атакующих…

Марину, операционную сестру из медсанбата, что был перед войной размещен в Суховоле, а по факту их лагерного доброго ангела, привезли два дня тому назад, как подозревал Кузнецов, для утех караульного взвода, в их казарме она и ночевала. Бойцы в первую ночь настороженно прислушивались, готовые броситься на пулеметы охраны при первом же женском крике, но все было тихо. Наутро она, уж как там оно было неизвестно, но выпросила у немцев немного бинтов и простейшие медикаменты, типа марганцовки, и занялась ранеными, отмахнувшись и отшутившись на пару осторожных вопросов, и от нее отстали, стараясь понапрасну не ворошить. Помогала, как могла – чистила и промывала легкие раны, делала простейшие перевязки, пыталась хоть как-то организовать гигиену… Его ногой она тоже хотела заняться, но Кузнецов не дал. Он и без всяких докторов видел, что если еще день-два не сделать операцию и не достать застрявший в мякоти осколок, тогда гангрена, и все – мучительный летальный исход. А зазря медикаменты переводить, которых и так кот наплакал, – не дело. Вечером Марина сама отправилась в немецкую казарму, а утром снова лечила, кого и как могла…

…Утренняя атака сборного лагерного пункта военнопленных прошла как по нотам и без потерь, что Сергея, впрочем, совсем не удивило – как известно, порядок бьет класс. Достаточно полная разведка, правильная организация боя, грамотное использование сил и средств – неизменно превосходный результат. Да и чего сложного-то: броня, пушки и пулеметы против одних пулеметов, но без брони, – как говорится, почувствуйте разницу.

Дождавшись зеленой ракеты от группы, которая через заранее оговоренное время после начала боя должна была перерезать телефонную линию, еще на старых довоенных опорах, обеспечивающую связь караульного взвода с городом, Сергей дал команду на выдвижение основных сил из ельника к лагерю. И повернулся к Трофимову – вот тот явно до сих пор еще не верит в столь быструю и бескровную победу, не понимает, как так получилось, надо объяснять.

– Ну вот, товарищ бригадный комиссар, как я вам вчера вечером и говорил, ничего особо сложного. Да и какие сложности, если караульный взвод оказался просто не готов к отражению атаки бронетехники. Кстати, эта ситуация аналогична действиям немецких и наших войск с начала войны и отчасти объясняет причины панического отступления советских войск – ну нет сейчас у нашей пехоты эффективных противотанковых средств даже против легкой брони. Вот немцы пока и правят бал… ну ничего, скоро мы им их правилку-то изогнем, бл… – муха, под неправильным углом…

У немцев, кстати, противотанковые средства усиления пехоты есть – в каждой пехотной роте три расчета истребителей танков с мощными и достаточно мобильными противотанковыми ружьями винтовочного калибра, ну, вы их видели в наших трофеях. Но в данном конкретном случае, повторюсь, никто здесь появления нашей брони не ждал, местное командование твердо уверено, что доблестные немецкие войска громят орды славянских варваров уже где-то далеко на востоке. Поэтому, судя по тому, что средства ПТО задействованы не были, скорее всего, ни одного расчета бронебойщиков сюда не выделили. А что с винтовкой и даже с пулеметом – вон как те немцы на вышках – против бронетехники сделать можно? Ничего, как и подтвердил наш сегодняшний утренний бой. Нет, конечно, при грамотной организации обороны, наличии инженерных заграждений, развитой полевой фортификации и противотанковых гранат это все не так однозначно… Эй, а что это там за чудик у ворот из-за колючки руками машет, словно ветряная мельница? Никак предупредить о чем-то хочет? Давай туда, – это уже водителю «Ханомага»…

Для немецкого лейтенанта, командира взвода, выделенного для охраны лагеря из состава 2-й роты 1-го батальона 329-го пехотного полка 162-й пехотной дивизии вермахта, временно дислоцированного в населенном пункте Суховоля, утренняя атака лагеря военнопленных русской бронетехникой, взявшейся тут, в немецком тылу, неизвестно откуда, оказалась натуральным шоком. Его доблестный батальон, за два года войны победоносно прошедший пол-Европы, а потом еще и Польшу, где все желающие всласть пограбили и понасиловали красивых славянок, казался лейтенанту образцом боевой мощи немецкой армии. Первая неделя войны в России только утвердила его в этом мнении – русские войска в панике бежали от правильных атак, организованных по всем канонам немецкой военной науки. Были, правда, еще русские пограничники, которые сражались до конца и никогда не бежали с поля боя… и еще отдельные группы пехотинцев, артиллеристов, танкистов и прочих сумасшедших русских, которые сражались в полном окружении и гибли, но не сдавались… Но об этом, а также о значительных потерях в тех боях, лейтенант предпочитал не думать, списывая все на «проклятых фанатиков-коммунистов».

Потом, когда батальон захватил Суховолю и его взвод был выделен для охраны создаваемого поблизости пункта сбора военнопленных, его презрительное мнение о русских войсках только усилилось. Не солдаты, нет. Грязные, оборванные, растерянные, потерявшие веру и цель. Свиньи, натуральные свиньи, жадно жрущие грязными руками прямо из корыт… свиньи, да. При этом ни сам лейтенант, ни его солдаты, с издевательским смехом наблюдавшие за тем, как многие (но не все!) советские пленные, от рядовых до командиров, постепенно теряют человеческий облик, почему-то даже не задумывались о том, как они сами поведут себя в аналогичной ситуации, случись что.

И вот оно случилось… Ранним утром, когда лейтенант и незадействованные в карауле солдаты еще сладко спали сном победителей, тишину прелестного июньского утра нового немецкого порядка вдруг разорвали длинные и частые пулеметные очереди. А потом храбро ринувшиеся из казармы в бой немцы вдруг с удивлением выяснили, что советская легкая бронетехника неизвестной принадлежности (откуда, шайзе!) безнаказанно расстреливает героических и непобедимых до этого момента солдат фюрера. Впрочем, не менее быстро выяснилось, что расстреливают только тех, кто сам активно лезет в атаку. Тех, кто непонятным замыслам нападавших не мешает и в бой не лезет, пока не трогают. Лейтенант, который еще в самом начале обстрела сразу же по телефону доложил командованию батальона о нападении вражеской бронетехники и запросил помощь, только довольно улыбнулся, – ничего, посидим, подождем, а там и огневая поддержка подойдет.

Через несколько минут он понял, что помощь если и прибудет, то слишком поздно, да и вряд ли уже поможет. И еще отчетливо понял, что эти «русские варвары» своими грамотно спланированными действиями развели его – его, кадрового офицера вермахта! – как последнего малоразвитого крестьянского лоха в самой распоследней пивной гамбургских трущоб. Потому что на лугу перед воротами лагеря лейтенант четко рассмотрел отнюдь не «налет нескольких старых советских жестянок», как он совсем недавно доложил в штаб батальона. Теперь широкое луговое поле перед лагерем было заполнено советской и немецкой бронетехникой, грузовиками, а еще изрядным количеством русских солдат. Нет, это не случайный шальной налет малыми силами, как казалось совсем недавно. Это, пожалуй, целая войсковая операция, обеспеченная техникой и транспортом в солидных объемах. И для противодействия такому количеству нападающих ни ресурсов пехотного батальона, ни приданных их батальону артиллерийских средств усиления пехотного полка, ни даже огневой мощи временно расквартированной в Суховоле бронеразведывательной роты может оказаться совершенно недостаточно. Лейтенант бросился к полевому телефону – доложить командованию, что его первоначальные оценки численности и оснащения нападающих оказались очень сильно занижены, но связь уже не работала. А тут еще и прямо к казарме подъехал немецкий полугусеничный бронетранспортер, из кузова которого на довольно корявом, но совершенно понятном языке его родины лейтенанту поступило предложение выйти наружу, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию…

Подогнав «Ханомаг» к казарме с угла, в мертвую зону ответного огня, и вызвав немецкого командира, Сергей, снова используя Кешу в качестве переводчика (нет, это никуда не годится, надо срочно учить язык нового противника, английский тут не канает, хотя бы на уровне «щас я вам всем капут»… и к слову, как там моя «учительница» сейчас…), приступил к обсуждению условий капитуляции. Условия в его изложении были крайне незатейливы и просты для понимания: немцы обязуются сдать оружие, документы, средства связи, амуницию и частично обмундирование, а советские войска, в лице Сергея и его подчиненных, за это обязуются немцев не убивать и отконвоировать на территорию, занятую советскими войсками, где передать вышестоящему советскому командованию для решения их дальнейшей участи.

Немецкий лейтенант Сергею сразу не понравился. Да, он оказался не трусом и не побоялся в одиночку выйти под пулеметы. Но его поведение, тон, вся эта псевдоарийская спесь – все говорило о том, что перед ними типичный ублюдочный «сверхчеловек», в тупую башку которого геббельсовская пропаганда о расовой неполноценности славян и прочих неарийских народов явно не просто просочилась, а мощно там укоренилась, проросла и стала чуть ли не базовым инстинктом. Выслушав условия полной и безоговорочной капитуляции, эта арийская гнида невинно сообщила, что ему надо немного подумать, а пока – у них в казарме сейчас находится пленная русская медсестра, и, если вдруг русские надумают атаковать, то… как бы ее тоже не того…

Ярость и ненависть мощно ударили в голову – Сергей и сам не заметил, как выпрыгнул из кузова и очутился на земле рядом с немцем. Захват за горло, удар коленом в пах – фашист ожидаемо согнулся от боли – перехват, удар локтем сверху по загривку, а потом снова подхват за горло снизу, и вздернуть вверх, на уже подгибающиеся ноги, попутно хорошенько приложив немца пару раз башкой о кузов бронетранспортера. И, не отпуская захвата за горло, он бешено выдохнул немцу прямо в его арийскую рожу:

– Медсестра, говоришь?!

Сергей, после короткого разговора с тем раненым старшим лейтенантом, что из последних сил доковылял до ворот, уже знал, что у немцев в казарме сейчас находится пленная русская девчонка – санинструктор. Бедняжка, сколько же ей уже пришлось пережить… Но он надеялся, что ее удастся вызволить малой кровью. Для нее малой кровью, конечно, и ради этого он даже готов был оставшихся немцев не добивать – хоть пленные сейчас и не нужны совсем, но ради девчонки… хрен с ними, пусть живут, заодно и на собственной шкуре прочувствуют, каково это, в Сибири, на морозе, лагерную норму вырабатывать, завоеватели, б… А тут – заложница, м-м-мать-перемать… Вроде сейчас еще не должны заложников разные подонки брать… хотя именно фашисты и именно в этой войне как раз и ввели практику взятия заложников и потом их расстрела в случае чего – с партизанами и вообще сопротивлением на оккупированных территориях боролись, мрази… Но способ действенный нашли, это надо признать. И тут на тебе – какой-то вшивый немецкий пехотный взвод с вшивым лейтенантом во главе, а туда же – заложница у них.

– Заложница, говоришь?! – И снова, не отпуская захвата за горло, приложить башкой о кузов «Ханомага».

Заложников он берет, морда фашистская! Террорист, бл… – муха, вы посмотрите на него! Ну, а раз он террорист, а не честный солдат вражеской армии, то и отношение к нему будет соответствующее… к этой падали вонючей! Так что держись, жаба мерзкая, сейчас мы тебя разъясним…

– Послушай, ты… морда ты нацистская… Ты когда-нибудь видел, как люди заживо сгорают? Видел, значит… А на себе вот прямо сейчас испробовать не желаешь?! Нет, не желаешь? А может, тогда тебя нашим пленным отдать, что вон там столпились, – посмотри, как сильно они с тобой пообщаться хотят. Тоже не хочешь? Тогда слушай меня внимательно, завоеватель мира, мля… Чтобы через пару минут наша медсестра была здесь, возле машины. И тогда, так уж и быть, всем твоим выжившим и тебе, скотина, плен обещаю. А если нет… и с ней что-нибудь случится… Тогда и ты, и солдатики твои умирать будете долго и страшно – понял ты меня, вояка гребаный?! И еще – сам ты в казарму уже не вернешься, так что отсюда своим подчиненным ори, чтобы девчонку выпустили. И не зли меня больше… т-тварь! – Сергей не удержался, добавил еще пару раз локтем по наглой арийской морде, окончательно настроив бывшего командира немецкого пехотного взвода на конструктивное сотрудничество с отдельными представителями Красной армии.

Дисциплина и исполнительность его подчиненных оказались на высоте – после приказа быстро собрать и выставить за порог русскую медсестру с вещами не прошло и двух-трех минут. Дверь казармы открылась, и на пороге оказалась женщина в поношенной, но чистой форме со знаками различия медицинского персонала РККА и медицинской сумкой в руках.

– Хороша, чертовка, ох и хороша, – невольно залюбовался Сергей. Лет тридцати или около того, среднего роста, худощавая, но при этом фигуристая в нужных местах, с густыми, иссиня-черными волосами, сейчас забранными сзади в короткий хвост, очень красивая на лицо. Видно, что устала, что натерпелась всякого, но и взгляд, прямой и ясный, и весь ее вид – настороженный, собранный, готовый к движению и действию – говорили о том, что пережитые тяготы ее не сломили. И вообще, при взгляде на нее, девушка очень напоминала Сергею красивую хищную степную птицу – гордую, сильную, с подозрительно-внимательным взглядом. «Как говорится, потрепанная, но не побежденная. И это после плена и тех неизбежных для женщины мучений в этом плену. Но не сломалась, не потухла – вон как смотрит, того и гляди клюнет», – с улыбкой подумал Сергей.

Медсестра улыбку заметила, чуть помягчела лицом и тоже дернула вверх уголки губ – не подобострастно или заискивающе, а так – ответную вежливость проявила. И сразу поняв, что война еще не закончилась и сейчас не до нее, по жесту Сергея отошла с крыльца за угол казармы, чтобы не мешать.

Все еще легко улыбаясь, Сергей проводил ее взглядом, повернулся, и улыбка его стала еще шире – в состоянии полного обалдения на девушку из кузова зачарованно пялился военинженера 3-го ранга Иннокентий Беляев. Да как пялился! Красные уши, легкий ступор, почти отказавший слух – Сергею, чтобы привлечь к себе его внимание, пришлось слегка похлопать Иннокентия по плечу, ибо на голос тот не реагировал. Да и потом, когда повернулся, Сергей, глядя в его ошалелые глаза, чуть не рассмеялся в голос.

– Что, Кеша, понравилась девчонка? Вижу, что понравилась, но знакомиться позже будешь – сейчас ты мне здесь нужен. Переводи, – и снова повернулся к немецкому лейтенанту.

– Ну, теперь с тобой и твоими солдатами давай решать, угребище ты фашистское, – снова улыбка, но улыбка совсем другая, и немцу от этой улыбки отчего-то сильно не по себе стало. – Решай, дегенерат германской нации, причем быстро решай: если в плен не хотите, так мы сейчас, чтобы патроны на вас, ублюдков, не тратить, быстренько казарму соломкой обложим, бензином польем, перед смертью еще и погреетесь напоследок. Я даже ради такого случая и тебя обратно в казарму отпущу, чтобы, значит, ты со своими солдатиками до конца вместе был. А если все же в плен хотите, так не тяни, б…, время, а то я сам за тебя решение приму, и вам всем оно ох как не понравится!

Беляев, хоть и хорошо знал немецкий, но знал он его, как бы это сказать, в основном в литературном варианте, поэтому перевод красочных выражений и образных сравнений лейтенанта Иванова в его исполнении потерял добрую половину своей эмоциональной окраски, но немецкому офицеру хватило и этого. Он еще раз оглядел обстановку, повсюду натыкаясь на полные ненависти взгляды русских, особенно жгучие из-за колючей проволоки, и решил судьбу более не искушать, а потому капитуляция его подчиненных прошла быстро и без эксцессов.

– Ну, вот и ладушки, – выдохнул Сергей, довольный отсутствием потерь. – Будем считать, что первая фаза операции – атака и подавление охраны лагеря – закончилась успешно, теперь самое время заняться пленными.

– Так, Павел Егорович, слушай задачи. Первое – займись пленными немцами. Этих козлов, то есть бывших гордых завоевателей варварской России, а теперь нашу обузу, хорошенько связать и под надежную охрану. Не смотри на меня так: надежную – в том смысле, что людей в охрану подбери таких, чтобы они… поспокойнее были, что ли, повыдержаннее, а то, боюсь, немчиков мы живыми на нашу территорию не довезем. Оно бы и хрен с ними, собаке собачья смерть, но они сдались и теперь пленные, а значит, я за их жизни теперь в ответе… пока на нашу территорию не доставлю и представителям советского командования не сдам. Продолжаю. Ремни, в том числе брючные, снять. Всю обувку с них тоже снять и отдать нашим пленным – пусть завоеватели на своей шкуре почувствуют, что такое с босыми ногами лиха хлебать. Все личные вещи изъять… Подчеркиваю, не отобрать в рамках присвоения, а именно изъять и сложить отдельно, потом их осмотрим. И еще, – тут Сергей бросил короткий взгляд на немецких захватчиков, совсем недавно таких бравых и самоуверенных, а теперь таких же растерянных, как и наши пленные совсем недавно, и удовлетворенно улыбнулся, – связанных немцев потом расположи так, чтобы наши пленные, проходя мимо, их нынешнее состояние хорошо и подробно рассмотреть могли – пусть убедятся воочию, что не так страшен черт, как его малюют. Ну и конвоировать их потом отдельно от остальных надо будет, сам понимаешь.

Теперь второе. Про то, что все трофеи собрать нужно, тебе напоминать, я уверен, не надо. Но помимо этого ты, Павел Егорович, вот что сделай – возьми из числа бывших пленных десяток бойцов покрепче, и аккуратно смотайте со столбов всю колючку, она нам совсем скоро пригодится. Инструмент, какой найдете, тоже соберите. Для вывоза всего этого добра и своих помощников оставь здесь один грузовик, в него же и трофеи погрузите, а потом на нем пленных догоните. Сам же быстренько пройдись по тутошнему производству и посмотри, какие пиломатериалы есть в наличии и что еще полезного. Особо обрати внимание на бревна и крупный деревянный брус – это нам тоже скоро понадобится. Если вопросов нет, приступай, а я пойду с освобожденными пленными пообщаюсь…

Что такое неорганизованная толпа, да еще влекомая жаждой жизни и свободы и способная на пути к этому смести любые преграды, кроме разве что пулеметов вдалеке, Сергей еще в прошлой жизни знал не понаслышке. И как эта толпа, только что бывшая вполне мирным скоплением людей, может в мгновение ока, дай только повод, превратиться в скопище неуправляемых диких животных, абсолютно не воспринимающих уже ни просьбы, ни команды, тоже наблюдал воочию, причем неоднократно. Поэтому пленных освобождали нетрадиционно – то есть не так, как это обычно делалось в эту войну: открыли ворота, и неуправляемая толпа ломанулась наружу, устраивая давку и по пути затаптывая наиболее слабых и невезучих.

Сначала жаждущим освобождения пленным предложили отойти от забора с воротами на десять шагов назад. Потом из массы пленных выкликнули к воротам командный и начальствующий состав, в том числе младший. Вышедшим из толпы командирам разных уровней было предложено разделить толпу на группы численностью от полутора до двух сотен человек (примерная численность предвоенной стрелковой роты) и только потом выводить эти отдельные группы за лагерный периметр поочередно, где выстраивать в колонну. Далее уже не толпа, а организованная колонна бывших пленных проследует к месту временной стоянки в ближайший сосновый лес, километрах примерно в четырех-пяти от лагеря. Там всех ждут кормежка, медицинский осмотр и первичные беседы с представителями особого отдела, а что будет далее – им доведут потом.

Кому не хватит командиров – выбирать старших из рядового состава и делиться на полусотни (численность предвоенного взвода РККА) самостоятельно, далее следовать в колонне также повзводно. Сергей, используя удобный повод, заодно решил сразу выделить из массы пленных неформальных лидеров, чтобы потом присмотреться к ним повнимательнее и, возможно, примерить на командные должности.

Раненых и больных, не способных самостоятельно передвигаться либо осилить марш на своих ногах, будут вывозить на специально прибывших для этого грузовиках. Если у кого-то прямо сейчас имеется важная для советского командования информация, сразу при выходе за периметр лагерного ограждения следовало подойти и сообщить ее стоящему недалеко товарищу старшему политруку. Трофимов, по просьбе Сергея, выделил для этой цели одного из своих помощников.

Сергей, закончив свою короткую речь, сначала немного понаблюдал за процессом превращения неупорядоченной толпы в упорядоченную структуру, а потом, оставив за старшего возле лагерных ворот младшего лейтенанта Петрова, сам направился к штабному бронетранспортеру, где его уже ждал бригадный комиссар. Но дойти не успел.

– У меня имеется важная для советского командования информация, товарищ лейтенант, – недавно освобожденная девушка-медик, о которой в суматохе возни с пленными все как-то подзабыли, остановилась перед Сергеем в напряженной позе, теребя в руках свою медицинскую сумку. – Или, после того как я в плену и у немцев в казарме побывала, вы для меня уже не товарищ лейтенант, а гражданин начальник?

«Вот ведь, нарывается, зараза», – окинув взглядом девушку, снова невольно залюбовался Сергей. Чувствует, чувствует за собой давящий позор плена, даром что и невольного, вот и хочет разом все концы оборвать, прозондировать свое нынешнее положение и свой социальный статус среди нас теперь. И ведь хочется девчонке помочь, а это легко сделать, если вместо отправки ее в наш тыл, а там сразу в особый отдел, оставить ее при отряде. Оно, конечно, женщине на войне если и место, то только в глубоком тылу, но тут ситуация особая, как говорится, чего уж теперь конюшню запирать, если всех лошадей уже украли. Да и девушке с клеймом «сдавшейся врагу» – а иные варианты ретивые особисты поначалу даже рассматривать не будут – столько еще горя хлебать предстоит, мама дорогая. А тут она на нашу территорию вернется уже не бывшей пленной, а героическим медиком отдельного отряда особого назначения… И тогда все вроде хорошо вырисовывается, да только в отряде комсостав – не я один, а остальные такие вот ее выкаблучивания могут и неправильно понять… то есть в дефинициях статьи 58-й местного УК… и полетит она тогда ясным соколом прямо на Колыму… А значит, если уж девчонку оставлять, без разъяснительной работы не обойтись… Эх, как ни жаль девчонку лишний раз кошмарить, после пережитого-то, чай натерпелась, но придется… Для ее же пользы.

Сергей аккуратно взял девушку под локоток, отводя чуть в сторону от остальных, с улыбкой наклонился к ее уху, словно желая сказать какую-нибудь веселую шутку, но сказал совершенно серьезно.

– Ты, птица вольная, горлица степная, как я посмотрю, целый букет достоинств имеешь. Красивая, смелая, в плену не сломалась. С чувством юмора у тебя, опять же, все в порядке. Уважаю. Но старшим по званию и должности ты все же понапрасну не хами и язычок свой острый попридержи, а то может тебе через эти твои выкрутасы получиться большая вава. Я-то ладно, на первый раз тебе дерзость твою спущу, за красоту и за уважение к стойкости твоей. Все понимаю – плен, унижения, страх перед будущим, желание поскорее прояснить свою участь. И даже облегчить эту участь могу помочь: вместо отправки в наш тыл, в жернова особых отделов, могу тебя при нашем отряде оставить, а потом, после героических боев и походов, про твой плен никто и не вспомнит. Но ты крепко-накрепко запомни себе на будущее, что длинный и несдержанный язык – он ведь не только до Киева, он и до лагеря довести может. И если ты вот так же нарвешься со своим язвительным языком на товарища бригадного комиссара или, не дай бог, на его помощников-особистов, что гораздо хуже, – вот они совершенно точно не спустят, и будут тебе тогда многие печали. Вместо того чтобы искупать позор случайного плена дальнейшей героической службой во славу Родины, полетишь ты, голуба, израненной птицей на Севера, и там снова в лагерь, только уже не немецкий, а дальнейшая жизнь окончательно под откос пойдет… Поняла ли ты меня правильно, красавица писаная, или мне уже сразу начинать грустить о нашей столь короткой встрече?

– Поняла, товарищ лейтенант, все поняла, – побледневшая девушка твердо кивнула. – Извините, больше не повторится. И… спасибо, что меня с собой берете.

– Ну, вот и хорошо, вот и ладушки… Тогда представься, как положено, а затем объясни, откуда ты и как здесь очутилась.

– Слушаюсь, товарищ лейтенант, – вытянулась девушка в струнку. – Санинструктор Марина Ерофеева, последнее место службы – операционная сестра в хирургическом отделении 63-го медико-санитарного батальона 27-й стрелковой дивизии. Наш медсанбат был размещен в Суховоле, там же располагался штаб и прочие тыловые службы дивизии. При отступлении частей дивизии мы отойти не успели – раненых очень много, а вывозить их не на чем было, так под немцами и оказались. Да и не только мы – много чего немцы в Суховоле захватили, а медсанбат… Наших раненых фашисты просто добили, мужской медперсонал частично для лечения своих оставили, а женщин… С женщинами по-разному сложилось – меня вот, за «непокорность и излишнюю гордость, непозволительную для женщины низшей славянской расы», как выразился их немецкий начальник, сюда сослали…

– Ладно, об этом потом, – прервал Марину Сергей, не желая сейчас зазря бередить ее душевные раны. – Что важного сказать-то хотела?

– Видите ли, товарищ лейтенант, – зачастила девушка, – среди пленных есть раненый старший лейтенант, Кузнецов его фамилия. Так вот, у него осколок в ноге застрял, воспаление пошло, и его срочно оперировать нужно, осколок достать, а иначе гангрена и летальный исход.

– Знаю, видел я уже этого старшего лейтенанта и даже разговаривал с ним. Достойный воин, жалко его потерять будет, так что при первой же возможности постараюсь что-нибудь придумать. У тебя все?

– Нет, товарищ лейтенант, есть еще одно важное дело. Вчера, под вечер уже, немцы в наш лагерь откуда-то моряка привезли, он и так уже избит сильно был, а когда эти звери его, связанного, из кузова грузовика на землю сбросили, как мешок с картошкой, он им что-то по-немецки крикнул, и тут они как взбесились – бросились всей толпой его ногами пинать. Только чудом до смерти не забили, сволочи, но внутренности ему они наверняка отбили. А потом, чтобы ни я и никто другой моряку помощь оказать не смог, немцы его на ночь отдельно заперли, вон в тот сарай, что рядом с их казармой стоит. Не знаю, может, уже и умер он там, но если еще жив – мне его срочно осмотреть нужно, и, скорее всего, тоже в госпиталь отправлять придется.

– Моряк? А он-то здесь какими судьбами? Ну-ка, красавица, пошли, посмотрим вместе на этого моряка.

Направившись вместе с Мариной к сараю, Сергей продолжал бормотать себе под нос:

– Моряк… откуда здесь моряк с печки бряк, здесь же ни моря, ни даже большого озера нет… Может, морпех… Так и ему здесь взяться неоткуда… – А потом, через несколько шагов, сбился с ноги от внезапного озарения и даже стукнул себя ладонью по лбу. – Блин, моряк! Вот же я олень! Пинская военная флотилия!

– Товарищ лейтенант, с вами все в порядке? – встревоженно спросила Марина. – Или вы про этого моряка что-то знаете, оттого так и волнуетесь?

– Все в порядке, Марина, это я себе мозги встряхивал, чтобы лучше соображали, – ответил Сергей. – Пошли скорее, если этот морячок тот, за которого я думаю, то он для нас очень важным оказаться может.

В том, что моряк еще жив, Сергей с облегчением убедился еще до того, как отперли дверь сарая – по слабым, через хрипы и стоны, но отчетливым матеркам, пересыпанным характерными одесскими выражениями и немецкими ругательствами.

– Нет, как вам это нравится? Вы что же себе думали, шлимазлы… Вы, как тот гэц, пришли делать нам весело и все у вас будет в ажуре? А хуху не хохо, адиеты? Так теперь и не кидайте себе брови на лоб – пришли большие мальчики, и ша, биндюжники, получите большой гембель на свой германский тухес… Ну, и кто теперь гройсе хухэм, а кто еле-еле поц? Интересно мне, чтоб я так знал, как я не знаю, – кто это там такой хорошо грамотный нашелся, что немцам сейчас лимонную морду делает? Чтобы он мне был здоров!

Видеть вошедших он не мог – глаза от побоев заплыли и превратились в узкие щелочки, – поэтому встретил Сергея и Марину очередным ругательством на немецком.

– Ша, водоплавающий! Замолчи свой рот и лови ушами моих слов, – Сергей, за свою богатую событиями и приключениями прошлую жизнь, неоднократно бывал в красавице Одессе и поневоле впитал кое-что из тамошнего колоритного говора. – Немцы почти все уже кончились, так что не гони волну и дыши носом – с нами здесь девушка, медсестра. Сейчас она тебя осмотрит, и мы поговорим за жизнь.

– Убиться веником, – с большим трудом заворочался моряк, пытаясь повернуться на голос, но не смог – связанное по рукам и ногам тело сильно затекло, да и вчерашние побои живости его организму отнюдь не добавляли. – Я дико извиняюсь, а вы таки кто будете?

Пока Марина, аккуратно разрезая веревки и заскорузлую от крови, кое-где сильно прилипшую к телу тельняшку, осматривала и ощупывала моряка, Сергей представился и коротко довел тому обстоятельства его освобождения. Потом взглядом вопросил от Марины доклад о его состоянии и перспективах по здоровью.

– Ну, в общем, так… Внутреннего кровотечения вроде нет, но в госпиталь его все равно очень желательно как можно скорее – мало ли что…

– Не надо меня в госпиталь, товарищ лейтенант, нутро у меня в порядке, я это по себе чувствую, опыт есть. – Моряк, узнав, кто перед ним, свой юморной одесский говор приглушил, перешел на вполне понятный русский. – Конечно, так сильно меня еще никогда раньше не колошматили, но вроде ничего не отбили, придурки криворукие, – куда им до наших портовых биндюжников, с которыми я, бывало, характерами мерился. Так что пару-тройку деньков отлежусь, а потом винтовку в руки, и фашистов пойду убивать – у меня теперь к ним счет еще более длинный. При этом, товарищ лейтенант, чрезвычайно хотелось бы воевать у вас в отряде – очень уж мне только что закончившийся бой на сердце лег! А уж я вам пригожусь и лишним никак не буду, даже не сомневайтесь – я и механик-моторист хороший, и пулеметчик неплохой, особенно если со станка. Возьмете – не пожалеете.

Сергей снова посмотрел на Марину, а та в сомнениях покачала головой.

– Ну, не знаю, я все-таки не врач, а только медсестра, хотя и хирургическая, поэтому боюсь ошибиться, но морячок наш, судя по нему, тот еще живчик, может, и без госпиталя полностью выздоровеет, на амбулаторном лечении. У вас в отряде ведь медикаменты и лекарства есть?

Сергей еще раз посмотрел на опухшего от побоев моряка, секунду-другую подумал, потом выдал свое решение:

– Значит, вот как мы поступим. Ты, Марина, сейчас посмотри лекарства, что у нас с собой, вколи нашему мореману, чего там ему нужно и можно, и подходи к старшему лейтенанту, осмотришь его более тщательно, с учетом уже наших медицинских средств. А я пока к нему сам схожу, парой слов перекинусь – интересный он человек, может, еще чего полезного скажет.

Однако Кузнецов нашел Сергея сам – опершись на плечи двух бойцов, он тяжело ковылял от грузовика, куда сейчас заканчивали грузить неходячих.

– Товарищ лейтенант! Я сразу не успел сказать, из головы вылетело, да и не до того было, а сейчас вот вспомнил…

Обратно к штабному бронетранспортеру Сергей возвращался быстрым шагом, почти бегом, и, еще только забираясь в кузов через открытые задние створки, отрывисто пояснил Трофимову, с удивлением наблюдавшему его суету:

– Товарищ бригадный комиссар, боюсь, нам придется здесь немного задержаться…

Глава 4

– Что опять случилось? Докладывай толком, – недовольно нахмурился особист.

– Одну минуту, сейчас, только первоочередные задачи поставлю и все вам объясню.

– Кеша, связь с засадой, голосовой режим, быстро!

– Марина, бросай копаться в лекарствах, ситуация изменилась. Давай вон к тому грузовику, возьми бойцов, быстро грузите в кузов моряка и старлея, сама в кабину, а потом дуйте отсюда на временную стоянку, водитель дорогу знает. И ждите нас, ты после того, как вас покормят, ранеными займись, там медикаменты тоже есть. Все, беги!

– Иннокентий, ну что там со связью?!

– Есть связь, товарищ лейтенант. Сотников на приеме.

– Так, капитан, слушай меня внимательно. С минуты на минуту мимо тебя должна пройти немецкая автоколонна в составе легковушки и четырех-пяти грузовиков. И если они будут идти пустыми или с небольшим количеством солдат в кузовах – всего там не больше пятнадцати-двадцати человек охраны должно быть, – то ты эти грузовики пропусти, себя не обнаруживай. Мы их тогда сами, тут встретим. Ну, а если грузовики полные солдат будут, или с пушками на прицепах, или вместе с броней, тогда это по нашу душу, тогда действуй по первоначальному плану. Но и тогда действуй с умом, с учетом тех вариантов атаки, которые мы с тобой вчера обсуждали. Все понял? Действуй, желаю удачи! – И только потом повернулся к Трофимову:

– Товарищ бригадный комиссар, помните того старшего лейтенанта, что во время боя нам от ворот лагеря руками махал? Мужественный, кстати сказать, воин, и командир, судя по всему, неплохой, нам очень полезным оказаться может. Так вот, он только что сообщил мне, что к ним в лагерь из города каждое утро, часов около восьми-девяти, прибывали грузовики и легковушка. Грузовики развозили пленных на разные работы, в том числе брошенное нашими войсками вооружение и имущество по округе собирать, и в город свозить. А в легковушке были писари с переводчиком и фотограф – они учет пленных проводили, что-то типа личных карточек на каждого оформляли. Сами понимаете, что нам и грузовики, и особенно эти немецкие писари с фотографом очень полезны могут оказаться, а уж если они свою картотеку по пленным с собой возят… И если они сегодня успели выехать из города до того, как там про нападение на лагерь узнали, то идут сейчас сюда, как обычно, с минимумом охраны. Так что вы, наверное, вместе с грузовиками и танкетками возвращайтесь на временную стоянку, а я с пушечными броневиками и десятком бойцов здесь задержусь, встречу организую. И еще наш штабной «Ханомаг» здесь придется оставить, связь обеспечивать.

Трофимов недовольно дернул щекой – вот оно, начинается, пошли непредвиденные обстоятельства, и снова планы, уже и так скорректированные несколько раз, летят ко всем чертям. С другой стороны, это действительно лакомый кусок, жаль упускать… Вот ведь засранец везучий этот лейтенант Иванов, он прямо как тот цыган, что посреди поля по большой нужде сядет, да и там копеечку найдет!

– Ладно, лейтенант, уговорил – задержимся, подождем немецкую колонну. Только я с вами останусь, а то знаю я тебя, ты без присмотра еще чего-нибудь учудишь. А на стоянке и мои помощники справятся. Иди давай, командуй, а я пока своим особистам указания доведу.

Занимаясь расстановкой и маскировкой броневиков, Сергей испытывал двойственные чувства. С одной стороны, Трофимов разрешил задержаться, и теперь, при удаче, можно будет разжиться новыми полезными ресурсами. Но с другой стороны, остался с ними, а Сергей уже успел немного осмыслить новые варианты и собирался после захвата грузовиков мотнуться к засаде, помочь собрать трофеи, а может, и слегка там повоевать, при удаче. Но теперь, с Трофимовым, это вряд ли получится. Впрочем, сейчас об этом гадать рано – вон, уже начались неожиданности и сюрпризы, пока, слава богу, не особо трагичные, но сама тенденция настораживает… Ведь вчера, при обсуждении с Сотниковым вариантов сегодняшнего боя и засады, прикидывали, казалось бы, все возможные варианты, но такого случая не предусмотрели. И теперь Сотников остался там с возможными неожиданностями один на один. Блин, как же не хватает сейчас надежной и мобильной связи уровня взвод-отделение! Лучшее, что в нашей армии сейчас есть, это прямо как в том анекдоте – рация на бронепоезде, сиречь на броневике, а отойди Сотников от того броневика чуть в сторону, метров на пять-десять, и все, останется вообще без связи. Нет, как только представится возможность конструктивного диалога с руководством СССР, сразу же, первым делом, буду вымогать носимые американские радиостанции Calvin SCR-536, те, которые потом назовут «уоки-токи» (ходилка-говорилка) – их как раз в 1941-м в американскую армию поставлять начали…

Ну, а Сотникова сейчас от руководства засадой отвлекать, заставляя возле рации сидеть, – это только хуже будет. Поэтому остается лишь удачи ему пожелать, а дальше – война план покажет…

– Ты, капитан, понимаю, горячая кавалерийская душа, да и на сердце у тебя всякого накипело за первые дни неудачных боев, все понимаю, но ты, когда свой «засадный полк» на позициях размещать будешь, самолично в каждую дырку не лезь – не твоя это задача. Твоя задача – правильно организовать выделенные тебе силы и средства, так, чтобы они друг друга дополняли и действовать могли с максимальной эффективностью. Еще качественно наблюдение устроить, сигналы к началу и прекращению боя подать, сбор трофеев провести, в случае чего отход и отсечные заслоны правильно организовать. И особо – кавалеристов своих по округе грамотно рассредоточить, чтобы и дозоры дальние были, и с места засады никто случайно убежать не смог. А уж мелочной опекой заниматься, самому размещением каждого бойца и каждой огневой точки руководить – это не твое, это задачи приданных и подчиненных тебе командиров, специалистов своего дела. Да и вряд ли ты сейчас, без опыта, лучше Гаврилова его броню расставишь и лучше Давыдова пушкам позиции подберешь, так что это все пусть они сами. А ты, кстати сказать, лучше за их действиями со стороны понаблюдай да поспрашивай аккуратно, если чего неясно будет, это тебе и в знания, и в опыт пойдет…

Сейчас, сидя на подножке возле открытой двери радийного БА-10 старшего сержанта Гаврилова и наблюдая затихающую суматоху последних приготовлений, капитан Сотников с благодарностью вспоминал указания лейтенанта Иванова. Действительно, мягкий намек командира не лезть не в свое дело и положиться на действия профессионалов там, где сам Сотников не силен, оказался очень полезным и своевременным. Так бы он обязательно, пусть и из самых лучших побуждений, начал суетно вмешиваться в размещение бронетехники и артиллерии и непременно наломал бы дров. Сейчас, наблюдая итоговую расстановку огневых средств на своих местах, он это видел отчетливо. Зато теперь, когда все приготовления практически закончены, боевая позиция на загляденье получилась, любо-дорого посмотреть, – тут не только тривиальную засаду организовать, тут несколько серьезных сражений с превосходящими силами противника выдержать можно, как, кстати, вчера и планировалось.

Начать с места – за него, кстати, командир вчера похвалил особо. Примерно посередине участка между Суховолей и лагерем военнопленных грунтовая дорога выходит из густого сосновника к небольшой, но довольно глубокой речушке с топкими берегами, делает резкий зигзаг и идет вдоль берега метров шестьсот, до наезженного брода. Переходит на другой берег и далее идет по обширному, местами слегка заболоченному лугу с разбросанными по нему тут и там группами деревьев и кустарников, а потом снова ныряет в густой, смешанный лесной массив, тянущийся уже до самого лагеря. Для засады – идеально. Оно, конечно, Сотников знал правило о том, что засаду желательно устраивать в месте, где противник ее не ожидает, а здесь она прямо-таки напрашивалась, но командир его успокоил: дескать, в данном случае немцам с этой лесной дороги деться некуда будет, да и времени у них на разведку маршрута особо не будет, тут главное никого не упустить.

Вот на этом лесисто-луговом плацдарме с глубокого вечера вчерашнего дня, разослав по округе своих кавалеристов в качестве дозоров, Сотников, осуществляя общее руководство засадой, предоставил Гаврилову и Давыдову возможность проявить свои профессиональные качества в области расстановки и маскировки вверенных огневых средств. А сам, следуя полученным от командира инструкциям, организовал размещение в сосновнике, выходящем к реке, специально отобранных по критериям ловкости и точности метателей гранат, причем «в двух уровнях» (на земле и на деревьях, на специально для этого сделанных помостах), а также пулеметных точек и расчетов бронебойщиков с трофейными немецкими противотанковыми ружьями. Правда, лейтенант Иванов, передавая Сотникову расчеты бронебойщиков, сразу сказал, что они, скорее всего, будут излишни, огневой мощи хватит и без них, но ничего – много не мало, да и пусть пока «потренируются на кошках».

Потом броневые силы. Их старший сержант Гаврилов, на взгляд Сотникова, расположил весьма… нетрадиционно, совсем не так, как учили в кавалерии использовать приданную бронетехнику перед войной. Казалось бы, дорога выходит из леса и, повернув почти под прямым углом, идет вдоль реки, а на противоположной стороне реки широкий луг. Сама по себе напрашивается лихая атака во фланг вывернувшей вражеской техники, вывод ее из строя сосредоточенным огнем 45-миллиметровых орудий броневиков и крупнокалиберных башенных пулеметов двух танков Т-40, выделенных Гаврилову командиром «во временное пользование», как он сказал. Но нет – никакого тебе сосредоточенного расположения, предназначенного для стремительного атакующего рывка, никакого мощного огневого удара. Мало того что вся бронетехника разместилась в хорошо замаскированных окопах с мощной древоземляной обваловкой, так что наружу торчат только концы стволов башенных орудий и башенных же пулеметов, так она еще оказалась распределена по лугу и даже частично по лесу, имея свои секторы стрельбы и четко оговоренные условия как открытия, так и прекращения огня. Вчера лейтенант Иванов, тщательно и подробно оговаривая эти условия, объяснил необходимость таких сложностей тем, что засада планируется не обычная – в стиле постреляли-убежали, а основательная и долговременная, чтобы как минимум до конца дня никто сквозь нее к лагерю пленных и далее вслед за ними прорваться не смог, да еще и с прицелом на захват по возможности вражеской бронетехники в относительно целом состоянии, пригодном хотя бы для буксировки.

Артиллерия, под персональным руководством капитана Давыдова, тоже размещена хитро, в два эшелона, причем не в чистом поле, а в окопах с хорошей маскировкой, в том числе с использованием растущего тут и там на лугу подлеска и кустарника. И тоже имеет свои, внятно оговоренные лейтенантом Ивановым, условия вступления в бой. Туда, кстати, Сотников даже и не пытался лезть, справедливо рассудив, что командиру видней, а он в этом пока совсем ничего не понимает. Но себе в памяти сделал мысленную зарубку внимательно понаблюдать работу артиллерии и уточнить потом неясные моменты… для общего развития.

В результате, после интенсивной ночной суеты, наполненной пилкой деревьев и масштабными земляными работами, практически все уже было готово к тому, чтобы на отлично подготовленной позиции несколько раз хорошенько «засадить» самонадеянным фашистским воякам, которые кинутся на выручку своим избиваемым и убиваемым возле лагеря советских военнопленных сотоварищам. Остались заключительные мероприятия, типа кое-где чуть подправить маскировку да поудобнее обмять боевую позицию, а потом – только ждать. Впрочем, ожидание лично для Сотникова было отнюдь не тягостным – наоборот, он сейчас радовался каждой минуте затишья, снова и снова проглядывая свои вчерашние наброски описанных командиром различных вариантов действий немцев и соответствующие им варианты действий засады, осмысливая последовательность своих команд. Тем же самым занимались и Гаврилов с Давыдовым, повторяя каждый свои инструкции…

Старшему сержанту Гаврилову было, пожалуй, проще всего. Он и лейтенанта Иванова дольше всех знал, и повоевать с ним успел. Через тот бой даже в командовании и звании вверх прыгнул, автоброневой взвод принял. Да и потом лейтенант Иванов постоянно вопросики разные подкидывал, тактические ситуации использования брони – причем не только его пушечных броневиков, но и самой разной брони, в том числе трофейной. Подбрасывал, с их осмыслением и решением помогал. Так что за эти пару дней Гаврилов многое понял и осознал совсем по-другому, чем их учили перед войной. И многое из того, что говорил командир и что противоречило, шло вразрез со всем, чему его и остальных специалистов автобронесил учили перед войной, теперь было уже и понятным, и логичным. Броню всю и всегда маскировать, при малейшей возможности окапывать, а если возможности окапывать нет, делать обваловки из мешков с землей, усиливая их подручными средствами? Это теперь и понятно, и логично – чай, не наступаем, а в обороне и дополнительная защита, и маскировка никогда лишними не будут. Связью активно пользоваться? Тоже понятно теперь, когда командир разъяснил и наглядно показал, как это важно и полезно в современной маневренной, быстротечной войне. Использовать каждую единицу бронетехники в соответствии с ее особенностями? И это теперь понятно: легкими танками да броневиками с их тонкой броней не след в лобовые атаки ходить, под немецкие противотанковые средства понапрасну подставляться. Словом, никаких сомнений или неуверенности перед предстоящим боем старший сержант Гаврилов не испытывал, только легкий нервный мандраж и нетерпение – скорей бы все началось…

Капитану Давыдову было значительно сложнее, поскольку к нетерпеливому ожиданию боя примешивалось еще и сильное волнение. Он ведь, хоть и приняли вчера его с его бойцами неплохо, да и лейтенант Иванов уже похвалил пару раз, в этом отряде пока все еще был не своим, «пришлым»: появился совсем недавно, себя пока никак не проявил, в бою вместе с ними не был. Отсюда и волнение – как оно все сложится в новом отряде? Нет, не то чтобы он волновался за слабую подготовку и низкое мастерство своих артиллеристов или свою. Сам он – именно кадровый артиллерист, после окончания Ленинградского артиллерийского училища и послужить, и повоевать именно в артиллерии успел, Халхин-Гол в полковой артиллерии застал, потом, в Зимней войне, уже командиром расчета тяжелой гаубицы укрепления линии Маннергейма прогрызал. И здесь, в Белоруссии, приняв батарею в отдельном артдивизионе 45-миллиметровых пушек, ни себе, ни своим подчиненным спуску не давал, каждую свободную минуту боевой учебе отводил. Но на войне случайности неизбежны, вот и не хотелось бы, чтобы глупая случайность испортила его первый бой в новом отряде. Да и засада эта… необычная, прямо скажем, засада, и по задачам – несколько боев выдержать, да еще и вражескую технику отбить, по возможности, целой, – и по составу сил и средств. Это, кстати, еще один повод для волнения – командирские таланты и знания своего нового командира он пока мог оценить только со слов других, пусть эти другие и хвалили его на все лады. А как оно на самом деле обстоит, только сегодняшний бой покажет. Хотя, судя по обширным и понятным объяснениям лейтенанта Иванова, вроде все хорошо сложиться должно…

Еще раз бегло просмотрев записи с задачами артиллерии в этой засаде и убедившись, что у него и у его артиллеристов все готово в лучшем виде, Давыдов записи отложил, а потом, чтобы отвлечься от тягостного ожидания, снова вернулся к воспоминаниям о вчерашнем дне и своей первой встрече с лейтенантом Ивановым. Тогда, чуть менее суток назад, все было сложно и категорически печально, как, впрочем, нерадостно было с самого первого дня войны, когда под стремительными ударами немецких войск, обильно подкрепленными мощной артиллерийской и бомбово-штурмовой поддержкой, оборона приграничных рубежей Западного фронта рассыпалась как карточный домик от дуновения ветра. Потому что практически сразу, ранним утром 22 июня, выяснилось – единого командования и управления войсками нет, связи, даже с соседями, тоже практически нет, обстановка непонятна и меняется очень быстро, причем в худшую сторону, что в этих условиях делать, никто не знает. А все попытки старшего командования следовать предвоенным планам и пытаться проводить «мощные контратаки с последующим переходом государственной границы и развитием наступления на вражеской территории» приводят только к бесполезной потере сил и средств и, в конечном счете, к ухудшению обстановки в целом.

Его 120-й отдельный артиллерийский истребительно-противотанковый дивизион 45-миллиметровых пушек, дислоцированный в Августове, как и практически все остальные части первого эшелона Красной армии, война тоже застала, что называется, со спущенными штанами. Из трех батарей (по шесть орудий) одна была задействована в боевой учебе и находилась вне расположения дивизиона, на артполигоне, а две другие имели сильную недостачу средств тяги. Причем не только положенных по штату гусеничных бронированных пулеметных тягачей «Комсомолец», но даже обычных тягловых лошадей, коих на весь дивизион было едва ли треть от необходимого количества и которых почти всех накануне выделили для обеспечения красивой, с показным шиком, буксировки убывающей на артполигон батареи (там ожидалось высокое начальство, ну и вот…). Да и боеприпасов в месте дислокации дивизион имел не более полутора-двух боекомплектов на орудие, остальные на складах, до которых нужно было еще добраться. Но тут уж было ничего не поправить, и обе оставшиеся батареи дивизиона приказом командира 27-й стрелковой дивизии выдвинулись навстречу наступающему противнику, где приняли бой в составе пехотных частей дивизии, в условиях постоянных обстрелов вражеской тяжелой артиллерии и бомбежек немецких пикировщиков.

Его батарея была развернута на стыке двух пехотных полков, и в стык этот с маниакальным упорством ломилась всей своей легкой бронетехникой полнокровная немецкая пехотная дивизия. Ломилась по науке, перемежая атаки брони и пехоты артподготовкой, а потом и налетами пикирующих бомбардировщиков. В этих непростых условиях батарея капитана Давыдова проявила себя достойно – не зря он своих бойцов постоянно гонял, нормативы развертывания, окапывания и смены позиции перекрывая, да, в условиях постоянной нехватки учебных боеприпасов, «вхолостую» тренируя наводчиков в быстром наведении и смене целей. Танков на их участке не было, но броневиков и мотоциклов с пулеметами уничтожили не менее десятка, да и по наступающей пехоте осколочными снарядами отметились неплохо, командир полка хвалил.

Вот только ни его сорокапятки, ни 76-миллиметровые полковые пушки, да еще и с очень ограниченным боекомплектом, не смогли эффективно противостоять гаубичной артиллерии крупных калибров из состава штатных средств огневой поддержки немецкой пехотной дивизии, а потом еще и бомбежке вражеских пикировщиков. Очень хорошо, кстати, в бою себя проявили полковые 120-миллиметровые минометы, но, опять же, боеприпасы к ним быстро кончились, подвоза не было, а потом налетели пикировщики…

К вечеру первого дня боев, когда части 27-й стрелковой дивизии под угрозой окружения начали отход, от всей батареи капитана Давыдова осталась единственная исправная пушка с четырьмя снарядами, а еще примерно половина личного состава, частью раненого, и две лошади, да и то одна из них не тягловая, а верховая, транспортное средство самого командира батареи. Вот им, этим несчастным животинам, и пришлось тянуть за собой все, что Давыдов решил вытащить с поля боя при отходе. Тягловой досталась пушка с чудом уцелевшим передком, а верховой, несмотря на ее явное возмущение, пришлось тащить новенький 120-миллиметровый миномет, который тоже один остался от полковой минометной батареи, воевавшей неподалеку, и бросить который у Давыдова не поднялась рука. Так и шли, толкая пушку и миномет наравне с уставшими лошадьми и прирастая по дороге отбившимися от своих подразделений бойцами. Шли, потихоньку наполняясь недоумением и злобным разочарованием: где наши части? Где они, успевшие развернуться и подготовиться к встрече врага, части второго эшелона прикрытия госграницы?! Где мощная корпусная артиллерия, где крупнокалиберные 152-миллиметровые гаубицы, способные своим губительным огнем остановить любого противника?!

Так и не встретив организованной обороны, вчера утром встали на дневку. Давыдов решил для себя, что отступающие налегке пехотные части они со своим обвесом точно не догонят, только из сил окончательно выбьются. Да и лошадям отдых нужен, а то еле копыта переставляют, бедняги. Его бойцы распрягли лошадей и провалились в тяжелый сон, а сам Давыдов заснуть не мог. Устало вытянувшись на еловом лапнике, он перебирал в памяти события первых дней войны, а также предшествовавшие им события последних лет. Как, дьявол его забери, как так получилось, что его любимая артиллерия, самый мощный и важный род войск, бог современной войны, – и это не его слова, это сам товарищ Сталин весной этого года на приеме в честь выпускников военных академий сказал, – так вот, как же так получилось, что артиллерия с началом войны себя так жидко и вонюче проявила?! Выходит, все, чему учились и к чему готовились перед войной, зря?!

Казалось бы, чего проще? Всего и делов-то – выкатывай артиллерию, особенно тяжелые и крупнокалиберные системы, на заранее подготовленные оборонительные позиции у границы и лупи от всей души, со всей пролетарской ненавистью, по наступающим захватчикам. На позициях этих, также заранее, и боезапас размещен должен быть, да не просто кое-как свален, а грамотно рассредоточен в укрытиях. А чтобы враги артиллерию раньше времени не уничтожили, так на то приграничные укрепрайоны были предусмотрены, с развитой фортификацией, с мощными долговременными укреплениями и казематными артиллерийскими установками в них, в том числе и противотанковыми. Вот тут тебе и шанс повоевать достойно, делом доказать, что артиллерия самый важный род войск и бог войны… Но это, как выяснилось несколько дней назад, были красивые планы и благие намерения, а реальность… – вот она, суровая реальность, в виде единственной уцелевшей от всей батареи пушки да пары десятков его голодных, измученных долгим маршем бойцов!..

От этих нерадостных мыслей на капитана Давыдова тогда накатила такая злоба и ненависть, что ему не только заснуть – ему дышать стало трудно от горячего желания прямо сейчас кого-нибудь из фашистской сволочи убить, причем убить лучше своими собственными руками. И потому появление одного из своих бойцов, отправленных на разведку окрестностей, с сообщением о том, что неподалеку обнаружен поселок, а в поселке слышна стрельба и, судя по всему, идет бой, Давыдов воспринял как манну небесную, как спасительный глоток воздуха. Быстро подняв своих артиллеристов, он ринулся к поселку, страстно желая повоевать, выплеснуть душившую ненависть, а там уж как получится. Повоевать в тот раз не получилось, но зато встретили своих, и те никуда от врага не бежали, а очень даже наоборот. Вот там командир батареи и познакомился с лейтенантом Ивановым…

Больше всего, если отложить в сторону явные нарушения субординации и иерархии командования, Давыдова поразила осведомленность Иванова в узкоспециальных артиллерийских вопросах, которые не каждый и артиллерист-то сейчас знает. Положим, что такое артиллерийский огневой вал, лейтенант, как и сам Давыдов, мог узнать еще во время обучения в военном училище, от старых преподавателей, заставших Первую мировую, если не щелкал там хлебалом, а учился старательно. Но откуда пехотный лейтенант знает, что такое артиллерийская засада и огневой мешок? Это даже в уставах еще не описано. Давыдов и сам-то об этом узнал отнюдь не в ходе обучения – не учили их такому в училище, а уже потом, из боевого опыта старших товарищей, когда под Халхин-Голом для атакующих самураев те огневые мешки да засады организовывали. Ну, а лейтенант Иванов откуда мог узнать? Может, слышал где? И вчера, после совещания, где Иванов довел план войны на завтра и поставил индивидуальные задачи, а потом распределил под эти задачи силы и средства и долго еще сидел вместе с ним, Гавриловым и Сотниковым, объясняя, как он сказал, «каждому свой маневр», Давыдова снова приятно удивило то, что командир, пусть и пехотинец, очень хорошо понимает возможности и могущество артиллерии, отводя ей в предстоящей засаде особо важную роль – не только как наиболее мощного средства огневого подавления, но еще и как средства подстраховки всех остальных сил засады на случай, если в бою что-нибудь пойдет наперекосяк. Ну, а уж он со своими артиллеристами в долгу не остался – позиции для его сорокапятки и приданных полковых пушек подготовлены и замаскированы образцово, теперь скорее бы противник появился, и тогда они наконец впервые с начала войны покажут фашистским ублюдкам, что такое правильно организованная артиллерийская засада!

– Товарищ капитан, немцы на подходе! – выдохнул запаленный кавалерист-разведчик из дальнего дозора. – Минут через пять-десять здесь будут…

Сотников, порывисто вскочив с подножки броневика, облегченно-радостно выдохнул – ну вот, наконец-то, началось – и, на ходу вытаскивая из футляра трофейный немецкий бинокль, ломанулся к заранее оборудованному для него на дереве помосту, с которого он намеревался вести наблюдение и подавать сигналы в предстоящем бою. Но успел пройти всего пару шагов до того, как из открытой двери броневика ему вслед высунулся радист:

– Товарищ капитан, вернитесь! Вас по радиосвязи вызывает лейтенант Иванов!..

Когда утренние гигиенические процедуры командира 1-го батальона 329-го пехотного полка 162-й пехотной дивизии вермахта оберст-лейтенанта (подполковника) Иоганна Карла барона фон Виттельсбауха прервал посыльный из штаба с сообщением о том, что лагерь военнопленных атакуют русские пулеметные танкетки и пара пушечных броневиков, это поначалу вызвало у него недоверие и даже легкую усмешку. Какие, к дьяволу, здесь русские войска, откуда? Все части Красной армии, за исключением отдельных незначительных очагов сопротивления на некоторых приграничных заставах и нескольких жалких узлов обороны в недостроенных укрепрайонах, бегут от границы под ударами доблестных немецких войск (ну, вот как его доблестный батальон, к примеру), а тут – неожиданная атака русских, да еще и подкрепленная их броневыми силами. Нет, это явно какая-то путаница, или, скорее, командир охранного взвода перебрал накануне местного шнапса, наряду с другими качественными продуктами награбл… реквизированного у местного населения для нужд немецкой армии.

Все еще усмехаясь нелепому сообщению, командир батальона приказал повторно связаться с командиром караульного взвода и передать, что после смены с караула его ждут несколько эпизодов дисциплинарной практики. Но когда через пару минут запыхавшийся посыльный сообщил, что связи с лагерем военнопленных больше нет, оберст-лейтенант удивился. Неужели сообщение о нападении правда и какая-то дикая группа русских, скорее всего, отбившаяся от основных сил и теперь набредшая на сборный пункт своих пленных, решилась атаковать? Впрочем, – тут он самодовольно и пренебрежительно фыркнул, – даже если и так, то на что надеются эти ничтожные унтерменши со своей устаревшей броней и вооружением? Они всерьез думают противостоять великолепно организованной, вооруженной и оснащенной немецкой военной машине?

Да любой батальон немецкой победоносной армии – пусть и минимальная, но самостоятельная тактическая единица, и, будучи таковой, батальон способен автономно выполнять достаточно серьезные боевые задачи, в том числе вести бой с превосходящими силами противника. Причем не только с его пехотой, но и с легкой бронетехникой – мало ли ее уничтожили из мощных и качественных противотанковых ружей и во Франции, и в Польше, и теперь уже здесь, в дикой России, за неполную неделю войны…

А уж его батальон, кстати сказать, лучший батальон в полку, именно поэтому ему доверили энергичным броском сначала захватить, а потом и удерживать важный населенный пункт Суховолю до подхода основных сил, одновременно обеспечивая охрану трофеев и организацию здесь временного пункта дислокации сначала штаба полка, а потом и штаба всей дивизии, так вот, его батальон, дополнительно усиленный взводом 7,5-сантиметровых легких пехотных пушек и моторизованным взводом истребителей танков из состава полковой артиллерии, способен эффективно вести бой и в наступлении, и в обороне, и при этом надрать задницу чуть ли не полку этих тупых и совершенно не знакомых с военной наукой славянских неумех, по ошибке считающих себя солдатами. Что подполковник и доказал совсем недавно, прямо здесь. Его батальон с ходу и с минимальными потерями захватил населенный пункт, полный всяких и всяческих вкусных военных трофеев и при этом абсолютно не подготовленный к обороне. Полковые и дивизионные склады вооружения, боеприпасов, продовольствия, военного и хозяйственного имущества. В придачу дивизионный медсанбат и склад медикаментов при нем. Полковой и дивизионный штабы со всем своим имуществом. Много чего еще нужного и полезного, и при этом – практически полное отсутствие транспорта для эвакуации, жалкая оборона в виде неполной стрелковой роты, без артиллерии и бронетехники… Тупые, не обученные военной науке варвары, которые не продержались против его образцово подготовленного и оснащенного батальона и часа, но при этом, приходится признавать, сражались они отчаянно и все полегли, защищая своих раненых.

Сейчас, правда, боеготовность батальона несколько снижена, поскольку первую роту – лучшую роту батальона во главе с лучшим и самым способным офицером – пришлось отправить вдогонку за отступающими русскими. Вот уж кто в два счета решил бы проблему с бессмысленной и безнадежной атакой лагеря пленных советской броней… Командир первой роты гауптман Шульц был любимчиком подполковника, которому тот явно благоволил и многое прощал. Мало того что Шульц являл собой так приятно радующий душу фон Виттельсбауха образец истинного немецкого служаки – дисциплинированного, исполнительного офицера, но в то же время инициативного командира, старающегося как можно лучше выполнить любой полученный приказ, – он помимо грамотного и эффективного командования ротой еще четко знал свое место и при внеслужебном общении с Иоганном умудрялся проявлять истинное чинопочитание, искусно демонстрируя барону восторженное преклонение перед представителем многих поколений германской военной аристократии. А еще был весьма угодлив, но без унизительного подобострастия, с редкой тактичностью оказывая командиру батальона разные личные услуги и даже иногда предугадывая его желания. В общем, любимчик… Эх, и надо же было ему так неосторожно, при свидетелях, избить того вонючего ублюдка, только по ошибке носящего гордое звание офицера немецкой армии…

Тогда, после боя, оберст-лейтенант, по праву победителя, конечно, позволил своим подчиненным некоторые вольности с женским персоналом медсанбата – известно, горе побежденным, а его любимец и здесь умудрился отличиться, приводя к покорности перед отправкой к самому Иоганну нескольких особо красивых славянок. И надо же было в это время мимо проходить начальнику моторизованной роты дивизионных ремонтных мастерских, которая вслед за пехотным батальоном была направлена в Суховолю для организации здесь пункта ремонта и восстановления техники, а также собираемых по всей округе трофеев. Услышав плач и жалобные крики, этот мягкотелый выродок, хоть и в звании майора, влез не в свое дело и принялся читать гауптману нотации о чести и достоинстве немецкого офицера, а еще о недопустимости жестокого обращения с пленными и в особенности с женщинами. Вполне естественно, что Шульц, даже не дослушав, жестоко избил и его, да и поделом ублюдку, но это избиение майора капитаном видели не только нижние чины батальона, но и техники ремонтной роты, поэтому делу пришлось придать хотя бы видимость официального рассмотрения. А поскольку рассмотрением инцидента занимался сам фон Виттельсбаух, он, вполне естественно, назначил виновным начальника технической роты и на время излечения посадил его под домашний арест. Однако, прекрасно понимая, что в случае действительно беспристрастного рассмотрения вышестоящим начальством факта избиения немецкого офицера, да еще и старшего по званию, ситуация может повернуться не в пользу гауптмана, на всякий случай отправил своего любимчика подальше – преследовать отступающие от Суховоли разрозненные русские войска. Да еще при этом выделил ему весь грузовой автотранспорт батальона, половину взвода тяжелых 81-миллиметровых минометов и даже единственный в батальоне полугусеничный бронетранспортер «Ханомаг-251», закрепленный за оберстом в качестве командирской машины…

А теперь вот, в самый неподходящий момент, да еще и в некотором отдалении от грамотно, по всем канонам немецкой военной науки, организованной обороны места временной дислокации батальона, атакуют неизвестно откуда объявившиеся советские танкетки и броневики.

В этой ситуации, конечно, для уничтожения группы наглых русских лучше всего подошли бы силы моторизованной разведывательной роты из состава разведбата танковой дивизии, временно приданной их пехотной дивизии и сейчас размещенной здесь, в Суховоле, в его оперативном подчинении, с задачами усиления обороны пункта временной дислокации, а еще – как раз для поиска и уничтожения по округе таких вот разрозненных остатков подразделений советских войск и очагов сопротивления. Рота, помимо новейших полугусеничных бронетранспортеров «Ханомаг-250» с весьма широким разнообразием вооружения, была также укомплектована мотоциклами, легковыми и грузовыми автомобилями, включая автомобили-вездеходы, имела собственные отделения боевого и вещевого обеспечения и даже собственное авторемонтное отделение с полугусеничным тягачом, по своей огневой мощи могла потягаться со всем его батальоном, а по маневренности и подвижности далеко превосходила пехоту. И задача энергичным броском выдвинуться к лагерю военнопленных для уничтожения атакующих русских бронесил – это как раз им по профилю, но… отношения с командиром роты, гауптманом Мюллером, у Иоганна не сложились.

Эта деревенщина, этот низкорожденный простолюдин, очевидно ведущий свой род от какого-нибудь свинопаса, непонятно каким образом выскочивший из своего гнилого болота наверх, в офицерский корпус, да еще и в элитные моторизованные части, мало того что не выказывал никакого почтения к нему, представителю старинного и знатного аристократического рода (пусть и одной из его младших ветвей), так он еще и открыто демонстрировал свою независимость, самостоятельность в планировании и выполнении боевых задач, постоянно намекая подполковнику, что подчиняется ему лишь формально и лишь в очень небольшой степени.

Господин оберст-лейтенант желает задействовать силы и средства разведывательной роты для усиления обороны пункта временной дислокации? Яволь, это совпадает с полученными приказами из штаба пехотной дивизии, поэтому в охране и обороне Суховоли будут постоянно задействованы бронетранспортеры минометного отделения и группы управления (всего семь боевых машин, вооруженных пулеметами, из них на двух дополнительно установлены 81-миллиметровые минометы). От господина оберст-лейтенанта требуется только указать им позиции в общей системе обороны пехотного батальона. Остальные три взвода будут постоянно задействованы в рейдах по окрестностям, выполняя поставленные штабом пехотной дивизии задачи.

Какие задачи и какие маршруты? При всем уважении, эту информацию господину оберст-лейтенанту лучше запросить непосредственно в штабе пехотной дивизии, где ему, гауптману Мюллеру, и поставили эти задачи. Кстати, туда же он отчитывается о выполнении и результатах поставленных задач. Господин оберст-лейтенант желает дополнительно поставить его роте какую-нибудь задачу или отдать какой-нибудь приказ? Это, разумеется, право господина оберст-лейтенанта, как старшего по званию офицера… только задачу или приказ необходимо издать в письменной форме, это нужно для последующего отчета своему командованию. И еще – этот приказ необходимо предварительно согласовать со штабом дивизии, к которому и прикомандирована его рота… Таков порядок. Господин оберст-лейтенант, как опытный военный, не может этого не понимать…

Так же точно этот безродный ублюдок отреагировал и на устное распоряжение фон Виттельсбауха организовать силами его бронетехники патрулирование участка дороги между Суховолей и лагерем пленных – видите ли, выделение техники из состава средств обороны Суховоли ослабит упомянутую оборону, а выделение техники из состава поисковых взводов ослабит их огневые возможности при контакте с противником и может привести к излишним потерям в ходе боестолкновений. Но если господин оберст-лейтенант желает, то… по письменному приказу, который будет предварительно согласован со штабом дивизии… и, кстати, а куда это неожиданно подевалась целая рота из состава пехотного батальона, да еще вместе с автотранспортом батальона и средствами усиления?..

Подполковник, пару раз попытавшись поставить наглому капитану боевые задачи по своему усмотрению, в основном по реквизиции ресурсов у местного населения в интересах батальона, и нарвавшись в ответ на безукоризненно вежливые просьбы письменных приказов, которые обязательно дойдут до штаба даже не полка – дивизии, так подставляться не захотел и демонстративно свел общение с гауптманом Мюллером к минимуму, оставив того наедине с его задачами, «определенными в штабе пехотной дивизии». В результате все три взвода разведывательной роты практически не появлялись в Суховоле, колеся по окрестностям и занимаясь своими делами, большая часть из которых, как желчно подозревал Иоганн, заключалась в пьянстве, грабежах и насилии сельских пейзанок. При этом лагерь и дорога к нему так и остались без контроля бронетехники…

А сейчас – атака русских, и теперь хочешь не хочешь придется снова обращаться к Мюллеру, чтобы он своими силами обеспечил уничтожение угрозы лагерному пункту. Это, кстати, его прямая обязанность, тут он уже не отвертится, но и вся слава победы тогда достанется ему, а этого ох как не хочется… С другой стороны, с атакой этих жалких русских жестянок уверенно справятся и штатные расчеты истребителей танков его батальона… Вот то, что такую возможность не предусмотрели раньше и что караульный взвод сразу не усилили одним-двумя расчетами истребителей танков, это ошибка, это упущение… Впрочем, это ошибка и упущение не его, командира батальона, а командира второй роты, который выделял свой взвод в охрану лагерного пункта, и за это упущение он будет наказан… потом, после боя.

Решено, для уничтожения шальной группы отчаянных русских жестянок он выдвинет еще один взвод второй роты и все три ротных расчета противотанковых ружей. Ну, и группу телефонистов с ними отправить не лишним будет – пусть линию проверят или восстановят. А вот потом, когда атакующих русских он уничтожит силами своего батальона, вот тогда и у него будет повод потыкать носом гауптмана Мюллера и составить донесение наверх – как же, разведка проворонила в окрестностях опасную группу русских, да еще с броней. Теперь транспорт… Шайзе! – судя по времени, грузовики для развозки пленных на ежедневные работы ушли совсем недавно, и ушли пустыми, а теперь, поскольку своих грузовиков в батальоне временно нет, придется отправлять подкрепление пешком или на конных повозках, а это совсем не комильфо… Впрочем, можно ведь задействовать грузовики моторизованной ремонтной роты, благо ее начальник так удачно сидит под арестом…

Когда через два, а потом и через три часа никто из отправленного к лагерю усиления не вернулся, а телефонная связь по-прежнему не работала, оберст-лейтенант забеспокоился уже всерьез.

«Что там, черт возьми, происходит?!.. Неужели эти тупые русские варвары смогли здесь, в тылу победоносной немецкой армии, собрать значительные силы, которые позволили им уничтожить два взвода отличной немецкой пехоты?! И что теперь делать?»

Дальше оголять оборону пункта временной дислокации, распыляя силы и так неполного батальона, нельзя, да и терять своих солдат ему больше категорически не хотелось. Запрашивать у командования полка помощь или дополнительные средства огневой поддержки – стыдно. К тому же сразу возникнет вопрос: а почему это командир батальона не задействовал возможности специально предназначенного для разведки и ведения внезапных встречных боев с силами противника неизвестной численности, подразделения?

«Да, похоже, обстоятельства складываются так, что сейчас не о том, кому слава победителя достанется, думать нужно, а о том, как позора избежать», – с этими невеселыми мыслями фон Виттельсбаух приказал срочно вызвать к себе гауптмана Мюллера.

Сам Мюллер, надо признать, в ситуацию вник с ходу и то, что сейчас не время выделываться с письменными приказами, тоже осознал мгновенно. Не прошло и получаса, как он, собрав всех своих бойцов, в том числе из вспомогательных ротных подразделений ремонта и обеспечения (своей пехоты оберст-лейтенант ему категорически не выделил) и все семь бронетранспортеров, стоявших ранее в обороне Суховоли, в сопровождении моторизованного взвода 37-миллиметровых орудий, который после отказа дать пехоту вытребовал у Иоганна для усиления противотанковых возможностей, ринулся по дороге к лагерю военнопленных. Больше оберст-лейтенант ни его, ни ушедших с ним солдат не видел…

Глава 5

Захват небольшой колонны автотранспорта немецкой армии, прибывшей к сборному лагерному пункту советских военнопленных, произошел без эксцессов и даже как-то… буднично, что ли. Ни тебе мощного огневого подавления с одной стороны, ни ответного яростного сопротивления с другой. А все потому, что все, кто находился в этой колонне, были твердо уверены, что они уже практически победили, отступающие от границы советские войска дезорганизованы, почти полностью потеряли боеспособность и вследствие этого никаких неприятностей, особенно здесь, в тылу, доставить уже не смогут. Поэтому ни появления здесь русских войск, да еще с броней, ни их последующей бесцеремонной атаки никто и не ожидал.

Ехавшие в передовом легковом армейском вездеходе канцеляристы из штаба пехотного полка вообще всю дорогу расслабленно дремали – работа у них спокойная, бумажная, к осторожности и осмотрительности в боевой обстановке совсем не располагающая. К тому же той самой боевой обстановки почти что и нет – от передовой далеко, да и употребленный накануне во славу немецкого оружия славянский… как там его – «самогон», вот – он… такой самогон…ну, натурально, очень вкусный и качественный пшеничный самогон оказался, не то что родной и привычный шнапс из картофельной браги… Вот этим самым самогоном, презентованным вчера от щедрот командиром пехотного батальона, да под сытную и вкусную местную закуску (о, славянский шпик, Ja, Ja!), канцеляристы вчера и укушались весьма обильно, так что сейчас все еще испытывали легкое чувство опьянения и общей расслабленности организма. В самый раз еще немного подремать по дороге.

Солдаты в количестве двух отделений, выделенные для охраны пленных на выездных работах, хоть и трезвые – дисциплина, понимаешь, да и вообще, «Ordnung muss sein», – уютно привалившись к бортам в кузовах грузовиков, тоже подремывали, готовясь к необременительной, но такой приятной и важной для фатерланда службе: целый день подгонять этих пленных русских свиней, чтобы они не ленились работать на своих новых хозяев. И тоже ничего не опасались, поскольку они непобедимая немецкая армия, а разбитые и деморализованные унтерменши под ударами доблестного вермахта бегут от границы на восток и, наверное, уже где-то далеко.

А водители… а что водители? Им дано распоряжение везти, они и везут. К тому же водители, вместе со всем своим транспортом, здесь не родные, они из состава автотранспортных частей обеспечения пехотной дивизии, в Суховолю прикомандированы временно, как раз для транспортировки пленных на работы в интересах командования дивизии. Вот и развозят их уже несколько дней по наезженным маршрутам, а наблюдение окружающей обстановки, как и мероприятия по охране и бороне колонны, – это не их дело. Их дело – доставить пассажиров к временному лагерному пункту сбора военнопленных, плавно притормозить возле ворот, затем аккуратно разбудить господ унтер-офицеров в вездеходе – что-то они сегодня особенно разоспались – и затем находиться возле своих машин, ждать дальнейших указаний. Поэтому ни на опустевший лагерь, ни на стоящий чуть поодаль немецкий полугусеничный бронетранспортер они особого внимания не обратили – подъехали, как обычно, остановились…

И тут, после внезапного появления спереди, из-за угла бревенчатой казармы караульного взвода, и сзади, из придорожного подлеска метрах в двадцати позади колонны, советских пушечных броневиков, каждый из которых в качестве обозначения намерений дал короткую предупредительную очередь из башенного пулемета, неожиданно выяснилось, что все прибывшие в колонне отныне совсем не представители победоносного вермахта, а военнопленные с неясными жизненными перспективами. Потому что наличие у одной из воюющих сторон броневых сил, даже с пулеметным вооружением, не говоря уже про пушечное, при условии отсутствия у противной стороны аналогичных броневых сил или средств ПТО, дает первой стороне полное и подавляющее преимущество, позволяющее диктовать противнику условия сдачи… или смерти. Осознав, что вести блицкриг с винтовками против броневиков категорически невозможно, представители высшей расы благоразумно решили даже не начинать и сдались без единого выстрела, в результате чего все их транспортные средства перешли в разряд трофеев без единой царапины и в полностью исправном техническом состоянии.

После того, как ошарашенных столь резкими переменами в судьбе немецких вояк разоружили, связали и свалили скопом в кузове одного из грузовиков под охраной двух автоматчиков, Сергей, потирая ладони от удовольствия – нужные и полезные трофеи захвачены без потерь, у Сотникова пока тоже все удачно складывается, – отправился осматривать новые приобретения. Трофимов увязался следом, по пути ворча себе под нос про то, что лейтенант Иванов – тот еще хомяк, хомяк из хомяков, жадный хомяк, хомячище просто, и большего хомяка в своей жизни он, Трофимов, не встречал и, наверное, уже не встретит. Но ворчал так, добродушно, скорее просто по привычке, потому что тоже был доволен результатами захвата колонны без потерь. Сергей, поддерживая общение, отшутился известной фразой из старого доброго, советского еще, мультика про домовенка Кузю – мол, он не жадный, он домовитый. Да и хомяки – они, если на правильной стороне выступают, сущности очень полезные, от них много чего хорошего в прибыток получается.

– Так давайте же, товарищ бригадный комиссар, посмотрим, что тут у нас, благодаря хомяческим тенденциям, полезного в хозяйстве прибыло, – весело проговорил Сергей, подходя к легковому вездеходу, обутому в здоровенные 18-дюймовые колеса с мощными грунтозацепами. – Ого, нам, можно сказать, опять подфартило. Это «Хорьх-901», тип 40, модернизированная в 1940 году модель унифицированного среднего легкового внедорожного автомобиля немецкой армии.

Вообще, надо сказать, немцы не только педанты, но еще и большие рационалисты – они, готовясь к этой войне, предварительно, еще в 1930-х годах, разработали концепцию унификации автомобильного транспорта для своей армии, так называемую «Программу Шелла», или «План Шелла» (по имени автора, полковника немецкого Генштаба Адольфа фон Шелла). В частности, по легковому армейскому транспорту были определены три типа полноприводных внедорожных автомобилей – легкий, средний и тяжелый, которые, хоть и изготавливались потом разными производителями, но были унифицированы по одной конструкционной схеме: лонжеронная рама, независимая подвеска всех колес с одинаковой шириной передней и задней колеи, блокируемый межосевой дифференциал. Ну, и дешевый, технологичный вариант кузова простой формы, с тентованным верхом. В результате все легковые, грузовые и специальные автомобили для армии, пусть и выпускавшиеся разными производителями на разных заводах, имели отличия только по двигателям и некоторым агрегатам трансмиссии, а в остальном их узлы и агрегаты были стандартизованными и в значительной степени взаимозаменяемыми.

Конкретно этот средний многоцелевой вездеход, разработанный фирмой Horch в конце 1930-х годов, послужил основой для всего семейства средних многоцелевых армейских автомобилей, выпускавшихся сразу на трех заводах: собственно Horch, Wanderer и Opel. Имеет постоянный полный привод и независимую рычажно-пружинную подвеску всех колес на карданных шарнирах, обеспечивающую этой весьма тяжелой машине отличную проходимость. В целом, очень удачный автомобиль, который широко используется в немецкой армии, выпускается в различных модификациях, от многоцелевого тягача до штабной, саперной, санитарной и разведывательной машины, а также в качестве полевых радиостанций. Кстати, нам достался именно штабной вариант, без боковых, свободно вращающихся запасных колес, служащих для увеличения проходимости на пересеченной местности, но с увеличенным за счет этого кузовом, вмещающим до восьми человек. Из недостатков – машина весьма требовательна к регулярности и качеству технического обслуживания, особенно карданные шарниры приводов колес. Впрочем, это общая характерная особенность немецкой техники, так сказать, оборотная сторона ее сложных технических решений. Но, учитывая, что у нас так удачно образовался квалифицированный механик, причем имеющий знания и опыт обслуживания именно немецкой техники, думаю, с этим особых проблем не будет. В общем, очень полезное приобретение, которое нашему отряду, безусловно, пригодится. – Продолжая говорить, Сергей полез в салон вездехода и почти тут же выскочил обратно, с большим трудом сдерживая довольную улыбку. – Вы посмотрите только, товарищ бригадный комиссар, что они с собой везли – картотека! Картотека с документами первичного учета пленных. Это очень сильно облегчает нам задачу отделения агнцев от козлищ или, говоря проще, поможет в выявлении предателей и коллаборационистов.

Теперь что там у нас дальше? Тоже отменно… Немецкие трехтонные грузовики «Опель-Блитц» общего назначения, один такой в наших трофеях уже имеется. Про них я вам недавно, когда вы тот наш трофей осматривали, рассказывал. Прочные, надежные и неприхотливые машины, имеющие очень неплохую проходимость и при этом достаточно простую конструкцию, безо всяких вездеходных изысков. Напомню только, что слово «молния» в его названии отнюдь не случайно – на хорошей дороге грузовик может развивать скорость до девяноста километров в час. И при этом расходует всего 26–27 литров на сто километров, а отсюда и запас хода по шоссе у него больше трехсот километров на одной заправке. Так что эти грузовики нашему отряду тоже очень полезны будут, серьезно увеличивая его мобильность и маневренность…

Сергей все медленнее договаривал последние слова, одновременно с этим быстро обдумывая неожиданную мысль, пришедшую ему в голову буквально только что, в процессе осмотра грузовиков.

«Итак, имеем четыре грузовых “опеля”в хорошем состоянии, это, если их пехотой из пленных нагрузить, примерно на сто человек, или два местных взвода, хватит… Да плюс наш трофейный “опель”, да плюс пару-тройку наших ЗиСов можно в хвост колонны добавить, типа трофейные, захватили у русских… И плечо переброски тут небольшое, можно несколько рейсов сделать, а пехота у нас сейчас будет злая, ей после концлагеря-то до фашиста только позволь добраться… Да плюс к этому пара наших пушечных броневиков, да плюс штабной “Ханомаг” с двумя пулеметами, артиллерию брать не будем, тащить ее громоздко, да и скорость выдвижения тогда значительно упадет, так что обойдемся броневиками. Ну, на крайний случай можно у Сотникова один Т-40 в арьергард взять. Он и по окрестностям потом поездит-поплавает, и в атаке аэродрома свой крупнокалиберный ДШК весомым аргументом предъявит. Пехоту вооружить трофеями, а если переодеть тех, что на виду будут, в немецкую форму, тогда можно будет прямо с марша заехать на территорию – типа усиление из Суховоли, а разговор с постом охраны на въезде Кеша вести будет – он, после лагеря и Марины в нем, немцев уже люто и лично ненавидит, так что в общении с постовыми его злобная физиономия за их офицерское высокомерие сойдет… Или просто перебросить силы на грузовиках к аэродрому, а там атака с разных сторон, предварительно, конечно, конную разведку туда, а там, по ее результатам, план войны видно будет… Пожалуй, все может получиться, если, конечно, Трофимов согласится. Ох, чувствую, опять он ворчать по поводу изменения планов будет…»

– Товарищ бригадный комиссар, в связи с неожиданным прибавлением транспортных средств, на которых спокойно можно доставить до полуроты бойцов, причем эти транспортные средства будут однозначно идентифицируемы противником как принадлежащие немецкой армии, пришла мне на ум одна идея…

– Да ё… ёшкина кошка, лейтенант! Ты уже за… заелозил меня вконец этими своими неожиданными идеями! Сколько можно?!

– Ну что вы так волнуетесь, товарищ бригадный комиссар, – рассудительно произнес Сергей. – Это ведь не я такой, весь из себя суетной и непредсказуемый, – это просто война нынче совсем другая, иная, чем вы привыкли. Блицкриг, понимаешь ли, то есть молниеносная война, война моторов, быстрых и неожиданных маневров, стремительных перемещений сил и средств. А вместе с этим – быстрая смена оперативной обстановки, неясные и труднопредсказуемые действия противника, угрозы нашим войскам не только с фронта, но и с флангов, а иногда и с тыла. Но тут хочу подчеркнуть важный момент – быстро меняющаяся оперативная обстановка дает преимущества не только противнику, она и для нас создает некие благоприятные моменты, которые, если успевать их грамотно использовать, могут принести нам немалый успех, а немцам полный п… поражение, в общем. Ключевой момент тут – именно успевать, поэтому и приходится подстраиваться под быстро меняющуюся обстановку, меняя планы на ходу, в связи с вновь возникающими обстоятельствами. И, кстати, обратите внимание на то, что это изменение планов на ходу пока только на пользу нам шло. А сейчас я вам даже не планы изменять хочу предложить, а только немного их подкорректировать, для, так сказать, более эффективного исполнения.

Сергей достал и пристроил на крыле грузовика карту, достал карандаш и аккуратно наметил на ней маленький кружок.

– Вот, видите, это Суховоля, это рокадное шоссе, идущее почти параллельно границе от Гродно через Домброво, Суховолю и Осовец на Ломжу. А вот здесь, на его отрезке Суховоля – Осовец, поблизости от населенного пункта Гонендз, расположен наш аэродром… точнее, сейчас, скорее всего, уже бывший наш…

Проблему с доставкой захваченного автотранспорта к месту временной стоянки, где бывшие пленные расположились на отдых, кормежку, помывку и иные сопутствующие мероприятия, Сергей решил просто: посадил в кабину к каждому немецкому водителю своего бойца, а спереди и сзади колонну контролировали броневики. Водители, предварительно запуганные всяческими карами за малейшее отклонение от маршрута следования колонны, вели себя образцово, да и сама дорога много времени не заняла. Сосновник, выглядевший безмятежно спокойным, если его наблюдать сверху, с воздуха, внизу, на земле, напоминал растревоженный муравейник – шутка ли, принять под свои кроны без малого две тысячи человек, а это почти целый стрелковый полк получается. И не просто принять посидеть под деревьями, отдохнуть: тут и там горели заранее разведенные костры, на которых местные жители из недавно отбитого у немцев поселка Янув, сговоренные старшиной Авдеевым за промтовары и керосин, готовили, помимо кипятка для чая, жидкую кашу с хорошо разваренным мясом (более грубую пищу голодающим несколько дней людям сейчас нельзя) и грели воду, которой потом в отгороженных плащ-палатками закутках смывали с себя многодневную грязь изрядно воспрянувшие духом пленные. Рядом расположились импровизированные прачечные, где поселковые женщины отстирывали от грязи и вшей их обмундирование, после осмотра помощниками старшины признанное годным к дальнейшему использованию. Сами пленные, еще не перешедшие обратно в разряд бойцов Красной армии, пока, до проведения всех проверочных мероприятий и во избежание неразберихи, так и размещались в сосновнике отдельными группами численностью до роты, на которые они разделились у лагеря и которыми сюда дошли. Этими же группами, в соответствии с очередностью прибытия, они вызывались на прием пищи, помывку, медосмотр и потом на беседу с особистами.

Сергей первым делом спросил про старшину Авдеева, чтобы сдать тому новые трофеи и обсудить новые задачи. И неприятно встревожился, когда один из помощников старшины, отводя глаза, сообщил, что товарищ старшина сейчас находится у товарища старшего политрука… и новая отрядная медсестра тоже сейчас там. Уточнив, у какого именно товарища старшего политрука, и узнав, что это «тот, который повыше, чернявый такой, дюже строгий», Сергей быстрым шагом направился к месту, где расположились особисты, старательно пытаясь обуздать бурлящие внутри злобу и бешенство. Этот старший политрук, один из двух взятых в рейд помощников Трофимова, не понравился Сергею сразу. Не понравился внешне – высокий, смазливый и всячески подчеркивающий свои внешние данные, одетый в новую, с иголочки, форму, весь такой наглаженный и начищенный, преувеличенно чистенький, словно он не на войне, а на параде или где-нибудь в приемной высокого начальства обретается. Не понравился внутренне – своим гонором и спесью, своим высокомерным и пренебрежительным отношением ко всем, кого он считал ниже себя, а в эту категорию, судя по его поведению, входили все в отряде, кроме его начальника. Вот с Трофимовым особист был преувеличенно уважителен и услужлив. Впрочем, наблюдая со стороны это сочетание высокого искусства подхалимажа и надутого чванства, Сергей поначалу только посмеивался – он, за свою богатую событиями и встречами прошлую жизнь, таких вот кичливых подхалимов навидался, а потому был твердо уверен, что и как люди они дерьмо, и как работники хуже некуда, но бригадному комиссару виднее – это его подчиненный и его заботы. Первый тревожный звоночек прозвучал в поселке, когда этот чванливый ублюдок принялся морально топтать молоденьких парнишек-танкистов, и без того хлебнувших лиха в немецком плену чуть ли не до смерти. Тогда Трофимов вмешался и не позволил укоротить слишком длинный язык своему ретивому подчиненному, обещал разъяснить тому его неправоту сам. Видать, не помогло… А сейчас этот говнюк, скорее всего, уже выяснил, что Марина была в лагере на особых условиях, и, пользуясь отсутствием своего начальства, решил проявить себя во всей красе, докопавшись до девушки.

«Вот ведь гнилой засранец – все бы ему в свежей ране своим грязным пальцем поковыряться», – со злостью подумал Сергей, еще на подходе услышав набирающие громкость звуки мерзостной сцены – предчувствия его не обманули…

Сам чернявый «представитель власти» удобно развалился на мягкой хвойной куче, застеленной брезентом, привалившись спиной к древесному стволу и пристроив на коленях папку с бумагами, а перед ним по стойке смирно вытянулись Авдеев и Марина, которой особист лениво-пренебрежительно, а скорее просто по-хамски задавал вопросы.

– Ну, и где же сейчас этот твой медсанбат?

– Так нет больше медсанбата, товарищ старший политрук. Тяжелых и лежачих немцы добили, а немногих ходячих в этот самый лагерь отправили, без медицинской помощи умирать. Врачи-мужчины сейчас в Суховоле, немецких солдат лечат. А женский персонал рассортировали по внешнему виду и используют теперь для организации «отдыха и досуга» немецких солдат и офицеров…

– А ты что – не подошла, что ли? – нагло и бесцеремонно перебил женщину особист. – Так вроде внешне ты тоже ничего. Или другая причина была?

– Была другая причина, – пока еще сдерживаясь, ответила Марина. – У меня, как вы совершенно правильно заметили, товарищ старший политрук, с внешностью все в порядке. И меня тоже поначалу для услаждения господ офицеров определили. Да вот незадача – первому же посетителю я случайно внесла серьезные осложнения в работу его половых органов. Коленом. И меня в качестве наказания отправили в лагерь, развлекать немецких солдат из охраны. А чтобы особо не рыпалась, разрешили, при условии покорности и хорошего поведения ночью, днем оказывать медицинскую помощь нашим пленным, уж как смогу, и даже дали немного самых простых медикаментов из запасов нашего же медсанбата – им они не нужны были…

– И что, – снова нагло и с каким-то садистским удовольствием перебил девушку особист, – что там ночью происходило, покорная была?

– Да, была, – с вызовом ответила Марина. – Чтобы нашим солдатикам, которые за колючей проволокой томились и умирали, хоть чем-то помочь, – была! Достаточно вам, или желаете более подробно прослушать, что именно теми ночами происходило?

– На сотрудничество с врагом пошла, сволочь?!

– Ой, божечки ж ты мой! – наигранно-удивленно пропела Марина, демонстративно нарушая строевую стойку. – Это же ж я, получаюсь, самый главный предатель Родины?! Это же ж я врага от границы на нашу территорию пропустила, а потом все бросила и бежать кинулась. Это я одна во всем виноватая – и в том, что медсанбат наш и раненых в нем эвакуировать не на чем было и что ребятушки, которые нас защитить пытались, все до одного полегли, а мы немцам достались… Кстати, вас, товарищ…

– Я тебе не товарищ, – злобно прикрикнул-пролаял особист.

– Ой, извиняюсь душевно, гра-ажданин старший политрук, действительно, ну какой же вы мне товарищ… Так вот, вас, гражданин старший политрук, среди тех ребятушек, что нас защищали, не было. Может, вы в тот момент где в другом месте с фашистами сражались? Или вы только с женщинами такой смелый и сильный?

– Молчать, сука! Подстилка немецкая! – буквально завизжал особист, вскакивая. Очевидно, Марина своими последними словами попала ему не в бровь, а в глаз. – Да ты… да я тебя!

– Что ты меня? – насмешливо и зло перебила Марина. – Сразу на расстрел поведешь или тоже сначала того… попользуешься?

«Сука… Кто еще здесь сука, – ускоряя шаги, подумал Сергей. – Права девчонка – ты, наверное, только с женщинами да с арестованными такой сильный и смелый, а с настоящим врагом воевать, так ты, собака ты женского рода, в особом отделе пристроился, подальше от передовой. И теперь терзаешь несчастную и без того натерпевшуюся девчонку, которую не смогли сломать немцы, а теперь собрался ломать ты, мерзкое животное в человеческом облике. Ну, сука позорная, я тебя сейчас угомоню…»

Сергею оставалось всего пару шагов, чтобы дотянуться до горла этого языкатого ублюдка и прекратить его словесный понос, но говнюку снова повезло – с другой стороны к месту перебранки выскочил бригадный комиссар, который тоже, еще на подходе, многое увидел и услышал.

– А-атставить, политрук! – проскрежетал Трофимов, нарочно опустив приставку «старший» в его звании. – Ты вообще соображаешь, что творишь?! Я тебе какие указания давал? А ты, с… собака страшная, ты что здесь устроил?!

Трофимов быстро осмотрелся вокруг, мгновенно оценивая обстановку.

Вот лейтенант Иванов, который явно собирался сделать его помощнику что-то очень плохое, а теперь остановился буквально в шаге от этого «дурака с инициативой» и выжидающе смотрит на него, Трофимова, как бы передав право суда, но ожидая справедливого приговора. Хорошо хоть так, а то мог бы и «не заметить» своего куратора и наказать этого придурка самостоятельно. Причем наказать совершенно заслуженно, но как это потом осложнило бы и обстановку в отряде и дальнейшее сотрудничество!

Вот старшина Авдеев, стоит навытяжку рядом с девчонкой… Дебил, додумался тоже, старшину отряда, можно сказать заместителя лейтенанта Иванова по тылу и хозяйству, пользующегося полным доверием самого лейтенанта и немалым авторитетом у бойцов, построить, как мальчишку, на глазах у всех, да еще, скорее всего, без особого повода… Ну натуральный дебил!

Вот бойцы отряда, еще те, которых он с собой в Сокулку привел, с которыми уже не раз воевал вместе. Собрались на крики и теперь, крепко сжимая оружие, смотрят на главного героя этого представления отнюдь не ласковыми взглядами… Он еще вчера, в поселке, себя неправильно повел, видимо, власть в голову ударила, оттого еще вчера бойцы на него косо посматривали, а уж сейчас… И ведь воспитывал придурка совсем недавно, после того инцидента в поселке, объяснял, что особист хоть и власть немалую имеет, но в своей работе людей не только и не столько этой властью глушить должен, а в первую очередь их понимать. Понимать человека, его душу, его мотивы, его стремления и мечты, для этого настоящий особист должен уметь построить беседу, разговорить или поддержать разговор, получать и анализировать информацию… Много чего для этого особист уметь должен, а уж потом, после всего, после бесед и разговоров по душам, можно и властью воспользоваться, если необходимо. Объяснял, да видно, не в коня корм…

Вот бывшие пленные, столпились чуть поодаль. Пока еще сохраняют дисциплину и порядок, пока их временные командиры еще контролируют их, разделенных на части, но если они сейчас сломают это разделение и ринутся всей толпой… тогда и Трофимова вместе с его помощниками, да и самого Иванова вместе со всеми его бойцами эта неуправляемая толпа просто-напросто сметет и затопчет… Нет, он все-таки настоящий дебил, додумался на глазах пленных докопаться до девчонки, которая, жертвуя собой, лечила и спасала их в лагере, кого только могла. И через свою дурацкую выходку теперь создал такую кучу сложностей!

Оценив глубину проблемы, Трофимов снова вернулся взглядом к лейтенанту Иванову, пару секунд померялся с ним взорами, а потом резко развернулся к виновнику скандала.

– Ты вот что, политрук… – снова демонстративно понизил того в звании, пусть пока только на словах. – От исполнения своих обязанностей ты временно отстранен – до особого распоряжения…

– Но, товарищ бригадный комиссар… – заблеял тот, явно не понимая или не желая понимать, до какого накала он только что довел обстановку в отряде.

Трофимов, сам уже заведенный не на шутку, приблизился к своему помощнику вплотную и тихо выдохнул ему прямо в лицо:

– Ты что, засранец, до сих пор не понял, что ты наделал? Ты действительно такой дурак или притворяешься? Хотя так талантливо притворяться невозможно, и ты, пожалуй, действительно натуральный дебил. И как я раньше этого не замечал? Я тебе вчера зачем столько времени твои ошибки объяснял, растолковывал, тупая ты башка? И ты мне вчера сказал, что все понял, что больше не повторится, а сегодня что устроил?! В общем, так: ты сейчас будешь вести себя тише воды и ниже травы… Понял ты меня, осел самонадеянный? И все мои распоряжения – любые распоряжения – будешь выполнять бегом и без единого слова. Иначе, боюсь, не смогу я лейтенанта Иванова от расправы удержать, а тогда ты о своих дурацких выкрутасах ох как пожалеешь… Ты все понял, позор нашего ведомства? – После чего отодвинулся от побледневшего особиста и продолжил уже обычным голосом: – Повторяю, от исполнения своих обязанностей ты временно отстранен, поэтому – сдать оружие. А теперь слушай мою команду: приказываю принять под охрану и оборону… вон ту кучу хозяйственного имущества, – бригадный комиссар осмотрелся, увидел вдалеке кучу рваного тряпья, куда бросали уже никуда не годное обмундирование пленных, и указал на нее горе-особисту. – В ходе несения службы разговаривать и покидать охраняемый объект без моего разрешения запрещаю. Это ясно? Приказываю приступить к выполнению поставленной задачи!

Проследив, как совсем недавно высокомерный и гоношистый, а теперь подавленный и растерянный помощник неловко перетаптывается возле кучи никому не нужного рванья, а со всех сторон доносятся сдавленные, но все же ясно различимые смешки бойцов, Трофимов, все еще злой и недовольный – собственный и ранее такой полезный помощник сейчас вместо помощи кучу проблем на ровном месте создал, будь он неладен, – дал команду Марине и Авдееву заняться своими делами, всем собравшимся на это дурацкое представление – разойтись, а лейтенанту Иванову – остаться, и, повернувшись к Сергею, жестом указал тому отойти чуть в сторону, для разговора без лишних ушей.

– Вот из-за таких вот… самонадеянных придурков многие люди и относятся к нашим «органам» с различной степенью негатива, от неприязни до ненависти, – зло проговорил Сергей, еще не отошедший от яростного желания удушить подонка. – Из-за таких спесивых и бессердечных ублюдков, которые, почувствовав власть, начинают вести себя как последние мерзавцы, как настоящие скоты, не имеющие в душе ничего человеческого. И, при всем уважении к вам, товарищ бригадный комиссар, этого… козла в моем отряде не будет – при первой же возможности вышвырну его к чертовой матери.

Трофимов тяжело вздохнул и досадливо поморщился: прав лейтенант Иванов, во всем и кругом прав. Эх, как же он вовремя не разглядел в своем помощнике эту гнильцу! Более того, всегда в пример его ставил, а взяв с собой в рейд, старшим в паре назначил… И ведь до войны ну прямо золотой человек был: и сотрудник дельный – исполнительный, инициативный, всегда под рукой, весь из себя правильный такой. Да, получается, правильным он не был, а казался только. И теперь его действительно из отряда убирать нужно – после того, как он себя таким образом проявил, толку уже не будет… Вот только где сейчас замену ему взять?

– Ладно, лейтенант, согласен, в отряде ему не место, и закончим на этом, а теперь давай делом заниматься, – перевел куратор неприятную тему разговора, – ты своими задачами, а я пойду, пожалуй, тоже с пленными побеседую, потому как этого засранца к ним теперь подпускать нельзя, тут ты снова прав, а мой второй помощник в одиночку ох и долго возиться будет. Мы ведь изначально совсем не рассчитывали, что всю толпу пленных прямо здесь, в немецком тылу, опрашивать и проверять будем, а тут ты со своими идеями… Да еще помощник мой засранцем оказался, теперь мне самому придется подключаться, и все равно – ох и долго провозимся…

– Так зачем же такие сложности городить, товарищ бригадный комиссар, – возразил на это Сергей. – Нет, то, что вам, пока мы к аэродрому метнемся, придется здесь остаться и организацию наших сил для атаки Суховоли контролировать, это необходимость и прямое следствие изменения наших планов, это действительно так. Но вот чтобы самому опросом пленных заниматься, упуская контроль обстановки, это, как мне кажется, совершенно не ваш уровень, на это есть подчиненные. Вы не видите здесь подчиненных? Да вот же они, посмотрите – почти две тысячи человек под рукой. Неужели среди них ни одного особиста, политрука или просто грамотного командира со способностями по вашей линии не найдется? Уверен, что найдется, причем даже не один. Вам тогда только их проверить останется, а это сейчас не особо сложно – хотя бы тот же проверочный перекрестный опрос их сослуживцев провести, – и можно использовать в качестве помощников вашего особиста, причем это будут уже заведомо качественные кадры, на них смело опереться можно будет.

– Это с чего ты взял насчет качественных кадров, – недоуменно переспросил сбитый с толку Трофимов, который, действительно, такую возможность пополнить количество своих помощников даже не рассматривал – в его картине мира отбор в органы НКВД и госбезопасности должен был проходить совсем по-другому и отнюдь не так просто и быстро.

– Не понимаете? Да ведь тут все просто: если какой особист, политрук или командир до войны полным дерьмом был, вроде вон того «тряпочного часового», так его свои же бойцы, если не в первых боях, то уж в лагере бы однозначно того… Упокоили бы или немцам выдали, а немцы, кстати напомнить, особо у пленных такую информацию выспрашивали и выявленных комиссаров, партийных, а также евреев сразу расстреливали. Ну, а если даже в плену их бойцы не выдали – можете не сомневаться, люди стоящие… А остальному, если по вашей специальности они не очень, уже в процессе подучите.

Почему тогда сразу, у лагеря, вперед не вышли, не обозначились? Так и это им в плюс – не дураки, не выяснив заранее, что и как мы с пленными делать будем и по каким критериям в изменники Родины определять, они о себе заявлять и не полезли. Да мы, к слову сказать, ни особистов, ни политруков из массы пленных и не выкликали пока, а сейчас вот выкликнем…

Как только Трофимов, воодушевленный нарисованными перспективами, отправился подбирать себе новых помощников, к Сергею подошел старшина Авдеев, ожидавший поблизости.

– Виноват, командир, прощенья просим. Это все из-за меня произошло, точнее, по глупости моей – не распознал вовремя эту гниду… Ко мне, как только прибыли и на отдых размещаться стали, медсестра новая, Марина, прибежала и к раненому командиру – Кузнецов его фамилия – позвала. Он совсем плох, еще утром раненую ногу сильно разбередил, по лагерю бегая, да и потом, в дороге, его растрясло, начался сильный жар, потеря сознания. Вот он и боялся, что вас не дождется, помрет, а попросить за своих бойцов не успеет… У него в роте три бойца были, нелюдимые и сложные в отношении советской власти, да и в лагере с немецкой администрацией они как-то тесно общались – не сотрудничали, нет, и на ту сторону не перешли, но на работы, опять же, добровольно вызывались, причем не по разу, а каждый день. По нашей ситуации, получается, если еще не изменники Родины, то уж точно добровольно сдавшиеся в плен, со всеми вытекающими. Но они, эти трое, ему натурально жизнь спасли: сначала его, раненого, с собой потащили, чтобы немцы на месте не добили, потом в лагере заботились и оберегали, а еще постоянно подкармливать пытались. Вот он и попросил, чтобы им, этим троим, когда проверять да оценивать будут, еще один шанс дали, чтобы, значит, не сразу расстрел или лагеря, а может, кровью искупить позволили… Или, если уж совсем никак, тогда чтобы им спасенную жизнь командира зачли и за это послабление, какое возможно, сделали… Душевный человек – ему помирать, а он о своих бойцах переживает… Ну вот, а я, пока вас не было, поперся сдуру к особисту этому, чернявому, его из их пары товарищ бригадный комиссар вроде как за старшего оставил. Да еще Марину с собой потащил, чтобы она особисту эту троицу показала. А вышло вон оно как… Очень плохо вышло. Особист тот сразу заявил, что мы изменников Родины покрываем и что он сейчас сам во всем разберется, а потом и начал Марину пытать, допрос ей устраивать… Ну, а я тут уже ничего сделать не смог… Извините, товарищ лейтенант, моя вина – не успел понять, что он за человек, натуру его говн… Виноват, натуру его сволочную вовремя понять не смог, а через это вон какие неприятности образовались…

– Ты, Павел Егорович, себя понапрасну не вини, – прервал покаянную речь старшины Сергей. – Ты ни по званию, ни по должности с этим напыщенным ублюдком тягаться не смог бы, да я этого от тебя и не ждал, у тебя совсем другие задачи были. И с этими задачами ты и так уже на разрыв – нужен мне одновременно в нескольких местах, да к тому же я тебе только что еще несколько новых привез, так что тебе и своих проблем за глаза хватит, их бы успеть решить. А ему, этому облеченному властью подонку, что одну Марину под трибунал и лагеря подводить, что тебя вместе с ней, что весь наш отряд – никакой разницы нет. Но я с Трофимовым уже все обговорил – не будет больше этой твари в отряде, с первой же оказией в тыл его отправим… Кстати, обрати внимание на то, как бригадный комиссар лихо ситуацию разрулил: и хамскую дурость своего подчиненного прекратил, и напряженность в отряде одним махом снял – вот с ним нам действительно повезло. Так что, повторяю, никакой твоей вины в эксцессах этого морального урода нет, а вот за то, что проявил инициативу и в мое отсутствие хотел просьбу Кузнецова решить, вот за это хвалю и благодарю, это ты молодец. Поэтому прекращай себя виноватить и слушай новые задачи – война на сегодня еще не закончилась.

Итак: сейчас организуй прием и учет новых трофеев; пленных канцеляристов, что мы привезли, разделить и под отдельную охрану; потом своим снайперам скажи – пусть готовятся на боевой выход, и ты, кстати, тоже готовься, мне там особо нужен будешь, а потом найди Петрова, с собой пяток его автоматчиков захватите и вместе подходите ко второму особисту – он вроде нормальный. Я сейчас раненых проведаю, потом тоже к вам подойду, и мы из пленных для выполнения особо важного и срочного задания добровольцев отбирать будем. Да, и Петрову скажи, чтобы он ящик с немецкой лагерной картотекой, что сейчас автоматчик в легковом вездеходе охраняет, с собой забрал и особисту передал. Вопросы есть? Нет? Тогда исполняй, Павел Егорович, времени в обрез.

Подходя к месту, где отдельно от остальных обустроили раненых и больных, Сергей невольно улыбнулся: война войной, а сердцу не прикажешь. Возле заранее оборудованных Авдеевым лежанок для раненых хлопотала Марина в компании отрядных санинструкторов, а возле нее, чуть поодаль и за кустами, переминался с ноги на ногу Кеша, он же Иннокентий Беляев, он же главный связист отряда, и, кажется, он же теперь ее самый главный воздыхатель, неотрывно следящий за девушкой печально-влюбленными глазами. Похоже, он, в полном соответствии с латинским значением своего имени, до сих пор так и не решился с ней заговорить. Причем, судя по легкой улыбке, время от времени пробегавшей по лицу Марины, она воздыхателя и все его нерешительные потуги отлично видела, и это ее, похоже, весьма забавляло.

Сергей чуть изменил маршрут, подошел к Беляеву сзади и тихо поинтересовался:

– Что, так и не решился подойти? Ничего, не переживай особо, чуть позже я вам с ней какое-нибудь общее дело найду, там и познакомитесь поближе. А сейчас дуй к особисту, скажи, я прислал, после чего поможешь ему в немецких документах разбираться.

Сам после того, как Кеша, полыхнув стеснительным румянцем и от волнения забыв уставной ответ – мальчишка еще зеленый, а не технический начсостав, – умчался, подошел к раненым.

– Как он?

– Плох, – печально и встревоженно ответила Марина, без слов догадавшись, о ком идет речь. – Значительно хуже, чем вчера вечером был – температура еще поднялась, от сильного жара и боли все чаще впадает в забытье, вот и сейчас без сознания. Боюсь, как бы уже сегодня не помер, пока до госпиталя доберется.

– Госпиталь прямо сейчас недоступен – если его днем везти, тогда любой пролетающий мимо немецкий самолет и его смерть приблизит, и сопровождающим не поздоровится. Попробую под вечер отправку организовать, а пока нужно думать, чем мы ему здесь и сейчас помочь можем… Ты наши медикаменты смотрела?

– Смотрела, и все, что нашла подходящего, ему уже дала, но… по-хорошему, ему надо бы как можно скорее раненую ногу вскрывать, осколок удалить, рану на всю глубину почистить, гной и некрозные ткани убрать – тогда, может, до госпиталя и дотянет.

– А ты это сможешь здесь и сама сделать? Ты же вроде в хирургии была?

– Ну, я ведь только медсестра, хоть и операционная… – Марина с сомнением покачала головой. – Хотя если другого выхода нет и больше некому, тогда делать нечего – буду вскрывать, при таких-то вариантах. Инструменты хирургические у вас в укладках я видела…

– Тогда нечего тянуть, бери своих помощников и действуй как можно скорее, а как закончишь, подходи к особисту – не к тому мерзавцу, не пугайся, ко второму, – там мне твоя помощь в осмотре пленных понадобится. И еще несколько вопросов у меня к тебе…

После разговора Марина засуетилась в приготовлениях, а Сергей, пользуясь случаем, проведал второго болезного – избитого немцами моряка, он же Мишка-одессит, поскольку, опуская формальности в виде фамилии и звания, именно так представлялся всем окружающим. Сейчас, умело перевязанный, накормленный вкусной кашей и лекарствами, он сладко спал, но был разбужен и опрошен по водной обстановке на территории Белостокского выступа и от границы до Пинска.

Получив ответы, а затем еще раз убедившись, что ситуация на стоянке и в ее окрестностях нормализовалась и не требует его вмешательства, Сергей наконец-то смог заняться тем, ради чего и вернулся сюда – отбором из числа пленных добровольцев для атаки и захвата аэродрома Гонендз…

– Аэродром? Аэродром-то тебе на кой сдался, да еще и прямо сейчас, – озадаченно переспросил Трофимов. – Ты что, летчиком решил заделаться? Или ты, ко всему, еще и маршал авиации, а потому знаешь чудодейственные способы, как наши ВВС из той задн… из той катастрофической ситуации, в которой они оказались, вытащить?

– Ну что вы, товарищ бригадный комиссар, я никакого отношения к авиации не имею, и вообще, я горячий приверженец как раз противоположной концепции – если я не летаю, значит, и никто летать не будет… по крайней мере, никто из вражеских летчиков и с этого конкретного аэродрома.

Поняв по недоуменному лицу Трофимова, что жизненная позиция бойца ПВО, которого не взяли в авиацию, здесь доходит пока тяжело, Сергей пояснил:

– Видите ли, товарищ бригадный комиссар, в моем варианте истории есть такое выражение – его авторство приписывают многим, в том числе и самому Сталину: «Самая эффективная ПВО – это наши танки на аэродромах противника». Так вот, вне зависимости от того, кто именно это сказал, сама мысль очень здравая и конструктивная, особенно в той ситуации, в которой оказалась сейчас наша армия. Сами посудите, еще в первые дни войны наша авиация, которая, в полном соответствии с идеями глубокой наступательной операции, была сосредоточена на приграничных аэродромах, да еще и очень скученно, практически крылом к крылу, в массе своей была уничтожена именно на земле, на тех же аэродромах, – не вражескими танками, так авиабомбами или диверсионными группами, разницы особо никакой. Плюс к этому – энергичное наступление войск противника, в результате которого все приграничные и уже многие расположенные в оперативной глубине нашей территории аэродромы оказались захвачены вместе со всеми их запасами и техническим оснащением, а в ряде случаев и вместе с личным составом наземных обслуживающих подразделений.

В результате: авиации всех типов у нас осталось очень мало, да и ту немцы сбивают за счет господства их истребительной авиации в воздухе; нормальных аэродромов с твердой взлетно-посадочной полосой тоже почти нет, потому что бетонную взлетно-посадочную полосу в первую очередь делали именно на приграничных; техники и специалистов аэродромного обслуживания явно недостаточно для того, чтобы даже немногие уцелевшие самолеты грамотно обслуживать и эффективно использовать, пусть и с полевых (грунтовых) аэродромов. А немецкая авиация резвится в воздухе в полное свое удовольствие, в том числе используя уже и наши бывшие аэродромы с их ресурсами. Согласитесь, ситуация для нашей армии крайне негативная.

А что касается именно нашего отряда и именно нашего бывшего аэродрома Гонендз, так тут обстоятельства еще хуже. Аэродром этот прямо у нас под носом, всего-то примерно в двадцати километрах от Суховоли находится. И как только мы Суховолю захватим да потом немцам пару раз по мордасам надаем в их попытках город отбить, они как пить дать нажалуются высокому начальству и запросят штурмовую авиацию, нас бомбить. А ближайший к нам аэродром – вот он, только руку протянуть. И тогда немцы, используя этот аэродром, могут хоть круглосуточно у нас над головой висеть, да и любые подкрепления, включая артиллерию и бронетехнику, если что, по воздуху прямо сюда перебросить. И это может свести на нет все преимущества захвата Суховоли в плане контроля и блокирования местной логистики противника.

В общем, им этот аэродром тогда очень полезен будет, а нам, соответственно, очень вреден, и потому я хочу ситуацию как раз наоборот повернуть, разнеся там все к чертовой матери, чтобы немцы заманались потом восстанавливать, если уж он им так необходим будет. Собственно, я это и раньше планировал, но чуть позже, после штурма и захвата Суховоли, а тут, раз уж такая оказия с этими грузовиками подвернулась и время до ночи есть – почему бы план войны чуть-чуть не подкорректировать?

Вообще-то, для предстоящей боевой операции Сергею не так уж и нужно было участие пленных – силы и средства наземной охраны аэродрома сейчас, в этой победной спешке вермахта за отступающими советскими войсками, вряд ли велики, максимум стандартная пехотная рота охраны, ну и плюс к ней еще пара зениток, если успели поставить. Летчиков и аэродромную обслугу можно не считать – они как боевая сила в обороне аэродрома особой роли не сыграют. Бойцов его отряда, с учетом наличия бронетранспортера и пушечных броневиков, и без пленных было бы вполне достаточно для успешной атаки. Но тогда пришлось бы ограничиться только атакой, уничтожением всего и вся, чего смогли бы, и потом отходом – бойцы и броня понадобились бы для штурма Суховоли, да и трофеи вывозить тогда было бы некогда и не на чем, а это, как твердо считал Сергей, «не наш метод». «Наш метод» – с минимальными собственными потерями захватить вражеский объект, качественно освоить трофеи, насовать трындюлей в наглые арийские морды, что кинутся отвоевывать захваченный объект, и в случае необходимости только потом культурно отойти, увозя с собой все ценное и оставив для гостей много-много неприятных взрывающихся сюрпризов, а то и пару засад-заслонов. Неожиданный прибыток транспорта в виде немецких грузовиков позволял, помимо захвата, уже сейчас решить задачу последующего удержания аэродрома и освоения трофеев путем переброски туда бывших пленных для организации обороны. А также попутно решить еще несколько побочных задач, связанных с задумками Сергея в отношении пленных. Поэтому сейчас предстояло только отобрать из всей их массы потребное количество.

Учитывая весьма жесткий лимит времени и то обстоятельство, что провести качественную проверку такого количества пленных не то что за несколько часов – за несколько дней сложно будет, да и нужны они прямо сейчас не все, Сергей решил провести отбор требующихся ему бойцов экспресс-методом и по принципу круговой поруки. Оно, конечно, в то, что немецкая военная разведка станет пихать во временный пункт сбора военнопленных своих агентов, верилось слабо – что и у кого им там выведывать-то? – но совсем исключать эту возможность было нельзя, да и отрядные особисты перевод пленных обратно в статус бойцов вообще без проверки не поняли бы.

Поэтому не стоит вызывать добровольцев отдельно из каждой сформировавшейся для марша от лагеря группы – люди в минуты выбора и без внешнего управления обычно группируются по принципу знаю – не знаю, знаком – незнаком. Вызвавшимся предложить разделиться на мелкие группы до десяти человек по принципу, кто с кем хочет вместе идти в бой, – отсеиваются дураки, трусы, неумехи и прочий маргинальный контингент, причины отторжения которого потом предстоит дополнительно изучить особистам; потом в этих группах быстрый опрос каждого по отдельности и в стороне – все ли из одной части, или есть пришлые, малознакомые, кто кого и откуда знает, что про каждого в группе сказать может; если нет противоречий и нестыковок, тогда сверка установочных данных (ФИО, звание, часть, воинская специальность) у особиста и по немецкой картотеке, если и тут все в ажуре – боевая группа сформирована, ей команда отойти в сторону и ожидать дальнейших команд.

В качестве последней проверки Сергей доводил каждой боевой группе тот самый принцип коллективной ответственности: в бой они так отдельными боевыми группами и пойдут, и если в предстоящем бою кто-нибудь из какой группы струсит или сбежит – вся остальная группа сразу под трибунал, причем со всеми отягчающими. Так что, если вдруг что, слабому звену в боевой группе пускай они сами накосячить не дают, во избежание.

Таким нехитрым и не требующим особых изысков способом Сергей вместе с Авдеевым и Петровым достаточно быстро отобрали для предстоящего штурма аэродрома больше двухсот человек, с большим запасом. Нет, добровольцев, сразу и без раздумий захотевших воевать, было значительно больше, чуть ли не за тысячу – накушавшись прелестей немецкого плена, даже те из них, кто до войны имел некоторые претензии или недовольство советской властью, теперь рвались в бой, поквитаться с ненавистным врагом. Но остановились пока на двухстах: во-первых, больше для атаки и последующей обороны аэродрома, учитывая средства усиления, пока просто не нужно; а во-вторых, отбирали не просто всех желающих поквитаться, но людей с конкретными военными специальностями. Пулеметчики, минометчики, снайперы, саперы, зенитчики. Еще – водители, слесари-ремонтники, пара автомехаников, пара-тройка электриков. А еще – летчики, авиационные механики и специалисты по авиационному вооружению, и вообще любые специалисты частей аэродромного обслуживания, на которых у Сергея были особые планы.

К отобранным в десять боевых групп по десять бойцов пленным Сергей добавил еще по два человека: своего опытного бойца из постоянного состава в качестве временного командира и бойца из переменного состава в качестве помощника командира, а еще наблюдателя – для фиксации и сторонней оценки того, кто из пленных как себя в бою поведет. Потом короткий инструктаж, доведение боевой задачи, получение оружия и немецкого обмундирования, кому хватит, а потом ждать команды на выдвижение. Техническому составу – просто ждать, когда за ними вернутся грузовики и второй-третьей ходкой перебросят к аэродрому.

Остальных добровольцев Сергей оставил на попечение особиста и его новых помощников, уже отобранных из числа пленных, с наказом проверять их в первую очередь, чтобы потом, уже сегодня ночью, в бой – желание изнуренных и ослабленных голодом людей повоевать дорогого стоит, и его следует уважать. Трофимов подошел как раз тогда, когда Сергей заканчивал инструктаж.

– …а тех, кто разведчиками себя объявит, необходимо проверять особо тщательно и вдумчиво, не торопясь. И обязательно дать обнюхаться с нашей разведкой – те со своими и не своими быстрее определятся.

– Но почему? – недоумевающе уставился на него особист, оторвавшись от тетради, а потом, заметив свое начальство, вскочил и вытянулся в струнку.

Трофимов махнул рукой – сиди, мол, а сам тоже с интересом уставился на Сергея, ожидая пояснений.

– Да потому, что категория это малочисленная и обособленная, их вообще мало кто из обычных бойцов знает. Потому, если абвер своего человека внедряет, ему легенду разведчика очень удобно отыгрывать будет – мол, из полковой или дивизионной разведки он, а там поди проверь, кто из целой дивизии или полка его знает. Да и незаметно исчезнуть потом из расположения им гораздо проще, если что. Поэтому, повторяю, разведку проверять особо тщательно, и в этом, кстати, наша медицина здорово помочь сможет. Я Марину уже проинструктировал, на какие детали при медосмотрах особое внимание обращать нужно. С этим ясно?

Тогда вот еще важный вопрос. Всех специалистов, любых специалистов – от летчиков до простых технарей и ремонтников – необходимо учитывать особо и ни в коем случае их в бой простыми бойцами не пускать, как бы они ни просились. Слишком мало сейчас в нашей армии специалистов, и слишком расточительно их так по-глупому использовать. Особенно это касается станковых пулеметчиков и ротных минометчиков – они потом, со своим вооружением, гораздо больше пользы принесут, чем, не имея сейчас его под рукой, с винтовками в атаку попрутся, с риском в этой атаке погибнуть. Далее – всех технарей, ремонтников и вообще всех технических специалистов сразу формируйте в отдельное ремонтно-восстановительное подразделение, командиром им пока найдите воентеха или военинженера из бывших пленных и сразу ориентируйте на работу по профилю уже завтра, а сегодня пусть отъедаются и притираются друг к другу. С этим все ясно?

Еще – особое внимание связистам и совсем особое радистам – в нашей армии специалистов радиодела сейчас очень мало… Кстати, это очень странно, вроде в Осовиахиме эта линия подготовки широко была распространена, но по факту имеем то, что имеем… Так вот, повторюсь: специалистов радиодела сейчас очень мало, а хороших специалистов с опытом радиосвязи в бою еще меньше, так что любой радист на вес золота будет. Помимо этого, уже к вечеру нужно будет отдельно отобрать танкистов и автобронеходов, артиллеристов, а также любых специалистов инженерных войск – они нам сразу после штурма и захвата городка понадобятся.

Ну, и последнее на данный момент – у всех остальных бойцов тоже, помимо уровня образования и наличия профессии, нужно отдельно выспрашивать: может, кто какую военную специальность хочет освоить и почему освоить хочет именно ее. И результаты опроса обязательно фиксировать, я потом посмотрю.

Особист, который, имея звание на две ступени выше, тем не менее старательно записывал указания лейтенанта, – он отличался если и не особым умом, то сообразительностью и, в отличие от своего высокомерного и напыщенного коллеги, охраняющего сейчас кучу тряпья, статусные расклады в отряде понял правильно, – оторвался от своей тетради и вежливо уточнил:

– Извините, товарищ лейтенант, а вот эти желания простых бойцов по военным специальностям – они нам зачем?

– А затем… – доброжелательно пояснил Сергей, поскольку этот особист не быковал и вел себя прилично, потому отчего бы и ответную вежливость не проявить, – затем, что, как я уже сказал, специалистов в нашей армии сейчас явно не хватает, в том числе младших специалистов, и их все равно готовить придется, а учить того, кто хочет научиться именно этой военной специальности, и того, кому все равно, или, еще хуже, того, кто вообще учиться не хочет и делает это по принуждению, из-под палки, это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Ну и, кроме того, если человеку против его желания хоть работу, хоть службу определять, толку особого от этого все равно не будет.

Получив заверения особиста в том, что ему все понятно и все указания товарища лейтенанта будут выполнены в точности, Сергей едва успел отойти на несколько шагов, как на него напустился недовольный куратор.

– Что-то ты чересчур мудришь, лейтенант, как я погляжу. Что это за фокусы такие – кто кем хочет воевать, кто кем не хочет. У нас тут что, боевое подразделение Красной армии организовывается или кружок по интересам? Да если Родина и партия прикажет, никаких выкаблучиваний быть не должно! А то ишь – сначала начнем выяснять, кто и по какой военной специальности воевать хочет, а потом что, куда докатимся? До вопроса, хотят ли они вообще служить и Родину от фашистов защищать? Так что куда-то ты не туда повернул, лейтенант, как мне кажется. Ну, что на это скажешь?

– Что я могу сказать, товарищ бригадный комиссар, – угрюмо ответил Сергей, а сам подумал: «Вот оно, начинается: сначала идеи, потом лозунги, а люди – песчинки, лес рубят – щепки летят. Сначала вроде все для народа: “Слава советскому народу!”, “Народ и партия – едины!” Потом вроде тоже для народа, но уже с нажимом: “Даёшь сверх плана!”, “Партия – наш рулевой!”, “Планы партии – планы народа!”, “Партия сказала: ‘Надо!’”, Комсомол ответил: ‘Есть!’” А потом уже и вовсе народ не спрашивая: “Не умеешь – научим! Не захочешь – заставим!” Чем все закончилось – известно…» – Что мне вам сказать, – повторил он с горечью, – оно, конечно, если Родина и партия прикажет, тогда и танки полетят, это понятно. И если завтра война, весь советский народ, как один человек, на защиту Отечества встанет, это тоже без вопросов. Но почему же при этом у нас всегда и все через задн… через пень-колоду получается, через напряги, недовольство, а потом и через злобу, ломание через колено и ответную лютую ненависть? Почему при построении светлого будущего для людей самих людей за бесправных и бессловесных животных держат?

Нет, я понимаю, конечно, что на всех не угодишь и далеко не всегда человеку можно по его желаниям, способностям работу или службу найти, но когда можно – отчего же этого не сделать, ко взаимному удовольствию-то? А потом удивляемся – чего это отдельные несознательные товарищи советской властью недовольны. Да все потому, что даже там, где можно и даже нужно, никто и никогда интересы обычных, рядовых строителей светлого будущего не учитывает, хотя это зачастую никаких сложностей или дополнительных затрат не требует.

Вот, взять хотя бы близкий пример – ту самую троицу угрюмых, нелюдимых, недовольных советской властью сибиряков, что нашему старшему лейтенанту Кузнецову жизнь спасли и которых потом ваш деб… дурной помощник уже во враги народа записал. Побеседовал я с ними и о них с другими пленными, да и Марина потом кое-что о том, как они в лагере жили, рассказала. Знаете, почему они еще до войны себя так вели? Да потому, что по-дурацки с ними наша власть обошлась. Они ведь – все трое – потомственные охотники, промысловики, с малолетства на зверя разного охотились, дело это любят и знают. Срочную служить идти не хотели и вообще советскую власть не слишком любят, потому как индивидуалисты, это да, это есть, но когда призвали – уклоняться и прятаться не стали, пошли служить честь по чести. Да только служить они хотели, так сказать, по профилю – стрелками или, еще лучше, снайперами, тем более что снайперы они практически уже готовые были. Чуть подучить работе с оптикой, и все. И для нашей армии такое решение гораздо лучше было бы, потому что снайпера учить да тренировать не просто и не быстро, к тому же еще и природные способности для этого дела иметь нужно. А тут – нате, возьмите, три готовых отличных снайпера уже есть. Но их вместо этого – в артпульбат засунули, да еще кем – в состав орудийной прислуги, подносчиками снарядов! Ну да, парни они здоровые, крепкие да выносливые, вот им кто-то особо умный, чисто по внешнему виду, самих даже ни о чем не спросив, воинскую специализацию и определил. Они было пытались возражать, но были не поняты и жестко осажены как раз таким вот лозунгом: «Служить, где Родина прикажет!» Вот они и служили потом кое-как: и самим мучения, и командованию проблемы. Ну, и кому это нужно?

Кстати, раз уж начал, про сибиряков этих закончу. Они, хоть и были советской властью недовольны, но сволочиться и предавать не стали, к немцам на поклон не побежали. На работы ездили, это так, но для того, чтобы подкормиться и силы не потерять, сами же побег готовили и даже всякие подручные средства для этого собирали. Я у них при обыске пару больших гвоздей и моток тонкой веревки нашел. А с побегом тянули потому, что командира своего в плену бросать не хотели, ждали, может, на марше, при конвоировании в тыл, с ним бы бежать получилось. Ну, или помер бы, все одно не в плену его бросили. Вот так-то… Ладно, товарищ бригадный комиссар, заговорились мы с вами, а нам уже грузиться и выдвигаться пора…

Глава 6

Чтобы лишний раз не засветиться на шоссе и не ввязаться в ломающий график движения встречный бой – ну не могли немцы сейчас не пользоваться, причем активно, такой удобной рокадой, – колонна грузовиков и бронеавтомобилей, в сопровождении пары трофейных пулеметных мотоциклов, шла к аэродрому окольными грунтовыми проселками; причем некоторые из них даже и на карте-то не были обозначены. С этим, кстати очень своевременно, помогли местные жители из поселка Янув. Сравнив действия советской власти, пусть и не особо понятной перед войной (времени с момента присоединения в состав БССР Западной Белоруссии прошло-то всего ничего) с беспределом «нового порядка» арийских «цивилизаторов» и затем узнав, что эта самая советская власть их не бросит на произвол судьбы, отступая, но будет пытаться сдержать противника чуть дальше к границе, а в их поселке даже будет размещена на постой и отдых какая-то часть советских войск, население поселка чуть успокоилось в переживаниях за свою дальнейшую судьбу и одновременно с этим преисполнилось горячим желанием помочь. Помогли с информацией по обстановке в округе, рассказали и показали, где в окрестностях поселка скрываются мелкие группы отступающих, попутно помогли с поиском окрестных дорог, дорожек и тропинок, что знали только местные. Помогли вот и с объездом Суховоли – нашлись такие, что до войны часто туда по делам мотались, город и местность вокруг хорошо знали. Они-то и подсказали глухие, знакомые только местным жителям лесные дорожки, часто шириной всего в одну телегу, по которым тем не менее можно было легко, не обнаруживая себя, объехать Суховолю с ее постами и далее, также не выходя на шоссе, спокойно добраться до Гонендза, а там и до аэродрома рукой подать.

Но прежде, для координации дальнейших действий, а также для пополнения сил и средств огневой мощи необходимо было навестить «засадный полк» капитана Сотникова.

Когда колонна грузовиков и бронетехники выехала к месту засады с тыла, Сергей одобрительно хмыкнул – хоть он вчера при обсуждении засады и не заострял особо этот момент, но их новый «начальник артиллерии» отряда капитан Давыдов все понял совершенно правильно и свои тылы обезопасил. Выезд на речную луговину контролировала полковая пушка, установленная и замаскированная очень удачно: чуть сбоку, чтобы не прямо по курсу движения, и в полосе густого кустарника, так, что не сразу и обнаружишь, а заполучить, пусть даже в лобовую броню, увесистый шестикилограммовый снаряд, хоть бронебойный, хоть фугасный или осколочно-фугасный, с дистанции менее полукилометра – это даже для немецкой средней «тройки» сильно ощутимо будет, не говоря уже о более легкой броне. И если бы не конная разведка, которая в тыловом дозоре встретила их в полутора километрах от засады, а затем один из кавалеристов поспешил впереди, доложить Сотникову, то, пожалуй, их передовой пушечный броневик, шедший впереди в качестве походного охранения колонны, мог схватить фатальный для него гостинец в моторное отделение прямо на выезде из леса, при этом сразу закупорив для остальных узкую проселочную дорогу. Молодцы артиллеристы, ничего не скажешь.

Проезжая мимо пушки, снова одобрительно кивнул: расчет орудия, как и все остальные артиллеристы засады, только вчера собранный с бору по сосенке, сейчас, пока тихо и боя нет, под руководством командира орудия, тренировался в боевом слаживании, «всухую», без реального заряжания, отрабатывая наводку и прицеливание с переносом огня как по фронту, так и в глубину. И снова артиллеристы молодцы, а Давыдов – явно его указания – еще больший молодец, надо будет его здоровую инициативу чуть позже поощрить.

Капитан Сотников встретил лейтенанта Иванова как родного, с широкой, донельзя довольной улыбкой на чумазом лице. Пропыленный, в изодранном кое-где обмундировании – в горячке боя побегал-поползал, о сучки обтрепываясь, но счастливый, что твой кот наедине с полным блюдцем молока. Душеньку свою, истосковавшуюся поубивать распроклятых захватчиков, он сегодня отвел вволю, досыта и всласть, плюс трофеи отбил очень приличные, до сих пор самому не верится, и при этом вверенных ему бойцов всего семь человек полегло, да и то в основном от слепого, неприцельного ответного огня. Поэтому своего нового командира, так грамотно и эффективно спланировавшего засадную диспозицию, Сотников мысленно произвел не менее чем в Денисы Давыдовы, а оттого и видеть его рад был безмерно, в упоении даже слегка позабыв про субординацию.

– Эх, командир, жаль, не видел ты, как мы тут сегодня немца били, степных репьев им полную задницу! Ей-богу, таких люлей навтыкали, да еще и не по одному разу – любо-дорого, с нашим удовольствием!..

Сергей, еще на подъезде опознавшийся по рации и уточнивший обстановку, тоже был рад, причем больше всего рад именно малым потерям. Бес с ними, с трофеями, их еще немало будет, а вот людей не воскресишь. И пусть погибли не напрасно, Родину свою защищая, пусть долг свой солдатский выполнили до конца, но малые людские потери при условии выполненной боевой задачи – лучшая награда любому командиру. Поправка: любому настоящему командиру, а не ублюдку, посылающему людей на смерть ради какого-нибудь орденка или продвижения по службе. Поэтому, в свою очередь не заморачиваясь уставными формулировками, неподдельный и немного сумбурный восторг комэска он поддержал в том же веселом тоне:

– Вижу, вижу твою неподдельную радость, казачура ты мой разудалый. И похвалиться тебе есть чем, это тоже вижу, молодчина. Давай, рассказывай подробно, как все прошло и каковы итоговые результаты нашей засады.

– Результаты… результаты отличные, командир! И эта твоя идея насчет того, чтобы немцев из засады сверху, с деревьев, гранатами прямо в кузова закидывать, – это был просто полный пи… в смысле, замечательная идея оказалась, и очень эффективная по результатам. Как ты вчера и предполагал, немцы к нам в гости волнами шли. Первые грузовики мы по твоей команде пропустили, себя не обнаруживая, и прочухали они мимо нас, ничего вокруг не замечая, и даже по сторонам особо не смотрели, ну прям как у себя дома. Да тут еще и утренний туман – река-то рядом – нам изрядно помог незамеченными остаться. Сидим, значит, ждем. И минут через сорок примерно снова грузовики, только уже не пустые. Силы не сказать чтобы сильно малые, однако же без брони, без артиллерии – одна пехота в кузовах, ну, и пулеметы еще на крышах кабин, значит, установлены. И прут они снова без разведки, без боевого охранения, как на прогулке, честное слово… Прямо как мы в первые дни войны, когда на их подготовленные позиции без разведки, без огневой поддержки кидались, словно лоси дурные… Но это я так, командир, к слову пришлось…

Так вот, пехоту эту немецкую мы быстро и того… упокоили, в общем. Водителей прямо в кабинах, с пистолетной дистанции, почти в упор постреляли, а солдат в кузовах – гранатами. Там никто не то что выскочить – даже пикнуть не успел, а грузовики в результате нам почти целыми достались, только стекла в кабинах кое-где поменять и кузова отмыть, да еще деревянные борта изнутри осколками посекло. И снова твоя идея, чтобы дорогу перед машинами мешками с землей закидать, сработала на все сто – так-то дорога чистая и никакой засады на ней не просматривается, езжай, кто хочешь, а мешки с землей на нее в полуметровую пирамиду накидать – всего пару минут делов, и готово, их уже просто так не переедешь, даже с разгону, нужно останавливаться и эту баррикаду разбирать. Вот только с первым грузовиком немного неудачно получилось – наш бравый танкист на Т-40, как колонна остановилась, от волнения все инструкции позабыл и, не дожидаясь, если вдруг кто из засады вырвется и по дороге вдоль реки повернет, засадил ему поверх баррикады пару коротких очередей из своего крупнокалиберного пулемета – первую по мотору, а вторую по кабине. Ну, и в результате – мотор в хлам, кабина вдребезги, водителю смерть, а сам грузовик еще и загорелся в придачу, потому немчики, которые в кузове после гранат помирали, перед смертью еще и помучились немного… – И, внезапно полыхнув ненавистью, Сотников прорычал: – А и поделом сволочам, никто их сюда не звал, ублюдков фашистских!

Сергей кивнул, полностью разделяя чувства кавалериста.

– Согласен, капитан, никто их сюда не звал, а собаке собачья смерть. Хотелось бы, конечно, без излишней жестокости – мы не звери, как они, – но тут уж как судьба распорядилась. Дальше что было?

– Дальше – прибрались мы немного, местность от следов боя почистили, как смогли, горелый остов грузовика в сторону, под деревья оттащили и ветками закидали, чтобы не демаскировал позицию. Трофеи собрали, грузовики отогнали на тот берег, через луговину и в лес, там замаскировали, часа два провозились. А тут и снова супостаты пожаловали, на этот раз уже по-серьезному: бронетранспортеры, тягачи с противотанковыми пушками на прицепе, передовой мотоциклетный дозор… Вот тут опасный был момент – они, собаки, то ли чего почувствовали, то ли просто опытные оказались, но дистанцию между машинами держали очень приличную, значительно больше, чем обычно положено. И поэтому так получилось, что, когда дозорный мотоцикл заметил навал из мешков на повороте и остановился, своим сигнал подавая, замыкающий колонну бронетранспортер оказался еще за пределами участка, где ребята с гранатами изготовились. Вот он, бронетранспортер этот, когда бой начался, сдал еще немного назад, а потом и давай из своего курсового пулемета огонь на подавление вести – тогда-то у нас потери и пошли. Хорошо еще, что позицию второго нашего Т-40, как ты вчера и сказал, мы на всякий случай далеко в сторону появления противника вынесли, так что танк сбоку и даже чуть сзади этого последнего в колонне бронетранспортера оказался. Вот он из своего ДШК сначала того чересчур резвого пулеметчика утихомирил, а потом и сам бронетранспортер уничтожил. Командир, ДШК по немецкой легкой броне на самом деле дюже сильная штука, он «Ханомагу» борт навылет изрешетил и солдат в кузове, сквозь этот борт, соответственно, да и мотор потом в мелкие детали расколотил, отчего бронетранспортер, ко всему, еще и сгорел до полной невозможности восстановления. Так что ДШК – зверь-машинка, это я со всей определенностью подтверждаю.

Ну, а дальше уже просто и без затей все было. Дозорные мотоциклы, что с пулеметами в колясках были, мы сосредоточенным огнем уничтожили в хлам, бронетранспортерам опять сверху гранаты в кузова, в этот раз, как ты и говорил, без осколочной рубашки, чтобы технику особо не портить, но зато много, не жалели. Водители с тягачей – они в середине колонны шли, и артиллерийская обслуга, что при пушках, на тех тягачах ехала – они было с дороги в лес кинулись, а там автоматчики, так что убежали они недалеко, а сами тягачи со всей своей артиллерией так целенькими на дороге стоять и остались. А мы свою артиллерию даже и не задействовали ни разу, и пушечные броневики тоже – гранат сверху и автоматического оружия пока вполне хватило.

Потом всю броню, что на ходу осталась, и немецкие тягачи вместе с пушками снова на тот берег, в лес перегнали, вот теперь сидим, ждем, кто еще из вражьей сволочи на огонек заглянет. Жаль только, позиция наша уже раскрыта, потому как следы последнего боя и вон тот горелый остов бронетранспортера уже не спрячешь.

Что еще? Откровенно признаться, не поверил я тебе вчера до конца, командир. То есть нет, не так: в то, что засада наша удачной будет и что врагов мы здесь уничтожим немало, в этом я после твоих объяснений не сомневался, не думай. Но вот в том, что сможем мы у немцев технику почти неповрежденной отбить, а особенно броню ихнюю, извини, командир, оговорился – их броню, так вот, в том, что их броню мы целой отбить сможем, вот в этом я сомневался изрядно. А теперь прямо говорю – прав ты был во всем, командир, и сомневаться в твоих словах я более никогда не буду. Доклад закончил, товарищ лейтенант, жду дальнейших приказаний.

– Приказаний… – протянул Сергей, осмысливая информацию. – Значит, так, ты сейчас вместе с младшим лейтенантом Петровым пройдись по позициям засады, объясни ему, что да как устроено было, как все это в бою себя показало.

А ты, Игорь, – это уже Петрову, – возьми с собой пару-тройку своих бойцов, кто посмекалистей будет, и внимательно осмотрите тут все, что капитан Сотников покажет. Особо присмотритесь к тактике метания гранат сверху, с деревьев, в кузов – она, учитывая открытость сверху германской легкой бронетехники, нам еще не раз хорошую службу сослужить может. Будут вопросы, запоминай, потом обсудим. Да, и захвати с собой несколько бывших пленных – человек пять-шесть, пусть тоже посмотрят и потом остальным расскажут, как небольшими силами немецким непобедимым воякам по соплям можно насовать, без особых собственных потерь.

Отправив Петрова перенимать боевой опыт, Сергей, вместе со старшиной Авдеевым, осмотрел захваченные у противника новые боевые ресурсы. Трофеи его изрядно впечатлили. Еще шесть полугусеничных бронетранспортеров на ходу, все с пулеметами, в кузовах двух из них дополнительно установлены 81-миллиметровые минометы, а это готовые подвижные огневые точки достаточно высокой мощности и защищенности. Три отличных, высокопроходимых шестиколесных артиллерийских тягача, они же L2Н43, они же «передки Круппа», они же «шнауцеры», в дополнение к уже имеющимся. Эти, правда, не грузовики общего назначения, а именно арттягачи, то есть со специальными четырехместными кузовами для расчета и боеприпасов, но они и как тягачи артиллерии очень полезны будут, да и кузова их, если что, на обычные грузовые поменять недолго. К ним три немецкие 37-миллиметровые противотанковые пушки, причем вместе с боезапасом – тоже хорошее приобретение, лишними не будут. Винтовки, автоматы, пистолеты – это уже привычно и не особо будоражит, но тоже лишним не будет.

Все перечисленное значительно усилит и огневую мощь, и маневренные возможности отряда, но гораздо важнее сейчас то, что всего этого лишился противник, засевший в Суховоле, и это еще более увеличивает шансы на успешный захват городка. Впрочем, об этом чуть позже, сейчас на повестке дня – аэродром.

Закончив беглый осмотр трофеев, Сергей нашел капитана Давыдова – тот был явно недоволен, что в сегодняшних боях его пушки пока не участвовали, но недовольство свое не выказывал и на глаза не лез, что Иванов опять-таки записал ему в плюс. Пройдясь вместе с ним по позициям артиллерии, Сергей оценил и грамотное расположение, и хорошую маскировку, отдельно похвалил Давыдова за инициативу по тренировке расчетов и, дождавшись Сотникова с Гавриловым, подытожил:

– Ну, что сказать, товарищи командиры, вы все молодцы просто, и позиции подготовили грамотно, и «засадили» образцово, все вместе, вне зависимости от того, кто уже успел по врагам пострелять, а кто еще нет. И задачи засады полностью выполнили, с потерями малыми, и трофеи знатные отбили. Теперь смотрите, что у нас дальше получается. Один взвод немецкой разведроты на бронетранспортерах мы уничтожили в Януве, здесь, судя по количеству и вооружению, был уничтожен минометный взвод и группа управления, скорее всего, вместе с командиром роты… Кстати, комэск, где его командирский планшет с картами? Там много чего интересного должно быть отмечено. Если верить показаниям пленного радиста, больше в обороне Суховоли брони нет и противотанковой артиллерии тоже нет, она теперь вся у нас, на том берегу стоит. Это есть гут, это хорошо. Из неприятного – где-то по окрестностям болтаются еще два взвода бронетранспортеров, и где они, мы пока не знаем. Поэтому, хотя вероятность того, что они сюда припрутся, крайне невелика, засадные позиции до вечера оставлять не будем – мало ли, как оно повернется. Однако, в связи с изменением обстановки, перегруппировку задействованных здесь сил и средств произвести придется.

Капитан Сотников совершенно правильно отметил, что наши позиции на этом берегу и вплоть до реки уже демаскированы следами боев, поэтому людей и технику отсюда снимаем, а следующий бой, если он будет, примет наша артиллерия во главе с капитаном Давыдовым. Соответственно, всю нашу колесную броню и один Т-40 я отсюда забираю, тебе, Давыдов, к твоим орудиям оставляю второй Т-40, трофейные грузовики и немецкие противотанковые пушки вместе с тягачами. Этого хватит, чтобы потом всю артиллерию отсюда буксировать. Еще оставлю пару немецких бронетранспортеров – водителей и пулеметчиков на них я привез, пусть, пока тихо, начинают технику и оружие осваивать, по паре бойцов с гранатами им в кузова выделит Сотников. Остальные «Ханомаги» тоже заберу, они здесь излишни будут, а нам уже сегодня в бою пригодятся. Тебе, комэск, будет новая задача – организация сбора сил и средств в окрестностях Суховоли, это мы вчера тоже обговаривали, так что грузи своих бойцов, что здесь не задействованы будут, в «Ханомаги» и выдвигайся. Ну, а мы прогуляемся чуть дальше, посмотрим, что у немцев тут поблизости летает… И не смотри на меня так умоляюще, казачура, имей совесть. Ты сегодня уже повоевал, дай другим повоевать…

Последнее, что сделал Сергей перед выездом, приказал старшине Авдееву выделить пару из своих снайперов в распоряжение капитана Давыдова, на всякий случай. При этом сделал себе в памяти зарубку на будущее – обдумать вариант совместного использования снайпера и расчета бронебойщиков одной боевой группой.

И уже отходя, резко остановился, услышав в кузове грузовика угрюмое ворчание:

– Баловство все это. Можно все проще и быстрее сделать было, никаких тебе досок, пил, гвоздей и прочей непотребной для леса дребедени… Мы, когда на кабана там или какого другого крупного зверя на деревьях засидки делали, вообще всего несколькими кожаными ремнями обходились – маскировка, опять же, тогда получше, и не надо с собой пилы, молотки, а еще всю эту скобяную ерунду таскать… Вот спросили бы нас, мы бы тогда показали, что и как… А то начальники, понимаешь, безголовые…

Бурчал старший из той троицы сибиряков, за которых просил раненый старший лейтенант Кузнецов и которых Сергей планировал определить к Авдееву снайперами, под свою личную ответственность, между прочим, выдержав при этом нелегкий разговор с Трофимовым. И вот теперь эта… зараза неблагодарная, не успев еще себя никак в бою проявить, начинает вносить разлад и брожение в головы своих новых сослуживцев, подрывая их веру в командование. Оно, конечно, не особо страшно, старшина Авдеев их быстро обломает, но вот почему-то очень сильно задело Сергея такое хамское отношение, захотелось сразу и урок преподать, и остальным бойцам позиции разъяснить. Однако прыгать при этом через голову Авдеева неправильно, поэтому:

– Товарищ старшина, а ну-ка, построй бойцов из кузова вон того грузовика возле машины. Сам – рядом со мной.

Вызвал из строя всех троих, немного потренировал в выполнении команды «смирно», убирая из движений демонстративную ленцу, потом, по-прежнему держа троицу перед строем в положении «смирно», довел всем присутствующим, что дисциплину и субординацию в Красной армии никто не отменял, а потому шептаться и обсуждать бестолковость начальства есть позиция неконструктивная, подрывающая дисциплину, а потому в корне неправильная и ведущая прямиком к военному трибуналу. Правильная позиция – это когда знаешь и умеешь что-то особенное, обратиться по команде и свои знания, умения, способности на благо Родины предложить. Это всем понятно? Тогда, ворчуны на месте, остальным – вольно, разойдись. И снова повернулся к сибирякам.

– Ну, вот что я вам скажу, кержаки вы мои сибирские, сильно умные да независимые. То, что вы командира вашего спасли – это вам в зачет пошло, за это я вас от пристальной проверки особого отдела спас, а то отлились бы вам ваши ежедневные поездки на работы во славу великого и непобедимого рейха. И то, что я вас для дальнейшей службы именно по склонности вашей определить собираюсь, в снайперы, под начало товарища старшины, – это вы тоже цените, а то, если и дальше себя как свинюки неблагодарные вести будете и людей в моем отряде баламутить, я ведь и передумать могу, а тогда турну вас из отряда к чертовой матери, и снова здравствуй, особый отдел. Это первое. Теперь второе. То, что вы там вроде как что-то такое особенное умеете, о чем сейчас бойцам хвастались, это все пока пустые слова. Вы сначала свои великие охотничьи таланты и навыки реальным делом докажите, хотя бы по паре-тройке десятков фашистов уничтожьте, а потом уж и хвастайтесь своими способностями да умениями. Это понятно? И учтите – все, что я сейчас вам сказал, сказал один раз, второго разговора уже не будет. Вопросы есть?

– Нет вопросов, командир, – прогудел старший троицы. – Извиняй, бес меня попутал, не повторится такое больше. Не привыкли мы еще, что власть к нам по-доброму, вот оно и получилось… Меня Акимом кличут, а это браты мои троюродные, Ефимка и Петруха. И воевать дальше будем честь по чести, не подведем, в этом ты даже не сумлевайся. И чтобы по нескольку десятков фашистов изничтожить, за это тоже не беспокойся, это мы и больше исполним, долго ждать не придется. Только, раз уж так напрямую говорить довелось, разреши с просьбой обратиться, чтобы, значит, не разделяли нашу троицу, вместе воевать разрешили, а уж мы отслужим со всем старанием.

– Согласен, Аким, будете воевать вместе, отдельной снайперской группой, – кивнул Сергей, отлично понимая, как то, что этим сибирским бирюкам нелегко уживаться с новыми людьми в большом коллективе, так и то, что стоящая перед ним троица по сути уже полностью сработавшаяся команда, понимающая друг друга с полуслова и полувзгляда. – И командиром над вами всеми только старшина Авдеев будет. Но только имей в виду – учеников себе наравне с остальными брать будете и готовить их на совесть.

– Сделаем, командир, – снова прогудел старший, – как для себя учить будем, в этом тебе мое слово.

– Ну, тогда договорились, Аким. Павел Егорович, забирай своих бойцов, грузитесь, и будем выдвигаться…

Аэродром обозначился еще на подъезде, километра за три – взлетающим трехмоторным военно-транспортным «Юнкерсом Ю-52», он же Junkers Ju.52/3m, он же «Тетушка Ю», он же «Железная Анни», основной военно-транспортный самолет немецкой армии в этой войне. «Юнкерс» неторопливо и немного тяжеловесно взлетел, развернулся и по-прежнему неторопливо потянул в сторону границы, скорее всего, на перевалочный аэродром, за новой партией важных и нужных военных грузов.

Сергей проводил самолет завистливым взглядом, тяжело вздохнул, а в голове у него, вперемешку с ругательствами, закопошились нерадостные мысли.

«Ну вот, бл… – муха, вам и пожалуйста – полюбуйтесь на это. Еще одна наглядная иллюстрация того, почему немецкие войска нас сейчас дерут и в хвост и в гриву… А потом отдельные любители помусолить причины неудач Красной армии начального периода Великой Отечественной войны будут кричать: “Ах, блицкриг… Ах, танковые и моторизованные дивизии, которые огнем и маневром рассекали русскую оборону на большую глубину, нарушая управление и связь, создавая котлы окружения… Ах, немецкая штурмовая авиация с высокоточными и очень эффективными пикирующими бомбардировщиками, способными положить бомбу чуть ли не прямо в танк или дот, сеющими панику в рядах наших войск… Ах, молниеносные прорывы и охваты… Ах… Ах… Ах…” При этом, словно умышленно забывая или не желая вспоминать, что военная логистика – а это далеко не только и не столько обычное снабжение – зачастую бывает важнее и нужнее и тактики, и стратегии, вместе взятых. И что без боеприпасов, продовольствия и, извините, с голым задом, то есть без штанов с сапогами, никакие гениальные тактические и стратегические идеи работать не будут, а если и будут, то крайне малоэффективно. И что сила или слабость внешних и внутренних операционных линий нынче тоже определяется именно возможностью обеспечения перемещения, снабжения, организации боевой работы оперативных группировок в современной, подвижной и высокоманевренной войне, иначе все эти операционные линии так и останутся просто линиями на картах… как и получилось у нашей армии с ее “мощными фланговыми контрударами” в первые дни войны. Они сравнивают численность пехотных частей, количество боевых самолетов, артиллерийских орудий, танков и прочей боевой техники, а для понимания той задн… критической ситуации, в которой оказалась сейчас Красная армия, им надо бы сравнивать количество лошадей, грузовиков, тракторов, тягачей и другой специализированной техники военного снабжения, вроде этого вот военно-транспортного самолета, изначально созданного как раз для организации армейской логистики».

Про Junkers Ju.52/3m Сергей в своем времени читал много хорошего. Этот старомодный, даже на фотографиях выглядящий угловатым и слегка неуклюжим самолет с массивными и прочными неубирающимися колесами, позволяющими садиться и взлетать с любых, в том числе полевых, аэродромов, начал свою службу в войсках еще в далеком 1932 году, во время конфликта между Перу и Колумбией. Во время Второй мировой войны использовался на всех фронтах и выполнял при этом очень широкий круг задач: был и бомбардировщиком, и военно-транспортным, и санитарным, а еще выбрасывал воздушные и посадочные десанты, буксировал планеры, в том числе тяжелые транспортные, искал морские мины, обеспечивал почтовое сообщение и связь… Именно эти самолеты сыграли решающую роль при организации «воздушных мостов» для переброски войск, боеприпасов и продовольствия сначала в Испанию из Марокко, в первые месяцы фашистского путча, потом под Демьянском в феврале – апреле 1942 года, сумев наладить снабжение окруженной там немецкой группировки до момента ее деблокирования, затем под Сталинградом – правда, Паулюсу это уже не помогло… Потом, после перелома в Великой Отечественной войне, было еще много котлов и окружений немецких войск, куда Ю-52 возили боеприпасы и продовольствие, а оттуда вывозили раненых.

Созданный для войны, он намного пережил войну и долгие годы после нее использовался в качестве гражданского (хотя наш знаменитый Ан-2, занесенный позже в Книгу рекордов Гиннеса, его в этом превзошел). А все потому, что немецким авиаконструкторам тогда удалось создать простой по конструкции, очень надежный, неприхотливый в эксплуатации и ремонте самолет, способный при этом перевозить до двадцати бойцов с полным вооружением или до полутора тонн грузов на расстояние до тысячи километров всего за три-четыре часа.

«Вот он, этот замечательный самолетик, настоящая рабочая лошадка войны, и является, на мой взгляд, наиболее ярким символом блицкрига, то есть молниеносной войны. Не танки, артиллерия и мотопехота, а именно он, созданный немцами как самый мобильный инструмент системы военной логистики и способный быстро, практически куда угодно в своей зоне снабжения доставить и топливо для танков, и снаряды для артиллерии, и запчасти для их обширной автотранспортной машинерии, да и все остальное, что будет необходимо для рвущихся вперед, проламывающих нашу оборону механизированных соединений вермахта, – думал Сергей. – Так и получается, все как в том афоризме: для успешной войны умный изучает тактику, очень умный – стратегию, а самый умный – логистику.

А что с этим сейчас у нас? У нас, как водится, с военной логистикой все хорошо – ее нет, просто нет, от слова “совсем”. Нет выстроенной системы снабжения и переброски войск, нет материальной базы для этого – не то что таких вот, специально сконструированных именно как военно-транспортный, небольших, но вместительных и грузоподъемных, при этом простых по конструкции, надежных и неприхотливых в эксплуатации самолетов, которые в наших ВВС появятся еще не скоро, – банально не хватает обычных грузовиков и даже лошадей… Нет, ну вот что, спрашивается, делали в Испании наши военные специалисты?! Демонстрировали личный героизм, совершали боевые подвиги, хвастались на весь мир новейшими танками и истребителями… А что делали немцы? Они изучали и отрабатывали систему удаленного снабжения и переброски войск, причем на основе как раз этих вот военно-транспортных модификаций Ю-52. Они разрабатывали и обкатывали в боевых условиях системы связи, в том числе мобильной полевой радиосвязи, устанавливая рации чуть ли не в каждый танк и самолет. Они испытывали на реальных целях свои системы ПВО, в том числе малокалиберные и скорострельные автоматические зенитки. Они, наконец, не особо афишируя перед мировой общественностью свои новейшие образцы вооружений, отрабатывали организацию и взаимодействие родов войск на поле боя и достигли в этом если не совершенства, то очень больших успехов. Словом, готовясь к войне, немцы изучали логистику, а мы в лучшем случае только тактику, да и то… как говорится, в пределах компетенции… Ладно, нечего попусту душу травить, будем ситуацию понемногу исправлять, сначала здесь, под Белостоком, а потом уж как пойдет. Да и делом пора заняться, аэродром уже близко. Теперь – сначала выслать по окрестностям мотоциклетные дозоры, найти и опознаться с конной разведкой, высланной сюда ранее, оценить обстановку и наличие в ближайшей округе вражеских сил, а потом, в случае их отсутствия или небольшого количества, уже можно и поближе взглянуть на местный центр воздушной логистики вермахта».

Сам аэродром при ближайшем рассмотрении Сергея особо не впечатлил, да и как иначе. Ему, в своей прошлой жизни повидавшему немало всяких и всяческих аэродромов, этот бывший полевой аэродром ВВС РККА, больше похожий на обычный травяной луг в обрамлении деревьев смешанного лесного массива, с тоненькой грунтовкой, петляющей к нему от шоссе, в очередной раз напомнил о том, что уровень технической оснащенности и механизации Красной армии, причем даже такой ее важной и технологически сложной составляющей, как авиация, сейчас недопустимо низок и практически во всех областях намного уступает фашистским войскам. Вот вам и еще один фактор излишне высоких, неоправданных потерь первых лет войны.

Здоровенное поле в форме квадрата со сторонами метров по семьсот-восемьсот. По одной стороне – несколько строений, в одном из которых угадывается командный пункт, рядом, судя по внешнему виду, бараки для жилья летчиков и технического персонала, столовая, чуть дальше то ли баня, то ли просто помывочный пункт, еще дальше, отдельным строением, оборудован ямный туалет. На противоположной стороне просматривалась небольшая конюшня – основной транспорт в нашей авиации сейчас лошади, еще какие-то хозяйственные постройки, по краям навесы, под одним из которых видны ящики и упаковки с авиационными боеприпасами, а под другим – бочки с топливом и смазочными материалами. Еще гужевые повозки и несколько ручных тележек с различными механизмами – вот и всё инженерно-техническое обеспечение работы советской авиации перед войной. То есть совсем всё: ограждения аэродрома нет, подготовленных огневых позиций, в том числе долговременных, для обороны с земли, нет, средств противовоздушной обороны тоже нет; приходи, прилетай кто хочешь, бери что хочешь…

Заинтересованные в использовании аэродрома силы и средства ВВС РККА на нем тоже присутствовали: по периметру, частично под кронами деревьев, но в основном на виду, рядом с деревьями, похоже, на своих обычных местах стоянок расположились в некотором беспорядке краснозвездные самолеты общим количеством до полутора десятков.

И-16, он же «ишак», или «ишачок» – уже устаревший к началу войны истребитель-моноплан. Конструктивно аэродинамически неустойчивый (специально так спроектированный, для лучшей маневренности), сложный в пилотировании и аварийный, а потому очень требовательный к опыту и мастерству пилота. Тем не менее в опытных руках все еще представляющий собой грозную боевую единицу с пулеметно-пушечным вооружением, способную успешно бороться с современными немецкими истребителями и побеждать их за счет превосходства в горизонтальном маневрировании…

И-153 «Чайка», еще более устаревший истребитель-полутораплан, когда-то лучший в своем классе за счет уникальной горизонтальной маневренности, простоты пилотирования и хорошей устойчивости в воздухе, а также легкости взлета и посадки. Сейчас, как истребитель, он уже совсем никакой, ни по скорости, ни по скороподъемности, но перед войной их начали переоборудовать в штурмовики, устанавливая бомбодержатели и направляющие для пуска реактивных снарядов РС-82. Вот тут, на малых высотах, работая по наземным целям, он был еще хорош. И если бы их в первые дни войны вместо того, чтобы понапрасну жечь в явно безнадежных воздушных боях с превосходящими истребителями противника, использовать именно как штурмовики по наступающим немецким танковым и механизированным колоннам, то толку намного больше было бы…

И-15, совсем уже устаревший и практически небоеспособный «легкий маневренный» истребитель-полутораплан, в свое время блиставший в небе Испании и послуживший прототипом для И-153, а сейчас, скорее всего, оказавшийся здесь в качестве учебно-тренировочного или посыльного – их и стояло-то в сторонке всего пара штук.

Практически все самолеты имели повреждения, причем с первого взгляда было ясно видно, что наиболее значительную, фатальную часть этих повреждений они получили прямо здесь, на земле. Посеченные сверху, а кое-где и начисто срубленные пулеметными очередями крылья, изодранная пулями и осколками обшивка, пробитые пушечными снарядами моторы, тут и там воронки от малокалиберных пятидесятикилограммовых фугасных авиабомб, несколько самолетов вообще сгорели практически дотла, оставив после себя только закопченные остовы винтомоторной группы. Словом, унылое кладбище некогда грозной боевой техники, теперь своим видом навевающей только печаль и тоску…

Тем большим диссонансом смотрелась бодрая и энергичная суета «арийских сверхчеловеков», которые деловито осваивали вновь захваченный кусок «Lebensraum im Osten» (жизненного пространства на востоке). Жадные до чужого добра представители Германского фатерланда, сытые, довольные жизнью и ходом войны (пока еще, с… самки собаки), беззаботно обживали и переделывали под свои запросы территорию аэродрома. На дальнем, противоположном краю поля стоял под разгрузкой еще один пятьдесят второй «юнкерс», брат-близнец недавно взлетевшего, на другой стороне расположилась пара небольших самолетиков и три немецких десантных планера, а по периметру наблюдались многочисленные штабеля бочек, ящиков, мешков, канистр и прочей тары со всяким разным военным и хозяйственным имуществом.

Обеспечивали всю эту радостную суету аэродромной команды, помимо трофейных лошадок, весьма обильные средства малой механизации в виде легких и тяжелых мотоциклов, из них пара с пулеметами, таскавших за собой легкие одноосные прицепные тележки. В такую легко помещается несколько патронных ящиков или столитровая бочка с топливом. А сами завоеватели с комфортом перемещали свои тушки из конца в конец аэродромного поля на велосипедах.

– Так, посмотрим, что тут у нас – что сегодня бог послал Альхенсу, – пародируя знаменитый роман Ильфа и Петрова, пробормотал Сергей, с высокого дуба разглядывая в бинокль жизнерадостную суету на аэродроме. – Ну, с нашими самолетами все понятно – вся техника битая, к эксплуатации по своему прямому назначению не пригодная. В настоящий момент интересует только как источник запчастей, а также съемного пушечно-пулеметного вооружения и боеприпасов… Вот еще реактивные снаряды надо будет собрать, очень они нам скоро пригодятся… И направляющие к ним не забыть, да… А чем порадуют завоеватели? О, еще один транспортный «юнкерс», – ну ты посмотри, прямо наваждение какое-то, или, как говорят отдельные любители всяких эзотерических учений, это знак. Знак в том смысле, что такой удобный и полезный в плане организации воздушного снабжения самолет у нас в пользовании будет смотреться совсем не хуже, чем у противника, и пользы очень много принесет. Воздушный мост снабжения при помощи его одного, конечно, организовать не получится, но в тот же Белосток, или даже под Минск слетать, важные сведения или документы быстро доставить, кое-чего отвезти-привезти – это легко. Да и захватить самолет сейчас, когда он спокойно и нараспашку стоит под разгрузкой, въезд на поле еще свободный, а все немчики на аэродроме расслаблены и не ожидают нападения – задача вполне реальная. А может, кстати, даже и не только его одного захватить – разгружают его энергично, видимо, интенсивность грузопотока здесь приличная, и, значит, скоро можно ждать второй такой же самолет, а это уже перспективы… Ишь, столпились у правого грузового люка, копошатся там, прямо как трудолюбивые муравьи… И что это интересно они из него такое габаритное, вытаскивают? Ну-ка, ну-ка! Полугусеничный мотоцикл они наружу тащат, вот оно что! Очень интересная машинка, специально разработанная в качестве легкого тягача и именно с условием, чтобы он при перевозке свободно помещался внутри пятьдесят второго «юнкерса». Его сначала для парашютных и горно-егерских частей планировали, а потом и на аэродромах оценили, как буксировщик самолетов и вообще, как многофункциональный тягач. В нашем случае это готовый буксировщик легких орудий и минометов, причем и по бездорожью, и по узким лесным тропам в составе малых маневренных огневых групп. Вещь!.. Будем брать…

Малые самолетики – тоже очень полезное приобретение будет. Это, судя по всему, «шторьхи», легкие самолёты разведки и связи, специально спроектированные в рамках концепции «короткий взлет и посадка». Могут садиться и взлетать где угодно, причем не только на дороги, но даже на поляну лесную сесть и взлететь могут… Немецкие десантные планеры – они нам, в принципе, сейчас ни к чему, только вооружение пулеметное с них снять… Зато теперь ясно, как немцы так быстро и легко аэродром захватили. Бомбежка, штурмовка, потом, под прикрытием огня своей авиации, посадочный десант, и вуаля, – осваивай новую линию снабжения войск, перебрасывай все нужное для войны…

Кстати о нужном, а натащить-то эти гребаные завоеватели сколько всего уже успели, мама дорогая! И сложено все культурно, аккуратно, с истинно немецким педантизмом. Причем, судя по количеству и ассортименту, немцы, используя Ю-52, организовывают на только что захваченный аэродром плечо снабжения, и скоро все эти штабеля начнут растаскиваться автотранспортом по разным частям и подразделениям на территории Белостокского выступа. Опять все правильно – аэродром расположен возле удобного рокадного шоссе, по которому можно весьма быстро перебрасывать то, что передовым наступающим частям нужно срочно: боеприпасы, топливо, легкое вооружение для быстрой замены вышедшего из строя, да и вообще, все, что может поместиться в «Тётушку Ю»… А уж помещается в нее немало… Причем, помимо «расходников», то есть боеприпасов, топлива, продовольствия и тому подобного, есть и разные особо нам полезные вкусности. Вон в тех здоровых оружейных ящиках, судя по их размерам и стоящим рядом специальным металлическим коробам с пулеметными лентами, новенькие пулеметы МГ-34 должны быть уложены. А значит, и другое стрелковое вооружение под немецкий патрон здесь найдем… в довесок к самим патронам. И еще, помимо всего остального добра, здесь обязательно должны найтись гранаты, мины, взрывчатка и средства взрывания… В общем, как говаривал приснопамятный Жорж Милославский в комедии Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию»: «Это я удачно зашел!» Так, хорошо, теперь – как и чем наши доблестные арийские завоеватели собираются свое добро охранять и оборонять? Нет, ну что тут скажешь, – непроизвольно поморщился Сергей, опуская бинокль, – знаменитый немецкий орднунг, точнее «Ordnung muss sein» в действии – все делается как положено и в полном соответствии с инструкцией. Положено прикрывать аэродром, пусть даже не свой, а совсем недавно захваченный, средствами ПВО – пожалуйста. По краям поля на перекрещивающихся курсах уже установлены две скорострельные 20-миллиметровые автоматические зенитки 2 cm FlaK 38. Отличные, кстати, зенитки, скорострельные, мобильные, простые по устройству и неприхотливые в использовании, пригодные не только самолеты сбивать, но и с наземной легкой бронетехникой бороться.

Сергей, высмотрев зенитки с дежурными расчетами в бинокль, только злобно сплюнул.

– Ну вот, нате, возьмите… Посмотрите только, какие цацочки… А у нас, блин горелый, все, как всегда! Наши «специалисты» черт-те сколько мудохались, типа пытаясь наладить производство 20-миллиметровой автоматической зенитки, просто на блюдечке преподнесенной нам немцами в том же 1930 году, когда они сами приняли эту зенитку на вооружение, – так и не смогли. И ведь немцы, причем за большие деньги в валюте, между прочим, предоставили нам всю техническую и технологическую документацию, а вдобавок к ней – два работающих образца пушки в металле, да все без толку… А потом говорят: «Сталин кровавый тиран… Сталин за срыв планов производства расстреливал и наказывал по малейшему поводу и даже без повода…» Вот тут товарищ Сталин явно недосмотрел и недонаказал, да… И вот теперь, за неимением мобильных отечественных зениток, ничего не остается, как захватывать и осваивать трофейные немецкие.

Положено, чтобы охраняемый периметр был защищен от свободного доступа не только активными (караулы, патрули), но и пассивными (ограждение) средствами охраны, – пожалуйста. Уже вкопаны по периметру поля деревянные столбы в два ряда, уже прокладывается по ним ограждение из колючей проволоки… Стоп, а это что такое? Неужели и здесь без наших пленных не обошлось?

Сергей чуть подкрутил настройки бинокля и присмотрелся внимательнее – точно, так и есть! Колючку тянула группа пленных, человек десять, а контролировали и подгоняли их несколько вооруженных солдат из аэродромной охраны. Вторая, более многочисленная группа пленных, тоже под надзором и подгоняемая пинками солдат охраны, работала у подходящей к аэродрому грунтовки, сооружая из свеженапиленных досок помещение контрольно-пропускного пункта и копая рядом яму под будущее пулеметное гнездо, а режим охраны пока обеспечивал стоявший чуть в стороне мотоцикл с пулеметом.

– Ну да, ну да, как же. Трудолюбивая немецкая нация, педантичные и дисциплинированные любители пресловутого «немецкого порядка». Вот только порядок свой, получается, они любители организовывать чужими руками, и это еще в Первую мировую проявилось, когда наши пленные у них в Германии на фермах и заводах горбатились. И сейчас – вот вам, пожалуйста – снова нашли себе бесплатную рабочую силу, а мне теперь думай, голову ломай, ур-р-роды, – Сергей в очередной раз злобно сплюнул, пробормотал пару ругательств и вернулся к наблюдению, напряженно просчитывая новые варианты атаки в связи с неожиданным изменением обстановки. Потому что пленные на территории аэродрома, да еще вне первоначального плана, да еще вперемешку с вооруженной охраной – это проблема. Если бы без них, так вообще не предвиделось никаких сложностей: загоняй прямо на поле колесную броню, первым делом дави зенитки сосредоточенным огнем, а потом пали вокруг, во все, что пытается оказать сопротивление. Ну, еще старайся по возможности не зацепить немецкие самолеты, чтобы потом меньше возиться с их ремонтом. И на этом все, потом останется только осваивать трофеи. Так, собственно, Сергей все и планировал изначально.

А с пленными… с пленными все гораздо сложнее, потому что их в предстоящем огневом контакте если не мы, так немцы уполовинят, это как минимум, а это очень плохо и это нам категорически не подходит… Надо думать. С другой стороны, пленные на территории аэродрома – это не только плохо, но и хорошо, потому что при определенных условиях они же нам и помогут охрану заломать… Поэтому, учитывая вновь открывшиеся обстоятельства, план штурма аэродрома немного меняется, и действовать мы будем так…

Когда по грунтовке, ведущей от шоссе к аэродрому, в облаках пыли обозначился родной германский полугусеничный бронетранспортер «Ханомаг-251», а за ним вереница германских же грузовиков «Опель-Блиц», никто из завоевателей, обживающих чужой аэродром, ни тревоги, ни опасности не ощутил. Ну, едут собратья по оружию в гости или уже под погрузку, ничего особенного, за два года кампаний в Европе такое не раз бывало. И то, что немецкие грузовики через один перемежались советскими пушечными броневиками, тоже никого не встревожило – трофеи, это известно, непобедимый вермахт сейчас много трофеев захватывает, им, вон, целый аэродром трофеем достался, со всем содержимым. А то, что едущие в гости свои трофеи сюда притащили, так это тоже только их дело – мало ли откуда камрады прибыли и куда потом отсюда поедут, может, сразу в бой.

Вот только то, что неожиданные гости уже приехали, а ни охранный периметр, ни контрольно-пропускной пункт еще не оборудованы и поэтому встретить их как полагается, с взаимными приветствиями у входа, сейчас нет никакой возможности, это плохо, это перед гостями неудобно получилось. И все неудобства из-за ленивых славянских свиней, захваченных здесь же, на аэродроме, которых прозорливое начальство люфтваффе не стало отправлять в лагерный сборный пункт и оставило тут, для выполнения тяжелых и грязных работ. А они, эти ленивые унтерменши, не ценят хорошего к ним отношения и работают нехотя, из-под палки, вот и не успели… А останавливать сейчас колонну у недостроенного остова КПП – так это будет выглядеть, мягко говоря, совсем уж непрезентабельно. Да и господин лейтенант, взирающий из головного бронетранспортера на строительство КПП, смотрит так недовольно и даже презрительно, что… пусть лучше едут, как ехали, куда там им надо…

Поэтому останавливать колонну, уже выезжающую на летное поле, никто не стал. А когда старший наряда охраны КПП, провожая технику взглядом, увидел, что гости, въезжая на аэродром, ведут себя странно и прямо от въезда их броневики разъезжаются по периметру, беря территорию под контроль, а пара броневиков уже развернула свои башни в сторону зениток, подавать сигнал тревоги было поздно. Возле КПП остановился крайний в колонне грузовик, из-за него вывернул мотоцикл с пулеметчиком в коляске, уже готовым к открытию огня, а из кузова грузовика, казавшегося до этого пустым, вдруг горохом посыпались на землю вооруженные бойцы в советских гимнастерках, очевидно, до поры лежавшие там на полу…

Сказать, что все враги на аэродроме оказались безобидными зайчиками и захват произошел без единого выстрела, значит покривить против истины – пострелять пришлось. И виноваты в этом оказались как раз те самые зенитчики, что было вполне ожидаемо, – они и по службе своей в готовности сидели, и реальный боевой опыт отражения внезапных воздушных атак имели, еще по войне в Европе. Нет, предотвратить захват аэродрома они, конечно, не смогли бы – не то соотношение огневых сил и средств, но большие неприятности, от уничтоженной брони до серьезных безвозвратных потерь личного состава, доставить смогли бы. Заметив подозрительные перемещения неизвестных броневиков, берущих под контроль территорию аэродрома, и вроде как пустые грузовики, которые сразу от въезда, один за другим, потянулись по краю летного поля в сторону, чтобы не перекрывать броне секторы обстрела, потом остановились, и из их кузовов вдруг начали выпрыгивать вооруженные бойцы в советском обмундировании, зенитчики возбудились, проворно развернули свои зенитки с неба на землю и уже изготовились к открытию огня, но… Первыми успели пострелять снайперы старшины Авдеева, заранее занявшие позиции вокруг аэродрома, а броневикам потом осталось только короткими пулеметными очередями отгонять от обезлюдевших зениток некоторых излишне ретивых вояк, которые то ли не поняли с первого раза, то ли очень уж хотели стать героями фатерланда (и, надо сказать, некоторые таки стали – посмертно).

Пленные, заслышав первые выстрелы, на которые отвлеклись их охранники, сориентировались быстро, что тоже было не удивительно – среди них, как потом выяснилось, были и летчики, причем летчики-истребители, а у них реакция и навык действий в быстро меняющейся обстановке будь здоров. Не имея развитых умений рукопашного боя, охрану, слегка растерявшуюся от наглости атакующих действий этих русских, казалось бы, уже сломленных и гонимых от границы, пленные задавили числом, да и бойцы из грузовиков подоспели, помогли. Серьезные потери были только возле КПП, поскольку там и охраны было побольше, и автоматы у той охраны имелись – ох, как же не любил Сергей такие моменты, ненавидел просто. А уж когда не только бойцы в атаке гибнут, но и ценные военные специалисты, которым, вообще-то, в рукопашной совсем не место, так и подавно. Оттого, выслушав доклад о потерях, настроение возымел прескверное, а выслушав обстоятельства захвата аэродрома немцами, помрачнел еще больше.

Этот полевой аэродром изначально имел статус вспомогательного, предназначенного для рассредоточения и обеспечения боевой работы истребительных частей 9-й смешанной авиадивизии (сад) 2-го (Белостокского) участка прикрытия госграницы, а также как аэродром подскока легкобомбардировочного полка этой же дивизии, дислоцированного значительно дальше от границы, в районе Волковыска. Соответственно, здесь имелась небольшая аэродромно-техническая команда, кое-какие запасы боеприпасов и запчастей, а также топлива и прочих эксплуатационных материалов. Перед самой войной истребительные полки 9-й сад начали перевооружать на новейшие истребители МиГ-3, и сюда временно, до момента передачи в другие части, начали переброску «ишачков» и «Чаек», где их, вместе с перегонявшими их летчиками, в первые же часы войны застал бомбово-штурмовой налет авиации противника.

Зенитного прикрытия аэродром не имел – средств ПВО и на штатные-то аэродромы базирования не хватало, не говоря уже о запасных и вспомогательных. Не имел и частей наземной охраны (обороны) – это уже головотяпство командования. Впрочем, в той чехарде с расформированием тыловых частей авиационного обеспечения и созданием «районов авиационного базирования» (РАБ) со сложной структурой подчиненности батальонов аэродромного обслуживания, затеянной командованием ВВС весной 1941 года (ни раньше ни позже, а как раз перед самой войной – уму не постижимо!), это головотяпство уже даже не особо и удивляло.

В результате авиация противника сначала спокойно, в комфортных условиях отсутствия зенитного противодействия, уничтожила наши самолеты на земле, а потом на специализированных десантных планерах доставила на аэродром немецких десантников, которые быстро подавили слабое и неорганизованное наземное сопротивление и завершили захват аэродрома со всеми его ресурсами, включая пленных. Потом десантников, уже на автомобилях, перебросили куда-то еще, а трудолюбивые «юнкерсы» начали переброску сюда сначала подразделения наземной охраны, а потом и аэродромно-технических специалистов, которые к моменту обратного захвата аэродрома практически успели подготовить его к бесперебойной работе в интересах вермахта…

После боя, пока бойцы атакующих групп, сами немного ошалевшие от своей быстрой и столь впечатляющей победы, веселыми матерками и молодецкими пинками собирали в кучу плененных врагов – гитлеровцев брали в плен, что называется, «по факту», а если точнее, то по факту удара прикладом в зубы, поскольку, ввиду неожиданности и скоротечности огневого контакта, никто из этих горе-вояк осмысленно бросить оружие и поднять руки просто не успел, – Сергей, все еще злой и раздраженный потерями, а потому сам испытывающий сильное желание съездить пару раз «по наглой арийской морде», дабы не сорваться в присутствии подчиненных – невместно – отошел в сторонку, чтобы немного успокоиться и попутно осмыслить результаты.

«Ну, так. Подведем некоторые предварительные итоги, или, как любят говорить в здешних “местечках”: таки шо мы имеем с гуся?»

Сначала общие итоги.

Аэродром захвачен, и это есть гут, это есть очень хорошо, поскольку теперь опасность переброски сюда немецкой авиации или дополнительных наземных сил, чтобы душить нас в Суховоле, снята (по крайней мере, временно, до момента, когда и если мы его отдадим). А значит, основная цель, ради которой мы сюда примчались, выполнена. Аэродром захвачен быстро, относительно тихо и с минимальными потерями с нашей стороны, что, учитывая общую внеплановость и сумбурность подготовки операции, а также весьма низкий уровень как личной, так и командной обученности и тренированности (пока еще) наших бойцов, можно признать отличным результатом.

Второй, и немаловажный, результат – захватом этого аэродрома мы немцам если и не поломали совсем, то очень сильно осложнили всю их военную логистику в полосе наступления как минимум дивизии, а то и армейского корпуса. Потому что теперь им придется сначала выяснять, что произошло с аэродромом, потом пытаться осмыслить новую для них реальность – презренные унтерменши, оказывается, могут не только бессильно и беспорядочно отступать, но и нехило так врезать по зубам на противоходе, до легкого сотрясения мозга, – потом планировать пару попыток аэродром отбить. И только потом, если отбить не удастся, искать новые пути и способы организации снабжения, переброски войск и грузов. А это мало того что снова лишнее время и потеря темпа наступления, так еще и острый кол в ж… то есть горсть пыли в глаза их штабистам. Потому что по воздуху им сюда – уже кукиш с маслом, а ножками, по земле, так это когда и как они еще организуются… Да и если все удачно сложится и мы чуть позже еще рокаду Гродно – Ломжа им перекроем, вот тогда будет немецким штабным аналитикам настоящий праздник, тогда пускай они потренируются, переброску и обеспечение войск заново, уже через другие транспортные узлы налаживая. Кстати сказать, именно немецкие штабисты, и вообще вся германская штабная школа в целом, отличаются крайне высоким педантизмом планирования, скрупулезностью учета всех мелочей при разработке операций любого уровня. Плюсы этого – учет большого числа факторов, в том числе разных мелочей, за счет чего потом обеспечивается грамотное и своевременное обеспечение боевых операций всем необходимым. Минусы – очень они не любят всякие неожиданности, и при резком изменении тщательно разработанных, согласованных по всем направлениям планов их штабную систему натурально заклинивает, а тогда скорость и адекватность принятия решений по изменившейся обстановке очень сильно падает… И это нам тоже в преимущество пойдет.

Ну, и третье – так сказать, бонус победителю – это много всяких ценных и полезных ресурсов, которые мы на этом аэродроме захватили. И прежде всего, из категории приятных неожиданностей, это наши пленные, причем не абы какие, а подготовленные еще до войны, без урезания и сокращения программ в условиях военного времени, авиационные специалисты и пилоты, ресурс очень ценный.

Теперь результаты атаки подробнее, по пунктам.

Пушечные броневики снова проявили себя отлично, и это в очередной раз показывает, что колесная броня, при условии грамотного применения, очень эффективна и в определенных ситуациях оказывается полезней танков. Вот, к примеру, как сейчас – будь у нас вместо колесных броневиков те же пушечные Т-26, мы бы за сегодня ни за что не успели и у лагеря пленных пошалить, и потом сюда, к аэродрому, добраться, да еще крюк через Сотникова сделать.

Вообще, колесная броня, особенно пушечные БА-10, которых у нас перед войной было много, практически столько же, сколько у германской армии танков всех модификаций, в моем времени себя в боях особо не проявила и особой роли не сыграла, да и потеряна была практически вся в первые дни войны. А здесь, повторюсь, при условии грамотного применения да при наличии дорог и сухого летнего периода, мы с нашей колесной броней как минимум до сентября резвиться сможем, и это тоже наше преимущество, которое, при правильной организации, нам много хорошего принести сможет. При ведении атакующих действий есть, правда, нюансы в виде развитой немецкой ПТО, но и тут не все так плохо, есть варианты, главное – не бросаться очертя голову в неподготовленные атаки на подготовленную оборону…

Пехота, а именно недавно сформированные из лагерных пленных боевые группы – чуть похуже, но, учитывая обстоятельства и уровень личной подготовленности, тоже очень неплохо. Безвозвратных потерь нет, из пятнадцати раненых только пять серьезно и два тяжело – их сегодня ночью, после штурма Суховоли, вместе с Кузнецовым надо будет в Сокулку, в госпиталь отправить. Боевой дух и так был высок, а сейчас еще и шальное ощущение легкой победы добавилось – орлы! Конечно, надо будет попозже с наблюдателями побеседовать и все действия отдельно собрать – и для методического обеспечения, и для истории (в том числе для подтверждения в НКВД боевого пути бывших пленных), но основной костяк атакующих групп для штурма Суховоли у нас почитай уже есть.

Отдельно стоит отметить работу снайперской группы старшины Авдеева – они вообще проявили себя выше всяких похвал. В частности, аэродромные зенитки вообще достались нам целыми только благодаря снайперам. Без их деятельного участия в судьбе зенитных расчетов те открыли бы огонь по броне, броня по ним, и в результате зенитки раздолбали бы в хлам… Да и броня без потерь не обошлась бы. На будущее, надо будет продумать тактику максимально широкого применения снайперов и снайперских групп в боевых действиях – везде, где только можно.

Пленные с аэродрома… Вот по этому вопросу результаты не очень, именно у них самые серьезные потери, в том числе безвозвратные. Это и понятно: без оружия, без особых навыков, без заранее согласованных действий кинулись на вооруженную охрану, а там, в суматохе рукопашной свалки… Вот тебе и убитые, но тут уж ничего не поделаешь, а ля герр ком а ля герр. Вдвойне обидно, что погибли специалисты летного и технического состава, готовить которых сложно, дорого и долго. С другой стороны, что им делать-то было, увидев нашу атаку, – в сторонке постоять? Да и если бы не мы, то они все, пожалуй, так и сгинули бы в фашистском плену бесславно, а так у них теперь снова шанс и за себя, и за своих погибших товарищей отомстить, по специальности. Да вот прямо сейчас пусть и начинают: пилотам – вражескую авиационную технику осваивать, благо пленные немецкие летуны под рукой; техникам тоже дело найдется – пусть начинают скручивать, снимать и стаскивать в кучу все мало-мальски полезное оборудование, инструмент и прочее. Если аэродром потом придется сдать, чтобы опять все это противнику не оставлять.

И вот еще что по вопросу немецкой авиации – судя по тому “юнкерсу”, что отсюда взлетел, когда мы на подъезде были, люфтваффе сюда карусель снабжения организовало: один разгружается, второй летит со своего аэродрома, третий летит на свой аэродром – минимум три самолета должно быть задействовано. Тогда, учитывая, что плечо здесь небольшое, а захваченный нами самолет практически разгрузили, второй “юнкерс” вот-вот подлетать должен. И его самое время как следует встретить, чтобы, значит, сел он культурно и ничего ему в этом не помешало, не насторожило. А это значит: броню лишнюю под деревья, пленных немцев туда же, суету на поле наши летчики и техники создавать будут, частично в немецкой форме. А чтобы внепланово стоящий до сих пор здесь “юнкерс” картину не испортил, его надо будет откатить в сторону и открыть капоты моторов – типа поломку или неполадки устраняют. Тогда, если повезет, мы и второй транспортный самолет захватить сможем, а это, с учетом планеров, которые они за собой таскать смогут, уже перспективы…

Теперь – наши дальнейшие действия. В свете всего вышеизложенного, аэродром нам теперь надо держать по-любому, и как можно дольше. Если не нам на пользу, то есть именно как аэродром для боевой работы наших ВВС, так хоть противнику во вред.

Как это у нас получится? Может довольно удачно получиться, потому как не думаю, что немцы слишком большие силы на его освобождение именно теперь смогут найти, у них, педантов, все вперед расписано было, и все ресурсы сейчас на механизированные клинья, что вгрызаются в нашу территорию, брошены, и авиация в том числе. Да, при планировании общего наступления от границы, клиньями к Белостоку и потом к Минску, они выделили силы и средства на захват второстепенного аэродрома – так то ведь для организации своих линий снабжения, и это было и логично, и рационально. А сейчас, когда мы им ссаными тряпками слегка по мордасам их арийским надавали, логистику поломали, самолеты захватили, да и много чего полезного, уже перевезенного сюда, где они снова ресурсы на повторный захват аэродрома возьмут? Это при том, что верхнее командование люфтваффе сейчас не знает ни обстоятельств захвата аэродрома, ни наших сил и средств, которые мы собираемся задействовать для его обороны. Отсюда вывод: до следующего утра, а скорее даже до следующего вечера особо настойчивых попыток отбить аэродром не будет, скорее всего, только воздушная разведка, потом штурмовой налет, и пока все. Это с воздуха, с земли, я думаю, тоже ничего серьезного немцы организовать не успеют, но перестраховаться надо. Поэтому поступим так: в обороне оставляем пару пушечных броневиков и Т-40 с ДШК в качестве весомого аргумента ПВО и ПТО и, кроме того, до взвода пехоты. Из свежих трофеев – обе зенитки, а зенитчиков мы с собой очень кстати захватили, и пулеметные мотоциклы в качестве дальних дозоров. Зенитки, кстати, вещь, и их нам обязательно, при любом раскладе, с собой забирать нужно. Поставим в кузова грузовиков, как и сами немцы частенько делают, и получим мобильную, мощную, высокоэффективную огневую точку, как против авиации, так и против легкой бронетехники. Это, пожалуй, прямо сразу сделать нужно, времени не теряя, а потом останется только переставлять их на разные, заранее подготовленные, позиции.

С этими силами, да еще на подготовленных огневых позициях и при грамотном командовании, – а уж Павел Егорович не подкачает, я уверен, – они тут даже пару дней боев продержаться смогут, если вдруг форс-мажор какой у нас под Суховолей выйдет. Но это я так, перестраховываюсь. Так что все у нас сегодня ночью должно получиться в лучшем виде… Ладно, сейчас задачи раздам, и будем готовиться к выдвижению…»

Глава 7

В настороженной тишине прекрасной белорусской ночи, чью мирную красоту и прелесть, к сожалению, уже успели порядочно испохабить ублюдочные арийские сверхчеловеки, отнюдь не пренебрегая правилами светомаскировки, упорно преодолевая ямы и ухабы неровного грунтового проселка, двигалась в сторону Сокулки небольшая автоколонна в составе передового и замыкающего пулеметных мотоциклов боевого охранения, легкового вездехода «Хорьх-901» и трех грузовиков «Опель-Блитц». В кузовах грузовиков было тесно от наваленного там «с горкой» хозяйственного имущества, которое ранее в изобилии хранилось на полковых и дивизионных складах в Суховоле и неминуемо должно было достаться немецкой армии в трофеях, но им обломилось. Там же, в кузовах, заботливо обложенные мягкими тюками с обмундированием, чтобы не трясло, в медсанбат Сокулки следовали за квалифицированной медицинской помощью тяжелораненые в сопровождении пары санинструкторов, а в кабине вездехода, не обращая внимания на своего бывшего помощника, ныне потерявшего доверие и скукожившегося на заднем сиденье, сердито сопел бригадный комиссар Трофимов.

Он, крайне сильно вымотавшись за последние несколько суток, очень сильно, до рези в глазах, хотел спать… Хотел, но не мог себе этого позволить: во-первых, потому, что старшему колонны на марше спать категорически не положено; а во-вторых, потому, что только сейчас, за те пару-тройку часов, за которые планируется их маленькой автоколонне идти до места назначения, у него есть время вспомнить и обдумать последние суматошные события. Обдумать и попытаться понять, в первую очередь для себя, когда, на каком этапе этого чертового разведрейда, будь он неладен, рейда с четко определенной поначалу задачей и точными временными интервалами, события полностью вышли из-под его контроля и понеслись вскачь бешеным галопом, словно неуправляемый табун диких лошадей. И как, бешеный пес его закусай, каким нелепым образом так получилось – в очередной раз получилось! – что он, многоопытный и изрядно битый жизнью сотрудник «органов», давно привыкший к тому, что «здесь вопросы задает он», в недавнем разговоре снова согласился с доводами этого красноречивого и убедительного шельмеца, лейтенанта Иванова, хотя в начале разговора был твердо намерен поставить на место своего излишне шустрого и самоуверенного подопечного, с завидной легкостью и уже в который раз меняющего согласованные с высоким начальством планы. А в результате что? В результате он несется сейчас по ночной дороге, опять выполняя задумки неугомонного лейтенанта. Так когда же это все началось и как оно так получилось?!..

Пожалуй, начинать воспоминания и анализ надо с того момента, когда чуть больше суток тому назад лейтенант Иванов, в первый раз уговорив его, Трофимова, отступить от согласованного плана и ломая все ранние договоренности о целях разведрейда, лихой, авантюрной атакой отбил у фашистов поселок Янув, уничтожив при этом, словно походя, взвод элитной немецкой разведывательной роты на бронетранспортерах…

Лейтенанта Иванова Трофимов нашел возле плавающих танков. Тот, с довольной улыбкой насвистывая себе под нос куплеты из «Марша советских танкистов», лазил по броне, засовывая свою физиономию во все люки и щели, попутно весело переговариваясь со старшим сержантом Гавриловым. Бригадный комиссар, еще ни разу не видевший своего подопечного таким довольным, даже когда тот осматривал трофейные бронетранспортеры, хотел было подойти, осведомиться, чего это лейтенант такой довольный – может, праздник у него какой? Так пусть поделится радостью, потому что, пока он тут песенки распевает, все остальные снова никуда не спешат, а время-то идет! Но, по давней и полезной привычке, все же сразу подходить и ломать разговор не стал, а вместо этого зашел чуть в сторону и за кусты, чтобы, оставаясь незамеченным, сначала послушать разговор – глядишь, чего интересного и полезного услышит.

И услышал, е… дрическая сила! Нет, сначала разговор его очень даже порадовал – лейтенант Иванов хвалил новейшие советские танки Т-40, да так искренне и восторженно, что у бригадного комиссара даже от сердца отлегло. Выходит, есть у нашей армии уже сейчас оружие и техника, которая вражескую превосходит, и нужно только грамотно ее применять научиться. Прямо бальзам на душу, натурально. Воспрянувший духом Трофимов только собрался подойти, как возле Иванова возник капитан Сотников, и бригадный комиссар снова затаился – очень ему интересно было, как лейтенант с упрямым и строптивым капитаном управляться будет. Нет, не то чтобы он их стравливать собирался или авторитет Иванова как-то ущемлять, но вот посмотреть со стороны, как два командира между собой отношения выстраивать будут, это и интересно, и полезно будет. Так что послушаем дальше… И тут его только что улучшившееся настроение как рукой сняло.

Вот поганцы! Это они, его даже не спросив, очередную авантюру планируют. Совсем обнаглели, песьи дети! Какая, к чертовой матери, засада? На кого? Зачем?!..

– Ну, обормоты, держитесь, сейчас я вам задницы-то надеру, – свирепо пробормотал особист и двинулся к Сергею…

– Все понятно, или еще вопросы есть? Нет вопросов? Тогда бери своих четвероногих орлов и выдвигайся, чем скорее ты место для засады подберешь, тем лучше… – закончил свои указания кавалеристу Сергей.

– У меня вопросы имеются, лейтенант, – словно чертик из табакерки, возник возле Сергея злющий Трофимов, – много вопросов имеется… Это что такое сейчас тут было, еханный бабай?! Какая еще засада, на кого, за каким чертом, и вообще – что происходит, гребаные вы вояки?!

– Товарищ бригадный комиссар! – преувеличенно радостно улыбнулся Сергей, поворачиваясь к Трофимову и одновременно коротким жестом кисти отсылая комэска. – А я как раз вас искать собирался, чтобы, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, обсудить, а потом, может быть, немного скорректировать наши дальнейшие действия и планы войны…

– Какие еще новые обстоятельства и планы, лейтенант?! Ты что, забыл, что мы сюда только за пленными пришли? Забыл, что это я, лично, генерала Хацкилевича уговаривал, чтобы он тебе этот рейд разрешил? А теперь ты мало того что снова самовольничаешь, так еще и за моей спиной свои делишки проворачиваешь, морда ты бесстыжая!..

Сергей, кинув взгляд по сторонам и заметив, что к набирающему громкость возмущенному голосу Трофимова уже начали прислушиваться окружающие, причем некоторые, чтобы лучше слышать, даже прекратили выполнять свои обязанности, слегка подпустил в голос шутливых одесских ноток, для снижения общей накаленности обстановки:

– Товарищ бригадный комиссар, таки давайте обсудим это не совсем здесь и не так, чтобы очень громко, а то прямо неудобно становится перед людями. – Потом, когда Трофимов, тоже оглядевшись, молчаливо признал целесообразность предложения Сергея и они отошли подальше от лишних глаз и ушей, продолжил уже совершенно серьезно: – Вот совершенно зря вы меня в самовольстве подозреваете, не собирался я вас так подставлять и ничего такого за вашей спиной проделывать тоже не стал бы. Просто, чем более полная информация по окружающей обстановке становится нам доступна, тем больше перед нами открывается возможностей и вариантов, чтобы подкорректировать план войны и еще сильнее напакостить фашистам, причем там, где они этого совсем не ждут… Давайте я вам сейчас объясню, как вижу сложившуюся ситуацию и наши дальнейшие действия, а вы потом уже и решите, насколько я прав в своих выводах и каковы будут наши дальнейшие действия.

Итак, изначально планировался и был согласован командованием короткий рейд в тыл врага, потом быстрый, неожиданный для немцев, штурм временного лагерного пункта сбора военнопленных и затем, по возможности, быстрый отход вместе с пленными на нашу территорию, с организацией отсекающих заслонов в случае преследования противником. Эдакий удар-отскок небольшими силами, в расчете на эффект неожиданности. При этом – скажу честно – были у меня мысли насчет того, что неплохо бы в Суховолю нос сунуть, посмотреть, что там, на наших бывших дивизионных складах, имеется. Да и насчет того, что там неплохо бы закрепиться, временно, пока добро со складов не вывезем, мысль тоже была. Но это все было так, эфемерно – скорее мечты, чем реальное боевое планирование. Я же не прыщавый восторженный юнец, понимал отчетливо, что с теми силами, с которыми мы из Сокулки в разведрейд вышли, это нереально. Поэтому, несмотря на все хотелки и мечталки, реально я планировал только освобождение пленных и их отвод на нашу территорию.

Так вот – пленных мы уже сегодня ночью, а точнее, под утро, у противника отобьем, это не проблема и вообще не вопрос. Вопрос в том, что с этими пленными делать дальше, учитывая, что по пути мы приросли кавалерией, артиллерией, бронетехникой и просто новыми бойцами, да еще и захватили очень серьезные трофеи, в результате чего боевая мощь отряда даже не утроилась, а как бы не учетверилась. В частности, вот эти новейшие плавающие танки Т-40 с крупнокалиберными пулеметами ДШК в башнях – это, при грамотном применении, мобильная и маневренная смерть всей встречной немецкой легкой бронетехнике, артиллерии, транспорту и даже, при определенных условиях, их укрепленным огневым точкам. И заметьте, это я считаю увеличение огневой мощи только по технике и тяжелому вооружению, не учитывая уже имеющегося и будущего дополнительного прироста бойцов из числа пленных, общей численностью не менее трех батальонов, или, без малого, почти полка. Наряду с этим – а недостатки, как известно, суть продолжение достоинств – существенно снизились параметры мобильности, маневренности, управляемости и скрытности нашего разросшегося отряда.

Кроме того, по пути за пленными, так уж получилось, мы освободили от немцев вот этот поселок, а в нем местное население. Причем вопрос просто пройти мимо даже не стоял. Вы же сами, своими глазами видели, что фашисты тут вытворяли, а ведь это только начало было. И как теперь с этим местным населением быть прикажете? Бросить их на произвол судьбы и уйти по своим делам? Можно, конечно, и даже оправдание этому для себя найти можно – типа мы выполняем приказ, у нас другая задача, у нас особые обстоятельства… Много еще чего придумать можно, при желании. А воюем мы тогда за кого и для кого?

Еще момент – как я только что сказал, найденный по пути обвес у нас уже сейчас очень солидный, а сколько еще разведка по окрестностям всего брошенного найдет, которое тоже захватчикам оставлять категорически не хочется, но которое еще больше нашу подвижность и маневренность ограничит?

Учитывая вышеизложенное, что в такой ситуации можно и нужно предпринять? Либо продолжить выполнение ранее утвержденного плана и выводить только пленных, бросив всех остальных найденышей, а также жителей поселка и все найденные ресурсы на произвол судьбы, либо искать пути использования «привалившего счастья» с максимальной эффективностью. Лично я твердо уверен, что второй вариант для нас и лучше, и полезней, поскольку, как я вам уже говорил, это позволит нам решить сразу несколько задач и попутно нанести противнику заметно больший ущерб…

– Вот как? – прервал Сергея Трофимов, все еще сердитый и раздраженный. – Ущерб, говоришь? И что ты на этот раз предложить хочешь – после освобождения наших пленных, сразу на Берлин повернуть?!

– Ну, не так радикально, товарищ бригадный комиссар, – улыбнулся Сергей, – мои устремления пока так далеко не простираются, но планы противника на оперативном уровне здесь, в Белоруссии, мы изрядно поломать сможем, да еще попутно и по зубам ему сильно надаем. Ведь мы мало того что приобрели очень солидную огневую мощь, причем мобильную, в виде бронетехники, так еще и находимся сейчас в «мягком подбрюшье» немецких атакующих клиньев, идущих от Гродно и Бреста. И решение здесь напрашивается само собой – укусить, грызануть посильнее, за это самое мягкое подбрюшье, чтобы наглая фашистская сволочь, тянущая сейчас свои лапы двойными клещами к Белостоку и Минску, заскулила от боли и слегка поумерила свой атакующий пыл. А если добавить конкретики, то предложить я хочу совершенно логичную и явно напрашивающуюся, после изучения последних разведданных, идею – не откладывая дело в долгий ящик, как можно быстрее атаковать и захватить населенный пункт Суховоля, после чего организовать там узел активной обороны и противника туда уже не пускать.

Сразу поясню, почему предлагаю вам именно этот вариант. Суховоля, в первую очередь из-за своего расположения, очень важный даже не в тактическом, а в оперативном отношении населенный пункт, расположенный на перекрестке двух крупных шоссейных дорог: шоссе, идущего от границы, от Августова, через Суховолю, на Кнышин и далее на Белосток, и рокадного шоссе, идущего параллельно границе и не только соединяющего между собой два крупных железнодорожных узла, Ломжу и Гродно, но и проходящего через Осовец. А что такое Осовец, мне вам объяснять не надо – этот, еще в Первую мировую войну покрывший себя неувядаемой славой, оборонительный рубеж давно у немцев как кол в жо… то есть как кость в горле торчал. Кстати, сразу говорю, товарищ бригадный комиссар, чтобы вы потом опять меня не подозревали – Осовец, как еще более важный для построения нашего оборонительного района пункт, у меня тоже в планах имеется, но это потом, попозже, как силенок накопим…

А сейчас – продолжаю про Суховолю. Этот населенный пункт очень удачно расположен и географически – вот, посмотрите на карте. Видите, за ним, чуть дальше к границе, река, один из притоков Бебжи, и примерно в том же районе расположены своим левым крылом оборонительные сооружения Гродненского укрепленного района (68-го УРа). Какие это нам создает возможности для построения эффективной обороны – сами понимаете.

Далее – помимо удобного расположения, позволяющего нам серьезно блокировать противнику снабжение и переброску войск, в том числе наглухо перекрыть важную автомобильную рокаду, в этом городке сейчас находится много всяких нужных и полезных для нашей армии ресурсов: вооружение, боеприпасы, вещевое и хозяйственное имущество; много чего еще, список длинный – все, что находилось перед войной на размещенных там складах 27-й стрелковой дивизии, было брошено при поспешном отступлении и досталось немцам. Кроме того, есть еще один приятный бонус – противник, понимая важность и удобство Суховоли для обеспечения своей военной логистики, организовал там пункт сбора трофеев, куда со всей округи свозят технику, вооружение, в том числе тяжелое, и прочие найденные полезности, которые там же и ремонтируют, восстанавливают для последующего использования в своих целях. Согласитесь, нам все эти ресурсы, крайне нужные и важные для нашей армии, совсем не помешают и уж точно нужней, чем фашистам. Поэтому, даже не учитывая остальных резонов, захват и удержание Суховоли хотя бы на время, потребное для вывоза этих ресурсов, уже оправдано.

Но есть и еще один, очень важный аспект, диктующий необходимость атаки и последующей обороны Суховоли именно сейчас. Я имею в виду пленных и их дальнейшую судьбу. Мы с вами ведь для чего весь этот рейд затеяли? Чтобы пленных наших освободить, это понятно, это необходимо – советских людей из неволи вражеской вызволить. А дальше что? Ну, вот освободили мы их, вывели на нашу территорию… Что с ними потом станет? Вы ведь лучше меня знаете, что: горнило особых отделов, допросы, тотальное недоверие ко всем без разбору. Потом, по итогам дознания, почти всем им одно решение будет: добровольная сдача в плен и оставление оружия врагу, а некоторым – так и сразу измена Родине. Пусть где-то и справедливое, а где-то и не очень – сами видите, что сейчас творится и как легко, даже без своего желания, в плену очутиться можно, но решение будет именно таким. И что дальше? Дальше – это будут уже не воины и защитники Родины, а в лучшем случае, если без расстрела, заклейменные на всю жизнь несчастные люди, и клеймо это им, в какую бы часть потом ни попали и как бы отважно там ни сражались, – оно уже все равно в биографии будет. Да и сами они после плена – пока не бойцы. По крайней мере многие из них. Деморализованные, голодные, измученные физически и морально, опустошенные – ну какие из них сейчас бойцы. Добавьте к этому ожидание неминуемого, жесткого и отчасти справедливого натиска «компетентных органов» – плен есть плен, тут особо не поспоришь, – и получается для них совсем уж унылая, безрадостная судьба.

А теперь давайте рассмотрим другой вариант: пленных, после освобождения из лагеря, чуть подкормим, организуем, вооружим да потом сразу в атаку на Суховолю и отправим – у них к фашистам теперь счет ох и дли-и-инный образовался. Дадим, так сказать, делом доказать, что плен был случайностью и они свою Родину защищать еще сильнее готовы. А тогда, при благоприятном раскладе, после боев и побед, они для советской власти будут уже не бывшие пленные, кем-то освобожденные и на нашу территорию доставленные, а полноправные бойцы нашего отряда, кровью и подвигами искупившие досадную превратность войны. Понимаете разницу, товарищ бригадный комиссар?

Трофимов, выслушавший предложения Сергея и натурально обалдевший от нарисованных перспектив, сначала несколько долгих секунд молча всматривался тому в лицо, а потом спросил тихим, напряженным голосом:

– Ты в своем уме, лейтенант? Или, может, тебе жарким июньским солнцем голову напекло? Или еще какие неприятности с организмом приключились, что ты окончательно соображалку свою потерял? Ты же сам мне недавно, после допроса пленного радиста, говорил, что в Суховоле целый пехотный батальон вермахта оборону держит, да не сам по себе, а еще и со средствами усиления из состава их полковой артиллерии. И разведывательная рота на бронетранспортерах, пусть уже и не в полном составе, тоже там дислоцирована, причем, в отличие от своего расслабленного взвода, который ты недавно так лихо перебил здесь, в Януве, там они вряд ли такими беспечными будут – это тебе как? Да ты хоть помнишь, что соотношение потерь наступающих и обороняющихся три к одному идет? Или ты что, хочешь всех только что освобожденных пленных там и положить?!

– Вот, при всем уважении, товарищ бригадный комиссар, про соотношение потерь – не надо, – быстро вклинился Сергей в монолог Трофимова, снова начавшего заводиться и повышать голос. – Я имею в виду – не надо так трагично и категорически об этом заявлять, особенно учитывая тот факт, что вы совершенно неправильно трактуете утверждение военной науки и тактики о том, что соотношение численности наступающих и обороняющихся должно быть не менее чем три к одному. Да вы и сами можете легко в этом убедиться – посмотрите только вокруг себя и сравните потери нашей обороняющейся армии с потерями немецкой наступающей. И как вам соотношение потерь?

Увидев, как сначала оторопел, а затем нехорошо прищурился Трофимов, Сергей понял, что в запале сказал лишнего и надо срочно отрабатывать назад.

– Виноват, товарищ бригадный комиссар, не так выразился, ляпнул не подумавши. Но дело в том, что приведенное вами соотношение «три к одному» и ранее, в момент его первоначального постулирования, а это еще в Первую мировую было, и теперь, уже прочно войдя в учебники тактики и военной науки, собственно к расчету или определению потерь касательство имеет весьма и весьма отдаленное. Изначально его смысл заключался в том, что, при равных условиях технического оснащения войск, для успешной атаки противника на подготовленных позициях численность наступающих должна превосходить численность обороняющихся не менее чем в три раза (а лучше – больше). Подчеркиваю – специально было оговорено, что при равных условиях технического оснащения, то есть равного оснащения пулеметами, артиллерией и иным вооружением, и только в этом случае – в случае равного оснащения сторон средствами огневого поражения – численность войск наступающей стороны в количестве «три к одному» начинала играть существенную роль в наступлении.

Позднее, с развитием огневых средств поражения и технической оснащенности войск, а также с увеличением роли этих средств в современной войне, смысл выражения изменился, и сейчас наиболее правильно, в том числе, и на мой взгляд, оно выглядит так: при равных условиях технического оснащения войск, для обеспечения эффективного наступления на противника, занимающего подготовленные оборонительные позиции, силы и средства (в том числе средства огневого поражения) наступающей стороны должны превосходить силы и средства обороняющихся не менее чем в три раза. А лучше – более, и чем более силы и средства наступающих, особенно как раз те самые средства огневого поражения, превосходят обороняющихся, тем эффективнее атака и тем лучше для наступающего результаты боя, в том числе тем меньше его потери в живой силе. Иными словами, мощь вооружения и качество огневых средств поражения может нивелировать практически любое количественное превосходство. Это представляется очевидным – если техническое оснащение неоднородно или позиция оборон не подготовлена, все становится неопределенным. К примеру, один хорошо подготовленный пулеметный расчет со станковым пулеметом, на хорошо подготовленной позиции в обороне, стоит целого взвода, а то и двух взводов, вооруженных только винтовками и наступающих по чистому полю. Ну, и как вам тогда соотношение потерь наступающих и обороняющихся?

Кстати, именно это нам сейчас на практике доказывают немецкие войска. Они создают на направлениях главных ударов чуть ли не десятикратное превосходство, но не количественное и не в живой силе, нет, – они создают превосходство именно в огневых средствах поражения, в плотности и эффективности подавляющего огня, что позволяет им массово уничтожать нашу живую силу и технику, неся при этом значительно меньшие потери. И тут уж соотношение потерь наступающих и обороняющихся вместо «три к одному» уже как бы не «один к трем» получается.

Ну, а я вам сейчас, чтобы захватить Суховолю, как раз по методу гитлеровцев поступить предлагаю, так сказать, блицкриг наоборот фашистам устроить, в отдельно взятом районе театра военных действий. То есть атаковать противника, имея подавляющий перевес в технике, в огневых средствах поражения, в плотности и эффективности огня.

– Конкретнее, – угрюмо бросил Трофимов. Он, будучи раздражен еще до начала разговора, сейчас, выслушивая и осмысливая доводы лейтенанта Иванова, постепенно приходил к выводу, что этот… эта красноречивая морда, похоже, снова права, и все его резоны захвата Суховоли убедительны, – оттого и злился еще сильнее. Опять же, судьбу пленных, если их просто освободить и доставить в наш тыл через линию фронта, Иванов описал совершенно правильно. Трофимов, сам прослуживший в «органах» много лет, прекрасно понимал, чем для многих и многих из них может закончиться проверка особого отдела. Так что и здесь Иванов прав, но… атаковать укрепленный населенный пункт, усиленный, помимо артиллерии, еще и броневыми силами… рискованно, очень рискованно. Однако, черт возьми, какая перспективная и многообещающая идея!..

– Конкретнее – все достаточно просто, – ответил Сергей, снова доставая карту. – Как вы, несомненно, знаете, один из основных постулатов военного искусства гласит, что бой нужно организовывать так, чтобы: иметь максимально возможный перевес сил и средств, лишить противника возможности маневра его силами и средствами, максимально ограничить возможности противника эффективно использовать свои войска и резервы. В нашем случае основную задачу вижу в том, чтобы предварительно, до начала штурма населенного пункта, уничтожить или максимально обескровить самый сильный козырь противника – немецкую разведывательную роту на бронетранспортерах, дислоцированную в Суховоле. Но если просто так, без затей, в лоб, атаковать полностью оснащенную, экипированную, обстрелянную и имеющую немалый боевой опыт немецкую разведроту с броней, пусть и уже неполного состава, находящуюся в обороне и поддерживаемую пехотой со средствами усиления, дело будет тяжелое и кровавое. Нет, мы ее, конечно, штурманем, это без вариантов, но вот потери у нас неизбежно будут, причем потери большие. Или очень большие – это уж как сложится, и вы, товарищ бригадный комиссар, вероятнее всего, именно эти большие потери имели в виду совсем недавно, оттого и ругались сильно.

Однако весь фокус в том, что мы так делать не будем. Мы эту разведроту с ее броней предварительно раздергаем в разные стороны и будем уничтожать по частям, на марше, из засады, или, еще лучше, в огневом мешке, – это будет намного эффективней, и уничтожение наиболее мощного в обороне Суховоли подразделения может пройти с минимальными для нас потерями. Ну, а дальше – дело техники. Причем в данном случае техники именно в прямом смысле – нашей и трофейной бронетехники, в которой теперь уже у нас будет подавляющий численный перевес. Добавьте сюда наши возможности выбора направления, времени и способов атаки, добавьте эффект неожиданности и перехвата инициативы, и вы поймете, что все преимущества на нашей стороне. Думаю, даже пехоты из числа пленных понадобится не особо много…

– Ну, и как ты собираешься немецкую разведроту «раздергивать»? – все еще язвительно прервал Сергея Трофимов. – Что, вызов на дуэль немцам пошлешь или еще как их заставишь?

– Да тут все еще проще, товарищ бригадный комиссар, – не повелся на подколку Сергей. – Вы ведь, когда вас, извините за подробности, комар в… куда-нибудь укусит, автоматически по тому месту ладонью хлопаете? Вот и немцев мы заставим автоматически хлопать… то есть реагировать на угрозы и выдвигать свои силы, частями, в те места, где нам удобно будет их уничтожать. Начнем с атаки на лагерь наших военнопленных, на которую немцы не смогут не среагировать, а потом вариантов много: атака и притворное отступление с заманивашием в огневой мешок; фланговая атака на марше; атака из засады или путем заманивания в засаду… Все будет зависеть от конкретных условий и действий противника. Для этого я комэска и отправил совсем недавно, такие подходящие места искать…

– А если не поведутся? – пожевал губами особист.

– Поведутся однозначно, товарищ бригадный комиссар, куда они денутся-то? Командиру пехотного батальона, в чьем ведении находится охрана лагеря, надо же будет как-то отчитываться своему командованию. И что он скажет по факту освобождения пленных – напали, наср… нагадили и уплыли? Кто, что – неизвестно, потому что преследование не велось? Нет, среагировать он будет обязан, в этом даже не сомневайтесь.

– Ну, хорошо, допустим, ты меня убедил в том, что захват Суховоли нам будет полезен, – нехотя кивнул Трофимов. – И в том, что захватить этот населенный пункт мы сможем без особых потерь, повторяю, допустим, что и в этом тоже убедил. Но дальше-то что? Ты собрался с горсткой бойцов, пусть даже включая бывших пленных, без танков, без нормальной артиллерии, без авиационной поддержки, здесь со всей немецкой армией воевать? Или ты думаешь, что немцы нам захват столь важного города в их оперативном тылу, этот плевок прямо в их фашистскую харю, спустят без ответки?

– Нет, ну что вы, товарищ бригадный комиссар, – улыбнулся Сергей, обрадованный тем, что Трофимов, пусть еще нехотя, со скрипом, но начинает потихоньку соглашаться с его идеей. – Конечно, со всей немецкой армией я здесь сражаться не собираюсь, да и уверен, что нам, с нашими относительно небольшими силами, этого делать не придется. Ведь тут, смотрите, какая интересная ситуация вырисовывается. Сам по себе этот населенный пункт ни нам, ни немецким войскам не нужен и не важен. Важность и нужность его и для нас, и для немцев определяется двумя обстоятельствами: наличием расположенных там ресурсов и крайне удачным стратегическим расположением, позволяющим силам, в нем дислоцированным, контролировать рокаду и важный перекресток автомобильных дорог. Однако это не центр Вселенной и не крыша мира, чтобы немцы бросили на его освобождение все силы. К тому же силы эти все уже расписаны по своим задачам, а, как давно известно, еще с Первой мировой, немецкая военно-штабная машина крайне болезненно и неохотно воспринимает такие вот неожиданные изменения планирования и логистики. Кроме того, прибавьте сюда возможное нежелание командования пехотной дивизии, в чьей зоне ответственности находится Суховоля, терять лицо перед вышестоящим командованием. Да и запрашивать значительные силы для освобождения небольшого городка, сначала успешно захваченного, а потом проср… потерянного, причем не в результате контрнаступления, не в результате крупной войсковой операции, а по причине того, что его отбил небольшой отряд в их же тылу. Поэтому, вероятнее всего, Суховолю будут пытаться вернуть сначала резервами самой дивизии, по крайней мере первое время. Так что пару-тройку дней мы этот населенный пункт и своими силами удержим. А вот дальше – и тут вы совершенно правы – дальше мы сами не выстоим, дальше нам понадобится и помощь, и поддержка.

Помощь – вывозить оттуда наши, оставленные противнику ранее, ресурсы и захваченные уже нами трофеи. Сами мы однозначно не справимся, да нам и не до этого будет. А что касается поддержки – на второй-третий день нам сюда понадобится как минимум рота средних танков Т-34, рота 82-миллиметровых минометов, гаубичная батарея и средства ПВО, лучше, если это будут мобильные пулеметные установки на базе танков Т-26… Я Хацкилевичу все материалы по ним оставил. Это из боевых подразделений, дополнительно здесь нужны будут инженерная рота и саперы, как минимум взвод, со всем своим хозяйством. И все это организовывать кроме вас, товарищ бригадный комиссар, некому, так что придется вам как минимум в Сокулку проехаться, а то и в Белосток…

Трофимов помолчал, раздумывая и машинально разглядывая карту, потом снова уставился на Сергея.

– Послушай, лейтенант, а зачем тогда, в такой спешке и суете, огород городить? Не лучше ли тогда будет пленных освободить, отвести их от лагеря чуть в сторону, в лес, там пока осмотреть-подкормить, тем временем дождаться подкреплений из Сокулки, а уже потом, через день-два, и Суховолю атаковать?

– Да тут дело в том, товарищ бригадный комиссар… – Сергей поморщился, как от зубной боли, лихорадочно обдумывая, как объяснить Трофимову очередную сложность. Сейчас как пить дать снова начнутся подозрения и недоверчивая раздражительность…

Про то, какие еще части противника, помимо собственно броневой разведывательной роты, дислоцированы в Суховоле, Сергей спросил уже в самом конце допроса, уже по инерции, не особо и надеясь на получение дополнительной информации. И тут вдруг, совершенно неожиданно, был удивлен, причем дважды. Первый раз приятно, тем, что пленный немецкий радист такой информацией обладал. Он, оказывается, был существом общительным, а натурой одухотворенной. И хоть и служил в окружении грубых, циничных, малообразованных и жестоких солдафонов (с его собственных слов), но натура его жаждала общения и атмосферы более высокого духовного порядка, а оное общение и оную атмосферу радист мог найти только в среде подобных ему личностей с тонкой душевной организацией. Вот и проводил радист свое свободное время в обществе батальонных связистов, а те принимали своего коллегу всегда с удовольствием, чему немало способствовали съестные и прочие дары, которые его грубые, циничные, малообразованные и жестокие сослуживцы грабили у местного населения во время разведывательных рейдов. Ну, а находясь все время в среде носителей самой свежей информации, радист поневоле впитывал ее немало, о чем и поведал. Вот тут Сергей удивился второй раз, причем неприятно. Буквально завтра – послезавтра ожидалось перебазирование в Суховолю остальных частей и служб пехотного полка, вдобавок к его первому батальону, несущему сейчас службу в Суховоле. Вот так новость… и планы в связи с этим надо снова и срочно, менять…

– Вот такая история, товарищ бригадный комиссар, и поверьте, мне она нравится ничуть не больше, чем вам, – со вздохом завершил доведение Трофимову нерадостных новостей Сергей. – И любое промедление здесь – оно только противнику на пользу будет, а нам во вред. Поэтому нет у нас с вами лишнего времени на подготовку штурма Суховоли, и придется для этого использовать то, что мы имеем здесь и сейчас… Но вы за это не переживайте, как я уже ранее говорил, сил и средств у нас для этого хватит, даже с некоторым избытком, а варианты наших действий, как мне кажется, любую возможную неожиданность от немцев предусматривают…

Последующие несколько часов были, пожалуй, самыми тяжелыми в жизни и судьбе Трофимова, значительно прибавив ему седых волос. Идея лейтенанта Иванова, такая заманчивая и перспективная, была очень притягательна, да и в стратегическом плане создания укрепленного оборонительного района действительно сулила огромные преимущества. Не зря, ох не зря именно в том районе один из укрепрайонов линии Молотова перед самой войной строили: рельеф и естественные препятствия благоприятствуют, реки, лесные массивы и болотистая местность – они хорошая защита и сами по себе, а будучи подкреплены инженерными заграждениями… Словом, местность там удобная и уже изрядно подготовленная для эффективной обороны, теперь еще войсками бы ее наполнить, стойкими да обученными воевать, и тогда противнику там прогрызаться – долго, кроваво, с большими потерями… Собственно, именно так и предполагалось планами обороны перед войной.

Перекресток шоссейных дорог оседлать – тоже задумка отличная и много перспектив в плане оперативном, да и стратегическом, сулит. При условии наличия достаточного количества войск – почитай, единственную рокаду между Ломжей и Гродно немцам перекрыть можно будет, а если получится Осовец отбить…

И все эти планы – все вроде бы отлично и замечательно, но… есть во всем этом одно большое НО – личное участие в этом лейтенанта Иванова… Вот это основная проблема. Потому что без него, без его знаний, опыта и таких вот, кажущихся на первый взгляд невероятными, придумок все это, скорее всего, просто неосуществимо, но в то же время его личное участие в боевых действиях… А если, не дай боже, с ним что-нибудь случится? А если вообще погибнет? Что тогда он, Трофимов, будет командованию докладывать, как объяснять? И то, что его голова тогда тоже полетит, однозначно, даже не это самое плохое – знания и опыт человека из будущего слишком важны, чтобы рисковать его жизнью, пусть даже и в такой перспективной боевой операции. А разработать планы и потом в бой не идти, командовать издалека – на это Иванов не согласится, это уже проверено, и не раз… Вот такая дилемма, и решение сейчас разрешить лейтенанту, с риском для жизни, провернуть его очередную авантюру или не рисковать и потерять заманчивую возможность провести очень эффективную боевую операцию и нанести противнику немалый ущерб, принимать только ему, больше некому.

Мучительные раздумья Трофимова разрешил сам неугомонный лейтенант, который через пару часов подошел напомнить, что время идет, пора принимать решение, и которому Трофимов откровенно объяснил основную причину своих раздумий.

– Ну, товарищ бригадный комиссар, – со вздохом протянул Сергей, – снова-здорово… А мы ведь это, помнится, недавно с генералом Хацкилевичем уже обсуждали… Ладно, давайте еще раз… Почему, как вы думаете, сюда, в эту параллельную реальность, где идет самая страшная для всего человечества война, причем именно в этот период войны и именно сюда, под Белосток, именно меня забросило? Не маршала или командарма, не крупного штабного стратега, не какого-нибудь гениального конструктора боевой техники – а их у нас после войны, поверьте, было немало, не хорошего специалиста по военной истории, досконально знающего все перипетии этой войны, наконец? Нет, я тоже в Академии штаны не просиживал и многое помню, да и потом, отдельно, интересовался, и военной историей, и историей именно этой войны, и историей развития военной техники, вооружения, но все же в этом не специалист. Так почему именно меня, именно сюда и именно сейчас? Ведь все, что я умею делать хорошо, на профессиональном уровне, это именно воевать, причем воевать на уровне батальон – полк, это там, а здесь, учитывая опыт и знания будущего, дивизию могу потянуть, но это и все, потолок… Не знаете ответа на эти вопросы? Вот и я не знаю, какие силы и каким образом, перебросили сюда мое сознание, «вселили» его в местное тело, и почему это произошло именно со мной – тоже не знаю. Но вот одно я знаю, ощущаю на уровне твердой уверенности, что моя миссия именно тут, в этих лесах и болотах, что-то изменить, по-другому, по-новому эту войну повернуть… Повторюсь – именно здесь и сейчас! Я, кстати, именно поэтому не согласился в Москву лететь, как Хацкилевич хотел. Ясно чувствую, что нет, нельзя, не ко времени это сейчас, мое место именно здесь. И до тех пор, пока я предназначенную мне миссию правильно выполнять буду, ничего со мной плохого случиться не может, в этом я тоже твердо уверен! Иначе, в случае гибели, мое появление здесь никакого смысла не имело бы, а любые теории переносов в параллельные миры – их у нас сейчас много рассматривается – неизменно постулируют, что бессмысленных перемещений не бывает… Поэтому перестаньте себя накручивать и понапрасну волноваться за мое здоровье, товарищ бригадный комиссар, и давайте при принятии решений излишние опасения конкретно за меня из условий анализа обстановки исключать…

Вот так оно и получилось в итоге, что Трофимов, под давлением трудно оспоримых аргументов, скрепя сердце принял точку зрения лейтенанта Иванова и согласился в очередной раз на его весьма рискованные предложения. А потом, наутро, события и понеслись вскачь, обгоняя друг друга…

В поселке Янув Иванов организовал пункт временной дислокации, где оставил все излишнее для предстоящих боев и откуда по всей округе продолжили рыскать, отыскивая всякие полезности, поисковые команды.

Захват лагерного сборного пункта – тут все как по нотам прошло, как лейтенант и обещал, это да. Причем атаку на лагерь военнопленных Иванов умышленно начал малыми силами и с демонстрацией неказистых, устаревших пулеметных танкеток. Он уже знал, что у охраны лагеря имеется постоянная телефонная связь со штабом пехотного батальона в Суховоле, и потому разыграл ситуацию так, чтобы немцы, с одной стороны, выслали к лагерю дополнительные силы, но при этом чтобы подкрепление на первый раз было не слишком большим. Чтобы, значит, побольше сил из города к лагерю выманить, двумя частями, и их поочередно бить. Это он хорошо придумал, это грамотно.

Но сразу вслед за этим снова авантюра, это его решение о захвате колонны немецких грузовиков, про которые разведка не знала и, соответственно, не предупредила. Нет, решение оказалось очень удачным, потому что в этой колонне, помимо самих грузовиков и легкового вездехода, тоже не лишних, оказались немецкие писари со всей своей картотекой, и это сильно помогло потом при проведении контрразведывательных мероприятий по пленным. А еще – теперь в распоряжении отряда есть пленный немецкий фотограф со всем своим хозяйством. Но все-таки – снова лишние нервы, и переживай опять за этого инициативного засранца…

Засада на немецкую броню – вот тут Трофимов поволновался изрядно. Он хоть и демонстрировал спокойствие, но в глубине души не очень верил, что там все пройдет без потерь. Все-таки за первые дни войны немецкие броневые части зарекомендовали себя как хорошо подготовленные, опытные и жесткие вояки, легко ломающие все попытки противодействия советского командования. И, кстати, как показала практика, волновался Трофимов не зря, потому что отнюдь не все неожиданности от немцев самоуверенный лейтенант смог предусмотреть… Но, как это ни странно, за счет двойной и тройной подстраховки даже неожиданности в действиях опытных немецких вояк не помешали разгромить их с минимальными потерями.

А эта его задумка с атакой аэродрома – ну ведь чистой воды авантюра, которую неугомонный лейтенант выдумал прямо на ходу, как только осмотрел и оценил трофейные немецкие грузовики. Оценил, прикинул что-то в своей голове и давай приставать: аэродром он атаковать намылился, «…пока время свободное есть…» Нет, ну как вам такое? Оно, конечно, и тут он опять обоснования разные привел, чертяка красноречивый, и опять, если их проанализировать да на складывающуюся оперативную обстановку прикинуть, так и не подкопаешься.

Аэродром близко к Суховоле, по шоссе до него всего ничего, и немцы его, скорее всего, уже заняли, если не своей авиацией, так наземными частями. А тогда именно с него, как с ближайшего, они завтра такую мясорубку в Суховоле устроят, что мама не горюй. Опять же, много нужного и полезного добра от нашей авиации на том аэродроме осталось, а эта хомячиная морда… то есть хозяйственная натура, ну прямо спать не может, так хочется ему на то добро лапу свою загребущую наложить.

Трофимов, уже смирившийся с его выкрутасами, только рукой махнул – пусть уже все идет как идет, и разрешил. А себя постарался убедить в том, что этому удачливому засранцу – то ли в результате везения, то ли опыт и знания из будущего помогают, а скорее всего, все вместе – раз за разом удается выходить сухим из воды, то есть без единой царапины. Но все же волновался, как оно там сложится, с атакой аэродрома… И, увидев при встрече веселую физиономию, вздохнул с облегчением.

– Ну, давай, рассказывай, хомяк ты неугомонный, что ты там на этот раз у немцев такого наотнимал, на том аэродроме?

– Много чего интересного и нам полезного, причем и нашего, и немецкого, мы там захватили, товарищ бригадный комиссар, – с довольной улыбкой ответил Сергей. – Я сейчас даже не могу сказать, чего и сколько, подсчетом и сортировкой трофеев старшина Авдеев заниматься остался. Скажу главное: в результате атаки и последующих действий по введению противника в заблуждение, отломились нам два немецких военно-транспортных «Юнкерса Ю-52», целехонькие! Причем один из них даже очень транспортный, в варианте с грузовыми люками в крыше и правом борту, так что на нем можно перебрасывать легкую технику и даже легкую артиллерию без частичной разборки. Они нам и здесь, в Белостоке, пригодятся, и даже за линию фронта на них, если нужно, запросто летать можно будет. Вот только перегонять их сейчас, без предварительной договоренности, опасно, свои же сбить могут, не с неба, так с земли, поэтому придется вам, товарищ бригадный комиссар, на первый раз все-таки автотранспортом добираться и попутно этот вопрос тоже с командованием согласовывать…

Отход, освоение трофеев, обработка пленных – здесь все прошло без особых проблем, если не считать хамской и позорной выходки его помощника, которого он, Трофимов, не без оснований считал достойным сотрудником «органов» и первым кандидатом на выдвижение. Да, так круто бригадный комиссар облажался с оценкой человеческой натуры, пожалуй, первый раз в жизни – как говорится, и на старуху бывает проруха… Хорошо еще, лейтенант Иванов повел себя достойно и конфликт раздувать не стал, а ведь мог бы. Кстати, судя по некоторым его высказываниям в той ситуации, к органам НКВД лейтенант относится… достаточно критично, что ли. И вообще к советской власти в целом… Оно, конечно, и сам Трофимов ясно видел, что «перегибы на местах» с печальной регулярностью имеют место быть, и далеко не всегда их последствия потом легко исправить можно, и далеко не всегда верховные комиссары потом эти последствия исправлять берутся. Но это, как ни крути, меньшее из зол и неизбежное следствие становления нового социального строя молодой Советской республики, а потому явление временное, так он считал и был в этом твердо уверен. А лейтенант Иванов, похоже, у него, в их реальности, тоже не все так просто и гладко с построением светлого будущего, хотя, судя по опережающей временной шкале, уже давно пора бы… Трофимов, которого эти моменты насторожили, попробовал аккуратно закинуть пару-тройку проверочных вопросов, на что лейтенант Иванов сначала отшутился и ушел от ответа, потом мягко перевел тему, а потом, на третий раз, страдальчески поморщился, мягко, за локоток, отвел бригадного комиссара далеко в сторону от остальных и тихо, но твердо попросил больше подобных вопросов про «политику» не задавать, поскольку для ведения войны эта информация бригадному комиссару совершенно не нужна, а многие знания – многие печали. Многоопытный особист, буквально нюхом почуявший, что лезть дальше с расспросами категорически не стоит, ибо «печали» он потом может просто не пережить, быстро откатил назад и более опасную тему не поднимал, но себе сделал заметку на будущее, чтобы тему провентилировать со старшими товарищами…

А дальше пошла такая война, которую Трофимов, немало повоевавший и много чего повидавший в своей жизни, еще не видел.

Начать с того, что штурм и захват Суховоли происходил ночью, точнее под утро, когда немецкие часовые поневоле ослабили бдительность. А естественную систему вспомогательной охранной сигнализации в виде дворовых собак захватчики успели перестрелять – бессовестные животные почему-то неправильно воспринимали политический момент и гавкали на завоевателей.

Штурм происходил не только снаружи, путем атаки и захвата внешних постов охраны, но одновременно и изнутри, путем диверсионных действий боевых групп, которые, методом просачивания, всю ночь накапливались в оговоренных местах, а с началом штурма блокировали ключевые точки немецкой обороны, в том числе артиллерийские позиции – основную опасность для атакующей брони.

Штурм происходил с широким использованием трофейной немецкой бронетехники, благодаря чему удалось сначала спокойно, без объявления тревоги, приблизиться к постам охраны на въездах в город, а потом блокировать основную часть немецкой пехоты прямо в казармах.

Штурм, наконец, происходил в условиях полной растерянности захваченных врасплох гитлеровцев, совершенно не ожидавших ночного нападения, и в условиях подавляющего превосходства атакующих советских бойцов из числа бывших пленных, которые, наслушавшись рассказов участников дневных боев, рвались в атаку, как застоялый жеребец в скачку.

В результате еще до рассвета город был захвачен, лейтенант Иванов, сияя довольной улыбкой, остался организовывать оборону, а он, бригадный комиссар Трофимов, незамедлительно выехал в Сокулку, для связи с командованием, доведения генералу Хацкилевичу результатов «короткого разведрейда» и получения дальнейших инструкций…

Эпилог

Бригадный комиссар Трофимов небрежно – сказывалась сильная усталость – ответил на приветствие вскочившего дежурного по особому отделу 33-й танковой дивизии, а попутно всего военного гарнизона Сокулки, и привычно направился в свой кабинет.

– Где мой заместитель? – спросил скорее по привычке, чем по необходимости – текущая обстановка в особом отделе дивизии волновала его сейчас меньше всего.

– Так… в допросной он, товарищ бригадный комиссар, – запнулся, а потом скороговоркой зачастил дежурный. – Еще с вечера немецкую шпионку доставили, вот он ее сейчас и колет.

– Вот как? – сбился с шага Трофимов, а у самого отчего-то неприятно закололо под сердцем. – И откуда здесь взялась немецкая шпионка: разведгруппа, диверсанты?

– Да нет, товарищ бригадный комиссар, это та фельдшерица из медсанбата, которую на днях из немецкого тыла привезли… Этот, как его… лейтенант Иванов. Вы с ним потом еще беседовали…

– Твою мать! – только и смог выговорить Трофимов, которому вдруг, на мгновение, стало трудно дышать. – Вы что же это тут творите?! Кто приказал?!!

– Так… это… – побледнев, снова начал запинаться от волнения дежурный. – Ваш заместитель вчера и приказал, чтобы, значит, ее вечером доставили на ночь в карцер, а с утра чтобы ей интенсивный допрос… Вот, а где-то с час назад, товарищ батальонный комиссар, и сам в допросную спустился…

Трофимов, в бешенстве скрипнув зубами, ринулся вниз, в подвал, на ходу лихорадочно соображая, что же тут, дьявол его побери, могло такого случиться, что его заместитель, слегка туповатый, но исполнительный служака, доставшийся Трофимову «в наследство» от прежнего начальника особого отдела, вдруг занялся поисками шпионов среди своих, как – в недоброй памяти – тридцать седьмом? Что?!! Тихим рыком шуганув подальше от двери допросной конвойного, бригадный комиссар рывком распахнул ее и влетел в помещение.

– Твою мать! – только и смог он повторить, одним взглядом охватив картину творящегося там мерзкого непотребства, действительно оформленного в самых гнусных традициях годов массовых репрессий и выбивания признательных показаний.

На привинченной к полу табуретке, в одной нательной рубахе, устало скособочилась осунувшаяся за ночь в бетонном подвале Татьяна Соколова, назвать которую красавицей сейчас не смог бы никто. Руки скованы за спиной строгими наручниками, при малейшем движении причиняющими сильную боль. И уже в кровь разбито красивое лицо, разбиты губы, кровоподтеки на шее. И уже разодрана на груди рубаха – почему-то каждый подонок, желая унизить женщину, непременно старается ее раздеть, оставить голой, поглумиться над ее стыдом и беспомощностью. И уже сами по себе текут из глаз слезы, а в самих глазах плещутся ужас и беспомощность непонимания, как у человека, который неожиданно попал в критическую ситуацию, выхода из которой не видит…

– Ты что же, сука, делаешь? – через секунду заорал Трофимов уже в полный голос. – Ты, гаденыш, что тут творишь… Ублюдок, мать…

А сам, почему-то вдруг вспомнив лагерь пленных, немцев и медсестру Марину и холодея от этой мысли, отчетливо понял – нет, такого им лейтенант Иванов не простит…

Content

Иван Байбаков
Малой кровью на своей территории: 1941 – Бои местного значения

Предисловие, или Небольшое вступление от Автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог