Мелисса де ла Круз

Алекс & Элиза

Melissa de la Cruz

ALEX AND ELIZA: A LOVE STORY

Copyright © 2017 by Melissa de la Cruz

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

© И. Меньшакова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Посвящается Мэтти, которая так хотела узнать о них больше…

Любимый Вами, я буду счастлив всегда, смогу с достоинством и твердостью встретить любой удар судьбы.

Тем не менее я не могу не умолять Вас обдумать прежде все недостатки нашего союза и оценить, не обманывая себя, надолго ли вы сможете сохранять нежные чувства ко мне и быть счастливой, без привычного для вас изысканного окружения. Если судьба будет к нам благосклонна, то готовность к невзгодам не станет помехой благоденствию, но, если она отвернет от нас свой лик, мы будем готовы принять ее немилость без недовольства и разочарования. Ваше будущее положение в руках слепого жребия; со мной Вы можете как достичь высот, так и вести скромную, простую жизнь, причем второе более вероятно.

Внимательно загляните в свое сердце.

Письмо Александра Гамильтона к Элизабет Скайлер, август 1780 года.

Пролог

Особняк на холме

Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Словно греческий храм, выстроенный в наши дни, особняк семьи Скайлер расположился на вершине пологого холма в пригороде Олбани.

Построенное не более десятка лет назад, великолепное поместье под названием «Угодья», тем не менее, уже считалось одним из лучших владений столицы штата Нью-Йорк, в немалой степени благодаря изысканности внутренней отделки и меблировки. Но главным украшением особняка, безусловно, являлась композиция «Руины Рима», написанная в технике гризайль[1] на настенных обоях в бальном зале второго этажа, привезенных Филиппом Скайлером из его годичного турне по Европе в 1762 году.

На местное общество, определенно, производили впечатление и размеры поместья, и его элегантность, но более всего поражало выдающееся происхождение его хозяев, генерала и госпожи Скайлер. Филипп был потомком союза семей Скайлеров и ван Кортландов, входивших в число старейших и знатнейших семейств Нью-Йорка, а его жена, Кэтрин, была из ван Ренсселеров, самой влиятельной семьи в северной части штата, чьи корни уходили прямиком к первым голландцам, высадившимся на этом берегу в начале XVII века. Ренсселервик, как звалось их поместье, занимал более полумиллиона акров – необъятные владения, соперничать с которыми могло бы разве что имение семьи Ливингстон, владеющей, по насмешливому утверждению Кэтрин, «нижней частью» штата. Будучи замужней дамой, Кэтрин не имела прав на имущество семьи ван Ренсселер (как, впрочем, и на имущество мужа), но ходили слухи, что именно ее весьма значительное приданое позволило оплатить постройку особняка в Олбани и к тому же сельского поместья Скайлеров под Саратогой.

На пороге своего сорок четвертого дня рождения генерал Филипп Скайлер оставался весьма привлекательным мужчиной, высоким и подтянутым, с военной выправкой и шапкой густых волос, которые он, как и Джордж Вашингтон, слегка подвивал и припудривал, редко снисходя до элегантного (но вызывающего нестерпимый зуд) парика. В качестве командующего Континентальной армией Вашингтона Скайлер провел блестящую кампанию против британских войск в Квебеке в 1775 году, но вынужден был уйти в отставку в июне того же года после сдачи форта Тикондерога, находившегося под его началом. Для Филиппа это поражение стало трагедией вдвойне. Британцы не только заняли форт, они еще и захватили ранее упомянутое поместье под Саратогой. Пусть и не столь великолепное, как особняк в Олбани, второе владение Скайлеров было все же достаточно роскошным для того, чтобы стать личной резиденцией Джона Бергойна, командующего британскими войсками. Но последней каплей стало то, что после взятия Саратоги Континентальной армией в октябре раздосадованный Бергойн, отступая, сжег и дом, и поля вокруг. Генерал Скайлер потратил почти все приданое жены на то, чтобы выстроить дом и засеять поля, которые должны были обеспечивать значительную часть дохода. И их утрата нанесла серьезный удар по благосостоянию семьи, бросив зловещую тень на ее будущее.

Не то чтобы это бросалось в глаза стороннему наблюдателю… Непривычный к безделью, генерал Скайлер последние четыре месяца провел, слоняясь по «Угодьям», пытаясь разбить новые клумбы в четко спланированном английском парке, систематизируя урожай садов с присущей военным дотошностью, руководя сооружением газебо[2], домиков для гостей и коттеджей для слуг – в общем, путаясь под ногами в равной степени и у членов семьи, и у работников. Сделав широкий жест, говорящий о рыцарстве, – а также об одолевающей его скуке, – Скайлер предложил разместить в «Угодьях» пленного Джона Бергойна до его отправки на родину. Таким образом, прежний соперник Скайлера и его окружение, около двадцати крепких парней, «захватили» особняк в Олбани на целый месяц, и пусть жечь его, уезжая, не стали, но вот проесть солидную брешь в запасах принявшей их семьи смогли.

Кэтрин Скайлер, будучи на год моложе мужа, в юности считалась весьма привлекательной, но тринадцать беременностей за двадцать лет не могли не оставить следа на ее прежде осиной талии. Практичная, волевая и сильная духом, эта женщина похоронила шестерых детей, в том числе и тройняшек, не доживших даже до первого причастия. И если беременности лишили ее фигуры, похороны детей стерли с ее лица улыбку, и вид того, как муж растрачивает семейные средства, вряд ли мог поспособствовать ее возвращению.

Любовь госпожи Скайлер к тем семерым отпрыскам, что остались в живых, была заметна в заботе, которой она их окружила, начиная от самолично отобранных кормилиц и нянек, растивших детей, заканчивая наставниками, приглашенными, чтобы дать им образование, и поварами, нанятыми, чтобы обеспечить им здоровое питание. И как-то незаметно в обыденном круговороте рождений и смертей, деклараций и прокламаций, военных действий и времен года три девочки Скайлеров достигли брачного возраста.

Анжелика, старшая, была острой на язык, озорной брюнеткой, с блестящими глазами и губами, вечно изогнутыми в лукавой усмешке. Пегги, младшая, выросла нежной красавицей, с талией такой тонкой, что корсет ей не требовался, с алебастровой кожей и копной сияющих темных волос, слишком роскошной, чтобы прятать ее под пудрой или париком (что бы там в своем Версале ни носила Мария-Антуанетта).

Элиза, средняя дочь, обладала и остроумием Анжелики, и красотой Пегги. К тому же она отличалась разумностью и любовью к книгам, и, к вящему ужасу госпожи Скайлер, идеи революции и отмены рабства привлекали ее намного больше, чем мечты выйти замуж за какого-нибудь состоятельного полковника.

Мать представления не имела, что будет с ней делать.

Три дочери, каждая – бриллиант в своем роде (хоть Элизе и нужен был сильный духом мужчина, чтобы заставить засиять все грани ее души.) При обычных обстоятельствах выдать их замуж было бы вопросом дипломатических договоренностей с первыми семьями штата Нью-Йорк, стремящимися объединить кровь и капиталы, подобно европейской аристократии. Но достойных семей в штате насчитывалось немного, а слухи разносились слишком быстро. Вопрос оставался в том, как скоро все узнают, сколько Скайлеры потеряли под Саратогой, ведь тогда девочки станут второсортным товаром на брачном рынке. Необходимо было – и для их собственного будущего, и для будущего семьи, – чтобы они все вышли замуж удачно.

И, что намного важнее, необходимо было сделать это быстро.

Итак, госпожа Скайлер решила прибегнуть к стратегии, отлично послужившей ее матери в свое время.

Она устроила бал.

1. Средняя дочь

Особняк Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Особняк на холме сиял тысячей огней. Каждое из двадцати окон, украшавших фасад здания, обращенный к реке, освещалось дюжинами свечей и ламп. Легкие тени скользили по шторам, словно копируя предпраздничную суету, в которую погрузился дом: слуги деловито переставляли мебель, чтобы освободить место для танцев, и накрывали столы легкими закусками и сладостями. В бальном зале второго этажа нанятые музыканты настраивали инструменты, вслушиваясь в малейшую фальшь. Наверху в личных покоях хозяева поместья стояли перед зеркалами, добавляя последние штрихи к своим бальным нарядам. На женщин уже надели фижмы и кринолины, а камзолы мужчин украсили кружевными манжетами и жабо.

По крайней мере, Элиза надеялась, что это были именно приготовления. Мать немилосердно отчитала бы их с сестрами, если бы они явились после прибытия гостей.

– Кто-нибудь уже приехал? – спросила она, шумно дыша под тяжестью своего груза. У каждой из сестер в руках были отрезы голубой шерсти и белого хлопка, пожертвованные состоятельными жительницами Олбани, чтобы сшить мундиры солдатам Континентальной армии.

– Вряд ли, – ответила, отдуваясь, Пегги, младшая. – Мы вышли от ван Бруков лишь в начале пятого, так что пяти быть еще не может. Мама приглашала гостей на пять.

– А мы-то знаем, что ни одна из дам Олбани не захочет прибыть на бал первой, – умудренно заметила Анжелика.

Элиза в сомнении прикусила губу.

– Пусть так, но войти нам лучше через черный ход. Если повезет, мама не заметит нашего возвращения.

Она почти ощущала на себе тяжесть строгого взгляда матери, пока они с сестрами, волоча четыре дюжины отрезов ткани, преодолевали все шестьдесят семь ступеней каменной лестницы, ведущей от подножья холма. На вершине же троица обошла особняк с южной стороны и двинулась через один из крытых портиков, соединявших главное здание с правым и левым крылом. Крыло с южной стороны занимал военный штаб их отца, и Элиза с удивлением отметила, что он освещен не менее ярко, чем главный дом. Мама пришла бы в ярость, если бы узнала о том, что папа работает прямо перед балом.

– Родители этим утром не ссорились? – уточнила она у сестер. – Даже думать не хочется, что папа может пропустить бал из-за каких-нибудь разногласий.

– Надеюсь, нет, иначе нас ждет унылый вечер. То, что мама считает пристойной музыкой, пристойнее всего звучало бы на панихидах. Есть в ней нечто похоронное, – заявила Анжелика, недовольно фыркнув.

– Дот ничего не говорила? – спросила Элиза у Пегги, которая была на короткой ноге с горничной их матери.

Кому-то могло показаться странным, что прислуга, вероятно, знала больше девушек об отношениях между их родителями. Но Скайлеры, как и требовало того положение в обществе, были семьей строгих правил, к тому же довольно занятой, и, хотя в доме было семеро детей, для них абсолютно нормальным считалось встречаться друг с другом лишь за ужином. Слуги, напротив, все время что-то обсуждали, горничные, лакеи и работники с полей постоянно сообщали друг другу новости из жизни поместья. Потому-то Дот и была более осведомлена о нынешнем положении дел в семейных отношениях хозяев поместья. А крепкий и по-своему нежный брак Скайлеров требовал недюжинных дипломатических ухищрений, вполне сравнимых с теми, что посол Франклин прямо сейчас использовал при дворе Людовика Шестнадцатого, чтобы привлечь французов на свою сторону в борьбе с Англией.

Пегги нахмурилась.

– Дот и впрямь упоминала, что Роджер – камердинер их отца – говорил, будто генерал ждет бала с не меньшим нетерпением, чем госпожа.

– Но мама наверняка серьезно рассердится на него за то, что он скрылся в штабе, а не помогает ей с приготовлениями, – сказала Анжелика.

– Чепуха, – заявила Элиза, – мама, скорее всего, счастлива, что он не путается под ногами.

Пегги добавила, судорожно пытаясь выглянуть из-за кучи ткани в руках:

– Во всяком случае, Роджер сказал, что папа ждал приезда адъютанта генерала Вашингтона.

– Что?! – хором воскликнули старшие сестры.

Элиза остановилась так внезапно, что Анжелика врезалась в нее.

– Папа возвращается на службу?

С тех самых пор, как его отправили в отставку после потери форта Тикондерога, генерал Скайлер писал бесчисленные обращения с просьбами доверить ему еще одну кампанию. Вся семья ощущала на себе его расстройство, и, видит Бог, им пришлось бы очень кстати генеральское жалование, но даже Элиза со всем своим патриотизмом была счастлива, что отец больше не участвует в сражениях.

– Дот сказала, что Роджер об этом не говорил, – ответила Пегги, подразумевая, что Роджер не знал сам – камердинер господина Скайлера был неудержимым сплетником, чего сам генерал почему-то не замечал, а вся остальная семья терпела, дабы иметь доступ к свежим новостям. – Но, правда, он упомянул…

Пегги многозначительно замолчала. На лице ее заиграла легкая улыбка.

– Да? – поторопила ее Элиза. По лицу сестры она догадалась, что та готовится преподнести им порцию свежайших слухов.

– Рассказывай!

– Адъютант, едущий на бал, – это полковник Гамильтон, – пискнула Пегги.

Анжелика подняла бровь, а Элиза попыталась скрыть предательский румянец. Как и всякая барышня из любой достойной американской семьи, Элиза слышала рассказы о самом молодом и самом доверенном адъютанте генерала Вашингтона – полковнике Александре Гамильтоне, который, если верить слухам, был невероятно хорош собой и отчаянно смел. Полковника Гамильтона призвали в американскую армию еще подростком, всего через пару лет после того, как он вернулся в Северную Америку из богатой сахаром Вест-Индии. Одни говорили, что он сын шотландского лорда и мог бы претендовать на титул баронета и солидное состояние, если бы выбрал сторону лоялистов, другие утверждали, что на самом деле он – бастард, незаконнорожденный ребенок попавшего в немилость сына одного из британских аристократов (ведь их там немало!), без имени и без гроша.

Тем не менее достоверно известно было лишь то, что полковник Александр Гамильтон, двадцати одного года от роду, был необычайно умен и зарекомендовал себя как блестящий эссеист, еще когда учился в Королевском колледже Нью-Йорка. Также было известно, что у него определенная репутация в отношениях с дамами. Давняя подруга Элизы, Китти Ливингстон, несколько раз встречавшая полковника на светских раутах, писала Элизе о нем после каждой такой встречи. Ей приходилось быть довольно осторожной в этих письмах (Сюзанна Ливингстон, мать Китти, любила посплетничать не меньше Кэтрин Скайлер), но все равно было понятно, что она с этим молодым офицером отчаянно флиртует. Элизу забавляли письма Китти и весьма интересовал молодой человек, заставивший говорить о себе все американское общество.

Элиза бросила взгляд на окна отцовского штаба в надежде хоть мельком увидеть знаменитого молодого полковника, но не смогла различить ни одной фигуры в комнате, лишь смутные, колеблющиеся тени.

– Возможно, Черч представит нас. Уверена, они знакомы, – заявила Анжелика, имея в виду одного из своих поклонников, состоятельного мужчину, который практически не скрывал своего желания предложить ей руку и сердце. Старшая из сестер Скайлер была близка к тому, чтобы ответить согласием, ведь Джон Баркер Черч стремительно сколачивал один из самых крупных в стране капиталов, размеры которого были сопоставимы с состоянием ее отца (в те времена, когда британцы еще не спалили огромную его часть под Саратогой), а то и превосходили их. Но Анжелике слишком нравилось быть королевой балов, чтобы отказаться от этого так быстро.

– Будет забавно познакомиться с Гамильтоном, – продолжила старшая сестра. – В кои-то веки добавит вечеринке живости.

Элиза пожала плечами, удерживая на лице маску безразличия, но ее сестры хорошо знали, что прячется под ней.

– Может быть, надень ты сегодня что-нибудь более модное, тебе удалось бы привлечь его внимание, – сказала Пегги с хитринкой.

– И зачем мне это нужно? – возразила Элиза.

– Как любит говорить мама, на мед пчелы летят охотнее, чем на уксус, – отметила Пегги, напомнив о постоянных намеках матери на необходимость выбора подходящей партии – и как можно скорее.

– Да ладно, Пег, – отмахнулась Элиза, закатив глаза. – У меня нет никакого особого интереса к полковнику Гамильтону, просто банальное любопытство.

– Как скажешь, – согласилась Пегги, совсем не убежденная этими возражениями.

Ей не удастся скрыть свои чувства от сестер, поняла Элиза. Они знали ее слишком хорошо.

– Пег права, сегодня ты могла бы и постараться, – проворчала Анжелика. – Большинство девушек были бы счастливы иметь такую же фигуру. Так что тебе, по крайней мере, следует ее время от времени демонстрировать.

– Может, и так, – не стала спорить Элиза. – Но зачем стараться, если никто не посмотрит на меня, пока вы двое в зале?

Вопрос был задан искренне, без малейшего намека на ревность. Элиза гордилась сестрами-красавицами, а вот сама предпочитала прятаться в их тени.

– Ох, Элиза, отсутствие тщеславия – это, конечно, добродетель, но когда-нибудь ты должна будешь позволить нам помочь тебе засиять, – заметила Анжелика.

В отличие от этого спевшегося дуэта, Элизу не особо привлекала новая мода на утягивание талий, кринолины, напудренные декольте и высокие парики. Лишь месяц назад, отметив свое девятнадцатилетие, она начала носить простые платья насыщенного розового (который, кстати, изумительно подчеркивал ее цвет лица) или светло-голубого цвета (придававшего ее темным глазам еще большую яркость), с квадратным вырезом, скромно отделанным кружевом, чья прозрачность не столько скрывала интригующую ложбинку, сколько привлекала более пристальное внимание. Ее каштановые локоны, темнее, чем у Анжелики, но светлее, чем у Пегги, никогда не были украшены ничем сложнее чепчика, а обычно и вовсе заплетались в две косы и закреплялись кольцами, однако подчеркивая нежный овал лица и делая ее еще милее. Все это говорило о том, что, хоть Элиза и казалась, по выражению собственной матери, «излишне рассудительной», мнение молодых людей о ее внешности было для нее небезразлично.

Элиза проворчала:

– Я хочу, чтобы человеку понравилась я сама, а не мой гардероб.

– Красивая одежда – как яркие лепестки у цветка. Они указывают пчеле, куда садиться. А вот после этого пчела интересуется тем, что внутри, – заявила Пегги, снова цитируя мать.

Элиза закатила глаза.

– Я это слышала. В любом случае вам двоим пора в дом, готовиться, время уже позднее. Я схожу к ван Брукам за остатками тканей.

– Возвращайся поскорей, – велела Анжелика. – Времени у тебя немного, гости вот-вот начнут съезжаться – оглянуться не успеешь.

Уже сбегая с холма, Элиза крикнула в ответ:

– Хорошо!

2. Смотр войск

Комната Элизы и коридор в особняке Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Элиза вернулась почти час спустя. Она пристроила последний рулон ткани в штабель у стены и прокралась в дом, оставшись незамеченной никем, кроме помощника садовника, граблями разравнивающего гравий на дорожках, и работницы, идущей из кухни в северном крыле с подносом, полным закусок. По лестнице туда-сюда сновали с полдюжины слуг, но ей удалось не попасться на глаза ни членам семьи, ни, того хуже, гостям.

Крадучись, она миновала холл, и тут из детской выглянул светловолосый мальчик.

– Ты опаздываешь.

– Мама знает? – спросила Элиза у брата.

Джон Брэдстрит Скайлер, двенадцати лет, мрачно кивнул. Было решено, что будущий наследник слишком юн для балов. Обиженный на то, что его вместо взрослых развлечений отправили к малышам в детскую, он не скрывал недовольства беспечностью Элизы.

Филипп Иеремия, девяти лет, потеснил брата в проеме двери и потянул Элизу за юбки, приглашая поиграть. Четырехлетняя Ренсселер, ликуя, протянула к ней липкие от меда ручонки. Малютка Корнелия гулила на руках у няни, желая присоединиться к веселью.

Элиза рассмеялась, взяла младшую сестру на руки и расцеловала в обе щеки.

– У меня все платье теперь будет липким из-за вас, – сказала она детям, которые кружили вокруг нее. – Ну хорошо, быстро пробежимся по комнате один разочек. Поймайте меня, если сможете!

В детской она была любимой гостьей, поскольку единственная из старших сестер не чуралась повозиться с младшими на ковре или сыграть в догонялки. И теперь она, к радости ребят, разочек оббежала с ними вокруг камина в детской, прежде чем кинуться наверх и нырнуть в свою комнату, единственную в доме, где все еще не горел свет. Но и здесь Дот уже зажигала свечи в канделябрах на стенах и письменном столе.

Элиза рухнула прямо в середину кровати, не задев ни одного из столбиков балдахина.

– Я справилась!

– Мисс Элиза, постыдились бы, – пожурила ее Дот.

Крепко сбитая женщина среднего возраста, Дот когда-то была кормилицей сестер, и многие годы близости к подопечным позволяли горничной держать себя с ними достаточно – можно даже сказать, излишне – вольно.

– Ваши сестры уже готовы, а вы выглядите так, словно весь день носились по полям. – Она распахнула гардероб и зарылась в ворох висящей внутри одежды. – У нас мало времени!

И только тогда Элиза заметила стоящий в углу комнаты манекен, облаченный в бальное платье. У нее перехватило дыхание. Платье – глубокого винного цвета с нежно-зелеными нижними юбками из парчи – было безусловно роскошным. Однако сейчас его широкие юбки нелепо обвисли без поддержки кринолина, который Дот, как раз закончившая поиски в гардеробе, держала в руках.

Элиза изо всех сил пыталась разобраться в хитросплетении обручей и лент кринолина, напоминающего, скорее, конскую сбрую, нежели деталь дамского наряда.

– Но я же говорила маме, что не хочу вычурное платье, – простонала она. – Нам, в тылу, не следует наряжаться как павлины, когда солдаты, сражающиеся за нашу свободу, одеты в лохмотья.

Дот пожала плечами.

– Но платье-то уже здесь. И вы не просили вашу мать шить его. – Женщина тут же сдавленно хихикнула. – К тому же вряд ли наши мальчики надели бы такое в бой.

Элиза нахмурилась, не желая признавать поражение.

– Это неправильно. Целый год я убеждала всех дам Олбани тратить меньше на свои наряды, чтобы собрать денег на нужды армии. И если сегодня надену-таки дорогое платье, они признают меня лицемеркой.

– А если вы его не наденете, – вставила Дот, – мать вас живьем съест. – Тут она схватила свободный конец ленты, стягивающей лиф платья Элизы, и резко дернула.

Девушка скользнула с кровати, подальше от горничной.

– И этот оттенок намного, намного ярче, чем допустимо при моем цвете лица. Я буду похожа на перезревший персик.

– Немного пудры – и готово, – практично заметила Дот, снова взявшись за ленты лифа.

Элизу уже трясло от злости.

– Мама – такой манипулятор! Она же знает, что это противоречит всем моим принципам! И ей не следовало тратить столько денег на платье, когда финансы семьи находятся в столь плачевном состоянии.

Дот спрятала улыбку, которую Элиза и так вряд ли бы заметила, поскольку не сводила глаз с платья.

– Не надевайте его ради матери. Наденьте ради полковника Гамильтона, – поддразнила горничная.

Дот, похоже, слишком много времени потратила на болтовню с Пегги.

Элиза с трудом подавила желание огрызнуться. Ей не было никакого дела до того, что подумает о ней этот прославленный военный, как, впрочем, и любой другой мужчина. Она отдавала предпочтение удобству, а не показной роскоши.

– Но, мисс Элиза… – взмолилась Дот. – Ваша мать…

– Хорошо, хорошо! Я надену его, – сказала девушка так обреченно, словно соглашалась провести день с тетушкой Ренсселер, старой девой, столь набожной, что всем другим занятиям предпочитала многочасовые чтения Библии вслух, и столь глухой, что ее племянницы срывали голоса во время этих бесконечных чтений. Дело в том, что Элиза прекрасно знала – не надень она это платье, гнев миссис Скайлер падет на Дот.

– Полагаю, нам лучше взяться за дело. На то, чтобы надеть его, уйдет не меньше часа…

Но тут за дверью, прервав ее, раздались два громких властных хлопка.

– Девочки, время проверки! Первые гости могут приехать с минуты на минуту!

Миссис Скайлер, возможно, и была лишь женой генерала, но иногда Элизе казалось, что мать сама скорее походит на прусского офицера, ведущего учения.

И тут девушка с радостью поняла, что теперь ей уже не хватит времени на то, чтобы надеть роскошное платье.

– Скорее, помоги мне привести себя в порядок, – велела она Дот.

Пока Элиза поправляла волосы и разглаживала платье, Дот успела слегка припудрить ей лицо и нанести немного краски на губы. Горничная с тоской оглянулась на прекрасный новый наряд.

Анжелика и Пегги уже стояли в холле, и Элиза скользнула за их спины, надеясь остаться незамеченной. Анжелика блистала в платье цвета янтаря, густо расшитом пурпурными ирисами с зелеными листьями. Благодаря широкому кринолину ее фигура напоминала песочные часы, что особенно подчеркивал жесткий корсет, утягивающий ее и без того тонкую талию и приподнимающий грудь в декольте. Все открытые участки кожи, то есть шея, лицо и лоб, были густо напудрены и светились чистой молочной белизной, на фоне которой выделялись лишь розовые губки и блестящие глаза. Напудренный парик в стиле мадам де Помпадур добавлял ей почти фут роста и был сильно завит, но несколько локонов кокетливо спускались на обнаженные плечи.

Миссис Скайлер в наряде темно-фиолетового, почти черного, цвета оглядела старшую дочь с ног до головы и коротко кивнула.

– Безупречно.

Затем взмахом руки велела Анжелике отступить, а Пегги – выйти вперед. Платье цвета морской волны изумительно подчеркивало цвет ее глаз. Наряд украшали бутоны из аметистов, меж которых вились плети виноградной лозы, вышитые тончайшей золотой нитью. Кринолин у нее был меньше, чем у старшей сестры, что, впрочем, лишь подчеркивало природные достоинства ее фигуры, стройной и гибкой, словно ствол молодой ивы.

Хоть кожа Пегги была не столь густо припудрена, но декольте казалось не менее заметным, чем у Анжелики. Как обычно, она предпочла не прятать волосы под париком. Локоны, достигавшие талии, сегодня были убраны в замысловатую прическу, высотой не уступающую парику сестры. Элиза даже представить не могла, как Пегги и Дот удалось соорудить такую выдающуюся конструкцию за столь короткое время, но судя по легкому запаху сала, долетавшему до нее, смальца, потраченного на прическу, хватило бы на то, чтобы нажарить бекона на завтрак для всей семьи.

Миссис Скайлер, поджав губы, ухватила двумя пальцами рукав платья младшей дочери.

– Похоже, мне незнаком этот цветок, Маргарита.

Пегги робко улыбнулась.

– Он зовется лотос, мэм. Предположительно, родом из Китая.

Миссис Скайлер с минуту молчала. Затем последовал короткий кивок, что для этой скупой на эмоции женщины было равносильно крепким объятиям.

– Безукоризненно, – сказала она. И тут же вздохнула: – Элизабет. Выйди вперед, пожалуйста.

Элиза, в свою очередь, с трудом удержалась от вздоха. Ей следовало бы знать, что легко она не отделается.

Анжелика и Пегги разошлись, как театральный занавес, и Элиза шагнула вперед. На ней было платье, в котором она ходила весь день, насыщенно-лилового цвета, с легкими складками на юбке, но без всяких обручей и кринолинов, лишь слегка присборенное, чтобы виднелись более темные нижние юбки. Спереди лиф украшали фиолетовые кружева, практически скрывшие декольте, да и то, что они не прятали, почти полностью прикрыла изысканная кружевная шаль, сплетенная самой Элизой.

Миссис Скайлер ничуть не изменилась в лице, но, щупая рукав платья Элизы, как до того Пегги, сильно ущипнула дочь. Той с трудом удалось не поморщиться.

– Это… хлопок? – ужаснулась миссис Скайлер.

Элиза с гордостью кивнула.

– Выращенный и сотканный в Америке, в провинции Джорджия. – И тут же покачала головой. – Я хотела сказать, в штате Джорджия.

Миссис Скайлер отвернулась от средней дочери еще до того, как та закончила, и ее темные глаза нашли Дот, стоявшую у стены за спиной хозяйки.

– Мне казалось, я выбрала бордовое платье для мисс Элизы.

– Дот не виновата, мама, – вмешалась Элиза. – Просто бордовый не подходит к моему оттенку кожи, слишком темный.

Миссис Скайлер по-прежнему не отводила взгляда от Дот.

– Если бы девочка проводила меньше времени на солнце, как я и велела, – заявила она, обращаясь не к дочери, а к ее горничной, – то не было бы таких проблем. У нее веснушки, как у селянки, какому джентльмену это понравится? Немного пудры, чтобы осветлить кожу, и платье будет смотреться по-королевски.

– Да, мэм, – согласилась Дот.

– Мама, – снова начала Элиза, – я считаю, что истинные патриотки должны во всем быть примером. Как можем мы носить экстравагантные наряды и лакомиться изысканными блюдами и десертами, когда многие наши солдаты замерзают в лохмотьях и перебиваются с хлеба на воду!

Миссис Скайлер не сразу нашлась с ответом. Но затем сказала:

– В любой момент в доме появятся больше сотни гостей со всей провинции, среди которых не меньше дюжины – достойные холостяки. Твои сестры прекрасно подготовились ко встрече с ними, но ты, увы, судя по всему, решительно настроена отпугнуть их, скрыв все те достоинства, которыми так щедро одарил тебя наш Господь. Будь этот мир чуть лучше, тебе бы удалось привлечь мужа своим умом, но в этом мире мы, женщины, должны умело разыгрывать те карты, что нам сдали. Ты наденешь бордовое платье, приобретенное мной для тебя – за весьма значительную сумму, между прочим, – и парик, напудришься и спустишься к гостям с улыбкой на лице, будь эта улыбка фальшивой или искренней. И на все это у тебя есть час.

Элиза почувствовала, как кровь приливает к щекам, и с сожалением подумала, что, нанеси она чуть больше пудры, гневный румянец был бы не столь заметен.

– Нью-Йорк больше не провинция, – возразила девушка. – Он является штатом с четвертого июля 1776 года.

Миссис Скайлер закусила губу. Прежде чем снова заговорить, ей пришлось сделать глубокий успокаивающий вдох.

– Молодые люди не любят скучные наряды, – отрезала она, – не говоря уже о девушках, которые знают явно больше, чем они сами.

Женщина снова повернулась к Дот.

– Ты оденешь мисс Элизу в выбранное мной платье и не выпустишь из комнаты до тех пор, пока ее кожа не станет белее снега.

– Нет, – заявила Элиза, – она этого не сделает.

– Извини?

– Я сказала, нет, мама. Я не надену это платье. Я совершенно прилично выгляжу и не имею ни желания, ни тем более времени, чтобы переодеваться. Если не ошибаюсь, первые гости уже прибывают.

Миссис Скайлер, казалось, сейчас взорвется от гнева, как забытый на плите чайник, но стук колес на подъездной аллее, похоже, заставил ее сдаться.

– Полагаю, в каждой семье есть паршивая овца, – холодно сказала она. – Вы двое, – продолжила, обращаясь к Анжелике и Пегги, – вниз, встречать гостей. Ваши улыбки должны сиять так ярко, чтобы никто не заметил в холле отстающих обоев. А что до тебя, Элизабет, постарайся быть как можно более незаметной. Возможно, мне удастся убедить гостей, что у меня всего две дочери.

Анжелика и Пегги сочувствующе улыбнулись Элизе, прежде чем двинуться вслед за матерью.

– Не понимаю я вас, мисс Элиза, – ворчала Дот, чуть туже затягивая бант на спине платья, чтобы подчеркнуть талию подопечной. – Вы же уже согласились надеть платье. Зачем было устраивать весь этот балаган? Только заставили миссис Скайлер злиться на вас.

– О, если не наряд, нашлось бы что-нибудь еще, – говорила Элиза, пока Дот разглаживала и одергивала ее платье. – Маме не нужна причина, чтобы отчитать меня.

Дот с этим не согласилась.

– Не знаю, почему она так беспокоится, – продолжила Элиза. – Вряд ли это самый важный бал года.

– Оно, конечно, так, но ведь Ренсселеры приедут, и Ливингстоны, и, конечно, тот самый знаменитый полковник Гамильтон. Брачный сезон открыт. Борзые спущены с поводков.

Элиза просияла.

– Тем лучше, ведь я вовсе не собираюсь становиться чьей-то добычей!

3. Посыльный

Неподалеку от особняка Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Все должно было случиться совсем не так. Этот момент должен был стать его триумфом. Лишь прослужив без малого год в качестве адъютанта генерала Вашингтона, он смог убедить главнокомандующего отправить его в Олбани для решения жизненно важных вопросов по военной части. Ему следовало вступить в переговоры с генералом Горацио Гейтсом, сменившим генерала Скайлера на посту командующего Северной армией, и добиться, чтобы он передал три своих батальона в распоряжение Континентальной армии, под непосредственное командование генерала Вашингтона. После успеха Квебекской кампании и возврата Саратоги военные действия на севере не отличались активностью, и войска нужны были южнее, для освобождения захваченного британцами Нью-Йорка и сдерживания натиска их войск, захвативших южные штаты и выжигавших бескрайние плантации табака и хлопка.

В общих чертах, все, что должен был сделать Алекс, – это доставить приказ главнокомандующего Американскими военными силами. Но Соединенные Штаты родились лишь два года назад и, как любой ребенок в столь юном возрасте, неохотно подчинялись правилам. Генерал Гейтс, как и генерал Скайлер, впрочем, как и каждый сановный патриот – будь то Джефферсон или Франклин, Адамс или Мэдисон, – понимал, что война – это полдела, вторая же половина – то, что последует дальше. Молодой стране понадобятся новые лидеры, и военные победы героического генерала упрочат его шансы получить высокий пост: возможно, даже стать президентом, если республика изберет этот путь.

Были и такие, кто утверждал, что штатам Америки нужно сменить Георга III на собственного монарха, а среди них находились те, что считали авторитарность Горацио Гейтса как нельзя лучше соответствующей королю. Таким образом, официальное обращение, с которым прибыл Алекс, было скорее не приказом, а просьбой, доставленной со всевозможным тактом и почтением, но крайне настоятельной. В случае успеха Алекса ждали поощрение и рост авторитета – а, возможно, и командование собственным полком, о чем он мечтал с самого начала войны, – но поражение обрекало на смерть бесчисленное количество патриотов. Его радовала возможность поставить высокомерного генерала Гейтса на место, да еще и таким образом, чтобы старик ничего не заподозрил.

Но прямо перед отъездом из Морристауна, Нью-Джерси, где находились зимние квартиры Континентальной армии, генерал Вашингтон вызвал его к себе и дал еще одно поручение. Континентальному конгрессу необходимо было обвинить кого-то в разгроме американских войск под Тикондерогой. Если бы в июле 1777 года форт не пал, Континентальная армия могла бы уже добраться до самого Квебека, а восточная часть Канады стала бы четырнадцатым штатом Америки. Но вместо этого войскам пришлось потратить целый год, чтобы вернуться на прежние позиции. И конгресс хотел обвинить в этом конкретного человека. А генерал Скайлер был командующим Северной армии, когда Тикондерога пала.

Вашингтон устало потер глаза.

– Похоже, отличный генерал пострадал из-за противоречивости собственных приказов.

Алекс возразил, что генерала Скайлера даже не было в Тикондероге, когда та пала. Он был далеко на севере, готовя вторжение в Квебек. А защитники форта столкнулись со значительно превосходящими силами противника и к тому же были застигнуты врасплох. В этом поражении не было ничего постыдного. Напротив, решимость, с которой они отражали атаки вражеских полчищ, заслуживала уважения.

– В самом деле, сэр, если позволите, – продолжил Алекс, – как бы это сказать… Наказывать генерала Скайлера за это поражение – все равно что наказывать мула за то, что он родился мулом, после того, как скрестили лошадь и осла: некоторые события неизбежны.

Подобное сравнение вызвало у генерала Вашингтона едва заметную, но столь необходимую сейчас улыбку.

– Если бы дело касалось исключительно военных действий, – сказал он, когда Алекс закончил, – я бы согласился с вами. Но, увы, здесь замешана еще и политика, а это дело мутное. Боюсь, генералу Скайлеру придется принести себя в жертву, если не ради армии, то ради своей страны.

Алекс отправился на север с тяжелым сердцем. Все то время, что он убеждал Гейтса подчиниться приказу главнокомандующего, перспектива неприятного разговора с генералом Скайлером омрачала его мысли. Он пока не встречал этого достойнейшего представителя нью-йоркской знати, но слышал много восторженных отзывов о его характере и семье – как о предках, отличавшихся безупречной родословной, так и о детях. Его дочери, судя по слухам, были одна красивее и умнее другой. И, возможно, одна из них могла бы проигнорировать отсутствие у Алекса достойной родословной и принести ему имя и связи, которых он был лишен от рождения по вине своего безответственного отца. Но теперь казалось сомнительным, если не сказать больше, что он сможет ухаживать за одной из дочерей человека, чью голову вот-вот подставит под топор.

«Есть и светлая сторона, –  твердил он себе. – Может быть, это все лишь очередной ураган…»

* * *

Ураган 1772 года не получил имени, но если бы до этого дошло, лучшим выбором стало бы имя одной из фурий, древнегреческих богинь мести, одержимых жаждой разрушения.

У Алекса тоже не было имени.

Он называл себя Гамильтоном, но с таким же успехом мог зваться Фоссетом, девичьей фамилией его матери, или Лавьеном, по фамилии ее первого мужа, потому что замужем за его отцом она никогда не была. Она не вышла за него, потому что уже была замужем за другим, от кого сбежала еще до рождения Алекса и о ком не желала говорить с сыном. Точно так же мать не желала рассказывать и об отце ребенка, после того как тот ушел из семьи, едва мальчишке исполнилось девять.

Этот человек, Джеймс Гамильтон, был четвертым сыном шотландского лэрда, который решил оставить семейные владения, имевшие звучное название (замок Керлоу), чтобы сделать состояние в Новом Свете. Никто не знал, правда ли это, но три богатейших карибских острова – Сент-Китс, Невис и Санта-Крус – то и дело обсуждали его очередную попытку разбогатеть и очередной разгромный провал. На самом деле, единственное, что Джеймс Гамильтон действительно умел, – это исчезать в неизвестном направлении. Так же, как оставил свою семью в Шотландии, он бросил жену и детей на Санта-Крус.

Алекс регулярно писал отцу, а иногда даже получал ответ, но больше никогда его не видел, и после смерти матери одиннадцатилетний мальчик понял, что он совершенно один в этом мире. У них со старшим братом не было родственников, способных взять на себя заботу о двух детях. Джеймса забрала на воспитание одна семья, а Алекс попал в другую. Его не усыновили – скорее, взяли в услужение. Мальчику приходилось отрабатывать свое содержание в семейной конторе в порту, но и это было еще не все. Когда приемная семья Алекса решила покинуть Санта-Крус, они бросили его, на тот момент едва вышедшего из детского возраста, выживать самостоятельно.

Но в маленьком островном сообществе он уже успел зарекомендовать себя весьма сообразительным парнем, поэтому ему удалось найти работу в одной из контор в доках. С одной стороны, та была унылой: считать грузы, следить за постоянно меняющимися ценами на ходовые товары и подсчитывать чистую прибыль и убытки. С другой, это было захватывающе: огромные деревянные корабли, каждый размером с хороший особняк, швартовались в гавани, и на берег сходили команды со всех уголков света. Западная Африка, Лиссабон, Канарские острова, Лондон, Нью-Йорк, Новый Орлеан, Саванна… Моряки рассказывали истории об огромном мире, которые заставили Алекса осознать, сколь замкнут и ограничен мирок Санта-Крус, а также разожгли желание узнать, что лежит за его пределами.

Истории моряков были потрясающими, а вот груз кораблей совсем не казался привлекательным, поскольку судна, швартующиеся у берегов Санта-Крус, в основном везли рабов.

По закону, фрахтовщики должны были «избавиться» от той части груза, что не пережила долгий путь через Атлантику, прежде чем кинуть якорь в порту. Проще говоря, команде нужно было выкидывать тела захваченных в рабство африканцев, умерших в оковах, в океан, до того как корабли прибудут в Санта-Крус. Но один-два мертвеца всегда были среди той мрачной толпы, что выгоняли, а зачастую и выносили из огромных, темных, дурно пахнущих трюмов. У тех, кто пережил мучительное трехмесячное плавание в оковах, на занозистых, кишащих вшами и крысами лежанках, мышцы так атрофировались, что они едва стояли, а кожа сплошь была усыпана язвами.

Но больше всего Алексу покоя не давали их глаза, поскольку, хоть он и не знал их языка, а они не знали его, во взглядах он легко читал понимание ждущей их жестокой, несправедливой судьбы. Каждая галочка, которую он ставил в списках «живого товара», наполняла его стыдом, ведь за ней скрывалась человеческая жизнь. Несколько сотен фунтов перейдут из рук в руки на невольничьем рынке, затем пара лет рабского труда на тростниковых полях – и жизнь покинет их истощенные, искалеченные тела.

Санта-Крус был частью невероятно богатых Антильских островов, чьи плантации непрерывно поставляли громадные количества сахара, чтобы удовлетворить сладкоежек Европы, и непрерывно поглощали внушительные партии рабов, чтобы выращивать и собирать сахарный тростник. Спрос на сахар был таков, что маленький архипелаг, общей площадью меньше штата Нью-Йорк, или Массачусетс, или Вирджиния, имел больший доход, чем все северные колонии вместе взятые. Но все это богатство добывалось ценой неисчислимых тысяч жизней, каждая из которых стоила не больше обычной черной галочки, не глядя поставленной рукой белого человека.

Поэтому пять лет назад, когда ураган надвигался из Атлантики огромной мрачной стеной, а перед ним, словно рябь от шлепка ладошкой по глади пруда, неслись гонимые чудовищным ветром волны высотой в двадцать, а то и в тридцать футов, какая-то часть Алекса надеялась, что шторм накроет весь остров и смоет прочь всю грязь и страдания. Здания рушились как карточные домики, столетние деревья взлетали в небо как семена одуванчика, а десятифутовые стебли тростника скрывались под толщей воды, хлынувшей на остров с яростью разгневанного льва. Когда утих ветер и схлынула вода, вокруг, насколько было видно глазу, царила чудовищная разруха.

Как истинное дитя Карибов, Алекс пережил не одну дюжину ураганов, но подобного этому ему встречать не доводилось. Пытаясь осознать масштабы разрушения, ничтожность человеческих желаний в сравнении с яростью стихии, он описал ярость урагана в очередном письме к отцу. Однако, прежде чем отправить, показал написанное Хью Ноксу, пастору, бывшему одновременно наставником Алекса в вопросах учебы с тех самых пор, как сбежал его отец и умерла мать. Алекс хотел, чтобы взрослый, ученый человек проверил правильность написания слов, но Нокс даже не думал критиковать письмо или исправлять ошибки. Он воспел хвалу слогу и стилю и даже попросил у Алекса разрешения опубликовать его в Королевской Датско-Американской газете, которая сообщала новости Карибов остальному миру. Алексу это польстило, и он согласился. Тогда он даже не подозревал, что это письмо может принести ему какую-нибудь выгоду. Поэтому, когда преподобный Нокс сообщил, что несколько состоятельных граждан провинции Нью-Йорк были так впечатлены его талантом, что выделили определенную сумму денег на его переезд на север и организацию дальнейшего обучения, Алекс решил, что пастор шутит над ним. Но предложение и, что более важно, стипендия вместе с билетом первого класса были абсолютно реальными. Менее чем через месяц после опустошившего Санта-Крус урагана Алекс покинул острова своего детства и отправился в холодные северные земли. В возрасте семнадцати лет он впервые в жизни увидел снег. Тот был белым как сахар и, по мнению Алекса, таким же сладким.

Последующие годы слились в один миг после того, как он погрузился в учебу в Королевском колледже, намереваясь сделать карьеру законника, а затем бросил колледж, чтобы вступить в ряды борцов за независимость. Все покровители, оплатившие его переезд, происходили из самых уважаемых семей северных колоний, но даже среди них выделялся Уильям Ливингстон, потомок знатного нью-йоркского клана, который взял Алекса под крыло и частенько приглашал в дом. Дочь Ливингстона, Китти, была красивой, полной жизни девушкой, знающей о своей красоте и богатстве и не стесняющейся выставлять их напоказ. Хотя речи об этом не заходило, Алекс понимал, что покровительство Ливингстона не означает принятие в семью в качестве зятя безродного карибского иммигранта. Так же, как Алекс, Ливингстон был потомком младшей ветви знатного рода, но, в отличие от отца Гамильтона, он добился высокого положения своей семьи и не намеревался теперь смешивать кровь с кем попало. Однако это был Новый Свет, где человек мог сам сделать себе имя. И Алекс должен был придать вес фамилии Гамильтон, а не жить в тени имени Ливингстона.

Именно от Китти Алекс впервые услышал имя Элизабет Скайлер. Дочери Ливингстонов и Скайлеров были знакомы (и даже находились в отдаленном родстве, как, впрочем, большинство знатных семей штата Нью-Йорк). Хотя Анжелика и Пегги больше походили на Китти характером, ей всегда была ближе Элиза – вероятнее всего, потому что в каждой девичьей компании есть место лишь для одной отчаянной кокетки, и среди своих подруг Китти с гордостью его занимала.

Китти знала, что брак с нищим Алексом Гамильтоном даже не обсуждается, но была более чем счастлива пококетничать с ним за столом или протанцевать кадриль до четырех часов утра. Но между танцами она, не переставая, возносила хвалу своей подруге из Олбани.

Направляясь со столь неприятной миссией в особняк Скайлеров, Алекс живо вспоминал, что тогда сказала Китти, хоть саму ее он уже почти забыл.

– Элиза – такой же книжный червь, как и вы. Она интересуется всеми этими новомодными идеями. Независимость, демократия, отмена рабства и тому подобное. Думаю, она даже замуж выйдет за человека без имени и состояния, лишь бы он разделял ее взгляды.

«Хм, –  подумал Алекс, – девушка из знатной семьи, которая могла бы стать женой человека без родословной…»

4. У маленьких кувшинов большие ушки[3]

Лестница для слуг в особняке Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Вслед за сестрами Элиза спустилась в бальный зал, где музыканты играли известный итальянский скрипичный концерт. В зале было больше слуг, чем гостей, а те, что уже приехали, интересовались скорее напитками и закусками, чем ее появлением. Поприветствовав нескольких знакомых, Элиза проскользнула по залу и направилась к лестнице в задней части дома. Поднявшись на средний пролет, она заметила, как мигнули лампы от случайного сквозняка, и ощутила холодок, скользнувший по лодыжкам: кто-то вошел через заднюю дверь.

Решив, что это слуга из кухонь, она замерла. Ей не хотелось появляться в сопровождении парящей горы репы или сочного жаркого. Но вместо слуг она разглядела внизу темные мундиры – военную форму – и различила приглушенные мужские голоса. Ее отец беседовал с солдатом.

– Генерал Скайлер, – нервно произнес незнакомый голос в тот момент, когда стройный, широкоплечий молодой человек вышел из тени. Он стоял спиной, поэтому Элиза не могла видеть лицо, но в его глубоком голосе звучало искреннее волнение.

– Я должен еще раз извиниться за то, что мне пришлось доставить вам столь скверные новости. Хочу, чтобы вы знали: генерал Вашингтон высоко ценит ваш талант полководца и питает огромное уважение к силе вашего характера. Но Его Превосходительству приходится теперь отвечать перед всеми тринадцатью штатами, и слишком многие требуют назначить козла отпущения за потерю Тикондероги.

Элиза слегка перегнулась через перила и увидела отца, стоящего рядом с молодым человеком. Пусть генерал Скайлер был кряжистей и ниже, чем его молодой собеседник, но плечи его не уступали тому в ширине.

– Вам нет необходимости продолжать объяснения, полковник Гамильтон, – сухо произнес отец.

Полковник Гамильтон! Сердце Элизы затрепетало в клетке корсета. Может ли такое быть? Она старалась хоть одним глазком взглянуть на собеседника отца, но не смогла рассмотреть ничего, кроме напудренной макушки его парика.

– Я не могу не отметить вашу храбрость, ведь вам хватило мужества сообщить мне о военном трибунале лично, вместо того чтобы прислать письмо. Тем не менее нахожу ваше решение прибыть к нам в ночь бала моей жены довольно предусмотрительным.

Военный трибунал. Эти слова взорвались в голове Элизы как пушечное ядро, врезавшееся в стену крепости. Ее отец? Этого не может быть!

– Сэр? – озадаченно переспросил полковник Гамильтон.

Генерал Скайлер ничего не объяснил, хотя Элиза догадалась, что он собирался обвинить молодого офицера в стремлении попасть на бал, куда его не приглашали.

Отец вздохнул.

– И все же вы гость и, как мне говорили, джентльмен. Если уж я смог уступить собственную спальню генералу Бергойну на целый месяц, то, определенно, смогу вытерпеть лакея Континентального конгресса один вечер. Тем не менее я бы не советовал вам слишком у нас задерживаться. После того как большинство наших мужчин отправились на войну, дороги по ночам стали небезопасны.

В голосе отца прозвучали обвинительные нотки, когда он произнес «большинство наших мужчин отправились на войну», но Элиза была слишком потрясена упоминанием военного трибунала, чтобы обратить на это внимание. Неужели ее прославленный, благородный, безупречно честный отец действительно предстанет перед военным судом? Это казалось невероятным.

Голова полковника Гамильтона склонилась в почтительном поклоне.

– Конечно, сэр, – сказал он извиняющимся тоном. – Но дело в том…

– Да, полковник?

Отец уже отвернулся от Гамильтона и теперь разглядывал гостей, собравшихся в огромном зале первого этажа. Определенно, ему уже не о чем было говорить с нежеланным гостем.

– Сэр, дело в том, что штаб не заказал мне гостиницу, а сам я совсем незнаком с Олбани. Я посмел надеяться, что смогу провести ночь…

– Здесь? – В голосе генерала Скайлера прозвучало насмешливое удивление. – Да, вот так ситуация, не правда ли? К сожалению, – на самом деле в его голосе вовсе не было сожаления, – мы уже спим по двое в комнате в связи с наплывом гостей и, определенно, не имеем возможности разместить вас в доме.

Алекс пожал плечами.

– Спрошу, не сможет ли Роджер найти вам местечко в амбаре.

С этими словами генерал Скайлер отвернулся и направился в сторону бального зала. Элиза быстро отступила назад, чтобы не быть замеченной, но зацепила вышитой туфлей нижний край перил и оторвала бусину, которая тут же поскакала по ступенькам вниз. Напудренная голова повернулась и поднялась. Худощавое, невероятно юное лицо теперь было обращено к ней. В его резких чертах читался хищный, острый ум. Длинный, прямой нос, яркие голубые глаза. Но самой выдающейся частью лица, тем не менее, были брови. По какой-то причине Элиза всегда думала, что Александр Гамильтон должен быть темноволосым, но оказалось, что он рыжий, а лицо его выражает лукавство, даже сейчас, после того как его буквально искупали в сарказме. Слухи не лгали: Александр Гамильтон был до неприличия хорош собой.

Будучи замеченной, она выпрямилась и спустилась по лестнице со всем возможным достоинством. По мере ее приближения скулы полковника Гамильтона все больше краснели, соревнуясь по цвету с бровями и выдавая, что он узнал в ней дочь генерала Скайлера и понял, что она подслушала их беседу.

– Полковник Гамильтон, – сказала она, даже не взглянув на гостя, и проплыла мимо него в зал.

5. Кот и канарейка

Бальный зал в особняке Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

После непростого разговора с генералом Скайлером у черного входа и незабываемого появления его дочери, гордо проплывшей мимо, Алексу пришлось несколько минут потоптаться в крошечной задней прихожей, чтобы не сложилось впечатление, что он преследует девушку. Он задумался, какую из сестер он видел, – может, Анжелику, которая, по словам Китти, была самой решительной? Или Пегги, самая красивая? А может, это та самая Элиза, о которой Китти говорила чаще всего? Кем бы она ни оказалась, взгляд, брошенный на него, ранил сильнее самых обидных слов генерала.

И это было не единственной его проблемой в данный момент. Обычно он не носил парик, но сегодня решил изменить своим привычкам. Не ради встречи с генералом Скайлером, а в надежде попасть на сегодняшний бал, о котором вот уже три дня, с самого его приезда, говорил весь Олбани. Он провозился с булавками минут десять, прежде чем оставить бесполезные попытки сделать все как полагается, а после целый день провел с отчетливым впечатлением, что волосы под париком сбились в колтун. К тому же от него ужасно чесалась голова. К сожалению, не было никакой возможности просунуть палец под парик, не сдвинув его набок окончательно. Но он чувствовал, что, если не удастся почесать голову, причем немедленно, просто сорвет с себя парик, а после еще и выдерет собственные волосы.

Он оглянулся в поисках зеркала, но ничего не нашел, поэтому вынужден был вглядеться в собственное отражение в створке задней двери. Ему удалось пробраться пальцами под парик, при этом не слишком его сдвинув, но как только он начал чесаться, дверь распахнулась, и там, где только что было его отражение, возникло невозмутимое лицо слуги. Алекс узнал в нем Роджера, камердинера хозяина дома, которого видел в рабочем кабинете генерала.

– О, кхм, прошу прощения, – смущенно произнес Алекс, отдергивая руки от головы и чувствуя, как парик окончательно сползает набок.

На вид Роджеру было около тридцати. Это был сухопарый, величественный мужчина, уверенный вид которого говорил о том, что он вполне понимает, насколько его хозяин зависит от него, и не стесняется этим знанием пользоваться. Он усмехнулся, может быть, при мысли о джентльмене, приносящем извинения слуге, а, может, и при виде беспорядка на голове Алекса.

– Позвольте, сэр.

Алекс собрался было отступить с пути Роджера, но тут камердинер протянул руки к парику полковника и, прежде чем молодой человек понял, в чем дело, ловко просунул пальцы под парик и начал чесать зудящую под ним кожу.

– О мой бог, – выдохнул Алекс, когда к нему вернулся дар речи. – Это так… чудесно!

– Мне случалось выполнять подобные поручения для генерала, – объяснил Роджер, в последний раз почесав голову Алекса, вытащил пальцы из-под парика, а затем быстро и сноровисто вернул его на место. – Ну вот, сэр. Теперь вы выглядите так, словно можете пленить кого угодно, будь то отряд британцев или, – он кивнул на двери за спиной Алекса, – бальный зал, полный прелестных дам.

Не говоря больше ни слова, он проскользнул мимо Гамильтона и исчез в глубине дома.

Взрыв смеха, раздавшийся из-за дверей за спиной, выдернул молодого человека из транса и напомнил: его ждет бал. Одернув мундир, он расправил плечи и решительным шагом двинулся в зал.

Как только Алекс вошел, его оглушил веселый гул голосов. В огромном зале находились не менее тридцати человек, и, судя по доносившимся голосам, еще столько же разбрелись по двум роскошным гостиным в обоих его концах. Около трети были мужчинами, и одну половину ее составляли убеленные сединами джентльмены, слишком старые, чтобы отправляться на войну, а другую – молодые люди вроде него самого, в элегантных синих мундирах, которые прибыли в отпуск или, возможно, были расквартированы в местном гарнизоне. Но большей частью гостями бала оказались женщины. Почтенные матроны устроились на стульях и оттоманках, расправив пышные юбки, волнами захлестнувшие все пространство вокруг, в связи с чем их собеседникам приходилось стоять в некотором отдалении. Глаза полудюжины дам элегантного возраста обшаривали зал в поисках подходящих партий для дочерей, напоминая коршунов в поисках добычи. И наконец, здесь были молодые леди – все, как одна, с узкими, затянутыми в корсеты талиями и волнующими декольте, – которые составляли добрую половину всех присутствующих. Искусно задрапированные юбки окружали каждую из них радужным веером, яркие платья оттеняли бледную, сильно напудренную кожу, а высокие парики подчеркивали изящество головок. И все же никакая пудра и парик не были способны скрыть отчаяние в их глазах. Теперь, когда столько местных молодых людей отправились на войну, этой стайке роскошно разодетых хищниц почти не на кого оказалось охотиться. Едва войдя в комнату, Алекс ощутил на себе не менее дюжины пристальных взглядов.

Он еще сильнее выпрямился, радуясь, что парик на голове сидит как надо. Возможно, этот вечер будет не так уж плох.

Полчаса спустя Алекс сидел в одной из гостиных, из панорамных окон которой открывался восхитительный вид на реку Гудзон и огни Олбани на другом ее берегу. Шесть барышень окружили его, расположившись веером и напоминая своими яркими нарядами и серебристыми париками осенние холмы, сплошь покрытые разноцветной листвой, с вершинами, припорошенными первым снегом. Если бы только их имена звучали столь же благозвучно, сколь изысканны были наряды и макияж! Увы, всем им, к огромному сожалению, достались странные датско-английские фамилии вроде ван дер Шнитцель или Тен Брейк (да, произносится как «брейк», и Алекс сам чуть не закричал «брейк», когда девица сжала его руку медвежьей хваткой), или Биверброк[4], которую ее владелице пришлось повторить трижды, прежде чем Алекс понял, что она его не разыгрывает.

– О, полковник Гамильтон, – вздохнула мисс Тамблинг-Гоггин – или, может быть, Тамблин-Гоггинг, он не был уверен. – Совершенно потрясающе, что вы служите с самим генералом Вашингтоном! Должно быть, это так волнительно.

Алекс пожал плечами.

– Я бы сказал, что это не столько волнительно, сколько… опасно, – заявил он, лукаво блеснув голубыми глазами. Ему были прекрасно известны правила этой игры.

У стайки девиц вырвался дружный вздох.

– Я вообразить не могу ничего более ужасного, чем поле битвы, – проворковала мисс ван Ливенворт, которую Алекс мысленно переименовал в Ливерврот. – Грохот пушек и запах пороха, крики людей в предсмертном исступлении! (К слову, Алекс не подразумевал ничего оскорбительного под прозвищем Ливерврот; ливерная колбаса, к примеру, была одним из его любимейших блюд, которое он не ел уже целую вечность.)

На самом деле, даже на поле боя Алекс зачастую оказывался в задних рядах. Хотя сам генерал не раз шел в атаку со своими солдатами, он частенько оставлял своего необстрелянного адъютанта в обозе, и тогда Алексу казалось, что он манкирует своими обязанностями. Но в этом не было его вины, а рассказ о том, как он ведет записи, пока солдаты, уворачиваясь от мушкетных пуль и пушечных ядер, рвутся на врага с обнаженными саблями, вряд ли заставит эти роскошные декольте взметнуться в волнении.

– О да, в предсмертном исступлении, – повторил молодой человек, обратив взгляд в пространство, словно перед глазами вставали неописуемые картины жесточайших баталий. – Такое, действительно, может потрясти до глубины души.

– Как и лезущий в нос, въедливый запах чернил с раздражающими нотками сургуча и почтовых марок!

Алекс поднял глаза, как только среди прежних вершин возник новый парик, словно айсберг, выплывший из тумана над морем. Он возвышался над вытянутым, скульптурно выточенным лицом, которое казалось бы излишне суровым, если бы не изогнувшая полные, густо накрашенные губы саркастическая усмешка.

– Въедливый запах… Что? – удивился он.

– О, и трудно представить себе ужасную боль в руке, затекшей после бесчисленных часов сжимания изогнутого ятаганом писчего пера!

Алекс повернулся и увидел новое лицо, которое украшали невероятные изумрудные глаза, подчеркнутые платьем цвета морской волны. Эта красавица не надела парик, но ее темные локоны были убраны в высокую и замысловатую прическу, которая ничуть не уступала помпадурам других дам. Черты ее лица были мягче, чем у той, что выдала шутку о чернилах, но фамильное сходство, определенно, присутствовало. Где-то внутри у него родилось нехорошее предчувствие, и на лбу, прямо под надоедливым париком, проступила испарина.

Алекс едва выдавил слабый смешок.

– Леди, вы меня раскусили. Я и правда бóльшую часть времени провожу рядом с генералом Вашингтоном в качестве референта, помогая ему вести переписку с…

– Референта? – оборвал его голос третьей девушки. Он повернулся и увидел…

Незнакомку с лестницы, одетую в простое платье без кринолина. Пока его взгляд метался между тремя девицами, он понял, что окружен не кем иным, как прекрасными и остроумными сестрами Скайлер.

Образ форта Тикондерога, осажденного со всех сторон, встал перед его глазами.

Леди, до этого момента окружавшие его восхищенным вниманием, раздраженно переглянулись, но затем неохотно освободили место для трех новоприбывших. И дело было не в том, что они хозяйки бала, понял Алекс. Эти трое привыкли быть в центре внимания в любой гостиной, в которой появлялись.

– Референт – как впечатляюще звучит, – продолжила та, с которой он столкнулся на лестнице. Сияя юностью, она стояла между сестрами, одна из которых была чуть выше, вторая – ниже. Однако ни одна, ни вторая не могли затмить ее живости и естественной красоты, которую не скрывал даже скромный наряд. – Должно быть, речь идет о какой-нибудь невероятно важной должности, такой как бомбардир, или аврига[5].

Румянец пятнами выступил на щеках Алекса.

– В Континентальной армии нет такой должности, как аврига, мисс… э… Скайлер, я полагаю?

– Он прав, Элиза, его должность вовсе не так почетна, как можно предположить по ее названию, – заявила первая сестра с точеными чертами лица. – Это, конечно, за рамками кругозора таких провинциальных клуш, как мы, но, по моему скромному мнению, слово референт обозначает должность, более всего похожую на… писаря?

– Что ты сказала, Анжи? – переспросила другая сестра. – Писака?

– Писака – неплохое слово, Пег, – вставила вторая сестра, Элиза. – Но так чаще называют плохих романистов, которые все-таки сами придумывают то, чем марают бумагу. В то время как референт обычно записывает чужие слова, правда, Анжелика?

– Именно так, – согласилась самая высокая из сестер. – Эта должность больше похожа на работу марионетки, которая просто повторяет слова хозяина.

– Есть же какое-то другое название для марионетки, не так ли? – задумалась Пегги. – Болтун, или балда, или…

– Болванчик, – вставила Элиза, глядя прямо на Алекса. – Я думаю, ты ищешь именно это слово.

Атака закончилась его полным разгромом и явно выглядела как месть за то, что средняя сестра услышала на лестнице. Девушек разозлили нападки на их отца, они по-своему пытались защитить его от угрозы военного трибунала, поэтому, видимо, решили «уничтожить» гонца, принесшего дурную весть.

Алекс посмотрел на них, решительно окруживших его: изысканная Анжелика слева, прелестная Пегги справа, а в центре – самая чарующая из трех, которая, казалось, взяла все самое лучшее от обеих сестер и все же не стала копией ни одной. Анжелика и Пегги не обделила природа, но их красота казалась лишь внешней. Элиза, безусловно, тоже была красавицей, но от сестер ее отличало то, что источником ее привлекательности служил скорее внутренний мир, нежели внешность.

Гамильтон смотрел лишь на Элизу, доставая из кармана мундира белый платок и размахивая им.

– Я сдаюсь, – сказал он слабым голосом. – Поступайте со мной как знаете.

Элиза пристально посмотрела на него, и ее губы изогнула едва заметная улыбка, полная триумфа. Затем протянула руку и, словно срывая цветок, выдернула платок из руки Алекса. Оглядев его – так, словно никогда прежде не видела мужских платков с кружевной отделкой, – она убрала импровизированный белый флаг в свой корсаж.

– Он весь ваш, леди, – заявила Элиза девицам Тен Брейк, ван дер Шнитцель, Биверброк, Тамблин-Гоггин и ван Ливенворт. Затем повернулась к нему спиной и презрительно добавила: – Поступайте с ним как знаете.

6. Танец влюбленных

Бальный зал в особняке Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

Наконец закуски были съедены, бокалы в очередной раз наполнены виски и сидром и выпиты, а светская болтовня закончена. Небольшая армия лакеев и прислужников внезапно появилась из двери под лестницей и за считаные минуты убрала из бального зала всю мебель. Когда унесли последний стол с закусками, свое место заняли музыканты, до этого тихо наигрывающие что-то в Красной гостиной – трио, состоящее из скрипки, альта и виолончели. Пока они рассаживались, гости встали в два ряда по обе стороны длинной галереи, а затем миссис Скайлер вышла из толпы и проследовала в центр зала.

– Дамы и господа, – произнесла она голосом прирожденного церемониймейстера, – время танцев.

Последовал взрыв аплодисментов. Миссис Скайлер подождала, пока он стихнет.

– В это нелегкое время войны, – продолжила она, – особенно важно, чтобы мы не забывали о тех традициях, которые связывают нас, делают одной нацией, и о тех радостях, за которые мы боремся, будучи обычными людьми. Этот скромный вечер мы с моим мужем устраиваем в честь множества храбрых мужчин, сражающихся за нашу страну, и сильных женщин, помогающих им в тылу.

Пока миссис Скайлер говорила, Элиза пыталась забрать свою танцевальную карточку с комода в юго-западной гостиной. Обычно юные леди носили карточки с собой, но в этот раз ее мать решила возродить старую традицию собирать карточки у всех дам и оставлять на специальном столике, чтобы любой джентльмен мог вписать туда свое имя, не опасаясь отказа. Элиза знала, что мать так решила не из любви к традициям, а для того, чтобы ее упрямые дочери не смогли отвергнуть тех поклонников, которых она считала неплохим уловом.

– Как мать, – продолжила миссис Скайлер, – я испытываю неподдельное облегчение, зная, что мои сыновья Джон и Филипп слишком молоды, чтобы сражаться, но в то же время горжусь тем, какой заметный вклад в дело помощи армии внесли три мои старшие дочери.

– Правильно! Правильно!

Одобрительный гул голосов прервал ее речь. Но ненадолго.

– Анжелика, Элиза, Пегги, не могли бы вы присоединиться ко мне?

В тот момент, когда миссис Скайлер произнесла ее имя, Элиза заметила свою карточку и схватила ее, не успев даже прочитать записанные туда имена. Она поспешила в бальный зал, где гости уже послушно аплодировали знаменитым дочерям Скайлер, и скользнула между сестрами, чтобы вместе с ними подойти к матери. Как только она заняла свое место между Анжеликой, блистательной в янтарном наряде, и Пегги, ослепительной в платье цвета морской волны, на миг ощутила укол сожаления, что не согласилась надеть наряд, приготовленный матерью. Между этими двумя великолепными красавицами она почувствовала себя горничной, и лишь сестры, взявшие ее за руки, помешали ей скрыться в тени.

Когда аплодисменты стихли, девушки вернулись в ряды гостей.

– Пегги, – окликнула миссис Скайлер, – подожди секунду.

Пегги притворно выдохнула, изображая удивление, но, очевидно, она знала о происходящем заранее.

– У Анжелики и Элизы уже был дебют, – обратилась миссис Скайлер к гостям, – но, поскольку это первый бал Пегги в качестве молодой леди, я уступаю ей свое право открыть его первым танцем. Нельзя назвать этот вечер ее дебютом, поскольку проводить такие праздники во время войны было бы неподобающе. Тем не менее мы можем позволить ей сиять сегодня. Пегги, будь добра, скажи нам имя того джентльмена, которому будет оказана честь вести тебя в первом танце.

Пегги с готовностью достала свою карточку из ридикюля, сияя ослепительной улыбкой. Ее улыбка поблекла, когда она увидела имя вверху страницы.

– Сти… Стивен – запнулась она, – Стивен ван Ренсселер.

Под оглушительный рев аплодисментов Элиза, Анжелика и Пегги обменялись потрясенными взглядами. Стивен ван Ренсселер Третий был старшим сыном Стивена Второго. Ван Ренсселеры были отдаленными родственниками со стороны матери и к тому же богатейшей семьей на севере штата Нью-Йорк. Во всех смыслах Стивен Третий был самым завидным холостяком к северу от Олбани – во всех смыслах, кроме одного.

Высокий, стройный парень в отлично сшитом сюртуке цвета полуночи и бриджах цвета голубиного пера вышел из толпы гостей. Тем не менее, несмотря на рост и цвет костюма, Стивен не был солдатом по одной простой причине: он едва достиг подросткового возраста.

Восьмому хозяину громаднейшего во всем штате поместья не так давно исполнилось четырнадцать лет.

Элиза почувствовала прикосновение чьей-то руки и, обернувшись, увидела Анжелику.

– Здесь чувствуется мамина работа, – заметила старшая сестра, как только прозвучали первые ноты и Пегги со Стивеном заняли свои места в конце зала.

Стивен был довольно симпатичным и сулил однажды превратиться в привлекательного мужчину, но сейчас он выглядел как марионетка в костюме. К тому же он всегда был тихим и не отличался бойкостью языка. Забавный парень, увлекающийся птицами, в свои четырнадцать он уже заработал репутацию затворника.

– Стивен по меньшей мере на четыре года младше Пегги! – возмущенно воскликнула Элиза. Их семьи сидели на соседних скамьях в Датской реформистской церкви многие годы, пока подрастали дети.

– Четыре? Думаю, скорее пять. Разве он не на год старше нашего Джонни? – фыркнула Анжелика.

Элиза кивнула, думая о том, что довольно странно видеть робкого паренька, танцующего с первой красавицей бала, перед радостно – или, может, насмешливо – галдящей толпой.

– Но это же не имеет значения, не так ли? Он – богатейший холостяк в нашем кругу, а мы – трое вошедших в брачный возраст дочерей семьи, переживающей трудные времена, – сказала Анжелика. – О боже, – выдохнула она, когда Пегги и Стивен прошли мимо них в танце, девушка – с вымученно-радостным выражением лица, парень – с неприкрыто-испуганным. – Она ведет его. Она. Сейчас. Ведет. Его, – прошипела старшая сестра.

– Будем надеяться, что помолвка будет долгой, – заметила Элиза с грустным смешком. Она вытащила собственную карточку, чтобы посмотреть, с кем, по воле матери, она будет танцевать свой первый танец, и была потрясена не меньше младшей сестры. Едва заметный вздох сорвался с ее губ.

– Не может быть!

– Что? – спросила Анжелика.

– Кто там?

– Майор Андре!

– Джон Андре? Это безумие, даже по маминым меркам!

Майор Джон Андре был верноподданным Британской короны, рожденным в Лондоне, в семье богатых французских гугенотов, чьи предки, как и многие другие американцы, бежали от религиозных гонений во Франции. До начала революции они вместе с генералом Скайлером служили в британской армии, и Андре был любимчиком их отца. Более того, говорили, что он может очаровать любого своим блестящим знанием английского и французского, способностью делать удивительно похожие на оригинал наброски карандашом и чернилами, а также, что важнее всего, бесхитростным взглядом карих глаз и открытым, честным выражением круглого, симпатичного лица.

Но когда колонии объявили о своей независимости, он решил сражаться за ту страну, что укрыла его семью после побега из Франции. У генерала Скайлера остались настолько теплые и приятные воспоминания о службе с Андре, что он заявил о нежелании винить майора за его решение и даже признался, что будет «очень огорчен», если обстоятельства вынудят его стрелять в отважного молодого офицера. Но все это не объясняло, как его имя оказалось в карточке Элизы.

– Как он вообще оказался здесь? Почему папа его не арестует? Или… или не застрелит? – спросила Элиза.

– Очевидно, майор Андре был отправлен к генералу Гейтсу с дипломатической миссией, ради которой ему разрешили свободно передвигаться вверх и вниз по реке, – предположила Анжелика. – Должно быть, речь шла об обмене генерала Бергойна на военнопленных и его отправке в Нью-Йорк, откуда врага смогли бы доставить в Англию. Когда папа узнал, что майор в Олбани, он пригласил его на ужин.

– Я ответственно заявляю, что папино рыцарство однажды может навлечь на нас беду. Но вряд ли оно стало причиной тому, что мама позволила вписать это имя в мою карточку. Она наказывает меня.

– За платье, без сомнения. А кто в твоем списке следующий?

Элиза заглянула в карточку и побледнела.

– Полковник Гамильтон!

На этот раз Анжелика вскрикнула довольно громко, и люди вокруг стали оглядываться на них.

Понизив голос, она добавила:

– Как мама могла такое допустить, особенно после его встречи с папой?

Элиза пожала плечами. Она слишком хорошо знала, каково это – испытывать на себе гнев матери.

– А как у тебя обстоят дела? – спросила она сестру.

Та с улыбкой протянула ей карточку. В ней было лишь одно имя восемь раз подряд, напротив каждого танца этого бала: мистер Джон Баркер Черч.

– Что? – воскликнула Элиза. – Как тебе это удалось?

– Просто, – ответила Анжелика. – Я была не настолько глупа, чтобы предоставить свою карточку в распоряжение матери. Не на первом балу, – добавила она лукаво, подарив легкую улыбку тому самому мистеру Черчу, стоявшему в дальнем конце зала и терпеливо ожидавшему своего танца.

Джон Черч был почти на десять лет старше Анжелики. Как и майор Андре, он родился в Британии и приехал в Америку лишь несколько лет назад. Тем не менее, в отличие от майора Андре, он поддержал идеи революции. Но в то же время отказался отречься от своего британского гражданства, и этот факт, вкупе с тем, что, только приехав в Америку, он вел дела под псевдонимом «Джон Картер», у многих вызывал подозрения в его адрес. Генерал Скайлер прямо заявил, что считает Черча плутом и шпионом и чует какой-то подвох в его деловых методах. Тем не менее миссис Скайлер, зная о том, что ее старшая дочь увлечена Черчем, а также слыша истории о его стремительно растущем состоянии, настояла на его приглашении на бал.

– Пока нет доказательств его виновности, правила приличия диктуют нам быть на его стороне, – дипломатично заметила она, и поскольку генерал Скайлер ценил правила приличия превыше прочих добродетелей цивилизованного общества, он нехотя согласился.

Элиза оглянулась на возлюбленного сестры. Он не выглядел уродливым, с ее точки зрения, но и красавцем его тоже было сложно назвать. Во-первых, невысокий, ниже Анжелики, во-вторых, весьма упитанный, к тому же на его лице частенько блуждала глуповатая улыбка, особенно когда он смотрел на старшую сестру Элизы, а делал он это целый вечер.

– Скажи мне, Анжи, что ты в нем нашла? Я имею в виду, помимо его состояния? – спросила она сестру.

– Я не желаю быть украшением в позолоченной клетке, – заявила Анжелика, выпятив подбородок. – И пусть симпатичное лицо приятнее видеть рядом по утрам, обожающее лицо намного полезнее. Черч говорит со мной как с равной и ценит мою привязанность. Я никогда не буду бояться, что он мне изменит. И да, состояние – одно из его важнейших достоинств.

– Однако папа никогда не допустит вашего брака, – предостерегла Элиза. – Ты же знаешь, как он относится к этому человеку.

– Посмотрим, – сказала Анжелика, и Элиза поняла, что сестра решительно настроена изменить мнение отца о неподходящем претенденте.

Она вздохнула, заметив, что первый танец подходит к концу. Иногда своим прагматизмом сестра слишком напоминала мать. Внешне Элиза старалась изобразить полное равнодушие к романтике, но в душе жаждала, чтобы однажды бурный, головокружительный роман случился и в ее жизни.

Она хотела было спросить Анжелику, не видит ли та майора Андре, когда почувствовала легкое прикосновение к плечу. Она обернулась и увидела приятного джентльмена, густые каштановые волосы которого были убраны назад с высокого лба, открывая глаза цвета шоколада, глядящие прямо на нее.

– Мисс Скайлер, – учтиво произнес голос с британским акцентом, – кажется, я имею честь танцевать этот танец с вами.

Сердце в груди Элизы совершило небольшой кульбит. Она слышала рассказы о привлекательности майора Андре, но не была готова увидеть ее. Он казался образцовым молодым человеком в своем смелом костюме, который, пусть и не был мундиром (красный мундир на этом балу мог бы стоить ему жизни!), имел глубокий винный оттенок, который подчеркивался блестящими золотыми пуговицами и кружевом на воротнике и манжетах. Элизе показалось, что перед ней портрет работы сэра Джошуа Рейнольдса.

Она присела в вежливом реверансе.

– Рада знакомству.

– Я рад в тысячу крат сильнее, – заявил майор Андре, выводя ее на позицию прямо за Анжеликой и Джоном Черчем. – Разрешите восхититься тем, как вы сегодня прекрасны. Вы – один из ярчайших цветов этого бала.

Элизе с трудом удалось подавить смешок.

– Не нужно лести, майор Андре. Я знаю, что простота моего платья слегка не соответствует этому вечеру.

Майор повернулся и взглянул прямо на нее.

– Ваше платье? – повторил он мягко. – Я его не заметил. – Его взгляд так и не отпустил ее. – Уверен, оно самое прелестное в зале.

Зазвучала музыка, спасая Элизу от необходимости отвечать. Следующие пятнадцать минут она шла в танце со своим партнером, чьи легкие прикосновения ненавязчиво поддерживали ее во всех поворотах, схождениях и поклонах, направляя, но не подавляя. Поскольку звучала кадриль, они то и дело расходились и сходились, то танцуя бок о бок, то поворачиваясь друг к другу лицом. Эту сложную последовательность фигур Элиза заучивала много часов подряд, и, даже танцуя с отменным изяществом, она всегда немного нервничала, что может нечаянно оступиться, повергнув целый зал слаженно двигающихся танцоров в хаос. Но каждый раз, когда девушку кололо беспокойство, она чувствовала руку Андре в своей или встречала его взгляд, и майор легко направлял ее.

И если бы по окончании танца он предложил ей сбежать с ним, она, скорее всего, воскликнула бы: «Да здравствует Король!» и не отставала от него ни на шаг до самого порта. Но прежде, чем девушка успела понять это, музыка затихла, и майор Андре поклонился ей, поблагодарив за танец.

– Танцевал словно с голубкой, – сказал он. – Мне казалось, что с вами я просто летаю по залу.

– О, майор Андре, – ответила Элиза, краснея, – вы слишком добры.

Реплика была не самой оригинальной, но это единственное, что пришло ей в голову, закружившуюся от его обаяния и шарма.

Элиза поймала взгляд Анжелики, наблюдающей за тем, как она раскланивается с симпатичным британцем, и сестра с улыбкой ей подмигнула. Затем Анжелика выпятила грудь, пытаясь неприкрыто намекнуть сестре на необходимость принять более соблазнительную позу. Элиза тут же воспользовалась советом, потому что старшие сестры знали немало полезного.

Затем британец ушел, а его место занял напудренный парик, венчающий пару удивленно приподнятых рыжих бровей над пронзительно-голубыми глазами. Александр Гамильтон, приглашая ее танцевать, казался не менее изумленным, чем она сама.

– Мисс Скайлер? Надеюсь, мое имя в вашей танцевальной карточке не слишком вас расстроило. Ваша мать пригрозила, что отправит меня спать в амбар, если я его не впишу.

Элиза не обращала на него внимания довольно долго для того, чтобы заставить нервничать, но затем все-таки приняла его руку и позволила отвести себя в начало зала.

– Ненавижу приносить плохие вести, – заявила она по пути, – но она отправит вас спать в амбар в любом случае.

– А… – голос Алекса заглушили первые такты рила. Почти неохотно он предложил ей руку, и Элиза вложила в нее свои затянутые в перчатки пальчики с таким видом, словно вынуждена была сунуть руку в кувшин со скисшим молоком в поисках оброненного колечка. И все же она не могла не заметить, насколько твердым и уверенным было прикосновение его руки: легкое, чуткое и, если на чистоту, ни капельки не отталкивающее.

Его уверенность вызывала у нее раздражение, поэтому Элизе нестерпимо хотелось поколебать ее.

– Полковник Гамильтон, если вы позволите, – сказала она, приспосабливаясь к его хватке. – Я не яблоко на ветке, чтобы проверять мою спелость. Не могли бы вы сжимать меня чуть менее крепко? Не каждый корсет так ограничивает свободу движений.

Глаза Алекса удивленно расширились, а пальцы, едва касающиеся ее плеча и талии, ослабли еще сильнее.

– Я приношу самые искренние извинения, – произнес он с таким сожалением, что она ощутила легкий укол вины.

Они начали двигаться под музыку. Шаги Алекса были столь же уверенны, как и у майора Андре, но Элиза намеренно замедляла шаг, вынуждая его поторапливать ее, чтобы избежать столкновения с другими парами в зале. Он по-прежнему улыбался, но теперь улыбка казалась слегка натянутой.

Они пронеслись мимо майора Андре, ведущего в танце Генриетту Биверброк. Элиза пыталась встретиться с ним взглядом, но музыка призывала кружиться, и их отнесло в разные стороны. И снова Элиза оказалась лицом к лицу с симпатичным, но все более напряженным полковником. На висках под париком у него даже проступил пот.

– Я удивлен, что родители позволили вам танцевать с британским офицером, – сказал он, кивнув в сторону майора.

Элиза нахмурилась и промолчала.

– Мисс Скайлер, я вас чем-то обидел? – внезапно спросил Алекс. Танец ненадолго разлучил их, но, когда они снова сошлись, он продолжил: – Если это так, я от души прошу прощения. Могу заверить вас, что мое сегодняшнее поручение для меня столь же неприятно, как и для генерала Скайлера, к которому я питаю самое искреннее уважение.

– Тогда вы выбрали странный способ, чтобы это продемонстрировать, – отрезала Элиза, при этом снова ощутив укол вины.

В его голосе слышалось неподдельное сожаление, к тому же ее собственный отец всегда говорил, что война заставляет людей совершать такие поступки, которые в мирное время они бы признали недопустимыми. Но ей не было до этого дела. Гамильтон задел честь отца, и для нее не имело значения, что он самый красивый военный на балу (намного красивее даже майора-британца, вынуждена была она признать); чтобы заслужить ее расположение, следовало сделать намного больше, нежели просто принести положенные извинения.

Казалось, полковник хотел добавить что-то еще, но тут пришло время череды особо сложных поворотов, поклонов и переходов, и им обоим пришлось сосредоточиться, чтобы пройти ее благополучно. Когда же сложные фигуры танца остались позади, они снова оказались рядом с майором Андре и его партнершей. Элиза встретилась взглядом с отважным британцем, пославшим ей сияющую улыбку, и оступилась посреди фигуры. Проскальзывая под рукой Алекса, она наступила каблуком на ступню партнера. Молодой человек судорожно вздохнул, но сумел удержаться от вопля. Когда они снова сошлись в танце, она взглянула на него одновременно с раскаянием и ликованием.

– Обычно, когда нога джентльмена оказывается между полом и ногой его партнерши, джентльмен приносит извинения за свою неуклюжесть, – заявила она столь высокомерно, что позавидовала бы даже Анжелика.

– Так вы наступили острым деревянным каблуком мне на ногу, чуть не сломав ступню? – спросил он самым легкомысленным тоном. – Я и не заметил.

Элиза не смогла удержаться. На ее лице непроизвольно расцвела улыбка. И когда он сделал неожиданный подскок вместо ожидаемого шага, она тихонько охнула и непременно упала бы, если бы его сильная рука не придержала ее за талию.

– Прошу прощения, – заявил он, когда девушка снова выпрямилась. – Я не хотел, чтобы вы упали.

Ей пришлось это признать. Он был хорош, этот Александр Гамильтон. При других обстоятельствах он мог бы ей даже понравиться. Но прямо сейчас в ее распоряжении было еще около семи минут его времени, и она была решительно настроена сделать их настолько трудными, насколько сможет.

7. Перчатка (или платок) брошена

Бальный зал в особняке Скайлеров, Олбани, штат Нью-Йорк

Ноябрь 1777 года

На изломе ночи танцам в бальном зале словно добавили живости. Мундиры офицеров блестели медалями и золотым шнуром. Пары кружились все быстрее, пышные юбки девушек приоткрывали немного больше, чем нужно, а руки мужчин не без умысла смещались с положенного места на талии дам, чтобы подержаться за что-то поинтереснее. В бальном зале стало жарко, несмотря на легкий ноябрьский морозец снаружи.

Закончив танец и поблагодарив Элизу Скайлер, Алекс вернулся к подогретому сидру, сдобренному яблочным бренди из садов «Угодий», а затем добавил, возможно, не совсем разумно, французского вина с корицей и гвоздикой. Между танцами с лучшими девушками Олбани он продолжил потчевать разодетых и надушенных красавиц, слетающихся к нему, словно стайка ярких бабочек, рассказами о чести, подвигах и ужасах на поле битвы.

Воспользовавшись щедростью гостеприимного генерала, в курительной комнате он насладился отменными сигарами из Виргинии и виски с границ Кентукки, а затем опрометчиво принял приглашение пропустить по глотку домашней настойки, похожей по вкусу на змеиный яд. Наконец он снова вернулся в бальный зал, где в очередной раз был осажден толпой девиц.

Вообще-то, двумя девицами.

Из тех восьми, что вертелись около него в начале вечера, мисс ван дер Шнитцель, Тен Брейк и Биверброк теперь стояли у стены, ожидая своего шанса потанцевать с британским офицером, каким-то майором Андре, которому, похоже, удалось завоевать почти все женские сердца на этом балу.

Но преданные мисс Тамблинг-Гоггинг и ван Ливерврот кокетливо поглядывали на Алекса поверх вееров. Обе, определенно, были хорошенькими куколками, такими, с которыми он охотно провел бы время раньше, в Морристауне, и все же его глаза скользили мимо них, то и дело возвращаясь к танцующим.

Ведь среди них были сестры Скайлер, неоспоримые королевы бала: Анжелика, царственная и высокомерная, даже несмотря на то что ее спутником был низковатый и полноватый джентльмен с лукавым взглядом заметно старше нее; Пегги, заразительно смеющаяся и радостная, словно в спутники ей достался французский граф, а не юный наследник ван Ренсселеров. Но прежде всего там была Элиза, одетая в платье, больше подходящее для учебы, чем для танцев, посмеявшаяся над его именем и должностью да к тому же оттоптавшая ногу – и заставившая мечтать хотя бы о том, чтобы она оттоптала еще и вторую.

Так почему же он не мог отвести глаз от девушки, которая ни капли не впечатлилась его выдающимися талантами? Что же было такого в острой на язычок красотке в простом и скромном хлопковом платье, которое тронуло его сердце не меньше, чем решительное выражение поддержки делу патриотов?

И почему, во имя всего святого, она уже в третий раз танцует с проклятым британцем, майором Андре?

– Я говорю, полковник Гамильтон, что, если бы вы решили вернуться к танцам, я бы с удовольствием составила вам компанию, – сказала мисс Тамблинг-Гоггин без капли удовольствия в голосе. В конце концов, ни одной девушке не нравится, когда предмет ее флирта то и дело смотрит по сторонам.

– Я приношу свои глубочайшие извинения, но меня полностью устраивает нынешнее положение. Пожалуйста, не расценивайте мою усталость как недостаток интереса к вашим выдающимся достоинствам, – заявил он, ослепив собеседницу победной улыбкой с ноткой скуки.

– Раз уж полковник не изъявил желания, – раздался мужской голос, – возможно, вы позволите мне повести вас в танце.

Говорящим оказался незнакомый Алексу мужчина, который, несмотря на то что на вид ему было чуть больше двадцати, не носил мундир. Это был высокий человек крепкого телосложения, но с дряблой шеей и выступающим животиком, которые явно указывали на его любовь ко вкусной еде и алкоголю, определенно, сказывающуюся на нем не лучшим образом, судя по нетвердой походке. На самом деле, Алексу стало интересно, не был ли мужчина пьян, собираясь на бал, поскольку под дорогие бархатные бриджи он надел один белый и один коричневый чулок.

– Так что скажете, Летиция? – пробубнил он.

Мисс Тамблинг-Гоггин повернулась к новому собеседнику.

– Увы, но, как и полковника, меня полностью устраивает мое нынешнее положение.

– Не будьте такой, идите сюда, – заявил грубиян.

– Леди обозначила свои предпочтения, – заметил Алекс мягко.

– И все же я рискну сделать выбор за нее, мистер…

Алекс протянул руку, надеясь сгладить внезапно возникшее напряжение.

– На самом деле полковник Гамильтон. Не думаю, что имел честь быть вам представленным…

Мужчина посмотрел на протянутую ему руку, но жать ее не стал. И лишь теперь Алекс заметил, что он тяжело опирается на трость, – а опустив взгляд, понял, что коричневый чулок вовсе не являлся чулком. Это была деревянная нога.

– Я бы пожал вашу руку, полковник, но, как вы можете видеть, моя правая рука занята, – сказал мужчина, притворно вздохнув.

– Прошу меня простить, сэр, – начал Алекс, как только музыка смолкла; он заметил, что Элиза, Анжелика и Пегги вместе со спутниками направляются к ним. С полдюжины глаз уставились на него, и он почувствовал себя последним невеждой.

– Боевое ранение?

– Именно так. Некоторые из нас не просиживали штаны в штабе последние полтора года. Мы сражались. – Он фыркнул. – Довольно иронично, если вдуматься. Обычно именно знатные люди – речь обо мне, конечно, – добавил он с презрением, – так вот, обычно сыновья дворян стараются избежать участия в сражениях. Но на этот раз простой человек бежит от славы и подвигов, прикрываясь обязанностями писаря или другими, столь же нелепыми оправданиями, а знатный человек защищает честь своей страны. Но, к слову, это ведь и не ваша страна, да? Где вы там родились? На каком-то острове у черта на рогах? – усмехнулся мужчина, когда сестры Скайлер со спутниками окружили их небольшую группу.

Алекс почувствовал, как кровь прилила к щекам, и с трудом подавил желание швырнуть грубияну перчатку в лицо – или просто врезать кулаком. Не имело значения, насколько нужной была его работа в качестве адъютанта и посланца генерала Вашингтона, – то, что он всю войну выполнял обязанности, далекие от полей сражений, было для него постоянным источником стыда. Он хотел, не щадя жизни, служить своей стране, которая приняла его, пусть он и не был рожден здесь и прожил совсем немного лет, и вдохновила своими идеями, возможностями. И лишь тот факт, что оскорбивший его мужчина – ветеран, пострадавший в боях, остановил его руку.

– Я… приношу искренние извинения, – повторил Алекс, пропуская мимо ушей инсинуации о месте его рождения. – Ваша страна перед вами в неоплатном долгу.

– Еще бы. А вот с вами она вполне может расплатиться монетой.

– О, да заткнитесь же, Петерсон, – вмешался юношеский голос. Алекс обернулся и увидел, как Стивен ван Ренсселер закатывает глаза. – Всем известно, что вы получили «ранение», ткнув себя в лодыжку собственным штыком, когда заряжали ружье, а потом напились и упали в уборную, после чего рана воспалилась и ногу пришлось отнять. Даже мулы, таскающие пушки, лучше служат нашей стране, чем вы.

Петерсон выглядел заметно оскорбленным, но прежде, чем он заговорил, вмешался спутник Анжелики.

– К тому же, Петерсон, – сказал Джон Черч, – о вкладе полковника Гамильтона в дело нашей борьбы известно любому во всех тринадцати коло… тринадцати штатах, – исправился он, выдавив кривую усмешку. – Даже за морем, в Англии, Франции и Германии. Ни в коем случае не преумаляя храбрость отважных солдат под огнем, замечу, что умение заряжать и стрелять из ружья вовсе не редкое, в то время как умение вести беседу с генералами, послами – и даже королями – встречается весьма нечасто. Отсюда и нежелание генерала Вашингтона отправлять одного из самых ценных своих офицеров на поле боя.

– Благодарю вас, сударь, – сказал Алекс.

– Джон Черч. Рад с вами познакомиться, – представился Черч, купаясь в лучах нежного взгляда Анжелики.

Но именно это и стало последней каплей для Петерсона. Он качнулся, нетрезво глядя на оппонента.

– Ты, красноспинный![6] Ты смеешь оскорблять меня в моем собственном доме?

Элиза, которая хранила молчание на протяжении всей беседы, вдруг заговорила:

– На самом деле, мистер Петерсон, мистер Черч не военный, а, следовательно, не носит красный мундир, и осмелюсь вам напомнить, «Угодья» – дом моего отца.

Петерсон заметно смутился.

– Ну, тогда в моей собственной стране! Петерсоны – одни из самых уважаемых землевладельцев в долине Гудзон вот уже более века…

– К слову, Петерсон, – вмешался юный Ренсселер, поборов прежнюю застенчивость, – ваша земля принадлежит моему отцу, потому как вы просадили весь свой доход в игорных домах Нью-Йорка. У вас не больше земли, чем у полковника Гамильтона. Без обид, полковник.

– Никаких обид, – подтвердил Алекс, обрадованный поддержкой со стороны спутников Анжелики и Пегги.

Алекс боялся, как бы Петерсона не хватил удар, так яростно тот брызгал слюной.

– О, кому есть дело до того, что вы думаете, Ренсселер! Вы всего лишь датчанин. А моя семья – чистокровные британцы.

– Я думал, вы не любите британцев, – мягко заметил спутник Элизы, майор Андре. – Вы воюете с нами, в конце концов.

Петерсон опешил. Затем вскинул трость, словно собираясь стукнуть майора, но потерял равновесие, качнувшись на неустойчивом протезе, и Алексу пришлось поддержать его.

– Аккуратнее, Петерсон.

– Отпустите меня! Почему я должен терпеть подобные оскорбления от людей, которых едва ли можно считать респектабельными?

Отвратительная усмешка исказила его лицо при взгляде на Элизу.

– И вы, деточка… Если ваша мамаша считает, что вам удастся подцепить богатенького жениха, она глубоко ошибается. Никому не нужна ученая девица с собственным мнением и крошечным приданым. Потому-то вы сегодня и танцевали только с красноспинником и писарем!

Последовало потрясенное молчание, а затем Алекс процедил леденящим кровь тоном:

– Вы должны извиниться перед леди.

– Извиниться? За то, что сказал правду? – буркнул Петерсон. – С чего бы? Разве вы не ее ухажер? А, полковник Гамильтон, не отпирайтесь, все заметили ваш интерес к девице. Да вы с нее глаз не сводите!

Руки Алекса, все еще удерживающего мужчину, превратились в тиски, когда он увидел, как вспыхнула от гнева и смущения Элиза.

– Чепуха, меня интересует лишь возвращение одной вещи, которую эта прекрасная леди взялась сохранить для меня. Уверяю вас, мой интерес имеет чисто деловой характер, – процедил он сквозь зубы, немало покривив душой.

– Отличная история, – усмехнулся Петерсон, налившись апоплексическим румянцем и обильно потея.

– И при этом правдивая, – заметила Элиза, чьи щеки также окрасил румянец, но смущенный. – К сожалению, полковник, вынуждена просить у вас прощения за то, что при мне нет сейчас вашего платка.

– И все же, – заявил Алекс, повернувшись к Петерсону, – вам следует извиниться перед леди.

– Хорошо, хорошо! Мои извинения! Готово!

– О боже, мистер Петерсон, – вставил Джон Черч, – кажется, вы порядком утомились.

– Вот, – присоединилась Анжелика, – к слову о платках, думаю, мистеру Петерсону он не помешает. – И, вынув один из кармана своего платья, протянула его своему спутнику.

– Спасибо, моя дорогая, – поблагодарил Черч. А затем использовал его, чтобы промокнуть пот на лбу Петерсона, словно тот был маленьким ребенком.

Петерсон выхватил платок и махнул им на Черча, но, тут же уронив руку, сунул его в собственный карман. Публично униженный, мужчина стряхнул руку Алекса с плеча и в гневе кинулся прочь, стуча тростью об пол с такой силой, что заглушал музыку.

– О боже, мамины полы, определенно, серьезно пострадают, – посетовала Пегги.

Элиза повернулась к Алексу.

– Спасибо вам, – сказала она негромко.

– Для меня честь встать на вашу защиту, – заявил он с неподдельной искренностью, чувствуя, как колотится сердце под мундиром.

– И я должна похвалить вашу сдержанность. Безобразная ситуация могла бы превратиться в настоящий скандал, если бы не проявленный вами такт.

Алекс улыбнулся.

– Это были самые добрые слова из тех, что я услышал за весь вечер.

Казалось, Элиза готова была тут же взять их назад, но не отвернулась и выдержала его пристальный взгляд. Он ужасно хотел рассказать ей о своих истинных чувствах, однако понимал, что в данный момент это будет неуместно. Алекс с вежливым поклоном отступил, глядя вслед Элизе, уходящей под руку с британским майором.

Несколько часов спустя вечер наконец-то подошел к концу, и Алекс покинул бальный зал, тут же наткнувшись на Роджера, камердинера генерала Скайлера. Слуга предложил ему помочь разместиться на ночь.

– Следуйте за мной, сэр…

Роджер подошел к задней двери и покинул дом. Алекс сразу понял, что ему на самом деле придется провести сегодняшнюю ночь в амбаре.

Слуга вел его скользкими садовыми дорожками, освещая путь единственным мигающим фонарем, чей тусклый свет едва разгонял густой стелющийся туман с реки. Недостаток света заметно усложнял ходьбу по гравию, скользившему под подошвами, словно мраморные шарики.

В эту ноябрьскую ночь внутри огромного амбара, стоящего у подножия холма, было ничуть не теплее, чем снаружи, и к тому же остро пахло разным – лошадиным, коровьим, поросячьим, овечьим и куриным – навозом. Роджер проводил его до приставной лестницы посреди амбара, чьи верхние ступени терялись в темноте под крышей. Он указал вверх, сообщая, что постель Алекса находится где-то там.

– Дом полон гостей, поэтому миссис Скайлер не удалось найти ни одного лишнего одеяла, но здесь с избытком сена, – сказал Роджер без тени сарказма. Ничего, он видал и похуже. – Мальчишки придут доить коров на рассвете, приблизительно часа через три. Возможно, они угостят вас молоком перед обратной дорогой.

Алекс устало кивнул.

– О, и пока не забыл, меня попросили передать вам это. Роджер протянул ему записку, завернутую в кусок ткани. Не сказав больше ни слова, лакей отвернулся и пошел к выходу из амбара.

Тут Алекс заметил, что ткань – это его платок, тот самый, который он отдал Элизе Скайлер сегодня на балу, тот самый, который она хранила за корсажем. Он пах ее духами, и Алекс наслаждался этим сладким ароматом, поднеся платок к носу, когда из него выпал клочок бумаги.

В отблесках света от фонаря удаляющегося Роджера он разглядел несколько слов, написанных витиеватым женским почерком:

Ждите меня на сеновале. После бала.

Алекс впился взглядом в записку. Полуночная встреча? На сеновале? С Элизой Скайлер? Все ли он правильно прочел? Он окинул взглядом амбар, словно автор записки мог оказаться неподалеку, и в этот момент Роджер открыл дверь амбара и вышел. Затем дверь за ним захлопнулась, последние крохи света исчезли, и Алекс оказался в непроглядной темноте. Она сгустилась не только под крышей. Во всем амбаре было темно, как в чернильнице. К счастью, в поисках опоры он сразу положил руку на лестницу, иначе вряд ли нашел бы ее и пришлось бы спать рядом с тем животным, которое занимало ближайшее стойло.

Пару раз промахнувшись, полковник в итоге все же нащупал ногой нижнюю ступеньку и начал медленно карабкаться вверх, каким-то чудом удерживаясь от падения. Все это время сердце выскакивало из его груди при мысли о том, что эта потрясающая девушка собирается прийти к нему. Алекс не догадывался, что лестница кончается, пока не свалился в удивительно мягкую и высокую копну чего-то, в чем он опознал, – точнее, надеялся, что опознал, – сено.

Взволнованный возможностью увидеть Элизу снова и к тому же слишком уставший, молодой человек не слишком беспокоился о недопустимости размещения полковника и адъютанта генерала Вашингтона на ночлег в подобных условиях, а потому просто зарылся поглубже в сено и расслабился. Сладкий запах луга заполнил ноздри, а жар тела согрел его маленький кокон из соломы.

Она может прийти совсем скоро. Бал уже окончен. Что он скажет ей? Так она все-таки поддалась его очарованию! И тот странный, испепеляющий взгляд, которым она наградила его после инцидента с Петерсоном, был призван скрыть растущую симпатию! Она поняла его истинные чувства!

И теперь она идет сюда. Он ждал, борясь со сном.

И снова ждал.

Вскоре наступило утро. Проснувшись, Алекс обнаружил перед самым лицом самую яркую птицу из всех, что ему доводилось видеть. Это был петух со сверкающим синими, красными и золотыми перьями хвостом, и сейчас он наступал на чужака, хлопая крыльями и топорща гребень. Алексу едва удалось выбраться с сеновала, сохранив глаза в целости и сохранности.

Более двух лет спустя

8. Новая встреча

Пустынная проселочная дорога в Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Испещренная колдобинами дорога промерзла, и это усугубляло без того медленное движение экипажа с деревянными колесами, в котором ехала Элиза.

Каждый раз, когда кучер пытался объехать яму, карета подпрыгивала, а девушка ударялась головой о низкую крышу, при этом капор все сильнее и сильнее съезжал на бок. Она затянула ленты, наверное, в двадцатый раз. После шести часов подобных развлечений Элиза уже не трудилась прятать выбившиеся пряди волос.

Вместо этого она отдернула тяжелую занавеску на окне и посмотрела на покрытые снегом поля, сияющие в лучах неяркого солнца поздней осени. Ее сиденье располагалось против хода движения, поэтому девушка могла видеть лишь те места, что уже проехала, а не те, в которые направлялась. Тут и там попадались фермы, окруженные сарайчиками, но их было немного и располагались они далеко друг от друга.

Морристаун, штат Нью-Джерси, ее место назначения, был городом с несколькими тысячами жителей, но до сих пор им не встретилось никаких признаков приближения к нему.

– Мисс Скайлер, пожалуйста! – воскликнула ее компаньонка, миссис Янсен, нервная женщина, которая, похоже, всегда была чем-то недовольна. – Вы выпустите все тепло!

«Если бы мне это удалось», – подумала Элиза. В экипаже было жарко, как в натопленной печи. Но еще хуже жары был запах.

За спиной у миссис Янсен лежал груз лампового масла и гравированной китовой кости, подарок генералу Вашингтону от мужа компаньонки, который занимался сбытом товаров китобойного промысла. Заключительным штрихом этой коллекции была бутылочка с любимыми духами женщины на основе китового жира – с приторным ароматом, который она просто обожала. Она втирала их в кожу, как другие женщины – душистое мыло.

Элиза сделала глубокий вдох и опустила занавеску. Если не выбраться отсюда в скором времени, можно насквозь пропахнуть рыбьим жиром. И она со вздохом повернулась к своей компаньонке.

– Сколько еще до Морристауна?

Миссис Янсен закатила глаза и недовольно хмыкнула. Затем сунула руку под меховую полость, укрывавшую ее колени, и сделала вид, что вытаскивает воображаемую карту, а затем разворачивает ее с нарочитой внимательностью.

– Посмотрим, посмотрим. Да, мы вот здесь, – заявила она, ткнув пальцем в воздух. – Отсюда ровно семнадцать миль и три фута.

И с этими словами миссис Янсен поджала губы и убрала свою воображаемую карту. Элиза замолкла. В поездке на юг ее должна была сопровождать мать, но миссис Скайлер слегла с сильнейшим кашлем, путешествовать с которым было бы верхом неблагоразумия. Девушка хотела ехать одна, но мать и слышать не желала о том, что девица ее возраста может отправиться в путь без сопровождения.

– На дорогах полно солдат, которые слишком долго были лишены облагораживающего женского влияния, – заявила она, лежа в постели, со всех сторон окруженная подушками и укутанная в одеяла.

– Но, мама, – настаивала Элиза, – я могу сама о себе позаботиться.

Миссис Скайлер непререкаемо махнула платком, положив конец дискуссии.

– Я не желаю, чтобы моя дочь стала первой особой женского пола, встреченной ими за бог знает сколько времени.

Элиза вовсе не была уверена, что присутствие миссис Янсен сможет защитить ее, но, если оно было необходимым условием путешествия, она решила, что сможет с ним смириться. Вероятно, мама думала, будто тошнотворный парфюм компаньонки послужит отличным оружием против назойливого внимания солдат.

Девушка с трудом подавила смешок, ограничившись лишь легкой улыбкой.

Пахучая миссис Янсен поплотнее закуталась в меховое одеяло.

– Прошу прощения, мисс Скайлер. Вы сейчас что-то сказали?

– Ох, ну да. Я просто хотела спросить, встречали ли вы мою тетю Гертруду? – Элиза прикрыла улыбку рукой. – Да, именно это.

– Ту, что замужем за доктором Кокраном, личным врачом генерала Вашингтона? Она – сестра вашего отца, не так ли? Не могу сказать, что имела удовольствие познакомиться с ней, но слышала лишь самые лестные отзывы о ее нраве.

Миссис Янсен, законченная сплетница, пробормотала себе под нос:

– Только вообразите, в какие тайны она посвящена… да еще вокруг все эти солдаты, и не только…

– Она выдающаяся женщина и пример для меня. Тетя Гертруда настояла, чтобы муж обучил ее сестринскому делу и она могла ему ассистировать, помогать выздоровлению наших храбрых защитников.

На сморщенном лице миссис Янсен появилось благочестивое выражение.

– Вот и я проводила целые дни у постелей больных солдат, утирая горячечную испарину с их лбов.

«Скорее, вызывая у бедных больных удушье своим отвратительным парфюмом», – подумала Элиза. А вслух сказала:

– Но тетушка Гертруда делает намного больше! Она промывает раны и накладывает швы на увечные конечности с той же легкостью, с какой штопает порванную рубашку. Мало того, ей случалось держать одну руку солдата, пока доктор Кокран отпиливал другую…

– Мисс Скайлер, позвольте! – Миссис Янсен протестующе выставила вперед затянутую в перчатку руку. – Я считаю, что эта тема не подходит для беседы двух леди!

Элиза изобразила извиняющуюся улыбку. Конечно, такие подробности звучали ужасно, но она полагала, что в этом есть нечто захватывающее. Довольно того, что женщинам запрещено было сражаться за свою свободу. Но запретить им знать о том, чем жертвуют защитники во имя этой свободы, было бы слишком несправедливо. Как можно помогать храбрейшим мужчинам страны, если об их нуждах ничего не известно?

Экипаж тряхнуло на очередной колдобине, и бутылочка с духами миссис Янсен покатилась по полу.

– И снова извиняюсь, леди, – проревел мистер Винсент с облучка. Кучер, из отставных солдат, служивших под началом генерала Скайлера, теперь стал доверенным человеком его семьи. – Дорога здесь не самая лучшая.

Элиза наклонилась и быстро подняла бутылек, испачкав руки его содержимым. Но к тому времени, как миссис Янсен удалось закрыть крышку и понадежнее спрятать бутылочку под сиденьем, свежая волна отвратительного запаха наполнила экипаж.

Изо всех сил желая оказаться наконец-то вне его стен, Элиза все же решила вспомнить о светлой стороне.

– Ну, по крайней мере, этой зимой, пока армия расквартирована в Морристауне, сражений не будет. Тетя Гертруда вместе с мужем будут прививать местное население от оспы. Я считаю, что это героический труд.

– Вариоляция![7] – насмешливо фыркнула миссис Янсен. – Объясните мне, почему это люди думают, что, если заразить человека оспой, может выйти что-то кроме эпидемии.

– Для прививки используется более слабая форма. – Элиза произносила слова медленно и внятно, словно говоря с ребенком. – Заражение через царапину намного безопаснее. Посмотрите, как много наших солдат остались здоровы.

Миссис Янсен в очередной раз хмыкнула.

– Если бы Господь хотел, чтобы его творения могли побороть оспу, он бы создал нас такими.

Элиза хотела было возразить, что, если бы Господь не хотел, дабы его творения придумывали что-то новое, возможно, он бы создал их менее изобретательными, но прикусила язычок. Это небольшое богохульство вполне могло отправить миссис Янсен в обморок, а мысль о том, что придется приводить ее в чувство, обмахивая веером – и поднимая в воздух все новые волны гадкого запаха, – была просто невыносима. Поэтому Элиза не стала продолжать беседу, решив вместо этого посмотреть наружу сквозь щелочку в плотных занавесках. Тетушка Гертруда написала семье два месяца назад, сообщив о планах доктора Кокрана продолжить прививать солдат, пока армия генерала Вашингтона зимует в Морристауне. Она называла это «делом первостепенной важности», поскольку военные госпитали были забиты под завязку и солдаты лежали в переполненных палатах, что создавало идеальную почву для распространения болезни. «Прививки, – писала она, преисполненная надежды, – могли бы спасти сотни – если не тысячи – жизней».

Элизе отчаянно хотелось стать частью этого великого дела.

Девушка тут же написала письмо тетушке, в котором просила разрешить помогать с прививками. Если уж ей нельзя сражаться, она, по крайней мере, могла бы приложить все усилия для того, чтобы те, кто участвует в боях, были обеспечены всем необходимым. Конечно, в районе Олбани квартировались намного меньше солдат, чем на юге штата, но их присутствие было необходимо для защиты города. Отчасти благодаря стараниям Элизы батальоны, находящиеся неподалеку, были одеты в удобную, новую форму, питались кашей с мясом и размещались в самых удобных особняках из тех, которые были отобраны у британских подданных. Похоже, прививки – это последнее из добрых дел, что были под силу Элизе.

Она умоляла мать позволить ей отправиться на юг. Само собой, в сопровождении верного Винсента. Миссис Скайлер сперва наотрез отказала, заявив, что это слишком опасно, но Элиза продолжала упрашивать. Она напомнила матери о том, что сам генерал Вашингтон, со всем своим штабом и многотысячной армией, проводит зиму в Морристауне. Вряд ли на всем материке можно было найти более безопасное место.

Упоминание о генерале Вашингтоне не помогло Элизе убедить мать. Суд над генералом Скайлером прошел совсем недавно, и, хотя его действия в битве при Тикондероге были признаны полностью оправданными, она считала, что трибунал вообще не должен был иметь место. И пусть генерал Вашингтон лично написал генералу Скайлеру письмо, поздравив с полной реабилитацией, это ничуть не смягчило миссис Скайлер. Она слыла уравновешенной женщиной, не склонной к вспышкам гнева, но уж если кому-то удавалось навлечь его на себя, прощение заслужить было не так-то просто.

И, припомнив кое-что, миссис Скайлер предостерегла Элизу:

– Полагаю, что этот гадкий полковник Гамильтон тоже будет там.

Полковник Гамильтон был в рядах обвинителей во время трибунала. Он учился на юриста, пока не началась война, и, хотя бросил учебу, чтобы служить делу революции, был достаточно компетентен и в вопросах закона, и в военных делах, чтобы осуществлять взаимодействие между судом и штабом генерала Вашингтона. Это была огромная честь для юноши, но выступать на стороне обвинения, вероятно, оказалось для него очень непросто, учитывая веру в невиновность генерала и отношение ко всей семье Скайлер. Он даже написал об этом отцу Элизы, но тот настоял на его присутствии. Если генерал Вашингтон сам не собирался присутствовать на этом фарсе, генерал Скайлер хотел, чтобы присутствовал кто-то из ближайшего окружения главнокомандующего, чтобы тот был полностью осведомлен о происходящем и еще более устыдился того, что поддался на политические провокации конгресса.

Сначала Элиза собиралась напомнить об этом матери, но потом решила промолчать. Ведь она совсем не вспоминала о присутствии полковника Гамильтона в Морристауне и не считала его человеком выдающегося ума. Вовсе нет. Кроме того, упоминание о прошлом лишь заставило бы миссис Скайлер найти новые аргументы против поездки.

Но, к удивлению дочери, та сдалась довольно быстро. Дело в том, что мать разглядела светлую сторону этой идеи.

– В Морристауне наверняка будет множество холостых офицеров. Возможно, ты встретишь подходящего молодого человека и забудешь того, который преданно за тобой ухаживал, но так ничего и не добился.

Мать имела в виду майора Джона Андре, британского офицера, который отчаянно пытался добиться ее руки. Какое-то время Элиза была слегка увлечена им, но в итоге отвергла ухаживания. Наверное, оттого, что была слишком большой патриоткой, в отличие от Анжелики, которая хранила верность мистеру Черчу даже несмотря на то, что он уехал из страны, так и не сделав ей предложения. Прошло почти три года с того самого бала, а миссис Скайлер с раздражением понимала, что три ее старшие дочери по-прежнему не замужем, и довольно часто сетовала на это печальное обстоятельство.

– О, мама! – с благодарностью воскликнула Элиза, кинувшись собирать вещи.

* * *

Девушка снова отдернула занавеску и выглянула наружу. Недовольный взгляд миссис Янсен она просто проигнорировала. Заснеженные поля и голые деревья ничем не отличались от тех, что они проезжали десять минут назад, и вскоре Элиза сама решила закрыть окно.

– Интересно, долго ли еще ехать, – не смогла удержаться она.

Миссис Янсен открыла было рот для резкой отповеди, но была прервана внезапным стуком, за которым последовал громкий треск.

– Тпру! – послышался голос кучера. – Стой, говорю!

Экипаж, покачнувшись, остановился, а затем медленно, со звуком, похожим на скрип расколотого дерева, его правый задний угол стал оседать, пока не замер, опустившись на три фута ниже левого. Элизе пришлось упереться в стенки экипажа, чтобы не свалиться на миссис Янсен, которая опрокинулась на спину, задрав вверх ноги, торчащие теперь из вороха нижних юбок и панталон.

– Что, во имя всего святого!.. – воскликнула миссис Янсен, отчаянно пытаясь занять подобающее положение, но преуспевая не больше черепахи, опрокинутой на спину.

Элиза никак не могла определиться, какая перспектива кажется ужаснее – упасть на миссис Янсен или погрузиться в этот жуткий запах, но выяснять это ей совсем не хотелось. Со всей возможной аккуратностью девушка ногой отодвинула юбки пожилой леди, выпрямила ноги и уперлась ими в противоположное сиденье.

– Кучер! – крикнула она. – Кучер, мы, похоже, немного… опрокинулись.

Дверь слева от нее распахнулась, и в проеме возникло бородатое лицо мистера Винсента.

– Прощения просим, дорогие леди, – ответил он в своей грубоватой манере. – Мы, похоже, колесо сломали. Позвольте-ка…

Он протянул мощную руку вглубь экипажа, ухватился за ладонь Элизы и вытащил ее из перекошенного экипажа безо всяких усилий, словно щенка. Левая сторона экипажа была футах в пяти[8] от земли, и освобожденной из его недр Элизе пришлось прыгать вниз.

Замерзшая дорога по твердости не уступала камню, и, приземлившись, девушка ощутила острую боль в ногах. Предположив, что дочь может встретить подходящего кандидата уже в пути, миссис Скайлер настояла, чтобы та надела модные расшитые туфельки из хлопка, едва ли способные защитить от зимних морозов. Каблук у туфелек был дюймовый. Тонкие подошвы спасовали перед холодом промерзшей дороги практически сразу.

Элиза трясла то одной, то второй ногой, пытаясь согреться, и наблюдала, как кучер наклоняется вглубь экипажа, чтобы помочь миссис Янсен. Как-то раз девушка наблюдала за дракой двух воробьев, влезших в тыкву, выскобленную под свечу перед Днем всех святых. Тыква подпрыгивала, как кипящий чайник, пока птицы кидались друг на друга в ее нутре, а затем верхушка овоща внезапно лопнула, выпуская одного из бойцов, удирающего прочь, оставив соперника наслаждаться сочными плодами победы. При попытках кучера вытащить миссис Янсен опрокинутый экипаж ходил ходуном не менее яростно, чем приснопамятная тыква.

Тишину до сих пор безмятежного полудня пронзали крики и визги попавшей в затруднительное положение леди, изредка прерываемые просьбами почти отчаявшегося кучера.

– Если б вы только держались, миледи… Извиняюсь, миледи, но если вы хотите выбраться на волю, вам придется позволить мне положить руку именно туда… Ну, простите, дорогуша, я-то думал, что это просто тряпки!

Наконец кипящая как чайник миссис Янсен была извлечена из экипажа и тут же скатилась по его стенке вниз. Элиза бросилась на помощь, но была сбита с ног ворохом юбок рухнувшей сверху матроны.

– Моя лодыжка! – вскрикнула от боли пожилая леди. – Она сломана!

В двери экипажа показался кучер, который, несмотря на мощное телосложение, легко спрыгнул на землю.

– И снова извиняюсь, миледи, – заявил он, бесцеремонно приподняв ее юбки и нащупав поврежденную лодыжку.

– Сэр, – возмутилась миссис Янсен – вынуждена напомнить, что я замужняя дама и леди!

Кучер не обратил на это внимания. Его проворные пальцы скользнули за шнуровку ботинка и слегка сжали лодыжку. Миссис Янсен взвизгнула и отшатнулась, но он удержал ее на месте.

– Она не сломана. Похоже, просто растяжение. Нужно потуже зашнуровать ботинок, чтобы не распухла. До Морристауна всего пять миль, но это усложняет дело.

– Усложняет дело?! Да я, вероятно, лишусь ноги!

Элиза не смогла удержаться.

– Мой дядя Джон – отличный врач. И я сочту за честь держать вашу руку, пока он ампутирует ногу.

– Ну-ну, леди, давайте не будем увлекаться, – перебил мистер Винсент, тайком от миссис Янсен подмигнув Элизе. Он осмотрел пострадавшее колесо, оказавшееся разбитым вдребезги.

– Не починить. Боюсь, придется добираться верхом.

– Но лошадей всего две! – возмутилась миссис Янсен. – И нет седел! А на нас юбки!

– Ага, это точно. – Он на мгновение задумался. – Потребуется веревка.

Полчаса спустя миссис Янсен уже неуклюже лежала на спине одной из лошадей, привязанная наподобие седельных сумок и укрытая объемной меховой попоной, отчего походила на тушу медведя, которую везут с охоты.

– Это верх неприличия! – заявила она. – Уверяю вас, чаевых за эту поездку вы точно не получите.

Кучер, не обращая на нее внимания, повернулся к Элизе.

– Лодыжка миссис Янсен распухает так, словно ее гадюка цапнула. Боюсь, если мы не доставим ее к доктору как можно скорее, могут оправдаться ее слова о потере ноги. Я собирался посадить вас на вторую лошадь и вести их в поводу, но нам придется скакать.

Элиза завернулась в еще одну меховую накидку из экипажа, но под ней от зимнего холода защищал лишь жилет. Ноги же успели замерзнуть и начинали неметь.

– Ну конечно, – согласилась Элиза. – Я бы не хотела, чтобы миссис Янсен стало хуже. Но без седла, сэр, да еще со всей этой кипой ткани, – она указала на свои широкие юбки, – боюсь, мы можем не поместиться на лошади, или я не смогу удержаться верхом.

– Тут дело не столько в вашем платье, миледи, сколько в моем пузе. – Он похлопал себя по огромному животу. – Пастуший пирог жены слишком уж хорош, чтоб я мог удержаться. Н-да… Надо признать, я не знаю, что делать.

– Говорите, до Морристауна всего пять миль? Мистер Винсент, вы же знаете, что дома, в Олбани, я легко проходила такое расстояние каждый день. Почему бы вам с миссис Янсен не поскакать за помощью, а я пока пойду вслед пешком?

– Ваша самоотверженность достойна восхищения, миледи, но, замечу, вы слишком плохо обуты для такого путешествия.

– Чепуха. Мы, датчанки, редко вспоминаем об обуви в такой погожий денек.

– Она в порядке, кучер! – крикнула миссис Янсен. – Молю, поторопитесь! Я УМИРАЮ!

Кучер в сомнении покачал головой.

– Надвигается ночь, да к тому же безлунная. Раз оступитесь, и, боюсь, мы вас будем хоронить.

Элиза не видела другого выхода и надеялась, что удастся убедить в этом кучера. Чем раньше она двинется в путь, тем скорее прибудет на место.

Однако, прежде, чем она снова заговорила, неподалеку раздался цокот подков.

– Это красноспинные? – простонала миссис Янсен. – Мы покойники!

Британцев удерживали на восточном берегу реки Гудзон в Нью-Йорке, но, несмотря на это, Элиза заволновалась, напряженно повернувшись на заледеневших ногах и выходя из-под прикрытия сломанного экипажа, чтобы посмотреть, кто приближается. Огромный гнедой конь скакал к ним, и всадник на его спине был в синем мундире и треуголке.

– Не бойтесь, – обратилась она к миссис Янсен, – это один из наших.

Когда он подъехал поближе, Элиза заметила, что его лицо прикрыто шарфом, безусловно, для защиты от холода. Она бы и сама не отказалась от такого. Всадник был невысок, но и, определенно, не мал ростом, широк в плечах, демонстрировал отменную военную выправку и носил на поясе длинную, слегка изогнутую саблю. Единственной видимой частью его лица оказались пронзительные голубые глаза, глядящие прямо на нее – она могла поклясться – с изумлением.

Слова, приглушенные толстым шарфом, вырвались изо рта всадника вместе с облачком пара.

– Похоже, у нас тут авария.

В глазах, так же как и в голосе, отчетливо проскальзывало веселье.

– К сожалению, так и есть, – подтвердил кучер. – И дорогая миссис Янсен повредила лодыжку. Не могли бы вы подвезти нашу мисс Скайлер на своей лошади до Морристауна?

– О, я бы с радостью подвез дочь генерала Скайлера, – ответил всадник в шарфе. – Конечно, если Элиза не против.

С этими словами он стянул шарф, открыв заросшее рыжей щетиной лицо. Рука Элизы взметнулась ко рту.

Всадником оказался полковник Александр Гамильтон.

9. Рыцарь в сияющих доспехах

Уже не столь пустынная проселочная дорога в Нью-Джерси

Февраль 1780 года

– Тише, Гектор.

Алекс подвел огромного гнедого ближе к трем попавшим в беду путникам и ловко осадил, заставив уткнуться мордой в грудь. Перекинув ноги через седло, он спешился с непринужденной элегантностью.

– Солнце скоро сядет. Нам нужно торопиться.

Он опустился перед Элизой на одно колено и сложил руки в перчатках лодочкой, чтобы помочь ей забраться на спину Гектора.

– Поставите ногу, миледи?

Знакомая дрожь смущения и злости пронзила ее, но полковник был прав – солнце действительно спряталось за деревьями, и теперь темнело очень быстро. Несмотря на то что ноги в тонких туфельках заледенели на промерзшей земле, раненная гордость заставила ее сжать зубы и поторопиться.

Элиза как могла спешно ступила на подножку из сильных рук, чтобы взобраться на коня. Затем положила одну руку на плечо полковника и взялась второй за луку седла. Теперь они оказались весьма близко друг к другу. Прикидывая, сколько может весить его спутница, Алекс неожиданно обнаружил, что край ее капора слегка пахнет тем, что могло быть лишь рыбьим жиром.

Элиза устроилась со всем возможным достоинством, на которое была способна, сидя боком в кавалерийском седле. Подобрав поводья, она почувствовала, что возвращает контроль над ситуацией; взглянула на мужчин, ожидающе поглядывающих на нее снизу, и сквозь стиснутые зубы обратилась к ним:

– А теперь, господа, вынуждена попросить вас любезно отвернуться, пока я… я воспользуюсь возможностью, э… устроиться поудобнее, – сказала Элиза. – Боюсь, другого выхода нет.

– Очень жаль, но я полностью согласен, – сообщил молодой полковник, в голосе которого, впрочем, не было ни капли сожаления.

Оба мужчины одновременно повернулись к даме спиной.

Покрасневший кучер стянул с головы фуражку и уставился на нее, без слов показав, что готов ждать столько, сколько нужно. Все еще привязанная к его лошади на манер седельных сумок, миссис Янсен изо всех сил вывернула голову, чтобы видеть всю сцену. Справа от нее двое мужчин, стоящих спинами к спутницам, смотрели на закат. Слева любимая дочь генерала Скайлера старательно подтыкала юбки за пояс, сидя верхом на мерине шестнадцати ладоней в холке.

– Всемилостивый Боже! – запричитала неудавшаяся компаньонка. – Это точно происки дьявола.

Элизе показалось, что плечи слишком уж услужливого полковника Гамильтона слегка дрогнули.

И все же… ее ждала серьезная работа. Она наконец справилась с юбками и смогла раскинуть ноги достаточно широко, чтобы перебросить одну из них через седло. Вот! Элиза с самого детства скакала по полям бок о бок с отцом и всегда чувствовала себя на лошади очень уверенно.

Усевшись верхом, Элиза наклонилась вперед в седле, гладкая кожа которого оказалась смущающе теплой. Она, определенно, помещалась, но с платьем были проблемы. С юбкой, подъюбником, нижними юбками, сорочкой и приталенными панталонами до лодыжек – новинкой, которая считалась слишком французской и экстравагантной, – на ней было слишком много ткани, чтобы спокойно скакать как в дамском седле, так и в мужском. Платье надувалось перед ней пузырем, свисая с шеи коня, пугая его в неверном свете догорающего дня и не давая как следует ухватить поводья. За ее спиной высилась гора нижних юбок, которая не оставляла в седле места для другого человека.

– Увы, – заговорила Элиза, – мне понадобится еще немного времени, джентльмены.

Она соскользнула с седла, снова ощутив холодную землю под подошвами дурацких туфель и, схватив нижние юбки обеими руками, оборвала их до колен. Но это был еще не конец. Схватив остатки нижних юбок, она отрывала их, пока не осталась в одних чулках и панталонах.

Ударившись в панику при звуках рвущейся одежды, почти висящая вверх ногами на лошадиной спине миссис Янсен завопила:

– Говорите же, мисс Скайлер: ваша честь в опасности? Скажите хоть слово, и я призову этих дикарей к порядку!

– Не беспокойтесь, мадам, все в порядке, – ответил Алекс через плечо. – Платье мисс Скайлер немного запутывалось, и она просто избавилась от всего, эм, лишнего.

– Не смейте говорить со мной как с какой-то старой девой, понятия не имеющей о реалиях нашего мира, молодой человек. Оглянуться не успеешь, как бедная девочка окажется в исподнем.

Элиза расслышала непростительно веселые нотки в голосе полковника, и ее кровь начала закипать.

– Миссис Янсен, позвольте вас заверить, что я полностью спокойна за свое благополучие как сейчас, так и в обозримом будущем.

Ставшая похожей на тряпичную куклу, Элиза плотнее запахнула жилет, чтобы сохранить остатки тепла. Потянувшись во весь рост, она заметила, что в ней внезапно проснулось тщеславное недовольство. Через пять миль она прибудет в город, где зимует их доблестная армия, и будет при этом выглядеть как жертва моды в представлении ее матери. Оставив ленты капора не завязанными, она вставила левую ногу в стремя и снова взобралась на спину Гектора. Свесив ноги по бокам, девушка опустила пятки и подняла носки, как по-настоящему опытная наездница.

– Господа, теперь вы снова можете повернуться ко мне.

Мужчины медленно поворачивались, и ни один из них, определенно, не хотел первым увидеть результат.

– Чтоб тебя! – булькнул кучер. Потрясенный ирландец спрятал лицо в ладонях. – Ох, мисс, пожалуйста, простите. Я… я от удивления.

Алекс не смог сдержать улыбки. Как не смог притвориться, будто он выше того, чтобы получать удовольствие от вида дочери генерала Скайлера, взобравшейся на спину его чуткого коня в платье, намного более коротком, чем девушке положено носить на публике.

– Ну что ж, кучер, нужно ехать, пока не прихватил ночной морозец. Мы с мисс Скайлер поскачем быстрее, поскольку состояние миссис Янсен оставляет желать лучшего. Отправим вам повозку с одеялами, чтобы организовать более комфортную и, скажем так, достойную перевозку для такой… храброй леди.

Кучер кинул косой взгляд на тыл храброй леди.

– Да, сэр, – отрапортовал он, натянув фуражку по самые брови. – Таким манером нам точно не поскакать галопом.

– Определенно.

Алекс повернулся к дрожащей Элизе, которая решительно смотрела в сторону, делая вид, что не подозревает, сколь мало на ней надето. Он заметил, что девушка оставила на земле одно из меховых одеял, и подал его ей.

– А теперь, мисс, могу ли я подняться на борт?

Элиза едва заметно склонила голову.

– Можете. Если это необходимо.

Секунда – и Алекс ловко вскочил на коня, устроившись на крупе, позади седла. Его ноги, накрытые разорванными юбками Элизы, прижали их к бокам коня. Потянувшись за поводьями, он заключил девушку в кольцо своих рук, но тут же почувствовал, как она напряглась, отталкивая его.

– Я, безусловно, в состоянии управлять Гектором, полковник Гамильтон. Вы могли бы оставить поводья мне и сосредоточиться на шпорах.

– Конечно, миледи, – согласился Алекс, отдавая поводья ей.

И крепким хлопком заставил Гектора тронуться с места так резво, что Элиза откинулась на грудь молодого офицера. И снова ему почудился легкий аромат рыбьего жира. Рыбьего жира? На этот раз обычно отвратительный запах показался ему сладким. Может быть, потому что им пахла она?

Несколько минут они ехали в молчании. «Он и не подозревает, – поняла Элиза. – Этот самодовольный вояка не верит в то, что я умею ездить верхом». И все же дружба Элизы и Гектора уже началась, ведь девушка держала поводья бережно, направляла его мягко, без рывков удилами. Она видела, как уши коня легли вперед, что говорило о спокойствии. В это время молодой офицер за ее спиной никак не мог усесться удобно. Без стремян и поводьев ему не за что было держаться, и его подкидывало на крупе, как лодку на волнах.

– Прошу прощения, мисс Скайлер, – нерешительно начал он, – но не будете ли вы так любезны перевести Гектора на шаг? Простите, но, боюсь, я совершенно…

Внезапно он ухватился за талию Элизы.

Та вздрогнула, но промолчала. Вместо слов девушка щелкнула поводьями, заставив Гектора перейти на рысь. Удержаться на конской спине Алексу помогла лишь отменная реакция и то, что он изо всех сил вцепился в край седла.

– Тише, мальчик. Вот так.

Элиза натянула поводья, так же внезапно остановив лошадь. Затем обернулась к Алексу.

– Сэр, вы можете держаться за мою талию, но лишь с моего на то согласия. Я ясно выразилась?

– Так же ясно, как морозная ночь, мисс Скайлер. И так же холодно.

Элиза не смогла удержаться от улыбки.

– В таком случае могу ли я предположить, что получил разрешение леди продолжать с комфортом держаться за седло – пусть даже это потребует некоторого содействия от нее? – уточнил Алекс.

Элиза гордо подняла голову. Как же хорошо было снова ощущать, что контролируешь ситуацию.

– Можете, сэр, и я искренне надеюсь, это значит, что мы продолжим наше путешествие без дальнейшего нарушения приличий. Согласны?

– От меня вы не услышите и слова протеста, мисс.

Они опять продолжили путь в молчании, но на этот раз полковник сидел, касаясь ногами ног Элизы и, словно обручем, обняв ее руками под грудью.

Зимнее солнце давно уже скрылось за деревьями. В темноте Гектор споткнулся о корень, торчащий на обочине изрытой колдобинами дороги. Алекс инстинктивно стиснул руки на талии Элизы и с удивлением отметил, что она не возразила. Ощутив мягкость ее спины, Алекс понял, что на девушке нет корсета, отсутствие которого, безусловно, объяснялось дальней дорогой. Однако до сих пор ее осанку отличала безупречность, словно она была затянута в жестчайший из корсетов. Нечастое дыхание едва поднимало ее грудь, и он заметил, что старается дышать как можно глубже, словно пытаясь этим теплом согреть ее затылок.

Теперь он видел, что ее плечи немного расслабились. То, с какой грацией она держалась в седле, напомнило ему, какой грациозной она была на том балу.

– Должен заметить, мисс Скайлер, – начал он, – с последнего визита у меня остались самые приятные воспоминания о вашей семье.

– Визита? Вы так это называете? Это больше походило на нападение.

– Мисс Скайлер, я бы хотел, чтобы вы знали – мои официальные отношения с вашим отцом ни в коей мере не отражают моего личного к нему отношения. Напротив, я питаю к нему глубочайшее уважение. Искренне прошу простить меня за то, что принес плохие вести, и за неуместные слова о Тикондероге. И, надеюсь, вы примете запоздалые извинения за то, что подверг сомнению доброе имя вашего отца в ночь нашей предыдущей встречи.

– Продолжайте же, сэр.

– Я с абсолютной уверенностью заявляю, что и сам генерал Вашингтон всегда верил, что при осаде Тикондероги ваш отец проявил себя как истинный патриот. Более того, он отметил, как уверенно войска под командованием вашего отца противостояли значительно превосходящим силам противника. Несомненная заслуга генерала еще и в том, что он отказался взваливать вину за падение форта на чужие плечи.

– Тогда вы выбрали странный способ показать, чего стоят все похвалы, которыми вы осыпаете отца. Отправить его под трибунал за нарушение долга! – упрекнула она.

– Уверяю вас, если бы был хоть один способ избежать этого унизительного судилища, я бы им воспользовался.

– Если вы так думали, то зачем принимали в нем участие? Позвольте предположить – вы просто «следовали приказу».

– Следовал, – подтвердил Алекс. – Приказу вашего отца.

– Если вы рассчитываете, что я поверю, будто мой отец сам настоял на суде, вы явно держите меня за дуру.

– Но так и было, – настаивал Алекс. – Я думал, вы знаете. Ваш отец не желал, чтобы даже малейшая тень подозрений в недобросовестности пала на его действия в битве при Тикондероге. Он отказался принимать решение о вынесении порицания, предложенное Континентальным конгрессом, и вместо этого настоял на проведении военного трибунала, поскольку был убежден, что его полностью реабилитируют – что, впрочем, и случилось.

– Но… но почему папа ничего не рассказал собственной семье?

– Не могу сказать. Возможно, он хотел скрыть от вас неприглядные стороны политики или не желал, чтобы вы разочаровались в правительстве, служению которому он посвятил жизнь.

– Так вы не собирались ни в чем обвинять его? Вы считали, что он не был виноват в падении Тикондероги? – уточнила она.

– Он не просто не был виноват, а проявил исключительную дальновидность. Если бы ваш отец не решился на те меры, что принял тогда, пала бы не только Тикондерога, но и вся Новая Англия.

– Вы знаете, мы лишились усадьбы и хозяйства в Саратоге, – сообщила Элиза с печальной гордостью. – Генерал Бергойн сжег наш дом дотла.

– Я знаю об этом. Как и о том, что ваш отец, со свойственной лишь истинным джентльменам щедростью, предложил тому самому генералу Бергойну приют в своем доме, когда тот потерпел поражение.

Элиза тяжело вздохнула, дав тем самым Алексу надежду, что сердце ее немного смягчилось.

– Да, он уступил генералу собственное супружеское ложе больше чем на месяц. И, должна заметить, мама полагала, что это слишком щедро. – Вспомнив об этом, Элиза хмыкнула. – Им с папой пришлось спать в одной из гостевых спален.

Алекс машинально пробормотал:

– Уверен, она была удобнее сеновала.

– Прошу прощения?

Внезапно спина Элизы снова напряглась. Алекс не ответил, и они опять утонули в молчании.

Когда стало ясно, что девушка не собирается возобновлять беседу, он попробовал начать с другой стороны.

– Так, значит, – заговорил он, – можно предположить, что именно мысль о разладе между мной и вашим отцом мешает вам подарить мне даже легкое подобие улыбки?

Элиза с трудом скрыла смешок, наклонившись вперед насколько могла, чтобы увеличить расстояние между ними.

Но он продолжил:

– Видите ли, я ждал больше двух лет, чтобы иметь возможность сообщить, насколько сильно обрадовала меня присланная вами после бала записка и как горько я был разочарован, когда вы не сдержали данное в ней обещание, – с внезапной вспышкой эмоций выпалил он, удивив и себя, и Элизу.

– Простите, какая записка? И какое обещание? Если бы я писала записки каждому встреченному мной джентльмену, то проводила бы все дни, стараясь придумать похвалу тем, кто едва может провести даму в танце. Мне стоит напомнить вам, что идет война? У меня есть более важные и полезные занятия.

– Провести даму в танце – так это называется в наши дни? – Алекс прищелкнул языком. – Простите мою старомодность, но я полагал, что был единственным, кому вы писали!

– Клянусь, полковник Гамильтон, вы слишком высокого о себе мнения. Вы действительно считаете, что настолько хороши в танцах? И поверите ли, если скажу, что весьма смутно помню тот вечер? Честно говоря, сэр, я запомнила вашу ссору с моим отцом намного лучше, чем то, что имело место быть между нами.

– Ах, мисс, вы раните меня в самое сердце…

– С трудом верится, что правдивые слова могут вас так расстроить. Для военного вы слишком уж чувствительны.

– Меня расстроили не ваши слова. Скорее, действия, им предшествовавшие, и очевидно легкомысленное отношение к этим действиям.

– К вашим танцевальным талантам? – рассмеялась Элиза.

– Вы же не думаете, что мы стали бы танцевать на сеновале?

– Прошу прощения, полковник Гамильтон! Должна признаться, что осталась равнодушной ко всем прочим вашим талантам, кроме танцевального.

Алекс изумленно покачал головой. Затем стянул перчатку и сунул руку во внутренний карман, достав одно из самых ценных своих сокровищ.

– Вы сделаете вид, что не узнаете это?

Элиза обернулась, чтобы взглянуть на мятый кусок ткани в руке Алекса.

– Слегка испачканный носовой платок?

– Я не стирал его более двух лет, – оскорбился Алекс.

– Это объясняет его состояние.

– Мисс Скайлер, вы просите меня поверить в то, что не помните о том, как я отдал вам этот самый платок?

Алекс видел лишь профиль девушки, но и по нему было заметно, что она заинтригована.

Внезапное воспоминание о событиях того вечера вспыхнуло в ее голове.

– О, да! Признаю поражение, – сказала она. – Насколько я помню, мы с Анжеликой и Пегги подошли к вам в одной из гостиных, где вы пытались впечатлить мисс Тамблинг-Гоггин и мисс ван Ливенворт своими военными талантами. Совсем вылетело из головы.

– И вы утверждаете, что не помните о том, как вернули мне платок тем же вечером, вместе с запиской?

– Правда? – Элиза пожала плечами. – Ну, с моей стороны это было очень любезно, не так ли? Хотя, учитывая его плачевное состояние, я понимаю, почему хотела от него поскорее избавиться.

Алекс не на шутку растерялся. Может ли быть, что Элиза Скайлер – самая рассудительная из сестер Скайлер, та, которую, по слухам, больше интересовали идеи революции, чем новые наряды или даже книги, – оказалась настолько легкомысленной, что забыла о написанном ею самой любовном послании? Невозможно было представить подобное!

– Вы должны извинить меня, мисс Скайлер, – слова изо рта Алекса вырывались с облачками пара, – хоть я и знал, что вы отнюдь не застенчивая фиалка, но все же полагал, что вы намного более здравомыслящая особа.

– Ох, святые небеса, полковник Гамильтон! Это ведь всего лишь платок.

– Нет, вовсе не «всего лишь платок». Это сама суть отношений между мужчиной и женщиной.

– Полковник Гамильтон, я вынуждена снова просить вас не рассматривать наше нынешнее положение как оправдание для недостойного поведения. Не сомневайтесь, ничто, кроме крайней необходимости, не заставило бы меня пойти на нарушение приличествующего расстояния между людьми подобным образом.

– Правда? – сухо удивился Алекс. – И, я полагаю, вы не отправляли платок с запиской, в которой обещали встретиться со мной на сеновале?

Гектор остановился и фыркнул с такой силой, что Элиза рассмеялась.

– Встретиться с вами на сеновале? Прошу прощения, полковник, но даже ваш верный скакун считает это смешным!

– Мисс Скайлер, не изображайте передо мной невинность. Пусть в глазах общества вы – ярая патриотка, поглощенная лишь любовью к родине, но даже вам не удастся убедить всех в том, что вы настолько бесчувственны, как хотите казаться.

– Мой дорогой полковник, не знаю, что послужило источником ваших диких измышлений, но уверяю, они настолько же неприятны, насколько необоснованы. Если вы считаете, что какие-то из моих поступков ввели вас в заблуждение, я нахожу это одновременно обидным для себя и непростительным для вас.

– В заблуждение! – Алекс не сдержался. – Я далек от этого! Вы просто так и не показались, после того как пообещали мне полночное свидание!

Элиза ахнула. А затем резко развернулась в седле, оказавшись лишь в нескольких дюймах от своего обвинителя.

– Господь свидетель, сэр, никогда из-под моей руки не выходило записки, адресованной вам.

Глядя в ее лицо, освещенное ущербной луной, Алекс понял, что слышит чистую правду.

Элиза снова повернулась к нему спиной и сгорбилась в седле. В этот момент Алекс почувствовал, как два года ожиданий выскальзывают из рук, разбиваясь о промерзшую дорогу в Морристаун. За эти два года он начинал, а затем уничтожал бессчетное количество писем этой самой девушке. Его рука замирала над листом от страха, что он может написать что-нибудь не то. В конце концов, что можно написать леди, не стесняющейся назначать полуночные свидания? Он побоялся показаться излишне настойчивым в своих чувствах, поэтому терпеливо ждал подходящего момента, чтобы начать их знакомство заново, и буквально грыз удила в нетерпении, когда услышал, что она приезжает к родственникам в Морристаун.

Но, увы, оказалось, что это не Элиза отправляла записку! Для подобного она была слишком благоразумна. Кто-то другой вернул ему платок. Кто-то просто подшутил над ним – подшутил, как выяснилось, за ее счет.

Но кто мог это сделать?

В голове возникла картина: Джон Черч вытирает пот со лба Петерсона платком Алекса, затем Петерсон хватает платок и прячет в карман.

Похоже, Элиза тоже поняла, что его разыграли, причем жестоко.

– Петерсон! – воскликнула она. – Должно быть, это он послал записку. Видите ли, полковник Гамильтон, я одолжила ваш платок Анжелике, испачкавшей платье, а во время вашего спора она передала платок мистеру Черчу, который…

– …дал его Петерсону! И тот решил вернуть его владельцу! – Алекс покачал головой. – Злонамеренный розыгрыш, на который я как дурак попался. Приношу свои нижайшие извинения, мисс Скайлер.

– Это наверняка был Петерсон, – заявила Элиза.

– Мне почти нестерпимо хочется поехать прямиком в Олбани и призвать этого человека к ответу, – мрачно сказал Алекс.

Элиза тускло прошептала:

– Даже не знаю, что более оскорбительно: что вы сочли меня способной на подобный поступок или что считаете это привлекательным.

– Мисс Скайлер, пожалуйста, – пробормотал Алекс. – Я убит. Я действительно поверил, что эта записка написана вами… кстати сказать, никогда не подумал бы, что именно вы, из всех девушек, способны на это…

– И все же подумали, – упрекнула Элиза. – И не только подумали, но и использовали как предлог, чтобы начать беззастенчиво флиртовать со мной. Я потрясена.

– Уверяю вас, мое потрясание ничуть не меньше. – Алекс стукнул кулаком по лбу с такой силой, что чуть не слетел с лошади. Потрясание? Помимо всего остального, ему внезапно показалось, что он забыл, как устроен родной язык.

– Если вас не затруднит, полковник Гамильтон, я бы предпочла не разговаривать до конца путешествия. – Элиза поднялась в седле, напряженно выпрямив спину. – Будь обстоятельства более благоприятными, я бы пошла пешком. Но в данном случае обречена терпеть ваше присутствие в непосредственной близости к себе, пока мы не доберемся до места. Однако, ради бога, не заговаривайте со мной, или я правда сброшу вас с лошади!

Ее спутник открыл было рот, но, хорошо подумав, снова его закрыл. Никакими словами нельзя было улучшить нынешнюю ситуацию. А вот ухудшить – вполне. Александру Гамильтону, не без оснований считавшемуся самым красноречивым человеком в Соединенных Штатах Америки, в первый раз в жизни нечего было сказать.

10. Обопритесь на меня

Неподалеку от резиденции Кокранов, Морристаун, штат Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Луна скользнула в облака, когда на спину Гектора упали первые снежинки. Гнедому потребовалось около мили, чтобы привыкнуть к двойному, да еще и такому непривычному грузу. Пусть боевых коней учат, не дрогнув, выносить грохот пушек, но вот терпеть шорохи и скольжение нижних юбок за ушами было совсем другим делом. Храбрый мерин не мог ни разглядеть их, не стряхнуть назойливо щекочущие шкуру кружева. Но он сразу же понял, что у легковесного человека, устроившегося в седле, умелые руки, которых он готов был слушаться.

Элиза наклонилась и потрепала гнедого по холке.

– Вперед, Гектор.

Около мили назад молодой полковник дал последние наставления, как добраться до лагеря, а затем снова сконфуженно умолк. К счастью, ей недолго оставалось терпеть весь этот кошмар.

Мягкое цок-цок подков Гектора задавало ритм постепенно ускоряющемуся хороводу ее мыслей. Мысль о том, что Алекс обвинил ее в отвратительнейшем распутстве, не давала покоя. Каков нахал – решить, что Элиза может вести себя подобным образом! Подумать только – она, по его мнению, одна из тех девушек, которые шлют записки кавалерам, не получившим разрешение на ухаживания, и назначают свидание, и не где-нибудь, а на сеновале!

И все же воспоминания о том моменте, когда она забрала его платок, стали теперь отчетливей… То, как дерзко они с сестрами выбили почву из-под ног у молодого адъютанта – точнее, секретаря, – который пытался произвести впечатление на группку не слишком популярных девушек, флиртовавших с ним лишь потому, что им не хватало красоты или приданого для кого-то получше… Стало ясно: ее слова легко можно было принять за флирт – демонстративно принизить кавалера, дабы проверить его характер. Элиза тогда даже ощутила подобие того трепета, который сопровождал ее флирт с другими джентльменами. Так, может, она все же флиртовала с ним? Однако это не давало ему права строить пустые предположения касательно нее.

Но полковник сказал, что была записка, написанная, как он считал, ее рукой. Так что, выходит, его предположения строились не на пустом месте?

Он, похоже, был неподдельно разочарован, когда она не пришла на встречу. Пока не понял, насколько ошибался.

Это приводило в смущение. Элиза знала: следует поменьше думать об Алексе и признать, что он не является настоящим джентльменом, как и говорила ее мать.

Но девушка уже встречала настоящих повес – тех, кто держался в рамках приличия на публике, но вел себя самым омерзительным образом при личной беседе. Алекс не был похож на человека, строившего из себя кого-то другого, и не пытался вовлечь Элизу во что-то недозволенное или гнусное. Нет, он, похоже, вел себя естественно. И был ей благодарен, словно она подарила ему редкий, но не исключительный подарок – тонко прорисованный набросок углем, например, или первый весенний крокус…

И все же Элиза никак не могла успокоиться. Ярости, горевшей в ней, было недостаточно, чтобы защититься от ужасного холода, а вот мысль о том, что он два года хранил платок, когда-то спрятанный ею в корсаж, оказывала некоторый согревающий эффект.

Однако и его было недостаточно для февраля в Нью-Джерси. Неконтролируемая дрожь, волной прошедшая по позвоночнику, выдернула ее из омута размышлений. Гнев был хорош тем, что отвлекал от холода, теперь же зубы Элизы выбивали дробь. В поисках тепла она зарылась руками в густую черную гриву Гектора и уже не выпускала ее. Все тело ломило от усталости и холода, и девушка не знала, сколько еще сможет держаться в седле.

– Вы дрожите, – прошептал ее спутник. – Обопритесь на меня и позвольте взять поводья.

У Элизы не хватило сил на сопротивление, холод забрал последние. Она прикрыла глаза и отпустила поводья, тая в тепле, исходящем от его груди и рук, сомкнувшихся вокруг нее.

В лихорадочной полудреме девушка внезапно снова оказалась дома, в тепле одной из гостиных. Там был и молодой полковник, с небрежной элегантностью круживший ее в танце. Его рука на талии и горячее дыхание на щеке рождали ощущение полета сквозь пространство и время. Однажды она уже получала удовольствие от его объятий. Теперь же они дарили ей чувство комфорта и защищенности.

Мерное цоканье подков и скорбный крик совы убаюкивали, и наконец она уснула.

Чуть позже, проснувшись на руках у человека, с которым поклялась никогда больше не заговаривать, Элиза распахнула глаза и вгляделась в его лицо.

– Но как случилось, что вы оказались на дороге сегодня в одно время с нами?

– Ш-ш-ш, – шепнул Алекс. – Уже совсем скоро вы будете сидеть у огня с чашкой горячего бульона. А сейчас просто обопритесь на меня, закройте глаза и позвольте Гектору делать свое дело.

– Да-да. Звучит замечательно. Так тепло и уютно…

Элиза подняла глаза к затянутому облаками небу, уже не понимая, где находится. Вновь засыпая у Алекса на руках, она напоследок прошептала:

– И все-таки откуда вы там взялись?

За сосновой рощицей вдалеке можно было уже разглядеть первые огни лагерных костров. В скудном свете луны на палатки солдат ложились причудливые тени. Миновав поле, покрытое обледенелым жнивьем, мерин уловил запахи знакомых лошадей на выгуле и заплясал от нетерпения. Алекс натянул поводья, удерживая коня от немедленного побега к товарищам по пастбищу. Вскинув голову с раздувающимися ноздрями, Гектор издал великолепнейшее ржание, сообщая, что вернулся в лагерь.

Отсюда было рукой подать до центра города, где в белом двухэтажном доме, неподалеку от штаба армии, разместились Кокраны.

– Тише, дружок. Мы на месте.

Алекс погладил Элизу по щеке.

– Мисс Скайлер? Вы проснулись? Мы прибыли на место.

Убедившись, что ей хватит сил удержаться в седле, он спрыгнул с крупа Гектора и подошел к его левому боку.

– И вот я снова перед вами, миледи. Позвольте предложить вам руку помощи.

Он переплел пальцы, чтобы помочь Элизе спешиться, попутно удивившись, какой изящной кажется ее ножка в его руках.

Но соскользнув с седла, она чуть не упала в снег, вероятно, потому что ноги онемели от холода. На самом деле Элиза упала, но Алекс подхватил ее на руки. Подхватил и, когда стало понятно, что идти она не может, понес к дому дяди и тети, четы Кокран.

Дверь открыл дворецкий, но миссис Кокран, стоявшая прямо за его спиной, тут же оттеснила его, чтобы добраться до племянницы. Она проводила Алекса к софе в гостиной, на которую он со всей возможной аккуратностью положил свою нечаянную ношу.

– О боже, Элиза! Она в порядке? – беспокойно вопрошала тетушка. – Миссис Янсен прибыла несколько часов назад.

Укутав племянницу в одеяла, миссис Кокран велела слугам принести горячее питье и посильнее растопить камин, а сама взялась растирать ее заледеневшие ступни.

В суматохе Алекс выскользнул наружу, пусть и мечтал остаться.

11. Самовольная отлучка?

Резиденция четы Кокран, Морристаун, штат Нью-Джерси

Февраль 1780 года

– Это полковник Гамильтон внес тебя в дом на руках, как невесту? – В голосе тети Гертруды звучали скорее поддразнивающие нотки, чем осуждающие. Поскольку и ее муж, и полковник тесно работали с генералом Вашингтоном, она, конечно, знала молодого человека довольно хорошо, и было понятно, что ее очень интересует, как так получилось. Элиза, тем не менее, вспыхнула при слове «невеста», и тетушка Гертруда, столь же чувствительная к душевным переживаниям, как и к страданиям тела, сменила тему.

– Ты, должно быть, измучена!

Элизе до сих пор казалось, что она никогда не согреется, а в голове остались весьма смутные воспоминания о том, как она попала сюда, в уютный, теплый дом тетушки, с промерзшей дороги на Морристаун.

Когда ступни Элизы стали розовыми, как у младенца, тетушка Гертруда позвонила в колокольчик и велела горничной отвести девушку в постель, предварительно прогрев как следует простыни. Горничная вытащила несколько угольков из камина и положила их в жаровенку, где те шипели всю дорогу наверх. Она держала простыни над жаровенкой целых пять минут, так, что те чуть не задымились, а затем помогла Элизе снять платье и надеть одну из сорочек тети Гертруды, поскольку весь багаж девушки был по-прежнему привязан к крыше сломанного экипажа в семи милях отсюда.

Фланелевое одеяло пахло тетушкой Гертрудой – приятной смесью запахов розового масла и гамамелиса, а подогретые простыни были даже слишком горячими, и все же, оказавшись в постели, Элиза снова задрожала. Обняв себя руками, она практически против воли вспомнила тепло, исходившее от тела Алекса.

Девушка попыталась убедить себя, что дрожь – всего лишь следствие трехчасового пребывания на холоде в тонких туфлях и без пальто, но знала, что дело не только в этом. Ее изводили тревожащие воспоминания – о легких прикосновениях его рук, о том, как естественно его пальцы смыкались на ее талии.

И о том, что голос, шептавший какие-то слова ей на ухо, был мягким, полным нежности и заботы, и не мог принадлежать тому мерзавцу и лицемеру, которым она считала его обладателя.

Проснувшись утром, Элиза почувствовала, что простыни промокли от пота. Суставы ломило, а лицо пылало от жара. Дядюшка Джон осмотрел ее перед уходом и заявил, что, «вероятно, угрозы жизни нет», но все-таки прописал строжайший постельный режим, пока не спадет жар. Мысль о том, что придется провести целый день в незнакомой (и довольно маленькой) комнате без книг, камина и компании, превратила обычную простуду в нечто непереносимое, и Элизе удалось смягчить приговор, заменив спальню софой в гостиной, где она, пусть даже чувствуя слабость и головокружение, могла по крайней мере поболтать с тетушкой.

Гостиная – огромная комната с четырьмя высокими окнами – была оклеена обоями в мелкую розочку. Согласно последней французской моде, лепнину на потолке сделали в стиле рококо. Слуги постоянно поддерживали огонь в камине и не давали остыть кофе в кофейнике. Можно было перекусить осенними грушами и сыром или по глоточку прихлебывать наваристый бульон. С учетом всех обстоятельств это был наименее неприятный способ болеть из всех, которые Элиза могла вообразить.

– Прекрасная комната, тетушка Гертруда, и моя спальня тоже очень милая. Прости, что не способна сейчас на экскурсию, – у вас с дядюшкой чудесный дом.

– О, пфф, – фыркнула тетушка Гертруда. Там, где другая женщина взялась бы за вышивку декоративной подушечки или носового платка, она предпочитала пришивать пуговицы на солдатские мундиры. Элиза хотела было помочь, но ей запретили напрягаться.

– Мы с твоим дядюшкой получили этот дом уже в таком виде, с мебелью и всем прочим. Должна признать, что для приверженцев британской короны у Китченеров – бывших владельцев – был в самом деле неплохой вкус. Вот они, – добавила она, указав на пару портретов в нишах по обе стороны от камина.

Элиза изучающе посмотрела на картины. Миссис Китченер, по виду, было едва за сорок. Она была одета по моде, в богато украшенное платье с изысканным париком, но мягкий подбородок и круглые, румяные щеки указывали на возможную любовь дамы к сладостям и хорошей шутке.

Мистер Китченер был лет на двадцать старше жены и имел какой-то отсутствующий вид. Элизе показалось, что он слегка терялся за своим роскошным костюмом, словно без него становился обычным шестидесятилетним мужчиной, встречающим сумерки своей жизни скорее с терпением, нежели с присутствием духа.

Не встречая самих людей, невозможно было судить о сходстве. Тем не менее манера написания и краски говорили о том, что писал скорее профессионал, чем любитель, поэтому Элиза сделала вывод, что портреты должны передавать сходство довольно точно.

– Они кажутся очень респектабельной парой, – заметила она. – Наверное, было очень горько продавать дом, в который, очевидно, вложено столько трудов и любви.

– Продавать? – фыркнула тетушка Гертруда. – Надеюсь, ты не думаешь, что мы с твоим дядей стали бы отдавать деньги паре британских лизоблюдов.

Элиза смутилась.

– Не понимаю, как тогда вам достался их дом?

– Так же, как генералу Бергойну когда-то достался дом твоего отца в Саратоге – в качестве военной добычи.

– Ах вот как, – протянула Элиза. – Ну конечно.

– Я собиралась снять эти картины, но все как-то руки не доходили. К тому же мне нечего повесить на их место, так что…

Девушка понимающе кивнула. И все-же то и дело возвращалась взглядом к чете Китченер, которая вызывала безотчетное сочувствие. Она была раздавлена, когда узнала, что дом в Саратоге захвачен, и просто убита, когда ей сообщили, что поместье сожгли. И хотя ее отец довольно быстро его восстановил, дома, хранившего столько детских воспоминаний, больше не существовало. Эти счастливые моменты нельзя было вернуть, отстроив новые стены.

– У них есть дети? – тихо спросила она.

– Полагаю, что да. – Не имея детей, тетушка Гертруда никогда не была особо сентиментальной в этом вопросе. – В одной из спален наверху, той, где ты спишь, была детская, а другая, судя по мебели, принадлежала юной девушке. Похоже, они также потеряли сына в битве, поскольку в третьей комнате висела сабля, перевязанная траурной лентой.

– И им пришлось все это бросить!

– Именно так. Когда силы генерала Вашингтона захватили северную часть Нью-Джерси, Китченеры, как и прочие британские подданные, бежали в такой спешке, что не брали ничего, кроме одежды и драгоценностей, да и то не всех. – Тетушка Гертруда постучала по камее, приколотой на платье. – Эту милую вещицу я нашла наверху, за комодом.

Вошел Улисс, дворецкий. Когда его заметили, он объявил:

– Полковник Гамильтон пришел справиться о здоровье мисс Скайлер.

Широкая улыбка расцвела на лице тетушки Гертруды, но увяла, стоило ей обратить свой взгляд на Элизу. Щеки девушки пылали. Она не готова была видеть его, только не тогда, когда в мыслях все смешалось – и раздражение, и смущение, и что-то абсурдно напоминающее волнение перед предстоящей встречей.

Было ясно, что тетушка Гертруда захочет узнать причины ее отказа, но выяснять их при дворецком она не стала.

– Передайте полковнику Гамильтону, что мисс Скайлер в порядке, но немного устала и нуждается в отдыхе после вчерашних испытаний. Пожалуйста, передайте огромную благодарность от нас с доктором Кокраном за помощь и скажите, что мы с нетерпением ждем возможности достойно отблагодарить его за проявленное рыцарство, как только мисс Скайлер окончательно встанет на ноги.

Улисс кивнул и вышел, прикрыв дверь, чтобы не выпускать тепло из комнаты. Элиза напряженно вслушивалась в голоса, доносившиеся из прихожей, но слишком толстые стены не позволяли разобрать ничего, кроме неясного бормотания. Тем не менее беседа продолжилась дольше, чем она предполагала; Элизе показалось, она слышала, как полковник настаивал на том, что хочет лично убедиться в ее здоровье, прежде чем его уговорили уйти. Наконец входная дверь открылась и закрылась.

Элиза повернулась к окну, почти ожидая увидеть полковника, но ничего, кроме тусклого зимнего утра, не увидела. Она была капельку разочарована, пусть сама и отослала его прочь.

Отвернувшись от окна, девушка наткнулась на вопросительный взгляд тетушки.

– Скажи-ка мне, дорогая, не удосужился ли полковник Гамильтон объяснить, каким образом он вчера оказался на почтовом тракте? – небрежно спросила женщина – слишком небрежно, по мнению Элизы, – словно она ничего не хотела узнать, а, наоборот, владела всей нужной информацией. Очевидно, даже праведная тетушка Гертруда была не против изредка немного посплетничать.

– Он сказал, что объезжал посты вдоль реки Гудзон.

– Правда? Я-то думала, с постов должны докладывать обстановку ему, а не наоборот.

Элиза об этом не задумывалась, но теперь, когда мысль прозвучала, она показалась довольно логичной.

– Возможно, он подумал, что нужно проверить их усердие. Папа не раз замечал, что ничего так не поднимает боевой дух и дисциплину, как внезапные проверки командования.

– Возможно, – согласилась тетушка.

Она обрезала нитку у только что пришитой пуговицы, отложила сюртук и вытащила новый из стопки, лежащей рядом.

– Ты не выглядишь убежденной, – заметила Элиза.

– Просто твой дядя Джон упоминал о вчерашнем отсутствии полковника Гамильтона. Точнее, он сказал, что генерал Вашингтон заметил отсутствие полковника. Так что, если это была внезапная проверка, о ней не знали не только его подчиненные, но и командование.

Элиза почувствовала, как краска приливает к щекам.

– Не уверена, что понимаю тебя, тетя.

– Твой отец писал генералу Вашингтону о твоем приезде, не так ли?

– Конечно, и он бы никогда не позволил мне поехать без нашего доверенного кучера, мистера Винсента. Ради меня милый старый солдат сделал вид, что едет с важным военным донесением, но учитывая, что папа вот уже два года как отстранен от командования, скорее всего, это было придумано, чтобы не беспокоить меня.

Тетушка Гертруда кивнула.

– Не хотелось бы говорить лишнее, но мне всегда казалось, что ты – любимица отца, даже по сравнению с Джоном, Филиппом-младшим и другими мальчиками. Из всех детей ты сильнее всего похожа на него по духу. Поэтому неудивительно, что он решил известить главнокомандующего Континентальной армией о том, что его дочь едет навестить тетушку. Хотя, дай подумать, хм-м-м… письма генерала Вашингтона не сразу попадают к нему в руки. Сначала их проверяет…

Тут Элиза не смогла удержаться и перебила тетушку:

– Ты хочешь сказать, что полковник Гамильтон знал, что я приеду?

Тетушка Гертруда лукаво пожала плечами.

– На прошлой неделе доктор Кокран упоминал о том, что полковник интересовался твоим приездом. Сначала я не придала этому значения – у твоего дядюшки неплохие отношения с полковником, – и решила, что это обычная вежливость. Но увидев тебя у него на руках вчера, не могла не подумать – мне, пожилой даме, простительно, – что в воздухе пахнет романтикой.

Теперь Элиза залилась краской по уши, а сердце ее стучало так бешено, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

– Как бы меня ни восхищал твой романтический склад ума, позволяющий делать такие предположения, тетушка, я вынуждена усомниться в их достоверности. Если бы полковник Гамильтон на самом деле читал письмо отца к генералу Вашингтону, он бы знал, что я должна была приехать не вчера, а днем ранее. Значит, судя по всему, вчера он был на дороге по важным делам.

Элизе показалось, что тетушка посмотрела на нее почти с жалостью, словно не могла поверить, что можно быть настолько наивной.

– Может быть. Но доктор Кокран говорил, что полковник Гамильтон отсутствовал несколько дней подряд без разрешения командования, чем вызвал заметное недовольство генерала Вашингтона.

Находился в самовольной отлучке из-за нее? В той записке Петерсон, похоже, написал нечто невероятное, в этом-то все и дело. Элиза не могла посмотреть тетушке в глаза. Она потянулась было за своей чашкой, но та оказалась пуста. Девушка собиралась позвонить в колокольчик, чтобы принесли другую, когда рука тетушки накрыла ее собственную.

– Элиза, я вынуждена спросить: вы с полковником Гамильтоном встречались прежде?

Она не знала, как ответить на этот вопрос. Простое подтверждение не могло считаться ответом на заданный вопрос. А пространный ответ грозил перерасти в разговор, который Элиза даже не знала как начать, не говоря уже о том чтобы вести.

– Он был гостем на балу, который матушка устраивала около двух лет назад. Наша встреча была… мимолетной, – ответила она, тогда как в памяти всплыло, что полковник больше двух лет хранил у сердца платок, пахнущий ее духами.

Тетушка Гертруда рассмеялась.

– Мы с твоим дядей встретились всего за неделю до свадьбы. Думаю, твои бабушка с дедушкой хотели пристроить меня в хорошие руки намного сильнее, чем я сама. Они обещали доктору Кокрану отличное приданое, если он женится на мне. В нашем браке не было ни капли романтики, вот что я хочу сказать.

Женщина поправила камею на блузке.

– Ах, но этот союз был удачным, моя дорогая, и стал еще удачнее благодаря взаимному уважению и заботе, родившимся за долгие годы. Тем не менее я знаю, что такое любовь, в немалой степени благодаря отношениям твоих родителей, чья страсть…

Элиза поперхнулась.

– Страсть и моя мать? Мы говорим об одной и той же миссис Скайлер?

– Повежливее, дорогая. Не думай, пожалуйста, что твоя мать всю жизнь была матроной сорока с лишним лет, занятой воспитанием восьмерых детей. Когда-то и она была молодой и хорошенькой – прямо как ты.

Элиза поджала губы и с сомнением покачала головой.

– Но я не об этом, – продолжила тетушка Гертруда, прежде чем Элиза успела сменить тему, – а о том, что узнаю́ увлечение, если вижу его. Полковник Гамильтон, определенно, увлекся тобой. И, хотя он красив и умен – прямо скажем, гениален, – а возможно даже, причастен к рождению нашей юной нации… – тут плечи тетушки опустились, – …но мне кажется, что ты считаешь его интерес нежелательным.

Элиза глубоко уважала эту женщину, идущую своей дорогой вопреки ожиданиям и ограничениям общества, налагаемым на женщин, и не смогла ей солгать. Так же, как не смогла заставить себя сказать правду, в немалой степени потому, что сама не была уверена, в чем та заключается. С фактами проще: дайте Элизабет Скайлер несколько ярдов ткани или пару фунтов баранины, и она точно скажет, сколько выйдет пар штанов или порций рагу. Но к чувствам не полагались выкройки или рецепты. Девушка подозревала, что ей нужно собрать все части этой головоломки, чтобы увидеть картину целиком.

– Нежелательным и маловероятным, – сухо подтвердила Элиза. – Я сомневаюсь в искренности его интереса. Прошу прощения, тетушка. Полковника Гамильтона можно считать неплохим уловом, но эта рыбка мне не по зубам.

Тетушка пристально посмотрела на нее, а затем вернулась к шитью. Долгое время в комнате не слышно было ничего, кроме потрескивания поленьев в камине и скрипа грубой нитки, прошивающей толстую, плотную ткань.

Затем тетушка почти неслышно произнесла:

– Не прибедняйся, деточка. Это ты добыча, а полковник Гамильтон – охотник, и, смею заметить, если ему не удастся тебя поймать, значит, он тебя недостоин.

12. Решительные шаги

Особняк Фордов: штаб-квартира Континентальной армии, Морристаун, Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Алекс бессмысленным взглядом уставился на документ, лежащий перед ним. Хоть он и узнал свой почерк, но не сразу вспомнил, кому только что писал. Как единственный человек в штабе генерала Вашингтона, свободно говорящий по-французски, он частенько писал по двадцать писем в день командованию французской армии и аристократам, оплачивающим ее.

Самой большой проблемой для Алекса были феноменально краткие распоряжения генерала Вашингтона. Его Превосходительство, как Алекс называл главнокомандующего с равной степенью почтительности и добродушной иронии, мог сказать: «Вели Ла Бошамбро перебросить войска к Шарлотте» или «Попроси у герцога Нормандского еще пять тысяч франков на кампанию в Джорджии». И предоставить Алексу превратить полдюжины слов в несколько страниц дипломатической речи с лестью, призывами к светлой стороне натуры адресата, комплиментами детям, женам и любовницам и даже с тщательно завуалированными угрозами. Нелегкая задача.

Хотя официальным представителем Штатов во Франции был Бенджамин Франклин, которому в заслугу ставили вступление французов в войну на стороне Америки, именно благодаря деликатности и дипломатичности Алекса, ведущего переписку, они все еще из нее не вышли. Несмотря на то что конфликт развивался с черепашьей скоростью и никаких немедленных выгод им не сулил, унижение британцев являлось само по себе достойной целью, к которой французы готовы были стремиться без особого поощрения.

Алекс снова посмотрел на письмо и попытался вспомнить, кому оно адресовано. А! Джону Лоуренсу, подполковнику Континентальной армии, в данный момент несущему службу в своем родном штате – Южной Каролине, и по совместительству лучшему другу Алекса.

– Дорогой Лоуренс, – прочитал он, виновато оглядываясь, дабы убедиться, что никто не стоит за плечом.

В начале послание носило довольно формальный характер, сообщая последние новости с фронтов, но уже к середине Алекс свернул к личным делам. Ранее он уже рассказывал Лоуренсу об истории с платком. Тогда Алекс хотел разобраться во всем немедленно, но Джон убедил его подождать, пока закончится суд над генералом Скайлером, поскольку Элиза без сомнений отвергла бы всякие ухаживания человека, выступающего против отца.

Алекс согласился с разумностью доводов друга, хотя ему потребовалась вся сила воли, чтобы не писать Элизе одно любовное послание за другим. Но когда он ошеломленно сообщил Джону, что девушка приезжает в Морристаун на зиму, тот понял, что его дорогой друг пал жертвой женских чар.

– Я считаю, Гамильтон, что пришло время предпринимать решительные шаги.

Именно Джону пришла в голову идея следить за почтовым трактом, чтобы иметь возможность перехватить экипаж Элизы, хотя в его плане и не было сломанного колеса. Это была бы полная победа. Вместо этого Алекс все испортил, представ в глазах дамы сердца настоящим повесой и ужасно обидев ее.

Два года он тосковал по решительной девушке, которая так ловко поставила его на место на балу. Молодой человек помнил каждое мгновение того вечера, словно все случилось вчера, и не мог выкинуть из головы ее смеющиеся глаза и острый язычок. От тех часов, которые они провели вместе, добираясь до Морристауна, остались воспоминания о тонкой талии под его руками, мягких волосах у щеки и остроумных репликах, которыми она легко парировала все его выпады. Целомудренная и благоразумная, красивая внешне и щедрая душой – качества, которые он когда-то перечислял Лоуренсу, описывая свою идеальную спутницу, – все это было в Элизе. И Алекс понял, что она нравится ему еще сильнее теперь, когда знал, что записка была написана не ею.

Но разве не глупцом он был, рассчитывая, что девушка ответит на его чувства? В конце концов, во время их совместной поездки она ясно дала понять, что питает к нему лишь отвращение, подтвердив это позже, когда отказалась принять его в резиденции Кокранов. Но Алекс достаточно поднаторел в любовных играх, чтобы знать: нет лучшего способа привлечь внимание поклонника, чем не проявлять к нему ни капли интереса.

Элиза отталкивала его, чтобы подзадорить, или действительно не питала к нему никакого интереса?

Если бы он увидел ее еще раз, то смог бы это выяснить, лишь бы она согласилась с ним поговорить. Возможно, юноша грезит о мифическом Эльдорадо и ему пора переключиться на более реальные цели?

Но если у Алекса, безродного сироты с Карибов, который красноречием проложил себе путь в штаб самого Вашингтона, чего-то и было в избытке, так это упорства.

Шел легкий снежок, когда Гамильтон очутился перед белым двухэтажным домом на Чепл-стрит, в четверти мили от штаба Его Превосходительства. Во всем здании было освещено лишь одно окно – кабинет доброго доктора. Алекс остановил Гектора перед домом и уставился на темные окна второго этажа. Такую задачу он поставил перед собой сегодня – охранять дом Кокранов от возможного нападения красноспинных, но, сказать по правде, скорее, вглядываться в окна в отчаянной надежде, что в них мелькнет силуэт Элизы, если та, по счастью, пройдет неподалеку.

Он замер в седле под прикрытием дерева и нес свой караул. Потерев руки друг о друга в попытке согреться, он склонился к шее верного коня и как следует почесал его гриву.

Гектор был счастлив отправиться на прогулку по ровной, залитой слабым лунным светом дороге со своим человеком и чувствовал небывалый прилив сил. Снег прекратился, луна вышла из-за облаков. С дальнего поля позади дома донеслось ржание, которое, по мнению Гектора, явно издала кобылица. Конь заплясал на месте и затряс головой, похотливо взбрыкивая задом. Алекс вполне мог его удержать, но знал, что старый добрый Гектор может быть очень норовистым.

– Тише, мальчик. Успокойся. Представь, что кто-то увидит нас здесь. Они решат, что я – проходимец или, что намного хуже, влюбленный дурак.

Даже такому замечательному боевому коню, как Гектор, понадобилась вся сила воли, чтобы подчиниться хозяину. Он грыз удила и рыл снег копытами. Все же природа брала свое.

Когда приглашающее ржание снова донеслось до них, глаза Гектора распахнулись, а изо рта вырвался такой рев, что разбудил бы и мертвого. И уж точно всех обитателей дома Кокранов.

Свет залил гостиную первого этажа, когда доктор Кокран вышел на парадное крыльцо с лампой в руках.

– Кто здесь? Назовите себя! Что вам здесь нужно?

Алекс застыл. Его обнаружили. Он направил коня в круг света, отбрасываемый лампой. В окне второго этажа мелькнул смутный женский силуэт.

– О, так это же полковник Гамильтон, не так ли? Что привело вас сюда так поздно, да еще и в непогоду?

– Добрый вечер, доктор Кокран. Не хотелось бы волновать вас, сэр, но, говорят, на тракте появился разбойник. Я решил, что стоит проверить, достаточно ли хорошо вы с дамами защищены. Все ли в порядке в доме Кокранов?

Хозяин резиденции окинул взглядом пустой двор. Как обычно тихий.

– Мы в порядке, сэр, и весьма признательны вам за заботу.

Алекс пытался сделать вид, что серьезно озабочен поимкой воображаемого негодяя, но его взгляд помимо воли смещался на окно спальни на втором этаже, в котором за кружевной занавеской мерцал огонек свечи. Размытый силуэт, замерший у окна, полностью завладел его вниманием.

– Что ж, мне давно уже пора быть в кровати, молодой человек. Я могу еще чем-нибудь помочь, полковник? – сердечно спросил добрый доктор, и Алексу показалось, что тот без труда диагностировал у него любовное помешательство. – Кхм, полковник?

– Что такое? О, да. То есть нет. Нет, сэр. Раз вы говорите, что моя помощь здесь не требуется, я, пожалуй, откланяюсь. – Алекс приподнял треуголку, прощаясь с доктором, и пришпорил коня. – Доброй ночи, сэр!

– И вам доброй ночи, полковник! Я обязательно передам Элизабет, что вы заезжали повидать ее.

Свеча в окне второго этажа внезапно погасла.

13. От любви нет прививки

Штаб-квартира Континентальной армии, Морристаун, Нью-Джерси

Февраль 1780 года

– Элиза, дорогая моя, – заметил доктор Кокран на следующее утро, – кажется, тебе заметно лучше.

Симптомов простуды у нее не было, и, проведя второй день в постели, мисс Скайлер была признана здоровой и допущена к обычным занятиям.

Ликуя, девушка спросила, может ли ассистировать тете в организации прививок от оспы для солдат в лагере.

– Действительно, какая замечательная мысль, – согласился доктор. Тетушка Гертруда по достоинству оценила энтузиазм своей милой племянницы. Ей предстояло привить четыре сотни солдат, и помощь тут безусловно не помешала бы.

– Знаешь, дорогая, большинство из них не доверяют всей этой новомодной шумихе, но ты была привита и выжила, а потому являешься ходячим доказательством эффективности прививки!

Элизу привили три года назад, когда генерал Вашингтон приказал привить всех солдат в американской армии. Девушка вспомнила, что, когда вояки занервничали перед процедурой, он прошел ее первым, чтобы доказать безопасность. Когда даже это не помогло справиться с недоверием, он велел доктору Кокрану сделать прививки всей семье Скайлер.

Никогда еще Элиза не видела такого столкновения характеров, как в этом споре родителей. Обычно рассудительная Кэтрин Скайлер устроила мужу настоящий скандал, обвинив в том, что он использует детей как морских свинок, потому что сама не верила в эту процедуру. В конце концов, слишком много друзей и знакомых Скайлеров пали жертвами оспы. Но когда генералу удалось убедить жену, что прививка как раз не позволит детям подцепить эту заразу, Кэтрин Скайлер не только согласилась на нее, но и вызвалась присутствовать, пока прививали всех детей. Элиза и ее братья и сестры были напуганы, но перспектива возразить матери казалась им намного ужасней, чем болезнь. Им ничего не оставалось, как вытерпеть все с улыбкой на лице ради спокойствия солдат.

Девушка с удивлением отметила, что процедура довольно проста: каждому члену семьи расцарапали кожу на запястье, а затем на царапину положили примочку. Дальше были сыпь и легкая лихорадка. Через неделю сыпь прошла, и генерал Скайлер объявил, что они привиты. И, хотя Элизе все это казалось одной большой аферой, она приняла слова отца на веру.

И обнаружила, что это потрясающее занятие, окутанное ореолом волшебства. Инструменты и материалы для прививки хранились в тяжелой деревянной шкатулке, запирающейся на железный замок. Ключ от него тетушка Гертруда носила на поясе, в крошечном бархатном мешочке с завязками у горловины. Деревянная шкатулка вмещала дюжину плотно запечатанных бутылочек, каждая из которых содержала безобидный на вид порошок, с гранулами чуть крупнее муки, но мельче кукурузной крупы. Там же лежали и странные инструменты: ступка и пестик из рожкового дерева, отполированные до блеска; лопатка, похожая на нож для рыбы, и самое волшебное приспособление из всех – серебряная вилка с загнутыми под прямым углом зубцами, напоминающая миниатюрные грабельки.

Элиза запоминала каждый этап процедуры. Она наблюдала, как тетушка Гертруда доставала по одной бутылке зараз, сразу же закрывая шкатулку. Затем смешивала драхму[9] порошка с равным количеством воды, толкла это все в ступке до получения пасты, которую затем накладывала лопаточкой на марлевую повязку.

Дальше шло нанесение. Тетушка Гертруда посмотрела на Элизу.

– Итак, здесь ты и можешь мне пригодиться, поэтому смотри внимательно. Мы начнем завтра прямо с утра, дорогая, не забудь одеться потеплее. В санитарной палатке для солдат может жутко сквозить!

– Кто следующий?

Тетушка Гертруда кивнула на длинную очередь трясущихся перед входом солдат. Мужчины стояли сгорбившись, курили и перебрасывались шутками, чтобы заглушить внезапные сомнения, которые вызывало все происходящее.

– Пригласи следующего, Элиза.

Девушка обращалась ко всем солдатам с одинаковой уверенностью в их силах и смелости. Ей казалось забавным то, как сомнение резко сменялось удивлением, стоило лишь мужчине зайти в холодную палатку и увидеть обращенную к нему теплую улыбку. Как тетушка и предсказывала, присутствие Элизы помогло провести всю процедуру более гладко.

– Будьте любезны, присядьте, сэр. Снимите сюртук, – повторяла Элиза раз за разом, – и закатайте рукав рубашки.

– С радостью, мисс.

– Как пожелаете, мисс.

– Что-нибудь еще, мисс?

Казалось, каждый из них стремился угодить ей. И тут приходило время тетушке Гертруде браться за работу.

Как только солдат закатывал рукав, она крепко сжимала его руку и проводила грабельками по запястью. Женщина с силой нажимала на них, оставляя на коже глубокие красные царапины, иногда даже кровоточившие, и объявляла:

– Этот в твоем распоряжении, Элиза. Можешь накладывать примочку.

Сперва это было единственным, что тетушка ей позволяла. Элиза старалась сделать все как можно нежнее и этим завоевала симпатию всех солдат, кто к ней попадал. Она накладывала примочку на царапины, затем закрепляла ее повязкой и заканчивала процедуру деликатным пожатием руки, прежде чем отпустить солдата восвояси. Каждый, кто заходил в палатку с тревогой на лице, выходил уже с улыбкой, считая, что лишь ему досталось дружеское рукопожатие.

Элиза быстро училась и уже на второй день могла выполнять всю процедуру не менее хорошо, чем тетушка Гертруда. Работая слаженной командой, они делали прививки с удвоенной скоростью.

Каждая процедура занимала не более пяти минут, но им предстояло привить четыре сотни человек. На это ушло четыре полных дня и бóльшая часть пятого.

Вскоре после полудня, на пятый день, как раз когда они заканчивали работу, в палатку сунул голову рыжеволосый солдат.

– Еще не поздно для последней прививки?

Полностью погруженные в работу женщины даже не потрудились взглянуть на него.

– Входите, входите, – пригласила Элиза со вздохом. Четыреста первый, подумала она, между тем обращаясь к нему так же ласково, как и к сотням других, которые побывали здесь за пять дней.

– Присядьте, будьте любезны, сэр. Снимите сюртук и закатайте вашу…

Элиза повернулась, и у нее перехватило дыхание.

– Счастлив повиноваться, мисс.

Полковник Гамильтон уже стряхнул с плеч сюртук и теперь устраивал настоящее представление, закатывая рукав рубашки и одновременно демонстрируя крепкие мускулы предплечья.

– Приношу свои извинения за то, что прибыл так поздно.

Тетушка Гертруда даже не пыталась скрыть удивления.

– Полковник, мы всегда к вашим услугам! Мы благодарны за удивительное внимание к безопасности нашей семьи, поэтому считаем просто необходимым сделать все возможное во имя вашего будущего благополучия. Так ведь, Элиза, дорогая?

Рука Элизы метнулась к капору, чтобы заправить несколько выбившихся прядей.

– Да, тетушка, конечно. Именно так.

Ей с трудом удавалось сохранить самообладание. Без мундира полковник Гамильтон казался намного более реальным, чем военный из ее мечтаний. Она успела позабыть, какие широкие и крепкие у него плечи. И неужели на скуле у него свежий порез от бритья? Определенно, его позднее появление было тщательно спланировано.

Девушка старательно избегала его взгляда, и он, похоже, избегал ее, сосредоточенно разглядывая стену перед собой, пока тетушка Гертруда готовила смесь. А коварная матрона, судя по всему, наслаждалась от души. Смешав пасту и приготовив лопатку, она с улыбкой передала примочку Элизе.

– Готово. Милочка, займешься остальным?

– С радостью, тетушка.

– Н-но, – Алекс запнулся, – я думал, прививками ведает миссис Кокран. – Он нервно улыбнулся. – Можно ли быть уверенным, что мисс Скайлер, эм, знает, что делает?

– Вполне, сэр, – подтвердила тетушка Гертруда. – И я уверена, что две сотни солдат, сидевших перед ней в этом кресле, охотно подтвердят это.

– Ладно, если с этим справились мои солдаты, полагаю, справлюсь и я.

Алекс тяжело сглотнул, нервно дернув кадыком.

– Ах, полковник. Скажем так, кхм, это не первый мой раз в… седле. А сейчас, если вы просто дадите мне руку и расслабитесь, все закончится, не успеете оглянуться.

По-прежнему не убежденный, но полный решимости, как всякий истинный солдат, Алекс протянул руку, не сумев, однако, скрыть сомнений.

– Вы готовы, сэр?

– Как никогда, – ответил Алекс, лукаво вздернув бровь.

Элиза смутилась, и молодой человек воспользовался заминкой, чтобы снова обратиться к ней.

– Будет больно?

– Только если вы доведете до этого, – серьезно ответила она.

– Вы раните меня, мадемуазель, – заявил он.

– Полковник, прекратите. Это всего лишь царапина, особенно по сравнению с ранами, которые получают в сражении.

– О, но я-то могу получить рану разве что разбив чернильницу, как вы помните.

Гамильтон поддразнивал ее, и было трудно не заметить лукавый блеск в его глазах.

– Помню, – ответила Элиза, смутившись еще сильнее. – С нашей стороны это было очень невежливо. К тому же я слышала, что с тех пор вы успели выжить в нескольких сражениях.

– Мне повезло, – заявил полковник, внезапно мрачнея, – не то что другим.

Девушка подняла глаза, встретившись с ним взглядом, и постаралась сдержать дрожь в руках. Ее беспокоило то, какое сильное влияние оказывает его присутствие. Правильно она не позволила ему прийти с визитом. Дядюшка постоянно поддразнивал ее, говоря, что в городе нет более безопасного места, чем их дом, раз уж у его дверей несет караул сам полковник Гамильтон.

– Пожалуйста, – сказал Алекс, и девушка опустила взгляд на его напряженную руку.

Элиза чувствовала его взгляд, но быстро взяла себя в руки, чтобы продолжить работу. Крепко сжав его ладонь, она провела грабельками по запястью, оставляя глубокие кровоточащие царапины. Затем приложила примочку к ранке и умело забинтовала, закончив привычным рукопожатием. Только на этот раз оно длилось на доли секунды дольше, чем с теми, кто приходил до него.

Алекс, наверное, что-то почувствовал, потому что выражение сомнения пропало с его лица, а в глазах заплескалась нежность. Он положил свободную руку поверх ее пальцев и оставил так.

– Рад видеть вас в добром здравии, мисс Скайлер. Я беспокоился за вас, – признался он.

Элиза коротко кивнула.

– Спасибо за заботу, я полностью здорова.

– Вижу, однако, вы не радуете нас своим участием в местных развлечениях.

– Вы следите за тем, где я нахожусь, полковник?

Теперь пришел черед Алекса смущаться.

– Признаю, что был весьма разочарован, не встретив вас на балу маркиза де Кастельо позавчера. Или на ужине, устроенном бароном фон Штобеном.

– Я была здесь, полковник, – ответила она просто.

– Каждый день? В штабе? – спросил он.

– Каждый день.

– Если бы я только знал, – пробормотал он себе под нос. – Значит, вам интереснее работа, а не прогулки на санях?

– Я иду туда, где нужна моя помощь.

– Какая жалость, ведь Гектор отлично идет в санях, – заметил полковник со вздохом.

Упоминание о коне пробудило интерес Элизы.

– Как там Гектор? Он в порядке?

– В полном, мисс, – заверил Алекс, – хотя, должен признать, подобного я еще не испытывал.

– Чего? – заинтригованно спросила Элиза.

– Ревности к своему коню.

Тетушка Гертруда откашлялась, и парочка резко отскочила друг от друга, словно их поймали за чем-то недозволенным. Женщина весело посмотрела на Алекса и Элизу.

– Так мы закончили, да? Полагаю, на этом все, полковник. Кхм. Вы можете надеть сюртук, сэр.

– Конечно, конечно, миссис Кокран. – Алекс взял сюртук и шагнул к выходу из палатки, на ходу надевая и застегивая его. – Благодарю за потраченное время, леди. К сожалению, вынужден откланяться. Доброго дня, миссис Кокран. – Он бросил на Элизу прощальный взгляд. – Мисс Скайлер.

Затем откинул полог и вышел.

– Постойте! – воскликнула Элиза.

Он с готовностью обернулся, очевидно, не желая уходить.

– Да?

– Я люблю… Я хотела сказать… Я тоже люблю санные прогулки, – наконец произнесла она. – То есть было бы здорово снова повидать Гектора.

Алекс чуть не рассмеялся.

– Конечно. Гектор тоже будет очень рад. Может, через день-другой?

Девушка кивнула.

С легким поклоном полковник удалился.

Элиза быстро собрала последние бутылочки с белым порошком, ступку с пестиком, лопатку и грабельки. Руки почти не слушались ее, когда она уложила все инструменты в деревянный ящик, в котором они сюда прибыли, и отступила от стола. Затем тетушка Гертруда, к счастью, ничего не заметив, вытащила ключ и заперла его.

– Прекрасная работа, Элиза. Ты отличная помощница. – С этими словами женщина спрятала ключ в бархатный мешочек и туго затянула горловину. – Ну, а ты что скажешь, моя дорогая? Не пора ли медицинской бригаде в составе миссис Гертруды Кокран и мисс Элизы Скайлер отправиться в теплую гостиную и вознаградить себя за труды чашечкой отменного горячего шоколада?

14. Болезнь, одержимость

Гостиная дома Кокранов, Морристаун, Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Кухарка миссис Кокран была знаменита своими булочками. Она клала в начинку сушеную клюкву и покрывала их апельсиновым сиропом, от чего они становились пикантно сладкими и вкусными, несмотря на строгую дозировку муки и сахара.

Уставшая, но довольная целым днем плодотворной работы, Элиза устроилась в удобном кресле в гостиной дома тетушки. Новая встреча с полковником Гамильтоном взволновала ее, и она никак не могла перестать думать об этом. Но была полна решимости выкинуть из головы все мысли о нем, хотя по-прежнему представляла себе его напряженную руку и ярко-голубые глаза, глядящие прямо на нее. И вот, скрестив ноги, удобно лежащие на скамеечке перед камином, девушка обратилась к тетушке.

– Должна признаться, мне нелегко поверить в то, что процедура, которой мы посвятили последние четыре с половиной дня, действительно имеет отношение к медицине. Она так проста, что больше похожа на детскую игру или магический обряд.

На самом деле, Элиза вовсе так не считала. Когда отец сообщил, что им будут делать прививки, девушка прочитала о них все, что смогла найти, и теперь знала об их тонкостях не меньше любого человека, не связанного с медициной. Но тетушкино мнение о женском интеллекте, при всей ее исключительной независимости, было едва ли выше, чем у самых завзятых шовинистов, и больше всего на свете ей нравилось развеивать, как она выражалась, типичную девичью наивность.

– Медицина немного похожа на любовь, – начала она. Элиза поняла, что ей предстоит одна из столь любимых тетушкой лекций, пусть гениальных, но довольно-таки затянутых.

– Есть видимая часть, которая привлекает внимание: повязки, шприцы и настои – это своего рода цветы, любовные послания и ухаживания, но самое главное глазами не увидеть. Оно здесь, – продолжила тетушка, приложив руку к сердцу.

Элиза не смогла удержаться от смеха. Такого ответа она не ожидала.

– Не знаю, стала ли после твоего объяснения медицина интереснее или любовь скучнее, – с улыбкой заметила девушка. – Но, вероятно, биологические процессы приобретения иммунитета и эфемерная алхимия любви имеют нечто общее.

– Ты когда-нибудь видела микробы? – спросила тетушка Гертруда, не ожидая ответа племянницы. – Вот и я нет, и все-таки не сомневаюсь в их существовании, поскольку наблюдала, как они влияют на тело. Точно так же я никогда не видела «любви» и все же раз за разом наблюдала, как сильно она меняет людей.

– Но микробы реальны, – возразила Элиза, видевшая их лишь на картинках. – Я имею в виду, физически. В то время как любовь… любовь – всего лишь чувство. Его нельзя посадить в пробирку, и от него нет прививок, потому что из него не сделаешь порошок или пасту.

– Я своими глазами видела множество девушек, подхвативших любовную лихорадку при столкновении с романтическими соблазнами в их окружении. А также множество молодых людей, потерявших веру в любовь из-за слишком частых столкновений с ее наиболее низменными проявлениями.

– Я не совсем понимаю, о чем вы, тетушка.

– Тут как с примочкой, которую мы накладывали нашим бравым солдатам. Если царапина неглубока, болезнь будет протекать в более легкой форме, но если поцарапать до крови – совсем другое дело. Многие юноши, считающие любовь игрой или подменяющие ее тем, о чем добропорядочной леди говорить не подобает, черствеют сердцем, теряя ту чуткость, без которой нет истинного чувства.

Теперь Элиза поняла, о чем говорила тетушка. Будучи дочерью генерала, она значительно чаще, чем мог заподозрить отец, слышала, как солдаты обсуждают эту сторону своей жизни. Здесь, в Морристауне, девушка видела, как мужчины то и дело снуют возле неокрашенного дома на Уайтлаун-стрит, где жили пять одиноких женщин. Тетушка Гертруда уверяла, что это вдовы солдат, но Элиза не заметила на их лицах ни капли скорби.

– Как бы то ни было, – продолжила женщина, – пусть я и не люблю ссылаться на возраст, позволь мне сказать, что однажды, когда ты будешь давно и счастливо замужем, поймешь, о чем я говорю. Достаточно сказать, что любовь не терпит спешки, точно так же, как и медицина. Нужно разобраться в причинах, как и с болезнью, составить план борьбы и следовать ему со всей возможной точностью.

– Болезнь! Борьба! – воскликнула Элиза. – Тетушка Гертруда, ты рискуешь подтвердить все слухи о женском коварстве, которые распускают воинствующие холостяки. Разве любовь не приходит в свое время и на своих условиях? Разве все прочее может называться любовью, а не обычным манипулированием общепринятыми условностями?

– Мужчины уже манипулируют ими, Элиза. Мы, женщины, должны разрабатывать собственные стратегии или рисковать своим будущим счастьем, полагаясь на эмоциональную зрелость мужчин. А это, моя дорогая, все равно что позволить лошади выбирать гостиницу по качеству соломы в стойле!

Тетушка Гертруда завершила свою обличительную речь, тихонько хмыкнув. Элиза не была уверена, что полностью поняла тетушкино сравнение, но следующие слова пожилой женщины заставили ее напрочь забыть об этом.

– Нужно сделать еще несколько прививок. Мы еще не привили офицеров штаба генерала Вашингтона, за исключением полковника Гамильтона. Так что завтра с утра ты отправишься туда. Доктор Кокран попросил меня помочь ему с обходами, поэтому я была бы тебе очень признательна, если бы ты смогла сделать все сама. Ты с этим, определенно, справишься.

Элиза была решительно настроена оправдать доверие.

– Почту за честь, тетушка. Спасибо за то, что верите в мои способности.

– Ты это заслужила, моя дорогая.

Элиза разгадала замысел тетушки, когда они обсуждали подготовку маленькой корзинки, в которую следовало сложить бутылочки с порошком и все необходимые инструменты.

– Будь внимательна, Элиза. Без сомнения, некоторые офицеры постараются убедить тебя в том, что они уже привиты, но, если их имен не будет в моих списках, это не так. Возможно, их придется приободрить. Используй рассказ о добровольной прививке полковника Гамильтона как яркий пример храбрости и решительности для всех остальных. Скажи офицерам, это приказ доктора Кокрана, что равносильно приказу самого генерала Вашингтона. – Тетушка Гертруда легкомысленно махнула рукой. – Ты умная девочка. Придумаешь, что сказать…

Но прежде чем Элиза успела возразить, дворецкий объявил о прибытии нежданных гостей.

И в дверях появились Анжелика и Пегги.

– Элиза!

– Анжелика!

– И Пегги здесь! – воскликнула Элиза, вскочив с кресла, чтобы обнять сестер. – Что вы здесь делаете?

Девушки обменялись взглядами с тетушкой Гертрудой, которая, похоже, ничуть не удивилась их появлению. Анжелика невинно захлопала ресницами.

– Мы приехали помочь.

– Нет, на самом деле, – со смехом повторила Элиза, – что вы здесь делаете?

Анжелике удалось сохранить серьезное выражение лица не дольше секунды.

– В Олбани так скучно! – воскликнула она. – Мама все время ворчит из-за денег, папа муштрует слуг, словно те солдаты, и одни и те же семьи устраивают одни и те же вечеринки.

– Так и есть, – подтвердила Пегги. – Я бы не вынесла, если бы пришлось еще хоть раз танцевать с Корнелиусом ван дер Беззубом!

Элиза рассмеялась. Корнелиус ван дер Шут был заядлым холостяком лет пятидесяти, чьего состояния было явно недостаточно, чтобы найти себе жену, не в последнюю очередь из-за проблем, на которые указывало данное Пегги прозвище.

– Слышала о его последней выходке? – подхватила Анжелика. – Он заказал новый набор вставных зубов – сделанный из настоящих зубов! Он жует чужими зубами!

– Нет, – выдохнула Элиза. – Как отвратительно!

Сестры рухнули друг на друга, объятые приступом смеха, продлившимся несколько минут. Наконец Пегги высвободилась из объятий.

– Есть еще кое-что, – сказала она серьезно. Затем передала Элизе конверт, подписанный знакомым почерком матери. – Возможно, тебе лучше присесть.

Элиза вскрыла конверт и опешила, прочитав первые слова матери, пронизанные страданием.

Дражайшая Элизабет,

Как же больно сообщать тебе такие новости… Сожжение усадьбы в Саратоге этим негодяем, генералом Бергойном, кажется, снова и снова вносит разлад в наши жизни. Как ни старался ваш отец восстановить наш милый второй дом, вскоре стало ясно, что, вследствие полного опустошения дома и большинства построек усадьбы, финансам Скайлеров был нанесен сокрушительный удар. Более того, мы ощутили, пусть и не в полной мере, что такое быть бедным и бороться за кусок хлеба. Папа говорит, что все это временно, но, поскольку нам приходится кормить столько ртов, ситуация весьма неблагоприятная. В связи с этим, моя дорогая девочка, ваши любящие родители решили на эту зиму вверить вас, трех сестер, заботам ваших щедрых родственников, дяди Джона и тети Гертруды. Мое сердце наполняется гордостью при мысли, как дружно вы станете поднимать боевой дух наших солдат, радуя их своими свежими лицами и чистыми помыслами. О, если бы только я была столь же молода и проворна, то работала бы с вами бок о бок…

Элиза прервалась, чтобы смахнуть дрожащие на глазах слезы. Но затем случилось кое-что удивительное и чудесное. Она взглянула на сестер, ожидая увидеть на их лицах уныние, но с удивлением обнаружила, что на них написано то, чего она раньше не замечала: абсолютная решимость. Они приехали в Морристаун не плакать над горькой судьбой, а бороться с ней и поддерживать храбрых бойцов единственным известным им способом. Сестры хотели работать плечом к плечу с Элизой – штопать прохудившееся белье, ухаживать за больными, заниматься прививками – в общем, делать все, что поможет восстановить пошатнувшееся равновесие их мира.

– Отлично, дамы. У всех нас был нелегкий день. А завтра с утра мы отправимся делать прививки офицерам штаба. Ну а сейчас давайте-ка прогоним холод из ваших костей. Выбирайтесь из своих шуб и устраивайтесь у огня. Кухарка тетушки – настоящий гений по части булочек!

Тетушка Гертруда позвонила в крохотный серебряный колокольчик, и робкая горничная тут же принесла новую тарелку сдобы.

– Спасибо, Луиза, – сказала тетушка с огоньком в глазах. – Дальше я справлюсь сама.

На дворе был 1780 год, и жизнерадостные, воодушевленные сестры Скайлер готовились присоединиться к борьбе за независимость – как их молодой и дерзкой страны, так и собственную. К тому же у каждой из них была своя мечта, и настало время браться за ее осуществление.

15. Добрые ангелы[10]

Штаб-квартира Континентальной армии, Морристаун, Нью-Джерси

Февраль 1780 года

На следующее утро, несмотря на порывы леденящего ветра, Элиза привела сестер к парадному крыльцу старого особняка Фордов, в котором разместился штаб генерала Вашингтона. Величественный белоснежный дом ранее принадлежал местному судье, ныне умершему. В то время как генерал Вашингтон занял хозяйские апартаменты, полковник Гамильтон и прочие офицеры ночевали в маленьких спальнях наверху, иногда по двое в комнате, а днем работали в бревенчатой пристройке.

Будет ли он здесь этим утром? «Сохраняй хладнокровие», – напомнила себе Элиза. Мысль о новой встрече с полковником Гамильтоном смущала и волновала ее, но времени на то, чтобы обдумать все это, не хватило, поскольку тетушка выставила их за дверь, предварительно забив головы инструкциями.

Когда сестры вошли, их окутало облако теплого воздуха вперемешку с крепким табачным дымом. Из глубины прихожей до них доносились отзвуки бурного разговора мужчин, не сдержанных женским присутствием. Элиза подошла к приоткрытой двери, за которой виднелась комната, когда-то бывшая кабинетом судьи, и постучала в дверной косяк.

– Доброе утро, – произнесла она. – Нас послал доктор Кокран… – Ее голос затих, когда она разглядела обитателей комнаты, пару молодых людей, неловко нависших над разгромленным столом. Неаккуратная стопка бумаг и чернильница были сдвинуты на край. Молодые люди выпрямились с виноватым видом, и лишь когда начали поправлять куртки и жилеты, Элиза поняла, что они боролись на руках.

– Забавно, Ларпен, – произнес тот, что стоял перед столом. Это был светловолосый юноша не старше девятнадцати лет. – Обычно рыцарь спасает даму из беды, но на этот раз ты был спасен от поражения появлением прекрасной леди.

Другой, тот, что стоял за столом, был таким же молодым, как и его товарищ, но к тому же худеньким и робким. Румянец на щеках выдавал в нем проигравшую сторону этого небольшого состязания.

– Доброе утро, мисс! – Тот, кого назвали Ларпеном, не обратил внимания на колкость друга. – Чем мы можем вам помочь?

Элиза вежливо улыбнулась и прошла в комнату.

– Мое имя Элиза Скайлер, а это мои сестры, Анжелика и Пегги. Доктор Кокран попросил нас сегодня сделать прививки от оспы служащим штаба, согласно приказу генерала Вашингтона.

Ларпен наморщил лоб.

– Сестры Скайлер. Мне говорили, что доктору Кокрану ассистирует миссис Кокран, мисс, э…

– Скайлер, – повторила Элиза.

– Как у генерала Филиппа Скайлера?

Знакомая фамилия заставила встрепенуться второго юношу.

– Конечно же, мисс Скайлер, мисс Скайлер и мисс Скайлер. Я – капрал Вестон. Пожалуйста, дайте мне минуту, чтобы собрать офицеров. Где леди изволят расположиться для проведения процедуры?

– Здесь, рядом с камином, – уверенно ответила Элиза, даже не задумавшись. – В комнате довольно тепло, и люди не будут зябнуть без сюртуков, к тому же здесь несколько лишних стульев, которые могут мне понадобиться.

Пегги внесла корзину со всем необходимым, пока Анжелика оглядывалась с незаинтересованным видом.

– Позволите? – Анжелика устроилась в ближайшем кресле.

Пегги последовала ее примеру и начала распаковывать принесенную корзину.

– Постой, сестра! Микробы! Микробы! – Элиза побледнела. – Сначала подготовь на столе место для нашего оборудования. Ничего не должно упасть на пол.

Анжелику ошеломила непривычная уверенность средней сестры в этой неизвестной им области. Определенно, за то короткое время, что она была вдали от Олбани, в ней проснулась впечатляющая сила. Но ведь Элиза всегда училась новому быстрее них. Анжелика повернулась к Пегги, которая глазела на сестру с раскрытым ртом.

– Ну и чего же ты ждешь, Пегги? Ты слышала просьбу. Поставь корзину на кресло и помоги мне расчистить стол для нее. Нам предстоит важная работа!

Капрал Вестон бросил нервный взгляд на корзину и направился к двери, обходя ее по широкой дуге. Элиза решила, что он слегка глуповат. Его товарищ тоже казался напуганным и готовым сбежать следом за другом, но девушка его остановила.

– Ларпен, не так ли? – быстро спросила она. – Дом не настолько велик, чтобы собирать офицеров вам пришлось вдвоем, мистер Ларпен, поэтому, может быть, начнем с вас? Пегги, принеси мне кувшин воды из кухни.

Ларпен оглянулся на Вестона, но тот устраивал целое представление, предлагая Пегги помощь в поисках кухни, несмотря на то что она только что прошла через нее.

– Конечно, мисс Скайлер, – покорно выдавил Ларпен. – Что мне надо делать?

– Ничего, лишь снять сюртук, закатать левый рукав рубашки и сесть сюда.

Ларпен скинул сюртук, расстегнул кружевную манжету и начал закатывать рукав.

– Есть какая-то причина, по которой требуется левая рука?

– Процедура вызовет небольшую сыпь, которая может доставлять неудобство при письме.

– А если я левша? Что ж, очень жаль. Возможно, как-нибудь в другой раз.

Ларпен с облегчением вскочил.

Элиза схватила его за рукав.

– Пожалуйста, расслабьтесь, мистер Ларпен. Прививка одинаково эффективна как на правой руке, так и на левой.

Ларпен снова сел.

– Это неважно, – пробормотал он уныло. – На самом деле я вовсе не левша.

– Мистер Ларпен! – воскликнула Элиза со смехом. – Вас беспокоит сама процедура? Уверяю вас, волноваться не о чем. Я сама прошла через нее, как и вся моя семья, включая семилетнего брата и обеих сестер.

– Удивительная храбрость для мальчика его возраста, – вставила Анжелика. – Конечно, он все время держался за мамины юбки.

Она одарила мистера Ларпена натянутой улыбкой, в которой без труда читалось презрение.

Пегги вернулась с кухни, расплескивая воду из налитого доверху кувшина.

Элиза начала готовить пасту, тщательно отмеряя ингредиенты. Хотя оставалось сделать не больше дюжины прививок, а порошка было более чем достаточно, она не хотела потратить даже лишней крупинки. Девушка ощущала нервный взгляд пациента на себе все то время, что готовила смесь. Наконец он откашлялся и заговорил.

– Я слышал, прививка срабатывает не у всех.

– Если она не сработает, мы поставим еще одну.

– Но как вы узнаете, что она не сработала?

– Как я уже говорила раньше, если все пойдет как надо, будет легкая сыпь, похожая на сыпь от ядовитого плюща.

– Чесаться будет так же? Я однажды влез в ядовитый плющ, когда был ребенком, и маме пришлось надевать мне носки на руки, чтобы я не расчесывал кожу до крови.

– Уверяю вас, мистер Ларпен, оспины чешутся намного, намного сильнее.

– Вообще-то, лейтенант Ларпен.

– Ну конечно, – согласилась Элиза. – Прошу прощения. Вы так молоды и уже офицер.

Ларпен пожал плечами.

– В новой армии это не так важно. Здесь звания раздают так же легко, как яблоки в осеннем саду в урожайный год. Есть даже полковники моего возраста – например, полковник Гамильтон, – но он свое звание заслужил, это уж точно, в сражении при Брендивайне в прошлом году и в битве при Монмуте в этом, когда сражался рядом с самим Вашингтоном.

Взволнованная тем, что имя полковника Гамильтона так естественно прозвучало в их беседе, Элиза хотела, чтобы он продолжал рассказывать. Но молодой человек сменил тему и начал жаловаться на скудность пайков.

– Взбодритесь, лейтенант Ларпен, – сказала Элиза. – Блокада наверняка скоро закончится. Нужно радоваться тому, что мы вносим свой маленький вклад в общее большое дело. А теперь протяните мне руку, пожалуйста.

Ларпен протянул ей левую кисть с таким видом, словно девушка собиралась отрезать ее. Элиза крепко сжала его предплечье и потянулась за грабельками.

– Может немного колоть, – предупредила она и, прежде чем он успел ответить, провела инструментом по запястью.

Ларпен застонал.

– Лейтенант, – проворчала Элиза, – это же просто царапина!

– Меня беспокоит не она, – ответил Ларпен. – Просто… Я слышал, некоторые люди заболевают от прививки.

– Будет и легкая сыпь, и небольшой жар…

– Я слышал, некоторые умирают, – перебил ее Ларпен.

– Лейтенант, может, вам станет спокойнее, если вы узнаете, что только на этой неделе я сделала прививку вашему полковнику Гамильтону? И он ни секунды не сомневался в ее нужности и не задал ни одного вопроса о ее последствиях. Он просто сказал, что, если прививка хороша для его командира и подчиненных, значит, она, определенно, хороша и для него. Генерал Вашингтон мог бы гордиться этим образчиком солдатской храбрости. Разве вы не согласны, сэр, что все мы сражаемся на одной стороне?

У Ларпена челюсть отвисла.

– Раз вы так считаете, мисс… Но полковник Гамильтон ужасно храбрый. Если и есть среди офицеров тот, кого я уважаю больше, чем полковника, то это только сам главнокомандующий.

– Храбрый, значит? – спросила Анжелика, обменявшись с Пегги взглядами. – Молю, расскажите нам побольше об этом юном храбреце!

– Я слышал все это от парней, мэм. Да, именно так. Это случилось под Монмутом – в тот день лошадь полковника Гамильтона подстрелили прямо под ним. Когда красноспинные поползли на холм, его атаковал кавалерист с ружьем. И что он сделал? Он остался на месте, зарубил кавалериста саблей, прыгнул на его лошадь и ускакал прочь. По крайней мере, так мне рассказывали.

Анжелика закатила глаза.

– Ах, вот так рождаются легенды!

Но Элиза слушала с волнением, заметив, что Пегги слегка позеленела лицом.

– Пожалуйста, сестра, присядь, пока не упала в обморок. Лейтенант Ларпен, боюсь, наша Пегги не привыкла к такого рода историям. Почему бы нам не вернуться к менее тревожащей теме – прививкам?

Элиза была в курсе статистики смертей среди привитых от оспы, а также знала, что отчасти то, о чем бормотал трусливый юнец, – правда. На каждую сотню привитых один или два всегда зарабатывали самую настоящую оспу, иногда с летальным исходом. Но с учетом того, что среди непривитых уровень смертности был раза в три выше, она понимала: этот риск более чем оправдан. И все же девушка была слишком честной, чтобы лгать обеспокоенному юноше.

– Не падайте духом, солдат. Вы скорее умрете от оспы без этой прививки, нежели с ней. А на самом деле, вы можете пасть на поле боя с намного большей вероятностью, чем от оспы и прививки вместе взятых. Ну, а теперь… – она положила примочку на расцарапанное запястье и туго его забинтовала, – …все в руках Господа.

Ларпен побледнел.

– Я шучу, лейтенант, – заявила она, начиная собирать принадлежности. – Все будет хорошо. Вы снова сможете бороться на руках через считаные дни.

16. Офицеры и джентльмены

Штаб-квартира Континентальной армии, Морристаун, Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Едва Элиза закончила, капрал Вестон вернулся в комнату с восемью спутниками. В основном они были младше двадцати пяти, и лишь два офицера выглядели постарше. Элиза внимательно вглядывалась в лица пришедших, уверяя себя, что никого конкретного не ищет.

Удивительно, но офицеры нервничали намного больше, чем простые солдаты. Судя по тому, что Элиза с сестрами поняли из коротких бесед с ними, дело было в том, что им рассказали о процедуре достаточно, чтобы напугать, но недостаточно, чтобы они поняли суть. Плохое образование, решила девушка, иногда бывает намного хуже его полного отсутствия.

Но у нее не было времени на праздные разговоры. Поскольку все офицеры оказались молодыми, каждый из них стремился проявить рыцарство на грани флирта. Их потрясла Пегги и смутила Анжелика. Было ясно, что им нечасто приходится находиться в женском обществе, не считая вдовушек и служанок, поэтому каждый старался развеселить их, заручиться обещанием новой встречи или даже танца.

Элиза старалась отвечать вежливо, но в ее словах не было интереса. Следовало признать, что отсутствие полковника Гамильтона разочаровало ее. Уверяла себя, что всего лишь хочет в очередной раз осудить его за странные инсинуации касательно ее предполагаемых поступков и призвать к ответу перед лицом общества. Но даже ей самой этот аргумент казался надуманным. Больше всего девушке хотелось узнать, что в ней заставило его предположить, будто она способна на такое недостойное поведение. А также были ли эти предположения вызваны его низменными инстинктами или тем, что Алекс питал к ней искренние чувства.

Краска прилила к ее щекам, когда в сотый раз за неделю перед глазами возникла картина, где молодой полковник ждет ее на сеновале отца.

А вчера Элиза согласилась отправиться с ним на санную прогулку, но, конечно же, лишь для того, чтобы снова повидать его коня, Гектора. Пусть ей и не хотелось это признавать, в последнее время девушка ощущала растущую привязанность к хозяину Гектора, сравнимую, а то и превосходящую ту, что она испытывала к нему самому.

Ее нынешний пациент, полковник Мартинс, сделал попытку сбежать.

– Вы так раскраснелись, мисс Скайлер. Пожалуйста, позвольте мне принести вам стакан холодной воды!

Элиза придержала его руку, заставив вновь опуститься в кресло.

– Я в полном порядке, полковник. Будьте добры, не вставайте, пока процедура не окончена.

Она как раз делала последнюю прививку подполковнику с превосходной фамилией Френдли[11], когда услышала, как открылась входная дверь за ее спиной, и мужской голос радостно воскликнул:

– Ну, и где он, этот негодяй Гамильтон?! Пусть немедленно спускается и прихватит саблю! Возмездие настигло его!

При звуках знакомого имени сердце Элизы радостно забилось в груди.

– Нет, его нет, сэр, – предупредил капрал Вестон, убираясь с пути громогласного гостя.

В это время Элиза изо всех сил пыталась скрыть разочарование. Она взглянула на троих мужчин, которым удалось увильнуть от работы (или чей ранг был достаточно высок для того, чтобы вместо работы продолжить флиртовать с прекрасными помощницами доктора). Но ни одного из них, похоже, не обеспокоило внезапное появление в дверях двух колоритных фигур.

Оба вошедших выглядели ровесниками Элизы, может, на год или два постарше, и оба были одеты в отлично сидящие мундиры, пошитые из лучшей шерсти. Нашивки на рукаве одного сообщали, что он подполковник, а второй оказался генерал-майором, и с первого взгляда было непросто определить, кто из них больший сорвиголова. У генерала были темные вьющиеся волосы, обрамляющие бледное лицо, чуть тронутое румянцем с мороза. Длинный тонкий нос выдавал в нем аристократа, но, тем не менее, он искренне улыбнулся, увидев Элизу, оставшуюся в одиночестве: Анжелика и Пегги отправились осмотреть дом с целью убедиться, что больше ни один офицер не прячется в шкафу или под кроватью.

– Да, я сегодня, без сомнений, пришел по адресу. Только что столкнулся в прихожей с двумя потрясающими красотками, и вот оказался лицом к лицу с третьей. Определенно, отличный день!

Черты лица подполковника были не такими тонкими, и телосложение не отличалось изяществом, но мундир выглядел более щегольским, чем у приятеля, сюртук казался свежевыглаженным, а сапоги блестели, несмотря на то что офицерам совершенно точно пришлось какое-то время провести в седле. Несколько каштановых прядей виднелись на висках, но остальные волосы были тщательно напудрены. Этот человек явно заботился о своей внешности – и о том, какое впечатление производит на окружающих. Заметив, что Элиза смотрит на него, он прижал руку к груди и низко поклонился.

– Прошу прощения, мисс, – сказал офицер, комично подчеркивая свой южный акцент, – если бы я знал, что в этом мужском логове присутствуют представительницы прекрасного пола, то привязал бы своего спутника снаружи, с лошадьми!

– Если бы ты знал, что в доме женщины, Лоуренс, – съязвил в ответ генерал, – ты, вероятно, постарался бы тут же улизнуть через заднюю дверь, чтобы тебя по ошибке не приняли за человека знатного и воспитанного.

Лоуренс! Элиза сразу же узнала фамилию, а южный акцент подтвердил ее догадку. Генри Лоуренс из Южной Каролины был президентом Континентального конгресса. А это, должно быть, один из его сыновей.

Акцент темноволосого офицера тоже интриговал. Он был европейским, но сглаженным определенной схожестью речи высших сословий, которая не позволяла понять, французский он, испанский или итальянский. Элиза решила, что все-таки французский, и тут генерал сказал:

– Позвольте представиться, мадемуазель. Мари-Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет, но вы можете называть меня Жиль…

– А лучше называйте Мари, как и все остальные, – вставил подполковник Лоуренс, с американской непосредственностью протянув ей руку. – Джон Лоуренс, – назвал он себя. – Имен у меня меньше, чем у моего друга, но я компенсирую этот недостаток избытком очарования.

Элиза наблюдала за этим представлением, удивленно округлив глаза. Наконец она сказала:

– Я бы пожала вам руку, но у меня микробы оспы на пальцах.

Даже возникни на месте Элизы огромная змея, вряд ли подполковнику Лоуренсу удалось бы отскочить от нее быстрее. Менее чем за секунду он очутился в другом конце комнаты, вместе с маркизом, наступающим ему на пятки. Элиза рассмеялась.

Маркиз пришел в себя первым.

– Прошу прощения, мадемуазель, но мне показалось, что вы сказали «оспа».

– Я действительно сказала «оспа».

Анжелика и Пегги вернулись ни с чем.

– Похоже, весть о нас уже разнеслась повсюду, – Анжелика бросила сердитый взгляд на капрала Вестона, – внезапно в доме не осталось ни души.

– Видите ли, генерал, – сказала Элиза, взмахнув рукой, – мы с сестрами находимся здесь по поручению доктора, прививая храбрых солдат нашей армии от врага более страшного, чем британцы и немцы вместе взятые.

– Вы, девушки? – Южанин, казалось, неподдельно удивлен. – Делаете прививки солдатам?

– Каждому солдату, – уточнила Элиза. – К примеру, тот, кого вы искали, полковник Гамильтон, был привит вчера. Не хотите ли последовать его примеру?

И тут Элиза в первый раз за день искренне улыбнулась. В этом Лоуренсе было что-то, немедленно к себе располагающее.

Он почесал запястье.

– Марквис – он так и произнес «марквис» язвительным тоном, – и я, мы оба были привиты несколько лет назад. Я потрясен вашей храбростью, но вся эта процедура показалась мне крайне неестественной и пугающей.

– Что? Вам уже делали прививку? Тогда вам нечего бояться.

Говоря это, она поднялась, махнув Пегги, чтобы та начала собирать инструменты. Лоуренс при этом отступил за кресло.

– Тут я склонен принять сторону моего американского друга. Если бы Господь не хотел, чтобы мы болели оспой, он бы не стал ее создавать, – заметил Лафайет.

Анжелика, помогающая Пегги, уже собралась было выйти из комнаты, но не смогла промолчать.

– Это самое абсурдное из всего, что я слышала! Творец ставит перед нами препятствия, чтобы мы, используя его дары, смогли преодолеть их, а не спасовать перед их лицом. Следуя вашей логике, нам нужно было жить в пещерах и носить шкуры – уверена, вряд ли подполковник Лоуренс нашел бы это удобным.

– Туше[12], мадемуазель! Вы абсолютно правы.

Маркиз смеялся скорее над ней, чем вместе с ней. Его откровенный взгляд обежал ее фигуру от макушки до носков туфелек. Анжелика улыбнулась про себя, собирая оставшиеся инструменты в корзину.

– Пегги, по-моему, нам пора идти. Элиза присоединится к нам у тетушки Гертруды, когда закончит работать с этими джентльменами.

Элиза не поняла, зачем Анжелика тянет Пегги прочь – очевидно, та тоже, поскольку на лице младшей сестры застыло непонимающее выражение. Затем старшая подмигнула Элизе, кивнула в сторону очаровательного подполковника, и девушка все поняла – Анжелика решила исполнить роль купидона!

– Простите за то, что мой друг не выражает особой веры в ваши усилия, достойные восхищения, – обратился маркиз к Анжелике и Пегги, покидавшим комнату. – Наш Лоуренс полон высокомерия. На самом деле, я обнаружил, что тщеславность – врожденное качество южан.

– Сказал человек, отправившийся на войну с тремя слугами, кучей драгоценностей и подбитыми соболем штанами, – поддразнил Лоуренс.

Анжелика усмехнулась.

– Доброго дня, джентльмены, – сказала она, развернувшись на каблуках и покидая комнату в сопровождении Пегги.

Маркиз демонстративно поежился.

– Mon Dieu[13]! Похоже, ваши северные женщины столь же холодны, как и ваши северные зимы!

– Северные зимы не имеют ко мне никакого отношения, – заявил со смехом Лоуренс. – Я бы все отдал, чтобы оказаться сейчас дома, в Каролине. Но, по крайней мере, здесь есть кое-что греющее в любой мороз. И, раз уж марквис, несмотря на все свои звания и титулы, не удосужился спросить, могу ли я надеяться, что вы назовете свое имя мне, мадемуазель?

– В отличие от вас, подполковник Лоуренс, я высоко ценю свое имя и не называю его любому подполковнику или генерал-майору, удосужившемуся спросить, даже если один из них марквис. Итак, чем же вы вознаградите меня, если я назову его?

Лоуренс улыбнулся.

– Я бы предложил вам свое сердце, мисс, но, боюсь, оно не стоит и десятой части того, что предлагаете в обмен вы.

– Думаю, да, полковник, – согласилась Элиза. – Раз уж вы используете его в качестве разменной монеты.

– Я, со своей стороны, – заявил маркиз, сунув руку под шинель и вытаскивая бутылку жидкости янтарного цвета, – могу предложить бутылку коньяка десятилетней выдержки, доставленного из моих владений на той стороне Атлантики. Возможно, вы не откажетесь разделить ее со мной, мисс…

Элиза поставила корзину и протянула руку маркизу.

– Скайлер. Элизабет Скайлер, но вы можете называть меня Элиза. Благодарю вас, но мне предстоит еще немало работы сегодня вечером, поэтому вынуждена отклонить ваше любезное предложение.

– Элиза Скайлер? – повторил полковник Лоуренс, впившись в нее взглядом.

– Да, именно она, – подтвердила девушка, удивленная таким внезапным вниманием.

17. Угадайте, кто придет на ужин

Резиденция четы Кокран, Морристаун, штат Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Следующим утром Элизу разбудил настойчивый стук в дверь ее спальни.

– Да? – откликнулась она.

– Элиза, дорогая, это тетя Гертруда. Вчера мы с вашим дядей Джоном уже отправились спать, когда вы вернулись домой. Я просто хотела убедиться, что все в порядке. Могу я войти? У меня кофе.

– Конечно, тетушка, так жаль, что я проспала! День выдался долгим.

Тетя Гертруда вошла, неся на маленьком подносе перед собой накрытый горшочек, чашку и блюдце. Когда она ставила поднос на прикроватный столик, на лице ее отразились беспокойство вперемешку с любопытством.

– Устали, без сомнений! Боюсь, ваша мать будет крайне недовольна тем, как я нагружаю вас работой, девочки.

Элиза лишь печально улыбнулась.

– Кстати, полковник Гамильтон был так любезен, что утром принес те инструменты, которые вы забыли в штабе генерала Вашингтона. Думаю, он надеялся возвратить их лично тебе.

Элиза почувствовала, как краска приливает к щекам, и тут же взялась за чашку кофе, чтобы сделать глоток.

– Итак, – продолжила тетя, – надеюсь, вы вчера не слишком утомились, потому что сегодня вечером нас ждут развлечения.

– Правда? Кто-то из жен офицеров устраивает вечеринку? Или барон?

– Нет, мы, – лукаво сказала тетя Гертруда.

– Вы?! Мама всегда говорила, что вы любите вечеринки не больше, чем… – Элиза не закончила предложение. – Я имела в виду, что вы с доктором Кокраном слишком заняты важной работой, чтобы постоянно развлекаться.

На самом деле, миссис Скайлер сказала, что ее невестка так же любит веселиться, как пуритане, в канун Дня всех святых сбивающиеся в кучу у креста и молящиеся, чтобы их не утащили ведьмы и демоны, но Элиза решила, что лучше будет перефразировать матушкину колкость.

– Ну, на самом деле, это не совсем вечеринка, просто ужин. Стивен ван Ренсселер в городе. Держу пари, он не смог отпустить Пегги одну и последовал за ней, поэтому мы решили устроить в его честь небольшой ужин. А когда услышали, что в городе сейчас такие известные люди, как подполковник Лоуренс и генерал Лафайет, само собой, должны были пригласить и их… вместе с полковником Гамильтоном.

Новость о том, что Алекс будет на ужине, заставила сердце Элизы биться учащенно. Как бы она ни старалась сделать вид, что ей все равно, этот негодник каким-то образом успел запасть ей в душу. Внезапно рассудительная девушка, предпочитающая практичные платья, задумалась, где ей найти модный вечерний наряд. «Может, одолжить что-нибудь у Пегги?»

И новость о Стивене Ренсселере стала для нее сюрпризом. Она отдавала должное решимости, с которой юноша последовал за Пегги в Морристаун. Его, определенно, нельзя было обвинить в отсутствии интереса. Она снова обратила свое внимание на тетушку.

– Маркиз пообещал принести с собой баррель вина. У него, похоже, несмотря на блокаду британцев, неиссякаемый запас. Полагаю, у французов другие приоритеты, – заметила тетушка Гертруда, поправляя свою камею. – Так что, возможно, тебе следует отдохнуть днем, дорогая, чтобы быть полной энергии к ужину. – В глазах тетушки мелькнула смешинка. – Полковник Гамильтон принял наше приглашение «с огромным удовольствием» и сказал, что будет «особенно счастлив» продолжить ваше с ним знакомство.

– Правда?! – воскликнула Элиза, прежде чем смогла остановиться.

– Именно так. – Тетушка лукаво улыбнулась. – Может, велеть горничной принести тебе тостов чуть позже?

– Да, спасибо, – сказала девушка, уже едва замечая, как тетушка выскользнула из комнаты.

Шесть часов спустя Элиза была готова к вечеринке, нарядившись в фиолетовое платье, слегка расшитое золотой нитью и жемчугом. Тетушка отправила его с горничной, Луизой, и племянница решила не поднимать снова вопрос о том, что девушке ее положения не подобает наряжаться в роскошные платья, когда солдаты ходят в лохмотьях.

Во-первых, они находились в главной ставке Континентальной армии, где солдаты были снаряжены настолько хорошо, насколько это вообще возможно. А во-вторых, признаться честно, на этом вечере ей хотелось выглядеть особенно. Приезд Анжелики и Пегги заставил осознать, что она – единственная из взрослых сестер Скайлер, у которой до сих пор нет возлюбленного. И, наконец, Элиза же не выбирала это платье сама. Его прислала ей мать. И позволить ему пылиться в сундуке было бы расточительством. Абсолютно непрактично! Она даже решилась надеть парик. А когда тот оказался на голове, удивилась про себя, почему не носила его раньше. Он берег голову от сквозняков, и к тому же с ним не нужно было сидеть неподвижно полчаса, а то и час, пока горничная начесывала, укладывала, пудрила и закрепляла каждую прядку. Нужно было лишь подколоть собственные волосы наверх и подождать, пока огромное, похожее на серебристый торт сооружение окажется на голове – и вуаля! – обычная девушка превращалась в восхитительную мадемуазель.

Когда она спустилась вниз, около двадцати гостей уже усаживались за столы, выставленные в ряд в холле первого этажа и накрытые расшитыми льняными скатертями цвета слоновой кости. Фарфоровые тарелки украшали золотая с зеленью роспись и позолоченная кайма, а тяжелые серебряные приборы – витиеватая гравировка. Бокалы из олова были так начищены, что блестели словно серебряные в свете трех восьмирожковых канделябров, венчавших столы.

– Китченерам удавалось накрыть отличный стол, – заметила тетушка Гертруда, когда Элиза спустилась вниз. – Но сегодня именно ты будешь его украшением. Идем, – добавила она, – твои сестры давно уже в парадной гостиной.

Пегги и Анжелика болтали с полудюжиной других ранних гостей, среди которых был и Стивен ван Ренсселер. За два года с их первого с Пегги танца он вырос почти на восемь дюймов и теперь возвышался над ее младшей сестрой почти на голову. Элиза обрадовалась, заметив, что он превратился в симпатичного, хоть и излишне серьезного, молодого человека.

– Ренсселервик, поместье моего отца, включает около 768 тысяч квадратных акров, или 1200 квадратных миль, то есть приблизительно одного размера с Лонг-Айлендом. На нашей земле живут более трех тысяч арендаторов с семьями, которые выращивают тысячи голов крупного рогатого скота, овец, свиней, да, и еще индеек, уток, кроликов…

Анжелика подошла к Элизе и прошептала ей на ухо:

– И синиц, и саранчу, и семьдесят две разновидности блох!

Сестры тихо рассмеялись. Анжелика продолжила:

– Миссис Уизерспун допустила непростительную оплошность, спросив его, кем он хочет стать, когда вырастет. Он сказал, что хочет стать «хозяином поместья», и теперь на протяжении почти пятнадцати минут распространяется о том, чем будет владеть, во всех подробностях. Не могу даже сказать, боятся ли люди его прервать из-за богатства и связей или просто впали в ступор.

– …пшеница – основная зерновая культура, но есть еще овес, рожь, кукуруза, люцерна, сорго и… – продолжал Стивен.

Элиза прикрыла улыбку затянутой в перчатку ладошкой. Вероятно, молодому помещику предстояло еще овладеть некоторыми социальными навыками.

– Мы не должны быть к нему слишком строги, Анжи. В конце концов, он еще так молод, а обязанности, ожидающие его в будущем, действительно обширны.

Она взглянула на Пегги, которой удавалось смотреть на своего разглагольствующего кавалера с выражением, вполне похожим на искренний интерес.

– Думаешь, Пегги действительно выйдет за него? Мне ненавистна сама мысль о том, что ей придется умирать от скуки всю оставшуюся жизнь просто потому, что жених оказался богат.

– Богат? – переспросила Анжелика. – Он настолько выше обычных богачей, что для него не найдется подходящего слова. Говорят, его отец – богатейший человек во всех колониях – богаче, чем Джон Хэнкок или Бенджамин Франклин, – а значит, и сын тоже.

Элиза кивнула, но все же поправила сестру.

– Ты хотела сказать, во всех Соединенных Штатах.

– О, можем мы хоть сегодня не говорить о войне? – простонала Анжелика. – Папа все время говорит о ней, и мистер Черч тоже. Давай хоть раз побудем беззаботными девушками и поговорим о нарядах, переменах блюд за ужином, новом романе Сэмюэля Ричардсона и тайных свиданиях?

Вновь послышался голос Стивена.

– …поставил себе цель изъездить все 4649 миль дорог и тропинок поместья. По моим подсчетам, я прошел приблизительно 949 с половиной миль, что значит, мне осталось еще три тысячи…

– Кто называет 949 с половиной приблизительной цифрой? – простонала Анжелика.

Она хотела продолжить, но Элиза ее остановила.

– Ты упоминала мистера Черча? Ты все еще встречаешься с ним?

Анжелика кокетливо отвела взгляд.

– Не совсем.

– Что значит «не совсем»? Вы расстались?

– Не совсем, – снова повторила Анжелика, заметно наслаждаясь таинственностью.

– Анжелика Скайлер, не заставляй меня щипать тебя на виду у гостей!

Та повернулась к сестре, схватив ее за руку.

– Черч едет сюда!

– ЧТО?! – Элиза вскрикнула так громко, что все в комнате – кроме Стивена, – посмотрели на нее.

– …иногда я еду в коляске, иногда верхом, а бывает, отправляюсь в путь пешком, – продолжал юноша, ничего не заметив. – Когда иду пешком, считаю полезным пользоваться прогулочной тростью. После многочисленных проб и ошибок я обнаружил, что ясень обладает необходимым сочетанием крепости, легкости и гибкости для – о, приветствую, мисс Скайлер, – прервался он, кивнув Элизе, но, к счастью, не подходя и не вовлекая ее в этот унылый разговор. – Не заметил, как вы вошли. Я как раз говорил миссис Уизерспун, что предпочитаю использовать ясень для прогулочной трости, когда…

Элиза кивнула и повернулась к Анжелике.

– Когда?

– Я встречаюсь с ним сегодня. Думаю, он сделает предложение!

– А ты его примешь?

Анжелика загадочно улыбнулась.

– Но как ты добьешься папиного согласия? Он считает мистера Черча негодяем и мерзавцем.

– Негодяй и мерзавец –  это практически одно и то же, однако спасибо за поддержку, – со смешком сказала Анжелика.

– Но мама ясно дала понять, что считает нынешний источник его доходов подозрительным, если не сказать нечестным!

– По крайней мере эта проблема уже разрешилась. Дело Джона стабильно и развивается хорошо, – уверила сестру Анжелика.

– …фермы приносят доход в размере около десяти тысяч шиллингов, что приблизительно равно ста тысячам континентальных[14]… – бубнил Стивен.

– И что же это за дело? – спросила Элиза. – Он всегда скрытничает, когда речь заходит о его работе.

– О, это очень волнующе, – сказала Анжелика. – Он работает с оружием.

– Работает с оружием? Как солдат?

– Нет. Так говорят о торговле оружием. Он приобретает оружие на французских и немецких оружейных фабриках и продает его…

– Красным мундирам? Но это ужасно! Он помогает нашему врагу!

– Элиза! Ты считаешь, что я могла бы выбрать в спутники одного из красноспинных или тех, кто им сочувствует? Он продает оружие Континентальной армии, потому-то и должен все скрывать. Он же по-прежнему подданный Британии. Если все откроется, его лишат гражданства, как минимум, но, скорее всего, казнят как предателя, – заявила Анжелика с возмущением.

– О! – воскликнула Элиза. – Это так романтично. И патриотично. Ну, для него, полагаю, не очень патриотично, если он все еще британец. Почему бы ему не получить американское гражданство?

Анжелика пожала плечами.

– Он говорит, что восхищается Америкой, но все равно в глубине души навсегда останется британцем. Ему бы хотелось, чтобы американские реформы добрались до Англии, ослабили власть Короны и сделали Парламент более демократичным. Он говорит, Старый свет многому может научиться у Нового, и учиться придется, иначе он останется не у дел.

Элиза слушала все это с нескрываемым удивлением. Так вот почему Джон Черч всегда так расплывчато отвечал на любые вопросы. Теперь она поняла – он просто защищал себя и свои интересы. И интерес Анжелики к нему тоже получил объяснение. Элиза когда-то думала, будто ее упрямую старшую сестру в Джоне привлекло то, что он олицетворял все самое ненавистное для родителей, – что было естественным для подростковой влюбленности, но не объясняло ее развитие и продолжительность. Но теперь она понимала, что сестра влюбилась в этого человека за его принципиальность. Элизе хотелось бы, чтобы возлюбленный Анжелики был чуть более симпатичен, чтобы не теряться на фоне красавицы-сестры, но внешность тускнеет со временем, а схожесть убеждений и характеров всегда будет укреплять отношения.

– О, Анжелика, это так волнительно! Черч на пути сюда! Так романтично! Если мама одобрит, уверена, она сможет переубедить папу.

Анжелика равнодушно пожала плечами, словно благословение родителей мало ее беспокоило.

– Папа может делать что хочет. Как и я.

– Ты скверная девчонка! – заявила Элиза, шокированная и взволнованная одновременно.

В этот момент по переднему крыльцу застучали тяжелые сапоги. Улисс открыл входную дверь веселой толпе мужчин, тут же втянувшейся внутрь, принял у них пальто и шляпы и передал их в руки темнокожей девочки-служанки.

– Девочки, наши гости, – сказала тетушка Гертруда сестрам Скайлер. – Прибыли офицеры!

18. Жаркое готово?

Резиденция Кокранов, Морристаун, штат Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Доктор Кокран провел ножом по вилке над уткой, зажаренной до хрустящей корочки, под ожидающими взглядами гостей.

– Замечу, доктор Костоправ, – поддразнил хозяина маркиз, – то, как тщательно вы точите нож, наводит на мысль, что вы собираетесь не резать утку, а, по меньшей мере, оперировать самого генерала Вашингтона. Будьте любезны, приступайте.

Алекс, донельзя довольный, откинулся на спинку стула. Неделя была долгой, но, наконец, после бессмысленного дежурства под ее окнами и упущенной возможности увидеться в штабе, когда она была так близко и в то же время далеко, он все-таки попал в одно место с Элизой Скайлер. И их добрая хозяйка даже позаботилась о том, чтобы он сидел рядом с ее прекрасной племянницей. Алекс надеялся, ужин продлится до рассвета, что в последнее время было обычным делом, и ни на что бы не променял свое нынешнее место за столом Кокранов. Он улыбнулся, когда слуги поставили перед гостями разнообразные аппетитно выглядящие кушанья. На столах красовались три огромных блюда с жарким из утки и оленины, всяческие желе, сушеные фрукты и орехи. Горы устриц из реки Гудзон высились перед каждым офицером.

То от одного, то от другого стола доносились взрывы смеха, звучавшие все чаще по мере того, как Луиза сновала по комнате, наполняя бокалы гостей вином. Напротив него Лоуренс и Лафайет живо обсуждали на французском что-то не совсем пристойное. Алекс с теплотой посмотрел на своих приятелей-адъютантов. Было замечательно видеть их такими беззаботными.

Он повернулся направо, украдкой взглянув на Элизу, великолепную в ярком свете свечей. Алекс наблюдал, как она склоняется вперед, пытаясь уловить знакомые иностранные слова. Свободно говорящий по-французски с детства, проведенного в Вест-Индии, Алекс был очарован тем, с каким упорством девушка пытается разобрать и перевести колоритные фразы двух офицеров. «Отличная ученица», – подумал он с улыбкой, рассеянно почесывая следы сыпи, оставшиеся на запястье в память о прививке, сделанной ею.

– Что вас развеселило? – спросила Элиза, повернувшись к нему. – Они говорят о чем-то непристойном?

Алекс покачал головой.

– Нет, я просто наслаждаюсь видом, – сказал он. – Не каждый день нам удается провести время в такой замечательной компании.

Она смутилась, порадовав его вспыхнувшим на щеках румянцем, который давал Алексу надежду.

– Вы очень красивы сегодня, мисс Скайлер, – храбро продолжил молодой человек. – Надеюсь, вы позволите мне этот скромный комплимент.

Элиза опустила ресницы.

– Боюсь, я не взяла с собой вечерних платьев, но, к счастью, о них позаботились мои сестры.

– Не думаю, что дело в платье, – прошептал полковник, глядя в ее темные, почти черные глаза и видя в них мягкость и доброту – ее самые привлекательные качества.

В середине второй перемены блюд Алекс постучал вилкой по бокалу, показывая, что хочет сказать несколько слов, и встал.

Разговоры стихли, и все гости сосредоточили свое внимание на нем.

– Дамы и господа, позвольте прервать вашу беседу, чтобы предложить тост и поблагодарить хозяина и хозяйку сегодняшнего вечера за предоставленное удовольствие поужинать в отличной компании и… за чужой счет. Просто позор, как часто мы, бедные солдаты, вынуждены распивать пинту-другую эля в таверне Якоба Арнольда, представляя, что это вкусный ужин.

– Правильно! Правильно! – раздались одобрительные крики офицеров.

– А что еще можно добавить о компании, которую вы сегодня собрали, миссис Кокран? Работа, что делают эти леди, без сомнения, спасла уже не один батальон жизней. Я пью за ваше внимание к самым важным нуждам нашей молодой страны.

Алекс поднял свой стакан в направлении Элизы, в чьих темных глазах в ответ на его теплые слова мелькнула искра одобрения. Полковник сел на место и склонился к уху девушки.

– Ваша тетушка проявила неслыханную щедрость, пригласив меня на этот ужин, – признался он шепотом. – Я был обязан поблагодарить ее хотя бы парой теплых слов.

– Думаю, будет справедливо признать, что тетушка Гертруда уже испытывает к вам определенную симпатию, и то, что нас посадили рядом, явно не простое совпадение. Наоборот, она неоднократно повторяла, что спит намного спокойнее длинными холодными ночами, зная, что вы неподалеку… стережете наш дом.

Алекс прикусил губу, пытаясь не улыбнуться при мысли о том, как спокойно похрапывает тетушка Гертруда в очаровательном ночном чепчике.

Словно заглянув в его мысли, Элиза тоже улыбнулась.

– Рад, что вы наконец мне улыбаетесь. Значит ли это, что теперь вы не так настроены против меня, как прежде? – спросил он.

– Я бы не спешила с выводами, – по-прежнему улыбаясь, возразила девушка.

– Погода стоит не самая лучшая, о чем я глубоко сожалею.

Элиза аккуратно положила в рот кусочек жаркого.

– Почему? Разве мать природа советуется с вами по этому вопросу?

– Ничуть, но на утро был запланирован праздник с танцами, которые отменили из-за надвигающейся метели. Я бы очень хотел прокатить вас на санях… исключительно ради Гектора, конечно.

– Конечно, – согласилась девушка, розовея.

Во время обеда Элиза заметила, что Стивен и Пегги подвинули стулья друг к другу, словно заключая молчаливый союз. Она решила, что длинный, многословный монолог выпил из стеснительного молодого человека все силы.

Анжелика уставилась на юношу невинным взглядом.

– А что привело вас в Морристаун посреди суровой зимы, Стивен? Наверняка это дело первостепенной важности.

Она слегка подмигнула Элизе.

Стивен отложил вилку и прямо посмотрел на Анжелику.

– Я приехал повидать мисс Пегги.

– И?.. – Анжелика поджала губы и склонила голову набок, словно умоляя сообщить ей подробности.

– И все.

Стивен взял вилку и вернулся к ужину.

Анжелика промокнула губы салфеткой.

– Боже мой, Стивен. У вас талант заканчивать беседу – не так ли, Пег?

Пегги зыркнула на сестру, когда среди гостей прошел насмешливый шепоток.

Тетя Гертруда поднялась, чтобы прервать неловкую паузу.

– Может быть, пора подавать сладкое? – Она позвонила в крошечный серебряный колокольчик, чтобы позвать Луизу. – Кому подать кофе к десерту?

Как только тарелки были убраны, Пегги повернулась к тете с просьбой.

– Тетушка Гертруда, ужин был великолепен, и всем известно, что твоя кухарка славится своими десертами. Но не могла бы ты извинить меня? – Пегги поднялась с места, глядя на Анжелику сузившимися глазами. – Я слегка замерзла.

Стивен неловко поднялся и отодвинул ее стул.

– Спасибо, Стивен. Может, мы с вами выпьем кофе у камина в гостиной?

– Конечно, мисс Пегги, как пожелаете.

Стивен повернулся к тетушке Гертруде и отвесил ей поклон. Элиза заметила, что на макушке волосы у него начинают редеть, и внутри нее проснулось сочувствие к юноше. Иногда Анжелика слишком уж напирала.

– Миссис Кокран, – чопорно сказал он, – я очень признателен вам за достойный ужин.

Он подвинул пустые стулья к столу и последовал за Пегги в гостиную.

Тетушка Гертруда смущенно посмотрела на Элизу с Анжеликой.

– Он не особо умеет вести светскую беседу, не так ли?

Элиза, не унывающая в своей прагматичности, сказала:

– Возможно, Пегги видит в нем что-то, чего не видим мы.

– Определенно, – сухо согласилась Анжелика. – Он родом из одной из самых состоятельных семей штата Нью-Йорк.

Изящная колкость Анжелики заставила уши Алекса запылать. Можно ли и его заподозрить в расчетливости, если вспомнить о чувствах к Элизе, второй дочери генерала Скайлера?

– Тем не менее, Анжелика, дорогая, – мудро заметила тетя Гертруда, – достаточно ли этой причины, чтобы оказаться на всю жизнь привязанной к молчуну?

Алекс заметил, как поморщилась Анжелика. Ему показалось, что ее ответ был окрашен неприкрытой горечью.

– Ну, – сказала та, – я, например, считаю, что они будут идеальной парой – он послушен, как овца, а из Пег выйдет прекрасная пастушка.

Нервный смешок прокатился по залу, а затем разговор быстро свернул к последним скандальным сплетням Морристауна.

Алекс заметил, что Элиза хранила молчание, не желая смеяться над недоброй шуткой.

«Значит, –  подумал он, – в этой груди бьется сердце более мягкое, чем у черствой Анжелики».

Ему внезапно стало жарко в комнате, и полковник, извинившись, вышел из-за стола, сказав, что хочет подышать свежим воздухом.

Он вышел на крыльцо и сделал пару глубоких вдохов, чувствуя, как болят щеки от улыбок, которые он целый вечер обращал к Элизе Скайлер. Его заметно беспокоило, что ее положение в обществе настолько выше его собственного, что глупо было даже мечтать об ухаживаниях.

Уйдя в свои мысли, он не заметил, как Стивен ван Ренсселер с пылающим лицом прошел мимо и скрылся за углом.

Следом за ним спешила расстроенная Пегги. Заметив Алекса, она остановилась.

– О! Полковник Гамильтон.

– Все в порядке, мисс Скайлер?

Она кивнула, но затем передумала и покачала головой.

– Нет, Стивену не понравились шутки Анжелики, – призналась она. – Иногда моя сестра бывает намного язвительнее, чем нужно для блага окружающих и ее собственного.

– Она просто старается вас защитить, – утешающе заметил он. – Со старшими сестрами такое часто бывает.

Пегги выпрямилась во весь рост.

– Может, и так, – сказала она. – Посмóтрите, когда придет ваша очередь.

Он поднял брови, не зная, что на это ответить.

– Я вас перебила, прошу прощения, – смутилась Пегги.

– Не нужно, – заверил он. И добавил после короткого молчания: – Знаете, может быть, если вы скажете сестрам, что испытываете к этому юноше, они станут внимательнее к нему и к вашим чувствам.

Пегги посмотрела на него оценивающе, словно видела впервые.

– Спасибо, полковник. Возможно, я воспользуюсь вашим советом.

Когда Алекс вернулся к гостям, тетушка Элизы уже стояла во главе стола.

– Замечательно, – объявила она. – Десерт ждет.

Лоуренс обошел вокруг стола и хлопнул Алекса по плечу.

– Ну, Хэм, что думаешь насчет моего плана освободить тех рабов, кто готов сражаться за независимость нашей страны? Мы можем забрать их с полей и дать возможность жить как люди. Освободить их и научить стрелять из ружей, платить за службу, как солдатам! Только представь, как быстро пополнятся наши ряды!

Выросший в Вест-Индии Алекс ненавидел рабство и все сопутствующие ему мерзости, свидетелем которых был. Он восхищался своим другом-южанином за приверженность тем же идеям, несмотря на то что тот происходил из семьи, которая нажила состояние на торговле рабами.

– Я, определенно, поддерживаю ее, и не как твой близкий друг, а как тот, кто своими глазами видел всю мерзость и порочность рабства. Ни один человек не станет счастливым, не будучи хозяином самому себе. Все мы равны перед лицом Господа, ведь так? И генерал Вашингтон со мной согласен. Если бы мне только удалось убедить его подтвердить свое согласие действиями…

– Да, в этом-то и загвоздка. Слишком много разговоров, когда нужны действия. Скажи правду, Алекс, весь этот план – пустышка?

Гамильтон поднял ладони вверх.

– Ах, друг мой, я делаю все что могу, однако…

Элиза вмешалась в разговор.

– Но ведь вы продолжите настаивать на этом плане, полковник? Это хорошее дело. И Его Превосходительство, безусловно, все понимает.

Алекс и Элиза посмотрели друг на друга с взаимным удивлением.

– Вы поддерживаете идею отмены рабства? – спросил он.

– Самым искренним образом, – ответила девушка. – Мы, Скайлеры, всегда придерживались веры в равенство людей разных цветов.

Алекса тронул тот факт, что юная девушка разделяет его взгляды. Наконец-то появилось конкретное подтверждение схожести их душ.

– Рад это слышать, – сказал он. И без всякой задней мысли потянулся через стол, чтобы сжать ее руку в дружеском пожатии.

Лоуренс откашлялся и с улыбкой отвернулся, а Алекс целое мгновение наслаждался ощущением маленькой ручки в своей ладони. Хотя миссис Кокран сидела слишком далеко, чтобы слышать их разговор, она, похоже, заметила, что между ее племянницей и полковником что-то изменилось. Через мгновение женщина подтвердила его предположения, лукаво изогнув бровь.

– Кухарка нашла рецепт блюда, которое порадует всех сидящих за столом. Сегодня у нас на десерт пирожные.

19. Девичьи разговоры

Спальня Элизы, Морристаун, штат Нью-Джерси

Февраль 1780 года

После того как ужин закончился и гости разошлись, сестры Скайлер поднялись к себе. Элиза готовилась ко сну, мечтательно размышляя о том, с какой страстью полковник разговаривал с ней за столом этим вечером. Его эрудированность, ясный ум и добродушный юмор было трудно не заметить, и, на самом деле, она раз за разом вспоминала особые моменты, которые подарил им обоим этот вечер. То, как засияли его глаза, отыскавшие ее, едва он вошел в комнату. То, как нежно лежала его рука на ее спине, когда он провожал ее в женскую гостиную, прежде чем отправиться в кабинет дядюшки, к виски и сигарам. То, как он искал ее после, чтобы попрощаться лично.

Девушка захлопнула книгу и взбила подушку, зная, что пока не сможет уснуть; слишком взволновали ее мысли о полковнике. Но, тем не менее, Элиза, как хорошая девочка, лизнув пальцы, потянулась потушить свечу, когда в дверь постучали.

– Можно я зайду ненадолго?

Это была Пегги, дрожавшая в тонкой хлопковой сорочке и с босыми ногами.

Элиза откинула оделяло и похлопала по постели рядом с собой.

– Конечно!

Пегги запрыгнула в кровать и свернулась калачиком под боком у сестры. Обе довольно вздохнули, наслаждаясь теплом.

Младшая сестра заговорила первой.

– Помнишь, когда мы были детьми, то делили кровать и все секреты тоже?

– Да, Пег. Это счастливые воспоминания.

Элиза закрыла глаза, вспоминая полный жизни дом Скайлеров и их с сестрами, каждую со своим музыкальным инструментом. И братьев, целыми днями бегавших по полям со своими собаками. Время от времени она присоединялась к этим догонялкам.

– Ну так у меня для тебя еще один секрет, сестра.

Пегги села на кровати и повернулась к Элизе. В темноте та едва могла разглядеть идеальное лицо сестры.

– Я встретила единственного мужчину, которого смогу полюбить. И намерена выйти за него замуж.

– Но, милая Пег… ты младше меня. Откуда ты можешь знать в своем нежном возрасте, что это навсегда?

– Из-за его… доброты. Он единственный из моих кавалеров не делал вид, что знает обо мне все, не говорил, как я красива, чтобы затем совершенно невнимательно оттоптать мне все ноги во время танцев. На самом деле, я вижу в его глазах, что лучше всего он себя чувствует, когда мы рядом. Конечно, Стивен немногословен, но…

– Стивен? Так мы говорим о Стивене? – спросила Элиза, пытаясь ради сестры скрыть потрясение в голосе.

– Да, конечно. Я знаю, что вы с Анжеликой считаете его скучным.

– Не считаем!

– Но он просто молод и не знает пока, как обходить все подводные камни в разговоре.

– Он очень искренний.

– Искренний и милый. И, знаешь, Элиза – не считай меня глупой гусыней – я всегда была той, о ком заботились. Сначала со мной нянчилась мама, потом – вы с Анжеликой. Теперь я вижу, что мужчины хотят обо мне заботиться, осыпáть комплиментами и обещаниями, а затем таскать за собой как диковинное украшение. Стивен так не делает. Вместо этого он ищет во мне – во мне! – опору, словно с трудом верит, что мне есть до него дело. В первый раз мне встретился человек, чью жизнь я хочу сделать лучше. Это как найти птицу со сломанным крылом, вы́ ходить ее и выпустить на свободу. Да, так и есть! Этому человеку нужно, чтобы я позаботилась о нем.

– Милая моя Пег, – Элизе тоже хотелось верить в ее слова, – полагаю, что, если можешь сделать что-то важное для того, кого любишь, ты должна это сделать. И если дело в этом, тогда я за тебя искренне рада.

– Но папа, определенно, не одобрит. Он считает, что Стивен слишком юн и неопытен, а ему бы больше подошел отчаянный солдат вроде твоего полковника Гамильтона, у которого вся грудь увешана медалями.

– Что ты имеешь в виду под моим полковником Гамильтоном?

– О, дражайшая сестра! При всем твоем уме ты слишком простодушна, чтобы увидеть, что человек в тебя влюблен, даже если он не в состоянии это скрыть? Похоже, это заметно всем, кроме тебя. Он увивался за тобой весь вечер.

Дверь спальни распахнулась, и лунный свет озарил высокую фигуру в проеме.

– Брр… что я пропустила?

Анжелика подняла одеяло и нырнула в кровать между ними.

– Где ты была?

Та загадочно улыбнулась.

– Ты знаешь, где.

Элиза не стала настаивать.

– Пег рассказывает мне, что на самом деле чувствует к Стивену.

– Вот как? И что же ты чувствуешь?

– Я люблю его, Анжи. Так что держи свои острые коготки подальше. Он еще слишком юн и мягкосердечен.

– Правда? Ты его любишь?

– Всем сердцем!

Анжелика хихикнула.

– Изумительный поворот! Самый молчаливый человек за столом завоевал сердце первой красавицы, даже не зная, что сказать.

Пегги через голову Элизы стукнула старшую сестру по голове подушкой. В воздухе закружились гусиные перья.

– Он молчалив, но не глуп.

– Я просто поддразниваю, Пег. Сказать по правде, мне парень показался довольно зрелым. И никто не может отрицать, что он превращается в весьма привлекательного молодого человека, чего вовсе нельзя сказать про моего кавалера.

– Кстати о нем, ты виделась с Черчем? Что сегодня произошло? – спросила Пегги.

– О боже мой, – воскликнула Элиза со смехом. – Пожалуй, сегодня даже эта кровать может сломаться от новостей!

– Разве удивительно, что я нашла жениха, столь же остроумного, как я сама, – заявила Анжелика, – и с состоянием, которое позволит мне быть вхожей в высшее общество до самой смерти?

– Черч наконец-то сделал предложение, да? – спросила Элиза.

Пегги посмотрела на старшую сестру и мягко спросила:

– Но любишь ли ты его?

– Не стоит впадать в крайности, дорогая Пег. – Анжелика шутливо дернула ленточку на чепце сестры. – Скорее всего, мне не дано любить и быть любимой. Я просто знаю, что в Джоне Черче нашла свою вторую половину. И тем или иным путем, будь то побег или обычное венчание, он будет моим мужем.

Анжелика натянула одеяло и уставилась в потолок.

– Я хочу надеяться, что папино недовольство будет временным.

Дело было решено, и ее сестры прекрасно это поняли.

– Все это прекрасно для тебя, Анжелика, – сказала Пегги. – Ты всегда добивалась, чего хотела, одним упорством. А как быть нам со Стивеном? – В голосе Пегги слышались близкие слезы. – Папа, конечно, учтет богатство ван Ренсселеров и многолетнюю дружбу наших семей. Но, думаешь, его можно будет уговорить благословить наш союз?

– Моя милая младшая сестричка, – начала Анжелика, – ты всегда ходила за мной хвостиком, копируя во всем, с тех самых пор, как была ребенком. Так знай – у меня есть план и я намереваюсь осуществить его во что бы то ни стало. И вот мой тебе совет: возможно, именно на этот раз ты должна без капли сомнений последовать по моим стопам.

– А что насчет полковника Гамильтона? – спросила Пегги.

– А что с ним? – удивилась Анжелика.

– Он хочет забрать нашу Элизу.

– Да неужели, – лукаво поинтересовалась старшая сестра. – А что ты скажешь, дорогая? Позволишь ли волне чувств сбить тебя с ног?

Элиза спряталась под одеяло.

– Я понятия не имею, о чем вы обе говорите. Это у вас тайные романы, не у меня. Он все еще не сделал ни намека на официальные ухаживания.

– Может быть, молодой человек стесняется, – предположила Пегги.

Анжелика фыркнула.

– Из того, что можно сказать о нем, я думаю, стесняется подходит меньше всего.

– А может быть, – пробормотала Элиза приглушенным одеялами голосом, – мы просто друзья и он вовсе не питает ко мне романтических чувств.

– Ох, Элиза, – вздохнула Анжелика, – ты порой бываешь такой слепой!

– Он был очень добр ко мне сегодня вечером, – преданно заметила Пегги. – Посоветовал мне рассказать вам о своих чувствах к Стивену, чтобы вы прекратили его дразнить. Думаю, тебе стоит принять его ухаживания, если он предложит, Элиза. Есть вещи и похуже, чем выйти за доброго человека. По-моему, доброта – лучшее из всех достоинств, которыми может обладать человек.

– У него на самом деле большое сердце, – подтвердила Элиза, выбираясь из-под одеяла. – Солдаты его любят.

– Но у него нет состояния, а также имени и родственных связей, – напомнила Анжелика.

– Что ж, – заметила Пегги, – нашего имени и родственных связей, пусть и в отсутствие состояния, должно быть достаточно, не правда ли, Элиза?

На этот раз Элизе хотелось согласиться со своей наивной младшей сестрой, а не с практичной старшей.

20. Первым делом дружба

Казармы Континентальной армии, Морристаун, штат Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Лоуренс и Лафайет провели в городе еще три дня, но снег был столь сильным, что ни о санных прогулках, ни о танцах, ни об ужинах не заводилось и речи. Работа кипела, и все время Алекса было поделено между встречами с генералом Вашингтоном и прочим высшим командованием и кутежами с товарищами, зачастую продолжавшимися всю ночь. Несколько раз полковник Гамильтон пытался воспользоваться своим положением адъютанта главнокомандующего Континентальной армии, чтобы побольше времени провести вдвоем с лучшим другом до его отъезда, но сам генерал Вашингтон относился к сыну Генри Лоуренса, своего южного коллеги в Континентальном конгрессе, почти с той же теплотой, что и Алекс, поэтому всегда приглашал его на встречи и обходы.

На третий день пребывания Лоуренса в Морристауне, в полдень, прискакал гонец из Чарльстона. Согласно донесениям, генерал Клинтон, главнокомандующий британской армией, решил сместить центр военных действий на юг. После освобождения Филадельфии от британцев полтора года назад он затаился в Нью-Йорке, но, когда посол Франклин и маркиз де Лафайет убедили французов вступить в войну на стороне Америки, Клинтон пришел к выводу, что северные штаты, расположенные неподалеку от французской части Канады, становятся опасным местом для размещения британских войск, и решил направить удар на юг.

Юг был двигателем американской экономики. Большая часть провизии привозилась из-за недавно проведенной линии Мейсона-Диксона[15], как и два самых главных товара на экспорт – табак и хлопок. Если Клинтону удастся отрезать юг от севера, и без того пока небогатая страна останется совсем без денег.

Еще до того, как гонец закончил свой доклад, Джон Лоуренс уже нетерпеливо вертелся на стуле. Как только генерал Вашингтон отпустил их, офицер тут же выбежал из здания. Все, что Алекс успел сделать, это кинуться следом.

– Лоуренс! – окликнул он друга, выбегая из штаба, напрочь забыв о пальто, несмотря на зимний мороз. – Лоуренс, постой!

Услышав голос Алекса, Лоуренс остановился, тяжело дыша, и подождал, пока тот догонит его.

– Я должен ехать, – сказал он. – Чарльстон – мой дом. Там моя семья: мама, братья и сестры, Мепкин.

– И твое любимое поместье – ты говоришь о нем так, словно это твой ребенок.

– Скорее, мой родитель. Я не стал бы тем, кто есть, если бы не то, чему я там научился. Когда у тебя появится собственное поместье, ты поймешь мои чувства. Я должен вернуться домой и защитить его.

– Конечно, – согласился Алекс, хотя и не знал, каково это – иметь настоящий дом. – Я и не мечтал тебя переубедить.

– Тогда обнимемся на прощание, Алекс.

И двое друзей крепко сжали друг друга в объятиях, стоя на аллее особняка Фордов. Когда Алекс отошел, Лоуренс схватил его руку и крепко сжал.

– И прими совет от твоего самого преданного друга: дочь Скайлера будет твоей, стоит только захотеть. Время наступать, солдат. Не жди слишком долго, чтобы открыть ей сердце.

Алекс с удивлением заметил слезы на глазах друга и ощутил, как предчувствие сдавило грудь: Лоуренс был прав, он слишком близок к тому, чтобы лишиться своего последнего шанса.

– Береги себя, друг мой, и пришли мне прядь волос с головы генерала Клинтона, когда ты выдворишь его из Каролины, – наконец выдавил Алекс.

Лоуренс театрально отвесил формальный поклон, затем развернулся и поспешил в свою казарму. Его плечи были расправлены, а спина гордо выпрямлена, и все же Алекс не мог избавиться от ощущения, что дорогой друг шагает навстречу своей смерти.

Все следующее утро Гамильтон был занят рутинными управленческими обязанностями, хотя вряд ли для них подходило слово «рутина». Зима 1779–1780 годов едва ли могла сравниться с прошлой, когда Континентальная армия замерзала насмерть под Вэлли Форжд. То ужасное время унесло жизни почти четверти американских солдат. Болезни и ранения, обычно представляющие лишь небольшое неудобство, превратились в смертельную опасность из-за плохого жилья и скудного питания. Эта зима была мягче, но война шла уже два года, и запасы оскудели. Цифры в складских книгах вызывали тревогу; сообщения из лазаретов удручали. Одной из самых тяжелых обязанностей Алекса было написание семьям погибших писем, сообщающих, что их сын умер, но не на поле сражения, как истинный воин, а в лазарете, от лихорадки, потому что его сил, подточенных постоянным голодом и холодом, не хватило на то, чтобы оправиться от ранения или болезни.

– Дорогие мистер и миссис Виллей, с огромным сочувствием к вашей утрате и в то же время с огромным уважением к тому вкладу, который ваш сын внес в дело борьбы за независимость, я сообщаю вам о смерти Джозайи в девятнадцатый день февраля 1780 года от рождества Христова…

Алекс написал уже шестнадцать таких писем за одно только утро, и не менее семи раз ему пришлось переписывать некоторые из них заново, поскольку он непроизвольно писал имя Джон вместо имени очередного погибшего солдата. Когда с письмами было покончено, он сказал капралу Вестону, что уходит по важному поручению, схватил шинель и поспешил прочь из штаба. Выходя, он не представлял, куда пойдет. Знал лишь, что хочет сбежать подальше от своих скорбных обязанностей и тревожных мыслей о друге, который скакал на Юг, чтобы сразиться с отборными британскими войсками. Но ноги словно сами знали, куда вести. Через десять минут после того, как покинул особняк Фордов, он оказался на Чепл-стрит, на своем посту у белого двухэтажного дома.

Был час пополудни, когда Алекс постучал дверным молотком в переднюю дверь особняка Кокранов. Он понятия не имел, застанет ли кого-нибудь дома, особенно теперь, когда в Морристаун приехали сестры Элизы. Наверное, она ушла куда-то с ними, творить богоугодные дела. Но тут ему вспомнились слова Лоуренса. Я солдат. Пора в наступление! Но, может быть, ему лучше пойти и вернуться к своим…

Дверь распахнулась, и Улисс поприветствовал гостя.

– Полковник Гамильтон, – кивнул он, приглашающе распахнув дверь.

Алекс поблагодарил старого дворецкого и прошел в прихожую, в которой, сказать по правде, было не намного жарче, чем на улице. Улисс кивнул, приглашая его пройти следом за ним в гостиную, в которой было уже заметно теплее. В камине пылал огонь, а рядом с ним исходил паром и ароматом специй медный чайничек с подогретым сидром. Алекс внимательным взглядом окинул сумрачную – с окнами на северо-восток – комнату, но не заметил ни души.

– Мисс Скайлер, полковник Гамильтон пришел с визитом.

Тень отделилась от кресла с высокой спинкой, и полковник оказался лицом к лицу с обернувшейся к двери Элизой.

– Полковник Гамильтон! – Девушка вскочила на ноги, уронив на пол пяльцы, несколько мотков пряжи и пару длинных иголок. – Нет, нет, не беспокойтесь, – обратилась она к Улиссу, подошедшему, чтобы поднять упавшее. – Я подниму. Пожалуйста, принесите мистеру Гамильтону чашку. Уверена, он не откажется от капельки подогретого сидра. Сегодня на улице особенно морозно.

Когда дворецкий вышел из гостиной, она опустилась на колени и принялась собирать рассыпавшиеся вещи.

– Синий, синий, я уверена, что работала с… О!

Внезапно она замерла, увидев, что Алекс опустился рядом с ней, а его затянутая в перчатку рука держит моток синей пряжи. Он вложил найденное ей в руку с излишним нажимом.

– Держите, мисс Скайлер.

– Я… Спасибо, полковник.

Он помог ей подняться, снова коснувшись нежных девичьих пальцев. И, похоже, не имел никакого желания отпускать их.

– Я догадываюсь, что вы здесь не для того, чтобы пригласить меня на санную прогулку, – сказала она с намеком на улыбку.

Алекс покачал головой. Открылась дверь, и вошла служанка, неся с собой оловянный кубок. Полковник подошел к креслу и, дождавшись, пока Элиза займет свое место, удобно разместился в нем. Луиза подала каждому по бокалу сидра, пошевелила поленья в камине и спросила, не требуется ли что-нибудь еще.

– Нет, спасибо, Луиза. Вы можете идти. – Девушка дождалась, пока горничная уйдет, прежде чем продолжить беседу. – К сожалению, моих тети и дяди сейчас нет дома. Доктор Кокран осматривает солдат, а тетя, как обычно, ассистирует ему, и сестры тоже куда-то ушли.

Алекс честно признался:

– Я пришел не для того, чтобы встретиться с ними. – Затем, испугавшись показаться слишком навязчивым, добавил: – Полковник Лоуренс уехал вчера вечером. Я думал, вы захотите это узнать.

– О! Как жаль. Я знаю, что вы добрые друзья. Маркиз уехал с ним?

– Нет, генерал Лафайет все еще здесь, хотя намеревается скоро покинуть нас. Ходят слухи, что на побережье Коннектикута видели британцев, и он решил выяснить подробности.

– Ах, так вы останетесь в одиночестве, лишенный общества друзей!

– Надеюсь, не в полном одиночестве, – сказал Алекс, глядя прямо в глаза Элизы. Но, должно быть, его взгляд был слишком настойчив, потому что девушка отвернулась, потянувшись за вышивкой. Он заметил, что у нее на пяльцах не очередная подушечка, а рукав мундира – она вышивала на форме знаки отличий.

– Вы так много делаете для солдат, – заметил Алекс. – Если бы были награды для гражданских, вам стоило бы присвоить орден в первую очередь.

– Боюсь, того, что я делаю, недостаточно, – заметила Элиза. – Особенно со времени моего приезда в этот чужой город, где у меня нет ни друзей, ни связей, чтобы собрать хотя бы самое необходимое для наших мальчиков.

Алексу следовало сказать, что она делает больше, чем достаточно, но он почему-то промолчал. И заговорил лишь некоторое время спустя.

– Простите меня, мисс Скайлер. Боюсь, я сам не знаю, зачем пришел сегодня сюда, но не мог удержаться от желания увидеть вас. Думаю, искал… сочувствия.

– Полковник Гамильтон… Вы потеряли кого-то из близких?

Алекс подумал об уехавшем Лоуренсе и о том, как раз за разом писал его имя вместо имен погибших солдат.

– Надеюсь, нет, – ответил он.

– Полковник Гамильтон, – повторила Элиза, глядя на него прекрасными, полными участия глазами. В них он был готов смотреть всю жизнь, просыпаясь по утрам и отходя ко сну, они снились ему каждую ночь.

– Прошу прощения, мисс Скайлер, – сказал Алекс. – Я… – Он замолк. И тут его озарила внезапная идея. – Вы когда-нибудь были в лазарете?

Элиза сразу поняла, о чем он.

– Вы про сами палаты? Где лежат поправляющиеся солдаты? Боюсь, я не прошла дальше комнаты осмотров, в которой помогала тетушке делать прививки от оспы.

– Нелегко идти на поправку в холоде и равнодушии лазарета, в отсутствии домашнего уюта и тепла. Там нет книг и слуг, нет матерей или младших братьев с сестрами, способных облегчить боль и избавить от скуки. Думаю, наши солдаты были бы очень рады, если бы их время от времени навещали.

Сначала Элиза, казалось, была потрясена, но затем непритворно огорчилась.

– Конечно! А я тут вожусь с дурацкими эполетами, превращающими прапорщика в лейтенанта, а лейтенанта в… майора? Я правильно запомнила?

Как дочь генерала, Элиза прекрасно разбиралась в воинских знаках отличия, но теперь почувствовала желание пококетничать, изобразив неосведомленность.

Она продолжила:

– Мне следует договориться с дядей, чтобы навестить их как можно скорее.

– Конечно, – согласился Алекс. – Но, я тут подумал, почему бы мне не отвести вас туда прямо сейчас?

– О! – воскликнула Элиза и повторила: – О! Конечно. Позвольте, я только накину что-нибудь теплое.

Она встала, и тут Алекс заметил, что на ней простое платье из тонкой шерсти, подходящее для того, чтобы сидеть у камина, но не для того, чтобы ходить по зимним улицам.

Он тоже встал.

– Простите мою глупость, – начал он, – мне следовало написать вам и предупредить заранее. Мы можем сходить в другой день. Завтра или… нет, завтра у меня учения. Тогда в пятницу…

– Чепуха, – заявила Элиза. – Сказать по правде, я с ума схожу от скуки. Пегги все время проводит со Стивеном, а Анжелика вообще бог знает где. Пока тетя Гертруда и дядя Джон спасают жизни, я сижу и по шесть, а иногда по восемь-десять часов вышиваю эполеты на рукавах. Пожалуйста, молю вас: дайте мне настоящее дело!

Она выскользнула из комнаты, оставив Алекса дожидаться ее. И вернулась спустя всего пятнадцать минут. Он не понял, успела ли она сменить платье, но теперь на ней были пальто, шаль, шляпка и перчатки. Она также сменила свои шелковые туфельки на пару крепких кожаных ботиночек с острыми носами и крошечным каблучком.

– Я готова к любой непогоде, – заявила девушка. – Пожалуйста, указывайте путь.

И лишь выйдя на улицу, Алекс подумал, что ему следовало реквизировать прогулочную коляску для этого похода. Ближайший лазарет был в полумиле отсюда, и, хотя Элиза оделась по погоде, на нем самом были только шинель и треуголка. От груди до колен он был укрыт, но голую шею и ноги в тонких бриджах тут же начал жалить мороз. Но когда Элиза приняла его локоть в качестве опоры, все мысли о холоде вылетели у него из головы, и вперед полковник двинулся неспешным шагом, в душе желая, чтобы эта прогулка никогда не закончилась.

По пути Алекс рассказал ей о том, как тоскливо ему стало после отъезда Лоуренса, и о видениях, в которых его друг погибает, всплывающих перед глазами всякий раз, когда он писал письма соболезнования родным убитых. Гамильтон все твердил себе, что нужно сменить тему: разговоры о смерти и войне – не лучший способ завоевать девичье сердце, но слова рвались наружу сами собой. И хотя Элиза сама говорила немного, пока он рассказывал, девушка ни разу не сбилась с шага и не дрогнула. Не раз и не два Алекс чувствовал, как она утешающе похлопывает его по руке.

Неужели он сошел с ума? Приглашать девушку, за которой ухаживаешь, в лазарет? О чем он думал? Но Элиза Скайлер, похоже, ничуть не возражала.

«Романтика военного времени, –  подумал он. – В такие исключительные времена ни одно из привычных правил не работает».

«Хотя, возможно, исключительные вовсе не времена, –  мелькнула очередная мысль. – Возможно, все дело в девушке».

21. Солдаты и кавалеры

Лазарет С, Морристаун, штат Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Лазарет С разместился в длинном каменном амбаре. Перед этим его наскоро подготовили к зиме и даже опустили потолок пониже, чтобы тепло не терялось под крышей. Но все равно амбар не был предназначен для людей, и четыре чугунные печурки на все длинное помещение едва поднимали температуру в нем чуть выше уличной. Вдоль обеих стен расположились по десять коек, всего двадцать. Облачка пара поднимались над бледными лицами больных при каждом вздохе.

При виде всего этого Элиза покачала головой, вытащила небольшой блокнот с карандашом из ридикюля и сделала запись.

– Что вы пишете? – заинтригованно спросил полковник.

На мгновение она остро ощутила его присутствие и почувствовала, как сердце забилось быстрее, но затем взяла в руки себя и свои чувства, чтобы сосредоточиться на деле.

– Список. Нам нужно больше печей, – объяснила она спутнику. – Больше печей и одеял. – Она обвела рукой обширное помещение. – Так не пойдет.

– Не сомневаюсь, что если кому и под силу их найти, так это вам.

Дневальный, дремавший рядом с одной из печей, встал по стойке смирно, как только они подошли.

– Добрый день, полковник Гамильтон! – рявкнул он, отдавая честь. Солдат сидел так близко к печи, что его лицо покраснело от жары, а в расстегнутом воротничке виднелась чуть вспотевшая шея.

– Капрал Вестон! – воскликнула Элиза, с радостью встречая знакомое лицо.

– Вы знаете этого человека? – требовательно, с нотками ревности в голосе, спросил полковник Гамильтон.

Элиза с улыбкой обернулась к нему.

– Конечно. Я делала ему прививку от оспы. Что вы здесь делаете, капрал?

Вестон слегка смутился.

– Я немного приболел после прививки.

– Жаль это слышать, но все должно пройти довольно быстро. Однако не могу не спросить, капрал Вестон, почему ваш стул стоит так близко к печке? Похоже, это доставляет определенные неудобства, если судить по тому, как пылают ваши щеки.

Глаза Вестона распахнулись от удивления.

– Но, мисс, это же самое теплое место в лазарете! Если вы вдруг не заметили, то на улице зима.

– Я вполне заметила. Так же, как и те двадцать солдат, чьи койки стоят намного дальше от печи, чем ваш стул.

– Девятнадцать, мисс, – неуверенно возразил капрал Вестон. – Одна из коек освободилась сегодня утром.

– Освободилась? – переспросила Элиза. – Вы хотите сказать, пациент умер?

В голосе ее отчетливо прозвучало обвинение.

– Д-да, мисс, – тихо ответил капрал Вестон. – Здесь еще три печки, мисс.

– И еще девятнадцать пациентов. Могу я предложить вам подвинуть пару коек поближе к этой печке и найти себе место, где вам не будет излишне жарко? Я просто смотреть не могу на страдания одного из наших храбрых воинов.

– Нужны, по меньшей мере, двое, чтобы передвинуть койку, мисс. А я всего лишь дневальный.

– Уверена, полковник Гамильтон будет счастлив вам помочь.

Она повернулась к своему спутнику впервые с тех пор, как они вошли в лазарет, готовая встретить его пронзительный взгляд, так, похоже, и не отрывавшийся от нее ни на мгновение. Почему, во имя всего святого, он так на нее смотрит? Это и имели в виду Пегги с Анжеликой, когда сказали, что Гамильтон увивался вокруг нее целый вечер? И если да, заметил ли он, что она смотрит на него точно так же?

– Полковник?

Словно очнувшись ото сна, мужчина встал по стойке смирно.

– Капрал, беритесь за изножье, да побыстрее, – сказал он, поспешив к ближайшей койке.

Юный пациент на ней, похоже, пребывал в беспамятстве; на щеках его едва пробивался редкий пушок. Элиза смотрела, как Алекс подоткнул одеяло под плечи больного и ласково потрепал его по руке.

– Отдохни немного, мальчик. У тебя впереди долгая дорога.

Элиза тихонько отошла от Алекса, направившись к больному на соседней койке. Еще один бледный юноша следил за ней с любопытством, очевидно, услышав, какой переполох она здесь устроила. Девушка представилась, и солдат сказал, что его имя рядовой Уоллес. Ему было около двадцати, но его рука, которую она держала, казалась слабой, как у десятилетнего.

– Как вы сегодня, рядовой Уоллес? Принести вам что-нибудь?

– Один взгляд на прелестное женское личико делает день ярче, – ответил солдат.

– У вас не бывает других посетителей?

– Никого, кроме докторов, а они обычно так заняты, что приходят лишь раз в день.

– Нет семьи? Это ужасно!

Рядовой Уоллес пожал плечами.

– Мы собрались со всего севера, а некоторые даже с юга, из Вирджинии. С тем, как работает почта в наше время, наши семьи чаще всего даже не знают о том, что мы в лазарете, пока нас не выпишут или, ну, вы понимаете, «выпишут».

Он поднял глаза к потолку, а Элиза, напротив, опустила взгляд на кровать и не могла не заметить пустоту под одеялом ниже колена рядового, там, где должны были находиться лодыжка и ступня.

– Я – один из счастливчиков, – сказал Уоллес, заметив ее взгляд. – Пуля попала ниже колена, так что сустав не пострадал. И, док сказал, заражение крови мне уже не грозит. Осталось поднабраться сил, а затем отправлюсь домой, в Массачусетс. Я учусь писать, – продолжал он, указывая на небольшой ящик, заменяющий стол, который стоял на полу рядом с его койкой. – Подумал, что могу выучиться на печатника, когда вернусь домой. Если эта работа подошла послу Франклину, думаю, что она сгодится и мне.

Элиза перебросилась с ним еще парой слов и отошла к следующей койке. Истории у всех были в основном одинаковые, если, конечно, пациент находился в сознании. В лазарете было холодно и кормили скудно, но, по их собственному утверждению, сильнее всего донимала скука.

Они бодрствовали по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки, а доктора заглядывали минут на двадцать-тридцать. Элиза решила, что будет приходить сюда каждый день и попросит Пегги с Анжеликой навещать другие лазареты в лагере. Если нет возможности собирать припасы или деньги, как в Олбани, и если у нее нет медицинских навыков, как у тетушки, она, по крайней мере, может почитать выздоравливающему солдату книгу или послушать его рассказы о доме, находящемся за сотни, а то и тысячи миль.

К тому времени, как они с Алексом закончили обход, на город опустилась темнота. Элиза повернулась к своему спутнику.

– Я должна поблагодарить вас за то, что привели меня сюда, полковник Гамильтон. Надеюсь, мне удастся раздобыть еще несколько одеял для этого лазарета, а быть может, даже одну или две печи. Тетушка говорила, что в городе много пустующих домов.

– Это мне следует поблагодарить вас, – возразил Алекс. – На самом деле, я не намеревался приводить вас сюда сегодня. Любая другая девушка убежала бы прочь.

– Хотелось бы думать, что я не любая девушка, – заметила Элиза. Она не собиралась отвечать кокетливо – два часа, проведенные в лазарете, избавляют от подобных мыслей напрочь, – но слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.

– Я в этом уверен, – сказал Алекс и, к ее удивлению, рассмеялся. – Клянусь, если на свете и есть более неуклюжий кавалер, чем я, то не завидую этому бедняге.

– Кавалер, вы? Вы ухаживаете за мной, полковник Гамильтон? – спросила она с робкой улыбкой.

– Если можно назвать ухаживаниями приглашение на свидание в лазарет. И это с учетом того, что вы лишь недавно начали со мной разговаривать!

– Кажется, с тех пор прошла целая вечность. Я даже вспомнить не могу, что мне так в вас не нравилось, – откровенно призналась она.

Он усмехнулся.

– Тогда мне, пожалуй, не стоит вам напоминать. Хотя, по-моему, все вышло просто отлично, ведь вы все же побывали со мной в амбаре!

Элиза собралась возмущенно вздохнуть, но улыбка выдала ее веселье, и они добрались до дома тетушки Кокран намного быстрее, чем ей бы хотелось.

У двери девушка обернулась к нему.

– Не знаю, могу ли описать этот день как приятный, – сказала она. – Тем не менее, вынуждена признать, что мне понравилось проводить с вами время, полковник Гамильтон.

– Могу я расценивать это как разрешение пригласить вас куда-нибудь снова?

– Почему-то не верю, что вы стали бы держаться от меня подальше, даже если бы я попросила об этом, – заявила Элиза, внезапно почувствовав себя не менее дерзкой, чем Анжелика.

– О, но я стал бы. Держался бы подальше и страдал от желания увидеть вас.

Девушка не смогла удержаться от смеха. Она знала, что ей следовало бы пресечь излишне настойчивые ухаживания, но посещение лазарета напомнило о том, что сейчас не та ситуация, когда следует строго придерживаться правил. Шла война, и она торопила все события. Там, где в мирное время понадобились бы месяцы, в военное счет шел на дни.

– Днем я, скорее всего, окажусь в лазарете, но мои вечера, вероятно, будут свободны. Если вы захотите нас навестить, я уверена, дядя с тетей обрадуются вашему визиту.

– А вы? – Смешливые лучики разбежались от уголков его глаз. – Вы будете мне рады?

– Пожалуйста, полковник! В девушке должна быть хоть капелька загадочности.

И, постучав тонким пальчиком в перчатке по кончику его покрасневшего носа, она скрылась за дверью, чувствуя, как сердце рвется из груди.

– Это был полковник Гамильтон? – встретил ее голос Пегги. Она выбежала в прихожую и утащила Элизу в натопленную гостиную, после того, как та стянула свои холодные, отсыревшие ботинки. – Луиза сказала, что ты ушла несколько часов назад. Расскажи все!

Элиза открыла было рот, но не знала, с чего начать.

Тогда она пожала плечами.

– Мы с полковником Гамильтоном нанесли визит в лазарет С.

– Вы… – Теперь пришла очередь Пегги подыскивать слова. – Я не знаю, что на это сказать.

– Как и я, – произнесла Элиза. И тихо добавила: – Но, кажется, он мне нравится…

У Пегги ушла секунда на то, чтобы осознать слова сестры. Затем она завизжала.

– Он тебе нравится!

– Да, он мне нравится! – воскликнула Элиза, наконец признаваясь в том, что чувствовала уже некоторое время.

– Не могу поверить! Наконец-то, кавалер, которого Скайлеры одобрят. Доверенный помощник Вашингтона! Не британец, не юнец, не…

– Не богат. Боюсь, маме это не понравится.

– Пфф, – фыркнула Пегги. – Состояние Стивена с лихвой перекроет любой недостаток средств на счетах полковника Гамильтона. И у Черча дела идут очень неплохо, – добавила она, когда к ним присоединилась Анжелика.

– Есть новости? – спросила Элиза, повернувшись к старшей сестре, чей кавалер уехал из города на несколько дней.

– Да, он приедет на рассвете. Пишет, что едет ко мне с «вопросом в сердце».

– С вопросом? Но ведь он уже предложил тебе выйти за него замуж и ты согласилась. Какие еще вопросы у него могут быть? – удивилась Пегги.

– Он настаивал на том, чтобы получить благословение нашего отца. Я несколько раз говорила папе об этом, но он не хочет меня слушать. Говорит, плохо уже то, что Джон – британец, а тут еще и его темное прошлое. Он слышал, Джон оставил в Англии карточные долги, и теперь не может вынести мысли, что тот проиграет и мое приданое.

– Но ведь папа знает о том, что ты рассказала мне той ночью, так? Что Джон – как ты это назвала – работает с оружием? Для наших солдат? Это одновременно и прибыльное, и почетное дело, – возразила Элиза.

Анжелика пожала плечами.

– Ты же знаешь папу. Один раз составил мнение о человеке и не желает его менять.

– Тогда какой вопрос, по-твоему, задаст тебе мистер Черч? – настаивала Пегги.

Анжелика с тревогой посмотрела на сестер.

– Я думаю, он попросит меня сбежать с ним.

– Что? – Элиза вздохнула, а Пегги буквально схватилась за горло. – Ты шутишь! Конечно, ты не должна позволять ему думать, что ты примешь… О, Анжелика! – Элиза замолкла, когда увидела лицо сестры. – Ты же не собираешься бежать с ним?!

– Я думаю… – Анжелика прервалась и надолго замолчала. – Думаю, собираюсь.

Пегги схватила ее за руку.

– Но это значит, что ты его любишь?

Сперва Анжелика молчала, загадочно улыбаясь и глядя в пространство.

– Я думаю, что мы с ним будем как мама с папой. Не влюбленные друг в друга, но уважающие и поддерживающие один другого. Двое, объединившиеся, чтобы создать нечто прочное. Семью. Наследие.

– Но ты любишь его? – настаивала Элиза. – Ты слишком молода и красива, чтобы отказываться от любви прямо сейчас. Вокруг столько молодых людей!

– Правда? – удивилась Анжелика, поднимаясь и направляясь к двери. – А если половина из них отправится в лазарет, а вторая – на кладбище? – Она замерла в дверях. – Мама и папа с рождения готовили нас к определенному образу жизни. Тебя всегда меньше других девушек интересовали удобства, но мы с Пегги… В общем, мы любим комфорт, правда, сестренка? Джон сможет дать мне все, что я только пожелаю, в том числе и приключения. – Она улыбнулась сестре. – Дражайшая Элиза, тебе придется влюбиться за всех нас.

И она выскользнула в коридор, впустив в комнату порыв ледяного ветра.

22. Милые пустяки

Южная улица

Морристаун, штат Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Поскольку Александр Гамильтон славился своим красноречием, то решил применить его, чтобы завоевать свою Элизу. Он начал писать письма ее сестре Пегги, изливая в них свои чувства и зная, что о них Элизе будет рассказано немедленно. С того разговора на ужине у них с Пегги завязалось нечто вроде родственной дружбы, и именно к ней он обратился с просьбой помочь с его ухаживаниями. Когда Алекс писал, то взывал одновременно к тщеславию Элизы и к ее практичности: «Она, бесспорно, прекрасна, и все же в ней нет мелочного притворства, свойственного тем женщинам, которые считают себя красавицами». Он восхищался ее любовью к природе и прогулкам: «Лицо Элизы светится от радости при виде утренних лучей солнца, и я с улыбкой представляю, каким бесшабашным, но добродушным сорванцом она была в детстве». Ни одна женщина, писал он, не сравнится с сестрой Пегги в бесконечной страсти к чтению. Гамильтон даже умолял Пегги предложить сестре продолжить изучение французского, чтобы однажды они могли делиться секретами на своем, понятном двоим, языке.

Это, писал Алекс в кипах писем, именно те качества, которыми, по его мнению, должна обладать идеальная женщина. Пегги писала ему в ответ, и ее план был намного проще: «Мой дорогой полковник Гамильтон, если вы хотите завоевать мою сестру, почему бы вам просто не сказать все это ей?»

В этот холодный ясный вечер воздух под кронами сосен был сладок, но мороз по-прежнему заставлял надевать теплое пальто, даже чтобы постоять у ревущего костра. Алекс воспользовался советом Пегги и пригласил Элизу прогуляться с ним по парку Морристауна, где в сумерках начинался традиционный праздник разведения костров. Вдвоем они протиснулись сквозь толпу в первые ряды, где высокий светловолосый парнишка с длинными пальцами играл на мандолине. Люди закашляли, прочищая горло, уже после первых двух песен. Затем кто-то швырнул пропитанную скипидаром тряпку на хворост, собранный для костра, и чиркнул спичкой. В небо с громким фрр взвился огонь, и лица пятидесяти испуганных людей осветились оранжевыми всполохами. Живительный, бодрящий запах горящей сосны окружил их. Почувствовав, что его спутница замерзает, полковник приобнял ее и начал растирать руку от плеча до локтя, чтобы поскорее согреть.

Затем наклонился к ее уху и прошептал:

– Вы – особенная для меня, моя дорогая Бетси. И я хочу, чтобы вы узнали об этом прямо сейчас. Думаете, вы смогли бы когда-нибудь испытать ответные чувства к бедному солдату?

Алекс взял за привычку называть ее Бетси наедине. Так называл ее только он и никто другой.

– Возможно, когда-нибудь, – ответила она. – Вы все еще не отвезли меня на давно обещанную прогулку на санях, полковник.

– Скажите лишь слово, моя темноволосая прелестница, – заявил он, – и я сделаю все, чтобы Гектор стоял у крыльца, запряженный в сани с колокольчиками. И, Алекс, пожалуйста, зовите меня Алекс.

– Александр, – сказала Элиза с улыбкой, – вы позволяете себе слишком много свободы, как наш Конгресс по отношению к британцам.

– Моя дорогая, вы – декларация моего сердца, – заявил молодой человек, наслаждаясь их пикировкой.

– Алекс, – сдалась она наконец, – так замечательно быть сегодня здесь, с вами!

Его взволновало собственное имя, произнесенное ее голосом.

– Наконец-то сестра прекратит донимать меня рассказами о вас, – заявила девушка.

– Она может теперь донимать других, ведь именно благодаря Пегги мы сегодня здесь, вместе.

Они стояли перед костром, наслаждаясь его теплом и обществом друг друга.

Когда закончилась очередная песня, прямо перед Алексом в кругу света остановился мужчина. Сперва полковник не узнал высокого элегантного человека, одетого в гражданское, чью фигуру освещало со спины пламя. В неверном свете костра майора Андре, вероятно, не смог бы узнать никто другой, кроме Алекса.

– Добрый вечер, сэр! – воскликнул Алекс. – Что привело вас в наши края?

Алекс шагнул вперед, к свету. Он заметил, что лицо майора пылает и капельки пота стекают по бокам его скуластого лица. Казалось, он очень спешил.

– А, полковник Гамильтон. И мисс Скайлер тоже – какой… приятный сюрприз! Но, пожалуйста, не подходите ближе. Я просто проезжал через Морристаун и умудрился подхватить серьезную простуду, которая, как опасаюсь, вот-вот перерастет в пневмонию. Я встал с кровати лишь для того, чтобы добраться до аптеки. Да-да, вот так. А теперь мне действительно пора. Хорошего вечера вам обоим!

Майор спрятал подбородок в шарф, намотанный вокруг шеи, и пошел через толпу, любующуюся костром. Выйдя на дорогу, Джон Андре тут же повернул в направлении Уайтхед-стрит.

– Странно, – вслух удивился Алекс. – Аптека в другом направлении. Меня всегда восхищала открытость этого человека, но на этот раз он словно что-то скрывал.

Полковник посмотрел на задумчивую Элизу.

– В чем дело, дорогая моя?

– Он когда-то просил моей руки, – призналась она.

Алекс напрягся.

– Ваш партнер по танцам. Вы танцевали с ним три – нет, пять – раз, помню. Я считал.

Девушка увидела выражение его лица.

– Я не сказала «да».

– Но вы были… увлечены им?

– Подростковая влюбленность, не больше.

Алекс резко вздохнул. Британский офицер делал предложение американской знатной леди. Но, конечно, майор Андре мог быть достаточно уверен в себе, чтобы просить руки Элизы. Он был богат и, друг он или враг, имел семью и связи, которых не хватало Алексу. Внезапно ему стало стыдно.

Теперь пришла очередь Элизы спрашивать у полковника, что случилось.

– Ничего, – ответил спутник тихо.

– Он не был мне нужен, – сказала девушка.

– Но почему нет? – спросил Гамильтон, не в силах справиться с собой. Если Элиза отвергла такого замечательного человека, как Андре, какие шансы есть у Алекса с его смешными ухаживаниями?

Девушка задумалась над ответом. Навещая больных в лазарете вместе с полковником Гамильтоном, она обнаружила в нем мягкую сторону, столь не свойственную офицерам. Он заботился о своих солдатах сильнее всего и хотел, чтобы они получали достойное вознаграждение за службу.

Да, она видела, как страдает Алекс от того, что ему не дают полк под командование, но понимала, что это всего лишь проявление бойцовского духа амбициозного и уверенного в себе лидера. И потом, разве не это показалось ей наиболее привлекательным в нем? Сила духа и импульсивность, которые могут дополнить ее качества и заставить меняться в лучшую сторону, чтобы соответствовать их новому миру. Человек, который уважал бы ее собственные ценности.

Да, действительно, когда-то она была довольно сильно увлечена элегантным майором Андре. Но здесь и сейчас для Элизы вся привлекательность британца растворилась в ночном воздухе, сгорела как сосновые иголки, вспыхивающие в костре перед ней.

А на ее место пришло желание наблюдать за тем, как отблески костра пляшут в глазах полковника, поселившись в сердце навсегда, и она собиралась сказать ему об этом.

– Я не приняла его, – призналась девушка. – Боюсь, оказалась слишком большой патриоткой, чтобы выйти замуж за противника независимости Штатов.

Казалось, ответ его устроил.

«Я не приняла его, – подумала Элиза, но говорить не стала, – потому что он не был вами».

23. Горящие сердца, пустые карманы

Штаб-квартира Континентальной армии, за обеденным столом у Кокранов, часть вторая, Морристаун, штат Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Витая в облаках после очередного свидания с Элизой, Алекс совсем потерял счет времени. Он вернулся в штаб уже после того, как выставили ночной караул, и наткнулся на юного капрала, ютящегося в будочке у входа в особняк Фордов. Закутанный в полудюжину одеял, накрытых сверху медвежьей шкурой, сонный часовой едва шевельнулся под всей этой кучей, когда подошел Алекс. Возможно, он отдавал честь, заметив знакомую фигуру полковника Гамильтона, но под всеми укрывшими его одеялами различить это было довольно непросто.

– Пароль, полковник?

Алекс открыл было рот, но на ум ничего не пришло. Пароль?

Он забыл пароль, что было довольно-таки странно, поскольку сам отвечал за их смену.

– Э-э-э… Элиза, – сказал он секунду спустя.

– Полковник? – В последний месяц пароли выбирались среди названий птиц.

– Элизабет? – продолжил Алекс. – Бет? Бетти? Бетси? Битс? Лиза? Лиз? Элиза?

– Этот вы уже называли, – сказал часовой.

– И назову еще не раз, – Алекс отдал честь капралу, пробираясь мимо него в особняк, – ведь у меня на уме только это имя. Можете спокойно стрелять в меня, капрал, – добавил он. – Я настолько переполнен любовью, что пуля просто отскочит.

Внезапно появился дежурный лейтенант и махнул рукой юному стражу. Он слышал признания полковника и сочувствовал ему.

– Лоуренс прав, вы – пропащий человек. Козодой, полковник Гамильтон. Пароль сегодня – козодой, – заявил лейтенант Ларпен.

– Нет! Элизабет Скайлер, – бросил Алекс через плечо. – Этот ключ открывает все замки или, по крайней мере, мое сердце!

Говоря все это, он нащупал ручку двери и резко дернул, врезавшись носом в дубовые доски, потому что дверь оказалась заперта. Хлопая себя по карманам, он уже знал, что они пусты: ключи он забыл в особняке, когда сбегал на встречу с Элизой.

– У меня есть ключи, сэр, – сказал Ларпен, подходя, чтобы отпереть дверь.

– Да, да, спасибо, лейтенант, – смущенно поблагодарил его Алекс. – Долгий день, знаете ли. Дела армейские и, э, все прочее.

На следующее утро он получил от Гертруды Кокран записку с приглашением поужинать сегодня с ними, в кругу семьи.

Я знаю, что вы радовали нас своим присутствием всего несколько дней назад, но кавалер Анжелики, мистер Черч, приехал в Морристаун, как и кавалер Пегги, мистер ван Ренсселер, с которым вы познакомились в тот вечер. Будет обидно, если рядом с Элизой не окажется молодого человека, ухаживающего за ней, и она почувствует себя не у дел. Боюсь, мы сможем предложить вам лишь обычное жаркое из оленины, но порции будут обильными, а еще на столе будет вдоволь грушевого сидра.

Алекс тут же отправил короткую записку – «С огромным удовольствием принимаю ваше любезное приглашение к столу» – и остаток дня размышлял над скрытым значением письма миссис Кокран. Тетушка Элизы уже пыталась изображать сваху раньше и вполне могла сделать это снова. Но самое главное, на его взгляд, заключалось в словах «молодой человек, ухаживающий за ней». Элиза разговаривала о нем с тетушкой? Говорила, что между ними происходит? Если так и было, то это самые лучшие новости за всю зиму. Конечно, то, сколько времени они проводили вместе, рождало в нем надежду, но он не желал лелеять пустые мечты. Но Алекс также не хотел скрывать свои чувства, сильнее всего опасаясь, что Элиза решит, будто с ней играют.

К счастью, генерал Вашингтон отсутствовал, и список дел на сегодня был сравнительно невелик: обычные обращения к состоятельным американским дельцам и плантаторам с просьбой выделить деньги, или снаряжение, или шерсть на мундиры, или провизию; бесчисленные доклады о продвижении войск и данных разведки; поток писем соболезнования семьям солдат, скончавшихся от ран и болезней. Сегодня, спасибо Господу, их было всего три.

К пяти Алекс уже покинул штаб и отправился на квартиру, велел камердинеру, которого делил еще с четверыми офицерами, отутюжить и почистить его мундир до хруста, а также отполировать сапоги. Времени на то, чтобы принять горячую ванну, не оставалось, поэтому он стянул китель с рейтузами и ополоснулся по пояс ледяной водой из таза для умывания, затем побрызгал на себя розовой водой и надел освеженный мундир. Ему очень хотелось прийти с цветами, но в середине зимы, на севере Нью-Джерси, цветы были не более чем отдаленным воспоминанием. Но, выходя из комнаты, полковник заметил на столе небольшую миску с апельсинами. В сумрачной комнате они сияли, как маленькие солнца, и он не мог представить, каким чудом их доставили с тропической родины. В доме помимо него было еще семь офицеров, и он понимал, что апельсины предназначены для них всех, но также знал, что свежие фрукты в феврале будут встречены намного восторженнее, чем три дюжины красных роз. Он схватил мешок, сгреб в него фрукты и поспешно вышел в сумерки.

В главной гостиной дома, занятого Кокранами, горели лампы, и по плотным занавесям, задернутым, чтобы защититься от сквозняков, то и дело скользили тени. Алекс позвонил в колокольчик, и Улисс распахнул перед ним дверь. Затем принял пальто и шляпу гостя и предложил ему пройти в гостиную.

Комната была жарко натоплена. Все три сестры Скайлер присутствовали здесь: Анжелика и Элиза сидели на диване, а Пегги – в кресле неподалеку, в то время как Стивен ван Ренсселер и невысокий, полный мужчина лет тридцати расположились в плетеных креслах в другой стороне комнаты. Ван Ренсселера не было слышно, но, глядя на него, несложно было вообразить звучание его нудного голоса. Черч безучастно смотрел на него, сжимая свой бокал так крепко, словно лишь это помогало ему не выбежать прочь из комнаты.

Алекс попытался поймать взгляд Элизы, но тут из высокого кресла, в котором однажды во время его визита сидела девушка, поднялась тетушка Гертруда и закрыла собой объект его интереса.

– Полковник Гамильтон! Как хорошо, что вы нашли время почтить нас своим присутствием, несмотря на то что не были предупреждены заранее. – Она бросила взгляд на мешок в его руках. – И, похоже, захватили с собой стирку!

Алекс рассмеялся над ее шуткой.

– На самом деле, – сказал он, развязывая горловину мешка, – это…

– Апельсины! – практически взвизгнула тетушка Гертруда. – О, благословенная картина. Мы доели последние мягкие яблоки с чердака сразу после Сретения и с тех пор не видели ни кусочка фруктов. О, я просто чувствую, как мое здоровье улучшается от одного взгляда на них. Целых восемь! Великий Боже, они, должно быть, стоят, как хороший мул! – Она наклонилась поближе, и до Алекса долетел ощутимый запах грушевого сидра – тетушка Гертруда, похоже, была навеселе. – Доктор Кокран в отъезде до понедельника. Мы с вами поделим его апельсин, и это станет нашим маленьким секретом.

– Договорились, – поддержал Алекс.

Он передал ей мешок и повернулся к Элизе, но миссис Кокран тут же подхватила его свободной рукой и подтолкнула к ван Ренсселеру и Черчу.

– Нас слишком мало, чтобы расходиться по отдельным гостиным, – сказала она, провожая его к мужчинам, – и обогрев второй комнаты обойдется недешево, поэтому просто представьте, что вы, джентльмены, в своей комнате, а мы, леди, в своей. Мистер Ренсселер, полагаю, вы знакомы с полковником Гамильтоном. Полковник Гамильтон, это мистер Джон Баркер Черч, и, боюсь, он англичанин, – лукаво прищурилась пожилая дама, – но при этом поддерживает нашу сторону, не без риска лично для себя. Ужин будет готов примерно через полчаса, – добавила она, прежде чем вернуться в другую часть гостиной.

Алекс пожал руки мужчинам и занял еще одно плетеное кресло. Оно стояло спинкой к дамам, и гость счел невежливым разворачивать его, поэтому пришлось устроиться слегка наискосок, чтобы иметь возможность хоть краем глаза наблюдать за Элизой. По крайней мере, ее диван был развернут к его стороне комнаты, и время от времени им удавалось ненадолго встретиться взглядами.

– Полковник Гамильтон, – обратился к нему Джон Черч, – ваше присутствие – честь для нас! Замечательно, что среди нас есть хотя бы один солдат.

– Я вступлю в армию в следующем году, как только мне исполнится семнадцать. Хотел вступить в этом, – объяснил Стивен, – но папа не позволил.

– Уверен, вы станете отличным солдатом, – заверил его Алекс. – И вам тоже еще не поздно вступить в наши ряды, мистер Черч.

Британец выпрямился в своем кресле.

– Думаю, вы согласитесь, что я и без того немало сделал для американцев, полковник Гамильтон. Каждая четвертая пуля, вылетающая из американского ружья, доставлена мной. И все же я остаюсь англичанином и не хочу предавать собственную страну.

– Но пули, которыми мы стреляем, летят в британских солдат, – возразил Алекс. – Это вас не беспокоит?

– Конечно, беспокоит, – заверил Черч. – Так же, как беспокоит вас и любого другого неравнодушного человека. Меня печалит то, что мои соотечественники умирают, вставая на защиту несправедливости, но все же я никоим образом не могу заставить себя поддерживать колониальный строй. Война – самое отвратительное дело. Слава Господу, она приносит прибыль, иначе смысла в ней не было бы вовсе.

Алекс рассмеялся вслед за Черчем и Стивеном, не зная, должен ли чувствовать себя оскорбленным. Кавалер Анжелики оказался либо очень проницательным человеком, либо шутом, трудно было сказать.

– В этой дрянной ситуации есть определенная выгода, – продолжил Черч, – но я с нетерпением жду, когда же война, наконец, закончится, и я смогу вернуться в Англию. Надеюсь, мы сможем привезти американскую демократию и на нашу сторону пруда.

– А как же Анжелика? – спросил Алекс. – Захочет ли она везти американскую демократию на вашу сторону пруда?

– Это мое самое заветное желание, – заявил Черч, глядя поверх плеча собеседника. Алекс обернулся и встретился взглядом с Элизой. Впервые за вечер она смогла улыбнуться именно ему. Молодой офицер ощутил внезапную потребность расстегнуть пуговицы мундира, поскольку сердце в его груди было готово разорваться от радости.

Открылась дверь, вошел Улисс в сопровождении Лоу, юного лакея, и они, после краткого обмена репликами с миссис Кокран, вытащили стоявший у стены стол в центр гостиной. Луиза и еще одна горничная внесли фарфор, блюда, скатерти, скоро накрыли на стол, и мужчинам пришлось подняться, чтобы их кресла придвинули к столу так же, как и кресла с женской половины гостиной. Высокий стул миссис Кокран поставили во главе стола, и вскоре все уже сидели перед тарелками с дымящимся рагу.

К вящему огорчению Алекса, он сидел прямо напротив Пегги, в то время как Анжелика сидела в середине, а Элиза в другом конце стола. Черч сидел рядом с ним, а Стивен – напротив Элизы.

– Полковник Гамильтон, – обратилась к нему Анжелика почти сразу после того, как они сели за стол, – мы довольно часто видим вас в последнее время. Или мне следует сказать, что моя сестра часто видит вас в последнее время.

Алекс почувствовал, как потеплели щеки.

– Вовсе не так часто, как мне бы хотелось, – сказал он спокойно, окуная ложку в рагу.

– Вот как? Тогда должны ли мы предположить, что у вас серьезные намерения в отношении нашей сестры?

Алекс судорожно пытался поднести ложку ко рту как можно ровнее. Он медленно прожевал и проглотил то, что положил в рот, надеясь, что кто-нибудь заговорит, но за столом царила тишина, не считая периодического стука металла о фарфор.

– Я бы не хотел обсуждать свои чувства к мисс Скайлер на публике, если вы не возражаете.

– Боже мой, Элиза, – обратилась Анжелика к сестре, – надеюсь, на поле боя он проявляет больше решительности, чем в делах сердечных, иначе мы обречены на поражение.

Элиза не взглянула ни на сестру, ни на Алекса, но Анжелика продолжила:

– Как я уже говорила, надеюсь, полковник Гамильтон на поле боя решительнее, чем в ухаживаниях, ведь тут он даже не может публично заявить о своих чувствах. Я вот при первой же встрече объявила мистеру Черчу, что он слишком стар и низок ростом, но он не прекращал говорить, что все равно женится на мне!

– Кажется, вы заявили, что я еще и слишком толстый, – со смехом добавил Черч, потирая живот.

– В последнее время мне весьма по вкусу ваша мягкость, – кокетливо заметила Анжелика, – но позаботьтесь, чтобы она не стала рыхлостью и не начала обвисать. Мне, определенно, не понравится быть рядом с человеком, который… обрюзг.

– О, Анжелика, какая дерзость! – вмешалась тетушка Гертруда, хоть было неясно, сказано это с осуждением или одобрением. – Ты бы так не разговаривала, если бы доктор Кокран был здесь.

– А что она такого дерзкого сказала? – спросил Стивен. – Просто мисс Скайлер не хочет быть рядом с человеком, который… – Тут он прижал ладонь ко рту, наконец-то сообразив, о чем речь.

– Не знаю, – снова заговорил Алекс. – Я не думаю, что для мужчины многое допустимо. И предложение – это не залп из всех орудий. Это, скорее, дипломатические переговоры.

Элиза улыбнулась, услышав его слова, но Алекс смотрел на Анжелику. На ее лице появилось странное выражение – смесь решимости и печали. Было похоже, что она решительно настроена поставить его на место, но ее это вовсе не радует.

«На нее кто-то давит, –  сказал Алекс самому себе. – И я могу только надеяться, что она будет сопротивляться этому давлению более успешно, чем до сих пор».

Увы, после минутной заминки Анжелика сделала глубокий вдох, словно готовясь дать второй залп.

– Самым важным является отсутствие на сегодняшнем вечере наших родителей, которые, хоть и знакомы с полковником Гамильтоном – вы помните, именно он пытался отправить папу в тюрьму в прошлом году, – все же не слишком много о нем знают и не могут судить, достоин ли этот джентльмен одной из их дочерей.

– Анжелика, пожалуйста, – вмешалась Элиза, – ты переходишь все границы.

Последовала очередная заминка и еще один проблеск печали на напряженном лице Анжелики.

– Иногда это необходимо, – заявила она. – Ты никогда не умела разбираться в мужчинах, и, если предоставить тебе делать выбор самой, кончится тем, что ты останешься без гроша и будешь вынуждена сама стоять у плиты, обходясь без слуг.

«Это родители, –  вновь подумал Алекс. – Должно быть, они».

– Уверяю вас, я бы встал к плите вместо мисс Скайлер, если бы до этого дошло, – сказал он, пытаясь перевести все в шутку.

– Не сомневаюсь, – заявила Анжелика. – Я хочу сказать, не сомневаюсь, что вы умеете готовить, поскольку ваше детство прошло без слуг и, если правильно понимаю, без семьи.

Глаза Алекса распахнулись. Он не мог припомнить, когда в последний раз ему в лицо говорили такие вещи, – по крайней мере, с тех пор как он приехал на север, – и уж точно никогда не слышал такого от леди.

– Мой отец… путешествовал, – ответил молодой человек, подобрав слово, которое не являлось ложью в буквальном смысле, – а моя мать отправилась к Создателю, когда я был еще мал. Меня вырастили их друзья. Моя семья не так давно приехала в Вест-Индию и не успела обрасти там родственными связями, а отправлять меня в Шотландию было непрактично.

– Ну, никто не может обвинить вас в отсутствии находчивости, – признала Анжелика. – Вы, определенно, сделали себе имя и сослужили большýю службу нашей стране, несмотря на то что выбрались из, э, ниоткуда.

Алекс вздрогнул и откашлялся.

– Должен признать, мисс Скайлер, что мне еще никогда не доводилось получать комплимент, столь похожий на нож в спину.

Анжелика покраснела под слоем пудры.

– О, черт бы все это побрал!

Пегги захихикала. Элиза выдохнула. Тетушка Гертруда потянулась за стаканом и осушила его в один глоток.

– Боже милосердный, мисс Скайлер! – воскликнул Стивен, но прорезавшиеся в голосе визгливые нотки погубили всю серьезность его тона. – Вы потеряли рассудок?

Анжелика положила левую руку на правую руку Элизы и заметно сжала, но взгляд ее при этом не отрывался от Алекса.

– Вы должны знать, полковник Гамильтон, насколько сильно все мы привязаны к вам. Даже мой отец, которого вы пытались заключить под стражу, не мог не отметить, с какой самоотдачей вы выполняете свои обязанности. Но для меня дело чести напомнить вам, что Скайлеры – одна из старейших семей штата Нью-Йорк, состоящая в родстве с ван Ренсселерами, ван Кортландами и Ливингстонами по линии отца и матери. Ваши же родители не ровня нашим, как в вопросах крови, так и, что намного важнее, в вопросах кошелька. Видеть, что моя сестра выходит замуж за человека, которого любит и которым восхищается, будет для меня огромной радостью, но вы же не надеялись, что вам удастся завоевать ее с помощью мешка апельсинов, правда?

Алекс взглянул на Элизу, чтобы понять, как она относится к словам сестры. Девушка была заметно ошеломлена, и полковник принял это за знак, что слова Анжелики, произнесенные якобы от лица Элизы, все же не исходят от нее. Пегги и Стивен казались смущенными, а в глазах тетушки Гертруды, когда они встретились взглядами, мелькнула боль. Но самой несчастной за столом (не считая, возможно, его самого), определенно, была Анжелика, и Алекс снова подумал о том, что она говорит не от своего имени, а, вероятнее всего, от имени генерала и миссис Скайлер.

– Мисс Скайлер, – начал он, повернувшись к старшей сестре, – с риском прослыть высокомерным я все же вынужден вам напомнить, что являюсь старшим адъютантом Его Превосходительства, генерала Джорджа Вашингтона, главнокомандующего Континентальной армией. От его имени и от имени нашей страны я веду переписку с представителями четырех королей, тринадцати принцев, двадцати одного герцога, сорока семи эрлов и с таким количеством маркизов, графов и рыцарей, что их едва ли вместит Манхэттен. Далее, в мою защиту скажу, мое имя – повторюсь, мое имя, а не имя моего отца, деда или другого замшелого предка, – мое собственное имя известно любому хоть сколько-нибудь значительному американцу, будь то посол Франклин, Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон, Джон Адамс, Джон Хэнкок или Джон Джей. Даже Патрик Генри и Роберт Моррис знают меня по имени, причем по их высоким стандартам, а не по длине списка имен, выбитых на надгробиях, я оцениваю себя и, надеюсь, буду оценен другими.

Анжелика слушала, как Алекс швыряется именами, с расцветающей на лице улыбкой.

«Это остудит ее пыл», –  решил он. Но недооценил старшую из сестер Скайлер.

– Какие громкие фамилии, сэр, – сказала она, едва собеседник замолчал. – Звучит как список рождественских открыток, которые посылает матушка.

Алексу потребовалось некоторое время, чтобы понять: она подшучивает над ним, да и то, лишь после того, как хихикнула Пегги, а Элиза прикрыла глаза руками, он осознал, что эта шутка свела на нет все впечатление от названных им званий и фамилий. Постепенно шутка дошла и до остальных, и Черч выдавил натянутый смешок, а Стивен начал вглядываться в лица сидящих за столом, чтобы понять, как реагировать. Когда у тетушки Гертруды вырвался громкий, похожий на мужской, хохот, Алекс понял, что шутка Анжелики снова попала в цель.

Но неожиданно к нему пришла помощь.

– О, да ладно, Анжелика, ты же знаешь, что мама за всю жизнь переписывалась лишь с двумя королями, один из которых был в изгнании на итальянском острове размером не больше «Угодий», – заметила Элиза, обернув шутку против сестры.

Алекс с облегчением улыбнулся, за стол постепенно вернулось веселье, и остаток вечера прошел в шумном водовороте разговоров, сигар и пряного сидра. Весь вечер Гамильтон старался сохранить жизнерадостность, но Анжелика невольно нащупала его ахиллесову пяту. Она была права: он действительно выбрался из ниоткуда.

Близилась полночь, когда Алекс направился к гардеробной, готовя себя к прогулке по ночному морозу. Анжелика вылетела из-за угла, как ястреб, и схватила его за руку, одарив улыбкой, в которой смешались вызов и грусть.

– На самом деле, полковник Гамильтон, – заявила она, – у вас нет ни гроша за душой, не так ли? Жаль, ведь вы, похоже, всерьез увлечены моей сестрой, и, вынуждена признать, ваше чувство взаимно. Увы.

Второй раз в жизни Алекс не нашел слов, чтобы ответить одной из сестер Скайлер.

24. Новости от матери

Спальня Элизы, Морристаун, штат Нью-Джерси

Февраль 1780 года

Когда тетушка Гертруда уютно устроилась в своей постели, Элиза втолкнула обеих сестер в свою спальню на втором этаже. Покачав головой, она стукнула подушку так, что та подскочила на кровати.

– Анжелика Скайлер! – начала Элиза. – О чем ты думала?

Старшая сестра вздохнула и некоторое время молчала, прежде чем достать из своей сумочки письмо и протянуть его сестре.

– Тебе тоже стоит прочитать его, – обратилась она к Пегги. – Это касается всех нас.

В комнате было свежо, и Пегги забралась к Элизе под одеяло, в согретую грелкой постель. Анжелика скользнула за ширму и начала переодеваться в ночную сорочку, пока Элиза читала письмо матери вслух.

Моя дорогая Анжелика,

Пишу тебе, как старшей из моих дочерей, не потому, что сведения, которыми я собираюсь с тобой поделиться, должны заботить девушку твоего возраста, а потому, что бывают времена, когда леди в любом возрасте приходится заботиться о, казалось бы мужском деле, непривычном или неприятном. Говорю откровенно, что ты не столь умна и образованна, как твоя сестра Элиза, но у тебя есть лидерские качества, которыми она, при всей своей независимости, не обладает. Потому-то я и сообщаю тебе нижеследующее, надеясь, что ты сумеешь распорядиться этим правильно.

Согласно тому, что сообщил мне генерал Скайлер, дом в Саратоге отстроен, поля засеяны и сады восстановлены, но, поскольку урожая в этом году мы еще не увидим, ферма требует больше денег, чем приносит. Генерал Скайлер собирался продать ее, но в наши неспокойные времена не найдется никого, кто готов будет дать хотя бы десятую часть ее настоящей стоимости, к тому же продавать ее – все равно что отрезать руку, чтобы не болел палец. Помимо этого, генерал Скайлер вот уже два года не получал жалование от Континентального конгресса, и, хотя есть надежда, что после победы в войне его щедро наградят землей и прочими благами, невозможно предсказать, когда это случится и случится ли вообще.

Таким образом, я пытаюсь сообщить тебе, дражайшая моя дочь, что мы на грани разорения.

И поэтому вы с сестрами должны выйти замуж как можно скорее и как можно удачнее. В этом отношении пока только Маргарита выполняет свои обязанности, но мистер ван Ренсселер все еще слишком юн для заключения брака. И хотя связи между нашими семьями уходят вглубь на несколько поколений, я опасаюсь, что глава их семейства узнает о том, в каких печальных обстоятельствах мы оказались, и отменит помолвку. Столь велико мое беспокойство, что я прошу тебя не делиться написанным с Пегги, которую Творец не наградил осмотрительностью, ведь она вполне способна поделиться этими сведениями с юным Стивеном, а он вправе будет передать все своему отцу.

– Мама! – воскликнула Пегги, когда Элиза дошла до этого места. – Ты несправедлива ко мне!

– О, тише, – велела Элиза сестре. – Сама прекрасно знаешь, что ты безбожная сплетница.

Пегги промолчала. Так и было.

Тебе же, Анжелика, я посоветую сделать то, что полностью противоречит распоряжениям генерала Скайлера и, тем не менее, не вызывает у меня ни капли сомнений. Хотя сведения о родственных связях мистера Черча, как и о его делах и долгах в Англии, довольно туманны, его успехи в Америке трудно не заметить.

Даже генерал Скайлер признал, что, хоть он и испытывает к мистеру Черчу личную неприязнь, но тот замечательно организовал поставки вооружений для Континентальной армии по приемлемым ценам и в то же время смог получить неплохую прибыль. По сведениям от генерала Скайлера и других источников, эта прибыль исчисляется в тысячах фунтов, и одно это перевешивает все, что можно сказать против него. Таким образом, хоть и с тяжелым сердцем, но я советую – нет, велю тебе – принять его предложение руки и сердца и заключить брак как можно скорее. Если придется, ты должна сбежать с ним, и пусть эта новость ранит твоего отца, он быстро утешится мыслью, что ты связала жизнь с человеком, заслуживающим уважения и способным обеспечить тебя и облегчить участь его новых родственников.

– Анжелика, – позвала Элиза сестру, скрывшуюся за ширмой, – ты действительно, решишься на это? Ты собираешься сбежать?

– Читай дальше, – буркнула Анжелика, с трудом выпутываясь из платья. – Мы все обсудим, когда ты закончишь.

Но вернемся к Элизе. Мы отправили ее в Морристаун в надежде, что она встретит достойного молодого человека среди офицеров, окружающих генерала Вашингтона. Но Гертруда сообщила мне, что Элиза уделяет все свое время этому безродному, нищему негодяю Гамильтону, который всего год назад выдвинул вашему отцу обвинения в преступлениях против своей страны, от коих, впрочем, он был полностью оправдан. И я менее всего хочу об этом вспоминать.

Несомненным свидетельством доброты и прекрасного воспитания вашего отца служит тот факт, что он не скрывает своего высокого мнения об уме и потенциале полковника Гамильтона, несмотря на все неприятности, которые тот ему причинил. Тем не менее полковник Гамильтон – неприемлемый кандидат.

Достаточно сказать, что я сужу о нем как любая женщина – сердцем и кошельком. Мое сердце не может простить ему вреда, причиненного вашему отцу, а что касается кошелька, он у него пуст и вряд ли наполнится.

Проще говоря, он не подходит, и раз уж Элиза не делает попыток найти более достойного кандидата, я решила взять дело в свои руки. Я состою в переписке с Сюзанной Ливингстон, женой губернатора Ливингстона и матерью ваших подруг, Китти и Сары. Их брат Генри одного возраста с Элизой и был адъютантом сначала у генерала Скайлера, а затем и у генерала Бенедикта Арнольда, который привел наших солдат к победе под Саратогой и вернул нашу любимую ферму.

Хотя его служба на благо страны весьма похвальна, миссис Ливингстон говорит, что стала замечать в полковнике Ливингстоне определенные признаки невоздержанности и изменчивости, говорящие о том, что ему пора найти жену, пока они не превратились в пороки. Учитывая это, мы с миссис Ливингстон обе пришли к выводу, что в интересах обеих семей заключить их с Элизой союз немедленно…

– Нет! – вскрикнула Элиза, сунув письмо Пегги.

В нем было еще два или три абзаца, но девушка не смогла заставить себя читать дальше.

– Анжелика? – позвала она несчастным голосом. – Это… неужели это… правда? Я должна выйти замуж за Генри Ливингстона?

Ей ответила Пегги.

– В мамином письме говорится, что он приедет двадцать четвертого, уже завтра. Он пробудет в Морристауне всего неделю. Мама хочет, чтобы за это время дело было сделано.

«Дело, –  мрачно подумала Элиза, – словно речь не обо мне, а о кукурузе, которую надо продать на рынке».

– Я не видела Генри несколько лет, – сказала Пегги, стиснув бумагу, – но Китти писала мне прошлой зимой, что он стал красивым молодым человеком.

– Он дергал меня за косы, – оцепенело пробормотала Элиза. – Когда мы приезжали к Ливингстонам в Элизабеттаун и мне было одиннадцать. Генри подкрадывался ко мне и дергал за кончики кос, спрятанных под чепчик. – Она тоскливо посмотрела на сестру. – И это все, что я знаю о своем будущем муже.

– Ты знаешь, что он богат, – возразила Анжелика, выходя из-за ширмы. – Этого недостаточно?

Элиза с изумлением увидела, что старшая сестра переоделась не в ночную сорочку, а в простое платье из темной шерсти, без корсета и турнюра.

– Сестра, что ты делаешь?

Анжелика пожала плечами. На ее лице была написана бесшабашная решимость.

– Я делаю то, что велела мама, – сбегаю.

– Что… сегодня?! Не может быть!

– Джон пришлет за мной экипаж к полуночи. Мы отправимся в Элизабеттаун, и сам губернатор Ливингстон проведет церемонию. Даже папа не сможет возразить, если нас поженит губернатор. Оттуда мы отправимся в Филадельфию, где Джон создает перевалочный пункт для своего товара, чтобы было удобнее доставлять его и на север, и на юг.

– Но… Анжелика, ты не можешь выйти замуж как… как молочница в положении, с судьей вместо священника, в простом шерстяном платье! У тебя должно быть приданое и венчание дома, как у мамы с папой, в роскошном платье, в окружении семьи!

Анжелика ласково улыбнулась.

– Такой будет твоя свадьба, дорогая Элиза.

– Я не стану женой Генри Ливингстона! Я его даже не знаю.

– Может, и так, но и женой полковника Гамильтона тебе не быть. Мама с папой этого не позволят. Им это не по карману.

Элиза была потрясена.

– И сбежать ты тоже не сможешь, – это уже с грустью сказала Пегги.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Элиза, повернувшись к сестре.

– Мама пишет, что беспокоилась, как бы ты не решилась на побег, но папа успокоил ее тем, что порядочность Гамильтона не позволит ему допустить подобного. Она говорит, полковник слишком предан делу революции, чтобы оскорбить доверие отца, как своего собрата по борьбе, таким ужасным образом. А чувство вины за участие в прошлогоднем процессе против папы лишь укрепит его решимость не вредить больше человеку, которого он так высоко ценит.

Пусть Элиза и не хотела слышать слова Пегги, но понимала, что та права. Алекс был слишком благороден для того, чтобы сбежать с дочерью человека, которому он против собственной воли причинил столько вреда. Она оказалась в ловушке. Кроме того, как заметила Анжелика за ужином, Алекс так и не объявил о своем желании ухаживать за ней или о других намерениях касательно их отношений, какими бы они ни были.

А теперь она вынуждена будет стать женой Генри Ливингстона, которого видела более десяти лет назад, когда тот дергал ее за косы с такой силой, что она боялась, как бы голова не слетела с плеч.

– Если он хоть пальцем тронет мои волосы, – сказала Элиза вслух, – клянусь, я оторву ему руки.

25. Кто не рискует, тот не выигрывает

Штаб-квартира Континентальной армии, Морристаун, Нью-Джерси

Март 1780 года

Весть о побеге Анжелики Скайлер с Джоном Баркером Черчем облетела Морристаун с невероятной скоростью, отличающей распространение сплетен. Услышав ее, генерал Вашингтон заметил Алексу, что, если бы донесения о передвижении британских войск доходили до него с такой же скоростью, он бы выиграл войну еще два года назад.

В общем и целом, этот брак ни для кого не стал сюрпризом, принимая во внимание длительность ухаживаний мистера Черча. Насколько людям был знаком характер бывшей мисс Скайлер, все понимали, что, будучи восхитительной молодой леди, она станет женой того человека, который обеспечит ей доступ в самые высшие круги общества. А Джон Баркер Черч, несмотря на все неясности в его прошлом, именно таким человеком и являлся.

Пусть он не отличался военной выправкой или атлетическим телосложением, но был обладателем счастливого дара очаровывать женщин безраздельным вниманием – комплиментами, подарками и всеми романтическими порывами, которые современные девушки хотят видеть в кавалерах, – а также искренним интересом к тому, что у них на уме. Там, где другой выдал бы горничной леди денег на приобретение рулона ткани на платье, мистер Черч не только сам выбирал ткань, но и приглашал лучшую швею, которая подобрала бы самый подходящий для его дамы фасон. Если девушка выражала интерес к «Робинзону Крузо» Даниеля Дефо, он преподносил ей полное собрание сочинений англичанина – включая и скандальный роман «Молль Флендерс»!

– Они – отличная пара, – заявил Лафайет, услышав новости. – Он сможет увлечь ее с головой, а она, в свою очередь, удержит его от различных соблазнов. Их ждет бурная семейная жизнь, но, если они смогут приноровиться друг к другу, этот союз будет успешным и прочным.

Алекс узнал об этом от самой Элизы. Она написала ему короткую записку, в которой извинялась за поведение старшей сестры за столом, объясняя его разыгравшимися нервами и напряжением перед побегом, который, как оказалось, состоялся тем же вечером. Письмо, очевидно, имело цель успокоить его, но адресованное «полковнику Гамильтону», а не «Алексу», и подписанное «Искренне ваша, мисс Э. Скайлер», а не «Ваша Элиза», лишь разбудило в нем беспокойство. И что хуже всего, она намеренно не предложила ему навестить ее и никак не упомянула, что сама хотела бы встретиться. Возможно, слова сестры все-таки оказали на нее действие?

Несмотря на причины, сподвигшие Анжелику высказаться столь откровенно, Алекс признавал ее правоту. Скайлеры собирались выдать Элизу замуж за богатого человека. На самом деле, и она, и ее семья заслуживали этого. Ее предки три поколения подряд трудились, не покладая рук, чтобы создать и упрочить свое положение среди первых семей северных штатов, и не собирались пускать в свой круг неизвестно кого. Конечно, в Новом Свете человек мог выйти из самых низов и добиться огромного влияния и богатства. Примером тому был Бенджамин Франклин, начинавший как скромный ученик печатника, а ныне ставший одним из богатейших людей Америки.

Но Алекс не обладал научным складом ума, присущим Франклину. Он не смог бы придумать даже нового фасона очков или новой формы печи, не говоря уже об открытии такой важной вещи, как электричество! У него были только остроумие и умение видеть саму суть вещей, а затем облачать ее в понятные и убедительные слова. Такой талант сулил ему отличное будущее в качестве законника, политика, а может быть, даже журналиста или писателя. Но ни одна из этих профессий не сулила быстрого обогащения, и он не мог просить Элизу – а уж тем более ее родителей! – стать его женой, уповая на некий гипотетический успех в будущем.

Хотя считать Алекс тоже умел неплохо. После смерти матери он ходил в учениках приказчика в торговом доме Бикмана и Крюгера. Там он открыл в себе талант к бухгалтерии и способность предугадывать события на рынке, чтобы купить или продать товар с максимальной прибылью. В то время Алексу исполнилось всего четырнадцать лет. Для него это была игра, но многие люди сделали себе на этом имя – и состояние. Конечно, это была тяжелая работа, не приносящая славы и частенько вынуждающая иметь двойную мораль. Какой человек захочет зарабатывать на жизнь, продавая мерзость вроде табака и алкоголя одурманенным людям или манипулируя ценами на жизненно важные товары, такие как зерно или шерсть, и многократно наживаясь на обмане тысяч покупателей? Но если он этого не делает, всегда найдется кто-то другой.

Однако же… смог бы он поступиться всем ради Элизы? Смог бы жить, презирая себя и свое дело, ради счастья жены? И была бы она счастлива, если бы жила с презренным торгашом? Алексу казалось, что Элизу, в отличие от ее родителей и сестер, не заботят деньги. Можно было подумать, что ей просто никогда не приходилось о них беспокоиться, но это значило недооценить ее. Она не являлась материалисткой, и если бы поняла, что Алекс отринул все свои принципы, чтобы выкупить ее у семьи как красивую безделушку, то потеряла бы всякое уважение к нему.

Был и другой путь, крайне опасный и ненадежный. Во всем мире, во все времена, всегда – по крайней мере, для мужчин – существовало то, что ценилось дороже денег, и это была слава. Та слава, которую можно получить, лишь проявив доблесть в бою. Там, где бьют копытом кони, сверкают сабли, гремят ружья и пули свистят в воздухе. Рискуя жизнью ради важного дела – а что может быть важнее, чем демократия? – можно было заслужить любовь и уважение соотечественников, попасть в высшие круги общества и получить возможность влиять на политику, экономику и людей. Слава приносила деньги быстрее и надежнее, чем вложения в золотые слитки или барбадосский ром. Но в отличие от других поприщ, на этом можно было заработать и уважение. Такое, которое даже Скайлеры примут во внимание.

И хотя Лоуренс и Лафайет постоянно поддразнивали его за то, что он просиживает войну в штабе, пока другие рискуют жизнью в бою, он уже бывал на полях сражений. Как главный адъютант генерала Вашингтона, он всегда держался в нескольких футах от его ставки. Но современный генерал уже не бросался в любую атаку, как древний король. Он стоял в отдалении, обычно на холме или другой возвышенности, наблюдая за сражением и направляя его ход, а его секретари держались неподалеку. Алекс попадал в бой около полудюжины раз, но во всех случаях, кроме одного, не имел возможности вытащить саблю или достать ружье. Вместо этого он вел записи – приказов генерала Вашингтона, передвижений сил противника и американской армии, просьб о помощи или поставке снаряжения. Военными правилами запрещалось стрелять в офицеров командования (хотя это и не спасало от случайного выстрела пушки «со сбитым прицелом»), и Алекс впервые почувствовал вкус битвы лишь в сражении при Монмуте в 1778 году. Когда показалось, что силы Корнуоллиса вот-вот прорвут линию американских войск, генерал Вашингтон кинулся в битву, и Алекс, отбросив карандаш и бумагу, устремился за ним. Вместе им удалось сплотить американских солдат и спасти ситуацию, и пусть сражение закончилось вничью, такой результат был намного лучше, чем нависавший над ними полный разгром. Мало того, это был первый раз, когда американцы встретились с британцами на равных и устояли, а весть об их храбрости вдохновила другие батальоны по всей линии фронта.

Алекс мало что запомнил о том дне, за исключением того, что стояла невыносимая жара. Позже выяснили, что больше половины полегших на поле битвы в тот день не были ранены – они умерли не от пуль или штыков, а от этой жары. Конь самого генерала Вашингтона, великолепный белый жеребец, подаренный ему губернатором Нью-Джерси, Уильямом Ливингстоном, умер от солнечного удара, и конь Алекса тоже пал прямо под ним, но от пули, которая лишь чудом не попала в него самого. От падения мужчина потерял сознание. Получил серьезные растяжения руки и ноги, хотя каким-то чудом умудрился не сломать ни то, ни другое. Очнувшись, Гамильтон обнаружил, что его вытащили с поля боя. Весь мундир на нем пропитался кровью, но лошадиная она или вражеская, он сказать не мог. С сабли тоже капала кровь, но он не помнил, чтобы сражался с кем-нибудь. Алекс проявил отвагу, это правда, но никто не станет прославлять солдата, которого в бою заменил его конь.

Ему нужно было проявить себя во что бы то ни стало. Ради себя. Ради своей страны.

Но прежде всего, ради Элизы.

Около двух часов пополудни Алекс постучал в дверь дальней гостиной на первом этаже, которую генерал Вашингтон использовал в качестве личного кабинета, и вошел.

– Ваше Превосходительство.

Даже сидя за широким, покрытым бумагами столом, генерал производил внушительное впечатление своей внешностью: военной выправкой, широкими плечами и густыми, сильно напудренными волосами. Он не сразу поднял глаза, продолжая что-то писать еще несколько минут. Алекс терпеливо ждал.

Наконец, главнокомандующий Континентальной армии вернул перо на подставку. После слегка присыпал лежащий перед ним пергаментный лист песком, чтобы убрать излишек чернил, сдул его на пол и сложил бумагу втрое. С наружной стороны он вывел единственную огромную М, а затем посмотрел на Алекса и протянул письмо ему.

– Для миссис Вашингтон, – пояснил генерал.

Но Алекс и сам понял, кому предназначено это письмо. Единственным человеком, которому генерал писал лично, была его жена.

Вашингтон снова посмотрел на стол и уже потянулся за стопкой писем, когда заметил, что Алекс все еще не ушел.

– Да, полковник? Я о чем-то забыл?

– Нет, Ваше Превосходительство, – ответил Алекс. – Я надеялся, что смогу поговорить с вами.

Генерал на минуту замер, задумавшись над просьбой Алекса так серьезно, словно у него попросили взаймы тысячу шиллингов или спросили, казнить или нет вражеского солдата. Наконец он произнес:

– Расскажите-ка, что у вас на уме, полковник.

Алекс бы с удовольствием присел, но генерал Вашингтон не допускал фамильярности ни с кем, кроме своих близких. Ходила шутка – очень личного свойства, – что М, которым он подписывает письма жене, означает не Марта, а миссис, поскольку на людях он называл ее только так. Прежде чем обратиться к генералу, Алекс глубоко вдохнул.

– Я по поводу того вопроса, который мы обсуждали прошлой осенью. Вы тогда сказали напомнить вам о нем весной.

– А, – сказал Вашингтон, отвернувшись к окну. Он посмотрел на укрытые снегом ветви вяза, а затем на яркое пламя в камине позади него, лишь благодаря которому в комнате было теплее, чем снаружи. – По мне, так это не очень похоже на весну.

– Сегодня уже второе марта, Ваше Превосходительство. На Пассейике и Гудзоне ломается лед. Военные действия возобновятся совсем скоро.

– Действительно, – согласился генерал. – Интересно только, почему вы так ждете их возобновления. Большинство людей хотели бы избегать их как можно дольше.

– Я жду начала военных действий, поскольку чем раньше мы начнем сражаться, тем скорее победим и сможем навсегда избавить себя от необходимости вести бои.

– Действительно, – повторил генерал и взглянул на Алекса. – Я полагаю, вы хотите повторить свою просьбу о предоставлении вам дивизии под командование?

– Так и есть, Ваше Превосходительство.

– Вы никогда прежде не командовали дивизией. Почему вы решили, что справитесь с такой ответственностью?

– Поскольку мы – молодая страна, большинство наших военачальников имели небольшой опыт командования или не имели его вовсе. Я учился всему, что знаю о войне, у лучших из них.

Что-то похожее на улыбку промелькнуло на губах генерала Вашингтона.

– Я бы не согласился с вами, но, в таком случае, должен буду признать, что не отношусь к лучшим, а это было бы с моей стороны явным проявлением ложной скромности.

Ходили слухи, что у генерала нет чувства юмора, но это было не совсем так. Зубы его находились в ужасном состоянии, и Вашингтон боялся, что они выпадут, начни он улыбаться слишком широко, не говоря уже о громком смехе. Конечно, никто никогда не видел, как генерал смеется. Однако было похоже, что Алекс только что услышал, как Вашингтон шутит, хоть и непонятно на чей счет, его или собственный.

– Я присутствовал при нескольких самых значительных наших сражениях, – продолжил Гамильтон. – Изучил тактику врага и, простите мою дерзость, вашу тоже, не забыв и про способность вдохновлять солдат своими речами и храбростью.

– Не могу поспорить с первым, – заметил генерал Вашингтон, – поскольку бóльшая часть моих речей была написана вами. Но, должен сказать, есть огромная разница между храбростью и безрассудством. Командующий войсками не может быть абсолютно бесстрашным и ставить под угрозу свою жизнь.

– Вы говорите о Монмуте, Ваше Превосходительство?

– Не я говорю о Монмуте, а другие солдаты и офицеры, которые видели вас на поле. Никто не поставил под сомнение храбрость, но многие усомнились в оправданности вашего рвения.

Алекс собрался было сказать слово в свою защиту, но генерал его опередил.

– Многие, но не я. Монмут был настоящей мясорубкой, и в конце дня единственным, что спасло нас от поражения, был боевой дух наших солдат. Я очень гордился вами в тот день.

– Спасибо, сэр, – скромно произнес Алекс.

– Но мне трудно представить, что буду делать я – да и весь штаб, – когда вас не будет рядом. Сказать проще, вы слишком хороши в своей работе. Вы помогаете мне стать лучше, и это хорошо как для нашей армии, так и для всей страны в целом.

– Вы мне льстите, Ваше Превосходительство.

– Думаю, вы помните, я в жизни своей никогда никому не льстил и, как уже говорил, не одобряю ложную скромность.

– Тогда позвольте мне быть нескромным, Ваше Превосходительство. Ведь насколько бы ценными ни были для вас мои услуги в качестве секретаря, они будут в сотни раз ценнее на поле боя, где я смогу разить не словами, но пулями, и уничтожать наших врагов единственным способом, который избавит от них нашу землю. Чернила тут не помогут – только кровь. Есть много людей, способных красиво говорить и убеждать других пожертвовать своими деньгами, но не столь уж многие могут убедить других пожертвовать своими жизнями. Я верю, что отношусь ко вторым, и, во имя своей страны, хочу иметь возможность доказать это.

– Ваше красноречие на самом деле убедительно, полковник Гамильтон, но оно работает и против вас, ведь настоящее красноречие встречается намного реже, чем настоящая храбрость. Я не уверен, что смогу заменить вас, и, самое важное, не хочу этого.

Сердце Алекса упало, но он продолжал.

– Ваше Превосходительство, – сказал он настойчиво, – могли бы вы называть себя солдатом, если бы никогда не вступали в бой, а лишь распоряжались жизнями солдат с удобного холма? Чувствовали бы, что достойны служить такой великой стране, как наша, если бы вся ваша работа заключалась в написании писем, словно вы торговец и распоряжаетесь не жизнями людей, а тюками хлопка? Я знаю вас, сэр. Видел, как вы рвались в бой, будто рядовой солдат, и этот опыт помог вам стать лучше, ведь вы знаете, что стоит на кону, когда отдаете очередной приказ. – Ваше Превосходительство, – добавил полковник, – эта нация рождена стать такой, какой еще не было в мире, стать маяком свободы и равных возможностей. Но она еще очень далека от своей цели и никогда не приблизится к ней, если ее граждане станут прятаться за столами и дверьми. Война идет там, – махнул рукой Алекс, – и там мое место.

Генерал Вашингтон выслушал все его слова, не подавая виду, что они как-то повлияли на него. «Он, должно быть, потрясающий противник за карточным столом», – подумал Алекс.

Наконец, генерал вернулся к своим бумагам.

– Ничего не могу обещать, – напоследок сказал Вашингтон, – но подумаю над этим.

– Ваше Превосходительство, – Полковник отвесил низкий поклон, отступая в приемную. Он знал, что в этот раз большего не добьется.

26. Все решает момент

Неподалеку от резиденции Кокранов, Морристаун, штат Нью-Джерси

Март 1780 года

– Тот белый особняк, окруженный вязами, – это резиденция Фордов, где теперь разместился штаб генерала Вашингтона, – указала Элиза, – а коричневое здание – таверна Якоба Арнольда, где большинство офицеров получают свое варево, хотя, видит бог, я не могу понять, зачем кому-то давать еде такое неаппетитное название.

– Если бы вы видели, что сходит за еду в большинстве армейских лагерей, мисс Скайлер, вы бы сразу все поняли.

За те десять лет, что они не встречались, Генри Ливингстон разительно изменился. Он стал высоким, хорошо сложенным молодым человеком, с бакенбардами и шапкой густых темно-русых волос, которые сильно пудрил, подражая генералу Вашингтону. Его темные глаза все время бегали, не останавливаясь на одном объекте надолго, будь это здание, картина или лицо девушки. Встретившись с Элизой в доме Кокранов, он сказал лишь:

– Что ж, думаю, я больше не стану дергать вас за косы. – А затем прошел мимо нее прямо к паре портретов у камина. – Это те британцы, что жили здесь раньше? Выглядят не особо радостно, да?

– Китченеры, – кивнула Элиза.

– Не пойму, зачем доктор Кокран хранит их. – Молодой человек приподнял портрет миссис Кокран и заглянул за него. – Ага, так я и знал. Обои выцвели. Они прикрывают выцветшие обои. – Он рассматривал лицо миссис Китченер на порядок дольше, чем лицо Элизы. – Вероятно, была довольно симпатичной в свои годы. Могу себе представить, что она подумала, когда ее выдали за этого старого идиота. – Он ткнул пальцем в портрет мистера Китченера. – По крайней мере, вы не можете пожаловаться, что родители продали вас старику или уроду, если я могу так себе польстить.

Элиза смотрела на него без всякого выражения. Она никогда не слышала, чтобы кто-нибудь так грубо отзывался о брачном договоре – тем более о своем собственном.

– Я уверена, что наши родители думали о нашем благополучии, а также о благополучии наших семей, когда предназначили нас… друг для друга.

Элиза с трудом смогла произнести эти слова вслух.

– Замечательная мысль, но я уверен, что ваша мамаша заставила бы вас выйти за меня, даже будь я уродом вдвое старше вас. Да и моя, думаю, глазом бы не моргнула, даже если бы вы весили пятнадцать стоунов[16] и пускали слюну в свой утренний кофе. «Она – Скайлер», – заявила бы маман, – передразнил он, гротескно подчеркнув свой аристократический акцент. – «Ее происхождение безупречно». Но я рад, что вы хотя бы не старуха.

– Я… благодарю вас?

Элиза понятия не имела, что говорить.

– Хотя ваше платье… – продолжил он, махнув рукой на ее скромный наряд из голубой шерсти. – Я скажу Китти и Саре, чтобы сходили с вами за тканями, или, лучше, сами выбрали что-нибудь. Что-нибудь более женственное. Получив мою фамилию, вы будете встречаться с уймой народа, и я бы не хотел, чтоб вас спутали с экономкой.

Элиза с трудом удержалась от вздоха.

– На самом деле, мое платье полностью соответствует погоде. Сегодня не так холодно, и я подумала, что после долгого времени в экипаже вы, вероятно, захотите прогуляться по городу.

– Безусловно. – Генри пожал плечами. – Хотя, если вы видели один город на Восточном побережье, считайте, что видели все. Дом, дом, шпиль, шпиль, деревенский луг, коровья лепешка. Но, уверен, вы захотите мне все показать.

Ливингстон криво ухмыльнулся, словно смеясь над собой, но Элиза решила, что собеседник просто рисуется.

Прошел час, а поведение Генри ничуть не изменилось. Все для него было слишком обычным, слишком старомодным, слишком нелепым. Он оживился лишь когда они проходили мимо дома на углу Уайтлаун и Фэрриер-стрит, куда даже в этот ранний час спешил солдат, явно намеревающийся войти с черного хода и прячущий лицо под низко надвинутой треуголкой.

– Да, я узнаю́ дом терпимости сразу, как только вижу, – заявил Генри прямо. – Если вы явитесь ко мне в спальню посреди ночи, а меня там не окажется, попробуйте поискать меня здесь.

– Мистер Ливингстон! – Элиза изо всех сил пыталась контролировать свой голос. – Я совершенно точно не приду к вам в спальню ночью!

– О, так значит, прийти надо будет мне? – спросил Генри и ткнул ее локтем в бок. – Вы будете изображать недотрогу, а я – грабителя, да?

– Мистер Ливингстон, – повторила Элиза, – я нахожу подобный поворот нашей беседы неподобающим!

– О, да ладно, Элиза, я всего лишь пытаюсь растопить лед. Мы поженимся через неделю.

– Но пока что мы не женаты и заново познакомились друг с другом всего несколько часов назад. Я была бы крайне признательна, если бы вы проявили больше деликатности до того, как обязательства брачного ложа лягут на нас.

– Лягут – ключевое слово, – вполголоса вставил Генри.

Элиза попыталась вырвать руку, но Генри крепко ее держал.

– О, перестаньте, мисс Скайлер, я же шучу. Обещаю вести себя хорошо до конца прогулки.

Они гуляли еще минут десять, и пусть Ливингстон перестал отпускать неуместные замечания, но и поддерживать беседу не старался. Более того, Элиза слышала, как он один раз зевнул.

Наконец они подошли к особняку Фордов. Элиза окинула взглядом величественное здание и подумала: «Неужели всего пару недель назад я прививала офицеров от оспы, пикировалась с полковником Лоуренсом и маркизом де Лафайет и обедала с…»

Но не смогла произнести его имя даже про себя. Казалось невероятным, что ее жизнь так быстро перевернулась с ног на голову. «О, Алекс, – подумала она, глядя на входную дверь и мечтая, чтобы она отворилась, – где же ты? Что с нами сталось? Неужели Анжелика отпугнула тебя? Мне нет дела до имени или состояния, мне более чем достаточно тебя».

К ее удивлению, дверь распахнулась, и оттуда ураганом вылетел Алекс. Он почти бежал по дорожке и, похоже, заметил ее, лишь дойдя до ворот.

– Мисс… мисс Скайлер! Я как раз шел навестить вас!

Сердце Элизы стучало так быстро, что она просто не могла говорить.

– Как оно, полковник? – влез Генри, издевательски пародируя южный акцент.

– Генри Ливингстон! – воскликнул Алекс, распахнув глаза от удивления. – Это действительно вы?

Тогда Элиза вспомнила: когда Алекс только приехал в Соединенные Штаты, он какое-то время жил у Ливингстонов. Именно Китти, сестра Генри, впервые рассказала Элизе о юном офицере. Девушка не могла не заметить, что двое мужчин не обнялись – ограничились коротким рукопожатием. Говоря об Алексе, Китти утверждала, что он почти член семьи, но это приветствие мало походило на братское.

– Что привело вас в Морристаун? – спросил Алекс. – Я думал, вы служите в Коннектикуте. Вы в отпуске? Навещаете семью?

– В известной степени, – протянул Генри. – Власть имущие – я говорю о наших матерях – договорились о том, чтобы связать нас с мисс Скайлер нерушимыми узами.

Алекс побледнел.

– Узами? – спросил он, словно не понимал по-английски.

– Ну, знаете, попасться на крючок, пойти к алтарю, в общем, слиться воедино, как принято выражаться в высшем обществе. – Его рука спустилась неприлично низко по бедру Элизы, и он потрепал ее, как треплют кобылу на ярмарке. – Вы видите перед собой мать следующего поколения Ливингстонов. Насладитесь видом этой фигурки сейчас, потому что после восьми-десяти детей от нее останутся одни воспоминания.

– Я… Я… – Алекс потряс головой с абсолютно потерянным видом. – Не знаю, что сказать.

– Как насчет соболезнований? То есть поздравлений, конечно, ха-ха.

– Я, эм, поз… – Гамильтон, определенно, не мог заставить себя произнести это. – Мисс Скайлер?

– Эта новость стала для меня таким же шоком, как и для вас, – сказала Элиза, изо всех сил пытаясь сохранить ровный тон. – Я сама узнала об этом всего лишь два дня назад. – Она заставила себя улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и жалкой. – Вы упоминали, что собирались навестить меня. Хотели поделиться какими-то новостями?

– О, я чувствую, тут какая-то история, – вступил Генри. – Я испортил вам веселье, да? Не волнуйтесь, Гамильтон, в море довольно рыбы – по крайней мере, для вас. Я-то навеки привязан к этой.

Алекс переводил взгляд с Генри на Элизу, словно был не в силах поверить в то, что слышит.

Элизе внезапно захотелось ударить Генри Ливингстона, этого болвана.

– Ваши новости, полковник Гамильтон? – поторопила она, надеясь на какое-нибудь чудо.

Алекс повернулся к ней. Казалось, он смотрел на нее целую вечность, и в глазах его полыхало неверие.

– Я шел к вам сообщить, что мне прислали назначение, – сказал он наконец. – Полк в командование.

– Командование, – повторила Элиза. – Вы будете участвовать в битвах?

Алекс кивнул.

– Это огромная честь для меня.

Он впился в нее взглядом, словно хотел сказать что-то еще, но больше ничего не добавил.

Если бы Элиза опиралась на то, что рассказывал отец, или на то, что она видела на батальных полотнах, она бы считала, что сражение – это всадник на коне с поднятым вверх мечом и флаги, реющие за его спиной. Но, хотя реалии войны были от нее скрыты, девушка знала: это дело намного более кровавое, чем на картинах – вспомнить хотя бы несчастного рядового Уоллеса, лишившегося ноги. Мысль о том, что Алекса ждут подобные – если не худшие – опасности, заставляла ее колени дрожать, и она молча молила Гамильтона сказать ей, что он будет осторожен. Но, конечно же, полковник не мог этого обещать. Он был слишком честен, чтобы солгать ей.

Наконец, когда молчание стало совсем невыносимым, Элиза заговорила:

– Да, это огромная честь. Поздравляю, полковник. Ваш первый полк…

Она уставилась на него, дрожа с ног до головы при мысли, что он отправляется на войну. «Если я не могу стать его женой, пусть хотя бы буду знать, что он невредим!» Но вслух спросила:

– Когда вы отправляетесь?

– Через два дня, – сказал Алекс с таким безумным видом, что, казалось, он вот-вот рухнет.

– Два дня, – эхом повторила Элиза.

– Как неудачно! – внезапно взревел Генри, заставив собеседников вздрогнуть. – Вы пропустите свадьбу!

27. Вступление в должность

Третий Джерсийский полк, Эмбой, штат Нью-Джерси

Март 1780 года

Весна! По всему Нью-Джерси тонкие стрелки молодой травы тянулись к солнцу. Появление среди нежной зелени свежих листочков первых розовато-фиолетовых бутонов багряника намекало на витавшие в воздухе перемены. Птицы, стаями слетавшиеся на кусты желтой форзиции, воспевали приход нового, чудесного времени года в своих песнях.

Тонкий ледок на лужах хрустел, как стекло, под колесами телег, развозящих товары с утра, а к полудню таял, превращая почтовый тракт в непролазную грязь. Последние сугробы прятались в тени с северных сторон амбаров, в которых мычали коровы с полным выменем молока, и трудились, не покладая рук, фермерши, делающие масло и сыр. Фермеры точили плуги и смазывали упряжи. Время для посевной еще не пришло, но близилось.

И время сражений еще не настало, но тоже было не за горами.

После трехдневного раздумья генерал Вашингтон объявил, что отдает под командование Алексу Третий Джерсийский полк. Его предыдущий командующий, полковник Элайя Дэйтон, был ранен в стычке на острове Бедлоу, когда его рейдерский отряд наткнулся на группу британских солдат, направлявшихся к проливу Килл-ван-Кулл, к северу от острова Статен, чтобы саботировать работу в заливе Ньюарк. Во время заварушки полковник Дэйтон получил пулю в бедро. Рана загноилась, и, прежде чем ногу успели ампутировать, началась гангрена. Неделю провисев между жизнью и смертью, Дэйтон все-таки скончался.

Но Третий Джерсийский полк одержал победу. Он был самым молодым из трех полков на линии фронта в Нью-Джерси. Призыв в него начался в первый день 1776 года, через два месяца после того, как сформировали первые два. Тем не менее солдаты в нем были довольно опытные, успевшие поучаствовать более чем в полудюжине кампаний, включая битву при Монмуте, где Алекса ранили. Обычный для Континентальной армии полк – восемь рот, в каждой по девяносто солдат и капитан.

Они должны были отправиться на юг.

Надежные источники сообщили, что генерал Генри Клинтон, главнокомандующий британскими войсками в Северной Америке, в декабре отплыл на юг с армией в 8500 солдат. Полагали, что он прибудет в Саванну в начале года и там присоединится к генералам Корнуоллису и Роудону, увеличив силы британцев до 14000 человек. Оказалось, что британский генерал решил занять стратегически важный город Чарльстон, который, помимо своей роли в торговле, был еще и гарнизоном для 5000 солдат Континентальной армии.

Полковник Гамильтон и солдаты Третьего Джерсийского полка, объединившись еще с семью полками, должны были отплыть в Южную Каролину и основать второй гарнизон на острове Салливан, том самом, где в 1776 году полковник Молтри отстоял Чарльстон в сражении со значительно меньшими силами противника.

Второй гарнизон лишил бы Клинтона возможности взять Чарльстон в осаду без угрозы обнажить тыл и подвергнуться постоянным нападениям со стороны американских войск из форта Молтри.

«Она собирается замуж за другого. За того, у кого есть имя, состояние и семейные связи. Ничуть не удивительно. Он должен забыть о ней. Под его командованием 728 человек». Сначала эти люди были для Алекса не более чем именами на бумаге, но просматривая список Олкоттов, Килкелли, Уильямсонов, Джозай, Изекиелов и Франклинов, Алекс почувствовал, как на плечи легла огромная ответственность за тех, кого ему поручили. Каждый из этих людей был чьим-то сыном, братом или мужем – для кого-то будущим. И всем им придется рисковать жизнью по одному его приказу. Здравомыслие Алекса поможет им остаться в живых. Его глупость будет стоить им жизни.

Получив сообщение от генерала Вашингтона, Гамильтон излил душу в письме своему другу Лоуренсу.

Смею заметить, что новость о предстоящей встрече с моим дорогим другом – единственное, что радует меня в эти унылые дни, когда я отделен от моей возлюбленной Элизы не только сотнями миль, но и удручающей перспективой ее предстоящей свадьбы с этим прохвостом, Генри Ливингстоном! Удручающей, пишу я, так, словно речь о проигрыше в карты или неурожае яблок. Правда в том, Джон, что я раздавлен. Настолько, что хотел даже отказаться от назначения генерала Вашингтона на том основании, что мне нельзя доверить жизни семи сотен наших солдат, когда я о собственной пекусь так мало.

Если бы мог выбирать сейчас, я бы не отправлял этих храбрых ребят в бой, а пошел бы сражаться с ними плечом к плечу. Ринулся бы на врагов со штыком наперевес и кромсал, пока не разорвал бы всех, как бешеная собака стаю куропаток, или пока не рухнул бы убитым. Более того, иногда думаю, что лучше бы мне погибнуть в предстоящем сражении, чтобы Элиза не испытывала сожалений о том, что не стала моей женой, и не усугубляла этим трудностей, ждущих ее в непростом, по моему разумению, замужестве. И все же у меня нет права соперничать с ее женихом, ведь я не могу предложить ей ничего достойного, не имея ни знатной семьи, ни состояния. Лоуренс, я с нетерпением жду грядущего сражения…

И все же ему предстояло подождать еще какое-то время.

На протяжении долгой зимы одной из многочисленных обязанностей Алекса были переговоры с Вильгельмом фон Книпхаузеном, генералом в армии германских союзников Англии и временным командующим британских войск, удерживающих Нью-Йорк, об обмене военнопленными. После отплытия Клинтона в Южную Каролину полковник Гамильтон начал переписку с немецким генералом. Обе стороны выражали желание произвести обмен, но за четыре с половиной года военных действий никаких шагов в этом направлении не предпринималось.

Каждая сторона удерживала несколько тысяч пленных, что было обременительно для тюремщиков и мучительно, – а зачастую и смертельно – для узников. Король Георг, в нарушение правил войны, заявил, что с американскими солдатами следует обращаться не как с военнопленными, а как с предателями, и это означало, что они были лишены той защиты, которая полагалась им согласно международным правилам. Бухта Воллабот на побережье Бруклина была битком набита корпусами так называемых тюремных барж – древних посудин, которые настолько прогнили, что уже не могли выходить в море. Условия на борту были чудовищными, и судя по отчетам, тысячи американцев умирали там от голода, болезней или переохлаждения. Пленных британцев содержали в более гуманных условиях, но лишь настолько, насколько позволяли запасы продовольствия. В конце концов, шла война. Было нелегко прокормить даже собственную армию, не говоря уже о семи тысячах вражеских солдат. Избавление от них стало бы огромным облегчением, но этого, безусловно, не могло произойти, пока британцы не согласятся отпустить такое же количество пленных американцев.

Переговоры шли успешно, поскольку генерал фон Книпхаузен был больше, чем генерал Клинтон, заинтересован в том, чтобы избавиться от ответственности за несколько тысяч плененных врагов. Без сомнения, будучи наемником и не имея верноподданнических чувств к Англии, он относился к восстанию более спокойно, нежели генерал Клинтон, которому, судя по всему, было все равно, сколько американских мальчишек погибнет у него на глазах. В связи с приближением весны и возросшей потребностью обеих сторон в солдатах для возобновления боевых действий, фон Книпхаузен предложил организовать личную встречу для ускорения переговоров. Генерал Вашингтон отказался встречаться с ним на основании того, что фон Книпхаузен не соответствует ему по званию, а значит, вести с ним переговоры будет ниже достоинства главнокомандующего.

Его Превосходительство велел полковнику Гамильтону отправляться вместо него.

Алекса разрывали противоречивые чувства. В какой-то мере возложенная на него ответственность была даже больше, чем при командовании полком, поскольку на весах было около двадцати тысяч жизней. Но молодой офицер уже устал говорить сильным мира сего, насколько они сильны. Работа предстояла утомительная, требующая скорее навыков счетовода, чем политика, и умения играть на заоблачных амбициях и раздутом самомнении дюжины различных людей.

А он жаждал стать героем в открытом бою. К тому же Гамильтону хотелось как можно дальше убраться от Морристауна, где все напоминало об Элизе и ее предстоящем бракосочетании с полковником Генри Ливингстоном.

Но от генерала Вашингтона поступила не просьба – это был приказ. И Алексу ничего не оставалось, как отложить отправление в Каролину.

Поэтому прохладным апрельским утром, в сопровождении лейтенанта Ларпена, играющего роль его секретаря, Алекс верхом отправился в Эмбой, штат Нью-Джерси, мирную деревушку на пересечении реки Раритан и пролива Артур-Килл напротив южного окончания острова Статен-Айленд. Им предстояло проехать чуть меньше тридцати миль, что верхом заняло бы не более трех-четырех часов, в зависимости от состояния дорог.

Морозный воздух, окружавший всадников, был пронизан дымом из печных труб и запахом свежего хлеба. Фермерши и служанки кормили птицу и собирали яйца в передники; фермеры, вооруженные кто ружьями, а кто топорами, отправлялись в лес, на охоту и за дровами. Издалека мужчин и женщин частенько можно было принять за супругов, но вблизи становилось понятно, что мужчины – сплошь старики или юнцы. Все мужчины призывного возраста отправились на войну.

Когда они проезжали мимо очередного фермерского коттеджа, стоящего в стороне от дороги, лейтенант Ларпен заметил ладную фигуру молочницы, которая с табуретом в руках шла в коровник. Ларпен заставил своего коня перейти на шаг.

– Трудно поверить, что идет война. Ну, если не обращать внимания на то, что мы в мундирах.

Алекс резко оборвал заскучавшего солдата.

– Вы ко мне обращаетесь, лейтенант Ларпен?

Краем глаза он заметил, как тот выпрямился в седле.

– Сэр! Я сказал, полковник Гамильтон, сэр, трудно поверить, что идет война. Все вокруг кажется таким… мирным, сэр.

Алекс улыбнулся незаметно для лейтенанта. У генерала Вашингтона он научился подавлять желание опустить формальности в общении с нижестоящими. Впоследствии это лишь мешало им повиноваться приказам. Хоть Вашингтон часто называл Гамильтона «мой мальчик», он никогда не обращался к нему по имени и не давал адъютанту позволения называть его никак, кроме «Ваше Превосходительство».

Молодой офицер принял это правило на вооружение. Если уж на то пошло, он считал, что ему это даже нужнее, чем самому генералу, поскольку у Алекса не было ни семейных связей, ни боевого опыта, который помог бы заслужить уважение подчиненных.

– Да, лейтенант. Прекрасное утро. Давайте надеяться, что и день будет не хуже.

– Вы думаете, что Книпхаузен серьезно настроен на обмен, сэр? Трудно поверить, что генерал Клинтон, наотрез отказавшийся это делать, позволит своим подчиненным провернуть все в его отсутствие.

– Генерал Книпхаузен заверил меня, что у него есть все полномочия в данном вопросе, а генерал Клинтон с радостью избавится от этой головной боли. – Алекс пожал плечами. – Полагаю, вероятность того, что он потрудится приехать, – один к двум, а того, что согласится на обмен, – один к десяти. Но оно того стоит, учитывая тысячи жизней на кону.

Они обсуждали эту тему, пока она не исчерпала себя, а после погрузились в дружелюбное молчание. Мысли Алекса метались между перспективой получить похвалу от генерала Вашингтона в случае успешного завершения переговоров об обмене и образом Элизы в свадебной шляпке цвета слоновой кости, говорящей «да» – но не ему.

Прошло не менее получаса, прежде чем лейтенант Ларпен откашлялся и сказал:

– Извините. Полковник Гамильтон?

Алекс с трудом вынырнул из своих мыслей.

– Да, лейтенант?

– Я только хотел спросить, сэр, знаете ли вы, когда мы вернемся в Морристаун? Точнее, успеем ли мы к завтрашнему вечеру, сэр?

– Не могу сказать точно, лейтенант. Если, как я подозреваю, все это просто очередная прелюдия, наши дела будут закончены уже к вечеру, и завтра с утра мы можем возвращаться. Но генерал фон Книпхаузен не ограничивал в сроках наши переговоры, и, если они пойдут хорошо, на составление плана масштабного обмена может уйти несколько дней.

Лейтенант Ларпен тяжело вздохнул. Алекс с трудом подавил желание отчитать его.

– У вас в Морристауне какое-то неотложное дело, лейтенант?

– Ну, не совсем так, сэр.

– По какой-то причине ваше «не совсем так», скорее, похоже на «именно так».

– Я… сэр? – лейтенант Ларпен, очевидно, не понял остроты Алекса.

– Так зачем вы торопитесь вернуться в Морристаун?

Лейтенант Ларпен открыл было рот, но тут же закрыл его. Спустя некоторое время он виновато протянул:

– О, это пустяки, сэр.

– Лейтенант, не заставляйте меня вам приказывать.

– Это просто, ну… это вечеринка, сэр.

Алекс удивленно поднял брови. Он не слышал ни об одной приближающейся вечеринке для офицеров, как младших, так и старших.

– У кого-то день рождения?

– Не совсем сэр.

– Лейтенант.

Ларпен тяжело вздохнул.

– Скорее, это прощальная вечеринка, сэр.

– Я не слышал, чтобы какой-нибудь полк, кроме Третьего, получал приказ о выступлении. Было бы крайне неприятно узнать, что вечеринку устраивают для солдат моего полка, а меня на нее не пригласили.

– Это не такое прощание, сэр.

– Бог мой, лейтенант, полагаю, вам следует участвовать в предстоящих переговорах с генералом вместо меня! Вы избегаете прямых ответов лучше кого бы то ни было по эту сторону Атлантики.

Последовал очередной тяжелый вздох лейтенанта.

– Это такое, эм, празднование, сэр.

– Празднование? Ради всего святого, что могут солдаты сейчас праздновать?

Внезапно Алекс понял: на этой вечеринке Генри Ливингстон собирался отпраздновать предстоящую свадьбу с Элизой Скайлер.

– Простите, полковник Гамильтон, мне не следовало упоминать об этом.

Алекс не был настроен проявлять снисходительность.

– Именно, что не следовало, лейтенант Ларпен. Мы получили задание государственной важности. В британских тюрьмах гниют тысячи американских солдат, чье освобождение зависит от того, чего мы сможем добиться за эти несколько дней. А вы думаете лишь о том, как бы упиться сидром вперемешку с шерри!

– При всем моем уважении, сэр, я не поэтому сожалею, что упомянул о вечеринке. Мне жаль, потому что я знаю, как сильно вы любите мисс Скайлер, сэр.

Алекс резко обернулся к лейтенанту, готовый наброситься на него. Но увидел, что тот смотрит на него с искренним сочувствием и не как подчиненный, а как парень всего на пару лет младше него, прекрасно понимающий душевные страдания товарища. Гнев Алекса испарился. Он подъехал поближе к Ларпену.

– Вольно, лейтенант. Признаюсь, я был на взводе всю последнюю неделю. – Он выдавил смешок. – Так вы, значит, сочувствуете мне – но не так сильно, чтобы отклонить приглашение моего соперника?

Лейтенант Ларпен рискнул хмыкнуть.

– Как вы и сказали, полковник Гамильтон, там будет море сидра и шерри. Зима была долгой, и ничего крепче кукурузной бормотухи, которую Шестой Массачусетский гнал под амбаром Лэнгли, мы не видели. А мужчине нужно время от времени расслабиться.

Алекс кивнул.

– Что ж, ясно. Тогда вперед, и я обещаю приложить все усилия, чтобы вы успели назад в срок.

Он пришпорил коня, и лейтенант Ларпен последовал его примеру.

– Если это вас утешит, полковник, – крикнул он, пока они скакали к реке, – все солдаты считают полковника Ливингстона обычным пустобрехом, и вы можете быть уверены, что я буду пить на его вечеринке – но за ваше счастье!

28. Девичник

Резиденция Кокранов, Морристаун, штат Нью-Джерси

Апрель 1780 года

– Элиза, это так волнительно! Мы будем сестрами! Это слишком восхитительно, чтобы быть правдой.

Китти Ливингстон, старшая сестра Генри и подруга Элизы с самого раннего детства, взялась организовать для нее небольшую вечеринку в честь предстоящей свадьбы. Но она стала настоящим провалом.

В связи с недостатком времени и отсутствием у Китти знакомых среди местных девушек ей не удалось собрать на празднование никого, кроме нее самой, Пегги и тетушки Гертруды, которая в данный момент сладко посапывала в высоком кресле рядом с камином.

Тем не менее, наверное, чтобы возместить недостаток гостей, Китти разоделась так, словно собиралась на королевский бал. Высота ее парика заставила бы мадам де Помпадур позеленеть от зависти, а густой макияж поражал своей контрастностью.

Ее лицо и декольте поблескивали серебром, словно она была Галатеей Пигмалиона – ожившей статуей, идеальной и в то же время соблазнительно живой.

Платье на ней было отдельным шедевром. Акры и акры муара цвета лавра, густо расшитые причудливыми узорами оранжевого и винного цветов, приглушенных, но изысканно-глубоких; они напоминали россыпь мятных, лимонных и вишневых леденцов, присыпанных сахарной пудрой. Ширина кринолина достигала трех футов, а юбки добавляли еще столько же, поэтому единственным местом, куда она могла присесть, оказался самый длинный из тетушкиных диванов, при этом места для других там не оставалось. Элиза подумала, что Китти, вероятно, надела его специально.

– Только представь, Элиза, – тараторила Китти, – вскоре мы сможем рассылать приглашения, в которых будет написано «Кэтрин и Элизабет Ливингстон с мужьями имеют честь пригласить вас в Либерти-Холл на официальное открытие сезона в Элизабеттаун» или «Кэтрин и Элизабет Ливингстон с мужьями приглашают вас…»

– Но, Китти, – перебила ее Элиза, – если будет написано «Кэтрин и Элизабет Ливингстон с мужьями», разве тогда твоя фамилия не изменится, ведь ты выйдешь замуж?

– О, я об этом уже думала. Всегда говорила, что не выйду замуж ни за кого менее знатного, чем ван Ренсселер или Ливингстон – ну, может, еще Скайлер. Хотя Филипп слишком мал и я вряд ли стану его дожидаться, – добавила она, подмигнув Элизе. – И, раз уж Пегги, похоже, умыкнула подходящего ван Ренсселера, я положила глаз на парочку кузенов по папиной линии.

– О, Китти, – сказала Пегги со смехом, – ты говоришь о муже так, словно он – долговременное вложение денег, вроде куска земли, который покупаешь под разбивку сада.

– А разве это не так? Сколько было Стивену, когда ты начала его обхаживать? Одиннадцать? Двенадцать? Ты обработала парня не хуже опытной куртизанки.

– Китти! – Элиза зажала рот рукой. – Ты заходишь слишком далеко.

– Ты подумала, что я говорю о Пегги гадости, но ведь я, напротив, сделала ей комплимент. Твоя сестра станет богатейшей женщиной в Соединенных Штатах. Если, – хитро добавила она, – ей удастся заставить его сделать предложение.

– А почему ты думаешь, что не сделает? – робко спросила Пегги.

Как и Китти, она приоделась для сегодняшней вечеринки. Хоть крайне бережливая Кэтрин Скайлер урезала расходы дочерей на гардероб, Стивен постоянно присылал своей возлюбленной отрезы самого изысканного шелка из Европы. Сегодня на ней было платье из узорчатого шелка шокирующего оранжевого цвета, который, по мнению Элизы, не польстил бы ни одной девушке. Но Пегги пошла дальше, заставив свою горничную выкрасить ее волосы хной, как у древних египтянок, придав им глубокий каштановый оттенок. Собранные в высокую прическу, ее локоны напоминали хохолок какой-то экзотической птицы, может быть, из Южной Америки, или изящного длинноногого журавля, живущего на южных болотах. Теплая палитра ткани подчеркнула цветущую свежесть кожи Пегги, обсыпанной слюдяной пылью под стать серебристой пудре Китти.

– Он сделал предложение? О, ну же, признавайся! – взмолилась Китти, наклонившись вперед. – Я знаю, что он пока не имеет доступа к семейному состоянию, но ты всегда можешь сбежать с ним, как Анжелика, а затем подождать, пока ему исполнится двадцать один. Конечно, если родители не лишат его наследства.

– Лишат наследства?! – воскликнула Пегги.

Элиза не поняла, действительно ли сестра оскорблена или притворяется.

– За женитьбу на одной из Скайлеров! – Пегги громко расхохоталась. – Ван Ренсселеры должны быть благодарны за возможность породниться с нашей семьей!

– Разве они вам уже не родственники? Со стороны миссис Скайлер? Или мистера Скайлера? Или обоих? – спросила Китти.

– Мама была мисс ван Ренсселер и, конечно же, состояла в родстве с Ливингстонами по линии ее матери. Мать нашего папы была ван Кортланд, а не ван Ренсселер.

Элиза не смогла удержаться от смеха.

– О боже, у нас такие запутанные родственные связи, что просто удивительно, как это нам до сих пор удается не выходить замуж за кузенов, как бедняги Габсбурги, начавшие в конце концов плодить уродливых идиотов.

Она хотела сказать это в шутку, но оказалась настолько близка к правде, что Пегги и Китти уставились на собеседницу с недоумением.

– О, Элиза, это чересчур омерзительно даже для тебя, – наконец сказала Китти. – Давайте-ка немного развлечемся! Уверена, мой брат своего не упускает.

Китти ссылалась на холостяцкую вечеринку Генри, которая шла в полную силу рядом с офицерскими казармами в паре кварталов от дома Кокранов. Генри пригласил каждого офицера в чине от лейтенанта и выше – всего около сотни человек, большинство из которых были не старше двадцати пяти и хотели повеселиться в последний раз до того, как вместе с приходом теплых дней в их жизни вернется война.

Чуть раньше днем, выйдя на прогулку, Элиза увидела, как несколько дюжин бочонков с пивом, сидром и шерри закатывали в длинный каменный амбар, ранее вмещавший лазарет С.

Горя любопытством, она заглянула внутрь и увидела, что все койки убраны. Количество печей выросло с четырех до восьми, и у каждой была сложена большая стопка дров, которых хватило бы, чтобы поддерживать комфортную температуру в амбаре целую неделю… или устроить одну дикую вечеринку на всю ночь.

– Извините, капрал, – сказала она, отозвав одного из солдат, готовящих амбар к вечеринке, – но где же все больные?

Капрал отчаянно покраснел.

– Простите, мисс, но я вынужден отказаться отвечать на этот вопрос из соображений приличия.

– Тогда и вы простите меня, капрал, если я скажу своему жениху, полковнику Ливингстону, что вы отказались помочь леди.

– А, мисс Скайлер, я не знал, что это вы. Искренне прошу меня простить. – Он снова покраснел. – Полковник Ливингстон велел нам перенести всех больных в дом на Уайтлаун.

– Дом на… – Элиза опешила от изумления. – Вы имеете в виду тот, что на углу с Фэрриер-стрит?

– Да, мисс Скайлер. А теперь прошу меня извинить, полковник Ливингстон сказал, что, если мы закончим все до заката, он позволит нам взять бочонок сидра себе.

– Элиза? – Голос Китти выдернул ее из воспоминаний. – Ты в порядке? Или задумалась о том, какие вершины ждут тебя впереди?

Элиза подняла озадаченный взгляд на подругу – а также дальнюю родственницу и сестру ее ужасного жениха.

– Вершины? – повторила она. – Вершина – это место, откуда можно увидеть все окрестности в любом направлении. А это не вершина. Это… обрыв, откуда можно лишь упасть в неизмеримо глубокую и туманную бездну. И… и за туманом слышится рокот волн, разбивающихся о скалы, волн, подобных тем, что вынесли корабль Просперо и Миранды на остров Калибана![17]

– Элиза, – резко сказала Китти, положив руку подруге на колено, – ты перенервничала! Говорю тебе, успокойся, дорогая. Ради всего святого, это же свадьба, а не кораблекрушение.

– Неужели? – мрачно спросила Элизабет.

– Сестра, – вмешалась Пегги, – ты оскорбляешь нашего родственника!

– Это… понятно, – выдавила Китти, хотя краску, затопившую ее щеки, не могла скрыть даже пудра. – Понимаю, ты знаешь Генри недостаточно, чтобы успеть полюбить его. Я также понимаю, что он бывает… сложным, но обещаю тебе, я знаю все его секреты и слабости, и как только поведаю их тебе, он тут же окажется у тебя под каблуком. Папа готовит его к карьере политика, а это означает, что он будет бóльшую часть времени проводить в Филадельфии или Нью-Йорке, или где там они решат сделать столицу, так что тебе почти не придется с ним встречаться!

– Но разве брак должен быть таким? – спросила Элиза. – Учиться «справляться с мужем», чтобы он не угнетал тебя? Молиться о его скорейшем отъезде, а не радоваться возвращению?

– Честное слово, Элиза, люди говорят, что ты – самая разумная из сестер Скайлер! – рассмеялась Китти. – А ты сидишь здесь и мечтаешь о романтике, словно какая-то Джульетта наших дней. Послушай меня, сестра. Мы живем в новой стране – в стране, которая больше любой европейской как минимум в три раза и имеет неограниченные возможности к расширению. А мы – дворянство новой страны, ее короли и королевы, принцы и принцессы, герцоги и герцогини, бароны и графы…

– Я знакома с иерархией титулов.

Элизе не понравилось то, какой поворот приняла их беседа.

– Тогда ты знакома также и с нашими обязанностями. – Китти взбила широкие оборки на своей юбке. – Да, в нашем распоряжении огромный авторитет, власть и деньги, недоступные обычным людям. Но у нас также есть и долг перед обществом. Обычные мужчина и женщина могут выбрать себе в спутники любого, основываясь на простом физическом влечении, но нам приходится заключать союзы, которые помогут сохранить и преумножить наши состояния и владения, благодаря которым у этих плебеев есть работа и средства к существованию.

Пегги захихикала.

– Точно, – согласилась Элиза, поворачиваясь к сестре. – Не хочу тебя обидеть, Пегги, но я не раз слышала, как Стивен разливался соловьем, описывая свои владения и арендаторов.

– Я не обиделась. Он действительно постоянно твердит о своем поместье.

– Но, – продолжила Элиза, снова поворачиваясь к Китти, – разве мы не против этого боремся? Против несправедливых привилегий аристократов? Против тирании короля, который решает судьбы незнакомых людей, руководствуясь лишь своей выгодой, а не их желаниями?

– Ты говоришь о политике, Элиза, а это дело мужчин. – Китти сделала большой глоток из своего бокала и со стуком опустила его на столик. – Мы женщины. Мы должны беречь очаг.

– А почему должно быть именно так? – требовательно спросила ее Элиза. – Как ты сказала, это новая страна. Так почему бы в ней не появиться новым законам, новым обычаям? И почему эти обычаи не могут распространяться на семью и очаг? На… любовь!

В первый раз за весь вечер лицо Китти скривилось, хотя макияжу отчасти удалось это скрыть.

– Я знаю, что тебя гложет, Элиза, – сказала она наконец. – Новость о твоем увлечении дошла и до нас. Ты оплакиваешь потерю большой любви, которая, по твоему мнению, могла бы преодолеть все трудности жизни без имени и состояния. И я согласна, он очаровательный прохвост – во всех смыслах этого слова. Но, должна тебе напомнить, полковник Гамильтон так и не попросил твоей руки. Ты можешь думать, что любовь побеждает все, Элизабет Скайлер, но он-то знает правила игры.

Элиза приготовилась к следующим словам Китти.

– Дело в том, что даже Александр Гамильтон понял, что он недостаточно хорош для тебя.

29. Заяц и черепаха

Штаб-квартира Континентальной армии, Морристаун, Нью-Джерси

Апрель 1780 года

Встреча с генералом фон Книпхаузеном закончилась ничем. Алекс не знал, потрудился ли временный командующий британскими войсками хотя бы приехать в Эмбой, но, когда в ставке противника узнали, что полковник Гамильтон заменит на переговорах генерала Вашингтона, с британского военного судна, дерзко кинувшего якорь неподалеку, пришло резкое письмо: генерал фон Книпхаузен не станет встречаться ни с кем, кроме генерала Вашингтона. Вести переговоры с подчиненным главнокомандующего было ниже его достоинства. Алекс припоминал, что генерал Вашингтон использовал те же слова, отказавшись встречаться с фон Книпхаузеном.

«Аристократы! – подумал он с долей раздражения. – Помешательство на званиях и престиже делает их жизнь до нелепости тяжелой. Но хуже всего, что они просто не замечают, сколько неудобств доставляют окружающим».

Хотя, когда речь шла о тысячах военнопленных, неудобство казалось абсолютно неподходящим словом. Пока генералы и полковники спорили, у кого на рукавах больше нашивок, а на мундирах – эполетов, словно авторитет можно измерить количеством золотого шитья, рядовые, капралы и лейтенанты гнили в тюрьмах и трудовых лагерях.

В общем, день для переговоров выдался неудачным.

Но хуже всего было то, что у него больше не имелось причин держаться подальше от Морристауна. Это значило, он будет рядом, когда Элиза станет женой этого прохвоста Ливингстона. Может, и не в самой церкви, но она была слишком близко к штабу, чтобы полковник не услышал свадебных колоколов и не увидел толпу зевак, пришедших поздравить молодоженов, прямо из окна кабинета. Гамильтон хотел отложить возвращение в штаб, но лейтенант Ларпен так жаждал принять участие в предстоящей вечеринке, что неудержимо рвался назад, а Алекс, пусть и несчастный, не был настолько злобным начальником, чтобы испортить веселье подчиненному просто потому, что сам не собирался принимать в нем участие.

В довершение всего на обратном пути их настиг дождь. Дороги превратились в потоки грязи, и, хотя их скакуны желали оказаться под теплой крышей не меньше, чем всадники, скакать слишком быстро они не могли, поскольку подковы скользили по размокшей земле. Поездка в Эмбой заняла около трех с половиной часов. На утомительную тряску назад в Морристаун они потратили больше шести.

Ко времени возвращения оба промокли до нитки и промерзли до костей. Алекс поручил конюхам растереть уставших скакунов досуха и выдать им двойную меру овса, а затем они с лейтенантом Ларпеном со всей скоростью, на которую были способны их заледеневшие ноги, поспешили в особняк Фордов. Несмотря на утомительное путешествие, Ларпен все еще горел желанием пойти на вечеринку, а вот Алекс мог думать лишь о том, как бы найти чего-нибудь перекусить, а затем забраться под одеяло.

Увы, когда Алекс и Ларпен вошли в дом, он оказался пустым и холодным, потому что камины были не растоплены. В кладовых не нашлось ни крошки съестного и ни капли спиртного. Даже бутылку коньяка, подаренную Алексу Лафайетом перед отъездом, вытащили из тайника под половицей в его спальне.

Когда Гамильтон убедился, что в доме нет еды, питья и даже угля на растопку каминов, он с горькой улыбкой на лице обратился к Ларпену.

– Разрешите сказать, лейтенант.

Ларпен смущенно посмотрел на него. Алекс был старше по званию, ему не требовалось разрешение на что бы то ни было.

– Эм, разрешаю… сэр.

– Чтоб он провалился в ад! – воскликнул Алекс и рухнул на кровать.

– О, сэр! – вскрикнул Ларпен. – Встряхнитесь, сэр, все не так плохо! Вот, смотрите, я сейчас найду немного трута, и вы моргнуть не успеете, как уже запылает огонь.

Он выскочил из комнаты, ринулся вниз по лестнице и вскоре вернулся с трутом и щепой на растопку.

Но Алекс едва обратил на него внимание. Он стряхнул промокшую шинель и завернулся в одеяло, как гусеница в кокон, спрятав голову под подушкой. Краем глаза он наблюдал, как Ларпен присел перед камином, тщательно собирая шалашиком щепки и прутья, а затем стуча кресалом по кремню в попытках выбить искру.

Войдя в дом, мужчины зажгли лампу, но Ларпену, похоже, доставляло удовольствие начинать все сначала, к тому же всего с пятого удара внутри затлел уголек. Лейтенант легонько подул на него. Тот покраснел, а затем шалашик расцвел лепестками пламени. Лейтенант, с заботливостью фермера, который выкармливает оставшегося без матери ягненка, подбрасывал в огонь щепки, а затем и небольшие ветки. За несколько минут уверенно разгорелся огонь, и кучка поленьев рядом с камином дарила надежду на то, что скоро пламя в нем будет бушевать.

– Должен признать, лейтенант, что ваше умение разводить огонь достойно восхищения.

– В детстве я жил на ферме, и у нас не было слуг, чтобы разжигать огонь. Как самый младший я топил печь по утрам, пока отец с братом выгоняли коров на выпас.

– А что же, мать не могла этого сделать?

– Увы, сэр, моя мать умерла, давая мне жизнь. А отец так и не смог найти ей замену.

Алекс чувствовал, как тепло от камина согревает кончик его носа – единственное, что он высунул из-под одеяла. Он отшвырнул подушку, ощутив, как тепло добирается до щек.

– Я тоже потерял мать в юном возрасте, но, с божьего благословения, она была в моей жизни первые десять лет.

Ларпен кивнул.

– Я иногда думаю, что так даже хуже, иметь мать и потерять ее. Мои брат и отец до сих пор скучают по маме, а мне остается лишь гадать, какой она была. Извините, сэр, – выпалил он вдруг и выбежал из комнаты. А вернулся спустя минуту уже с охапкой полотенец.

– Если мы не избавимся от мокрой одежды и не высушимся как следует, то наверняка сляжем с простудой.

Алекс понимал, что лейтенант прав, но какой-то его части было все равно. Ему не удалось добиться успеха в сегодняшней миссии, не удалось выполнить приказ, не удалось завоевать руку любимой девушки. Когда Гамильтон, еще четырнадцатилетним, только приехал сюда, все, кого бы он ни встретил, уверяли, что он станет великим человеком. Но ему удалось стать лишь секретарем великого человека.

Ларпен отправился на поиски сухой одежды и вернулся несколько минут спустя, одетый в разномастную и к тому же плохо сидящую форму.

– Пришлось сдернуть с вешалок Вестона, Тильгмана и Макгенри, – смущенно объяснил лейтенант Ларпен. – Даже сам генерал Вашингтон не смог бы заставить меня надеть мою вымокшую форму. А теперь давайте-ка попробуем найти для вас что-нибудь съестное, – добавил он и снова вышел.

Алекс тоже сменил мокрую одежду на сухую. Он по-прежнему был несчастен, но хотя бы не чувствовал себя мокрой крысой.

Вернулся мрачный Ларпен.

– Ничего нет, кроме вяленой говядины и сухарей, – доложил он.

Алекс ничего не ответил. Мгновение спустя лейтенант Ларпен откашлялся, прочищая горло.

– Осмелюсь заметить, сэр, почему бы вам не пойти на вечеринку? Там еда, вино и веселье, а вам, похоже, не помешает каждое из трех.

Алекс не смог удержаться от смеха.

– Пойти на холостяцкую вечеринку моего соперника? Да, именно так я представляю себе приятный вечер.

– Вам не нужно с ним встречаться, полковник. Вечеринка проводится в амбаре рядом с Гарет-филд. Это огромное здание. Вы можете вообще его не увидеть.

Алекс снова рассмеялся. Но затем до него дошли слова лейтенанта.

– Постойте, вы говорите, амбар рядом с Гарет-филд? Каменный амбар?

– Да, сэр, – ответил лейтенант Ларпен.

– Но там размещается лазарет С, так?

– Да, сэр. Насколько я понял, полковник Ливингстон велел дежурным перенести больных в заведение мисс Джейн Додрина сегодня.

– В… в… бордель?! – взревел Алекс. – Да вы шутите, Ларпен!

– Нет, нет! Сэр, полковник Ливингстон сказал, что даже больным и раненым нужно иногда веселиться.

– Это возмутительно! – заявил Алекс, вскакивая и роняя одеяло, чтобы кинуться к шкафу. – Я его под трибунал отдам! Я добьюсь, чтобы его выпороли! Я… – Он замер перед распахнутой дверью. – Я брошу ему вызов.

– Сэр, – потрясенно выдохнул лейтенант Ларпен.

– Я брошу ему вызов! – Алекс поспешно схватил пистолет. – Вызову его на дуэль. Разве вы не понимаете? Мертвым он не сможет жениться на Элизе!

– Сэр, пожалуйста, – попросил лейтенант Ларпен, – успокойтесь! Я не уверен, что за нарушение протокола, если причина действительно в этом, можно вызвать на дуэль, сэр. Разве это не дело трибунала?

– Тогда я заставлю его вызвать меня, – заявил Алекс. – Пойду на вечеринку и оскорблю его честь и достоинство прямо перед гостями. Тогда он будет вынужден вызвать меня на дуэль. Вы же знаете, какие гордецы эти аристократы! Они терпеть не могут терять лицо даже перед товарищами, и еще менее – перед подчиненными.

– Сэр, пожалуйста! – взмолился лейтенант Ларпен, увидев, что Алекс обувается. – Не думаю, что это хорошая идея. Это будет похоже на…

Алекс резко повернулся к лейтенанту.

– На что, лейтенант? – требовательно спросил он.

Подбородок Ларпена дрогнул, но он все же ответил.

– На то, что вы выдумываете причину для дуэли. А это… – Лейтенант закусил губу, – …это убийство.

– Это не будет убийством, если он вызовет меня, – возразил Алекс, выбегая из комнаты. – Это будет доказательством того, насколько он не подходит любой воспитанной леди. Высокомерный, вспыльчивый, недалекий…

– Простите меня, сэр, – выдохнул Ларпен, спеша за Алексом, – но разве вы не видите, насколько все эти слова подходят вам сейчас, сэр? Она выбрала его, сэр. Какой бы ни была причина, она приняла его предложение, а не ваше.

При обычных обстоятельствах Алекс бы развернулся к лейтенанту и отделал его как боксерскую грушу. Но Ларпен был прав: Элиза приняла предложение Ливингстона, а он, Алекс, так своего и не сделал. Его внезапно озарило. Так вот в чем дело! Он никогда не говорил ей о своих чувствах. Никогда не обозначал своих намерений, никогда не ухаживал за ней как положено.

Алекс позволил ее старшей сестре зацепить его за живое, ведь Анжелика была права: он нищий. Без имени и связей. Кем он себя возомнил, решив, что достоин такой девушки, как Элиза Скайлер? Американской принцессы!

Но мысль о том, что эта светлая, чудесная девушка станет женой мерзкого слизняка, наполнила его такой ядовитой смесью гнева и надежды, что он снова рванулся вперед и, схватив мокрую треуголку с вешалки, выбежал за дверь.

Может быть, еще не слишком поздно. Может быть, он еще может что-то изменить. Вызвать мерзавца на дуэль в защиту ее чести.

Это был последний шанс спасти Элизу. Спасти самого себя.

Но на этом проблемы длинного дня не закончились. После резвой пробежки под дождем Алекс, в компании Ларпена, умоляющего командира прийти в себя, добрался до каменного амбара. Гамильтон ворвался в толпу мужчин, большей частью нетрезвых и неопрятных. В огромном помещении было жарко как в аду, благодаря присвоенным Ливингстоном печкам, а в воздухе висел густой запах алкоголя и пота. Гуляки разделились на три отдельные кучки.

Алекс вглядывался в ухмыляющиеся лица в поисках Генри Ливингстона, но нигде его не видел. Он перешел к следующей кучке людей, затем к третьей. На глаза попались две полураздетые дамочки, танцующие за деньги и поцелуи, но полковник словно в воду канул.

Внезапно перед ним возникло лицо капрала Вестона. Его щеки раскраснелись от жары, а язык заплетался под действием винных паров.

– Полковник Гатильмон! – воскликнул капрал. – То есть половник Галлином! Вы пр… пришли на вечеринку!

Он схватил Алекса за плечи и собирался было запечатлеть на его щеке слюнявый поцелуй, но полковник оттолкнул его.

– Капрал Вестон! – требовательно спросил он. – Вы видели полковника Ливингстона?

– Полка… Кого?

– Ливингстона! – выкрикнул Алекс, пытаясь пробиться сквозь шум толпы и пьяный ступор капрала Вестона.

– Порка Ливистон? – рассмеялся капрал Вестон. – Никогда такого не встречал! – Он поднял свой стакан. – Но я выпью за его здо… здоровье. Ура Порку Ливистону, кем бы он ни… ни был!

Он сделал большой глоток пенного пива.

– Но это его вечеринка! – настаивал Алекс.

– Вече…ринка Ливистона? Ох, да-да-да, – согласился Вестон, яростно кивая головой.

– Так где же он?

– Без понятия. Счез. Опре… пределенно счез!

– Исчез! Но разве он не должен жениться на мисс Скайлер завтра? – потребовал ответа Алекс, чувствуя растущее раздражение.

– Мисс Скайер! – Капрал Вестон сверкнул глазами. – Крас-савица, правда? – И внезапно выпалил: – Она сбежала!

– Что? – выдохнул Алекс. – Но ведь сбежала мисс Анжелика Скайлер. А я говорю о мисс Элизе Скайлер!

– Не говорите мне нет! – с огромным возмущением воскликнул капрал Вестон. – Я знаю мисс Анжелабет, мисс Элизику, мисс… – он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, – мисс Элизабет Скайер и знаю, что она сбежала. Еще вче… вчера утром.

Алекс потрясенно смотрел на капрала.

– Мисс Элизабет Скайлер, – выдавил он наконец. – Элиза. Она… она уже замужем? Вы уверены?

Капрал Вестон радостно закивал, словно только что сообщил собеседнику лучшую новость в мире.

– Мисс Скайер, – протянул он мечтательно, глядя на одну из танцовщиц, поймавшую своей шалью полураздетого офицера и тянувшую его, словно на аркане, к лестнице на сеновал. – Я б и сам не прочь про… прогуляться на сеновал с генеральской дочкой.

Алекс опешил, но его кулак полетел вперед помимо его воли. Мгновение спустя капрал Вестон без сознания валялся на грязном полу, с пьяной улыбкой, по-прежнему приклеенной к разбитым губам.

Гамильтон с удивлением посмотрел на тело у своих ног. Он не представлял, что этот удар может принести ему такое облегчение, но так и случилось.

Развернувшись на каблуках, он выскочил из амбара прямо в дождливую ночь.

30. Вольности

Гостиная Кокранов, Морристаун, штат Нью-Джерси

Апрель 1780 года

«Вечеринка», какой бы она ни была, закончилась. Кучер Китти Ливингстон, проспавший шесть часов в коконе из одеял, был разбужен и, полусонный, отправлен на облучок, чтобы Китти не утруждалась пройти полмили до дома, где остановились они с братом и мать, приехавшая на запад ради венчания. Она забрала Пегги с собой, заявив, что в последнюю девичью ночь Элизе захочется получить кровать в свое полное распоряжение, а тетушка Гертруда, которая, похоже, перебрала мадеры, нетвердой походкой отправилась в кровать, оставив Элизу присматривать, как горничная убирает следы вечеринки.

Их было немного. Посуду после ужина убрали больше четырех часов назад. Оставалось лишь раздвинуть мебель по местам и собрать угли в камине, после чего Элиза велела горничной отправляться в кровать, чтобы хоть пару часов отдохнуть перед тем, как начнется предсвадебная суматоха.

Однако сама она решила остаться в гостиной, в которой все еще было тепло. Взяв лампу, девушка подошла к книжному шкафу и начала просматривать корешки, пока не наткнулась на «Клариссу» Ричардсона, которую они с сестрами читали друг другу вслух по очереди, когда в девичьих сердцах стали пробиваться первые ростки романтики. Она вытащила первый том с полки и некоторое время лениво листала его, пока не наткнулась на знакомый отрывок, четко выделявшийся на странице, несмотря на тусклый свет единственной лампы.

«Признаюсь вам, что не знаю в совершенстве своего сердца и свободы его от привязанностей. И, молю, позвольте спросить, дражайшая матушка, какое поведение мое можно поставить мне в вину, если меня, как легкомысленную девицу, принуждают к замужеству, чтобы спасти… Но от чего? Заклинаю вас, матушка, встать на защиту моей чести! Не позволяйте своей Клариссе быть ввергнутой в то состояние, которого она всеми силами не желает…»

Элиза вздохнула. Конечно, она отлично помнила этот отрывок. Они с Анжеликой и Пегги по очереди декламировали его, соревнуясь в том, у которой из них получится эмоциональнее, печальнее и трогательнее. И теперь она гадала, является ли этот отрывок своего рода знаком, что ей нужно следовать зову сердца и избежать навязанного брака любой ценой, или просто собственный разум подсказал ей обратиться к красноречию писателя, чтобы выразить чувства, которые трудно было облечь в слова.

Она могла бы сбежать, твердила девушка себе. Получилось бы как с побегом Анжелики, только вместо побега к жениху Элиза бежала бы от него. В распоряжении Скайлеров теперь было не так много наличных денег, как до войны, но их бы хватило, чтобы добраться до Филадельфии, найти там Анжелику и Джона Черча и попросить переждать у них, пока Генри Ливингстон не оставит мысли о свадьбе. Она бы нашла работу, возможно, стала бы гувернанткой, или учительницей, или даже горничной у знатной дамы. И больше не зависела бы ни от отца, ни от мужа в выборе собственного жизненного пути. Она сможет свободно добиваться тех великих неотъемлемых прав, которые мистер Джефферсон закрепил в Декларации независимости: права на собственную жизнь, свободу и счастье.

Но даже в те мгновения, когда ее новая жизнь мелькала перед мысленным взором, как картины в галерее, она уже знала, что жизнь эта не более реальна, чем изображения на холсте. В конце концов, она была Элизой Скайлер. Средней сестрой. Самой практичной, с умом скорее исследовательским, нежели изворотливым, как у Анжелики, с красотой скорее человечной, чем величавой, как у Пегги. Она была той дочерью, о которой отец, когда ей еще и семи не исполнилось, сказал: «В некоторой степени я вовсе не возражаю, если у меня не родится сын, ведь есть Элиза. В ней есть присущая мужчинам стойкость духа и изобретательность, но нет отличающей наш пол тщеславности». Даже после того, как Филипп родился и пережил все те детские болезни, которые унесли жизни почти половины детей Скайлеров, отец всегда говорил своему тезке и наследнику: «Потрудись всегда брать пример с Элизы, и ты никогда не опозоришь нашу фамилию».

Ведь, как бы то ни было, она – Скайлер и гордится этим. Ее семья присутствовала при рождении страны, бывшей тогда под властью датчан, принимала участие в первом большом политическом перевороте, когда к власти пришли англичане, а сейчас боролась с ними за независимость. Она не хотела отказываться от этого наследия. Элиза хотела внести свой вклад, расти на благодатной почве, помогать Соединенным Штатам стать такой страной, которой они стремились стать, местом, где все люди – белые и черные, мужчины и женщины – могут реализовать свой потенциал, несмотря на то, где и кем они были рождены.

Поэтому она не сбежит. Она останется и выполнит свой долг. Будет высоко держать голову, и никто не сможет ее ни в чем упрекнуть.

И разве это будет так уж плохо? Элиза понимала, что Анжелика выбрала Джона Черча не за мужественное лицо или статную фигуру, а за то, что он был внимателен к ней и мог обеспечить пропуск в то общество, частью которого сестра всегда мечтала стать… Они проживут вместе замечательную жизнь – такую, как хотела Анжелика. И Пегги заставили принять ухаживания Стивена ван Ренсселера, растянувшиеся на два с половиной года, поскольку он был слишком молод и довольно занудлив. И все же он боготворил ее и был добр, а когда они наконец поженятся, сказала Пегги, это будет союз не двух незнакомцев, пытающихся преодолеть взаимную неловкость, а двух друзей, шагнувших на следующую ступень отношений, имеющих многолетнюю историю (хотя в данном случае одна из них воспитывает другого согласно собственным представлениям об идеальном спутнике, уверенная, что он будет обращаться с ней как с королевой, выполняя любую прихоть). Элиза же была находчивее Анжелики и Пегги вместе взятых. И если они смогли влиять на своих мужчин, почему бы и ей этого не сделать?

Но причина проста: она не хотела выходить за Генри Ливингстона, поскольку была отчаянно, безнадежно влюблена в другого. В того, кто, несмотря на все заигрывания и милые глупости, нашептанные ей на ушко, все намеки на глубину и пылкость чувств, так и не объяснился с ней. И даже не попросил у ее дяди с тетей разрешения ухаживать за ней, на что справедливо указала Китти, не говоря уже о том, чтобы открыто попросить ее руки.

Его репутация говорила сама за себя. Александр Гамильтон был повесой и ловеласом, но она все равно влюбилась в него. Однако это было неважно, ведь он по-прежнему никак себя не проявлял. Он отбыл в Третий Нью-Джерсийский полк за сражениями и славой, покинул город, ни разу не обернувшись.

Подобные мысли крутились в ее голове, когда она услышала шум в задней части дома, рядом с кухней. Один из слуг, решила она, пробрался на кухню ухватить кусочек чего-нибудь съестного, пока хозяйка спит. Или, может быть, это были Китти и Пегги, кто знает. Но мгновение спустя раздался громкий грохот падающей посуды, а за ним слышимые даже через две двери ругательства и сопровождающий их смех.

Элиза отложила книгу и, взяв лампу, вышла в прихожую. Здесь было заметно прохладнее, и ей пришлось накинуть шаль на открытые плечи и декольте.

– Эй, – позвала она тихо, стараясь не разбудить спящих наверху, – если они, конечно, до сих пор не проснулись.

Дверь кухни распахнулась, и в проеме возникла мужская фигура. Она нетвердым шагом направилась к Элизе, но лишь когда между ними оставалось не более пары футов, свет упал на лицо загадочного визитера.

– Полковник Ливингстон! Ради всего святого, что вы здесь делаете?

«Если не считать ответом пьяные прогулки», – добавила она мысленно.

Генри оставил отпечаток потной ладони на обоях, пытаясь удержаться на ногах.

– Что? Элиза? Я что, влез не в тот дом по ошибке? Все эти дома в колониальном стиле одинаковые.

Но судя по усмешке, слегка искривившей губы, все его слова были сплошным притворством.

– Я думаю, вам не следует тут находиться, полковник. Во-первых, плохая примета жениху видеть невесту до свадьбы, а во-вторых, завтра нас ждет длинный день, и нам обоим следует отправиться спать, чтобы отдохнуть после всех этих праздников.

– Праздников? – издевательски протянул Генри.

– Мы выпили по чашке горячего шоколада, – объяснила Элиза.

– Шоколада! Ну конечно. Элиза – разумница – Скайлер. Скучные платья, никаких париков и декольте, чтобы усладить наш взор.

Говоря это, он вскинул свободную руку и вцепился в шаль Элизы, грубо стягивая ее с плеч девушки.

– Что? С декольте я поторопился. Вы только посмотрите! Кто же знал, что вы настолько… одарены!

Элиза знала, что должна быть потрясена, но вместо этого на нее опустилось леденящее спокойствие. Действия Генри настолько выходили за рамки приличий, что высказывать неодобрение практически не имело смысла. Имело смысл обезоружить его.

– В прихожей довольно прохладно. Давайте пройдем в гостиную, где горит камин. Я могу налить вам шоколада.

Не дожидаясь ответа, она отвернулась и направилась в гостиную, по пути поправляя шаль.

– Шоколада? Нет, спасибо, – проворчал Генри, падая на диван, который меньше часа назад оккупировала Китти.

– Мисс Ливингстон была столь любезна, что привезла несколько баночек из своего последнего путешествия.

– Китти? – Генри завертел головой, словно его сестра могла по-прежнему находиться в комнате. – Да, она чересчур увлеклась всеми этими европейскими излишествами. Честное слово, Элиза, чего я больше всего жду после окончания войны, так это возможности вышвырнуть из нашей страны всех иностранцев. Всех британцев, немцев и особенно французов, с их расфранченными мужчинами и замороженными женщинами. Дайте мне хороших, основательных, приземленных американских мужчин и женщин, которые не пудрятся, не носят париков и, черт возьми, не моются.

Элиза мысленно поморщилась от грубости Генри, но внешне сохраняла полное спокойствие и передала жениху чашку. Сделав глоток, он закашлялся, на щеках его выступил румянец, а на лбу – бисеринки пота.

– Что это? – спросил Ливингстон, когда дар речи вернулся к нему.

– Шоколад, как я и говорила, – сдержанно ответила Элиза, потянувшись за кофейником, который прихватила с собой, чтобы добавить Генри напитка. – Он немного горчит, но отлично согревает.

– Он ужасен, – выдохнул Генри, сделав очередной глоток, который пошел намного лучше первого. – И вы, женщины, это пьете?

– Да.

– Боже мой! Я вас недооценивал. У вас, похоже, пищевод, как у коз.

– Я думаю, он очень вкусный, – заметила Элиза, снова наклоняясь с кофейником к его чашке. – Еще?

– Нет! – отшатнулся он, выплеснув половину содержимого чашки на ситцевую обивку дивана.

– О, что случилось? – Его голова мотнулась из стороны в сторону. – Такое чувство, что я в кукольном домике, который трясет разгневанный ребенок.

– Мне кажется, комната ни капли не шатается, – возразила Элиза. – Возможно, вам лучше прилечь и закрыть глаза.

Она забрала чашку и блюдце из его рук и поставила их на маленький столик рядом; тогда Генри откинулся на спинку дивана с такой силой, что шляпа, которую он до сих пор не снял, слетела с головы и скрылась под диваном. Его глаза закатились, рот приоткрылся, а пальцы правой руки слабо затеребили шейный платок, словно никак не могли развязать узел. Элиза сидела очень спокойно, дожидаясь неизбежного, по ее мнению, храпа, а с ним и возможности сбежать. И, на самом деле, один громкий всхрап вырвался из горла гостя, но этот звук, похоже, разбудил Генри, заставив его нетрезво качнуться вперед и пнуть столик, от удара разлетевшийся в щепки. Фарфоровая чашка упала на пол и разбилась с громким звоном.

– Хуже! – простонал Генри. – Лежа я чувствую себя еще хуже.

Он рухнул вперед, едва успев ухватиться за высокую спинку кресла тетушки Гертруды.

– Это яд! – послышался новый стон. – Вы отравили меня!

Элиза хотела было сказать, что они с Китти и Пегги пили этот же шоколад без каких-либо последствий, но когда Генри посмотрел на нее, в его взгляде внезапно мелькнула странная усмешка, заставив слова оправдания застрять у нее в горле.

– Так это все был ваш план, да? Заманить меня сюда и воспользоваться?

– Как воспользоваться? – сухо спросила Элиза. – Заплести вам косички, как маленькой девочке, или раскрасить лицо, как куртизанке?

Услышав это, Генри разразился безудержным хохотом, таким сильным, что Элиза испугалась, как бы он не свалился в камин.

– Вы смешная! И дерзкая! Думаю, женитьба на вас будет не такой уж ужасной. Если я пообещаю всегда оставаться навеселе, вы пообещаете всегда распалять меня своим змеиным язычком?

– Распалять вас? Неужели вы так низко себя цените, что готовы принимать оскорбления за флирт?

Генри снова хохотнул, но уже не так уверенно, словно пытался понять, что она сказала. Затем, прежде, чем она успела понять, что происходит, он, пошатываясь, пересек гостиную и наполовину наскочил, наполовину рухнул на нее.

– Не прикидывайтесь, будто не понимаете, что делаете. Обычно мужчинам нравится представлять девушек этакими невинными овечками, не знающими этого жестокого мира, но я не из таких. Вы, маленькие кокетки, всегда стремитесь манипулировать нами, чтобы удовлетворять свои малодушно скрытые желания. И знаете, что скажу? Я готов их удовлетворить!

Он схватил ее за плечи и потянулся блестящими губами к лицу. Элиза с отвращением отвернулась и ощутила, как влажные губы прошлись по ее скуле и спустились на шею.

– Полковник Ливингстон, вы забываетесь! Вы джентльмен и мой жених. Своим поведением вы унижаете нас обоих.

– Вы правы, – невнятно пробормотал Генри, притягивая ее ближе, едва она попыталась выскользнуть из его объятий. – Я – ваш муж. Завтра в это время мы будем уже женаты, и тогда закон заставит вас подчиниться мне. Так почему бы не сделать этого сейчас? Начать ваш путь в качестве жены с верного шага – дать мужу то, что он хочет.

Он схватил ее, и Элиза оттолкнула его, услышав, как рвется ткань платья. В первый раз ей стало страшно. Снова оттолкнув наглеца, она смогла выбраться из-под его тяжелого тела и тут же вскочила на ноги. Ее пальцы непроизвольно вцепились во что-то. Она опустила глаза и увидела, что сжимает в руке кофейник с шоколадом.

Элиза хотела позвать на помощь, но кого? Китти и Пегги уехали, а слуги отправились в свою пристройку. В доме осталась только тетушка Гертруда, но, даже если предположить, что она услышит Элизу сквозь навеянный алкоголем сон, мысль о том, что такая добродетельная женщина столкнется с безобразным поведением Генри, казалась Элизе ужаснее, чем сложившаяся ситуация.

Она присела и попыталась успокоить дыхание.

– Вам пора уходить, полковник Ливингстон. Если вы хотите спасти наш будущий брак и собственную репутацию, вам придется уйти сейчас же.

– Или что? – издевательски уточнил Генри мерзким голосом. – Вы ударите меня фарфоровым кофейником?

Он шагнул к ней, она – от него.

– Я это сделаю! – крикнула Элиза, подняв кофейник. – Не думайте, что не смогу!

– О, я уверен, что сможете, – заявил Генри, еще на шаг приближаясь к ней. – Вот что мне в тебе нравится – ты норовистая лошадка. – Он рассмеялся над своей глупой шуткой. – Будет забавно объездить тебя. А теперь давай, поцелуй жениха.

31. Герои и злодеи

Неподалеку от лазарета С, Морристаун, штат Нью-Джерси

Апрель 1780 года

Пока Алекс был в амбаре, дождь закончился, но это было уже не важно. Его сменная одежда так же промокла, как и мундир, в котором он возвращался из Эмбоя. Сухими остались только ноги, защищенные самой крепкой парой ботинок из всех, что были когда-либо сшиты, и лицо, прикрытое треуголкой, способной выдержать даже штормы Атлантики. Эта потрясающая шляпа не пропускала ни капли дождя, но он вспотел в амбаре, пусть и невозможно было понять от чего – от жары или от волнения.

«Замужем, –  подумал он. – Сбежала с женихом, прямо как ее сестра». Это казалось невероятным.

Он пошел, куда ноги несли. Морристаун раскинулся на пологих холмах, и уставшие конечности Алекса выбирали тропки у их оснований, избегая вершин, чаще всего приводя его к очередной ферме, поскольку дома строились выше по склонам, чтобы их жители могли наслаждаться светом солнца, легким ветерком и видом. Огромные деревья, которые не тронули, когда расчищали землю под пашню, по-прежнему стояли без листьев, но неким образом чувствовалось, что их ветви отяжелели от разбуженного скорым приходом весны сока. Они отбрасывали плотные, как покрывало, тени на пастбища и поля, залитые лунным светом и ждущие начала пахоты. Домики были небольшими, но опрятными и даже украшенными симпатичными карнизами. Несмотря на то что легкий запах древесного дыма все еще висел в воздухе, печные трубы домиков, казалось, дремлют, как и поля, в этот поздний час. В целом, эта картина являла собой образец американской основательности и практичности, и она наполнила сердце Алекса гордостью за то, что он выбрал свою сторону в войне и мог теперь защитить эту землю и ее традиции. Континент оставил на нем свой след, шла ли речь о Вест-Индии или о северных штатах, и теперь он был человеком из Нового Света, американцем до мозга костей. И даже если когда-нибудь дома станут выше и многочисленнее, Алекс надеялся, что американским городам удастся сохранить отличающие их аккуратность и обустроенность.

А что же до его надежд на будущее с Элизой, ныне счастливой новобрачной? «Разбиты. Все планы – как и чувства – растоптаны в мгновение ока. Она уже замужем, да еще и за этим кретином».

Из тени огромного клена выступила фигура. Алекс хотел было свернуть, чтобы избежать людского общества, но высокий мужской голос, не до конца избавившийся от подростковой ломкости, окликнул:

– Полковник Гамильтон?

Он смог узнать говорящего, лишь приблизившись, и тут же ощутил прилив неоднозначных чувств – смеси ревности и радости.

– Мистер ван Ренсселер, – отозвался он, – вы здесь и так поздно!

Стивен был достаточно молод, чтобы Алекс мог называть его мастер[18] ван Ренсселер, а не мистер ван Ренсселер, и говорить не «так поздно», а «когда вам пора спать», но у него сейчас не было желания поддразнивать кого бы то ни было.

– Как и вы, сэр. Идете с вечеринки полковника Ливингстона?

Алекс резко повернулся к нему, но не заметил в голосе парня даже намека на враждебность. Просто тот был еще слишком юн, чтобы понимать, как больно могут ранить его слова. Так сильно, что у того, кому они адресованы, может возникнуть желание обнажить саблю и отсечь голову говорящего.

– Да, – согласился он, – полковник Ливингстон, судя по всему, изъял для нее всю выпивку и еду в лагере. Мы с лейтенантом Ларпеном, вернувшись из Эмбоя, вынуждены были пойти туда, чтобы найти что-нибудь перекусить. А вы там были? Я вас не заметил.

Стивен кивнул.

– Странная вечеринка. Виновника торжества так никто и не видел.

«Все потому, что он уехал жениться. Хотя, скорее всего, свадьба состоялась много часов назад. И сейчас он…»

«Нет, –  велел Алекс себе, – не думай об этом. Это неблагородно с твоей стороны и тебе самому принесет лишь боль».

– Согласен, – коротко ответил он Стивену. – Но его гости, похоже, неплохо проводили время. Полагаю, им это необходимо. Зима была долгой и тяжелой, и, боюсь, весна будет ничуть не легче.

– Я тоже так думаю. Судя по всему, военные действия перемещаются на юг. Слышал, вам поручили командование Третьим Джерсийским и вы отправляетесь с ним в Чарльстон.

Алекс рассмеялся.

– Я должен быть потрясен тем, что вы знаете об этом, учитывая, что вы не солдат и уж тем более не офицер.

– Я бы пошел служить, – сказал Стивен, оправдываясь. – Папа мне запретил, но я все равно хотел пойти добровольцем. Однако, когда пришел записываться, сержанты отказались меня брать. Сказали, что деньги отца им нужнее, чем его сын. Очевидно, он отдал немалую сумму за то, чтобы сохранить мне жизнь в этой войне.

– Вы еще так молоды, мастер ван Ренсселер, – добродушно поддразнил его Алекс. – Впереди вас ждет еще немало войн. Вы вполне успеете умереть на одной из них.

Стивен рассмеялся ломким юношеским смехом, и Алекс продолжил:

– И все же я обязан спросить, откуда вы узнали о моем назначении? Хоть это и не особый секрет, но удивительно, что он так быстро просочился из круга офицеров.

– Моя невеста – дочь генерала и к тому же весьма хорошо умеет выведывать тайны даже у самых скрытных людей. Жаль, в их хранении она не так хороша.

– Что? Ваша невеста! Так это теперь официально?

Стивен шлепнул себя по щеке.

– Взгляните на меня! Подшучиваю над Пегги за неумение хранить тайны, а сам недалеко ушел. Наверное, виновато пиво, – добавил он, хотя Алекс не почувствовал, что от юноши пахнет спиртным. – Ну, да, раз уж шило высунулось из мешка: я сделал ей предложение несколько месяцев назад, и она ответила согласием. Мы храним это в секрете, потому что я еще не достиг нужного возраста. Мой отец одобрил помолвку, но генерал Скайлер весьма недоволен планами дочери. Думаю, ему не нравится, что я не служу, хоть мне уже семнадцать, но ведь это из-за отца я не могу вступить в ряды армии.

– Генерал Скайлер – настолько прославленный полководец и состоятельный человек, что иногда просто не может понять: не все люди могут быть столь же независимыми. Но он смягчится. – Алекс по-дружески приобнял юношу за плечи. – Мои поздравления.

– Спасибо, сэр, – ответил Стивен. – И, если позволите…

В его голосе промелькнули нервные нотки.

Алекс почти наверняка знал, что сейчас услышит.

– Не стоит, мистер ван Ренсселер.

– Может быть, и нет. Но я бы все же хотел сказать, что был бы рад называть вас братом. Из нас вышло бы отличное трио, из вас, меня и Черча. Думаю, нас бы называли мужьями сестер Скайлер.

В этот момент Алекс заставил себя проговорить:

– Они невероятные девушки, это правда. Каждая в отдельности – потрясающая, но вместе они иногда внушают ужас. Словно современные фурии. Однако, надеюсь, не такие мстительные.

– И, слава Господу, без змей в волосах, – со смехом добавил Стивен. – Посмотрите-ка, мы пришли на их зов, сами не заметив.

Алекс поднял взгляд и убедился, что перед ними действительно показался симпатичный особняк Кокранов. Свет в его окнах не горел, за исключением окон гостиной на первом этаже.

– Там кто-то до сих пор не спит.

– У них тоже вечеринка по… – Голос Стивена оборвался. – Пегги сказала, что там будут только она и Китти Ливингстон.

– Китти Ливингстон, – задумчиво протянул Алекс. – А вы знаете, что она была первой американской девушкой, которую я встретил?

– Вот так первое впечатление! – заметил Стивен. – Удивлен, что вы не сбежали назад, на острова.

– Именно так. Я не сразу понял, понравилась она мне или вызвала желание сбежать в панике. Она как все три сестры Скайлер в одном, но ей не хватает их… сдержанности. Тот, кто на ней женится, должен быть сильным человеком, иначе… Похоже, у них там довольно шумно.

По задернутым шторам замелькали тени, словно в комнате шла потасовка.

– Может быть, это горничные наводят чистоту после вечеринки? Вы же знаете этих современных девушек, – предположил Стивен, – хотят делать все, что делаем мы, причем лучше нас, просто желая доказать, что они на это способны…

Его слова прервал грохот, раздавшийся в доме.

– Это не вечеринка! – заявил Алекс, бросившись вперед.

Он перепрыгнул через штакетный забор и бросился к парадной двери, преследуемый Стивеном по пятам. Дернув дверь, Гамильтон убедился, что она заперта.

– Остановитесь! – воскликнул знакомый женский голос с нотками отчаяния.

– Элиза! – закричал Алекс. Он снова потряс дверь, но та не открылась.

– Идем через черный ход, – предложил Стивен. – Пегги говорила, слуги…

Но Алекс уже несся к задней части дома. Он влетел в какие-то кусты и едва не упал, но все же обогнул здание и тут же увидел, что задняя дверь распахнута. Он кинулся внутрь, и Стивен за ним. На полу в кухне валялось множество осколков разбитой посуды.

– Боже мой! – воскликнул Алекс. – Выглядит так, словно сюда ворвались грабители!

Они выбежали в прихожую, где женские крики стали слышны более отчетливо, а затем в гостиную, и он в ужасе увидел Элизу, распластанную на диване, а над ней…

– Полковник Ливингстон! – вскрикнула Элиза. – Здесь люди.

Генри обернулся с перекошенным от злобы лицом.

– Выметайтесь, Гамильтон. Это больше не ваше дело.

Алекс подлетел к нему в одно мгновение. Генри постарался собраться, но, прежде чем успел поднять кулаки, Гамильтон нанес ему сокрушительный удар в челюсть. Противник волчком крутанулся вокруг своей оси и рухнул на пол.

Алекс прыгнул сверху.

– Ты, жалкий ублюдок! – кричал он, тряся противника, как грушу, и нанося удар за ударом.

– Алекс, остановитесь! – крикнула Элиза за его спиной. – Вы его убьете!

Гамильтон почувствовал чьи-то руки на плечах – Стивен пытался оттащить его – и едва удержался, чтобы не отбросить парня от себя. Генри уже не делал попыток подняться, а просто свернулся клубком, пряча лицо, и скулил как побитая собачонка.

– Он заслуживает смерти, – тут же заявил Алекс. – На самом деле… – Мужчина сделал глубокий вдох. – Генри Ливингстон, я вызываю вас на дуэль за оскорбление чести вашей жены!

– Моей жены? – Ливингстон визгливо рассмеялся. – Пока нет!

Алекс повернулся к Элизе, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

– Это правда? – хрипло спросил он.

– Что правда? – непонимающе переспросила она.

Больше всего Гамильтону сейчас хотелось обнять и утешить ее, но он должен был все выяснить до того, как смятение возьмет верх.

– То, что он только что сказал. Вы еще не замужем? Вы по-прежнему мисс Скайлер, так?

– Что? – удивилась Элиза. – Ну конечно. А почему вы…

– Чертов Вестон! – выругался Алекс. – Он был так пьян, что сказал, будто вы сбежали.

– Нет, сбежала Анжелика.

– И я так сказал, но он настаивал, вот и…

– Всегда подозревала, что капрал Вестон слегка туповат, – заметила Элиза.

Алекс сердито покачал головой.

– Не имеет значения. Вам не придется выходить за него. Я убью его еще до рассвета.

Он снова повернулся к Генри и пнул того в бок грязным ботинком.

– Вставай, Ливингстон, и готовься к смерти.

– Алекс, нет! – воскликнула Элиза, и он вздрогнул, услышав, как легко слетело с ее губ его имя. – Он не понимал, что делает…

Элиза сама не верила тому, что говорила, но отчаянно стремилась разрядить ситуацию и остановить насилие.

– Этот подонок, определенно, знал, что делает. И он должен будет заплатить за это.

– Она права, – вмешался Стивен. – Вы не можете бросить ему вызов, пока он в таком состоянии. Это недостойно. И если вы его действительно пристрелите, вас будут судить за убийство.

– Но я хочу его убить! – закричал Алекс. – Хочу видеть, как он истекает кровью у меня на глазах.

– Как и я, – согласился Стивен, глядя на Алекса с огромным сочувствием. – Но придется подождать, пока он не придет в себя. Иное – ниже вашего достоинства.

– Я ни капли не пекусь о своем достоинстве, – заявил Алекс, в душе понимая, что Стивен прав.

– Все это не имеет значения, – вмешалась Элиза. – Я теперь просто не смогу стать его женой.

– Думаете, он позволит вам разорвать помолвку? Вы не знаете Ливингстонов так, как знаю их я, – возразил Алекс. – Если Генри согласится вас отпустить, он признает, что совершил какой-то проступок. А его отец никогда не позволит ему это сделать. Уильяма Ливингстона больше бы устроила смерть сына, чем пятно на его репутации.

– Но что, если он не умрет? – воскликнула Элиза. – Что, если умрете вы? Он ведь тоже солдат и тоже умеет стрелять. Что, если он убьет вас? Я могу смириться с тем, что он избежит наказания за это нападение, но ваша смерть – с ней я смириться не смогу. Пожалуйста, Алекс!

Гамильтон взглянул на нее, и внезапно девушка оказалась в его объятиях. Алекс не знал, сделала ли она первый шаг, или это был он. Сбывалось все, чего он хотел, о чем так мечтал. Элиза все еще не была замужем. Она принадлежала – все еще могла принадлежать – ему.

Он обернулся к Стивену.

– Вышвырните Ливингстона отсюда. Если попытается вернуться, убейте его.

Когда они остались вдвоем, Алекс наконец произнес слова, которые так долго носил в себе:

– О, моя милая, какая это была пытка! Мысль о том, что вы могли стать его женой, просто невыносима. Я должен был все сказать раньше, но боялся, что недостоин вас.

– Мой дорогой, – сказала она, – не отчаивайтесь, я сама разорву помолвку. – Она положила голову ему на грудь. – И убегу. Вы найдете меня, и мы поженимся тайно. Уедем далеко-далеко и будем жить за границей Штатов. В повозке или под открытым небом – мне все равно. Все равно, пока вы рядом.

Он нежно приподнял ее лицо и посмотрел прямо в глаза. Об этом мгновении Гамильтон мечтал с тех самых пор, как увидел ее в простом домашнем платье на балу ее матери. Он так ждал этого, и вот, наконец, их губы встретились.

Пусть всего на миг, но Алекс почувствовал, как усталость и холод покидают его тело.

Он целовал ее со всем пылом, и она таяла в его объятиях, отвечая на поцелуи с такой готовностью и нежностью, что Алекс был готов от счастья умереть на месте.

– Я буду рядом, Элиза, – сказал он охрипшим голосом. – Что бы ни случилось, я всегда буду рядом.

32. Лучшая из тетушек и лучшая из женщин

Резиденция Кокранов, Морристаун, штат Нью-Джерси

Апрель 1780 года

Последовавшая за этими событиями неделя выдалась очень напряженной.

Элизе удалось отложить свадьбу, сказавшись больной. Помогло то, что тетушка Гертруда была самой известной сиделкой во всей Континентальной армии, а дядя, хоть и отсутствующий, был личным врачом главнокомандующего. Ни у кого не возникло подозрений на ее счет, к тому же Элизу настолько потрясло случившееся, что она не могла встать с постели на следующее утро и несколько дней не выходила из комнаты. Девушка вздрагивала каждый раз, услышав громкий шум.

– Какая низость! – услышав всю историю, заявила тетушка Гертруда, немного смущенная тем, что выпитое вино помешало ей проснуться вовремя. Они собрались в гостиной через полтора дня после происшествия, обсудить, что делать дальше. – За всю свою жизнь я ни разу не слышала, чтобы джентльмен вел себя столь возмутительным образом. И ни слова от него – ни извинений, ни сообщения о расторжении помолвки. Ничего!

– Он не джентльмен, – заявил Стивен. – Мне ужасно хотелось самому вызвать его на дуэль.

– Ни в коем случае! – взвизгнула Пегги, заставив Элизу вздрогнуть. – Это нападение само по себе ужасно, а тут еще и возможность потерять вас!

– Совершенно согласна, – сказала Элиза. – Вы ведете себя самым достойным образом, мистер ван Ренсселер, но полковник Ливингстон последние четыре года служил в армии и, безусловно, поднаторел в дуэлях. Но что еще хуже, реши вы стреляться, причины вашего конфликта стали бы достоянием гласности, а мне невыносима сама мысль об этом.

– Весь этот разговор о дуэлях – просто чепуха, – вмешалась тетушка Гертруда. – Мальчишечьи игры. На самом деле, все довольно просто. Я напишу полковнику Ливингстону и потребую, чтобы он расторг вашу помолвку. У него не будет иного выбора. Этого требует честь.

Но, очевидно, выбор у Генри все же был – или у него не было чести, – потому что менее чем через час после того, как тетушка Гертруда отправила слугу с письмом в дом, снятый Ливингстонами, пришел ответ, написанный рукой самой Сюзанны Ливингстон.

Дорогая миссис Кокран,

Насколько я понимаю, позавчера вечером, когда мой сын и ваша племянница, возможно, излишне усердно отмечали канун предстоящего бракосочетания, имели место события, достойные сожаления.

Одним из печальных, но мало обсуждаемых последствий войны стал тот факт, что в отсутствие наших мужей и отцов в семьях не хватает твердой руки, и наши дети не воспитываются в той строгости, которая для этого потребна. Генри утверждает, что, когда он по ошибке зашел позавчера в дом вашего мужа – все белые дома похожи друг на друга, особенно когда ты в чужом городе, – его встретила ваша племянница в весьма откровенном наряде, который он, будучи в состоянии опьянения, принял за приглашение, которое ни одна леди не решится произнести вслух. Отсюда следует, что вина за сложившуюся ситуацию может быть возложена на обоих, и самым разумным с нашей стороны, в отсутствие глав наших семейств, было бы забыть об этом инциденте и заключить оговоренный союз. Я так понимаю, мисс Скайлер слегла с болезнью, но как только она встанет на ноги, самым горячим моим желанием будет провести церемонию бракосочетания и позволить нашим молодым людям самим разобраться в этом непростом деле.

Искренне ваша,

Миссис (Губернатор) Уильям Ливингстон.

– Из всех… – Пегги не смогла найти слов, когда тетушка Гертруда закончила читать письмо вслух им с Элизой. – Как она смеет намекать, что моя сестра сама виновата в том, что на нее напали?

– Она не намекает, сестра, – устало возразила Элиза, – а открыто заявляет. В конце концов, Генри – ее сын. Полагаю, это все объясняет…

– Перестань, – прервала ее тетушка Гертруда. – Никогда, слышишь, никогда не смей искать оправданий негодяю! Вся вина полностью лежит на нем, и любой, кто пытается его оправдать, пусть даже его собственная мать, виноват не меньше. «Миссис (Губернатор) Уильям Ливингстон». Какая непомерная заносчивость!

Сначала Элиза была потрясена, но затем, впервые после нападения, почувствовала любопытство. Она всегда знала, что тетушка Гертруда – женщина своеобразная и очень независимая, но даже не подозревала, что та может быть настолько жесткой. И теперь была весьма благодарна судьбе за то, что оказалась под защитой этой выдающейся дамы.

– Тогда давайте напишем маме и папе, – решила она. – Ответа придется ждать не менее недели, но мы всегда можем сказать, что мое состояние ухудшилось. Конечно, это ложь, но ложь во спасение, и я покаюсь в ней позже.

Письмо Скайлерам было тут же отправлено, как и второе, тайное, которое Элиза передала лакею, собравшемуся на почту с первым. Второе письмо предназначалось Алексу, но, к вящему беспокойству Элизы, Лоу принес его назад.

– Мне сказали, что полковника Гамильтона никто не видел со времени его возвращения из Эмбоя, – сказал лакей, тактично не упоминая о вечеринках, которые кончаются подобными катастрофами. – Говорят, генерал Вашингтон рвет и мечет. Весенняя кампания вот-вот начнется, а отсутствие полковника Гамильтона вносит серьезный разлад в работу штаба.

– Что? – с ужасом переспросила Элиза. – Никто не знает, куда пропал полковник Гамильтон?

– Боюсь, что нет, мисс Скайлер, но, если желаете, я могу продолжить расспросы.

– Будьте добры, – взмолилась Элиза, – но постарайтесь сделать все как можно незаметнее! Я не хочу усугублять и без того скандальную ситуацию, втягивая его в свои проблемы.

Лоу отсутствовал весь день и часть следующего, зато принес добрые вести. Перед самым рассветом, в среду, полковник Гамильтон был замечен на почтовой станции, где реквизировал одну из лошадей. Последний раз его видели скачущим на север.

– На север? – повторила Элиза. – Но у него нет знакомых на севере. Те друзья, которые сейчас в Соединенных Штатах, – полковник Лоуренс, генерал Лафайет, да и другие – они все на юге.

– Дежурный по станции сказал, полковник ни словом не намекнул на то, куда направляется, но спрашивал, где сможет поменять лошадей, и дежурный ответил, что следующая станция на почтовом тракте в Олбани – Бун-Таун.

Олбани? Может ли быть?.. Неужели Алекс собрался к… ее родителям? Однако Лоу продолжил свой рассказ:

– Еще, мисс Скайлер, дежурный рассказал мне, что полковник Гамильтон так и не добрался до Бун-Тауна, так что весьма вероятно, что он задавал этот вопрос, надеясь запутать следы.

Элиза не знала, что и думать. К тому же у нее было не так уж много времени на размышления, ведь на следующий день – в понедельник – к ней пришел довольно неожиданный посетитель: сам губернатор Уильям Ливингстон.

Он появился поздним утром. Пришел один, пешком, приветствуя по пути всех встречавшихся ему людей так, словно вышел на обычную утреннюю прогулку или начал подготовку к предвыборной кампании.

Но как только горничная проводила его в гостиную и тетушка Гертруда с Элизой присоединились к нему, все добродушие словно волной смыло.

– Миссис Кокран, – начал он, обращаясь к тетушке Гертруде, но при этом вперив обвиняющий взгляд в Элизу, – эта осада длится почти столько же, сколько оккупация Нью-Йорка британцами. Пора сдаваться.

– Сдаваться, говорите? – недоверчиво переспросила тетушка Гертруда. – Так вот о какой семейной жизни для своего сына вы мечтаете – с женой, которую он сперва пытался осквернить до свадьбы, а затем принудил к браку? Удивительно, как вам не стыдно даже произносить такое вслух.

– Миссис Кокран, – сказал губернатор напряженно, – из уважения к вашей с племянницей женской деликатности я не стану отвечать на эти обвинения так, как делаю это обычно. Но я должен настоять на том, чтобы вы не смели клеветать на моего сына даже в столь узком кругу. В конце концов, ему нужно беречь свою репутацию. То, что случилось, достойно сожаления, но это всего лишь проявление юношеского неблагоразумия, обостренного тяготами военного времени и действием алкоголя. Вы не можете полагать, что такое поведение характерно для моего сына и, тем более, для моей семьи.

– Не могу предположить ничего иного, – ответила тетушка Гертруда, говоря от имени Элизы. – Такое поведение не может считаться всего лишь случайностью, это проявление истинного характера мужчины.

– Мы говорим о моем сыне, миссис Кокран, – холодно заметил губернатор Ливингстон. – Я бы попросил вас следить за своими словами.

Но тетушка Гертруда была несгибаема.

– А я бы попросила вас следить за своими. Вы вырастили негодяя, сэр, и весь Морристаун об этом знает. Он велел перенести семерых раненых солдат из лазарета, чтобы устроить в нем свою холостяцкую вечеринку. В дом, о котором я с трудом могу заставить себя даже упомянуть, особенно в присутствии моей племянницы. Чудо, что ни один из них не умер.

– Но ведь, как вы и сказали, ни один из них не умер, да и мисс Скайлер не пострадала в упомянутый ранее вечер. Так позвольте моему сыну поступить по-рыцарски и жениться на ней, несмотря на ее довольно некрасивые попытки очернить его репутацию.

Тетушка Гертруда расхохоталась.

– Должна заметить, губернатор Ливингстон, я потрясена тем, что вы упомянули о рыцарстве сейчас, когда мы обсуждаем совершенно не рыцарское и, более того, недостойное поведение вашего сына. Что же до его репутации, то пьяница, мерзавец и грубиян, которого вы называете сыном, вполне способен сам запятнать свою честь, не прибегая к помощи двух хрупких женщин.

Лицо губернатора Ливингстона приобрело свекольный оттенок.

– Я услышал достаточно, – заявил он, с трудом контролируя голос. – Мисс Скайлер появится в моем доме в полдень четверга, ровно через неделю от первоначально назначенной даты, и станет женой моего сына, в присутствии его семьи и тех представителей ее семьи, что будут в этот момент в Морристауне. Это мое последнее слово.

– Или что? – наконец заговорила Элиза. – Вы потащите меня туда волоком? Могу представить, как это будет выглядеть.

Губернатор Ливингстон холодно посмотрел на нее.

– Думаете, в моем распоряжении нет средств убеждения, мисс Скайлер? Плачевное состояние финансов вашей семьи пока еще не общеизвестно, но могу вас заверить, я о нем осведомлен и способен уничтожить репутацию генерала Скайлера всего парой вовремя сказанных слов. Ваша старшая сестра уже вызвала скандал, сбежав с британским мошенником, которого многие считают шпионом короля Георга, а младшую сестру продали малышу ван Ренсселеру, чтобы спасти семейное состояние. Да и вы сами, как известно, крутили роман с полковником Гамильтоном до того самого момента, как объявили о помолвке с моим сыном. Думаете, кто-нибудь поверит, что вы не бросали своего любовника в погоне за деньгами нашей семьи? Может, у Скайлеров уже нельзя отнять состояние, по причине его отсутствия, но есть еще многие вещи, потерять которые будет не менее тяжело.

Элиза потеряла дар речи. Она могла лишь смотреть, как этот человек, один из могущественнейших в штате Нью-Джерси, угрожает уничтожить всю ее семью из-за мелочной обиды.

Тетушка Гертруда также не произнесла ни слова. Вместо этого она встала и направилась к небольшому секретеру у дальней стены. Открыв один из его ящичков, она вытащила шкатулку, которую Элиза сразу же узнала. В этой шкатулке тетушка хранила свои медицинские инструменты – именно в ней она как-то держала все необходимое для прививок от оспы. Сейчас тетя ее открыла и вытащила небольшой пузырек – весьма похожий на тот, в котором хранился порошок для прививок.

Затем обернулась и не спеша направилась к губернатору.

– Знаете ли вы, что это, губернатор Ливингстон?

– Откуда я могу это знать? – высокомерно ответил тот.

– Действительно, откуда? Несмотря на ваш высокий пост, в некоторых вопросах вы остаетесь чудовищно необразованным человеком. Это, – продолжила тетушка Гертруда, с улыбкой поднимая пузырек, – порошок с микробами чумы.

Губернатор Ливингстон охнул и отступил.

– Мадам! Вы, должно быть, смеетесь.

– Смеюсь? Скорее, злюсь. Злюсь на то, что вы пришли в мой дом и смеете так нагло разговаривать с моей племянницей. Это намного более недостойно, чем поведение вашего сына. Нет никаких сомнений, от кого это в нем. Итак, я не желаю больше видеть вас в своем доме. Убирайтесь сию секунду, или я открою этот флакон и высыплю его содержимое вам в лицо.

Губернатор Ливингстон подскочил и отодвинулся за спинку кресла.

– Вы не посмеете!

– Думаете? Вы попытались загнать в угол курицу-наседку. Каждому известно, что нет в мире никого опаснее матери, защищающей своего ребенка, а я считаю Элизу дочерью, которой у меня никогда не было.

– Мадам, умоляю вас…

– Я старая женщина, – перебила тетушка Гертруда губернатора. – В последнее время у меня начинают трястись руки, а учитывая мое взвинченное состояние, может случиться непоправимое. Предлагаю вам удалиться, пока до этого не дошло.

Губернатор на секунду замешкался, а затем развернулся и выскочил за дверь.

Женщина с улыбкой повернулась к племяннице. Элиза с ужасом уставилась на пузырек, который та беззаботно сжимала в руке.

– Тетушка Гертруда! Молю вас, будьте осторожны!

– Успокойся, дорогая, это просто нюхательные соли.

Мгновение девушка неверяще смотрела на женщину, а затем с облегчением рухнула на диван.

– Тетушка, вы – героиня! Что бы ни случилось, я навсегда сохраню это воспоминание.

– Не уверена, что это надолго удержит губернатора. Поскорее бы пришел ответ от генерала Скайлера. Ведь это все, что женщина может сделать в одиночку.

Элиза кивнула, но думала при этом совсем не о родителях.

«Где же Алекс? – в тысячный раз задавалась она вопросом. – Как мог он покинуть меня сейчас, когда так нужен?»

Словно прочитав ее мысли, в гостиную вошел Лоу. На его лице было написано беспокойство.

– Слушаю, Лоу, в чем дело? – требовательно спросила тетушка Гертруда.

Тот поморщился.

– Я просто подумал, что мисс Скайлер захочет узнать новости: лошадь полковника Гамильтона, взятую на нашей почтовой станции, нашли вчера.

– Нашли? Что значит нашли?

– Лошадь вернулась на почтовую станцию Бун-Тауна. Она была под седлом, но без всадника. Боюсь, мисс… боюсь, на седле были заметны следы крови.

33. Засада

Почтовый тракт перед Бун-Тауном, штат Нью-Джерси

Апрель 1780 года

После четырех лет службы в армии Алекс научился немного разбираться в людях – в хороших плохих, героях и негодяях. Он встречал таких, как Генри Ливингстон, прежде и знал, что, проснувшись утром, негодяй если и вспомнит о вчерашнем, то найдет возможность обвинить в случившемся Элизу или алкоголь. Кого угодно, кроме себя. То есть не было ни малейшей надежды, что такой человек, как Генри Ливингстон, совершит достойный поступок и освободит оскорбленную девушку от данного ему слова. Ливингстоны были весьма уважаемой семьей, но, возможно, излишне гордой. Они тоже предпочли бы скрыть все произошедшее, нежели признать допущенную ошибку. Нет, если кто и мог положить конец этой ужасной помолвке, так это сами Скайлеры.

И лишь от него зависело, смогут ли они сделать это вовремя.

От Морристауна до Олбани было около 140 миль. Если Алекс будет скакать день и ночь, то к вечеру четверга он доберется до «Угодий». Однако ему придется часто менять лошадей, а значит, реквизировать их. На почтовых станциях их должно быть достаточно, чтобы полковник из штаба самого генерала Вашингтона мог взять одну, пользуясь своим званием. Когда все это закончится, его, несомненно, будет ждать суровое наказание, но это последний шанс завоевать Элизу. Ради этого он был готов рискнуть всем, даже карьерой.

Ему пришлось десять минут стучать, прежде чем служащий почтовой станции открыл дверь, и еще десять минут объяснять, что ему нужно, и доказывать, что он не примет ответ «нет». Десять минут спустя Гамильтон уже сидел на сером арабском жеребце – самом быстром в конюшне, по словам служащего. Луна в третьей четверти освещала дорогу, которую лошадь, судя по всему, неплохо знала. Алекс тоже хорошо ее изучил. Именно этим маршрутом он проезжал почти каждый день в феврале, когда ждал приезда Элизы. Мужчина поудобнее устроился в седле и опустил поводья. Гамильтон бодрствовал уже почти восемнадцать часов, проехал около тридцати миль, возвращаясь из Эмбоя, и успел дважды промокнуть под дождем. Он был измотанным, больным и замерзшим, но чередующиеся волны гнева и страсти заставляли его двигаться вперед. Прошел час, за ним другой. Луна опустилась к горизонту, и небо на востоке посветлело. Еще не рассвет, а лишь его предвестник.

Алекс не помнил, видел ли, как на дороге перед ним появились всадники. Позже полковник понял, что они, скорее всего, выехали из густого леса, подходящего к дороге с запада, и пересекали ее, чтобы найти укрытие с другой ее стороны, но, увидев их впервые, молодой офицер подумал, что эти люди появляются прямо из воздуха.

«Я, должно быть, заснул», –  мелькнула на краю сознания мысль.

Всадники, похоже, удивились его появлению ничуть не меньше. Они остановились и, хотя морды лошадей смотрели на запад, все как один повернулись к нему. Тут офицер заметил, что их лица скрыты платками.

Бандиты!

Он резко остановил коня, но было уже слишком поздно. Всадники подхлестнули лошадей, и, прежде чем он успел развернуться, устремились к нему. Полковник заметил, как они на ходу целятся в него из ружей, и успел пригнуться к лошадиной шее как раз вовремя. Раздался звук выстрела, и над его ухом просвистела пуля. Мгновение спустя он почувствовал острую боль в плече и понял, что пролетевшая пуля, похоже, оцарапала его.

Стрелявший не смог бы зарядить ружье, не сходя с лошади, но оставались еще двое. Алекс знал, что, сидя на лошади, представляет собой легкую мишень, поэтому скатился с коня, спрятавшись за ним от нападавших. Животное забеспокоилось, но осталось на месте, позволив Гамильтону вытащить свое ружье. Он быстро вышел из-под прикрытия лошади, прицелился в одного из двух бандитов и выстрелил. Кровь веером разлетелась вокруг головы грабителя, и он вывалился из седла.

Когда тот упал, его шинель распахнулась, и Алекс заметил под ней кусок красного мундира.

Красноспинные! Они, должно быть, отправились в рейд из своего лагеря на острове Манхэттен. Забраться так далеко было невероятно отчаянным поступком. Похоже, они отправились в путь по серьезной причине.

Теперь у него оставалось два противника. Алекс по-прежнему старался укрыться от них за спиной лошади, особенно от того, чье ружье все еще было заряжено; пока они огибали его коня, полковник наугад ткнул штыком, закрепленным на ружье. Он не попал во всадника, но почувствовал, как штык погрузился в лошадиный круп. Животное не столько пострадало, сколько испугалось, и от шока взбрыкнуло задними ногами, отправив ездока на землю.

Алекс не медлил. Упав на одно колено, он проткнул штыком распростертое на земле тело нападавшего, и тот выронил ружье. Гамильтон не был уверен, заряжено ли оно, но тем не менее отбросил свое и схватил оружие убитого. Последний противник кружил в отдалении, держа ружье перед собой, как копье, и явно не собираясь пускать его в ход.

Алекс понял, что у него в руках оказалось единственное заряженное ружье. Он прижал его к плечу и навел на бандита. Тот поскакал прямо на него, оглушая грохотом подков. Гамильтон подождал, чтобы наверняка не промазать, а затем выстрелил. Всадник вылетел из седла, словно его сдернули арканом. Лошадь, однако, неслась вперед, и Алексу пришлось броситься прочь с ее пути. Он неудачно приземлился на раненое плечо, которое ныло и пульсировало одновременно.

С трудом заставив себя подняться, мужчина нашарил оружие. Но в нем не было необходимости: трое поверженных лежали на дороге, и ни один из них не шевелился. Конь Алекса ускакал, но лошади двух нападавших остались на месте. И пусть ему отчаянно хотелось вернуться к своей миссии, он знал, что не выполнит свой долг, если хотя бы не обыщет нападавших, поскольку они, определенно, были шпионами.

У двоих не нашлось ничего, кроме обычного солдатского снаряжения, но у третьего в рукаве оказалась пачка писем, одно из которых было запечатано сургучом с печатью Континентальной армии. Во всей армии едва ли нашлось больше дюжины офицеров, которые могли бы ее использовать. Это было не в его компетенции – и, возможно, даже вне его полномочий, – но Алекс не удержался и вскрыл письмо. «Дорогой майор Андре», – прочитал он и увидел список передвижений американских войск. Но самым большим потрясением стала для него подпись в конце письма: «С наилучшими пожеланиями, генерал Бенедикт Арнольд».

Алекс не мог поверить тому, что обнаружил. Свидетельство измены одного из наиболее почитаемых героев Америки. К тому же здесь замешан, ни много ни мало, майор Андре, красавчик-британец, который вскружил Элизе голову на том самом балу, на котором Александр Гамильтон с ней познакомился. Он не мог поверить, что ему удалось наткнуться на такие важные документы, и понимал, что должен немедленно доложить о находке. Но важное дело звало его на север. Решив, что у Андре связаны руки без убитых им шпионов, Алекс решил, что еще есть день или два до того, как его молчание перейдет в пренебрежение долгом. Да и кому, как не другому генералу, лучше всего доложить об измене?

Прихрамывая и ругаясь сквозь зубы, он добрался до ближайшей лошади. Несмотря на то что ноздри коня трепетали, чуя кровь, отменная выучка не позволила ему тронуться с места, и животное лишь напряженно следило за подходящим человеком. Алекс обнаружил, что не может использовать правую руку, дабы взобраться на коня, и вынужден был использовать левую, однако это не помешало ему в конце концов оказаться в седле, все еще хранящем тепло тела предыдущего всадника.

Он еще раз окинул взглядом тела трех шпионов, раскинувшиеся на дороге.

– Никто никогда не поверит в это, – сказал он, пришпоривая коня, чтобы перепрыгнуть один из трупов, и продолжил свой путь на север.

* * *

Первым, что Алекс понял, проснувшись, было то, что он лежит на удивительно мягкой пуховой перине. Плечо болело, а перед глазами плыло, но, когда он смог сфокусироваться, взгляду предстала прекрасно отделанная и обставленная спальня, принадлежащая мальчику, судя по разбросанной тут и там одежде, а также по висящим над кроватью мушкету и сабле.

– Ты не спишь? – спросил голос.

Алекс повернулся. Хотя он никогда раньше не видел этого мальчика лет одиннадцати-двенадцати, судя по внешности, узнал бы его где угодно. У мальчишки было типичное лицо Скайлеров: серо-голубые глаза, высокий лоб и аккуратные, почти тонкие губы. Это, должно быть, Филипп-младший.

Алекс слабо кивнул.

– Как… – его голос прервался, и он не сразу смог заговорить снова, – как я сюда попал?

Филипп, побледнев, впился в него взглядом, а затем закричал:

– Папа! Дезертир проснулся!

34. Невеста, не сумевшая сбежать

Улица перед домом губернатора, Морристаун, штат Нью-Джерси

Апрель 1780 года

Стук в дверь был таким тихим, что походил на шуршание мыши под полом, но для Элизы он прозвучал как удары топора по стволу двухсотлетнего дуба. Пока дверь ее спальни оставалась закрытой, она находилась в безопасности и была Элизой Скайлер, у которой вся жизнь впереди. Но как только дверь откроется, она станет Элизой Ливингстон, которая будет считать дни до смерти.

– Элиза… дорогая. – Голос тетушки Гертруды был мягким, но терзал уши племянницы. – Время.

Девушка оглядела свое отражение в трех высоких зеркалах, доставленных Лоу по приказу Китти. Подруга принесла и платье из кремового муара, с огромным кринолином, которое не выглядело блекло лишь благодаря зеленой вышивке на верхней юбке и изумрудному подъюбнику из мокрого шелка. Оно походило на пустыню после дождя, где, как Элиза читала, раз в год зеленые побеги пробивали пески, чтобы распуститься, отцвести и погибнуть всего за один день. Корсет – первый за довольно продолжительное время (может быть, несколько месяцев, а может, и год) – сделал ее талию почти такой же тонкой, как у Пегги, а декольте было намного смелее, чем она обычно носила. Девушка инстинктивно потянулась за шалью, но Китти слегка шлепнула ее по рукам. Слегка, но весьма решительно.

– Не сегодня, – заявила подруга, припудривая декольте Элизы. – Сегодня ты станешь женщиной и должна с гордостью показать себя.

Парик, принадлежавший Китти, был немного занижен, поскольку Элиза не могла стоять ровно с такой башней на голове, и все равно казался выше, чем любой из тех, что она носила. Украшенная перьями шляпка, по мнению Элизы, смотрелась на его верхушке смешно, но Китти заявила, что шляпка напоминает хохолок какой-то экзотической птицы.

– Попугая? – шепнула Элиза, вспомнив парик Пегги с вечеринки на прошлой неделе.

– Ты – кукушка! – рассмеялась Китти и шутливо шлепнула Элизу гребнем, которым начесывала ее парик. Шутливо, но весьма ощутимо. – А теперь смотри!

Она развернула Элизабет к зеркалам, установленным так, чтобы видеть себя с трех сторон. Невеста была похожа на собственный портрет, написанный художником по памяти. Не отразив ее индивидуальность, он просто создал образ женственности – пышные бедра, тонкая талия, полная грудь, алые губы – и разбавил все это чертами той, что когда-то была Элизой Скайлер.

– Я не похожа на себя.

– Именно! – воскликнула Китти. – Разве это не грандиозно?!

Элиза встретила в зеркале взгляд подруги детства.

– Скажи мне, это больно?

Китти нахмурила брови, но тут же натянуто улыбнулась.

– Ты о секретах супружеского ложа? Тысячи поколений женщин вынесли это. Уверена, и ты справишься.

– Нет, – возразила Элиза, взяв бывшую подругу за руку, – я хочу узнать, больно ли прятать малейший проблеск индивидуальности и самоуважения под ярдами шелка, под пудрой и улыбками, которые никогда, как бы ты ни старалась, не отражаются в твоих глазах?

Улыбка застыла на лице Китти, не отражаясь, как и сказала Элиза, в ее глазах, полных холода и осуждения.

– Ты переволновалась, – заявила она, выдернув руку. – Тебе нужно немного побыть одной.

* * *

Элиза сидела в своей спальне, прислушиваясь к осторожным шагам в коридоре, приглушенным голосам женщин, собирающихся на церемонию, и горничных, готовящих дом к приему гостей после нее. Трижды она слышала стук в дверь, и трижды кто-нибудь – сначала Пегги, затем Стивен и, наконец, тетя Гертруда – просили кого-то оставить Элизу в покое.

– Она выйдет, когда придет время, – сказала тетя Гертруда.

И вот время пришло.

* * *

Дверная ручка повернулась; дверь приоткрылась.

– Элиза, дорогая! Экипаж ждет внизу.

Исчезла та женщина, которая махала флакончиком с ароматическими солями пред лицом губернатора Ливингстона, утверждая, что там микробы чумы. Прошлой ночью тетя сказала Элизе, что хороший солдат обязательно должен понимать, когда битва проиграна. Элиза возразила, что это не битва: она проиграла целую войну.

– Возможно, – не стала спорить тетушка Гертруда, – но будут и другие битвы, и другие войны, а значит, нужно сохранить для них силы.

Тетушка протянула Элизе руку в перчатке. Та встала и позволила вывести себя, как маленькую девочку, в холл, где выстроившиеся в два ряда слуги изо всех сил пытались удержать на лицах улыбки. Элизабет кивала им, пока тетушка вела ее мимо, а затем по лестнице, к ожидавшим внизу Пегги и Стивену, на лицах которых застыли еще более фальшивые улыбки. Дверь была открыта, и в проем золотым потоком струился солнечный свет. В конце парадной дорожки, прямо у ворот, ждал четырехколесный экипаж с красной отделкой. Верх был откинут, чтобы весь город мог видеть, как ее везут к жениху.

Она позволила ливрейному лакею, которого не узнала, отвести ее вниз по ступенькам и подсадить в экипаж. Это был, без сомнения, один из слуг Ливингстонов. Тетушку Гертруду усадили подле нее, кучер щелкнул кнутом, и экипаж, слегка дернувшись, тронулся с места. Дом Ливингстонов, где должна была состояться церемония, находился в другой стороне, но экипаж весело покатил по Пайн-стрит, а затем свернул на Дюмон, направляясь в парк, чтобы выставить невесту на всеобщее обозрение.

– Предстоящая свадебная церемония – лишь видимость, – обреченно произнесла Элиза. – На самом деле, меня ждет пожизненное заключение.

Тетушка Гертруда утешающе положила руку на колено племянницы.

Казалось, весна тоже стала соучастницей этого фарса, потому что день выдался на редкость славный. Воздух все еще был свеж, но легкий ветерок нес с собой намек на теплые дни, и, хотя солнце больше светило, чем грело, оно все же сияло на небе, в котором кружили птицы – от ястребов до уток, голубей, соек и зябликов. Они парили, кувыркались и рассекали крыльями чистый воздух, распевая весенние песни. На деревьях в городском парке набухли почки, которые, казалось, в любую секунду могут выпустить листья, а берега пруда покрылись золотистым ковром из одуванчиков, чьи головки отражались в темной воде сотнями маленьких солнц.

Овцы щипали свежую травку, цыплята клевали зернышки, а свиньи, готовые вот-вот разродиться множеством крошечных поросят, рылись в заболоченной части пруда. В парке было около полудюжины горожан, в том числе несколько горничных и лакеев, отправленных с поручениями, и столько же солдат; все они бросали свои дела, чтобы с улыбкой помахать счастливице, готовящейся войти в самую влиятельную семью штата.

– Вон тот вяз, – заговорила Элиза, глядя мимо доброжелателей и указывая куда-то за их спины, – с крепким, горизонтальным суком, похожий на солдата с ружьем на плече. Это ведь на нем вешают осужденных, да?

– Элиза, пожалуйста, – взмолилась тетушка Гертруда, – ты все лишь усложняешь.

Круг по парку был завершен, и экипаж снова повернул на Саут-стрит. Уже видны были белые особняки, изысканные и аккуратные, с распахнутыми в честь яркого весеннего дня ставнями. Огромная, пестрая и пушистая кошка размером с енота, с рыжим пятном на одном глазу и черным – на другом, уселась на столбе забора и лениво умывалась, провожая взглядом экипаж Элизы.

– О, я так люблю пушистых кошек! – воскликнула тетушка Гертруда, глядя на безмятежное животное. – Они греют лучше муфты в холодный зимний день. Конечно, часто шалят, но эта кошечка наверняка воспитана как принцесса. Хозяева так ее любят!

– Мама несколько лет подряд пыталась завести кошек в «Угодьях», – сказала Элиза, – но их убивали лисы. Не думаю, что они убивали ради еды. Скорее, чтобы насолить маме.

– Ты не можешь винить мать за это, Элиза. Ты же знаешь, она хочет для тебя самого лучшего.

– Правда? Она продала меня тому, кто смог больше заплатить, и даже не смогла набраться храбрости, чтобы своими глазами взглянуть на результат торгов.

– Путь от Олбани занял бы не меньше трех дней, а учитывая ненастную погоду этой весной, полагаю, дорога отняла бы намного больше времени. И я слышала рассказы о британских налетчиках, не боящихся нападать даже на охраняемые почтовые кареты. Ты бы на самом деле хотела, чтобы мать, рискуя жизнью, приехала посмотреть, как ты произносишь несколько слов перед священником?

– Я думаю, она должна была приехать и посмотреть, что натворила. И папа тоже. Это самое малое, что они могли бы сделать.

– Тише. Мы на месте.

Экипаж остановился перед огромным белым особняком, который, сказать по правде, не отличался от любого другого дома в Морристауне и даже в Нью-Джерси, не считая того, что был чуть больше, окна – чуть шире, а фронтон – чуть вычурнее. Там, где раньше Элиза видела мелкие особенности, которые отражали различия во вкусах хозяев домов, теперь находила лишь повторение одного и того же лейтмотива, и он был таков – подчинись или убирайся.

Посмотрите на нее! После всех разговоров о том, что она сама себе хозяйка, что сама выберет свою дорогу, позволила превратить себя в овцу, которую стригут и стригут до тех пор, пока шерсть не портится и она заканчивает свою жизнь в горшке для рагу.

Тетушка Гертруда выбралась из экипажа при помощи лакея и теперь протягивала руку Элизе.

– Идем, дорогая.

– Нет.

– Элиза, пожалуйста! Так все и должно быть.

– Нет, – повторила Элиза. – Я не сдамся на милость судьбы.

– Тогда ты отдашь свою семью на растерзание их судьбе, – сказала тетушка Гертруда. – Ты такая эгоистка, что пожертвуешь матерью, отцом, всеми братьями и сестрами, лишь бы не выходить замуж за нелюбимого? Думаешь, к тебе посватается хоть один достойный человек после такого скандала?

– Неужели они настолько малодушны, что готовы продать собственную дочь? Говорю вам, я этого не сделаю.

– Элиза! – раздался другой голос. – Элиза, постой!

Девушка обернулась. В начале аллеи она заметила еще один экипаж, обшитый деревом и покрытый грязью, словно он только что преодолел огромное расстояние. Дверь распахнулась, и фигура в синем сюртуке вывалилась из экипажа так неуклюже, что тот закачался, словно шлюпка в кильватере китобойного судна. Вышедший споткнулся и едва не упал, уронив с головы треуголку и открыв копну рыжих волос.

– Эт… этого не может быть, – выдохнула Элиза.

Рыжеволосый человек поднял голову, и она встретилась взглядом с самыми голубыми в мире глазами, растопившими ее сердце.

– Элиза, постой! Я здесь!

– Алекс? – спросила девушка, боясь поверить своим глазам.

И все же она встала – нет, вскочила – и, оттолкнув руки тетушки и лакея, протиснула свои широкие юбки через узкую дверцу экипажа так быстро, что услышала звук рвущейся ткани. Преодолев дверцу, девушка спрыгнула на плиты парадной дорожки Ливингстонов.

– Алекс? – повторила она. – Это правда ты?

Его лицо пылало, и сам он казался похудевшим; правую руку полковник берег, словно она беспокоила его. Ладони были такими горячими, что Элиза чувствовала их жар через две пары перчаток – его и свои.

– Это я, – сказал он. – Я здесь. Тебе не нужно выходить за него. Ты должна… вот… – Он медленно опустился на одно колено. – Элизабет Скайлер, моя дорогая Элиза, моя единственная Бетси, вы станете моей женой?

Когда Алекс преклонил колено, Элиза заметила, что из экипажа выбрались еще два человека. Ее родители. Генерал и миссис Скайлер, глядящие на нее с мрачными, но решительными улыбками на лицах.

Элиза встретилась глазами с матерью. Та напряженно посмотрела в ответ, а затем кивнула.

Девушка перевела взгляд на Алекса, в глазах которого читались одновременно обожание, тревога и ликование. Она открыла рот, чтобы ответить, но не издала ни звука.

35. А вот и жених!

Резиденция Кокранов, Морристаун, штат Нью-Джерси

Апрель 1780 года

– Но как вы… То есть вы просто исчезли… а затем нашли вашу лошадь, в крови… и я писала, но никто не ответил… а губернатор Ливингстон был таким, таким…

– Все хорошо, Элиза, все хорошо. – Алекс опустился на ковер и гладил руку девушки, лежащей на диване в гостиной тетушки Гертруды. – Теперь я здесь и все объясню. Или, скорее, объяснит ваша мать, потому что, боюсь, сам я многого не помню.

– Не помните? – переспросила Элиза, нахмурившись. – Не понимаю.

Круглое лицо Кэтрин Скайлер попало в поле зрения дочери.

– О, Элиза, когда этот бедный мальчик добрался до «Угодий», он бредил и даже не понимал, где находится. Сказать по правде, я понятия не имею, как он нас нашел. Должно быть, на то была воля Господа.

– Вы проскакали весь путь до Олбани и обратно? За семь дней?

– Вообще-то, за четыре, – уточнила миссис Скайлер. – Остальные три дня он провел в постели, где ему и следовало бы оставаться, если вас интересует мое мнение.

– Я почти здоров, миссис Скайлер, и все благодаря вашей заботе.

– Вы действительно выглядите осунувшимся, – заметила Элиза. – Но, пожалуйста, расскажите мне, что случилось? Почему вы сбежали? И как случилось, что оказались в таком тяжелом состоянии и три дня пролежали в доме моих родителей?

Алекс пожал плечами и пересел в соседнее с диваном кресло, так и не выпустив руку возлюбленной.

– Я знал, что вы разорвете помолвку с полковником Ливингстоном лишь при одном условии – получив разрешение от родителей. И знал, что единственный способ добиться этого – рассказать им, правдиво, без присущей женской переписке иносказательности, каким негодяем он на самом деле является. Поэтому я реквизировал коня на почтовой станции и отправился в путь. Как вы помните, в тот день шел дождь, а до этого я уже провел около шести часов в седле, возвращаясь из города Эмбой, и бодрствовал порядка восемнадцати часов, поэтому постепенно сдался на милость дождю и усталости.

– А затем попали в засаду этих британских драгунов. Как я и говорила, это чудо, что вам вообще удалось до нас добраться, – снова вмешалась миссис Скайлер.

– В засаду! – вскрикнула Элиза.

Даже будь Алексу позволено рассказать о раскрытом им преступном сговоре генерала Арнольда и майора Андре, он не смог бы найти для этого слов. Он даже не был до конца убежден, что все это ему не привиделось.

– Ваш отец уже все уладил, – мягко успокоил он Элизу. – Достаточно сказать, что виновников призовут к ответу, и их позор останется в истории.

– Вы ранены? – спросила Элиза. – Мне показалось, что ранее вы поддерживали одну руку.

– Просто царапина, – заверил Алекс, отпустив ладонь девушки, чтобы осторожно потереть рану, и тут же снова взяв ее.

Струп натягивал кожу, когда он поднимал руку, но мышцы не были задеты. Через неделю или две полковник, скорее всего, даже и не вспомнит о порезе. Само нападение уже стиралось из памяти, заслоненное стеной усталости и лихорадки.

– Так на седле вашей лошади все-таки была ваша кровь? Но как случилось, что она вернулась на почтовую станцию без вас?

– Ее напугали выстрелы, и она сбежала, вернувшись домой самостоятельно. Мне удалось поймать одну из лошадей напавших на меня британцев. Я добрался до почтовой станции Слот Хаус в Потате, а затем и до Олбани.

– Вы, что, ни разу не ложились спать за всю дорогу?! – недоверчиво спросила Элиза.

– Не в кровать, – сказал Алекс. – Однако в какие-то моменты я засыпал прямо в седле.

– К тому моменту, как он добрался до нас, – вступила миссис Скайлер, – то едва помнил, как его зовут и зачем приехал. Говорю тебе, полковник так сильно бредил, что я боялась, как бы горячка не перекинулась на мозг и он не впал в полное беспамятство, но, похоже, это были последствия трех дней без сна и нормальной еды, с ноющей раной, на ужасном холоде.

– Мне сказали, что я проспал два дня, – смущенно признался Алекс. – Простите меня за это, дорогая Элиза.

– О, чепуха, – возразила девушка, сжав его руку. – Поверить не могу, что вы рисковали жизнью ради меня!

– Я бы рискнул ею еще тысячу раз, если бы это помогло завоевать ваше сердце.

Миссис Скайлер прокашлялась, привлекая к себе внимание.

– Пока он спал, пришло письмо от твоей тети Кокран, но, признаюсь, мы с твоим отцом решили, что это скорее выдумки невесты поневоле, чем злой умысел мерзкого развратника. Само собой, мы не слышали ничего, что позволило бы заподозрить полковника Ливингстона в неджентльменском поведении, иначе никогда бы не дали согласие на помолвку. – Алекс видел, как миссис Скайлер смотрит в глаза дочери с отчаянной серьезностью. – Я искренне надеюсь, что ты веришь мне, дочь.

– Генри всегда был слабым мальчиком, – сказала Элиза ровно, не прощая, но и не обвиняя мать, – но он не был и развратником, как вы сказали. Полагаю, то время, что он провел в армии, не закалило его, как большинство наших солдат. Но вы могли этого и не знать. Он служил в Коннектикуте и на побережье Массачусетса, вдали от Олбани, и уж тем более от Нью-Джерси и Филадельфии.

Это не было похоже на прощение, но миссис Скайлер, казалось, хватило и этого.

– Мы хотели написать тебе, но затем проснулся мистер Гамильтон, рассказал все подробности и убедил в том, что нам нужно приехать лично и отменить свадьбу. Полковник настаивал на том, чтобы сопровождать нас, но доктор сказал, что пациент еще недостаточно здоров. Нам удалось убедить его провести в постели еще один день, но затем он заявил, что отправится без нас, и твоему отцу пришлось реквизировать экипаж, чтобы мы могли приехать все вместе. Мы надеялись, твоей тете Кокран удастся отложить свадьбу до тех пор, пока не придет весточка от нас или не прибудем мы сами.

– Тетушка Гертруда была неподражаема, – заявила Элиза. – Подозреваю, что губернатор Ливингстон никогда больше не решится войти в ее дом.

Алекс оглянулся на миссис Кокран, крутившую в одной руке крохотный бутылек с ароматическими солями, которые помогли привести Элизу в чувство. Тетушка поймала его взгляд и подмигнула.

В этот момент щелкнула входная дверь, и секунду спустя генерал Скайлер ворвался в гостиную.

– Все решено, – заявил он, сбросив шляпу и пальто и передав их слуге в прихожей. Затем прикрыл за собой дверь и устроился в кресле неподалеку от жены. – Я убедил губернатора и полковника Ливингстонов освободить тебя от помолвки и оставить все случившееся строго в семейном кругу. В обмен на это полковник Ливингстон не пойдет под трибунал за бездушный и безответственный приказ переместить больных из лазарета ради его холостяцкой вечеринки, поставивший под угрозу жизни семерых солдат Континентальной армии. А его его недостойные и отвратительные действия по отношению к леди останутся известны только пострадавшей стороне и ее семье. – Он посмотрел на дочь с равной степенью нежности и гнева. – Хотя я бы предпочел пристрелить его сам, чтобы восстановить хоть подобие справедливости.

– Такой негодяй, как он, рано или поздно получит свое, – с отвращением произнес Алекс. – Но мне тоже жаль, что тем, кто отмерит ему наказание, буду не я.

– Все это позади, – сказал генерал Скайлер, – а впереди лишь светлое будущее. Если, конечно, вы по-прежнему будете рядом с Элизой, – добавил он, подмигнув дочери.

– Что? – переспросила девушка.

– Полковник Гамильтон задал тебе вопрос, – пояснил генерал Скайлер, – прежде, чем ты так невежливо лишилась сознания прямо у него на руках.

– О, я бы не назвала это невежливым, – возразила миссис Скайлер мужу. – Скорее, очаровательным.

– Неважно, очаровательным или невежливым, но ей не стоило заставлять парня столько ждать! – Генерал Скайлер весело хмыкнул. – И бедняга со мной согласен.

Алекс поддержал его, с надеждой взглянув на Элизу.

– Ч-что? – снова запнулась девушка. – Я имею в виду… – Она с беспокойством взглянула на родителей, задержав взгляд на матери. – Можно? Мне казалось, вы были против.

– Есть семьи, чье величие происходит из прошлого, из их наследия, – ответила миссис Скайлер. – Это достойно восхищения, ведь именно традиции связывают нас в единое общество. Но есть и другие семьи, и другие нации, чье величие лежит в будущем развитии, и пусть его сложнее распознать, чем авторитет знатных семей, значительность гербов, титулов и рангов, но оно не менее, если не более, ценно и достойно восхищения.

Генерал Скайлер обнял жену, притянув ее ближе к себе.

– Миссис Скайлер пытается сказать, – добавил он, – что Скайлеры почтут за честь породниться с таким замечательным и достойным человеком, как полковник Гамильтон.

– Так я могу выйти за него? – спросила Элиза, глядя то на родителей, то на Алекса. – Я могу сказать «да»?

– Лучше бы тебе так и сделать, – проворчала миссис Скайлер, – иначе я тебя никогда не прощу.

Элиза повернулась к Алексу. Тот почувствовал, что теряет контроль над своим телом. Единственным, что держало его на земле, была ладонь Элизы в его руке.

– Тогда да! – воскликнула девушка. – Да, да и да, я стану вашей женой! Да! Да! Да!

36. Жена бедняка

Сад резиденции Кокранов, Морристаун, штат Нью-Джерси

Август 1780 год

Всю жизнь прошлое Алекса тянулось за ним как тяжелая, ржавая цепь. Он был открытым человеком, которому нечего скрывать, но понимал всю ненадежность положения чужака. Со времен своей нелегкой юности ему необходимо было найти точку опоры в респектабельном обществе. Благодаря ли живости его пера или храбрости на поле боя, он хотел собственными силами заслужить себе значимое место в Новом Свете.

Ему действительно удалось погреться у костра славы генерала Вашингтона, а теперь еще и практически войти в высшее общество в качестве члена семьи Скайлеров. И все же, добившись места правой руки генерала Вашингтона и почти став зятем генерала Скайлера, он не смог избавиться от сомнений, грызущих его с самого детства. Станут ли люди думать, будто он женился на одной из дочерей Скайлеров, чтобы получить доступ к их связям и деньгам? Как может Элиза Скайлер быть настолько уверенной, что он обеспечит ей достойное существование?

Он написал Элизабет горы писем и посвятил стихотворение, которое она носила в медальоне на шее. Ее письма к нему, так же как и его к ней, были полны любви, предвкушения и радостной нежности. Он ощущал себя счастливейшим человеком в мире.

Их венчание назначили на декабрь, когда должно было наступить зимнее затишье в военных действиях и Алекс смог бы взять несколько недель отпуска на свадьбу и последующий медовый месяц. Но сейчас шел август, и если в любви Элизы он не сомневался, то хотел быть также уверен и в том, что она знает, на что идет.

Взяв несколько дней отпуска, чтобы повидать свою возлюбленную, он вернулся в Морристаун, готовый раскрыть невесте свое сердце.

Элиза зарылась руками в землю, радуясь, что может погреться на солнце в маленьком огородике тетушки Гертруды в этот погожий день. Алекс внезапно вернулся с фронта нынешним утром и только что проводил ее домой из церкви. В поисках остатков зелени, которую можно было бы подать к столу тетушки, девушка обнаружила маленькие зеленые огурчики, которые оставили на семена.

– Алекс, есть ли что-то более прекрасное, чем посадить семечко и ждать, пока оно вырастет во что-то нужное? Эти крошечные семена следующим летом станут огурчиками, которые тетя Гертруда будет подавать на стол в виде канапе. Как невероятно практично, наверное, быть женой фермера!

Алекс в третий раз обошел бордюр, окружавший небольшой огород. Он не часто мог вырваться навестить ее, но, похоже, в этот раз на то была серьезная причина. Казалось, у мужчины на сердце лежит какой-то груз, от которого он хочет избавиться, а Элиза своим невинным вопросом случайно подвела его к нужной теме.

– Ты спрашиваешь, как практично быть фермерской женой, Бетси? – Алекс перестал ходить кругами и направился прямо к ней. – А, по-моему, вопрос скорее в том, насколько практичной должна быть жена фермера? Или жена бедняка? Насколько практичной должна быть женщина, чтобы забыть о красивых платьях, изысканных обедах, о доме, полном слуг, готовых сделать всю работу в любое время? Насколько практична жена бедняка, если довольствуется чтением при свете свечи вместо вечера в опере? Насколько практично видеть, как твои руки грубеют от копания в огороде, ухода за живностью, готовки и прочей работы, которую необходимо делать, чтобы прожить еще один день?

Элиза посмотрела на Алекса. Так вот что его беспокоило! Он уже писал об этом в своих чудесных письмах.

Девушка видела страх на его лице и ей хотелось как можно скорее стереть его.

– Но, дорогой мой, я просто хотела сказать, что люблю работать в саду. И шить люблю. И ничего под этим не подразумеваю. Так что это, дорогой Алекс, что ты хочешь мне сказать?

– Я боюсь, Бетси, что нашей любви, сколь бы глубокой она ни являлась, будет недостаточно, чтобы питать наш брак на протяжении всей жизни. Брак во многом схож с деловым партнерством, и я опасаюсь, что, выйдя за меня замуж, ты заключишь неудачную сделку.

Алекс сунул пятерню в волосы, растрепав их.

– Признаюсь, что со своими денежными делами я справляюсь вовсе не так блестяще, как с делами государства. Деньги и земли до сих пор не имели для меня значения. Но теперь нужно думать о тебе и о наших будущих детях. Я должен заботиться о семье всеми способами, какими только смогу. И вовсе не уверен, что этого будет достаточно.

Элиза отложила совок и отряхнула руки. Ее чепец остался дома, и лицо быстро порозовело под жаркими лучами солнца. Она распахнула объятия.

– Иди ко мне, Алекс. Я покажу тебе, что меня заботит.

Молодой человек понял, что не может посмотреть ей в глаза.

– О, моя прекрасная дама, когда я думаю о том, какую замечательную партию ты могла бы найти… ах! А выбрала меня, хоть я так мало могу тебе предложить. Если бы одного счастья было достаточно, чтобы брак удался, мы были бы устроены на всю жизнь. Но почему ты так уверена, что наш союз не превратится в один из тех неудачных браков, в которых пары несчастливы?

Элиза рассмеялась.

– Ты, возможно, забыл, что меня вырастила бережливая датчанка, которая сама управляла хозяйством, при этом воспитывая целый выводок детей. Определенно, во мне есть капелька практичности!

– Ты шутишь над этим сегодня, но, умоляю, представь меня много лет спустя. Захочешь ли ты тогда, так же как сейчас, быть женой бедняка?

– Глупый. Уверена, что мужчина, за которого я выхожу замуж, предназначен для великих дел, ведь он уже совершил множество выдающихся поступков, тем самым заработав высокую должность. Запомни мои слова, Алекс. Ты – человек, чьи будущие свершения однажды вызовут всеобщее восхищение. И вы, полковник Гамильтон, мой, а я ваша, навеки.

Алекс снова обнял ее, чувствуя, как рушатся его сомнения.

– Я никогда не буду достоин тебя, мой ангел, – сказал он. – Знаю, что наверняка успею тысячу раз разочаровать тебя, пока не истечет наше время на земле. Но, надеюсь, ты всегда будешь видеть хорошее во мне и знать, что мое бестолковое сердце навсегда принадлежит тебе, несмотря на то, какие препятствия и неудачи ждут нас на жизненном пути.

Элиза отклонилась и взглянула ему в глаза.

– Я знаю тебя, Алекс. Я знаю тебя, люблю и всегда буду любить, что бы ни случилось. Я всегда буду твоей.

37. Свадебный марш

Особняк Скайлеров, также известный как «Угодья», Олбани, штат Нью-Йорк

14 декабря 1780 года

И вот, наконец, настал день свадьбы. Жизнь жизнью, а война войной, и за головокружительным предложением последовали долгие девять месяцев ожидания, которые, наконец, завершились свадьбой в «Угодьях», Олбани. С одной стороны, Элиза хотела выйти замуж как можно дальше от Морристауна – ей хотелось запомнить лишь то, что в этом городе она влюбилась в Алекса, а не то, что чуть не потеряла здесь и его, и себя. С другой, именно там полковник Гамильтон поставил под угрозу свое назначение командиром Третьего Джерсийского полка, когда генерал Клинтон, главнокомандующий британской армией, осадил Чарльстон, который пал после шестимесячной осады в середине мая.

Это, безусловно, была катастрофа, которую генерал Вашингтон очень тяжело переживал и потому просто не мог расстаться со своим самым доверенным помощником. Дело Бенедикта Арнольда получило широкую огласку – генерал Арнольд был одним из лучших полководцев Континентальной армии, когда-то служившим с генералом Скайлером. Отчасти благодаря тому, что Алекс обнаружил его переписку с майором Андре, Континентальной армии удалось сорвать план Арнольда по передаче форта в Вест-Пойнте британцам. Генерал смог скрыться, а майора Андре схватили и посадили в тюрьму. Элиза вспоминала о нем с теплотой, как о дерзком кавалере, с которым танцевала в ту самую ночь, когда познакомилась с будущим мужем, а Алекс понимал, что майор вел себя странно еще в тот вечер в Морристауне, когда они столкнулись у большого костра.

Хотя Арнольд придумал план, а Джон Андре был просто офицером, с которым генералу удалось установить связь, обе стороны конфликта считали майора одним из самых достойных офицеров в обеих армиях. И все же закон был суров, а позиция генерала Вашингтона непоколебима. Несмотря на то, что даже Алекс просил главнокомандующего о милосердии, 2 октября отчаянного молодого офицера повесили за шпионаж в тылу врага.

Его смерть глубоко потрясла Элизу, и прошло немало времени, прежде чем она почувствовала готовность, по ее словам, продолжать жить.

Но, наконец, на службе у Алекса наступило затишье, и к концу ноября ему удалось сбежать на север, в «Угодья».

Венчание состоялось 14 декабря в полдень.

Кэтрин Скайлер стояла перед зеркалом, поглаживая огромный живот. Она была беременна в двенадцатый раз за свою жизнь и невероятно капризна, но сегодня в полдень собиралась надеть улыбку на лицо и изобразить радушную хозяйку на грандиозном празднике по случаю свадьбы ее второй по старшинству дочери, Элизы.

Еще один взгляд в зеркало определенно не помог ей успокоиться.

– Я похожа на упитанную молочницу-датчанку, – проворчала женщина.

Поскольку час свадебной церемонии приближался, ей не оставалось ничего иного, как поднять подбородок повыше и накинуть на плечи роскошную шаль. Она выбрала бордовую с зеленью, украшенную перьями, лежащими на плечах, и кисточками из золоченой пряжи, спускающимися ниже талии. Бывшая когда-то выдающейся темноволосой красавицей с длинной изящной шеей, она едва ли могла вспомнить шикарную фигуру, о которой не особо заботилась, но тщеславие, поселившееся в душе от горячих комплиментов мужа в первую брачную ночь, с тех пор никуда не делось. За годы, прошедшие в окружении огромного выводка детей, у миссис Скайлер появилась привычка слегка покачиваться, чтобы успокоить нервы. Теперь она частенько слышала, как дети между собой называют ее Качающейся Лошадью, и каждый вечер видела, как муж запирается в своем кабинете после ужина.

Тем не менее сегодня – в особый для Элизы день – Кэтрин Скайлер приложила все усилия, чтобы выглядеть элегантно.

Венчание должно было стать простым домашним праздником в узком семейном кругу, как велели датские традиции их времени. Конечно, «Угодья» нельзя было назвать «простым» домом, да и разросшийся клан Скайлеров вряд ли походил на узкий круг. А еще у Скайлеров ни один праздник не проходил без песен и игр, как дома, так и на улице. Генерал велел мистеру Винсенту катать гостей по замерзшей реке Гудзон в открытых санях, украшенных колокольчиками, с упряжкой из двух лошадей в попонах.

Морозным днем 14 декабря, когда полуденное солнце выглянуло из-за туч и гостиная начала наполняться кузенами, дальними родственниками и друзьями, зазвучала соната Баха для скрипки и клавесина, как знак, что церемония вот-вот начнется. Для нее выбрали юго-восточную гостиную, самую большую в доме, где легко поместились Анжелика и Джон Черч, Пегги и Стивен ван Ренсселер, Филипп-младший и остальные дети четы Скайлеров, а также прочие представители семейств Скайлер, ван Кортланд и ван Ренсселер.

В ожидании появления невесты все разговоры стихли, и гости заняли места по обеим сторонам от прохода в центре огромного зала. Члены семьи занимали несколько рядов стульев и были одеты с неброской изысканностью, за исключением Анжелики, не удержавшейся и надевшей алое платье.

Стоя в вестибюле в ожидании того, как генерал Скайлер поведет свою дочь в гостиную, Кэтрин Скайлер прикрыла живот концами шали и начала слегка покачиваться. Не осталось без внимания и то, что невеста шла по проходу под руку с отцом: новомодная идея, что женщина находится под защитой отца, пока тот не передаст ее в руки мужу. Ну, раз уж старшая дочь, Анжелика, уже вылетела из родного гнезда, миссис Скайлер оставалось лишь насладиться каждым моментом этого до мелочей продуманного праздника – венчания ее второй дочери.

Хотя, если подумать, как сказала матери практичная Элиза, когда расходы на ее свадьбу начали расти, возможно, Анжелика оказала Скайлерам, находящимся в непростом финансовом положении, большую услугу.

Но хватит о ее матери, ведь, несмотря на то что этот день стал для миссис Скайлер триумфом, в первую очередь он принадлежал Элизе. И в этот самый особый день невеста осталась верна себе.

Входя в огромное фойе под звуки скрипок и восхищенные вздохи гостей, она представляла собой образец скромности и изящества – в простом платье цвета слоновой кости, отлично сидящем по фигуре без всякого корсета, со множеством нижних юбок для придания формы, однако без громоздкого турнюра или путающегося в ногах шлейфа. Тонкая серебряная диадема венчала ее темноволосую головку, удерживая на ней тончайшую вуаль, расшитую речным жемчугом. Взятая взаймы у тетушки Гертруды камея стала последним штрихом.

Первый же взгляд на невесту – и это не стало сюрпризом для Алекса, который тоже был особенно красив и статен в тот день, – чуть не лишил его чувств. Конечно, каждый жених старается выглядеть как можно лучше, но полковник Гамильтон был особенно хорош в синем мундире с золотыми эполетами и зеленой лентой адъютанта. Он с самого начала знал, что наденет, – тот же костюм, в котором он позировал Чарльзу Уилсону Пилу для портрета вскоре после того, как присоединился к штабу генерала Вашингтона. Позолоченные пуговицы его камзола блестели, а бриджи слепили глаза белизной. Прядь рыжих волос выбилась из ленты, стянувшей их в хвост на затылке, и теперь щегольски падала на глаза.

Но за его уверенным видом даже в этот день, который должен был стать одним из счастливейших в его жизни, таилась печаль, не имеющая определения. В отличие от огромного клана родных невесты, со стороны жениха не было никого из родственников, как он ни мечтал об обратном. Он даже отправил письмо оставшемуся на Сент-Невисе брату, приглашая познакомиться с его черноокой красавицей, и настойчиво просил отца приехать в Америку с Гренадин, но ни от одного из них не получил ответа. Более того, никто из его немногочисленных родственников так ни разу и не встретился со Скайлерами. Вхождение в одну из лучших семей штата Нью-Йорк помогло Алексу отбросить переживания по поводу его сомнительного происхождения, терзавшие молодого человека всю жизнь.

Элиза беспокоилась за жениха, но он был тверд.

– Ты – единственная семья, которая мне нужна, – заверил он невесту.

И вот момент настал.

Священник начал церемонию с традиционного вопроса к родителям Элизы.

– Даете ли вы, генерал и миссис Скайлер, свое благословение этим двоим, обещаете ли им свою любовь и поддержку?

– Да, – ответили Скайлеры, – с Божьей помощью.

Их клан поддержал обет дружным «аминь».

Затем священник повернулся к Алексу. Рядом с ним никого не было.

– А кто ответит с вашей стороны, сэр?

Последовало неловкое молчание, и гости начали оглядываться, пытаясь найти родственников жениха.

Наконец у выхода из зала кто-то коротко произнес:

– Я, святой отец.

Стивен ван Ренсселер проскользнул мимо гостей и встал за плечом Алекса. Пегги схватилась рукой за горло, сияющими глазами глядя на человека, чьи слова, уже не в первый раз, прозвучали в самый подходящий момент. Стивен, запинаясь, начал произносить знакомые слова обета из обряда венчания Датской реформистской церкви.

– Я благословляю и обещаю свою любовь и поддержку…

– И я! – Подполковник Джеймс Макгенри, товарищ Алекса по службе, ловко пробрался сквозь ряды гостей и встал рядом со Стивеном.

– И я тоже, – раздался голос Джона Черча с другой стороны зала.

Священник поднял брови, терпеливо дожидаясь, пока каждый из них произнесет свой обет.

– С Божьей помощью! – заявили все трое в унисон.

– Отлично придумано, – заявила Анжелика своему новоиспеченному мужу. Даже ее эта сцена не оставила равнодушной.

Священник накрыл сцепленные руки венчающихся своими и попросил обменяться клятвами. Из уважения к новым родственникам Алекс начал с традиционных клятв церкви, к которой принадлежали Скайлеры. Но когда дело дошло до написания собственной, его красноречие вырвалось на свободу.

Алекс внимательно выслушал, как Элиза произнесла слова традиционной клятвы:

– Обещаю любить тебя и отдавать тебе всю себя, как Иисус возлюбил нас и отдал себя ради нас.

Священник кивком предложил Алексу повторить эти слова.

Алекс со всей искренностью начал:

– Обещаю любить тебя и отдавать тебе всего себя, как Иисус возлюбил нас и отдал себя ради нас. – Затем взглянул в сияющие глаза невесты и продолжил: – Обещаю обращаться с тобой с нежностью и уважением и вдохновлять на развитие тех даров, которыми наградил тебя Господь.

Элиза смотрела на жениха, не отрывая глаз, и казалось, что его слова звучат прямо в ее сердце. Священник стоял между ними с озадаченным выражением лица. Затем глубоко вздохнул, окинув взглядом растроганных гостей. И, наверное, решил, что жених подобрал для клятвы более чем удовлетворительные слова.

– Таким образом, – продолжил он, – то, что соединил Господь, не под силу разорвать ни одному человеку. Властью, данной мне Господом и этим штатом, я объявляю вас, Александр и Элизабет, мужем и женой.

Элиза ослепительно улыбнулась Алексу, у которого тут же перехватило дыхание.

– Теперь вы можете поцеловать жену, Александр.

Девушка практически влетела в объятия мужа, и их поцелуй был таким сладким и долгим, что вызвал шквал одобрительных выкриков.

Генерал Скайлер запрокинул голову и заревел с видом полностью довольного жизнью человека. А затем направился к молодоженам и поздравил их с бракосочетанием, сердечно пожав руку зятю и нежно поцеловав дочь в щеку.

– Элиза, моя дорогая девочка, отличный выбор.

Генерал предвкушающе потер руки и велел музыкантам играть громче.

– Давайте-ка добавим немного веселья! – Те начали с разухабистой староанглийской колядочной песенки. – Вот так, парни, вот это настрой!

Алекс потащил свою прекрасную жену в пляс, хотя танцевальный круг больше походил на обычную толпу – дом внезапно оказался полон радости и смеха, музыки и угощения, детей и собак.

Кэтрин Скайлер, слегка покачиваясь, стояла в центре переполненной гостиной, окруженная таким весельем, какое бывает лишь в больших счастливых семьях, таких как у нее. Позади сновали слуги, разнося подносы с огромным количеством разнообразного угощения в лучших традициях дома Скайлеров.

Целый день и большую часть вечера камердинер генерала Скайлера, Роджер, распоряжался на кухне, где повара и поварята сбивались с ног, готовя суп из моллюсков, тушеных устриц, жаркое из свинины и оленины, картофель, ржаной и кукурузный хлеб и тыквенную запеканку. Подносы с очищенными орехами и конфетами были расставлены по всей гостиной. Кофейники и бокалы с крепким, сдобренным специями сидром были выставлены на накрытых скатертями столах в библиотеке.

И даже кухарка тетушки Гертруды приехала из Морристауна, чтобы испечь свадебный торт – высокий, плотный, с фруктовой начинкой и пропиткой из бренди и орехов. Для торжественного разрезания торта в центр зала поставили круглый стол, накрытый прекрасным дамасским шелком.

По традиции кухарка спрятала внутри кусочек мускатного ореха: тот, кому посчастливилось найти его, должен был стать следующим на очереди под венец.

Кэтрин Скайлер чуть не лишилась чувств, когда увидела, что он достался Пегги.

38. Счастливы отныне и навеки

Комната новобрачных, Олбани, штат Нью-Йорк

Декабрь 1780 года

Огромный особняк с остроконечной крышей, стоящий на берегу реки Гудзон, казался неправдоподобно тихим после долгого и шумного празднования, растянувшегося на целый день.

Последние из гостей отбыли, и кухня «Угодий» вновь работала в обычном режиме. Дот сгребла золу в печах и отправилась на боковую в компании честно заслуженной кружечки горячего пунша.

К полуночи все огни в доме погасли, и лишь в уединенной спальне на самом верхнем этаже горел камин. Одетый в белую льняную ночную сорочку длиной до колен, Алекс стоял перед огромной кроватью с балдахином, нетерпеливо ожидая появления молодой жены.

Стоя за дверью ванной комнаты, Элиза поднесла один конец свечи к настенному светильнику, чтобы размягчить воск. Пытаясь успокоиться, она подождала, когда он начнет капать, затем вставила подтаявшую свечу в подогретый канделябр и держала, пока воск не застыл.

После подожгла свечу от светильника и вгляделась в освещенное ее огоньком отражение в зеркале над раковиной. Ей нравилось, как белая шелковая сорочка придает легкое сияние ее коже, но кое-чего по-прежнему не хватало. Она расстегнула украшенную жемчугом заколку на затылке и позволила густым темным кудрям свободно рассыпаться по плечам.

«Да, вот так. Теперь я готова».

Элиза открыла дверь в спальню и вышла к мужу.

Она тихонько подошла к изножью кровати и поцеловала Алекса в губы второй раз за вечер, искренне и мягко.

Так медленно и нежно, как только мог, несмотря на все сжигающее его нетерпение, мужчина взял канделябр из ее руки и поставил на каминную полку.

Элиза стояла перед камином, наслаждаясь теплом, ласкающим ее тело сквозь сорочку. Прежде скромная, она прощалась с девичьей стыдливостью.

Мягко обхватив руками лицо Элизы, Алекс наклонился, чтобы поцеловать ее и вдохнуть сводящий с ума аромат. Отчаянно пытаясь не торопиться, он взял ее за руку и отошел на шаг, чтобы окинуть свою жену долгим взглядом – от макушки до пяток.

– Повернись, мой ангел, – удалось прошептать ему. – Позволь мне полюбоваться тобой в свете пламени.

Элиза грациозно и мучительно медленно обернулась вокруг себя. Когда они снова встали лицом к лицу, ее глаза сияли, а губы изгибались в понимающей улыбке. Она провела пальчиком по свежевыбритой щеке мужа, изображая дерзкую соблазнительницу.

– Хоть я и неопытна, но не так уж наивна, Алекс. Только скажи честно, ты любишь меня?

Покачиваясь на носках, как ослепленный любовью подросток, ее муж прижал ладони к сердцу.

– Больше, чем кто-либо когда-либо любил.

Отблески огня плясали на коже Элизы, и Алекс чувствовал бешеный ток крови по жилам. Наконец-то пришло время идти в наступление.

– На самом деле, миссис Гамильтон, правда в том, что у меня от вас дух захватывает. Что же нам с этим делать?

Расстегнув шелковые пуговки своей сорочки, Элиза позволила ей скользнуть к ногам.

* * *

Элизабет Скайлер Гамильтон стояла рядом с мужем, бросающим камни на замерзшую поверхность пруда неподалеку от «Угодий». Стая гусей поднялась в воздух с берега, криками выражая этим двоим свое неодобрение, и резко сменила направление, когда очередной камень, брошенный Алексом, заскользил по льду.

Элиза уперла затянутые в перчатки кулачки в бока и подняла лицо к послеобеденному солнцу.

– Они, наверное, решили, что я собираюсь запечь их в пироге!

Алекс рассмеялся, провожая взглядом птиц, разлетающихся с протестующими криками. Элиза никогда еще не видела его таким спокойным и счастливым. Она покачала головой, смеясь про себя над несуразностью картины: знаменитый адъютант генерала Вашингтона наслаждается видом вспугнутой им же стаи гусей!

– Однажды, Алекс, когда тебе надоест быть солдатом, мы будем целые дни проводить именно так, любуясь на птиц и греясь на солнышке в окружении наших детей. Тебе бы этого хотелось, правда, любовь моя?

– Элиза, ты уже превратила отличного солдата в ослепленного любовью щенка. И сейчас, в этот день, я бы не хотел быть ни в каком другом месте.

* * *

После недели медового месяца Алекс признался Элизе, что это первый отпуск, который он взял за пять лет. Как правая рука генерала Вашингтона, он всегда прибывал по первому зову командира, готовый вести записи или отправляться в путь не медля ни секунды. Но здесь, в «Угодьях», полковник был далек от своей напряженной службы. Его дни проходили в неспешных верховых прогулках или посиделках у камина, когда Элиза читала у него под боком или предлагала сыграть партию в нарды. Впервые в жизни окруженный семьей, он наслаждался теплом и привязанностью, исходящими от жены и всего клана Скайлеров.

Алекс и Элиза провели последние счастливые дни своего медового месяца, гуляя по заснеженным рощам или отправляясь в долгожданные катания на санях по улицам Олбани с верным Гектором в упряжке, и будущее раскинулось перед ними, полное самых ярких надежд и обещаний, которые только способна была дать молодая страна.

Наконец-то одинокий молодой человек, не имевший корней, обрел свою семью навсегда, а благоразумная девушка, не согласная ни на что другое, кроме вечной любви, нашла то, о чем мечтала всю свою жизнь.

Конец первой книги

Благодарности

Этой книги могло бы и вовсе не быть, если бы в июне 2016 года в Нью-Йорке я не отвела свою семью на «Гамильтона».

Это случилось сразу после церемонии вручения Тони, поэтому в постановке был задействован оригинальный бродвейский состав! (Кроме короля, так что для нас король – Рори, что еще за Джонатан?[19]). Мою десятилетнюю дочь Мэтти настолько впечатлила история любви Алекса и Элизы, что мне пришлось проводить серьезные изыскания, дабы найти ответы на все ее вопросы, и в процессе эта история захватила меня саму.

Поэтому я бы хотела поблагодарить Мэтти, чей любимый персонаж – Элиза («Гамильтона» надо было назвать «Элиза», мам; мы бы так и не узнали его историю, если бы она не рассказала), за то, что подкинула мне идею написать об их любви книгу.

Также хочу поблагодарить моего постоянного редактора, Дженнифер Бессер, за то, что поверила в успех этой истории с первого письма. Я тебя обожаю, Джен!!! Спасибо всем в издательстве «Пингвин» за то, что у нас получилась очередная замечательная книга. Ура!

Множество благодарностей всем в компании 3Arts, включая моего агента, Ричарда Абате, а еще Рейчел Ким и всем работникам журнала Spilled Ink, особенно моим помощникам в поиске нужных сведений, за то, что проследили, чтобы я не позволяла себе слишком уж много свободы в обращении с историческими фактами. (Свободы – поняли шутку? Спасибо за нее, Ли Бардуго!)

Не так уж много нам известно о романе этих молодых людей, кроме того, что он развивался бурно и быстро, а их любовь была столь сильной, что Элиза всю жизнь до самой своей смерти носила стихи, посвященные ей Алексом, в медальоне на груди. Как мило. Так что многое в этой книге – художественный вымысел. Надеюсь, она вам понравилась.

Спасибо всем моим друзьям и семье – вы знаете, о ком я, – я вас всех люблю!

И в последнюю очередь, но отнюдь не по важности, хочу поблагодарить своего мужа, Майка Джонстона. Я тоже посвятила ему стихи в розовый период наших отношений. (Но он не любит медальоны. Украшения для мужчин – брр.)

Примечания

1

Гризайль (фр. Grisaille от gris – серый) – вид живописи, выполняемой тоновыми градациями одного цвета, чаще всего сепии или серого, а также техника создания нарисованных барельефов и других архитектурных или скульптурных элементов. В гризайли учитывается только тон предмета, а цвет не имеет значения. – Здесь и далее прим. пер.

2

Gazebo (с англ.) – беседка.

3

В значении «Дети любят подслушивать то, что им не положено» (англ. пословица).

4

Существует известная фамилия Бивербрук, от местечка с названием «Бобровый ручей», а эта звучит как Биверброк, «разорившийся бобер».

5

Аврига (лат. auriga) – в античности возница колесниц, не сидевший кучером впереди, а стоявший позади господина, на нижнем приступке.

6

Уничижительное прозвище британских военных, данное им американцами за цвет мундиров.

7

Вариоляция – прививание от оспы материалом от больного человека.

8

Пять футов – около полутора метров.

9

Аптекарская драхма – историческая единица измерения массы вышедшего из употребления аптекарского веса. Состояла из трех скрупулов и являлась ⅛ аптекарской унции и 1/96 аптекарского фунта.

10

Особ. о сестре милосердия, сиделке.

11

В переводе с английского «дружелюбный, радушный».

12

С французского «есть», «было» – восклицание фехтовальщика, признающего, что удар соперника достиг цели.

13

С французского «Боже мой!»

14

Американские обесцененные бумажные деньги эпохи борьбы за независимость.

15

Линия Мэйсона-Диксона (англ. Mason-Dixon Line) – граница, проведенная в 1763–1767 годах для разрешения длящегося почти век территориального спора между британскими колониями в Америке: Пенсильванией и Мэрилендом. До гражданской войны линия Мэйсона-Диксона служила символической границей между свободными от рабства штатами севера и рабовладельческими штатами юга.

16

В одном стоуне около 6,3 кг.

17

Речь о героях пьесы Уильяма Шекспира «Буря».

18

Устаревшее обращение к несовершеннолетнему в Америке.

19

Актер Рори О’Мэлли – основной бродвейский состав, актер Джонатан Грофф – замена.

Content

Мелисса де ла Круз
Алекс & Элиза

Пролог

1. Средняя дочь

2. Смотр войск

3. Посыльный

4. У маленьких кувшинов большие ушки

5. Кот и канарейка

6. Танец влюбленных

7. Перчатка (или платок) брошена

8. Новая встреча

9. Рыцарь в сияющих доспехах

10. Обопритесь на меня

11. Самовольная отлучка?

12. Решительные шаги

13. От любви нет прививки

14. Болезнь, одержимость

15. Добрые ангелы

16. Офицеры и джентльмены

17. Угадайте, кто придет на ужин

18. Жаркое готово?

19. Девичьи разговоры

20. Первым делом дружба

21. Солдаты и кавалеры

22. Милые пустяки

23. Горящие сердца, пустые карманы

24. Новости от матери

25. Кто не рискует, тот не выигрывает

26. Все решает момент

27. Вступление в должность

28. Девичник

29. Заяц и черепаха

30. Вольности

31. Герои и злодеи

32. Лучшая из тетушек и лучшая из женщин

33. Засада

34. Невеста, не сумевшая сбежать

35. А вот и жених!

36. Жена бедняка

37. Свадебный марш

38. Счастливы отныне и навеки

Благодарности

Примечания