Жан-Габриэль Косс

Цветные карандаши

Тем, кто видит сердцем

Jean-Gabriel Causse

LES CRAYONS DE COULEUR

© Jean-Gabriel Causse, 2017

Переводчик Александра Василькова

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2020.

Жан-Габриэль Каус – французский дизайнер.

Окончил школу рекламы в 1992 году, с 1993 по 2007 год занимался креативной рекламой в BBDO, BDDP & FILS и DDB.

В 2007 году он создал текстильную марку Bluebretzel.

С 2007 года Жан-Габриэль Каус дает советы по цвету во всех областях (автомобилестроение, текстиль, упаковка, дизайн интерьера и т. д.).

В Японии он является дизайнером группы Onward Textile, где с 2009 года он определяет цветовые диапазоны и создает события вокруг цвета.

Специализируясь на цвете, он подходит к нему не только с эстетической или модной точки зрения, но и с учетом влияния, которое они могут оказать на наше восприятие и наше поведение.

info@sindbadbooks.ru

www.sindbadbooks.ru

www.facebook.com/sindbad.publishers

www. instagram.com/sindbad_publishers

Глава 1

Однажды на голубой планете…

Серия волн длиной 580 нанометров возбудила средние колбочки зрительной системы Артюра Асторга – и электрическая активность тотчас достигла зоны коры его головного мозга.

Так на него действовал зеленый цвет. А точнее – светло-зеленые стекла солнечных очков его соседки, которую он упорно и даже не таясь разглядывал через распахнутое настежь окно. Его пленяли не ее маленькие крепкие грудки и не безупречные пропорции тела, угадывающиеся под небрежно запахнутым халатиком, – его завораживали сверкающие стекла больших очков, которые она носила дома, в помещении.

Всего в нескольких метрах от него она барабанила пальцем по клавиатуре BlackBerry. Эта молодая женщина частенько расхаживала полуголой по своей квартире в Четырнадцатом округе, с окнами без занавесок, но вот без очков он не видел ее никогда. Артюру не раз снилось, как он осторожно снимает эти очки, чтобы увидеть ее глаза, но на этом сон заканчивался. Он то и дело встречался с ней на улице – обычно она вела за руку дочку, девочку лет пяти или шести, – но заговорить не осмеливался. И куда только девалась его прежняя самоуверенность? Его было не узнать, он будто вылинял.

Едва родившись, Артюр стал подопытным кроликом довольно ловкого ангела-хранителя, который немедленно отправил его налево, то есть устроил так, чтобы он появился на свет на Левом берегу Сены (стало быть, довольно рано осознал ценность культуры), в семье левых интеллектуалов, да к тому же левшой. И потому Артюр всегда бессознательно считал себя не совсем таким, как другие.

Тот же левацкий ангел-хранитель, сделавший Артюра красавчиком, отправил его играть в регби и позаботился, чтобы во время матчей ему тумаками подправили нос. Появившееся сходство с Бельмондо привлекало к нему девушек – сначала в частных лицеях Сен-Жермен-де-Пре, потом в неплохой бизнес-школе. Ангел-хранитель наделил его и чуть выше средних способностями. Регби, учеба, профессиональная карьера – ангел один за другим ставил плюсики в колонке достижений Артюра. В свои тридцать лет сотрудник отдела международной торговли в недавно созданной фирме, тот шел по жизни победителем. Ни детей, ни прочных отношений – он был настолько эгоцентричен, что даже собаку или золотую рыбку заводить не хотел. Заботился он лишь о своей коллекции янтарных японских виски и о платиновой карте, предназначенной, чтобы копить мили. Эта последняя позволяла ему попирать ногами красную дорожку, ведущую к стойкам регистрации бизнес-класса всех аэропортов мира, и, шагая мимо пассажиров, толпящихся в очереди на пошлом сером ковролине, он с высоты своих метра восьмидесяти всегда поглядывал на них сверху вниз. Он твердо верил, что все прочие смотрят на его плотскую оболочку как на образцовую квартиру, в которой каждый был бы не прочь поселиться.

А потом его ангел-хранитель решил покрасить себе перышки – и выбрал цвет асфальта. Для начала женщина, в которую влюбился Артюр, выбросила его, как старый застиранный носок. Тогда же его родители решили расстаться. Каждый пошел своей дорогой, а Артюр остался на развилке. Отец переживал вторую молодость, увлекшись женщиной, которая годилась ему в дочери. Мать отправилась в индийский ашрам размышлять о человеческом уделе и с тех пор вестей о себе не подавала. Артюр начал пить. И пил все больше и больше. Забросил регби – на поле выходил разве что в третьем тайме. Зеленый свет для него постепенно принял самый темный бутылочный оттенок.

Всего за несколько месяцев он потерял работу, друзей, веру в себя и водительские права – после того как его остановили и нашли у него в крови два грамма алкоголя. Из-за этих двух граммов он набрал лишних килограммов двадцать веса.

Три года спустя, после множества пропущенных собеседований, центр занятости пригрозил вычеркнуть его из списков, если он не явится на старую карандашную фабрику Гастона Клюзеля в Монруже, где требовался торговый представитель. Артюр все еще цеплялся за надежду найти место в крупной международной компании или хотя бы перспективном стартапе, но, если он хотел и дальше получать пособие и не дать своему банковскому счету обнулиться, выбора у него, пожалуй, не оставалось.

* * *

После войны на фабрике Гастона Клюзеля насчитывалось почти триста работников. В день, когда Артюр предстал перед правнуком ее основателя Адрианом Клюзелем, который отчаянно надеялся, что провидение ниспошлет ему того, кто спасет предприятие, их стало почти на три сотни меньше.

Когда устраиваешься на работу, к собеседованию надо подготовиться. Артюр, стараясь оставить себе как можно меньше шансов, разоделся как попугай: старая тенниска морковного цвета, красные как мак ботинки, штаны цвета детской неожиданности и лазурные носки. Для большего шика он надел фиолетовые подштанники – и тот же прелестный оттенок придал своим щекам, залпом выдув бутылку «Кот-де-Прованса».

Клюзель встретил его у входа на фабрику и пригласил в свой кабинет. Он с первого же взгляда понял, что с этим соискателем-арлекином, который, пыхтя, взбирался по лестницам, кривые продаж точно не изменят направление.

– Артюр Асторг? Вижу, вы уже три года сидите без дела.

– Я не сижу без дела. Я с утра до вечера занят созерцанием. И в частности – созерцанием цвета!

– Простите?

– Да. Возьми, к примеру, цветные карандаши, – продолжал Артюр, намеренно ему тыкая. – Такие гении, как Матисс, Тулуз-Лотрек или Пикассо, использовали их в некоторых своих творениях. Ты это знал?

Клюзель, засомневавшись, не насмехается ли над ним Артюр, как вопрос, так и обращение на «ты» оставил без внимания.

– Работа, о которой идет речь, состоит в том, чтобы увеличивать торговый оборот нашего ассортимента карандашей…

– Какая ответственность! А известно тебе, что французское слово «карандаш» – crayon – происходит от старофранцузского créon, что означает «мел»? – Артюр сделал паузу, а потом, самым лирическим тоном, – внезапный выпад: – Им мел мил! А мы раскрасим мир! Так что творение рождается здесь, у нас.

Клюзель еще чуть пошире приоткрыл рот, потом сглотнул и ответил, используя местоимение множественного числа:

– Спасибо, мы вам позвоним.

На самом деле Клюзелю позвонила сотрудница центра занятости – с сообщением, что этот безработный, который вот-вот утратит право на пособие, не будет стоить предприятию, которое решит его нанять, почти ничего – спасибо программе помощи по трудоустройству.

Вот так Артюр, совершенно того не желая, начал карьеру торгового представителя. Раньше он подписывал международные контракты – а теперь неспособен был даже уговорить писчебумажную лавчонку по соседству купить несколько коробок клюзелевских карандашей. Проснувшись утром, он клялся бросить пить, но каждый вечер его обещание растворялось в этаноле. Он чувствовал, как его затягивает в черную дыру.

Когда три месяца спустя Клюзель вызвал его к себе в кабинет, чтобы уволить, поскольку толку от него не было никакого, Артюр разрыдался. По его щекам текли пьяные слезы. Искренние слезы. Впервые в жизни он сдался. Он знал, что докатился до самого дна. И, против всякого ожидания, ему очень нравилось чувство, что он обрел себя, что он наконец-то честен перед собой. Он расстался со своим эго. Он готов карабкаться вверх.

– Умоляю вас, – высморкавшись в рукав, жалобно сказал он, – дайте мне еще один шанс.

Адриан Клюзель не испытывал к нему ни малейшей жалости, но все же не уволил – оставил в качестве мальчика для битья, и жизнь его была далеко не радужной. Клюзель отправил его следить за работой поточной линии. Часть зарплаты Артюра напрямую зависела от продаж, и потому теперь он обходился работодателю еще дешевле. Каждое утро Клюзель злорадствовал, глядя на этого офисного чистюлю в рабочем комбинезоне. Артюр контролировал изготовление карандашей и большую часть времени проводил, сидя на высоком табурете. Скуку помогал разогнать старенький радиоприемник со сломанным колесиком. Этот товарищ с металлическим голосом с утра до вечера выплевывал ему в уши передачи «Франс Интер».

* * *

А вы заметили, что у нас на Западе в одежде остается все меньше красок? Почему наши платяные шкафы завоевала мода на черно-белое? Возможно, началось все это в Англии в 1860 году. Эдуард VII, тогда еще принц Уэльский, обожал курить сигары, но его жене не нравилось, как пахнет его насквозь прокуренная одежда. И тогда он попросил портного сшить ему специальный костюм, в котором он мог бы играть в карты и курить в своем лондонском клубе. Так и появился смокинг, который вскоре стали носить все английские аристократы. Какая смелость для той эпохи – одеваться в те же цвета, что и прислуга! Этот пингвиний наряд быстро пересек Атлантический океан, и к концу XIX века новой моде следовал весь Нью-Йорк. На светских вечеринках и благотворительных балах смокинг стал обязательным для мужчин; в наши дни он необходим каждому, кто удостоится чести подняться по лестнице Каннского фестиваля. Вспомните Джеймса Бонда, самого элегантного мужчину на свете, – нет ни одного фильма, где он не блеснул бы в своем знаменитом смокинге. А теперь посмотрите, во что одеваются наши великие кутюрье, служители моды. Все, от Карла Лагерфельда до Марка Джейкобса и Шанталь Томас, носят черное или черное с белым. Даже Жан-Поль Готье сменил свою тельняшку на черный костюм с черным галстуком.

А что же женщины? После Первой мировой войны многие из них носили траур по погибшим мужьям, но в женской моде бал правили яркие наряды от Поля Пуаре. До тех пор, пока Коко Шанель не создала свое знаменитое маленькое черное платье, появившееся на обложке Vogue в 1926 году. Разумеется, этот цвет вызвал всеобщее негодование, но дамам, жаждавшим раскрепощения, он пришелся по вкусу. Позже прекрасными заступницами маленьких черных платьев стали в том числе Одри Хепберн и Катрин Денёв. А для Карла Лагерфельда это по-прежнему «основа основ стиля».

Прибавьте к этому влияние на гардероб обоих полов многих распространенных явлений моды, таких как черные куртки мотоциклистов, гоняющих на «Харли-Дэвидсонах», или Sex Pistols с их «No Future»[1]. Дорогие радиослушатели, неужели наше общество видит будущее в черном цвете?

До встречи через неделю.

Сильвия, продюсер передачи, прикоснулась к ее плечу – это означало, что микрофон выключен.

– Черное символизирует «No Future»? – переспросила Сильвия. – Ужас какой.

– Я бы очень обрадовалась, если бы эта угроза убедила людей начать одеваться чуть ярче, – сказала Шарлотта, снова включая свой BlackBerry.

Сильвии было ровно тридцать. Так она решила лет пятнадцать назад, поручив шприцам с ботоксом отражать атаки времени. В день, когда Шарлотта попросила разрешения прикоснуться к ее лицу, ей стоило огромного труда не скривиться. Черты у нее были правильные, и все же это лицо под толстым слоем тонального крема показалось Шарлотте уродливым. «Ты прекрасна», – соврала она, чтобы не огорчать Сильвию.

Ориентируясь по звуковым сигналам, Шарлотта быстро сумела вывести на экран своего BlackBerry фотографии, которые вчера отщелкала наугад. Почти все кадры были неудачными, но на одном снимке Артюр с банкой пива в руке получился отлично.

– Я это снимала из своего окна. Что ты видишь?

– Соседа, который на тебя уставился.

– Какой он из себя?

– Порочный и сексуальный, – объяснила продюсерша, и в ее голубых глазах загорелись огоньки. – Должно быть, другая соседка, которой не нравится, когда на нее глазеют, врезала головой ему по носу. Просто восторг…

– Я же чувствовала, что там кто-то есть! – взорвалась Шарлотта.

– У тебя глаза на затылке, и куда более зоркие, чем у всех нас!

– Не более чем у любого, кто прислушивается к своим предчувствиям, – ответила она, поправляя светло-зеленые очки.

Шарлотта Да-Фонсека принадлежала к числу крупнейших экспертов по цвету, хотя начала заниматься им попросту назло судьбе. Когда она заканчивала университет по специальности «Нейробиология», ее научный руководитель, которого она терпеть не могла, спросил, какую тему она выбрала бы для будущей диссертации.

– Цвет, – ни на миг не задумавшись, ответила она.

– Вы шутите? – удивился тот.

– И не думаю, – мягко и с милой улыбкой возразила Шарлотта. – Вы не хуже меня знаете, что цвет – всего лишь иллюзия. Что он, как говорит Мишель Пастуро, существует, лишь пока мы на него смотрим. На земле не найти двух людей, которые видели бы цвета совершенно одинаково. Лично я не способна поддаться этой иллюзии, а значит, мне повезло, и я, в отличие от вас, могу судить со стороны.

Преподаватель наконец разглядел в слепой красотке, которая ходила с собакой-поводырем, блестящий ум. Он помогал ей и всячески ее поддерживал. Три года спустя Шарлотту приняли в Национальный центр научных исследований, и сразу на высокую должность ведущего научного сотрудника. Еще через несколько месяцев Мехди Ток, главный редактор «Франс Интер», прослышав о необычной специалистке, предложил ей работу. Канал задумал цикл популярных передач о последних научных открытиях в области цвета. Каждый выпуск следовало приправить занятными историческими анекдотами, столь обожаемыми широкой публикой. Шарлотта согласилась с одним условием: радио не будет использовать ее физический недостаток как рекламный ход. Спустя месяц испытательного срока выяснилось, что у ее подкастов больше всего подписчиков.

После рождения дочери Шарлотта взяла в центре длительный отпуск, чтобы заниматься ребенком. Известность в СМИ позволяла ей печататься во многих журналах и очень прилично зарабатывать, хотя от публичных выступлений и приглашений на телевидение она неизменно отказывалась, не желая, чтобы вместо достижений науки в области восприятия цвета зрители обсуждали ее слепоту.

Так что лишь сотрудники Дома радио и ее близкие знали, что голос, объясняющий, к примеру, что с чисто физической точки зрения и вопреки нашим ощущениям синий цвет более теплый, чем красный, принадлежит человеку, никогда не видевшему ни красного, ни синего.

* * *

Ровно в восемь утра Адриан Клюзель причесался, как всегда, глядясь в витрину, где были собраны все клюзелевские цветные карандаши разных периодов. Он тщательно уложил длинную рыжую прядь, которая начиналась над левым ухом и рассыпалась над правым. Клюзель безнадежно поискал у себя седые волосы – они хотя бы не так сильно выпадают. При моих заботах, подумал он, хоть сколько-нибудь могло бы появиться. Но нет, не нашел ни одного. Ни единого седого волоса – все яркие, как осенние листья, и облетают так же. На своей расческе он насчитал семь. Деревья за окном превратились в невероятные золотисто-красные камеи.

Он поправил широкий галстук в аквамариновую и белую полоску и вышел из застекленного кабинета, расположенного над рабочим цехом маленькой фабрики.

Четыре поколения детей учились рисовать карандашами «Гастон Клюзель». Четыре предыдущих поколения: нынешние дети предпочитают рисовать на айпадах, а другим родители покупают дешевые цветные карандаши, сделанные в Китае.

Я чувствую себя так, словно иду на эшафот, думал он, спускаясь по кобальтовой лестнице. В руках он держал конверты из крафтовой бумаги, по одному для каждого из работников.

– Все на собрание! – громко объявил Клюзель.

Войдя в цех и приблизившись к полудюжине людей у станков, он сбавил тон.

– Я собрал вас, чтобы сообщить новость, о неизбежности которой вы и сами давно догадывались.

(А давно все догадывались главным образом о том, что Клюзель обожает высокопарные речи, тем самым показывая, кто здесь хозяин.)

– Ввиду угрозы введения внешнего управления с целью не допустить банкротства предприятия, я, как вам известно, сделал все возможное и невозможное, хотя никто меня не поддерживал.

– Дело плохо, – тихонько перевел Артюр.

– А вы, Пикассо, помолчите. И выключите уже это радио! На чем я остановился? Э-э… Да! Вы опасались, что нас выкупит какая-нибудь беспринципная мультинациональная корпорация. Так вот – этого не случится! – объявил он наполовину триумфальным, наполовину убитым тоном. – Вообще-то мы со вчерашнего дня прекратили трудовую деятельность, – добавил он тихо.

Клюзель не стал убирать непокорную прядку, скрывшую его глаза, покрасневшие от тоскливого ожидания черных дней. История фабрики Гастона Клюзеля на нем заканчивалась, но воспитание обязывало его держаться по-хозяйски. Кроме фабрики он унаследовал прелестную усадьбу в Кабуре и шале в горах – достаточно, чтобы слегка скрасить преждевременную отставку. Он молча раздал коричневые конверты.

– Доделаем все, что можно доделать. И закрываемся, – уронил он, возвращаясь в свою застекленную будку.

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr

Больше половины машин, продаваемых в настоящее время в мире, белого цвета.

* * *

Семь лет назад Шарлотта потеряла своего лабрадора, которого звали Карамель, и очень сильно горевала. Девять французских школ для собак-поводырей не справляются с заказами, потому что и пожертвований на их содержание недостаточно, и семей, готовых взять щенков на время обучения, не хватает. Она знала, что другую собаку придется ждать несколько лет. Но она так любила своего верного друга, что ей было все равно. Навсегда с ним простившись, она решила, что Новый год отпразднует в Нью-Йорке в одиночестве.

Шарлотта не чувствовала себя неполноценной. Конечно, одно из пяти чувств у нее отсутствовало, зато остальные четыре были обострены, и главной своей проблемой она считала жалостливое отношение к ней людей, с которыми встречалась. Когда какой-нибудь человек называл ее «незрячей», она его поправляла, заверяя, что предпочитает слово «слепая». Этот эвфемизм означал для нее, что собеседник испытывает неловкость. Сама же Шарлотта прекрасно справлялась со своими чувствами.

В многотысячной толпе на Таймс-сквер она нарочно сложила и спрятала в сумку, висевшую на плече, свою белую трость. Люди вокруг были добродушно настроены, веселы и беспечны. В полночь со всех сторон полетели новогодние поздравления на всех языках. Молодой человек – лет двадцати, судя по тембру голоса с бронксским выговором, – крикнул ей «Happy New Year!»[2]; она ответила ему тем же, хотела завязать разговор, познакомиться, но он уже пошел дальше, поздравляя каждого встречного. И он был не единственным. Низкие и высокие, молодые и старые голоса повторяли одно и то же: «Happy New Year». Шарлотта давно мечтала об этой минуте, и все же от разноголосого шума ей стало не по себе. Похоже было на то, как музыканты перед концертом настраивают инструменты. Это звучало фальшиво. И казалось нелепым. Очередное пожелание раздражало слух. После полуночи прошло десять минут. Чем плотнее становилась толпа, тем более одинокой чувствовала себя Шарлотта. Худший вид одиночества – когда чувствуешь себя одиноким посреди толпы. Она не желала подражать этим попугаям. Она хотела уйти оттуда. Вернуться в свою гостиницу. Шарлотта расправила трость и решительно двинулась вперед, задевая белым резиновым наконечником ботинки более или менее хмельных гуляк. Выбралась на улицу, где было чуть поспокойнее. Шум затихал, и она немного расслабилась.

Взвизгнули тормоза. Мужской голос с сильным индийским акцентом окликнул ее через опущенное окно машины:

– Need a cab?[3]

Она узнала запах туалетной воды Eau Sauvage. Изнутри до нее доносились обрывки бразильской мелодии. Итак: шофер такси, вероятнее всего индиец, живущий в Нью-Йорке, пользующийся французской туалетной водой и слушающий босанову. Вот ради этого она и отправилась путешествовать – ради неожиданных экспериментов.

– Yes[4], – ответила она, с первого раза поймав ручку двери.

Как же было хорошо после уличного холода греться у включенной на полную мощность печки, слушать томную, баюкающую музыку – никогда бы не вылезать из этого такси.

– Where do you want to go?[5] – спросил шофер.

Шарлотта, всем телом откликнувшись на его голос, неожиданно для самой себя сказала:

– In your arms[6].

Они совершили кругосветное путешествие на заднем сиденье такси и несколько раз делали крюк, чтобы заскочить на седьмое небо. Девять месяцев спустя родилась Луиза. Шарлотта даже имени ее отца не знала. На желто-черной карточке, которую она с тех пор хранила в сумке, было написано, что его зовут А. Гуламали. А – это Аба, свет? Или, может, Абра – облако? Или Арвинд – красный лотос?

Она пообещала себе когда-нибудь снова встретиться с биологическим отцом своей дочери. Любопытство? Причуда? Благодарность? Чувство вины – она ведь без разрешения «позаимствовала» у него сперматозоид, оказавшийся особенно прытким? В глубине души она понимала, что Луиза когда-нибудь задаст ей ТОТ САМЫЙ вопрос. Непременно. А Шарлотта пока не знала, что ответить. Сказать ей правду, рискуя нарушить покой незнакомой нью-йоркской семьи, если вдруг дочь захочет с ним познакомиться? Или соврать, уверяя, будто понятия не имеет, кто ее отец?

Сильвия заметила паспорт, торчащий из сумочки Шарлотты.

– С Луизой побудет твой папа?

– Да, он только что приехал, поживет у нас несколько дней.

– Везет же тебе! Я бы тоже не прочь взглянуть на Нью-Йорк.

– Честно говоря, мне немного не по себе.

– Когда ты встречаешься со своим индийским красавцем?

– Завтра. Он приедет за мной в аэропорт.

– Он знает, кто ты?!

– Конечно нет! Я вызвала его как обычная клиентка, заказала такси.

– А номер в гостинице ты заказала или будешь спать в его машине? – ехидно поинтересовалась продюсерша.

– Я тебя ненавижу! – Шарлотта ущипнула ее за руку. – Не знаю, успею ли вернуться к следующей неделе.

– Мне-то что! Ты заготовила десяток репортажей. Ай! Больно же!

* * *

Артюр давно догадывался, к чему идет дело, но все же сообщение патрона его потрясло. Он долго смотрел на конверт из крафтовой бумаги, который положил рядом со старым радиоприемником, не решаясь его вскрыть. Включив радио на полную громкость, он направился к котлам для изготовления грифелей, установленным в начале линии. Для каждого цвета – свой котел. В этих столетних огромных медных кастрюлях варились на медленном огне последние запасы смол, воска и добавок. Недоставало только цветных пигментов – их подмешивают в самом конце варки.

Быстро изучив содержимое полок, на которых осталось всего несколько кедровых дощечек, Артюр подсчитал, что изготовить можно примерно тысячу карандашей. А вот цветных пигментов, упакованных в прозрачную целлофановую пленку и тщательно разложенных в соответствии с цветами спектра, было много.

Дороже всего при изготовлении карандашей обходятся пигменты. Из соображений экономии Клюзель потребовал уменьшить их количество, что сказалось на качестве карандашей. Теперь при раскрашивании приходилось старательнее нажимать на грифель, но никто пока не жаловался.

Артюр подождал, пока начнет выкипать вода. Когда масса достаточно загустела, он засыпал в первый котел рекомендованное Клюзелем количество пигмента – 750 граммов. Потом, спохватившись, отправил туда же весь оставшийся запас желтого пигмента – двенадцать килограммов. В пятнадцать раз больше, чем велел этот скряга Клюзель! Артюру хотелось красиво завершить свою работу на фабрике. Пусть хотя бы последние карандаши, сказал он себе, будут отменного качества.

То же самое он проделал с остальными двадцатью тремя цветами.

Артюр опрокинул на поточную линию первый котел. На этой стадии производства масса, еще белесая, подается в резальную машину, а потом, спрессованная, – в шприц-машину, которая сжимает ее до диаметра стержня.

Здесь она превращается в бесконечный грифель, который погружается в синтетический воск, проявляющий цвета, и соскальзывает на конвейер. Как будет выглядеть грифель с таким количеством пигмента? Артюра это слегка беспокоило; он даже удивился, что теперь, когда уже слишком поздно, в нем проснулась профессиональная добросовестность. Грифель потихоньку делался кремовым, затем приобрел оттенок слоновой кости, потом – яичной скорлупы, потом стал светло-желтым, потом просто желтым и, наконец, расцвел ослепительным, первозданным ярко-желтым. Все десять метров грифеля были напоены цветом. Такое же чудо произошло с каждым грифелем. Синий стал еще более насыщенным, чем ультрамарин. Красный, розовый, желтый, оранжевый, фиолетовый – каждый цвет приобрел головокружительную глубину.

Артюр шел вдоль конвейера. Стержни, нарезанные по восемнадцать сантиметров, один за другим укладывались в продольные бороздки, нанесенные на смазанные клеем дощечки из калифорнийского кедра. Сверху эту деревянную дощечку накрывала, будто крышкой саркофага, такая же, и они склеивались между собой.

Чуть дальше еще одна машина строгала заготовки, превращая их в шестигранники, и затачивала грифели. И наконец, печатающее устройство ставило на каждый карандаш клеймо Гастона Клюзеля. Готовые карандаши падали в чан. Соланж, стоявшая в конце конвейера, проверяла их и в строго определенном порядке укладывала в коробки. Каждый жест старейшей работницы фабрики был точен и выверен, но двигалась она чуть медленнее обычного. Как в любой другой день, она вдыхала запах дерева, смешанный с химическим запахом пигментов. Тридцать лет назад, когда она впервые пришла на завод, эти испарения показались ей противными, но с тех пор она к ним привыкла. Настолько, что задумывалась, а сможет ли она без них обходиться. По выходным ей недоставало этих запахов; их отсутствие напоминало о том, как она одинока. Соланж приближалась к своему шестидесятилетию; внешность у нее была неприметная – не красавица, но и не уродина, и роста среднего. Одевалась хорошо, но скромно, высказывалась всегда сдержанно, внимания к себе не привлекала, на глаза никому не лезла. Но сегодня выдался исключительный день, и она то и дело шумно вздыхала и хлюпала носом. Артюр не знал, чем ее утешить, и, ничего не придумав лучше, время от времени протягивал ей очередной бумажный носовой платок.

* * *

Аджай сел в свое такси, «чекер-марафон» 1982 года, одну из последних моделей этой марки, выпущенных на заводе в Каламазу, штат Мичиган. Включил двигатель. 800 оборотов в минуту. Зажмурившись, стал слушать урчание мотора, и под сомкнутыми веками его миндалевидных глаз в том же ритме замигало фиолетовое пятно. Губы на безмятежном лице едва заметно растянулись. Хорошо. Мотор разогревался. 850 оборотов в минуту. Пятно мало-помалу приобретало пурпурный оттенок. Аджай, не открывая глаз, убедился, что коробка передач в нейтральном положении, и прибавил газу. Тысяча оборотов в минуту. Коричневое пятно мгновенно превратилось в оранжевое. Того же оттенка, что его собственный голос. Аджай еще наподдал газку. Цвет снова изменился, обежав почти все оттенки спектра. При четырех тысячах пятно синело и отливало стальным. Дальше анисово-зеленого – около пяти тысяч оборотов в минуту – Аджай не заходил ни разу: боялся перенапрячь старый мотор. Он предполагал, что если выжмет газ до предела, то увидит желтый цвет; впрочем, для этого достаточно было открыть глаза и взглянуть на кузов машины.

Аджай обнаружил у себя этот особый дар, именуемый синестезией, еще подростком. Тогда же он понял, что другие его лишены. Этот неврологический феномен, объединяющий различные ощущения, встречается лишь у четырех процентов населения Земли. При одних видах синестезии цвета ассоциируются с буквами, при других – с цифрами или с названиями месяцев. Всего насчитывается более ста пятидесяти форм синестезии. У Аджая отдельные звуки ассоциировались с цветами – это явление известно как синопсия, она же – цветной слух. Синестетами были некоторые музыканты, например пианист Мишель Петруччиани и композитор Александр Скрябин. Аджай не знал, почему с ним такое происходит. Наука тоже. Математики пытались найти связь между длиной цветовой волны и звуком, но тщетно. Науки о нервной системе тоже не дали никаких объяснений.

Лет двадцать назад маленький Аджай побывал во время каникул в Нью-Йорке. Его родители, люди весьма обеспеченные, жили в Дели, и семья каждый год отправлялась в какое-нибудь прекрасное путешествие. Отца и мать привели в восторг небоскребы Манхэттена, а Аджая – шум моторов старых такси. Еще ни один звук не окрашивался в его сознании в такие красивые, такие глубокие, такие насыщенные цвета. Он счел это знаком судьбы. Сын богатых родителей, отдаленный потомок махараджи, решил, что станет шофером такси в Нью-Йорке. Родителей это забавляло – до тех пор, пока они не поняли, что он не шутит. Они тоже шутить не стали: отреклись от него, выдав ему сумму, необходимую для покупки билета на самолет, автомобиля и лицензии таксиста.

Ярость родителей понять было несложно: семья принадлежала к касте воинов-кшатриев, и им была нестерпима сама мысль, что сын опустился до работы, на которую соглашаются только сикхи.

Аджая это не волновало. Этому стройному и смуглому парню исполнилось двадцать восемь лет, и он был вполне доволен своей участью. Теперь его богатство составляли миллионы оттенков. От родителей он если что и унаследовал, так это страсть к путешествиям. Каждый год он брал недельный отпуск и куда-нибудь уезжал, чтобы услышать и увидеть новые краски.

Аджай неохотно открыл глаза. Надо работать. Вот уже три дня он пребывал в некотором смятении. Ему позвонила клиентка, заказала такси. Ее голос напомнил ему тот, что был у одной незрячей пассажирки, с которой он встретился в новогоднюю ночь. Незабываемый цвет. Розовато-фиалковый. Такой цвет он видел, когда тахометр его машины показывал ровно 1650 оборотов в минуту. Во второй половине дня он пообещал забрать клиентку из аэропорта.

* * *

Артюр заметил, что Клюзель показывает фабрику какому-то мрачному типу. Неужели на убыточное предприятие нашелся покупатель?

– Все производство по изготовлению карандашей у нас автоматизировано, – объяснял он незнакомцу на тот случай, если у последнего неважно с наблюдательностью.

Перегнувшись через плечо Соланж, Клюзель схватил пригоршню готовых карандашей и уставился на них, пораженный ярким цветом грифелей. От комментариев он воздержался.

В цехе появился экспедитор – мужчина с двойным подбородком, тройным животом и плотно насаженным на голову шлемом, на котором значился логотип «Веспы». Когда тот поднял забрало, Артюр узнал в нем Момо – одного из своих собутыльников, завсегдатаев бара. Сейчас он явился доставить посылку. Артюр помахал ему рукой, Момо, не снимая ярко-желтого шлема, ответил тем же. Странно, что Момо до сих пор не попал в аварию, учитывая, что завтракает он обычно стаканом белого вина. Чудо, что его опаловая «Веспа» не разваливается под тяжестью его веса. Клюзель пошел ему навстречу. Момо протянул тому шариковую ручку, чтобы расписаться, но оказалось, что ручка не пишет. Тогда Клюзель взял ярко-красный карандаш.

– Оставьте себе, – сказал он Момо, поставив свою подпись. – Мои карандаши еще никого не подводили.

Артюр смотрел вслед приятелю, который тяжелой поступью топал к выходу. Он не заметил, как перед ним по ленте конвейера медленно проплыл последний желтый карандаш, блеском напоминающий золотые монеты в сундуках из диснеевских мультиков. Он не видел, как карандаш упал в стоящий перед Соланж огромный чан. Это был последний желтый карандаш, произведенный на фабрике Гастона Клюзеля.

Глава 2

В которой желтый цвет… слинял

Yellow! Yellow? Yellow…»[7] – на все лады повторял Аджай, застыв с тряпкой в руке перед своей машиной. Он только что доставил клиента в Бруклин и остановился у «Макдоналдса» выпить чаю, вкус которого и на этот раз показался ему disgusting[8], что, к его великой радости, послужило очередным доказательством того, что в его родной стране чай несравненно лучше. Выйдя наружу, он не увидел на залитой ослепительно-белым светом стоянке своего автомобиля. Он пробежал до конца парковки, осмотрел улицу – похоже, у него увели его кормильца на колесах. На том месте, где Аджай, как ему казалось, припарковался, стояло светло-серое такси. Та же модель, что и у него, – «чекер-марафон», на крыше такая же двухсторонняя рекламная табличка, на сиденье тот же чехол из деревянных шариков – для массажа поясницы, на приборной доске все то же изображение Ганеши, частично скрытое фотографией матери… Лукавая улыбка этой красивой, элегантной индианки словно говорила ему: «Ну что? Так и не понял?»

И тут до него дошло. Это такси – его собственная машина, но она изменила окраску. Стала серой. В голове у Аджая тотчас мелькнуло объяснение: его снимают скрытой камерой. Сейчас ему задурят голову, а потом покажут по телевизору. Он поискал глазами камеры, но ничего похожего на них не обнаружил. Он успел заметить, что и буква «М» – эмблема «Макдоналдса» – тоже утратила свой привычный цвет, но с ней ему разбираться было некогда. Он бросился к багажнику за тряпкой и принялся отчаянно тереть кузов. Цвет не возвращался. Он добрых пять минут стоял, твердя свое «yellow». Потом сел в машину и покинул стоянку, двигаясь со скоростью десять миль в час – ехать быстрее он был неспособен. Потом он выжал газ до предела, не переключая передачу, чтобы прибавить оборотов. Старый мотор громко завозмущался из-за такого неожиданно жестокого с ним обращения. Аджай катил по шоссе со скоростью 60 миль в час в сторону аэропорта Кеннеди. Мотор накручивал пять тысяч оборотов в минуту. Аджай закрыл глаза, и перед ним появилось анисово-зеленое пятно. Он вжал педаль в пол. Шесть с половиной тысяч. Мотор яростно взревел, Аджай – тоже: пятно сменило цвет на хаки. Открыв глаза, он ударил по тормозам – и вовремя; еще бы чуть-чуть, и он врезался бы в ехавшую перед ним машину. «Yellow», – еще раз злобно бросил он, заруливая на площадку отдыха.

* * *

В то же самое время Пьеретта Сунийяк, в прошлом – многозвездочный шеф-повар, а ныне пенсионерка, вылезла из своей старенькой малолитражки с ящиком грейпфрутов, купленных на рассвете на центральном рынке. Кожура у плодов оказалась неприятного серобежевого оттенка. Обругав зеленщика, она решила, что потребует у него вернуть ей деньги.

В то же самое время Дейв Маэ, директор французского филиала фирмы «ЗМ», вытряхнул на ладонь из анисово-зеленой с небесно-голубым коробочки белую таблетку лексомила и нервно ее заглотил – ему сообщили, что тысяча восемьсот тонн желтых клейких бумажек, лежавших на складе фирмы в Сент-Уан-л’Омон, стали серыми.

В то же самое время Жильбер, сделавшийся чернее тучи, испепелял взглядом жену. Похоже, яичница, которую та подала ему на завтрак, была приготовлена из насиженных яиц, вроде тех, какими она лакомилась у себя на родине, в Китае.

В то же самое время самолет Air France приземлился в нью-йоркском аэропорту Кеннеди. Шарлотта немедленно включила телефон, и тот дважды провибрировал, сообщая о полученном уведомлении.

Уведомление lemonde.fr

«Желтый цвет исчез», – произнес металлический голос.

В то же самое время пассажир, стоящий в нескольких метрах впереди нее, в ужасе воскликнул:

– Милая моя, ты совсем поседела!

* * *

Слово «yellow» с тревогой повторяли все пассажиры. Порывшись в сумке, Шарлотта отыскала ключи, подвешенные к маленькому пушистому утенку. Этот брелок дочка выбрала для нее в сувенирной лавочке. Вытащив его из сумки, Шарлотта, поглаживая утенка, внимательно прислушивалась к своим ощущениям: утенок мягкий, синтетическая ткань на ощупь – шелковистая. Для меня утенок все тот же, заключила Шарлотта.

Она собрала вещи, разложила белую трость и вместе со всеми направилась к выходу из самолета, на ходу пытаясь понять, что происходит.

Телефон Шарлотты завибрировал.

– Наконец-то ты добралась! – в трубке раздался голос Сильвии, судя по всему насмерть перепуганной. – Ты уже в курсе? Желтый цвет исчез!

– Что значит – исчез?

– Все, что было желтым, теперь серое.

– Этого не может быть!

– В редакции паника. Ты сейчас будешь в прямом эфире.

– Но у меня нет никакого разумного объяснения!

– А какая-нибудь увлекательная история про желтый цвет у тебя есть?

– Нет.

– Я уверена, что найдется. Включаемся через четыре минуты.

Шарлотта нащупала свободное место и села. Кресло оказалось намного шире обычного. Она явно приземлилась в первом классе.

– Мадам, вы плохо себя чувствуете? – спросил женский голос.

– Нет! Хотя… принесите, пожалуйста, воды, – попросила она, чтобы стюардесса ушла.

Она почувствовала, как на коже через все поры выступают капли пота. Вот они, трусихи, покидающие корабль. Шарлотта сделала глубокий вдох и выдохнула – техника медленного дыхания, помогающая вновь обрести умственные способности. На вдохе к ней и пришло вдохновение!

Шарлотта погримасничала – подвигала челюстями, разминая их, чтобы отчетливо выговаривать слова.

Телефон заиграл рекламную мелодию ее передачи.

Шарлотта набрала в легкие побольше воздуха и растянула губы в улыбке.

Паника в научном сообществе. Похоже на то, что желтого цвета больше нет. Нет пока и никакого разумного этому объяснения. Но, может быть, он обиделся на то, что для многих цивилизаций он – самый некрасивый из цветов? Ну, желтую прессу все презирают, и в желтый дом никому попасть не хочется. А еще желтый – цвет измены, в желтое одевался Иуда. Этот цвет нацисты намеренно выбрали для звезды, которую по их приказу носили на одежде евреи.

И все же некоторые считают этот цвет очень красивым, в том числе некий Джон Герц. Ровно столетие назад желтый цвет помог ему разбогатеть. В начале XX века этот человек управлял в Чикаго таксомоторной компанией, кузова машин которой были черными. Поскольку тормоза и подвески в то время не отличались высоким качеством, аварии случались часто. Когда же у Герца появилась возможность распространить свой таксомоторный бизнес на Нью-Йорк, он предположил, что, если не только пешеходы, но и другие водители будут издали видеть его такси, это уменьшит число аварий. Для воплощения этой идеи ему понадобились два наиболее контрастирующих цвета, и, к величайшему своему удивлению, он обнаружил, что ими оказались не черный и белый, а черный и желтый. И он выбрал их для своего нового автомобильного парка, создав компанию Yellow Cabs. Недавно проведенные в Сингапуре исследования подтвердили, что у желтых такси риск оказаться в гуще несчастного случая на дороге на 9 % меньше, чем у автомобилей темных цветов. Выходит, этот цвет спасает жизнь участникам дорожного движения.

Вернись, желтый цвет, вернись, пожалуйста! Мы тебя любим! А я, дорогие радиослушатели, вернусь к вам, как только мы найдем научное объяснение этому неожиданному и загадочному феномену.

Вот тут-то и подоспела стюардесса, принесла стакан воды и предложила проводить Шарлотту через аэропорт до стоянки такси. Позади длинные коридоры, таможня, выдача багажа; она шла через зал, сильнее обыкновенного ощущая окружающие запахи. Аромат еды, кофе и пряностей не справлялся с запахом пота, которым несло от умаявшихся пассажиров.

Приближаясь к толпе, только о желтом цвете и говорящей, Шарлотта учуяла донесся резкий дух маркеров – ими шоферы такси писали на белых табличках имена пассажиров, за которыми приехали. У Шарлотты екнуло сердце, и она мигом забыла про желтый цвет. Семь лет она ждала этого дня. Семь лет раздумывала над тем, стоит ли искать встречи с отцом Луизы. Скорее всего, он ее даже не узнает, подумала Шарлотта, пытаясь обмануть саму себя. Она может ничего ему не говорить, – если, конечно, решит, что так будет лучше.

* * *

Сквозь стекла окон такси пробивался неяркий, белесый солнечный свет. Впервые за семь лет Аджай устроился на заднем сиденье и забылся сном. Вернее сказать, это был не сон, а кошмар. Во сне он видел, как повсюду исчезает желтый цвет. И еще его неотступно преследовал мультяшный пятнистый зверь по имени Марсупилами; о том, что у него длинный-предлинный хвост, Аджай напрочь позабыл. Родители подарили ему эту игрушку давным-давно, когда он с ними ездил во Францию. Ему снилось, как Марсупилами разглядывает свое серое отражение в витрине парижского универмага, а потом кидается на стены османовских зданий и в конце концов забирается на обесцветившийся почтовый ящик.

Его разбудил телефонный звонок. Вызов от какого-то иностранца. Наверное, от пассажирки, за которой надо было ехать в аэропорт, сообразил он. Аджай опустил стекло, высунулся в окно и посмотрел на кузов своей машины, который так и остался сизым. «Аджай» в переводе с хинди означает «непобедимый». Сегодня Аджаю не подходило его имя. Он сбросил вызов, снова накрылся курткой, прячась от дневного света, и мгновенно заснул. Его серый Марсупилами состроил ему мерзкую рожу.

Глава 3

День, когда все кошки серы

Артюр провожал взглядом последние карандаши, проплывавшие мимо на ленте конвейера. Ирония судьбы: последние оказались зелеными, цвета надежды. Повернувшись к начальнику, он скрестил руки перед собой, показывая тому, что все двадцать четыре котла с пигментами уже пусты. Последний грифель уложился на место в своем деревянном саркофаге и по ленте конвейера добрался до Соланж, которая заполняла последнюю коробку из двадцати четырех ослепительно-ярких цветных карандашей – если не считать желтого, ставшего теперь серым. Глаза у Соланж покраснели от слез, руки крепко сжимали эту последнюю коробку. Артюр выключил машины. Тишина оглушала. Он приблизился к Соланж и положил ей руку на плечо, чтоб как-то ее утешить. Вытащил из чана оставшийся в одиночестве розовый карандаш и нарисовал на вахтенном журнале сборочного конвейера грустный смайлик. А рядом с ним сделал последнюю запись: «15 ч. 29 мин., game over[9]».

Засунул цветной карандаш за ухо и попытался развеселить Соланж, заговорив тоном лавочника:

– Чего изволите, мадам Соланж? Каких вам неприятностей взвесить?

Свет неоновых ламп постепенно утратил свой тусклый зеленоватый оттенок и стал совсем белым. И смайлик тоже потихоньку вылинял, из ярко-розового превратился в светло-розовый, в телесный, потом в сизый и, наконец, в пепельно-серый. Навстречу Артюру шел Клюзель, чья и без того бледная кожа выцвела окончательно.

* * *

В то же самое время в редакции «Радио Франс» Сильвия с омерзением рассматривала сумку от Hermes, которую Мехди Ток подарил ей накануне. Вид у сумки стал помойный. «Оранжевая краска даже одного дня не продержалась! Я уверена, что этот гад подарил мне подделку!»

В то же самое время на поле для гольфа тот самый Мехди Ток, сбитый с толку нездоровым цветом лужайки у него под ногами, промахнулся и не попал в лунку номер 18 – мяч птичкой упорхнул мимо.

В то же самое время Люсьен, отец Шарлотты, выключил и снова включил свой «мак». Заставка, на которой красовался маленький парусник, затерянный в таитянской лагуне, внезапно стала черно-белой. «Тьфу ты, и они еще утверждают, что в «маках» не заводится вирусов», – чертыхнулся он.

В то же самое время в соборе Нотр-Дам парижский архиепископ едва удержался от того, чтобы на глазах у прихожан не выплюнуть обратно в чашу «кровь Христову» цвета черного кофе.

В то же самое время Шарлотта слышала, как нарастает шум в аэропорту Кеннеди. «Oh my god! Oh my god!»[10] – раздавались вокруг нее голоса перепуганных пассажиров.

Несколько секунд спустя в магазине Тага, расположенном в торговом центре, разом завибрировало с десяток смартфонов. Покупатель лет тридцати в белой рубашке и черном галстуке первым прочел уведомление lemonde.fr: «Все цвета исчезли».

Он оглянулся кругом, ничего не понимая. И неудивительно: одежда на вешалках серая, черная или белая; покрытие пола нейтрально серое, что хорошо сочетается с белыми стенами. Ничего необычного он не заметил и тут же забыл об уведомлении. Он примерял светло-серый костюм, скроенный так, чтобы подчеркнуть стройность фигуры; он извернулся перед зеркалом, чтобы проверить, хорошо ли сидят брюки сзади. Брюки вроде сидели неплохо. Он раздумывал, колебался, несколько раз менял мнение и в конце концов решил их не покупать; ему показалось, что в этом костюме у него несколько бледный вид. Выйдя из отдела, он зашагал по выложенному черной плиткой полу торговой галереи, поглядывая на витрины. Все одинаково белые манекены щеголяли нарядами более или менее насыщенных антрацитовых оттенков. Время от времени навстречу ему попадался какой-нибудь модник в черном с головы до пят. Он вошел в лифт с серыми, отливающими металлическим блеском стенами, спустился на стоянку, нашел свою черную машину с черным кожаным салоном. При белом свете фар покинул стоянку с некрашеными бетонными стенами и вырулил на спиральную эстакаду. Он включил радио и попал на волну, где перепуганный голос объяснял, что пока еще невозможно представить себе все последствия исчезновения цветов. Наморщив лоб и толком не понимая, о чем шла речь, он выехал на дорогу между двумя домами того же серого оттенка, что и небо. Заметив яркую вспышку светофора, покатил дальше, даже не притормозив. Проскочил на серый свет и на полном ходу врезался в вынырнувшую слева машину. Последнее, что он видел, – бьющая струей темная жидкость, заливающая рукав его белой рубашки.

* * *

Часом позже Карл Лагерфельд появился у себя в мастерской с охапкой цветов в руках.

– Девочки, вы только посмотрите на эту прелесть! Я наконец-то нашел черные розы. После того как тупое турецкое правительство построило на Евфрате плотину и деревня Альфети, единственное место в мире, где росли по-настоящему черные розы, была затоплена, они практически вымерли. Из-за состава почвы лепестки их напоминали черный бархат, полностью поглощающий свет. В точности, как у этих! Полюбуйтесь, что за красавицы! – говорил он, небрежно сунув букет в хрустальную вазу. – Невероятно!

Порывшись в маленьком холодильнике, Карл отодвинул в сторону десяток бутылочек колы-лайт и извлек шампанское Cristal Roederer, которое уже давно дожидалось повода быть откупоренным.

– Вы ведь знаете, что черный – изначальный цвет Искусства! Восемнадцать тысяч лет назад в пещере Ласко звери были нарисованы черным. Наконец-то наш мир возвращается к истокам эстетики! – радостно провозгласил он.

Можно было подумать, что он обращается к своим портнихам, но в действительности он разговаривал сам с собой. Впрочем, и бокал шампанского держал в руке только он один.

– Покончено с этой безвкусной толпой, одетой в безвкусные цвета! – произнес он, пригубив шампанского – напитка в совершенно прозрачном одеянии.

На площади Бастилии толпилось полно народу. Не сговариваясь, здесь собрались разнообразные музыканты и художники, байкеры на «Харли-Дэвидсонах», готы, архитекторы, дизайнеры, декораторы интерьеров, рекламщики – словом, люди, которые давно уже одеваются только в черное. Если бы здесь появился какой-нибудь прохожий, не знающий об исчезновении цветов, он бы ничего особенного и не заметил. В конце концов, ахроматическая доминанта этого стихийного собрания была такой же, как у любой западной толпы наших дней. Серо-черный гризайль на бетонной площади под нависшим сумрачным небом – в Париже такое можно увидеть сплошь и рядом. К тому же считается, что на фоне неба цвет лица парижанина неразличим, он с ним сливается.

* * *

Артюр, как всегда после работы, заглянул в старую булочную в сотне метров от дома. Багеты напоминали куски камня. Мне надо выпить, подумал он, развернулся и вышел. Продавщица проводила его горестным взглядом.

Соланж, добравшись до своего домика в Монруже, неподвижно сидела за кухонным столом, покрытым клеенкой в мелкую клеточку. Царапала ногтем, покрытым лаком цвета черного перца, некогда бутылочно-зеленый квадратик.

Момо влил несколько капель бензина в бак своей «веспы» и остановился. Он раздумывал, не засорит ли ему карбюратор бензин, напоминающий оршад.

Жильбер проверял, не царапают ли пули, превратившиеся из латунных в стальные, его «беретту» под патрон 9x19 миллиметров (парабеллум). Успокоившись на этот счет, он снова убрал свой черный пистолет в кобуру.

Клюзель набросился на свой личный запас карандашей. Он опасался, что уже не сможет всучить остатки торговцам уцененным товаром. Лихорадочно чиркая по бумаге, он пробовал один карандаш за другим – и сдался.

Парижский архиепископ смотрел на Пресвятую Деву в платье цвета дождя. Казалось, Дева сложила руки в молитве о возвращении красок. Несколько раз осенив себя крестным знамением, он водрузил на голову свою серую митру.

* * *

Сильвия кинулась к зеркалу в туалете «Франс Интер». Она растерялась и впала в панику – ее глаза стали бесцветными, утратив оттенок лаванды, которым единодушно восхищались ее любовники. Она почувствовала себя калекой. Подрумянив губы серой помадой, решила, что так еще ужаснее, и тут же стерла. Одна радость – старческое пятно у нее на шее стало почти неразличимо на цементной коже. Сильвия вернулась к Шарлотте, первым же самолетом вылетевшей из Нью-Йорка. Мехди Ток ее вызвал, не оставив выбора: «Вы нам необходимы, и очень срочно!» Шарлотта увидела в этом знак судьбы. ТОТ САМЫЙ вопрос ее дочери пока останется без ответа. Она и часа лишнего не задержится на американской земле. Прилетев в Париж, она отправилась прямиком в студию «Радио Франс», к утреннему выпуску.

Она в последний раз кончиками пальцев перечитывала на брайлевском дисплее для слепых свои заметки, сделанные в самолете на обратном пути. Сильвия проводила ее до большой студии.

Собралась вся редакция. Передачу будет вести сам Мехди Ток. Приглашенного министра отменили. Уже стало ясно, что всю эту историю приняли всерьез. Сегодня четверг. Черный четверг. Она ощущала суету и общее нервное возбуждение вокруг, угадала, что здесь сидят по меньшей мере пять человек, но узнала только главного редактора рядом с собой. Она чувствовала запах его туалетной воды, безупречно сочетавшийся с его традиционным, старомодным стилем. Если верить слухам, которые ходили по «Радио Франс», он был отчаянным бабником, но подвигами своими не хвастался.

– Эфир через три секунды, – услышала она в наушниках, подключенных к аппаратной.

– Как специалист, Шарлотта Да-Фонсека, скажите, что с нами случилось? – без предисловий спросил главный редактор.

Шарлотта выдержала паузу в полсекунды, чтобы сделать свой ответ более веским.

– Должно быть, нас поразила ахроматопсия. За этим варварским словом скрывается патология, симптом которой – неспособность воспринимать цвета. Это заболевание куда более распространенное, чем кажется на первый взгляд, и, как правило, врожденное. Например, на островах Пингелап и Понпеи в Микронезии этой болезнью страдает примерно каждый десятый. В Европе считается, что один случай ахроматопсии приходится на тридцать тысяч человек. Один из них достаточно знаменит – это живущий в Нью-Иорке испано-британский художник Нил Харбиссон. Чтобы компенсировать цветовую слепоту, он вживил в череп веб-камеру с программным обеспечением, которое переводит цвета в звуки, позволяя ему «слышать» краски. Кстати, на фотографии в удостоверении личности у него в голове его киборг-антенна, и это делает его первым «усовершенствованным человеком», признанным британскими властями.

– Это прекрасно, но мы… еще вчера были способны различать цвета! Как могли произойти столь внезапные изменения?

– Во многих случаях цветовая слепота является последствием повреждений мозга. Но, возможно, болезнь мутировала и стала крайне заразной. Нечто вроде эпидемии, вызванной неизвестным вирусом. Определенно пока ничего сказать нельзя.

Сама того не замечая, Шарлотта заговорила отвечающим ситуации тоном, отбросив свою обычную несерьезную интонацию.

– Чтобы вы как следует уяснили себе восприятие цвета – человеческий глаз обладает клетками двух основных видов: палочками, чувствительными к свету, и колбочками, позволяющими различать цвета.

«А с чего вдруг нашим колбочкам вздумалось так колбаситься?» – чуть было не спросил журналист, но вовремя спохватился. В такой ситуации не до шуток, и он подал короткую реплику в одно слово:

– Продолжайте!

– Надо сказать, что колбочек у нас в десять раз меньше, чем палочек, и они менее чувствительны. Вот потому-то в сумерках вы все еще прекрасно видите формы, но перестаете различать цвета.

– Так, значит, ночью не все кошки серы – все дело в том, что наши колбочки засыпали! – счел необходимым ввернуть главный редактор, которому интервью показалось слишком наукообразным.

– Вот именно. И последними, если воспользоваться вашим выражением, засыпали синие. Вот почему один из классических приемов изображения ночи в кино – поместить перед объективом камеры синий фильтр. Это называется «американская ночь».

– А почему наши колбочки уснули так беспробудно?

– Возможно, кора головного мозга перестала расшифровывать информацию. Смешение цветов происходит главным образом в затылочной области, расположенной в задней части мозга.

– Вы хотите сказать, что мы видим цвета не глазами, а затылком?

– Совершенно верно.

– А какими, по-вашему, могут быть последствия исчезновения цветов?

– Будем надеяться, что это ненадолго, – ответила она, уходя от вопроса.

* * *

На следующее утро Шарлотта вошла в комнату дочери и, услышав ее ровное дыхание, поняла, что Луиза все еще спит беспробудным сном, хотя над ухом у нее надрывается радиобудильник. Семь утра. Шарлотта почувствовала, как ее коснулись солнечные лучи, слегка возбудившие палочки ее неисправных глаз. Будущее принадлежит тем, кто ложится слишком поздно, подумала она. Радиослушателям предложили высказать в Твиттере свое мнение по очень существенному вопросу: не стал ли Брэд Питт с серыми глазами менее сексапильным?

Значит, краски не вернулись, заключила она. Сначала как предзнаменование пропал желтый цвет, затем, несколько часов спустя, настал черед всех остальных.

Шарлотта присела на край детской кроватки и, на ощупь коснувшись плеча дочки, нежно его погладила:

– Вставай, солнышко…

– Мммм…

Она открыла шкаф Луизы и прикоснулась к стопке одежды.

– Принцесса, что ты хочешь надеть?

– Синюю футболку.

Шарлотта без колебаний вытащила из стопки футболку в цветочек, которая два дня назад была цвета индиго. Толщина и плотность ткани, ее плетение, вес, форма и отделка горловины – это для нее те подсказки, что позволяли угадывать безошибочно.

Тем временем ведущие спорили о том, продолжает ли приносить удачу обесцветившийся матросский помпон.

– Вставай, лапонька.

– Дедуля уехал?

– Да, вчера вечером. Но я пообещала ему, что в субботу мы его навестим и вместе пообедаем. Ну все, мадемуазель, подъем, пора в школу.

Пока Луиза расправлялась с завтраком, Шарлотта села за компьютер с присоединенным к нему брайлевским дисплеем. Устройство с символами, состоящими из точек, превращало буквы выведенного на экран текста в сорок знаков алфавита, изобретенного Луи Брайлем. Она читала сообщения крупнейших мировых специалистов по цвету и по ходу дела обменивалась с ними письмами. Никто ничего не понимал.

Шарлотта проверила время по говорящим часам. Она еще успевала сделать заказ через интернет, для чего у нее имелся свой метод. Курьер к ней привык, он называл каждый предмет, который подавал ей, а она их поочередно взвешивала в руках, трогала, ощупывала, обнюхивала и встряхивала, чтобы сохранить в памяти. Затем тщательно раскладывала покупки. Если она сомневалась, на помощь спешила Луиза, рано научившаяся читать.

Шарлотта уже собиралась выключить компьютер, но тут пришло сообщение от одного из ее друзей, профессора из Беркли, который занимался научными изысканиями в области неврологии. Его опыты на лабораторных животных, похоже, показывали, что те все еще различают цвета.

* * *

Артюр еле плелся, как человек, которого впереди ничего не ждет, – понурив голову, устремив взгляд в пустоту окружающего мира, посеревшего, словно его полностью накрыло тонким слоем пепла. Его собственная судьба предстала перед Артюром во всей своей беспросветности. Стая черных птиц угрожающе кружила в небе, как в фильме Хичкока. И все же в этой картине угадывалось нечто привычное, знакомое. Он не раз видел эту самую улицу лишенной красок – когда солнце заходило, уступая место сумеркам. Разумеется, каждый день все, что мы видим вокруг себя, с наступлением темноты теряет цвет. Наши глаза в конце концов привыкают к потемкам, мы продолжаем более или менее различать очертания, но не краски. Выходит, теперь день будет похож на ночь, к которой наши глаза так или иначе привыкли.

«Глаза мои к ней привыкли, а я – нет! – злился Артюр. – И эта дама тоже», – подумал он, поравнявшись с женщиной, которая брела с растерянным видом, свесив руки, разинув рот, медленно поворачивая голову вправо и влево и покачивая ею вверх и вниз. Артюр проследил за ее взглядом и понял, что она смотрит на огромную рельефную букву «М» над входом в метро, еле различимую на фоне жухлой осенней листвы старого платана.

Теперь он шел мимо начальной школы, и его внимание привлекли гуляющие во дворе дети. В чернобелой одежде они не такие хорошенькие, отметил про себя Артюр, так и кажется, будто на них форма, какую школьники носили в прежние времена. Тут ему пришло в голову, что дети, возможно, станут последними жителями Запада, еще успевшими поносить разноцветную одежду. Но что-то другое здесь было не так. У него возникло смутное ощущение большой неправильности. Мозг словно подсказывал ему: ну, расшевели свои нейронные связи, и ты поймешь. Артюр наблюдал за детьми, которые жались друг к дружке на расставленных по двору скамейках. Те, кому не нашлось места, чтобы сесть, медленно слонялись по школьной территории. В его слуховом нерве возбудилась электрическая активность, она распространилась по сети синапсов, достигла таламуса, затем – слуховой зоны коры головного мозга и, наконец, проявилась в сознании. И тогда Артюр уловил пение незнакомой птицы, сидевшей на ветке платана. Многие области его мозга охватила интенсивная электрическая и химическая активность – и внезапно до него дошло. Дети молчали! Все! Обычно двор по время переменки – это очаг децибелов. А сейчас ни один ребенок не кричит. Никто не бегает. Хуже того, осознал Артюр, и по спине у него пробежал легкий холодок – никто не играет.

* * *

Артюр пришел на безмолвную, добела раскаленную солнцем фабрику. И вместе с другими начал упаковывать в коробки все, что можно упаковать. Соланж заразительно вздыхала, и другие следом за ней. Будущие безработные сутулыми зомби брели по проходам. У всех одинаково ныло под ложечкой и в горле стоял комок, так что не сглотнуть. И даже старый радиоприемник давился звуками, выплевывая их в уши рабочим.

Представитель судебного надзора следил за тем, как идущие чередой скупщики разорившихся предприятий растаскивают все, что можно с выгодой перепродать. Рабочие без лишних слов разбирали станки; на наиболее современные, или, вернее, на наименее древние, нашлись покупатели. Теперь на них вроде бы будут изготавливать консервные банки. Остальное продавалось на вес. Клюзель был в бешенстве. Запасы карандашей даже за бесценок никто уже не брал.

И тогда он решился выпотрошить все коробки. Карандаши переработают в целлюлозу. А алюминиевые коробки в конце концов превратятся в кузова автомобилей. Соланж чувствовала себя так, будто оскверняет гробы.

Она собрала немногочисленных работников для последней групповой фотографии на фоне фабрики. Клюзель, который большую часть времени отсиживался в своем стеклянном кубе, увидел их через окно, поспешно сбежал по лестнице и внезапно замедлил шаг у выхода на парковочную площадку. Ему хотелось сфотографироваться вместе со своими рабочими, но он не очень понимал, будет ли он там к месту, и потому приближался с осторожностью.

Соланж помахала ему, подзывая. Клюзель, почувствовав себя увереннее, ради такого случая уложил на место свою длинную прядь и провел языком по деснам, проверяя, не застрял ли где обрывок салатного листика. Даже если он и серый, все равно на фотографии выйдет некрасиво.

– Вы как раз вовремя, господин Клюзель, снимите нас, – протягивая ему свой мобильный телефон, распорядилась она голосом, какого он за тридцать лет ни разу у нее не слышал.

Клюзель повиновался. Вымученно улыбаясь, он запечатлел десяток невеселых черно-белых улыбок.

Бывшему хозяину хотелось теперь сфотографироваться с ними вместе, но предложить им это он не осмелился. Соланж забрала свой мобильник, группа распалась и навсегда покинула фабрику – больше никто сюда не вернется.

* * *

Выходные никому радости не принесли. У всех во взглядах сквозили тревога и испуг. Как всегда в конце недели, Артюр вместо восьми часов на фабрике теперь столько же времени проводил в кафе QG на первом этаже дома, где он жил. В полдень он сидел на террасе и пил пиво. У ворот дома на той стороне улицы стояло такси. Глядя на темный кузов машины, он предположил, что она, должно быть, черная, ну или, по крайней мере, темно-синяя. И тут из дома вышли Луиза с Шарлоттой. Артюр перебежал улицу, чтобы подвести их к машине и распахнуть перед ними заднюю дверцу. Шарлотта и в черно-белом варианте была все такой же красивой. Он впервые видел ее так близко, и ростом она оказалась еще меньше, чем он думал, – на целую голову ниже его. Ее бархатистая кожа теперь выглядела белоснежной по контрасту с длинными, подстриженными лесенкой черными волосами, щеки усыпаны веснушками; все это придавало ей такой добродетельный вид – ни дать ни взять фарфоровая кукла в бледно-серых очках (яблочно-зеленые Артюру нравились больше).

Дочку можно было бы считать ее уменьшенной копией, если бы не более смуглая кожа и темные глаза, подчеркивавшие смешанное происхождение этой прелестной девочки.

– Спасибо, – с улыбкой поблагодарила Шарлотта.

– Очень приятно, – смешавшись, пробормотал Артюр, которому уже давно никто не улыбался.

Ему до смерти хотелось рассказать ей, что он живет напротив, что вот уже который месяц наблюдает за ней через окно, что он восхищен тем, как отважно она воспитывает ребенка одна, что он в ее полном распоряжении, если ей понадобится какая-нибудь помощь. Но он не издал больше ни звука, словно утратил саму способность завязывать разговор с женщиной на улице. Больше минуты он стоял, глядя вслед удалявшемуся такси, потом снова перешел улицу и вернулся в QG. Теперь ему только и оставалось, что заливать печаль пивом.

* * *

Шарлотта и Луиза остановились перед большим домом по соседству с парком Со. Люсьен, отец Шарлотты, ждал их на скамейке у ворот. Когда-то Люсьен был одним из лучших футбольных арбитров, природная уверенность в себе и неподкупная честность сделали его одним из самых уважаемых судей первой лиги чемпионата Франции. Он даже начал блестящую карьеру на международном уровне и великолепно провел несколько игр Кубка Европы. Звездный час настал, когда его пригласили судить матч на Кубке мира, но в тот день Люсьен из той точки на поле, где он находился, не разглядел, как аргентинский нападающий забил гол рукой. Его карьера получила размашистую оплеуху от провидения. Оплошность настолько выбила его из колеи, что он стал дуть в свисток по делу и без дела. И теперь, если он что и дул, то это хорошее вино – всякий раз, как подворачивался случай.

Люсьен, с его выпирающим животом и безупречно круглой лысой головой, напоминал небольшого снеговика с острым носом вместо морковки, блестящими черными глазками и неизменной широкой улыбкой. Этот снеговик опровергал физические законы – несмотря на необычайную пылкость, он все не таял.

Луиза бросилась к деду, широко раскинувшему руки ей навстречу.

– Как поживаешь, моя принцесса?

– Я в миноре. Не знаю, что это значит, но теперь все так говорят.

– А я – самый счастливый дедушка на всем белом свете, потому что вижу тебя.

Шарлотта поцеловала отца, обняла его за плечи, и тот повел ее в резиденцию, так и не спустив с рук Луизу. Официально это заведение считалось домом престарелых. Но в мае 68-го года там произошла небольшая революция. Все еще способные делать самостоятельные шаги шестидесяти-, семидесяти-, восьмидесяти- и (реже) девяностолетние постояльцы под предводительством недавно прибывшего семидесятилетнего юнца отправились взглянуть, что делается на уличных баррикадах. Вернувшись поздно ночью, они были встречены разгневанным директором, который резко раскритиковал их выходку – в точности так же, как сотни родителей в стране в те самые минуты отчитывали своих подрастающих революционеров. Тогда мятежники собрались в столовой, выстроили перед дверью баррикаду из столов и стульев, преградив доступ персоналу, и единодушно проголосовали за незамедлительное и безоговорочное увольнение директора и всех его сотрудников. Покидая рабочее место, директор с удивлением обнаружил, что владельцем этого дома престарелых оказался не кто иной, как тот самый новоприбывший постоялец. За прошедшие годы никого из мятежников уже не осталось в живых, но заведением по-прежнему управляли наиболее способные к этому виду деятельности жильцы, разумеется при помощи тщательно отобранного персонала.

После очередного «прискорбного ухода» обитателя дома оставшиеся тщательно изучали кандидатуры и принимали на освободившееся место только тех, кто подходил под определение «сильно повзрослевших мятежных студентов». Вот так в резиденции появились: помешанный на работе счетовод – кому-то надо было вести дела; великая шеф-повариха – кушать хотелось всем; говорливые знатоки своего дела – не дураками же помирать; изрядное число рок-музыкантов, среди прочих гитаристка Симона, в прошлом руководившая студией грамзаписи, – понятно, что все собирались до самой смерти оставаться молодыми. Каждую субботу устраивали концерт – если только в этот вечер не было футбольного матча. Миссия Люсьена состояла в том, чтобы поддерживать хорошие отношения с федерацией и благодаря этому добывать приглашения на все важные игры. «Оставаться активным – вот он, секрет долголетия», – наперебой твердили они. Конечно же, некоторые постояльцы становились немощными, и Альцгеймер косил ряды, но остальные считали делом чести как можно дольше удерживать их в коллективе. Завтракали, обедали и ужинали все вместе, за огромным прямоугольным столом в просторном зале, любовно декорированном одной из бывших постоялиц, ученицей самой Мадлен Кастен. Тонкие переходы оттенков серого на стенах рисовали в их воображении прежние переливающиеся краски.

Собравшиеся за столом постояльцы встретили Луизу традиционными ахами и охами и неизменным «Совсем большая стала!».

– Садитесь скорее, все остынет! – вмешалась Пьеретта.

Она стала одной из первых женщин, получивших мишленовскую звезду. В то время это было все равно что добыть луну с неба.

– Шарлотта, я приготовила утиное филе с корицей. Знаю, что ты его обожаешь!

Вскоре Пьеретта, украдкой наблюдавшая за едоками, заметила, что те едят совсем без аппетита, некоторые даже незаметно отодвинули тарелки. Что не так с моим утиным филе? – удивилась она, обмакнула палец в соус и, прикрыв глаза, его облизала. Аромат чудесный, вкус нежный, да и пряностей не переложила. Вот оно что – все дело было в цвете. Коричный соус, достойный своего названия, непременно должен быть рыжевато-золотистым.

– Пьеретта, твоей вины здесь нет, – попыталась утешить ее Шарлотта.

– Знаю! Не напрасно же придумали пищевые красители.

– Это правда. Но серый цвет – еще не самое страшное. Представь себе, если бы утиное филе стало синим. Помню, читала я про одно исследование – стейки покрасили в цвет индиго, и подопытные не смогли их есть.

Пьеретта устало отодвинула тарелку. Она смотрела на Шарлотту, и это единственное, что ее утешало, – та как ни в чем не бывало уписывала филе. Проглотив очередной кусок, Шарлотта продолжила свою мысль:

– Когда меняется цвет – меняется и вкус. Испанские ученые давали участникам эксперимента выпить три вида апельсинового сока: один – натуральный, в два других таких же они добавили красители – красный и зеленый. Испытуемым сказали, что они пробуют три разных апельсиновых сока. Те единодушно признали лучшим «кровавый» сок, а зеленоватый сочли немного кислым. Что еще более удивительно – если попробовать подкрашенную оранжевым кока-колу, то, скорее всего, ее легко спутать с газированным напитком вроде фанты!

– Ну, это уж ты хватила через край! – возразила Пьеретта, слегка обидевшись.

– Уверяю тебя – даже ты попалась бы! Похожий опыт провел крупный производитель молочных продуктов. Они поменяли местами желтый и розовый красители в ананасовом и клубничном йогурте. Потребители думали, что едят розовый клубничный йогурт и желтый ананасовый… Правда, когда им рассказали про подмену, все они признали свою ошибку.

Пьеретта снова закрыла глаза, чтобы только вкусовые рецепторы языка судили о достоинствах ее стряпни. Утка удалась на славу.

– Насколько я понимаю, теперь, когда цвета не осталось, всякому легко будет сесть на диету. Это поможет людям бороться с лишним весом, – прибавила она, глянув на свои жировые складки.

– Может быть, это единственная хорошая новость, потому что лично меня все это пугает, – заключила Шарлотта, вновь погрузившись в собственные размышления.

Глава 4

В которой деревья синие, а море желтое

Минуло полгода – как пропали краски. Полгода – как взрослые люди стали бояться темноты. Ошеломление незаметно сменилось страхом, который перерос в ужас.

Все началось в деревушке Бугарак, неподалеку от Перпиньяна, буквально через три дня после исчезновения красок. К ней нескончаемым потоком со всех сторон хлынули автофургоны и микроавтобусы. Всего за несколько дней эта тихая деревушка с двумя сотнями жителей у подножия Пиренеев была затоплена десятками тысяч туристов. Охваченные паникой толпы с боем прорывались через полицейские заграждения или пробирались полями, чтобы поставить палатки на склонах возвышающейся над деревней горы. Вскоре к ним присоединилась сотня журналистов. Гуру всего мира «пересмотрели свои расчеты». Инопланетный корабль, галактический Ноев ковчег, который спасет от Апокалипсиса немногих избранных, приземлится в этой деревне. Легенда майя, предсказавшая конец света в 2012 году, попросту ошиблась на несколько лет. Люди плакали, кричали, взывая к однообразно серому небу.

Один из «грешников» забрался на вершину с хлыстом, чтобы сурово себя наказать. Во время самобичевания он потерял равновесие и разбился несколькими десятками метров ниже. Эту сцену показали черно-белые телевизоры всего мира.

Имамы-фундаменталисты в проповедях твердили, что все это совершается по воле Бога, который наказал женщин, носивших яркие одежды, чтобы таким образом принудить их выходить на улицу в черных никабах.

Колумбийские индейцы коги истолковали все это как предупреждение Земли, адресованное «младшим братьям», не почитающим природу и уничтожающим ее.

По мнению христиан, мы вошли в царство тьмы, как было предсказано в Евангелии от Матфея: «И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего». Церкви были битком набиты не только по воскресеньям, но даже в будни. Новая паства, не выучившая до конца «Отче наш» и «Радуйся, Мария», пробелы в знаниях восполняла образцовой набожностью. Лавки, торгующие дешевыми религиозными сувенирами, брали штурмом усерднее, чем флагманский бутик «Луи Виттон», и перед полупустыми прилавками выстраивались нескончаемые очереди. Некоторые с не меньшим пылом рылись на чердаках у стареньких тетушек, мечтая откопать в пыли распятие, статуэтку Девы Марии или – редкое сокровище, которое на eBay стоило теперь бешеных денег, – четки, помогающие с утра до вечера молиться, искупая свои грехи. Они надеялись в Судный день, когда их призовут, склонить таким способом весы святого Петра в правильную сторону, а день этот, по их мнению, вот-вот настанет.

В Лурде, как в Мекке, служба охраны порядка заставляла сотни тысяч паломников размеренно двигаться в длинной веренице, тянувшейся к гроту, а главное – нигде не останавливаться. Людям приходилось томиться не менее десяти часов в ожидании, чтобы прикоснуться к крупнейшему скопищу микробов и бактерий, весело копошившихся на стене пещерного убежища Бернадетты Субиру.

Фанаты сериала «Игра престолов» тем временем полагали, что зима настала, и ждали появления оживших мертвецов.

* * *

Угнетенный мир парализовало и расплющило этой свинцовой тяжестью. Механизм общества потребления разладился весь до последнего винтика. Рождественским ярмаркам грозили сплошные убытки. Товары, разложенные на сером полотне, выглядели так, словно запутались в паутине, и казались куда менее привлекательными. И в Деда Мороза в серой одежде никому верить не хотелось.

Все фондовые биржи закрылись вплоть до нового распоряжения. Биржевой крах отличалась от того, что случился в 1929 году, лишь незначительными техническими подробностями. Экономисты, с лицами такими же унылыми, как их серые костюмы, твердили как заклинание: системное банкротство. Президенты стран Большой двадцатки уже не расставались, и, что бы они ни говорили в своих выступлениях, им с трудом удавалось скрыть за словами свою беспомощность.

Артюру с каждым днем приходилось все дальше ходить за багетом. Все три булочных в его квартале закрылись. Он решил дойти до улицы Дагер, где обычно велась самая бойкая торговля во всем Четырнадцатом округе. «Надо ли продолжать работать, когда конец близок?» – так философствовали многие торговцы. Покупатели в супермаркетах с трудом распознавали упаковки любимых продуктов и брали только самое необходимое.

Артюр шел мимо лавок, которые достойно выглядели бы в Северной Корее или во времена оккупации. В рыбном магазине на улице Дагерр уныло томились во льду десяток рыбешек с тусклыми глазами.

Девушка-фармацевт приклеила скотчем на дверь аптеки листок бумаги: АНКСИОЛИТИКИ И АНТИДЕПРЕССАНТЫ РАСПРОДАНЫ. Как бы там ни было, пациентам все равно придется подождать, пока им выпишут химические подпорки: психиатры сидели по домам или отправились на прием к другим психиатрам.

Мир шел ко дну.

Артюр шагал к улице Алезии. Царило странное спокойствие. Машины тихо катили по мостовым, в которых отражалось мглистое небо. Редкие понурые прохожие еле волочили ноги. Все, кроме одного. Тощего, как скелет, непоседливого дылды лет тридцати. Он не просто подошел, а подскочил к Артюру и, подмигнув, издал невнятное:

– Эээсссддддеееее?

– Простите? – переспросил Артюр, пытаясь сообразить, что ему напоминают эти звуки – крик кенгуру?

– Эллллллллллллсде?

– Не понял.

– Л… С… Д, – озираясь по сторонам, более отчетливо выговорил сумчатый тип.

– Нет, спасибо, я предпочитаю допиться до белой горячки, – улыбаясь, ответил Артюр.

Многие искали убежища от мира, ставшего ирреальным, в мире искусственном. Люди всех возрастов и разного положения предавались иллюзиям, созданным этим мощным психотропным средством. ЛСД теперь производили в промышленных масштабах – оказалось, что этому веществу под силу частично возвращать краски. Небо могло стать оранжевым, а листья на деревьях – синими, асфальт нередко получался розовым, а море – желтым. Не все ли равно – в этом психоделическом мире цвет, по крайней мере, существовал. Обратная сторона разноцветной медали – данное производное пурпурной спорыньи оказывало побочное действие. А именно – галлюцинации. Некоторые, вообразив себя птицами, вылетали из окон. Другие, думая, будто на них напал дракон или еще какое-нибудь опасное чудовище, душили жен. Полицейским был отдан приказ бороться с этим новым бедствием, и они рьяно принялись арестовывать налево и направо. Тем более что иные из этих давших присягу государственных служащих с энтузиазмом отнеслись к заманчивой возможности расцветить поблекшие мундиры и прикарманивали часть изъятого для личного потребления.

* * *

Ровно в восемнадцать часов Аджай, как он это делал вот уже месяц, сел в свое такси. Манхэттен к этому времени окутывала тьма. Редкие фонари сеяли белесый свет. Повернув ключ зажигания, Аджай закрыл глаза, нажал до упора на педаль акселератора и погрузился в волны цвета, которыми окатывал его мотор, в зависимости от той или иной включенной скорости. Дар синестезии у Аджая нисколько не ослабел, цвета в его мозгу, когда он завел мотор, оставались все теми же и такими же ослепительно-яркими. Все, кроме желтого, который по-прежнему блистал своим отсутствием. Когда он открыл глаза и легонько приподнялся на сиденье, чтобы, взглянув на цвет капота, дополнить палитру, ему захотелось плакать. Нет лишь одного цвета – и хроматический мир словно весь опустел. И, как каждый день в течение месяца, после этого он выключил контакт и вернулся домой – играть в видеоигры. А именно – в Call of Duty. Звуки этой игры неизвестно почему насыщали его всеми красками, кроме солнечной. Аджай уже несколько дней ничего не ел. Так и уморить себя недолго.

* * *

Несколько человек в подвальной студии резиденции репетировали Back in Black. Они играли громче, чем АС/DC, потому что у подавляющего большинства были проблемы со слухом. Но играли они без души. Настроение не то, особенно после более чем скромного обеда. Пьеретта уже не первый день отказывалась готовить, потому что на бесцветные блюда как-то и смотреть не хотелось.

Вот уже месяц, как почти никто не приходил на их концерты. Большинство постояльцев приросли к стульям в телевизионной комнате и смотрели по кругу новостные программы, бившие все рекорды популярности.

Самым печальным выглядел Люсьен, он не мог отогнать от себя воспоминания о трагедии, которая тридцать лет назад закончилась смертью его жены. Картины мелькали перед ним, сменяя одна другую. Их сорокафутовая яхта. Солнечные пятна на парусах, солнечные блики на волосах его жены. Жены, которую за семь месяцев беременности ни разу не прихватило.

Прогноз погоды обещал ветер не больше пятнадцати узлов. И жена его уговорила. Но внезапно у нее в каких-то пяти милях от порта отошли воды. За то время, пока он, стянув шкоты и запустив мотор на полную мощность, вел судно к берегу, его жена рассталась с жизнью, а дочь потеряла зрение. С тех пор чувство вины его не покидало.

– Ну, папа, пожалуйста, я хочу, чтобы ты улыбнулся, – прошептала Шарлотта. Чувствуя, что отец угнетен, она все чаще появлялась в резиденции. – Ты же знаешь, когда ты улыбаешься – я это ощущаю.

– Я осознал, что краскам удавалось немного замалевать мою беду.

– Хватит об этом. И хочу тебе напомнить, что я не совсем слепая, я различаю яркий свет.

– Мне необходимы цвета.

Шарлотта ощупью нашла на столе корзинку с фруктами, взяла оттуда банан и протянула отцу:

– Возьми.

– Я не хочу есть.

– Когда ты смотришь на банан, ты возбуждаешь зону своего мозга, восприимчивую к желтому цвету; это доказывает, что наш мозг преобразует черный и белый в цвета. Точно так же, когда ты смотрел черно-белый фильм, твой мозг за несколько секунд превращал его в цветной. Так было до того, как исчезли цвета, и мои коллеги заверили меня, что с тех пор ничего не изменилось. Так что закрой глаза и попробуй представить себе этот банан.

Люсьен подчинился.

– Ты права, – подтвердил он секунд десять спустя. – Если сосредоточиться, можно вернуть цвет, по крайней мере – в голове.

Он снова открыл глаза и явно испытал разочарование при виде серого банана, но, чтобы порадовать дочку, очистил его и съел.

* * *

Мехди Ток пересмотрел сетку передач «Франс Интер». Всем им соответствовало ключевое слово «позитив». Одна за другой следовали пустейшие и легкомысленнейшие передачи и беззаботно-радостные песенки, что поднимало слушателям настроение, а заодно увеличивало их число. Особый интерес аудитория «Франс Интер» проявляла к цветовым обозрениям Шарлотты, которые пользовались все большей популярностью. Ее передача стала ежедневной, и выпуск повторялся несколько раз в течение дня.

Друзья мои, мы утратили восприятие цвета. Допустим. Но ведь мы потеряли не все – у нас остались черный и белый! «Разве черный и белый – это цвета?» – возразят некоторые. Так вот, любознательные слушатели, да будет вам известно, что этот вопрос ни разу не звучал до начала XX века. Наши предки «нецветным» считали все неокрашенное, например суровое, неотбеленное полотно монашеской рясы. Тогда почему же мы задаемся этим вопросом сегодня? Отчасти по вине господ Эдмона Беккереля и Эмиля Рейно, которым пришла в голову хорошая мысль изобрести одному – цветную фотографию, а другому – цветное кино. Со временем технологии «производства» цвета шагнули далеко вперед, но мы по-прежнему продолжаем противопоставлять черно-белые снимки или фильмы тем, что называем цветными. Так что же, по-нашему, черный и белый – не цвета вовсе?

– Хороший вопрос, – тусклым голосом пробормотала Сильвия.

В мозгу у Шарлотты, в передней части его поясной извилины – в зоне, частично управляющей эмпатией, сработала цепочка химических реакций, и она спросила:

– Тебе и правда до такой степени не хватает цвета?

– Да… нет… Дело не только в этом.

– Не хочешь говорить?

– Ты будешь надо мной смеяться.

– Ты на самом деле обо мне так думаешь?

– Ты же знаешь, что…

Она не закончила фразу.

– Вот чего о себе не знала! – Шарлотта попыталась снизить градус трагедии.

– Я чувствую себя одинокой… Ты же знаешь, что у меня с Мехди…

Шарлотта потрогала лампочку, которая загоралась при включенном микрофоне, чтобы проверить, остыла ли она, и убедиться, что их никто не слышит.

– Да, у тебя особые отношения с нашим боссом, – осторожно начала Шарлотта.

– Какие там отношения!.. Виагра уже не помогает…

– Может быть, это оттого, что она утратила свой голубой цвет. И, поскольку в действенности средства большую роль играет эффект плацебо, он бессознательно считает, что она на него не действует.

– Я, скорее, думаю… что я ему разонравилась.

Шарлотта понимала, что теперь, когда губы у Сильвии уже не красные, она стала намного менее привлекательной. На 25 процентов, если судить по результатам очень серьезного исследования, проведенного несколько лет назад. Но она не собиралась говорить об этом подруге.

– Кстати, раз уж речь зашла о том, кто кому разонравился, – что здесь? снова этот тип? – спросила Шарлотта, показывая ей на своем мобильнике очередное сделанное через окно фото.

Артюр по-прежнему за ней подсматривал. Шарлотта в бешенстве покинула Дом радио и спустилась в метро, решив, что действовать надо без промедления.

Уведомление lemonde.fr

В поиске Google теперь чаще всего набирают слово «цвет» – чаще, чем «секс».

* * *

Шарлотта вышла на ближайшей к школе станции. Она двигалась медленно, постукивая перед собой белой тростью. Посмотрев на нее со стороны, любой, несомненно, подумал бы, что она сосредоточена на дороге, но это было совсем не так. Дорогу она знала наизусть, и к тому же ее вело подсознание. Сосредоточилась она на своем восприятии окружающего, на своих ощущениях. Поравнявшись с прохожим, пыталась вспомнить название его духов. Прислушивалась к торопливому перестуку высоких каблуков, которому вторили шаги на кожаных подметках – должно быть, хорошо одетая пара. Различила нестройный топот множества обувок на резиновых подошвах – это, конечно же, стайка подростков в кедах. Почувствовала, как тянет неприятным сырым сквозняком от входа в метро и холодком кондиционера из открытой двери магазина.

Она старалась уловить разницу между прежним миром и новым. Но для нее ничего не изменилось, разве что голоса родителей, собравшихся у Луизиной школы, с каждым днем звучали все более тревожно.

Чей-то папа жаловался, что сын отказывается ходить на дзюдо – неохота ему упираться ради серого пояса. Какая-то раздосадованная женщина пересказывала слова своего депрессивного мужа: «Знаете, что он мне заявил сегодня утром? Что у него бессонница. Проснулся только в девять и не мог снова уснуть!»

Большей частью разговоры вертелись вокруг потерявших аппетит детей. Ничего не хотят есть. Даже пирожные!

Она впервые услышала, что некоторые родители пытаются найти во всем этом что-то хорошее.

– С тех пор как шпинат перестал быть зеленым, мне иногда удается впихнуть ему несколько ложек, – говорила одна из мам.

– А я своему дал попробовать лакричные улитки, и теперь он их обожает, – подхватил папа с писклявым голосом.

– Мой перестал смотреть сериалы. Теперь, когда они стали черно-белыми, ему кажется, будто он смотрит какое-то старье. И при этом – совершенно невероятно, но он начал читать романы!

Черная краска на белой бумаге… В книгах, по крайней мере, цвета не изменились, подумала Шарлотта.

За шумом разговоров она уловила тихое «мааама», произнесенное метрах в десяти от нее. Это Луиза, она уже бежала к ней. Шарлотта наклонилась и повернула голову в ожидании нежного прикосновения дочкиных губ к своей щеке.

– Это тебе, мама! – сказала та, наградив ее слюнявым поцелуем и отстранившись.

Луиза протянула ей шуршащий листок бумаги, Шарлотта взяла его у нее из рук.

– Что за красоту ты нарисовала?

– Как солнце опускается в море… Совсем серый закат… Можно мне кое-что у тебя спросить? – неуверенно прибавила она. – Почему ты никогда не грустишь?

– А с чего ты взяла, что я должна грустить?

– Потому что ты не видишь красок, а я теперь понимаю, что это значит.

– Может быть, я их вижу, моя хорошая. Не глазами, а всем телом. И я вижу, что ты очень живописная принцесса. Теперь-то ты понимаешь, что это означает?

* * *

Лето не желало уходить из унылого ноябрьского Парижа. Артюр, как всегда, сидел на террасе QG, прихлебывая из кружки прозрачное бочковое пиво под шапкой белой пены. Он посмотрел на вошедшего завсегдатая, того было почти не узнать без пунцового румянца на щеках.

Этот выпивоха сменил свою кепку на фетровую шляпу – теперь у мужчин новая мода. Социологи объясняли, что каноны стиля изменились, вперед выступили герои черно-белых фильмов, персонажи Хамфри Богарта и Кэри Гранта. Многие пристрастились к старым фильмам – их, по крайней мере, «правильно» было смотреть не в цвете.

Артюр рассеянно просматривал почту. Спам. Один сплошной спам. Если не считать милого письмеца от Соланж, бывшей коллеги, которая делилась новостями и желала ему удачи. К письму она прикрепила групповую фотографию на фоне фабрики. Внезапно подал голос телефон Артюра. Звонил консультант из центра занятости с предложением встретиться.

Порывшись в карманах в поисках ручки, Артюр наткнулся на прежде розовый гастон-клюзелевский карандаш, который так и остался во внутреннем кармане его куртки. Артюр кое-как записал время на подставке под кружку. Цифры получились еле заметными на слишком ярком сером фоне.

И тут он заметил на улице Шарлотту, которая вела за руку дочку. Они направлялись в его сторону. На самом деле это скорее Луиза вела маму за руку. Вот они уже поравнялись с ним, он зачарованно смотрел на обеих.

– Ой, какой у этого дяденьки карандаш красивый! – вдруг восхитилась Луиза.

Упустить такой случай Артюр не мог и, не простившись, оборвал звонок.

– Хочешь, возьми его себе, – расплывшись в улыбке, он протянул девочке карандаш.

Луиза, слегка нахмурившись, разглядывала Артюра.

– Я вас знаю, мсье, – сообщила она.

– Да, мадемуазель, я живу прямо над этим кафе, как раз напротив вас.

– У вас немного сплющенный нос? – поинтересовалась Шарлотта, явно не питавшая к нему никакого доверия.

– Ну… я играл в регби. Но не такой уж он и сплющенный!

– Вам должно быть стыдно! Пошли, Луиза, мы уходим. – Она потянула дочку за руку.

– А почему ему должно быть стыдно, если у него нос как плюшка? – удивилась Луиза.

– Он прекрасно знает, почему я так сказала!

– Почему вы так сказали? – повторил Артюр, прекрасно зная, почему она так сказала.

Как она его вычислила? Может, она не совсем слепая? – мелькнуло у него.

– Простите, меня зовут Артюр, – прибавил он, как будто в оправдание, и на всякий случай протянул ей руку. – Очень рад с…

Шарлотта быстро пошла через улицу к двери своего дома. Артюр последовал за ней и, пытаясь сменить тему, снова обратился к девочке:

– Пожалуйста, возьми карандаш, он твой!

– Об этом и речи быть не может, – вспылила Шарлотта, лицо ее залила темно-серая краска. – Мы не желаем иметь с вами никаких дел.

Даже в ярости она говорила удивительно нежным голосом. Но больше всего Артюра изумило то, что этот голос ему знаком.

Он открыл было рот, чтобы хоть что-нибудь ответить, но не смог выдавить ни звука. И с жалким видом вернувшись к своему столику, вылакал оставшееся пиво. Надо с этим завязывать, обругал он сам себя… жестом подзывая хозяина бара с очередной кружкой.

Луиза и Шарлотта, держась за руки, зашли в дом. Уже в дверях девочка обернулась и, встретившись глазами с Артюром, широко улыбнулась. Страшно гордая, она показала ему карандаш, который Артюр успел незаметно сунуть ей в руку.

Луиза ворвалась к себе в комнату и, даже не сняв ни ранца, ни куртки, схватила с письменного стола альбом и растянулась на полу. Лежа на животе, болтая ногами и высунув кончик языка, она принялась рисовать клюзелевским карандашом.

* * *

Ночь вытеснила пасмурный день с его бледным солнцем, на улице стало немного прохладнее. Артюр только что приземлился в баре. Высокий и тощий хозяин бара по прозвищу Толстяк перетирал стаканы за стойкой. Черный галстук, прикрепленный булавкой к белой рубашке, придавал ему обманчивый вид благородного немолодого красавца, однако певучий акцент не мог скрыть его более чем скромного происхождения. Оформление бара в стиле семидесятых как раз с тех самых семидесятых и сохранилось. Ничего не изменилось с тех пор, разве что вместо настольного футбола и электрического бильярда появился огромный плоский телевизионный экран. Декоратор из Толстяка был никакой. Чистоту поддерживать он тоже не умел, но теперь, когда исчезли цвета, это было не так заметно.

Толстяк переключил телевизор со спортивного канала, где один за другим шли футбольные матчи, на новостной. Всего каких-то полгода назад после этого началась бы неслабая склока, и пьяные завсегдатаи с шумом перебрались бы в другой бар. Но сейчас никто не протестовал. В баре, как и в телевизионных программах, разговоры все еще вертелись вокруг красок; о них толковали на все лады, каждый со своей колокольни. Перед камерами руководитель предприятия жаловался на рекордное число прогулов на его заводе. Хранитель Лувра огорчался из-за резкого снижения числа посетителей и печалился по поводу Джоконды – она, уверял хранитель, перестала улыбаться.

– За Мону Лизу! – поднял тост Момо и допил свой стакан. – Толстяк, давай, плесни мне еще серого.

– Чего?

– Ну, бывшего желтого, – заливаясь хохотом, уточнил Момо, довольный своей шуткой за два тридцать – по стоимости анисовой.

* * *

Шарлотта Да-Фонсека находилась на пике своей популярности у слушателей. Тем не менее в каждом письме они неизменно задавали все тот же вопрос: почему?

До сих пор у Шарлотты не было сколько-нибудь серьезного научного объяснения случившемуся. Конференции, на которые собирались авторитетные ученые со всего мира, не давали никаких материалов для ответа на этот вопрос. Но Мехди Ток стоял на своем:

– Можно бороться со страхом, но не с тревогой. Страх мы испытываем, когда знаем, что с нами случилось или случится. Тревогу – когда не знаем. У американцев после 11 сентября очень быстро всплыло имя бен Ладена, хотя они даже не были уверены, что он действительно повинен. Важно было успокоить людей. Надо знать, с чем воюешь. Вот и вы говорите что угодно, можете даже сказать, что все это в порядке вещей, но обязательно дайте объяснение нашим слушателям! Интервью через час.

– О’кей, босс! – Шарлотта смирилась, вспомнив знаменитую фразу де Голля: «Ищущих и так видимо-невидимо. А мне дайте находчивых».

Если ученые, которые изучают нервную систему, ответа не нашли, может, надо обратиться к социологам, подумала она, пятьдесят минут спустя устраиваясь в большой студии.

– Шарлотта Да-Фонсека, существует ли уже объяснение этому страшному феномену?

– Мехди, мы только что узнали, что страшный феномен, как вы его называете, затронул только людей. У животных цветовое восприятие, похоже, не изменилось.

– Почему же это случилось с людьми?

– Возможно, природа поняла, что нам от этого никакой пользы. Доисторическим людям цвета были необходимы, чтобы издали замечать хищников или попросту видеть, спелые ли плоды на деревьях. Теперь, разумеется, все не так. И если вы приглядитесь повнимательнее, то обнаружите, что мы невольно представляем себе наше будущее бесцветным.

– То есть?

– Посмотрите, что происходит в популярных научно-фантастических фильмах. От «2001 год: Космической одиссеи» до «Добро пожаловать в Гаттаку», не говоря о «Матрице», «Безумном Максе», «Звездных войнах» и, разумеется, «Людях в черном», где в одежде персонажей совсем мало красок, и живут они в каком-то выцветшем мире.

– Но настоящее-то у нас было очень ярко раскрашено!

– Красок становилось все меньше и меньше. Возьмите оформление наших интерьеров. Когда мы покупаем старый дом, то первое, что мы делаем, – это сдираем старые обои, чтобы покрасить стены в белый цвет. Помните, в домах наших дедушек и бабушек существовали синяя комната, красная, желтая… В наши дни вместо них теперь белая комната, белая комната и белая комната.

– И то же самое можно сказать про наши машины.

– Совершенно верно. Тех, кому довелось побывать на Кубе, изумляли старые разноцветные машины. Мы забыли о том, по парижским улицам ездили в точности такие же. В последние несколько лет три из четырех новых машин по всему миру были черными, белыми или серыми. А в пятидесятые годы в первую тройку входили зеленый, красный и синий. В качестве маркетингового хода автомобилистам, несомненно, предлагали самый разнообразный выбор расцветок, но в результате другими цветами, кроме черно-бело-серых, пренебрегали.

– А в моде что происходило?

– До конца XIX века, за исключением периода царствования Франциска I, когда черный цвет был обязательным, как для мужчин, так и для женщин хорошим тоном считалось носить очень яркую одежду – конечно, речь идет о тех, кто был в состоянии себе это позволить.

Платья невест, к примеру, были красными. В моду стали входить сочетания цветов. Вспомните Вертера, героя романа Гете, – он одевался в синее и желтое. Эту же цветовую гамму предпочитали большинство богатых молодых людей того времени. С начала XX века яркие краски почти исчезли из нашего гардероба. Мода на черный цвет никогда не была такой стойкой.

– Одним словом, исчезновение цвета – логическая и неизбежная эволюция мира, мира в эпоху глобальной модернизации. Выходит, надо с этим смириться, а то и вовсе радоваться?

– А у нас с вами в самом деле есть выбор?

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr.

Этой зимой существенно сократился поток туристов на Мальдивы, Сейшелы и в Полинезию. Многие считают, что лагуны стали куда менее привлекательными.

* * *

Давно стемнело. Шарлотта, сидя за столом у окна, теперь различала мутный свет парижских фонарей. Она снова и снова прокручивала в голове интервью. «Начальник заставил меня сказать, что черный и белый – это цвета будущего. Похоже, я слегка подставилась…»

Погрузившись в свои мысли, она все же услышала затихающее «спасибо, мааааама» – Луиза вскочила из-за стола и убежала. Шарлотта провела пальцем по тарелке, проверила – тарелка пуста, девочка хорошо поела. Как с ней легко, отметила про себя Шарлотта, она инстинктивно приспособилась к своей «особенной» матери. Шарлотте всегда удавались блюда под соусом. И выпечка. Говорящие кухонные весы помогали ей безупречно отмерять количество ингредиентов. И она страшно гордилась тем, что дочке нравилась ее готовка.

Убирая со стола, Шарлотта задумалась о Луизе, которая ушла к себе. Чем она там занимается? Несколько минут спустя, почувствовав идущий откуда-то из-за спины легкий запах стирального порошка, она повернулась навстречу дочке, потянулась к ней и дотронулась до плеча, пальцы нащупали толстый хлопковый трикотаж – да, Луиза сама надела чистую пижаму.

– Все, солнышко, теперь пора спать. Ложись, уже поздно.

– Мама, а у меня вот что есть. – Луиза, стараясь выиграть еще немножко времени, протянула ей рисунок.

– Что это?

– Розовая мышка, которая бежит по розовой траве.

– А разве в песенке мышка была не зеленая?

– Зеленая, но у меня есть только розовый цвет. И потом, розовая мышка красивее.

Вот в чем сила детей, определила для себя Шарлотта. Воображение у них такое, что они могут заново создать у себя в голове идеальный мир.

– А для кого ты нарисовала эту розовую мышку?

– Для дедули, конечно!

– Он очень обрадуется. А теперь – в постель. Завтра в школу!

* * *

Артюр валялся на диване перед телевизором. Давил в кулаке пустую банку из-под пива. Он знал, что это шестая за вечер, потому что прикончил упаковку. В новостях объявили, что начинается большой конкурс – надо нарисовать новый французский флаг, чтобы его перестали путать с итальянским, бельгийским, ирландским и так далее.

Артюр разглядывал предложенные эскизы. Многие – видимо, ностальгируя – изобразили более или менее стилизованные королевские лилии. Но его заботило другое. Почти бездумно наблюдая за тем, как Шарлотта старательно раскладывала по местам покупки, он пытался понять, как она могла увидеть его через окно.

Насмотревшись на еду, он ощутил, как голод атакует его живот, который недовольно бурчал в ответ, – он был пуст со вчерашнего дня. Артюр открыл кухонный шкаф: пусто. Всего и нашлось, что пастис-51 на донышке бутылки и маринованный имбирь в круглой прозрачной коробочке – остался от какого-то японского ужина. Он вылил остатки настойки в большой грязный стакан, извлеченный из раковины, заглотил серенький имбирь. Сто два! – усмехнулся он, вспомнив Генсбура, и плеснул немного воды в свой двойной пастис. Подняв стакан в память певца, подверг глубокому анализу свое нынешнее положение. Алкоголик? Ответ положительный! Безработный? Положительный! Намели? Положительный! Неудачник? No comment![11]

Не вставая с дивана, он поочередно закинул в мусорную корзину все шесть банок. В цель попала шестая. Три очка! Начинаю карьеру профессионального баскетболиста, иронично отметил он, залпом допив стакан, чтобы пропихнуть застрявший в пищеводе имбирь.

Слипающимися глазами он смотрел, как соседка прикрепляет магнитом к дверце холодильника дочкин рисунок. Он разглядел на нем розовую мышку и завалился поглубже на диван. Еще несколько секунд – и Артюр уже спал перед экраном, на котором мелькали черно-белые картинки.

Глава 5

В которой выясняется, что розовое вино на самом деле оранжевое

Исламские террористы сегодня ночью неумышленно подорвались при изготовлении бомбы. Эксперты считают, что они при подключении перепутали провода, которые раньше имели синий и красный цвет.

Новость постоянно крутили на всех каналах; Артюр в полусне прослушал ее раз десять, а может, и больше. Бог, если он существует, иногда хорошо все улаживает, подумал он, растирая затылок. Он чувствовал себя совершенно разбитым, мучаясь от чудовищного похмелья.

Он так и спал в одежде. Артюр нажал кнопку на пульте – выключил телевизор, сел, спустил ноги на пол и попал босыми ступнями во что-то вязкое. Свежая блевотина. Артюр ничего не помнил. Черная дыра. Что он делал накануне? Он оглянулся кругом в поисках подсказки. Его квартира превратилась в свинарник. Он не убирал ее несколько недель, а может, и месяцев. Он уперся взглядом в лужу рвоты, и ему захотелось сдохнуть. Я никчемный, я ничтожество, решил он. Если его не станет, никто и не заметит. Он превратится в вонючий комок. Некоторые гадают о будущем на кофейной гуще, а он, Артюр, свое увидел в блевотине, почуял его в ее омерзительном запахе. Что-то показалось ему странным. Он отчетливо различил в луже имбирь. Не может быть, брезгливо скривился Артюр, – неужели я ел эту древнюю гадость, завалявшуюся в шкафу с прошлого года?

Но всполошился он из-за другого. Его усыпленные алкоголем нейронные связи предприняли попытку хоть как-то возобновить осмысленную деятельность. В частности – область коры головного мозга отчаянно пыталась разослать информацию всем участкам, возбуждающим сознание. Вынырнув из умственного тумана, Артюр понял, что не так: цвет корня имбиря. Лежащий среди серой мешанины имбирь вновь обрел розоватый оттенок.

Артюр выудил частично растворенный желудочным соком кусочек имбиря и вытер его бумажной салфеткой. Он и в самом деле был этакого химического розового цвета, типичного для имбиря, который подают в китайских ресторанах, выдающих себя за настоящие японские.

Артюр собрал все кусочки имбиря, тщательно вытер их, разложил на блюдце от кофейной чашки и поставил его на середину низкого стеклянного столика. И глаз с них не сводил – так истинно верующий может созерцать реликвию. Завороженно, боязливо, изумленно и с надеждой. Пятнышко цвета в сером мире.

Затем Артюр принял важное решение: убрать квартиру. Он весело наполнил большой мусорный мешок всевозможными отбросами, которыми было усыпано все. Одежда, сваленная на полу у кровати в его спальне, образовала подобие геологических отложений. Каждый день новый слой носков, кальсон и футболок – все оттенки сланца, известняка и гранита – покрывал вчерашний. Запихнув все это в стиральную машину, Артюр приступил к генеральной уборке. Потом долго мылся в душе. «Я непременно должен показать это нашим», – загорелся он, подставив спину под горячую воду и почувствовав, как похмелье отступает.

* * *

Артюр наспех оделся и с мокрой головой спустился в QG. В такую рань в баре никого не было, кроме хозяина и Жильбера, который пил кофе, сидя у стойки, и читал спортивную газету Горнолыжные курорты пересмотрят классификацию трасс в соответствии с уровнем сложности. Зеленые и синие трассы станут белыми, красные – серыми. Только черные трассы не изменятся.

– Терпеть не могу лыжи, – поморщился Жильбер. – Еще и голова у меня кружится.

– Смотри, Толстяк, чем меня вырвало, – торжествующе заорал Артюр, сунув ему под нос чашечку с пережеванным корнем имбиря.

– Что за гадость, убери немедленно!

– Посмотри на цвет!

– Уже надрался, – вздохнул Толстяк, обращаясь к Жильберу, который оторвался-таки от своей газеты.

Артюр поставил на нее свою посудинку.

Жильбер из тех людей, с которыми лучше дружить. Маленький, не слишком могучего телосложения, поджарый, он производил на окружающих впечатление человека, окутанного тайной. Рябая серая кожа придавала его лицу сходство с устричной раковиной. Подводный вулкан, полвека дремлющий и готовый пробудиться в любую минуту. Спокойная ярость. Носил он неизменно одно и то же черное пальто из чистого кашемира и дорогую обувь, то есть по всем признакам явно не бедствовал. Всякий раз, как Жильбера начинали расспрашивать о его жизни, он пронзал собеседника таким взглядом, что тот немедленно засовывал свою любознательность куда подальше.

– Ну, что это за цвет?

– Убери это от меня, – поморщился Жильбер и снова погрузился в чтение газеты.

– Вы что, не видите, что оно розовое? – в отчаянии взывал Артюр.

Жильбер бросил на него взгляд чернее своего кашемирового пальто. Артюр сделал шаг назад.

– Ах да, возьми, ты вчера забыл. – Толстяк протянул ему подставку под кружку, на которой Артюр записал время встречи в центре занятости.

– И здесь розовое! – завопил Артюр, глядя на сделанную его почерком запись. – Я писал карандашом, раньше он был розовым. И розовый цвет снова появился. Вы что, не видите?

– Да отцепись ты уже от нас. – Тон у Жильбера стал угрожающим.

– Послушай, Артюр, сейчас всем нелегко, – сказал Толстяк, и круги у него под глазами говорили о том же. – Мы все вымотались. Давай-ка я тебе сделаю чашечку черного-пречерного кофе.

* * *

Окрестности биржи. Пьеретта чуть дрожащей рукой толкнула застекленную дверь кафе-кондитерской. «Нам сюда», – сказала она вошедшей следом Симоне; та крутила головой, озираясь. Пьеретта разглядывала прилавок с восхитительными пирожными, особенно ее притягивали наполеоны – по ее мнению, лучшие во всем Париже. Кондитеры и повара точно с двух разных планет, думала звезда кулинарии всякий раз, когда их пробовала.

– Сядем здесь? – предложила Симона и, не дожидаясь ответа, плюхнулась в глубокое кресло с вытертой бархатной обивкой.

Дать отдых натруженным ногам – какое блаженство! Некогда алые виниловые сапоги на танкетке, подаренные самим Дэвидом Боуи после его выступлений в образе Зигги Стардаста, оказались ей великоваты. Для Симоны эти сапоги – машина времени, позволявшая вернуться в прошлое. В беззаботное прошлое, когда было дозволено все, особенно то, что было запрещено.

Пьеретта опустилась на диван по другую сторону низкого столика. К ней приблизился толстый местный кот и запрыгнул на колени.

– И ты тут как тут, – кивнула Пьеретта.

Она поискала глазами хозяина, с которым утром общалась по телефону, но его здесь не было. К ним подошел молоденький официант в короткой куртке и в бабочке.

– Я лучше закажу наполеон, – суетливо проговорила Пьеретта.

– Как хочешь. Так, значит, один наполеон и один радужный чай, – бросила Симона официанту, недвусмысленно ему подмигнув.

Тот ответил легким заученно-почтительным поклоном.

– Вообще-то я тоже возьму такой чай, – еле слышно прибавила Пьеретта.

Три старые дамы с безупречной укладкой за соседним столиком синхронно улыбались, стараясь поймать взгляд Пьеретты, которая нервно наглаживала мурлычущего кота.

Несколько минут спустя Пьеретта приподняла крышку чайника, в котором вместо чайных пакетиков заваривались два кусочка промокашки, пропитанных ЛСД. С бумажек ей улыбались оттиски смайликов.

* * *

«Как это может быть, что только я один вижу розовый цвет?» – спрашивал себя Артюр, выходя из бара. Поравнявшись с юным красавчиком, державшим в руке ярко-розовую сумку из «Тати», Артюр одарил его блаженной улыбкой, но тот, неверно истолковав этот знак дружеского расположения, опустил глаза. В лавочке для новорожденных Артюр замер перед ползунками. Еще чуть-чуть – и он бы купил одни, но его отпугнула цена крохотной розовой тряпочки.

Весь день он шатался по Парижу и всякий раз, как натыкался на что-нибудь розовое, испытывал восторг. Этот цвет встречался повсюду, а он никогда его не замечал! Блекло-розовые и ядовито-розовые тона, темно-розовый и цвет бедра нимфы! Не меньше сотни оттенков розового! Будто сотня пестрых оазисов проступила на фоне пепельной пустыни.

На всех скамейках примостились разновозрастные читатели, они пытались укрыться от действительности в книгах. «Я обожаю Барбару Картленд», – прошептал он старой даме, увидев обложку романа в ее руках.

Заглянув к старьевщику, он сделал стойку при виде сладко-розовой куртки с блестками – несомненно, какой-нибудь певец красовался в ней во время народного гулянья. Куртка Артюру была велика. Продавец не уговаривал его потратиться, напротив, неодобрительно поджимал губы, но Артюр с ним не согласился. «Великолепная вещь!» – восхитился он, расплываясь в улыбке.

Пройдя чуть дальше, Артюр заметил, как поблескивает розовая посуда в кафе-кондитерской на той же улице. В зале с полдюжины элегантных старых дам, стоя на четвереньках, мурлыкали или мяукали, стараясь превзойти одна другую. Старая рокерша размашисто чесала за ухом, а одна из ее подруг тем временем облизывала ее коротко стриженную голову. Это все губительное воздействие ЛСД, невольно вздохнул Артюр. Несколько минут полюбовавшись зрелищем, он зашел в цветочную лавку и купил роскошный букет дамасских роз – их легко узнать по прелестному переходу оттенков от розового до белого. Он впервые в жизни купил себе цветы.

Вернувшись в свой квартал, Артюр заметил метрах в пятидесяти впереди себя Шарлотту с Луизой, они шли домой. Настроение у него было чудесное, лучше не бывает, и он припустил за ними вдогонку. Набирая на панели код, Шарлотта почувствовала аромат цветов.

– Если я вас побеспокоил, хочу перед вами извиниться.

Шарлотта узнала этот чуть запыхавшийся голос и повернулась к Артюру.

– Можно я подарю вам цветы, чтобы вы меня простили? – прибавил он, вспомнив, что у него дома все равно нет вазы.

– Разумеется, нет! – сухо ответила Шарлотта.

– Или занавески? – настаивал Артюр.

– Нет, спасибо!

– Спасибо за карандаш! – встряла Луиза, блеснув глазами.

Артюр заметил румянец на щеках девочки.

Наклонившись к ней, он самым ласковым голосом поинтересовался:

– Ты знаешь, какого цвета был твой карандаш?

– Розовый! – не задумываясь, ответила Луиза. – Как твоя куртка!

– Отстаньте от нас! – разозлилась Шарлотта. – Оставьте в покое мою дочь. Если вы не уйдете, я вызову полицию!

– Постойте, это же потрясающе, ваша дочь видит цве…

Но Шарлотта уже захлопнула перед ним тяжелую дверь.

* * *

– У нас сейчас скидка на серые шторы с темно-серыми кругами.

За три дня это была первая посетившая магазин покупательница, и продавщица никак не могла опомниться от потрясения. Торговля, как говорится, горела синим пламенем, и это единственный цвет, который с ней был еще как-то связан. Поняв, что покупательница слепая, продавщица мигом переформатировалась:

– Еще у нас есть очень приятные на ощупь тюлевые занавески.

Судя по тембру голоса, она большая и толстая, тут же представила себе ее Шарлотта, судя по тонкому запаху духов – довольно элегантная. А волосы у нее вьющиеся, опять-таки предположила Шарлотта, и угадала верно, хотя и сама не знала, как ей это удалось.

– Мама, давай купим вот эти, – попросила одетая во все розовое Луиза, показывая на занавески клубничного цвета.

– Совершенно прелестный жемчужно-серый оттенок! Они тоже продаются со скидкой.

Шарлотта ругала себя за то, что не подумала об этом раньше. Конечно, ей нравилось ловить яркий солнечный свет наступившего утра или, с приходом ночи, более слабый свет натриевых ламп уличных фонарей. Но занавески на окнах необходимы, чтобы укрыться от чужих глаз. Не напрасно все зрячие вешают у себя занавески. «Возможно, мой сосед принял меня за эксгибиционистку», – подумала она.

По пути домой она впервые в жизни вошла в двери QG. Она терпеть не могла это заведение – от него на всю улицу несло смрадной табачной кислятиной, потом и алкоголем. Но в кафе было не протолкнуться. В эти дни, похоже, только у подобных заведений да еще книжных лавок торговый оборот рос вверх.

– Здравствуйте! Вы, случайно, не видели здесь Артюра?

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr

Резко снижена цена на картину Ротко: она продана всего за 50 тысяч евро.

* * *

Лежа на диване, Артюр открыл на айфоне Фейсбук. С тех пор как он понял, что еще кто-то воспринимал по крайней мере один цвет, он почувствовал себя не таким одиноким.

Он поделился новостью и поставил смайлик.

– Я в чудесном настроении!

Вижу розовый цвет, не принимая ЛСД! Есть еще такие?

Ответы «друзей» не заставили себя ждать:

Не смешно.

Пить надо меньше.

Ну и мудак же ты.

Телефон зазвонил в то самое мгновение, когда Артюр удалял свой пост.

– Добрый день, Артюр. Это Шарлотта, ваша соседка из дома напротив. Ваш номер телефона мне дал хозяин QG, – произнес нежный, как котлетка в университетской столовке, голосок.

– Послушайте, я очень сожалею, я…

– Папа всегда говорит – клин клином вышибают, – перебила его Шарлотта. – Я ничего не имею против того, чтобы вы помогли мне повесить занавески.

Артюр посмотрел в окно и увидел соседку, стоявшую у окна с телефоном и розовой тканью в руках.

– Через пять минут буду у вас.

* * *

Шарлотта придерживалась mindfulness, концепции, берущей свое начало в буддизме. Согласно этому учению, надо принимать все, что с нами случается, даже неприятные события, и стараться извлечь из них пользу. Она отлично помнила ту лекцию о полном сознании в университете. Для начала студентам предложили проделать практическое упражнение.

– Представьте себе: вы за рулем машины, едете на важную встречу. Вы двадцать минут пытаетесь припарковаться и уже опаздываете. Наконец вы находите свободное место между двумя машинами. Вы даете задний ход, освобождая себе путь для маневра, но тут водитель, ехавший следом за вами, объезжает вас и влезает на это свободное место. Мало того – выходя из машины, он позволяет себе насмешливо вам улыбнуться. Попытайтесь извлечь три преимущества из этой ситуации. Помните – я говорю о преимуществах!

В зале воцарилась тишина. Один из студентов рискнул высказаться:

– Наконец-то я докажу, что моя бейсбольная бита крепче стекол малолитражки.

– Я не считаю это преимуществом, – остановил его лектор. – Думайте дальше.

Снова наступило молчание.

– Я объясню вам механизм. Когда вы попадаете в ситуацию, вызывающую сильный стресс, вы немедленно приводите в действие нейронные связи вашего лимбического мозга, того самого, который с незапамятных времен давал человеческому роду возможность избегать опасностей и выживать. Но это очень ограниченная часть мозга. Она замкнута на эмоциях и не позволяет думать. Поэтому вам необходимо создать нейронное возбуждение в префронтальной коре мозга, там, где у вас рождаются воображение и суждения. Таким образом, вы сможете управлять своими эмоциями.

Молчание стало немного настороженным.

– Я смогу дослушать до конца музыкальное произведение, которое передают по радио в машине, – решилась прервать паузу Шарлотта.

– Мне будет чем оправдать свое опоздание, и я смогу рассказать об этом происшествии шутливым тоном, – предложил другой студент.

– Скажу себе, что это послужит мне уроком. И в следующий раз, когда соберусь на важную встречу, отправлюсь намного раньше, чтобы доехать спокойно, – прибавил третий.

Лектор широко улыбнулся, вид у него был довольный.

– К счастью, кора нашего головного мозга очень пластична. И вам, студентам, изучающим нейронауки, известно, что, в противоположность распространенному представлению, мы в любом возрасте создаем нервные клетки. Чем чаще вы будете проделывать это упражнение, тем больше ваш мозг будет привыкать в любых обстоятельствах оставаться на связи с префронтальной корой. Именно этой способностью отличается большинство великих людей, которых называют мудрецами.

* * *

Причесываясь перед зеркалом, Артюр сообразил, что это вряд ли поможет ему пленить соседку. Пошарив в шкафу, он нашел завалявшийся с давних времен флакон туалетной воды от Джорджо Армани и щедро ею опрыскался. Затем собрал инструменты: дрель, рулетку, крепеж. Еще несколько мгновений – и он уже тянулся пальцем к звонку. Дверь открыла Луиза.

– Это я их выбрала, – гордо заявила она, показывая ему занавески. – Все остальные были серые.

– Показывать, на каком из окон мне понадобились занавески, думаю, нет необходимости, – на удивление приветливо пробормотала Шарлотта.

Полчаса спустя Артюр, уперев руки в боки, любовался своей работой. Особенным умельцем он никогда не был, но получилось, похоже, неплохо. И занавески вроде держатся, хотя дюбели оказались великоваты. К нему подошла Луиза, и Артюр узнал зажатый в ее лапке розовый карандаш.

– Смотри! – Она протянула ему листок бумаги.

Рисунок на маленьком листке из блокнота. Обладая некоторым воображением, можно было разглядеть серую человеческую фигуру, одетую в розовую куртку. Человек вскарабкался на стремянку, чтобы занавесить серое окно розовыми шторами. Судя по рисунку Луизы, живот у него выпирал, а карниз он закрепил криво. Артюр проверил то и другое. К сожалению, все так и было.

– Это самый прекрасный рисунок из всех, какие мне когда-либо в жизни дарили, – поблагодарил ее Артюр, нисколько не приврав, потому что впервые получил в подарок рисунок.

Артюр горел желанием сказать Шарлотте, что ее дочь и он сам видят розовый цвет. Но он не решался пойти на такой риск – опять его примут на сумасшедшего.

– А чем вы вообще по жизни занимаетесь? – в конце концов спросил он, не найдя ничего лучшего, чтобы завязать разговор.

– Я специалист по цвету.

Ага, как же! Она над ним смеется. Расспрашивать дальше ему расхотелось. Он сложил листок и спрятал его во внутренний карман куртки.

– Ну хорошо, я пошел. Если вам что-то понадобится – я в вашем распоряжении.

– Спасибо, – коротко ответила Шарлотта и захлопнула дверь.

Артюр зашел в QG. В конце концов, у него был рабочий день. Он тяжко трудился. И к тому же сегодня день молодого божоле. Вина, которое он теперь видел в новом свете.

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr

Э. Л. Джеймс планирует издать новый роман – «Миллион оттенков серого».

* * *

– Говорю тебе, я вижу цвет этого вина, – снова и снова повторял Артюр, на сей раз обращаясь к Момо, своему другу-экспедитору.

– А я тебе говорю, что у вина не цвет, а одежда, – ответил тот.

– Ну, и какого же цвета одежда у этого молодого божоле?

– У этого? Нечто среднее между цементным раствором, Гиннессом и мясным бульоном.

– А раньше она какая была?

Момо, приосанившись, с видом знатока покачивал бокал, пристально всматриваясь в отсветы вина.

– Энологи называют оттенок белой черешни, светло-красную одежду, свидетельством молодости вина.

– И что это за цвет, по-твоему, светло-красный? Это розовый! И я могу засвидетельствовать, что в этом году молодое божоле – розовое!

– Да нет же, молодое божоле – не розовое вино.

В нетрезвой голове Артюра мелькнула мысль.

– А это хорошая идея. Сейчас сравню. Толстяк, налей мне розового, пожалуйста.

Толстяк закатил глаза и подал ему очередной бокал.

– Вот видишь – розовое вино ни за что не следовало бы называть розовым, – разочарованно произнес Артюр. – Я его вижу почти серым. Чуть розоватый отлив на поверхности – и это все. А я теперь сделался специалистом по розовому цвету, уверяю тебя. Но, насколько я помню, раньше у него оттенок был скорее оранжеватый. Ничего не поделаешь, я все равно его выпью.

Запрокинув голову, он поднес бокал к губам.

– Ты нас уже достал со своим розовым, – заметил Жильбер, прокладывая себе дорогу к стойке, чтобы взять бокал божоле. – Значит, говоришь, ты видишь этот цвет? – прибавил он с вызовом.

– Можешь мне поверить!

– Сейчас мы тебя протестируем. Кажется, при мне есть одна штука, на которой раньше было кое-что розовое.

Жильбер раскрыл бумажник.

– Права у тебя розовые! – обрадовался Артюр.

– Не держи меня за дурачка, я не вчера родился, всем известно, что водительские права раньше были розовыми. Посмотри на эту фотографию, – велел Жильбер, вытащив ее из бумажника.

Парочка, которую хоть сейчас на свадебный торт, позировала в окружении двух десятков принаряженных гостей, в том числе дам в шляпках, большей частью – азиаток, как и сама невеста, которая красовалась в пышном белом платье. Артюр перевел глаза на Жильбера, сравнивая.

– Похоже, алкоголь неплохо помогает сохраниться. Это ведь ты?

– Да, так что ты видишь розовое на снимке?

– Никто в розовое не одет, – ответил Артюр, снова взявшись за бокал.

– Посмотри как следует!

– Ну да… ты тут в розовых носках!

Ошарашенный Жильбер впился в него взглядом, разинув рот.

– Он не просто так ляпнул, – запинаясь, промямлил наконец Жильбер, потрясенно глядя на Момо.

– Да-да, на тебе вырвиглаз-розовые носки, примерно такого цвета, – добил его Артюр, вытащив рисунок Луизы. – Это мне дала дочка соседки из дома напротив.

– Блин! – завопил Жильбер, увидев рисунок.

– Что? – не понял Артюр.

– О, черт… – выдохнул Толстяк.

– Да иди ты! – в тон остальным вставил Момо.

– Что?

– Я вижу, что она розовая, твоя картинка! – пробормотал Толстяк с таким видом, будто узрел Пресвятую Деву, Царицу Розария.

– И я тоже! И божоле теперь стало розовым! – изумился Момо.

– А я вижу свои розовые носки на фотографии! – завопил Жильбер.

Артюр забрался на стойку и, вскинув рисунок над головой, показывал его десятку собравшихся вокруг него выпивох. Как модель года «Плейбоя», которая вышла на боксерский ринг объявить о начале нового раунда.

– Угощаю всех! – проблеял Толстяк, тренькая колокольчиком.

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr

Картина Пьера Сулажа из серии «Сверхчерный цвет» была продана за 310 миллионов долларов и стала самой дорогой картиной в мире.

* * *

Артюр никак не мог уснуть. Ему было душно, кружилась голова. Он открыл окно, чтобы подышать. Холод в конце концов добрался-таки до Парижа, но Артюр, совершенно голый, обливался потом. «Мне надо бросить пить», – в энный раз за неделю твердил он про себя, с омерзением принюхиваясь к запаху выступающих на лбу капель, отдающих винной бурдой. В руках он бережно держал совершенно измятый и скомканный рисунок. Один из посетителей QG пытался его выкрасть. Они поругались. Артюр, хотя и не прочь был подраться – это напомнило ему времена, когда он играл в регби, – не решился на бой в таком состоянии. Он сбежал, «позабыв» заплатить за выпивку. Пронзительный звонок выдернул его из полудремы. Звонок? Последним, кто звонил ему в дверь, был судебный исполнитель, явившийся вручить ему письмо. Кто же это к нему пожаловал в одиннадцать вечера? «Может, приперся Толстяк, чтобы я заплатил по счету?» Артюр лежал в постели голый, чувствуя онемение во всем теле.

– Кто там? – закричал он.

– Извините за беспокойство, я журналист, – произнес голос с иностранным акцентом.

– Приходите завтра. Я не очень хорошо себя чувствую.

– Позволю себе настаивать.

Артюру хотелось только одного – спать, чтобы голова перестала так бешено и одуряюще кружиться.

– Завтра!

Внезапно раздался глухой удар. Его дверь только что взломали. Перед ним в полумраке выросли двое с оружием и в масках.

Под воздействием алкоголя Артюр совсем не испугался, скорее раздражился. И тут же все понял. Они тоже задумали украсть у него рисунок.

– Это подарок, единственный мой подарок, это мое! – выкрикнул он, вцепившись в листок.

– Где рисунок? – спросил один из них, включая свет.

Здоровенный громила.

Артюр едва успел сунуть бумажный комочек в рот, запихнув его между десной и щекой.

Эти двое, грубо выдернув его из постели, уложили на пол лицом вниз и заломили руку. Действовали они четко. Профессионалы. Артюр чувствовал, как бумага у него во рту расползается.

– Где рисунок? – грубо напирали они.

– Идите в задницу, – процедил сквозь зубы Артюр.

Второй принялся бесцеремонно обыскивать все закоулки его квартиры. Опрокидывал столы, вытряхивал все из ящиков, из шкафов. Артюру ситуация показалась забавной. Он видел себя героем, погруженным в действие одного из фильмов Хичкока. Такие всегда из всего выпутываются. К тому же в конце оказываются в постели с красивой блондинкой.

– Блин, я только что навел у себя порядок!

Громила потянул его за волосы, поднимая голову:

– Где ты его спрятал?

Прямо как Лорел и Харди, вдруг подумал Артюр, глядя на двух незваных гостей. Лорел и Харди в котелке, надвинутом до подбородка.

Артюр глуповато улыбнулся, но Харди тут же с размаху прихлопнул его улыбку свободной рукой. Рисунок застрял у него в горле. Артюр, подавившись им, раскрыл рот, и Харди заметил бумажный комочек.

– Выплюнь! – заорал он.

Слишком поздно. Артюр проглотил комочек.

Харди рывком поднял его, перевернул вниз головой и, одной рукой прижимая к своей груди, другой стал колотить его по спине.

– Поищи выпивку, – снова перевернув Артюра, велел он Лорелу. – Надо, чтобы его вырвало.

Лорел обнаружил только пустую бутылку от пастиса рядом с мусорным ведром. Этот придурок все вылакал. В ванной на умывальнике он нашел флакон духов. Они засунули его в рот Артюру, но тот, против всех ожиданий, не отбивался, а жадно присосался к горлышку.

– Так ничего не получится. Что будем делать? – спросил Лорел.

– Я знаю! – отозвался Харди, припечатав голову Артюра тяжелой лапищей.

Можно было подумать, что Харди – участник телевизионной викторины, знавший правильный ответ, и голова Артюра заменяла ему сигнальную кнопку. Он несколько раз ударил по ней изо всех сил. Артюр каждый раз вскрикивал, очень приблизительно воспроизводя сигнал зуммера. Его мозг, плавающий в спинномозговой жидкости, каждый раз ударялся изнутри о свод черепа, и в голове у него вспыхивали яркие фейерверки. О, какой чудесный синий! О, какой чудесный красный! Последний удар получился особенно сильным, и от разноцветного снопа, завершающего фейерверк, он потерял сознание, едва успев уловить приказ Харди: «Вспорем ему живот!»

* * *

Артюр валялся голышом на полу в своей спальне. Несколько секунд прошло, несколько минут или несколько часов – он не знал. Те двое о чем-то спорили в гостиной. Он, не шевелясь, осторожно приоткрыл один глаз. На груди у него крови нет. Априори он жив. Через дверь ему был виден Лорел с кухонным ножом в руке. С его, Артюра, собственным ножом! Это хорошо, он его годами не точил. Но тут до него дошла и плохая новость – постепенно выбираясь из тумана, он отчетливо слышал их разговор.

– Я сам его шлепну. А ты его выпотрошишь и заберешь бумажку! – говорил Лорел.

– А почему бы не наоборот? У меня костюм совсем новый. А пятна крови в чистке очень плохо сходят. И к тому же желчь едкая, она цвет убивает.

– Костюм у тебя теперь серый.

– Антрацитовый! И я не хочу, чтобы на нем появились разводы!

– Давай кинем монетку, – предложил Харди, доставая ее из кармана. – Орел или решка?

У Артюра трещала голова. Через несколько секунд у него очень сильно заболит живот. Уж лучше пусть ноги болят, решил он, и, рывком вскочив, бросился к открытому окну. С ходу прыгнув со второго этажа, он ударился о стену кафе, приземлился на левую ногу – верная примета, что день будет неудачным, – и тут же подвернул лодыжку. Инстинкт выживания заставил забыть о боли, Артюр во всю прыть понесся к полицейскому участку Четырнадцатого округа. На бегу его тормозили не окровавленные ноги и даже не больная лодыжка, а скорее его мужские причиндалы, которые он придерживал одной рукой. Так что обалдевший дежурный полицейского участка, глядя, как к нему бежит совершенно голый человек, принял подобное за проявление стыдливости.

* * *

Диктор, объявляя прогноз погоды и путаясь в словах, сообщил, что в северной части страны пасмурно, а в южной пасмурно, хотя и не облачно, после чего уступил микрофон Шарлотте.

Хорошая новость: исчезновение красок сделает более тонким наше восприятие оттенков белого, серого и черного. Возьмите эскимосов, живущих рядом с полярным кругом: у них есть более двадцати пяти слов для обозначения белого; это доказывает, что ежедневный контакт со снегом уже с давних времен усовершенствовал их чувствительность. Или наших молодых людей, которые часами играют в видеоигры, в частности – во всевозможные «войнушки». Догадываетесь, какой это дает эффект? У них давно уже намного тоньше развито восприятие контрастов, особенно на уровне серых тонов, и это позволяет им лучше видеть ночью.

Да-да, чувствительность к цвету меняется в зависимости от эпохи и культуры. Во времена Аристотеля, к примеру, существовало всего пять наименований цветов: белый, красный, зеленый, синий, черный. Для того чтобы определить другие цвета, никаких слов не было. Возможно, это доказывает, шо греки были к ним не особенно восприимчивы. Преобладающими были понятия света и темноты. Цвета классифицировали исключительно по их светлоте, от белого до черного… Во времена Античности белый был всего лишь очень ярким желтым, черный – самым темным синим…

Многие народы, например ацтеки или японцы, долго путали зеленый с синим. Всего несколько недель назад японский водитель называл зеленый свет светофора «синим светом», хотя цвет его был совершенно таким же, как у нас на Западе. И кстати, напоминаю забывчивым водителям, – он находится в самом нижнем из окошек прежде трехцветного светофора…

До завтра, дорогие радиослушатели.

* * *

– Маню, иди сюда, ты только послушай! – вопил полицейский инспектор.

Офицер полиции Маню вошел в кабинет и увидел сидящего на стуле голого человека. Инспектор вытащил из умолкшего принтера лист бумаги формата А4. Улыбаясь, начал читать.

Вышепоименованный Артюр Асторг заявляет: Сегодня ночью я праздновал молодое божоле вместе с друзьями в нашем обычном баре под названием QG в Париже, на первом этаже дома, где я живу. И я отчетливо видел, что у вина был розовый цвет. Когда я показал другим посетителям бара рисунок, выполненный моей маленькой соседкой, все тоже стали видеть розовый цвет. Мы выпили несколько бокалов, чтобы отметить это, и я вернулся домой и лег спать. Несколько часов спустя люди с закрытыми лицами взломали дверь моей квартиры, чтобы похитить у меня рисунок, который я проглотил. Напавшие на меня – крайне опасные профессионалы. Пока они кидали монетку, решая, кто из них меня выпотрошит, я сбежал, выпрыгнув в окно моей квартиры. И сразу же побежал в ваш участокчтобы подать жалобу.

Офицер полиции Маню поскреб в затылке: ЛСД, да еще смешанный с божоле – ну, это уж совсем!

– Отлично. Подпишите вот здесь, мсье.

– В это трудно поверить, но это правда! – прибавил Артюр, взяв ручку. – Им точно сообщил кто-то из посетителей бара.

– Вы в большой опасности, – с важным видом качая головой, заключил Маню. – Мы подержим вас несколько часов в надежном месте.

– Я только сейчас сообразил – им всем известно, что этот рисунок дала мне моя маленькая соседка. Ее тоже надо защитить. Я не знаю номера квартиры, но это как раз напротив, на втором этаже. Ее зовут Луиза. А ее маму – Шарлотта.

– Ну конечно! Мы сейчас же начнем наблюдение с вертолета. Сверху мы даже сможем засечь, не ходит ли по Парижу стадо розовых слонов. Инспектор, дайте этому господину штаны и рубашку и проводите его в вытрезвитель. Там они вас никогда не найдут, – усмехнулся офицер.

* * *

Первое, о чем подумал Артюр, едва выйдя из участка, – пока не поздно, надо предупредить соседок. Все, что он знал про их расписание, – это то, что Шарлотта заберет Луизу из школы, и они вместе приедут на метро. Он не отважился вернуться домой и терпеливо ждал их на перроне, стараясь не попадаться никому на глаза. Обычно они появляются около пяти, рассуждал он сам с собой.

– Скажите, пожалуйста, который час? – спросил он у старой дамы.

Та отшатнулась от него и, не отвечая и глядя в пол, ускорила шаг. Он догадывался, что, босой и немытый, в огромных не по размеру штанах, он мало напоминал «приличного семьянина».

– Я только хочу узнать, который час, – жалобно взывал он то к одному, то к другому.

– Семнадцать часов тридцать две минуты, – в конце концов ответил ему молодой бородатый хипстер, глянув на Apple Watch у себя на руке.

Время давно прошло. Может, сейчас и школы уже закрыты. «Или, может быть, случилось несчастье! – испугался Артюр. – И никто мне не верит. Я даже сам себе не верю».

Артюр впал в отчаяние. «Если я их найду, клянусь, больше к алкоголю не притронусь. Ни капли. До конца дня!» – тотчас мысленно прибавил он, заметив, что в дверях вагона показалась белая трость. Еще секунда – и он узнал Шарлотту и ее дочку, одетую как принцесса, они держались за руки. Артюр десятки раз отрепетировал все, что он должен сказать. Его примут за ненормального, но у него нет выбора. Его единственный шанс – поговорить с Луизой. Он ждал, пока они пройдут мимо него по перрону, сидел на скамейке, чтобы быть на уровне глаз девочки. Артюр помахал ей рукой:

– Привет, Луиза, знаешь, твой рисунок всем очень нравится, я показал его моим друзьям, они в восторге.

У Луизы, слегка смущенной похвалой, порозовели щеки.

– Послушайте, Артюр, – узнав его голос, вмешалась Шарлотта, – спасибо вам за то, что помогли мне повесить занавески, но теперь я снова прошу вас оставить нас в покое.

Артюр поменял стратегию:

– Вы в опасности. У вашей дочери дар. Не знаю, почему и каким образом, но ее рисунок вернул розовый цвет. Знаете, тот рисунок, сделанный карандашом, который я ей подарил. Только вот что: некоторые хотят заполучить ее рисунки. И они не шутят.

– Могу я дать вам совет? – ответила Шарлотта самым нежным голосом. – Вам бы надо бросить пить. От вас вином несет на несколько километров.

– Умоляю вас, не возвращайтесь домой!

Шарлотта молча пошла дальше своей дорогой, не выпуская руки Луизы, а та выворачивала шею, продолжая смотреть на Артюра. Они вышли из метро, и Артюр, который следовал за ними метрах в тридцати, не знал, что делать. На улице он уловил запах гари. Запах усиливался. Добравшись до улицы, на которой все они жили (он по-прежнему отставал от соседок на несколько метров), Артюр понял: горит квартира Шарлотты и Луизы. Из окон валил черный дым. Мимо, завывая сиреной, пронеслась пожарная машина. Артюр бросился к маме с дочкой.

– Это ваша квартира горит! Нельзя здесь оставаться! Поверьте мне. Эти люди опасны.

Шарлотта замерла на месте. Все происходило слишком уж быстро. Алкоголик утверждает, что они в опасности из-за дара, которым будто бы обладает Луиза. И, судя по вою сирены пожарной машины, которая остановилась в сотне метров от нее, вполне возможно, что горит ее квартира. Не он ли устроил пожар? «Я не могу найти свои ключи; что, если он украл мою связку с утенком, когда приходил вешать занавески? Может, угроза от него и исходит? Он точно ненормальный». Она взяла Луизу на руки и, чтобы защитить, прижала к себе.

– Мама, мой карандаш! – захныкала девочка, увидев пламя. – Он остался в моей комнате! Надо сходить за ним.

– Бежим, – торопил Артюр. – Если они нас увидят… Они способны на все.

Шарлотта медлила в нерешительности. Луиза, похоже, ему доверяла. И почему первое, о чем она вспомнила, – что надо забрать обычный карандаш? Она должна была бы тревожиться из-за своей игрушки-сплюшки. И почему она одевается только в розовое, хотя не так давно говорила, что это цвет для совсем маленьких?

– Садитесь скорее, – крикнул Артюр, остановивший такси. – Поедем куда скажете.

* * *

Двадцать пар глаз за двадцатью парами очков уставились на Артюра, сидящего в конце стола. Все лакомились ягненком, замаринованным в чернилах каракатицы, которого приготовила Пьеретта, и запивали его очень темным портвейном. По крайней мере, здесь цвета соответствующие, вздохнула Пьеретта, глядя, как уписывают ягнятину.

Артюр только что закончил рассказывать свою невероятную историю. Среди слушателей были и те, кто сомневался в его словах, и те, кто ни на секунду не усомнился в том, что он все выдумал. Некоторые, похоже, раздумывали, прикрыв глаза, а может, просто уснули. И только Люсьен, усадив на колени внучку, время от времени кивал.

– Мне бы так хотелось, чтобы это было правдой, – шептал он. – Как говорил наш знаменитый юморист Пьер Дак, если бы серое вещество было розовым, у людей появлялось бы меньше черных мыслей.

– Клянусь вам, мы с этой девочкой видим розовый цвет! Например, эта дама одета в розовое! Спросите у нее, – предложил Артюр, указывая на сморщенную старушку, дремлющую в инвалидном кресле.

Голова у той мерно покачивалась, будто маятник стенных часов. Симона разбудила ее, нежно поглаживая по руке.

– Огюстина, какого цвета твоя блузка?

– Серая! – ответила та, мгновенно пробудившись и глядя на собственный рукав.

– Да, но какого цвета она была раньше?

– Зеленого.

– Ты уверена?

– Ну может, синяя.

Артюр узнал бывшую руководительницу фирмы грамзаписи и шеф-повариху, которых видел изображающими кошек в кондитерской, но быстро прогнал это воспоминание.

– Луиза, скажи им, что эта дама одета в розовое! – Артюр выходил из себя.

– Ребенка можно заставить сказать что угодно, – перебил Люсьен. – А ты, Луиза, так ничего и не съела. Попробуй, это очень вкусно.

Люсьен подцепил кусочек мяса из внучкиной тарелки и протянул ей на вилке. Луиза брезгливо сжала губы.

– Я не хочу есть черного барашка, он из песенки, как зеленая мышка…

«Ну конечно, почему же я раньше не сообразила», – упрекнула себя Шарлотта… Повернувшись на стуле, она взяла свою сумку и порылась в ней. Мы хоть поймем, не фантазия ли все это. И не стоит ли запереть его в больницу для буйнопомешанных или отправить в центр детоксикации.

– Луиза, ты ведь приготовила дедушке подарок! – Она протянула девочке конверт.

– Дедуля, это тебе!

Люсьен достал рисунок из конверта и увидел розовую мышку. Кусок мяса попал ему не в то горло, он подавился и отчаянно закашлял.

– Что, тоже есть расхотелось? – спросила Луиза.

Рисунок переходил из рук в руки. Кое у кого отвисли вставные челюсти.

– Огюстина, твоя блузка была розовой, – ласково обратилась к ней Симона, показывая рисунок.

– Да я так и сказала, – откликнулась Огюстина, размашисто кивая, и снова закрыла глаза.

Шарлотта пыталась осмыслить происходящее и найти ему объяснение. Может, рисунок стимулирует нейронные связи между зоной мозга V4 и зонами, возбуждающими сознание? Как здорово!

– Это должны увидеть все! – вслух заключила она. – Только я не хочу, чтобы они добрались до моей дочери.

– Я, кажется, придумала, – пробормотала Симона, завладев рисунком.

Глава 6

Из которой мы узнаем, что существует абсолютный голос

Бывшая руководительница фирмы грамзаписи носила косуху и несколько сережек в ухе. Все в ее облике, поведении, рассуждениях и способе существования противоречило ее возрасту. Глубокие морщины, избороздившие щеки, косо поднимались от уголков ее губ, вырисовывая не сходящую с ее лица улыбку. Здорово же эта чувиха отрывалась по жизни, размышлял Артюр, направляясь вместе с ней к станции метро.

Она предложила ему поиграть в игру – кто первым заметит по пути что-нибудь розовое. Пока что Симона выигрывала со счетом 120:110. Глядя в окно поезда, он осознал, что это один из любимых цветов графферов. Собственно говоря, розовый присутствовал везде, если внимательно посмотреть.

– Сто одиннадцать, – объявил Артюр на станции «Шатле», показывая на шляпу-федору из нежно-розового фетра на голове у молодого человека. Видимо, у бабушки позаимствовал.

– Двести, – в свою очередь победным тоном сообщила ему Симона, указав подбородком на продавца конфет. В розовом с головы до ног, в ядовито-розовом павильончике, он праздно ждал, когда клиенты заинтересуются его маршмеллоу и прочими сладостями, битком набитыми красителем Е124. Торговля у него явно не шла. – Нам туда. – Схватив Артюра за руку, она потащила его в сторону, откуда все громче звучала электронная музыка.

Невероятно тощий парень с немытыми волосами, одетый в тренировочный костюм, стоял перед семплером и ритмично барабанил по большим квадратным клавишам. В перевернутой бейсболке у его ног валялись всего несколько жалких монеток.

Он исполнил партию контрабаса, которая повторялась по кругу, потом, все в том же ритме нажимая на кнопки, добавил перкуссию, пианино и духовые инструменты. Пассажиры проходили мимо, не обращая на него ни малейшего внимания.

Он схватил подключенную к его семплеру электрогитару.

– «Fade to Grey», группа Visage! – крикнула Симона, услышав первые ноты.

У мальчика был не по возрасту низкий, хриплый голос. Исполнение попросту безупречное. Симона пустилась танцевать, и музыкант улыбнулся ей. У него недоставало нескольких зубов, но с остальным – полный порядок: парень играл так, словно всю душу вложил в это соло на гитаре, какого не постыдился бы и Ангус Янг.

– Он каждый день здесь играет, – пояснила Артюру Симона и потянула его танцевать.

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr

Скоро в Париже откроется наркосалон ЛСД.

* * *

Телеканалы всего мира почти одновременно прервали свои передачи. Они показывали любительское видео, снятое на телефон в подземных переходах парижского метро. Беснующуюся толпу и музыканта разделяла бейсболка с грудой купюр, под которыми виднелся рисунок с розовой мышкой. Музыкант исполнял в стиле техно с бешеной энергией «Жизнь в розовом цвете» Эдит Пиаф.

При виде розовой мышки в любительском видео у каждого из телезрителей нейроны, чувствительные к розовому цвету, по цепочке включали связь между миллионами нервных клеток до тех пор, пока не создали устойчивое восприятие этого цвета. Мелодия только что вернула розовый цвет в черно-белый мир.

Одни телезрители плакали от счастья, другие крестились. Кто-то заливался безумным смехом, некоторые, напротив, разинув рты и не в силах пошевелиться, продолжали озадаченно таращиться на экран.

С сожалением сообщали о сердечных приступах и многочисленных обмороках. Скорая помощь разрывалась на части, больницы были переполнены. Телеканалам срочно пришлось добавить обращение к телезрителям – их просили просматривать эти «шокирующие кадры» по возможности сидя. За несколько часов ролик на YouTube обогнал по количеству просмотров Gangnam Style с его 2,6 миллиарда. Люди повсюду целовались и обнимались. Водители оглушительно сигналили и раскатывали с открытыми окнами, вместо флагов размахивая розовыми тряпочками или мягкими игрушками.

Болельщики регби могли бы подумать, что французский клуб выиграл Кубок Европы. А старикам казалось, что они вновь переживают освобождение Парижа.

Тысячи японцев поспешили устроить свои традиционные ханами – пикники, которые обычно устраивают весной под цветущей сакурой. Стоял ноябрь, деревья давно облетели, но для японцев возвращение розового цвета означало, что они снова смогут любоваться этими бледно-розовыми лепестками.

* * *

Обитатели резиденции с помощью Шарлотты, Луизы и Артюра весело украшали студию. Пенсионеры принесли вниз, в гостиную, все, что нашлось в доме розового. Луиза старательно раскладывала по тарелкам зефирно-розовые салфетки. У Шарлотты звонил телефон. Механический голос назвал автора эсэмэски. Вызов… Начальник… «Франс Интер».

Шарлотта сбросила вызов – шестое по счету сообщение от Мехди Тока.

Артюр невольно услышал этот металлический голос.

– Вы работаете на «Франс Интер»?

– Да.

– А что вы там делаете?

– Я вам уже говорила, что я специалист по цвету.

– Шарлотта… Вы – Шарлотта Да-Фонсека, журналистка! Ну конечно, тот же голос…

Она много лет пыталась научить нас любить краски – а сама никогда их не видела! – пронеслось в голове у ошарашенного Артюра.

– Потрясающе, – высказался он, – вы сможете объяснить, что произошло.

– И речи не может быть. Я не стану рассказывать, что розовый цвет вернул нам рисунок моей дочери. И точно так же я ни в коем случае не собираюсь запускать какую-нибудь утку.

– Как бы там ни было, пресса уже нашла для себя объяснение, – успокоил ее Артюр, прочитав сообщение на своем смартфоне: – Будущая «величайшая звезда всех времен» достигла такого совершенства и такой искренности в своем исполнении «Жизни в розовом цвете», что этот великолепный цвет появился снова. Мало того что у этого робкого юноши абсолютный слух, у него, говорят, еще и «абсолютный голос». Запись тут же выложили на нескольких платформах, и она мгновенно вышла на первое место по числу платных скачиваний. Сегодня днем певец уже побывал в студии звукозаписи, исполнил «Blue Hotel» Криса Айзека и «Red Red Wine» UB 40. К сожалению, красный и синий цвета пока не вернулись.

– Продюсеры увидели в нем своего соловья, несущего золотые яйца! – улыбнулась Шарлотта.

«Я вижу розовый цвет примерно при 2500 оборотах в минуту», – отметил про себя Аджай, включая мотор такси на стоянке. Он открыл глаза, чтобы посмотреть на телефоне канал YouTube, где показывали картины народного ликования в его родной стране. Индийский субконтинент буквально расцвел под ливнем из розового порошка для праздников. Во всех городах стихийно начался фестиваль красок «Розовый Холи». Индийцы за день осыпали друг друга тысячами тонн блестящего розового порошка. Это было не простодушное веселье, которое все привыкли видеть каждую весну, но скорее мистическое освобождающее действо травмированного народа. Цветной порошок сыпали бережно, дрожащей рукой и с величайшей серьезностью. Многие индийцы из суеверия тут же давали себе обещание перестать мыться.

Аджай выключил мобильник и долго рассматривал серый салон своей машины.

Он уже потянулся отключить контакт, но внезапно заметил приклеенную к солнцезащитному козырьку картинку с розовым богом-слоном. Казалось, он хоботом указывал на коробку скоростей, будто говоря: давай, вперед! Ведь Ганеша – бог, устраняющий препятствия, а может, это розовый цвет дарил ему крохотную дозу оптимизма. Как бы там ни было, но Аджай со вздохом включил первую скорость. Такси тронулось с места и выехало со стоянки. И остановилось около худшего на Манхэттене уличного продавца хот-догов. Сосиски с розовыми химическими красителями выглядели отлично, и Аджай заказал себе четыре штуки. А пока они готовились, он разглядывал огромную очередь в цветочную лавку. Орхидеи, магнолии, гортензии, пионы, амариллисы, анемоны, гиацинты, космеи, садовые лютики, георгины, хризантемы, бугенвиллеи… все покупали цветы только с розовыми лепестками.

Аджай, у которого урчало в животе, решил начать рабочий день. Он взял пассажира, который попросил отвезти его на Уолл-стрит. Все биржевые центры снова открылись, котировки заметно росли. Энтузиазм финансистов набирал обороты на фоне ажиотажного спроса на все розовые товары. Ткани, белье, игрушки, столовые приборы, мебель, постель, скатерти, украшения для интерьера… за несколько часов все розовое раскупили.

Розовая лихорадка.

Теперь Аджай вез хозяина раскрученного магазина одежды. Тот тоже улыбался. Он вытащил летние запасы «нового цвета», и взбесившиеся покупатели расхватывали товар быстрее, чем продавцы успевали донести его до полок. Аджай катил по городу, обдумывая, не перекрасить ли ему свое такси в розовый цвет. Но коллеги сообразили быстрее, и в нью-йоркских мастерских не осталось ни капли розовой краски. И даже во всем штате.

Вечером он пересчитал чаевые и изумился щедрости пассажиров. Он решил побаловать себя чем-нибудь приятным и, разумеется, розовым. Вернувшись домой, он включил компьютер и зашел на eBay. Главную страницу поспешили перекрасить в розовый цвет. Он вбил в строку поиска ключевое слово «pink»[12]. Первый лот – обыкновенная кукла Барби в балетной пачке. Ее цена перевалила уже за тысячу долларов! И ставки продолжали взлетать. Он решительно выключил компьютер и включил игровую приставку. Увеличил громкость до предела и закрыл глаза.

* * *

Артюр проснулся в резиденции, в недавно освободившейся комнате. Его отлученный от алкоголя организм сотрясали судороги. Измятая подушка напоминала половую тряпку. Ему было жарко. И холодно. Он посмотрел на часы – одиннадцать. Сквозь жалюзи пробивался свет, ложился белыми полосами на серые стены. В вазе цвета пыльной розы стояли как раз пыльные засушенные розы. За окном не умолкал хор клаксонов; водители, внезапно ставшие «розофилами» или «розопоклонниками», гудели наперебой, вызывая у него в памяти события вчерашнего дня.

За двенадцать часов до этого, во время концерта в резиденции, пенсионеры, более или менее умеренно пившие розовое шампанское, истребили все запасы Люсьена. «Мне лучше гренадина», – громко попросил Артюр в паузе между песнями – намеренно громко, надеясь, что Шарлотта его услышит.

С каждой новой минутой, которую он проводил, с вожделением поглядывая на уставленные бокалами столы, у него прибавлялось сил для сопротивления. Шла окопная война его синапсов – между нейронами, воздействующими на волю, и теми, что требовали выделения дофамина. Жестокая, но неравная борьба. В какой-то момент верх взяла так называемая поощрительная система коры головного мозга. Предательски одолела. Артюр в невольном порыве помимо собственной воли схватил чей-то пустой бокал, поднес его к губам и запрокинул голову, чтобы выпить оставшуюся на дне каплю шампанского. Марионетка, которую Бахус дергал за нитки. Этот глоток приятно согрел ему пищевод.

– Я бросил пить, – искренне в это веря, объявил он Шарлотте, которая в это время шла ему навстречу.

Шарлотта глубоко втянула воздух ноздрями.

– Вы можете делать что хотите, – ответила она.

Артюру хотелось бы оправдаться, но как объяснить ей, что эти опивки шампанского – не в счет, что это всего лишь исключение, подтверждающее правило. Новое правило. Следуя старому правилу, он бы уже опрокинул не меньше десяти бокалов.

– Я просила дочку рисовать карандашами всех фабрик и всех цветов, – продолжала Шарлотта.

– И что же?

– Карандаши оказываются обесцвеченными, а ее рисунки остаются серыми. Если я правильно поняла, тот розовый карандаш, который дали ей вы, был особенно насыщен красителями.

Артюр, которого все сильнее трясло, глаз не сводил с бокала шампанского в руке Шарлотты.

– В двадцать раз больше пигментов! – ответил наконец он.

– И вы сделали такие же насыщенные пигментами карандаши других цветов?

– Да, но все они были отправлены в переработку!

– Поищите на всякий случай, как знать, вдруг где-нибудь осталось несколько штук. Это важно.

– Я бы очень хотел оказать вам услугу, но…

– Вы бы оказали услугу не мне, а всем тем, кому посчастливилось видеть цвета! – рассердилась Шарлотта.

Развернулась и ушла. Артюр немедленно направился к бару. «Я очень хочу ей помочь, но для начала мне надо бросить пить», – сказал он сам себе, хватаясь за… хрупкий остаток воли, который помог ему уйти, вернее, убежать и закрыться в своей комнате, где он и уснул, дрожа от мучительной трезвости и досады.

Артюр шел по резиденции, обнаруживая в разных местах розовые стены. Попадались здесь и чистые розовые оттенки фруктовой карамели или такие, как «розовый Помпадур», и более сложный оттенок «резвой пастушки», и яркий – шиповника, и поросячий. В каждой из комнат эти пятна цвета выступали в обрамлении более или менее темного серого. Художница, которая занималась декором, должно быть, вдоволь натешилась многоцветием.

Он потихоньку приближался к большой гостиной, все сильнее дрожа всем телом. Его ноги, рабски повинуясь ослабленному мозгу, отказывались его держать. Он слышал, как обитатели дома обсуждали, как найти идеальную замену усопшей, удивительно «колоритной» оформительнице. Большинству постояльцев хотелось бы принять в компанию флориста. Еще Артюр узнал, что Луизе и Шарлотте предложили остаться в резиденции на то время, пока их квартиру будут приводить в порядок. Артюр заметил свое отражение в коридорном зеркале: бездомный бродяга с болезнью Паркинсона! «Не хочу, чтобы меня таким видели». Он выбежал на улицу, направляясь к станции метро. На свежем воздухе ему стало лучше. А несколько попавшихся тут и там розовых пятнышек даже придали ему достаточно сил, чтобы скачать передачу Шарлотты.

Когда вы смотрите на поверхность розового цвета, в вашем мозгу активизируются те же самые зоны, что и тогда, когда вы созерцаете картины счастья. Так что распространенное выражение «видеть жизнь в розовом цвете» подкрепляется научными доводами.

Экспериментаторы проверили воздействие этого цвета на занятия малышей в детском саду. В розовой среде их рисунки становятся намного более позитивными, и это означает, что влияние цвета в немалой степени продиктовано самой природой человека.

Ученые даже перекрасили в ярко-розовый цвет стены камер мужской тюрьмы. У заключенных заметно убавилось агрессии. Бывший тренер спортивной команды Гавайского университета, слышавший про это исследование, решил перекрасить в розовый цвет раздевалку для гостей. Он надеялся, что игроки команд-соперниц, расслабившись, упустят победу, и он, таким образом, подарит славу своей команде! Команды-гостьи, не склонные оказывать содействие в осуществлении его планов и посчитавшие его тягу к декору не внушающей доверия, обратились с жалобой к Западной спортивной конференции – ассоциации, курирующей университетские соревнования. Последняя, игриво ухмыльнувшись, добавила к своим правилам еще один пункт: раздевалки для гостей должны быть точно такого же цвета, как и у команды хозяев. Нам неизвестно, красят ли теперь на Гавайях обе раздевалки в розовый цвет и сделал ли этот тренер блистательную карьеру…

До завтра, дорогие радиослушатели.

В вагоне метро потрясенный Артюр увидел, что добрая половина пассажиров одета в розовое. Люди разговаривали друг с другом, улыбались, смеялись… вели себя как хорошие знакомые. Некто в костюме и при галстуке, внезапно проникшись сочувствием к маргиналам, обратился к одному из них и похвалил его куртку. Когда Артюр выходил на станции «Данфер-Рошро», многие незнакомцы даже попрощались с ним. Он помахал им, стоя на перроне и глядя на отъезжающий поезд. Раньше такого не бывало. Прохожие на улице тоже красовались в розовых одеждах, и, похоже, все пребывали в отличном настроении. Выйдя из метро, Артюр встретил того самого человека с сумкой «Тати», которому улыбнулся накануне. Вот это совпадение, изумился он, и изумление его возросло до предела, когда тот ответил ему улыбкой и показал большой палец, восхищаясь его курткой. Вновь появившийся розовый цвет перестал ассоциироваться с женственностью. Артюр собирался вернуться домой, но, проходя мимо бара, почувствовал, что его туда тянет словно магнитом. И тогда ему явилось прекрасное лицо Шарлотты с нежным румянцем на щеках под солнцезащитными очками. Он закрыл глаза, чтобы сберечь это видение за сомкнутыми веками. Она – его ангел-хранитель, его идеал, ради нее он не переступит порога QG. «Нельзя мне идти домой, – решил он. – Не сейчас. Я не выдержу. Мне надо поскорее уйти как можно дальше от бара».

Но куда идти? – спросил он сам себя, прокручивая список контактов в своем телефоне. Не так легко найти непьющего друга, что сильно ограничивало выбор. Он остановился на имени Соланж – вот кто никаких сомнений не вызывал. И в то же мгновение осознал, что соскучился по ней.

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr

80 % французов отныне думают, что их дети будут жить лучше, чем они, родители.

* * *

Соланж встретила Артюра в своем скромном, но чистеньком домике в Монруже с распростертыми объятиями – так встречала бы бабушка внука-беглеца. Не задавая вопросов. Предложила ему пожить в комнате ее сына, скорей всего его ровесника. Спустя неделю Артюр все еще не осмеливался у нее спросить, где этот самый сын; почему-то ему казалось, что для нее это мучительная тема. И тогда он впервые осознал, что и сам чувствовал себя несчастным, оттого что у него нет никаких вестей от родителей.

Артюр и Соланж уживались вместе самым естественным образом и не испытывали потребности в разговорах. Такое безмолвное соглашение. Позволив Соланж его опекать, Артюр надеялся, что перевоспитается и поднимется из руин. Соланж была его лифтом. Она тактично опустошила свои шкафы, выбросив все бутылки с алкогольными напитками, даже винный уксус, которым пользовалась, отмывая кухню. На всякий случай – а то мало ли что…

Эта женщина больше половины жизни провела на фабрике среди других работников, а теперь, когда ей поневоле пришлось выйти на пенсию, она внезапно оказалась в одиночестве. И Артюр стал тем, кто нажал на кнопку лифта, который помог бы им выбраться на поверхность.

Когда Артюр устанавливал в гостиной гребной тренажер сына Соланж – совсем новенький, которым, похоже, ни разу не пользовались, – он так и замер на месте, заметив кислое выражение лица женщины, так не вязавшееся с розовым платьем, которое она носила не снимая.

– Я хотела перекрасить гостиную в розовый цвет, но в хозяйственном магазине осталась только серая краска, – огорченно сказала она и нырнула в шкаф. – Зато у меня вот что есть! – прибавила Соланж, показывая двух розовых стеклянных котят.

– Супер! – воскликнул Артюр с неожиданной для себя самого искренностью.

«С чего это мне такое стало нравиться?» – удивился он.

Соланж разместила обеих зверюшек на камине – парочка миниатюрных церберов, охраняющих дом.

Артюр, желая чем-нибудь порадовать Соланж, прочесал квартал в поисках хоть капельки розовой краски или же квадратного сантиметрика розовых обоев. Тщетно. Возвращаться с пустыми руками ему не хотелось, и он терпеливо выстоял в получасовой очереди у кондитерской, чтобы купить нежно-розовое драже и миндальные пирожные. Сладости отпускали ограниченно – не больше пяти штук в одни руки.

На ограде строящегося здания висел незаконный плакат: политик с угловатым лицом красовался в розовом костюме с розовым галстуком. «Со мной будущее станет такого же цвета». Артюр щелкнул его на телефон и тут же выложил снимок на свою страничку в Фейсбуке. Заодно проверил, как друзья отреагировали на его вчерашний пост под фотографией женщины в метро, держащей на поводке поросеночка: восемьдесят лайков. Но среди них не было того единственного, которого он ждал, – от той, кто никогда не увидит его фотографий. Он попросился к Шарлотте в друзья на Фейсбуке, но она не приняла запрос, хотя аккаунт у нее был очень активный. Он много раз набирал номер ее телефона, но ни разу не осмелился нажать на кнопку, которая раньше была зеленой. Как бы там ни было, он и сам знал, что еще слишком болен, чтобы на что-то рассчитывать. И ему делалось еще грустнее, когда он видел, как мужчины, внезапно ставшие галантными, опустошали цветочные лавки. К тому же они снова научились брать женщину за руку, когда шли с ней по улице. Париж тонул в приторном розовом сиропе, сочился сентиментальностью, и эта заливающая весь город целомудренная любовь придавала Артюру сил. Сил, чтобы попытаться снова набраться сил.

А пока он слушал радио и упивался нежным голосом Шарлотты. Переходя перекресток, он услышал в наушниках позывные «Цветного обозрения Шарлотты Да-Фонсека» и остановился посреди забитой машинами улицы – ни дать ни взять легавая, учуявшая перепелку.

Женская символика розового цвета, возможно, ведет свое происхождение от страсти Марии-Антуанетты к краскам. Она придумала несколько цветов, не только таких, как «волосы королевы», передающие оттенки ее пепельно-белокурых волос, но и «блошиный» – лиловато-коричневый цвет одного из ее платьев. Однако любимым у нее оставался розовый; она не знала удержу, используя его в Версале для перьев, лент, роскошных платьев и даже окрашивая шерсть живых овечек – ей нравилось изображать из себя пастушку, когда она жила в Малом Трианоне. А поскольку «австриячка» была хорошо известна и своими любовными похождениями, придворные Людовика XVI уже не осмеливались одеваться в розовое – из страха показаться «слишком близкими» к королеве. Парижские женщины, для которых Мария-Антуанетта была воплощением безупречного вкуса, дружно облачались в розовое; мужчины же от него отказались, поскольку ни один аристократ при дворе больше его не носил. Сегодняшняя японская манга не избежала искушения и попала под влияние образа Марии-Антуанетты. И потому молодые японки, отождествляющие себя с героинями этих комиксов, часто одеваются в розовое. Впрочем, Япония единственная восточная страна, где розовый – девчачий цвет. В Черной Африке мужчины часто носят ярко-розовые рубашки, поскольку в их культуре этот цвет не имеет коннотации женственности и им просто нравится, как розовый контрастирует с цветом их кожи. Розовая куфия – часть традиционного костюма арабов. В Индии мужчины обожают этот цвет, который символизирует позитивное мышление, перекликаясь с французским выражением «видеть жизнь в розовом цвете».

До завтра, дорогие радиослушатели.

Глава 7

В которой пришло время открыть бутылку красного

Прошло почти шесть недель с тех пор, как снова появился розовый цвет. Артюр заметил, что почки начали распускаться, не дожидаясь весны. Ветки были окутаны розовыми отсветами.

Артюр держался уже ровно сорок два дня. Ни капли алкоголя. И чем больше его тело молило о последнем – взывало, выпрашивало, – тем ожесточеннее он боролся, хотя и чувствовал, что недостаточно сильно.

Соланж оказалась к нему так добра, как он и представить себе не мог. Ни слова упрека, никаких советов, – она принимала его таким, как есть. Она, чтобы доставить ему удовольствие, даже настроила свой радиоприемник на волну «Франс Интер».

Время от времени он подумывал доверить ей чудесную тайну могущества карандаша от Гастона Клюзеля, но ему казалось, что Соланж не терпится перевернуть страницу своей прежней жизни и подвести черту под прошлым. Словом, перечеркнуть его.

Артюр чувствовал себя воином, который выздоравливает, и ему не терпелось снова ринуться в бой.

Для начала он принялся искать работу. Он был готов к этому. Ему требовался костюм, и он, само собой не без опасений, решился вернуться домой. Пусть даже, судя по недавним подсчетам, девять человек из десяти щеголяли в розовом, его куртка с блестками выглядела недостаточно серьезно для собеседования.

Добравшись до своего квартала, Артюр заметил, что колорист обновил дизайн счетчика на парковке, выбрав «конфетный» оттенок. Теперь водители меньше ворчали, оплачивая стоянку.

Рабочие ремонтировали все еще пустующую квартиру Шарлотты, в которой оглушительно грохотали молотки и выли дрели. На обоих окнах угадывались черные следы, напоминающие подтеки туши для ресниц. Он уже собирался подняться к себе в квартиру, но тут навстречу ему из QG вышел Жильбер с розовым шарфом на шее.

– Слушай, где ты пропадал? Толстяк дал мне твой номер телефона, я тебе названивал, но все без толку!

Артюр молчал.

– Концерт в метро прошел отлично! – Жильбер показал на свой цветной шарф. – Я знаю, что это твоих рук дело, и это надо… спрыснуть розовым! – прибавил он, заливаясь смехом.

– Очень мило, только я бросил пить.

– Это что-то НОВЕНЬКОЕ, прям как божоле!

Артюр впервые слышал, чтобы Жильбер острил, и лучше бы ему было даже не начинать.

– Спасибо, нет.

Жильбер повернулся к двери бара и, повысив голос, окликнул:

– Толстяк, Артюр пришел, налей-ка нам два бокала нового божоле!

– Нет, разве что минералки, перье, – возразил Артюр, продолжая топтаться на пороге, но его ноги решили за него и увлекли за собой.

– Толстяк приберег для тебя последнюю бутылку.

– Вот она! – одной рукой Толстяк достал три бокала, в другой держал бутылку божоле.

– Нет, честное слово, ребята, мне перье…

Толстяк наполнил три бокала вином и неохотно поставил рядом воду. Артюр крепился изо всех сил, стараясь не прикасаться к вину, и ему удалось чокнуться минералкой. Рука у него дрожала, но он чувствовал себя сильным. У него зазвонил телефон. Это Момо.

– Друг, ты в опасности!

– Что ты…

– Заткнись! Притворись совершенно спокойным, чтобы не привлечь внимания Жильбера. Я стою на улице, как раз напротив. Я вас вижу.

Повернув голову, Артюр увидел рассыльного верхом на «веспе» с работающим мотором.

– Вали оттуда незаметно, Артюр. Живее!

Жильбер, услышавший обрывок разговора, притворно дружеским жестом крепко припечатал рукой плечо Артюра, чтобы его удержать. Такая предупредительность была совсем не в его стиле.

– Мне надо в туалет, – объявил Артюр, как можно спокойнее поднимаясь.

– И мне тоже, пошли вместе.

Артюр опрокинул стол, чтобы заблокировать Жильбера, и выбежал из кафе. Жильбер расстался с улыбкой, но не с Артюром и припустил следом. Он-то находился совсем близко, а вот времена, когда Артюр играл в регби и пробегал стометровку за двенадцать секунд, напротив, терялись в глубокой дали… На удивление резвый Жильбер отставал от него всего на несколько метров.

– Садись!

Он плашмя кинулся на багажник и обхватил Момо за шею. Мотороллер слегка накренился, но тем не менее с треском сорвался с места. Артюр, практически лежа, зажмурился. Вцепившись в воротник толстого экспедитора, он уткнулся подбородком в его крепкое плечо, оставив ноги болтаться в воздухе. Момо разогнался, и им удалось оторваться от погони.

– Ты в опасности! – проорал Момо.

– Ты мне это уже говорил.

– А все этот ублюдок Жильбер!

– Я понял, спасибо.

– Слышал про триады? Так вот, Жильбер работает на китайскую мафию.

– Но он же не китаец!

– Зато жена у него китаянка. И он им все рассказал. Про твои цветные карандаши и про девочку. Они хотели забрать рисунок, но ты вроде его съел, и тогда они отправились к твоим соседкам. Нашли у них в квартире карандаш и кучу рисунков.

– Но зачем было ее поджигать?

– Приказ был – забрать все ее каляки-маляки. Но девочка рисовала на всем, даже на стенах своей комнаты. Им надо было уничтожить цвет, и ничего другого, кроме как поджечь квартиру, им не оставалось.

– А почему они не хотели, чтобы вернулся розовый цвет?

– Понятия не имею. Но им точно зачем-то это надо.

– Но у них ничего не выйдет! Он теперь везде.

– Это только начало, приятель. Если девчонка способна с твоими карандашами вернуть другие цвета – она в опасности. И ты тоже.

– Но кто сказал, что она сможет это сделать? И потом, все карандаши уже превратились в целлюлозу.

Момо остановил мотороллер у безлюдной автобусной остановки и открыл свой чемоданчик из серебристого металла.

– Кроме этого. – Хитро прищурившись, радостный Момо извлек оттуда заботливо укутанный в пузырчатую пленку клюзелевский карандаш. – Когда твой бывший начальник мне его дал, он был красным.

Артюр внимательно разглядывал темно-серый карандаш. Это недавний «Гастон Клюзель» – судя по тому, что логотип немного тоньше; Клюзель решил хоть на золотой краске выгадать.

– Где девочка? – спросил Момо.

– А ты откуда все это знаешь? – Артюр насторожился.

Момо ответил не сразу:

– Я иногда доставляю что-нибудь для Жильбера. Пожалуйста, передай ей карандаш. Может быть, она сумеет вернуть красный цвет.

– А тебя-то это каким боком касается?

– Ты поверишь мне, если я скажу, что мне недостает красок? И, если я могу хоть раз в жизни сделать что-то хорошее…

– Ты уже спалился, Жильбер тебя видел.

– Да пошел он… Я все равно уже лет десять подумываю вернуться домой. А теперь мне уж точно придется это сделать. И потом, видел бы ты, какие el wardas готовит моя сестра…

– Эль что?

– Розовые миндальные пирожные. Просто хочется плакать от счастья. А теперь давай побыстрее, пока они тебя не нашли.

– Я подумаю, – все еще осторожничая, ответил Артюр и спрятал карандаш во внутренний карман.

Он сел в подкативший к остановке автобус, проверив, уехал ли Момо в противоположном направлении.

Артюр заметил порхающую бабочку. Кажется, это ночная бабочка. Она села на спинку сиденья впереди, продолжая взмахивать большими крыльями, словно хотела стряхнуть с них сероватый налет.

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr

80 % французов положительно относятся к тому, чтобы Эйфелеву башню перекрасили в розовый цвет.

* * *

Выступления Шарлотты по радио с каждым днем привлекали все больше слушателей. Иногда по утрам ее охватывал страх, она уже просто не знала, о чем говорить. К счастью, она получала все больше и больше писем от страстных любителей цвета. Сильвия их разбирала и читала ей вслух наиболее интересные. Один из радиослушателей поделился с ней особенно сочной информацией, вот об этом она и рассказала в сегодняшней передаче.

Любопытная связь существует между розовым цветом и женщинами, оставившими след в жизни Джона Фицджеральда Кеннеди. Джона нашли не в капусте, он зародился в сердце Розы – это имя носила его мать, воспитавшая его так, чтобы он стал лидером.

В 1962 году, когда Мэрилин Монро в невероятном обтягивающем платье спела «Happy Birthday, Mr President»[13], слово «rose» стало для него анаграммой слова «Eros» – Эрос.

Годом позже, в Далласе, розовый цвет шляпки, подобранной в тон костюму от Шанель, который был на его жене Джеки, оказался последним, какой он увидел на заднем сиденье своей открытой машины. Под пулями розовый цвет превратился в красный.

Позже был выведен сорт розы под названием «Джон Ф. Кеннеди». Она постоянно цветет на его могиле.

До завтра, дорогие радиослушатели.

Телефон Шарлотты завибрировал.

– Где ваша дочь?

Шарлотта сразу узнала голос Артюра.

– В школе, а что? – ответила она отчасти подозрительно, отчасти недоумевая.

– Надо быстро ехать за ней! Вы просили меня найти другие ультрацветные карандаши – один у меня есть. Встречаемся в резиденции.

* * *

Настал наконец самый подходящий день, для того чтобы откупорить бутылку одного из любимых вин Люсьена. Она смирно ждала в его личном погребе, благоразумно устроенном у него под кроватью.

С шумным бульканьем вылетела пробка, которой ее закупорили в винодельческом хозяйстве – Па-д’Эскалетт, АОС, Террас дю Ларзак, 2015 год. Исключительно удачный был год. Люсьен чокнулся с Пьереттой, Симоной и Шарлоттой. Артюру пришлось довольствоваться стаканом розового лимонада под рассказ Пьеретты, которая упоенно описывала одежду вина – насыщенного цвета с оттенками рубина и вишни.

Люсьен и Шарлотта только что вернулись со стадиона «Парк де Пренс», где смотрели первые минуты матча чемпионата между клубами «Пари Сен-Жермен» и «Марсель». Они вышли на станции «Порт-де-Сен-Клу» не меньше чем за час до начала встречи. Люсьену, с его бессрочным пропуском FIFA, удалось найти два места на президентской трибуне. Но главное – ему удалось беспрепятственно пробраться в самую сердцевину стадиона – в раздевалки. Он пошел поздороваться с арбитром, по происхождению англичанином, который как раз одевался. Очень гордый тем, что молодой коллега его узнал, он сел рядом с этим человеком, в подштанниках выглядевшим несколько тщедушным. Судья смотрелся смугловатым с его легким полевым загаром и серой кожей более темного оттенка на руках и ногах. На торсе выделялись несколько розовых пятен – должно быть, экзема. Похоже, перед матчем, который ему предстояло судить, он не испытывал ни малейшего стресса и, когда Люсьен позволил себе дать ему несколько советов, с легким английским акцентом ответил: «Благослови тебя Господь своей небесной рукой за твою мудрость».

– Я надеюсь, что ты с честью будешь носить эту майку, – заключил Люсьен, протягивая ему черное поло арбитра, легко узнаваемое по двум нагрудным карманам.

Шарлотта обожала бывать с отцом на футбольных стадионах. Ни один болельщик не способен был ликовать так, как она. Шарлотта испытывала такое чувство, словно присутствовала на концерте филармонического оркестра, в котором пятьдесят тысяч музыкантов и у которого двадцать два дирижера. Музыканты, не сводя глаз с вышедших на поле маэстро, исполняли свои партии, состоящие из рева, завываний, пауз, аплодисментов, оваций, восторженных воплей. По характеру этих звуков, по тому, откуда они доносились, насколько усиливались или слабели, Шарлотта сразу понимала, забила команда гол, промазала или допустила ошибку.

По нарастающему шуму Шарлотта определила, что игроки следом за тремя арбитрами только что вышли на поле.

Полевой арбитр никогда не видел столько телекамер. Эта встреча всегда делала сборы. Теперь он почувствовал нарастающее беспокойство, и ему вспомнились слова Люсьена:

– Мне открыла глаза на лучший способ судить учительница начальной школы. Каждый раз в начале учебного года она проделывала одно и то же. Чтобы заставить себя уважать, она размазывала по стенке самого хулиганистого ученика. После этого можно было расслабиться, ей уже не требовалось повышать голос.

Напряженные игроки явно сознавали, что поставлено на карту. Команды злобно смотрели друг на друга, того гляди перегрызутся как собаки. Питбули. Хотя стрижки их скорее напоминали о выставочных королевских пуделях. К тому же один из них для большего сходства выкрасил волосы в розовый цвет.

Марсельцы играли в розовой форме, а парижане, по предложению Жан-Поля Готье, в тельняшках. Арбитр свистком подал сигнал к началу игры. Марсельцы начали с десятки раз отработанной на тренировках комбинации, чтобы застать парижан врасплох. Два марсельских защитника создали численный перевес, бросившись вперед едва ли не на грани положения вне игры. Центр нападения передал мяч первому защитнику, который вбросил его второму. После быстрой игры в стенку с центром нападения второй защитник оказался рядом со штрафной площадкой и приготовился бить. Парижане увидели, что их вот-вот обведут, и один из них сбил марсельского защитника, итальянца по национальности. Образовался клубок из семи или восьми тел, пытавшихся выбраться из глубокого штопора и принять вертикальное положение – сцена, достойная труппы комедии дель арте.

Нарушение не бесспорно, но следовало проявить твердость. Арбитр засвистел, назначив штрафной удар, и вытащил баллон с белой пеной, чтобы провести черту на траве. Таким образом он отметил место стенки. Шесть парижских игроков выстроились за этой чертой и вытянули руки, прикрыв детородные органы в интересах своего будущего потомства. Один из марсельцев приблизился к мячу. Парижские защитники незаметно, мелкими шажками продвигались вперед, чтобы сократить расстояние до стенки, весело втаптывая в траву белую пену. Судья призвал их к порядку и попросил отступить назад. Игроки подчинились. Более или менее. Один из них почти не сдвинулся, переступая ногами на месте и с вызовом глядя на судью. Тот, не дрогнув под пронизывающим взглядом серых глаз, резким взмахом руки велел ему отступить. Парижанин, не опуская глаз, отступил на какой-то жалкий символический сантиметр. Его пятка все еще стояла на пене для бритья. Судья пытался быстро сообразить, что делать и как оценить ситуацию, не поддаваясь душившему его гневу. Заслуживало ли это желтой карточки? Нет. Но секундой позже он заметил, что игрок снова шагнул вперед. Взбешенный арбитр сунул руку в карман, где лежала желтая карточка, и показал ее игроку. Камеры продемонстрировали судью крупным планом, и парижские игроки, сосредоточенные на матче, даже не заметили, что красный цвет появился снова – здесь, на этом кусочке картона, небрежно раскрашенном от руки. Для них имело значение только одно: явно несправедливое решение судьи. Они набросились на него – красная карточка, за это?

Судья лихорадочно искал во втором кармане карточку, которая раньше была желтой. Как он мог их перепутать? Ошибка начинающего! Против всех ожиданий, он вытащил оттуда настоящую, светящуюся красным карточку и тут же осознал, что красный цвет снова стал виден. Одному из парижских игроков показалось, что эта новая красная карточка предназначалась именно ему – наверняка он поплатился за свои удивительно образные высказывания насчет происхождения арбитра от девицы легкого поведения. Он пришел в ярость и, выпятив полосатую грудь, надвинулся на судью. Они были одного роста, но футболист был шире по крайней мере раза в два. Судья видел только его глаза в нескольких сантиметрах от своих, и глаза эти налились очень красной кровью. Публика вопила. Арбитру повсюду вокруг него виделось красное. Пылающий красный ад. Попятившись, он толкнул марсельского игрока, который вылез подразнить соперников, показав им отличный маникюр на среднем пальце. Парижан покинули последние сомнения в том, что судья подкуплен, а матч подтасован, как в легендарном прошлом. Их осталось девять против одиннадцати, и надеяться больше не на что. Неизвестно, кто ударил первым, но, как бы там ни было, несколько секунд спустя двадцать две пары кулаков, ног и челюстей раззуделись вовсю. По реву публики Шарлотта прекрасно поняла, что на поле все передрались.

– Сволочи! – заорала она, забыв про свои прекрасные манеры.

Режиссер скрепя сердце выбрал камеру, которая показывала флаги марсельского и парижского клубов. «М» на марсельском флаге осталось серым, зато парижский флаг стал наполовину красным. Люсьен, взяв Шарлотту за руку, смотрел, как на поле хлестал густой карминовый гемоглобин, составлявший великолепный контраст с серыми игроками и светло-серой травой. Из глубины клубка тел донесся пронзительный свист. Судья тем самым просигнализировал о том, что челюстям, впившимся в его икру, не мешало бы ее выпустить, а заодно и о том, что матч прекращен и отложен. Нельзя ли уже отцепиться от его икры?.. Все зрители, охваченные негодованием, повыскакивали с мест. Некоторые пытались выломать сиденья. Особенно рассвирепели те, кто пришли в частично красных майках болельщиков парижского клуба.

Люсьен и Шарлотта спешно покинули бушующий стадион, оставив на сиденье светло-серую карточку арбитра с логотипом FIFA. Люсьен уже радостно предвкушал, как поднимет вместе с дочерью и друзьями из резиденции бокал одного из лучших вин Лангедока.

* * *

Аджай припарковался на углу Юнион-сквер и Четырнадцатой улицы. Он обожал атмосферу этого квартала с его великолепными шахматистами, которые сражались, сидя на пластмассовых ящиках под открытым небом. Некоторые раздобыли шахматные доски с белыми и розовыми клетками. Он наблюдал за ними из окна своей старой колымаги в ожидании пассажиров.

В такси сели две девушки, назвали адрес в Гарлеме. Аджай не мог удержаться, чтобы не посмотреть в зеркало на своих клиенток. На заднем сиденье развалились две точные копии героинь манги – коротенькие платьица в узкую розовую полоску, такие же розовые банты в волосах, белые гольфы. Новые Кэнди обосновались в США, подумал он. Подружки между собой не разговаривали, тюкали каждая по своему телефону.

Друг с другом они, видимо, общаются, когда они не вместе. Если только не дошли до того, что переговариваться могут лишь эсэмэсками, улыбнулся Аджай.

Внезапно одна из девушек взвизгнула, и он непроизвольно дернулся и надавил на тормоз. Водитель ехавшей сзади машины затормозил слишком поздно. Громыхнул смятый металл. Бампер впечатался в бампер. Теперь завизжала вторая детка-переросток, но это не имело никакого отношения к аварии. Может, она ее даже и не заметила. Верещала она оттого, что смотрела видео, которое подружка показала ей в телефоне.

Оба водителя выбрались из машин, тот и другой вели себя крайне любезно. Один извинился за то, что затормозил. Другой – за то, что этого не сделал. И оба успокоились, увидев, что девушки не пострадали. Аджай постучал в заднее стекло, предлагая им выйти, но они только показывали через окно видео на экранах своих телефонов, где футбольный арбитр держал в руке прямоугольную карточку красного цвета.

Второй водитель тут же потерял сознание. Аджай едва успел подхватить его, чтобы он не рухнул на асфальт.

* * *

Обитатели резиденции закончили обедать. Пьеретта убирала со стола, радуясь тому, что ее фаршированные помидоры, запеченные с рисом, понравились всем, и особенно сегодняшним гостям – Луизе, Шарлотте и Артюру.

Люсьен, в старой розовой рубашке с потертыми рукавами, подошел к внучке, которая рисовала, лежа на животе на полу, под благосклонным взглядом Симоны.

Луиза закрашивала круг своим ализариновым красным карандашом, болтая ножками, смахивавшими на усики креветки.

– Мне бы так хотелось нарисовать желтое солнце, – вздохнула она.

– А ты слышала про такую далекую-далекую страну, которая называется Япония? – улыбаясь, спросила Симона, ей вспомнились дальневосточные гастроли с настоящей звездой – Патрисией Каас. – Знаешь, в какой цвет дети там раскрашивают солнце?

– В красный?

– Да. Восходящее солнце – красное.

– Я обожаю красную одежду, – подхватила Шарлотта, которая подошла к дочке, ориентируясь по голосу, и гладила ее по голове.

Артюра удивило, что Шарлотта может предпочитать какой-нибудь цвет.

– Он хорошо на меня действует. Когда я оказываюсь в красной комнате, я могу воспринимать энергию, позитивное тепло.

– Так говорят ведь, что во многих культурах он считается самым красивым цветом? – заинтересовался Люсьен.

– Да, например, в русском языке «красный» и «красивый» – синонимы, и надо бы площадь в Москве называть не Красной, а Прекрасной площадью. Это ошибка перевода.

– А знакома ли тебе вот эта цитата из Дидро? – спросил Люсьен и прибавил: – «Самый прекрасный цвет на свете – это алый румянец, которым невинность, юность, здоровье, скромность и стыдливость окрашивают девичьи щеки».

– Это чудесно! Хочешь, обсудим этот красный цвет? – спросила Шарлотта, ущипнув дочку за щеку.

– Да, только мне очень-очень хочется, чтобы у меня был желтый, – повторила Луиза плаксивым голоском, хотя на самом деле втайне она блаженствовала, потому что оказалась в центре внимания.

Шарлотта взяла ее на руки, и Артюр залюбовался Шарлоттой, держащей на руках свою мини-Шарлотту.

Луиза бросила на него безнадежный взгляд.

– Я найду для тебя желтый карандаш Гастона Клюзеля, малыш, обещаю тебе. По рукам!

Луиза вывернулась из маминых рук и неловко шлепнула Артюра по ладони, скрепив договор. Шарлотта улыбнулась. Он не знал, кому адресована ее улыбка – ему или дочке, но решил принять ее на свой счет и улыбнулся в ответ, потому что Шарлотта, похоже, это чувствовала. Вишневые очки подкрашивали ее серое лицо с едва порозовевшими щеками.

* * *

Аджай никогда еще не видел Нью-Йорка таким. Водители сделались раздражительными и агрессивными. Гудели на каждом углу. Можно подумать, каждый из них, перед тем как взяться за руль, проглотил кофеиново-амфетаминовый коктейль. Всего за какой-нибудь час для всех тех, кто посмотрел видео, то есть – для вообще всех, красный свет снова стал красным. И теперь ньюйоркцы «с чистой совестью» проезжали на красный свет. Все пожарные машины, ослепительно сияющие красным, выехали на улицы. Пока Аджай добирался со своим покореженным такси до огромного гаража автомобильного мастера в Бронксе, ему на глаза попались по меньшей мере пять аварий. В гараже меж побитых автомобилей куда ни глянь – только пятна масла, смазка и пыль. Единственным украшением гаража служил календарь Пирелли, прикнопленный над старой машиной. На декабрьской странице красовалась девушка мечты в красном белье и красном колпаке с белым помпоном и белым отворотом. Стоило на нее взглянуть – и сразу хотелось поверить в Деда Мороза.

Ее развратная поза, подчеркнутая цветом, пробуждала дремлющий в каждом мужчине инстинкт продолжения рода.

Хозяин гаража вышел Аджаю навстречу в комбинезоне, красный цвет которого терялся под пятнами отработанной смазки. Он присел возле багажника и выразительно, заливисто присвистнул.

Аджай верно оценил красноречивую трель этого соловья-механика, в том смысле, что нелегко будет найти бампер на замену для его старого «чекер-марафона».

Ну и пусть, подумал он, проверяя, лежит ли на месте в кармане билет на самолет. Нью-Йорк стал слишком опасным. «Устрою себе каникулы». Разумеется, самым естественным для него было отправиться в Париж. Именно там снова появились розовый и красный цвета. Может быть, ему повезет, и там он вновь увидит желтый. И к тому же там жила незнакомка, которая была на удивление расположена к нему одной праздничной ночью.

Глава 8

В которой подтверждается что красный – теплый цвет

Соланж заботливо приготовила для Артюра тосты с вишневым джемом. Цвет полностью залил серый хлеб, и бутерброды выглядели очень соблазнительно. Артюр обдумывал, можно ли признаться ей, какую роль он сам сыграл в возвращении цветов и какую – клюзелевские карандаши, но опасался, что она станет о нем беспокоиться. Да и все равно ее сейчас не было дома, она уехала, предупредив его запиской. Сестра пригласила ее на недельный курс бальнеолечения в центре винотерапии. Она оставила дом на него и попросила присматривать за котятами на камине.

Артюр, взяв бутерброды с собой, за обе щеки уплетал их на улице. Он направлялся в свою любимую писчебумажную лавку в Сен-Жермен-де-Пре. Он предпочитал ее всем остальным, потому что только там, за полгода изучения рынка сбыта, у него покупали цветные карандаши. А если подумать, так она, может, и единственная во всем Париже торговала карандашами Клюзеля. И вполне вероятно, что в тот день, когда исчезли цвета, туда доставили их карандаши.

Юбки стали еще короче, и чуть ли не все женщины на улицах расхаживали в красном и розовом, провоцируя тем самым у мужчин новую волну эпидемии кривошеи. И машины тоже притягивали взгляды. «Феррари», «лянча», «альфа-ромео» – восхитительные красные итальянки проплывали перед глазами. Перед красным светофором стояли, урча моторами, два сверкающих автомобиля. В ту же секунду, как загорелся серый, оба сорвались с места. Водители явно мерились тестостероном.

Унылую и слегка старомодную обстановку пустой писчебумажной лавки оживляли лишь разбросанные здесь и там пятнышки красного и розового. Женщина лет сорока, которую он никогда раньше не видел, восседала за старым облупленным прилавком. Она выглядела не совсем здоровой. К тому же накрасила губы розовой помадой, – тогда как вся одежда на ней была красной… Какая безвкусица, подумал он, тут же вспомнив, что на нем самом сегодня коричневый ремень и черные ботинки. Но у меня-то, по крайней мере, этого не видно, утешился он, украдкой поглядев на свои ботинки и убедившись, что их оттенок серого лишь чуть темнее, чем у ремня.

– Скажите, пожалуйста, мсье Кафьеро на месте?

– Он… очень… занят, – с трудом переводя дыхание, ответила продавщица.

– Я – Артюр Асторг, от «Гастона Клюзеля», и хотел бы выкупить у вас партию карандашей, которые мы вам поставили и которые утратили цвет.

– А вы не могли бы зайти чуть позже? – удалось наконец выговорить продавщице.

– Может, вам вызвать врача?

– Нет, все в порядке.

– Хорошо, я постараюсь зайти завтра, – вздохнул Артюр, поворачиваясь к двери.

– Нет, погодите! – неизвестно откуда заорал мужской голос.

Хотя нет – он шел из-под прилавка. Невидимая сила откатила назад кресло на колесиках с сидящей в нем женщиной, и перед Артюром появился затылок мсье Кафьеро, стоящего на коленях перед своей преданной соратницей. Та начала наливаться краской так безудержно, что вскоре цвет ее лица достиг примерно той же степени насыщенности, что и ткань ее блузки. Розовый цвет помады теперь еще больше выбивался из ансамбля. Она поспешно одернула юбку.

– У меня в подсобке около пятидесяти коробок, – с интонацией «бизнес превыше всего» оправдывался хозяин лавки перед своей подчиненной. – Я распродал все красные и розовые карандаши поштучно, – обратился он теперь уже к Артюру, – но вы можете возместить мне стоимость коробок и всех остальных карандашей.

– Вам должно быть известно, что Клюзель разорился, и я пришел к вам только из-за своего добросовестного отношения к работе и с личным предложением. Я покупаю их у вас за один евро.

Хозяин лавки побежал в подсобку и тотчас вернулся с большим картонным ящиком, наполненным металлическими коробками карандашей бренда «Гастон Клюзель».

– Я очень ценю ваш поступок. Согласен на евро за карандаш. Аньес, подсчитайте, пожалуйста.

– Мы друг друга не поняли. Я предлагаю вам символическую сумму в один евро за то, что избавлю вас от всех этих карандашей.

Продавщица незаметно и плотоядно подмигнула начальнику и прикусила губу.

– Хорошо, забирайте все за один евро и уходите отсюда, – вздохнул хозяин лавки, сгружая свой короб на руки Артюру, но не отводя взгляда от груди своей прелестной сотрудницы.

Артюр не ожидал, что так легко сторгуется.

– Сдача у вас найдется? – Он вытащил купюру в двадцать евро.

– Да ладно, идите уже, я вам их дарю! – Потеряв терпение, хозяин лавки выпроводил его за дверь, и Артюр услышал, как у него за спиной, скрежеща, опустился железный занавес.

* * *

Шарлотта сидела в студии «Франс Интер», до начала ее выпуска оставалось несколько минут, а пока она слушала, как ее коллега читает новости, одна другой страшнее.

Неуравновешенные люди вскрывали себе вены ради удовольствия полюбоваться цветом собственной крови. Не сосчитать осужденных за сексуальные домогательства. Власти рекомендовали женщинам быть осмотрительными и стараться не ходить по ночам в одиночку. Всевозможные экстремисты окончательно распоясались. Проповедники всего мира объявили красный цвет сатанинским и, обращаясь к толпе, говорили о Божьем наказании: земля становится адом. Но особенно тревожила напряженная обстановка на Ближнем Востоке. Во всех лагерях велись разговоры о «логике войны».

Цивилизация отступает, с ужасом думала Шарлотта. И это неизбежно: красный цвет особенно активизирует наш рептильный мозг, пробуждает сексуальные импульсы и делает нас боязливыми или жестокими. Это господство двух основных инстинктов животных любого вида: размножаться и выживать. Как же убавить огонь под этим кипящим котлом?

Пересматривая все состязания по греко-римской борьбе с начала современных Олимпийских игр, мы замечаем, что в 67 процентах случаев борцы, одетые в красное, побеждали тех, кто был одет в синее, что составляет чуть больше чем две трети. Если говорить о таеквондо, то спортсмены с красными нагрудниками получают на 13 процентов больше баллов, чем те, у кого нагрудники синие. Среди английских футбольных клубов только три – «Ливерпуль», «Манчестер Юнайтед» и «Арсенал» – выступают в красных майках, и именно они со времен Второй мировой войны выиграли тридцать девять из семидесяти одного чемпионата! Ученые дают точный ответ: красная одежда помогает казаться более сильным и придает энергии. Несомненно, сейчас самое время заняться спортом.

До завтра, дорогие радиослушатели.

* * *

Аджай восстанавливал силы, лежа среди бела дня на постели в своем гостиничном номере на Монмартре. Полет прошел хуже некуда. Одного из пассажиров при взлете охватила паника, он схватил соседку за коленку, а та немедленно влепила ему пощечину и обвинила в сексуальных домогательствах. Она потребовала, чтобы ее пересадили на другое место. Дети поочередно начинали плакать. Можно подумать, они сменяли друг друга на дежурстве, чтобы самолет ни на минуту не погрузился в тишину. Это еще больше раздражало пассажиров. Некоторые особенно вспыльчивые обрушились на стюардесс, находя, что те недостаточно быстро их обслуживают.

Когда самолет наконец приземлился, и старшая бортпроводница взяла микрофон, чтобы выразить надежду, что «полет был приятным», все немедленно и дружно засвистели. И вместо того чтобы продолжить «… мы будем рады вновь видеть вас на борту нашего самолета», она выдала «piss off»[14], что вызвало новую волну общего негодования.

Как и в каждой своей поездке в чужую страну, Аджай настроился на волну местного радио, «где все время разговаривали». И неважно, что он не понимал ни единого словечка, туризм для него представлял интерес прежде всего как возможность поближе познакомиться с местным населением. Интонации голосов иногда позволяли ему воспринимать новые цвета. Эта музыка иностранных языков много рассказывала ему об умонастроениях, менталитете, нравах народов, с которыми он встречался. И сегодня он с утра отметил про себя, что парижане, похоже, не меньше взвинчены, чем ньюйоркцы. Внезапно он сел на постели, услышав спокойный, веселый, радостный женский голос, в котором не чувствовалось ни малейшего страха. Первый позитивный голос с тех пор, как он ступил на французскую землю. А может, даже и с тех пор, как появился красный цвет, подумал он. Аджай закрыл глаза, чтобы сполна им насладиться. В третий раз человеческий голос вызвал этот цвет под его опущенными веками, слегка фиалковый, с лиловым оттенком. Не тот ли это голос, который однажды новогодней ночью так громко звучал в его такси? Или голос пассажирки, которую он продинамил? Нет, скорее всего, это случайность, заключил он. Должны существовать тысячи голосов того же оттенка. И, чтобы отвлечься, он, раскрыл путеводитель и начал составлять план знакомства с городом, но сосредоточиться ему не удалось. Единственное, что ему хотелось увидеть, – обладательницу этого голоса.

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr

Tinder вышел на первое место в интернете по числу подписчиков, опередив Snapchat и Facebook.

* * *

Луиза рыдала, сидя за большим обеденным столом. Артюр принес ей все запасы клюзелевских карандашей из той писчебумажной лавки. Он открывал коробки одну за другой, и она пробовала карандаш за карандашом, сердилась и упорно твердила одно и то же:

– Мне не нравятся серые карандаши!

Когда Артюр открыл последнюю коробку, девочка уже ничего не говорила и только заливалась горючими слезами.

– Мне очень жаль, малыш, – извинился Артюр.

– Ты же обещал! – подвывала Луиза.

Огорченный Артюр вышел в сад и уселся на ступеньки крыльца. Единственные цвета, которые Луиза могла видеть, – это цвета тех предельно насыщенных пигментами карандашей, которые были изготовлены в последний день работы фабрики, но беда в том, что все они отправлены на переработку.

Шарлотта, утешая дочку, сунула ей в руки игрушку – круглого розового покемона с большими серыми глазами, подарок Сильвии, и потом направилась к Артюру, ориентируясь на его горестные вздохи.

– Артюр, в этом нет вашей вины.

– Есть! Луиза права. Я действительно обещал ей вернуть цвета.

Он внимательно посмотрел на Шарлотту. Выбившаяся прядь ее темных волос подметала вишневое стекло очков.

– Шарлотта, мы можем поговорить наедине?

– Давайте пройдемся, – мягко ответила она, взяв его за руку.

Артюр повел ее по саду. Шарлотта чувствовала, как легкий ветерок играет ее волосами. Одна прядь щекотала ей нос, и Шарлотта легким движением все снова и снова закладывала ее за ухо. Солнечный свет немного проникал сквозь пелену ее век и частично пробуждал палочки сетчатки ее незрячих глаз. Благоухание осенних цветов подсказало ей, что они направляются к некогда темно-зеленой скамье рядом с цветником. Под ее ногами скрипел гравий, потом она ощутила, что ступила по мягкую землю. Значит, они оказались прямо у скамейки. Выпустив руку Артюра, она повернулась к скамейке спиной и плавно на нее опустилась. Артюра беспрестанно удивляло, как легко она ориентируется в пространстве. Сам он остался стоять перед ней.

– Вам надо пойти в полицию и все им рассказать, чтобы они защитили вас и вашу дочь. Мне они не верят, и я уже не знаю, что и делать.

– Ну конечно! – отреагировала она насмешливо. – Именно я, слепая, внушаю доверие и сумею их убедить, что моя дочь возвращает цвета.

Шарлотта почувствовала аромат его туалетной воды от Джорджо Армани и, сделав глубокий вдох, не ощутила никаких спиртных паров.

– Хорошо, что ты бросил пить.

Артюр отметил, что она обратилась к нему на «ты», и эта внезапная фамильярность дала ему силы задать вопрос, который так и просился с языка:

– Что для вас… для тебя означают цвета? – тихо спросил он, устраиваясь рядом с ней.

Шарлотта отозвалась не сразу:

– Мне кажется, я их ощущаю… Как тебе объяснить?

Она медлила, обдумывая, с чего начать.

– Ты ведь во время учебы читал Жюля Ромэна?

– Конечно. Помню, мне очень понравилась пьеса «Кнок, или Чудеса медицины».

– Так вот, в 1920 году Жюль Ромэн издал труд, вызвавший тогда много споров, – о параоптическом «зрении». В нем он пытался, опираясь на результаты многочисленных опытов, доказать, что человек способен, потренировавшись, воспринимать цвета, в частности, руками. Это так называемое кожное зрение, или кожно-оптическое восприятие, при котором источником получения информации может выступать, допустим, свойственная каждому цвету температура или, к примеру, длина волны светового потока. Наше тело, как и всякий предмет, испускает инфракрасные лучи. Взаимодействие этих излучений – исходящих от кожи человека и окружающих его предметов – происходит с разной степенью интенсивности в зависимости от цвета этого предмета. Таким образом, происходит восприятие текстуры. В шестидесятые годы один русский ученый определил оранжевый цвет как шершавый, желтый – как необыкновенно гладкий, красный – как шершавый и липкий одновременно.

– Вот ты так и ощущаешь?

– Возможно. Но для меня цвета – прежде всего смесь запахов и вкусов. У оранжевого, например, запах сладкий, как у апельсина, но на вкус он кислый. Желтый – еще более кислый, если это лимон, но он может быть и нежным, как яичный желток, и благоухать нарциссами или дроком. У белого вкус молока или куриного мяса и запах кокоса или некоторых орхидей. Черный приятно пахнет лакрицей и кофе, но иногда он пахнет горящими покрышками или пригоревшей едой.

Артюр впитывал ее слова и смотрел, как подрагивают ее глаза по ходу рассказа. А она все говорила и говорила не останавливаясь.

– У красного вкус капусты, смородины и шелковицы и аромат вина, – увлеченно продолжала она. – От розового веет самым романтическим цветком и ранним утром. У синего вкус морской воды или очень пахучего сыра.

Шарлотта сделала паузу.

– Ты чувствуешь в саду запах фиалок?

– Нет.

– А запах мха?

– Вот его чувствую.

– Цвета по-прежнему здесь. Такие же прекрасные, как и раньше.

– Ты хочешь сказать, что для тебя ничего не изменилось?

– Изменилось… Вы изменились! Когда вы утратили цвета и опомнились от неожиданности, я поняла, что вы начали чахнуть. Когда появился розовый цвет, атмосфера сделалась эйфорической, и от этого было так хорошо! Все повеселели, но в то же время я чувствовала, что нарастает склонность к блаженному созерцанию и даже к летаргии. Возникло ощущение, что наш мир стал каким-то слащавым, эдакий зефир в сиропе.

– С красным все стало совсем по-другому. Заговорили даже о новой сексуальной революции.

– Это верно, у человечества прибавилось динамизма и энергии. Может, даже слишком. Вагнер сочинял свои мощные симфонии в красных комнатах. Я ощущаю в вас ту же силу и ту же ярость. А значит…

– Значит – что?

– До тех пор пока вы будете воспринимать только красный и розовый цвета, нашей голубой планете покоя не знать.

Шарлотта повернулась к Артюру и осторожно положила обе руки ему на лицо. Подушечки ее пальцев оказались у него на лбу и над ушами.

– Ты слушал новости? – спросила она, ощупывая его голову. – Со вчерашнего дня всякие поджигатели войны произносят все более и более опасные речи.

– У них глаза кровью налились!

Она осторожно провела пальцами по его ушам, по шее, по перебитому носу.

– Людям повсюду хочется бунтовать, но они сами не понимают почему. Ярость в чистом виде. Наш мир становится сварливым, еще более нетерпимым, чем раньше. Я беспокоюсь за Луизу, за тебя, за нас всех.

Артюр не мог опомниться. Она боялась за дочку, за всех вообще – но и за него отдельно. Когда в последний раз о нем тревожилась женщина, которая так сильно ему нравилась?

Шарлотта провела мизинцем по увлажнившемуся веку Артюра и убрала руки. Оба молчали.

– Пообещай мне, что и дальше будешь скрываться здесь вместе с дочкой, – наконец тихо попросил он.

– А ты тогда выполни обещание, которое дал Луизе: верни цвета. Я тем временем запишу несколько выпусков, и мне пока не надо будет ходить на «Радио Франс».

Артюр смотрел на нее, на ее алую блузку. Великолепный пурпурный закат окрашивал ткань в еще более яркий тон. Ему захотелось поцеловать Шарлотту.

Глава 9

Незваный гость

Почти все пассажиры поезда, который вез их в Кабур, щеголяли в красном или розовом. Такое впечатление, что оказался на празднике «Юманите», на стенде лиги оптимистов. Однако наэлектризованная атмосфера искрила. В вагоне, в котором ехал Артюр, два пассажира подрались из-за того, что один уселся на место другого. Впрочем, это нисколько не мешало десяткам парочек, которые продолжали смешивать свои флюиды в поцелуях, достойных подростковой тусовки.

В богатых кварталах курортного города казалось, будто лето в самом разгаре. Красные и розовые наряды напоминали о разноцветно-ярких дефиле на показах мод Кристиана Лакруа. Артюр все еще носил свою розовую, не по размеру большую куртку. Мужчины поглядывали на него с завистью, как будто он невероятно элегантен. Он заметил роскошный дом тридцатых годов в безупречном состоянии, правда, с одним разбитым оконным стеклом. Над звонком тонким наклонным почерком было написано: «Клюзель». Так, вот он и на месте. Артюр в последний раз мысленно повторил заготовленную речь. Сказать правду бывшему начальнику невозможно, он ему не доверял. Артюр позвонил и несколько секунд спустя услышал щелчок электрического замка. Толкнув ворота, он очутился в ухоженном саду с редкими деревьями. Появился садовник в розовых вьетнамках, красных шортах и розовой футболке в цветочек. Он катил тачку, наполненную сорняками. Да это же Клюзель! Артюр не сразу узнал его в таком наряде.

– Что вы здесь делаете, Пикассо? – спросил изумленный Клюзель, явно встревоженный появлением своего бывшего рабочего-торгового-представителя-мальчика-для-битья.

Артюр улыбнулся ему и вообще постарался держаться как старый приятель, с которым немало вместе попроказили.

– Привет, Адриан, как дела?

Клюзель не ответил.

– Я тут шел мимо и подумал, что неплохо бы заглянуть к тебе поздороваться.

Клюзель по-прежнему хранил молчание.

– А знаешь, Адриан, я хотел тебя поблагодарить! У нас с тобой были мелкие разногласия, но потом я понял, как тебе обязан, ты столько для меня сделал. Я очень многому научился, работая рядом с тобой.

– Будьте так любезны, уйдите отсюда.

Клюзель подошел к панели управления, чтобы открыть ворота.

– Так вот, чтобы ты знал, до какой степени мне нравилось на тебя работать, я скажу тебе, что с тех пор коллекционирую цветные карандаши…

Рука Клюзеля замерла в воздухе.

– Но имей в виду – карандаши «Гастон Клюзель», и только «Гастон Клюзель»!

– Вы коллекционируете карандаши «Гастон Клюзель»?

– Совершенно верно. И не осталось ли у тебя, случайно, несколько штук?

Артюр почувствовал, что начал не совсем удачно, но менять стратегию было уже поздно.

– Я готов их купить. Меня особенно интересует продукция последнего дня. И признаюсь тебе, что я уже и не знаю, где искать.

– Уже не знаете?

– Нет, но я прекрасно помню, что, перед тем как отключили машины, ты взял пригоршню карандашей из кучи. Впрочем, как тонкий знаток, ты заметил, что цвета у них были очень красивые. Припоминаешь? Скажу тебе правду, я немного изменил количество пигментов.

– Стойте здесь.

Клюзель исчез, оставив Артюра в одиночестве. Вообще-то он неплохой малый, подумал Артюр. Играет в классовую борьбу, но парень он, несомненно, хороший. Клюзель вернулся с пустыми руками и, схватив лежащие на тачке грабли, занес их над головой Артюра. Прядь его упала, прикрыв один глаз, но во втором злости хватило бы на оба.

– Стой на месте, – повторил Клюзель, позволив себе наконец перейти на «ты».

– Может, вам бы надо завязывать с красным, мсье Клюзель. – Артюр снова перешел на «вы» в попытке успокоить своего бывшего начальника.

– Мерзавец, и ты еще после всего посмел сюда явиться, чтобы надо мной насмехаться! – вопил Клюзель. – Я вызвал полицию, они вот-вот приедут! – проорал он.

Артюр оглянулся на запертые ворота. А Клюзель встал перед кнопкой, которой их открывали. Артюр оказался в ловушке.

– Париж, Сен-Морис, а теперь Кабур! – надрывался Клюзель на грани истерики.

Париж, Сен-Морис, а теперь Кабур, повторил Артюр про себя. Похоже на рекламный слоган дорогих рубашек поло. Но связи он не увидел.

– На прошлой неделе вломились в мою парижскую квартиру. Мне показалось странным, что у меня украли только КОЛЛЕКЦИЮ карандашей, оставленную в наследство моим прадедом Гастоном.

Клюзель, похоже, собирался треснуть Артюра граблями, но придержал их в нескольких сантиметрах от головы своего бывшего работника.

– Два дня назад сторож мне сообщил, что ограбили мое шале в Сен-Морисе, и там ТОЖЕ украли мои КАРАНДАШИ! Это были карандаши моего отца и моего деда! Они имели ценность только как память!

Побагровевший Клюзель опасно приблизил свое оружие ко лбу Артюра.

– А теперь – здесь, сегодня утром! Ты дождался, пока я уйду на пляж собирать ракушки, чтобы обворовать меня, украсть мою СОБСТВЕННУЮ КОЛЛЕКЦИЮ. Зачем тебе это? Зачем, а?

До Артюра внезапно дошло, почему в доме разбито стекло.

– И тебе хватает наглости являться ко мне, чтобы узнать, остались ли они ЕЩЕ где-нибудь!

Ударить Артюра ему не удалось – бывший игрок в регби быстро справился со своим прежним начальником. Он успел нажать на кнопку, открывающую ворота, и без оглядки помчался к вокзалу. Вскочил в первый попавшийся поезд, двери закрылись у него за спиной. Старый локомотив тронулся с места, с трудом потащив за собой тяжелые вагоны.

– Куда идет этот поезд? – отдышавшись, спросил Артюр у одной из пассажирок, до того красивой, что у него дыхание перехватило.

На ней было ярко-красное обтягивающее платье.

– В Париж, – ответила она с улыбкой, чувственно растянув губы, накрашенные помадой оттенка «кардинал».

* * *

Сидящая перед микрофоном Шарлотта услышала, как в студию «Франс Интер» вошла Сильвия и устроилась рядом с ней. Передвигалась она непривычкой походкой, немного дерганой.

– Ты только что купила новые туфли!

– От тебя ничего не скроешь. Лабутены, на закрытой распродаже. Каблуки десять сантиметров. Обожаю эти красные подметки! Мой любимый цвет. Как у Клеопатры, – добавила она, желая тем самым показать, что и у нее есть кое-какие познания в области цвета.

– Если я тебе расскажу, каким способом в те времена добивались такого цвета, может случиться, тебе захочется мне их отдать, – поддразнила ее Шарлотта.

– Не дождешься!

– Чтобы покрасить одну-единственную тогу, надо было собрать двести пятьдесят тысяч морских улиток. Настоящий геноцид. Но хуже всего то, что их месяцами выдерживали в моче. Запах был настолько ужасный, что приходилось все это проделывать как можно дальше от городов. Отдашь мне свои туфли?

– Ни за что!

* * *

Несколько лет назад исследователи показывали добровольцам мужского пола фотографии умеренно привлекательных женщин на красном или белом фоне. Мужчины отметили, что женщины на красном фоне намного привлекательнее тех, что были на белом фоне. Вроде бы случайность, но когда на дороге голосует девушка, одетая в красное, водители останавливаются в два раза чаще. Опять случайность, но официантка, одетая в красное, получает более щедрые чаевые! Почему женщины становятся более привлекательными, когда они одеты в красное или когда у них губы ярко накрашены? Потому что тем самым они бессознательно сообщают мужчинам о своей фертильности. У наших отдаленных прародительниц в периоды овуляции губы и половые губы заметно краснели. И оказывается, что женщины, сами того не зная, естественным образом одеваются в красное или розовое, когда они способны к деторождению. Наконец, знайте, что пары в среднем три раза в неделю занимаются любовью в красной комнате и почти в два раза реже – в белой. Беритесь за кисти!

И до завтра, дорогие радиослушатели, мастера на все руки!

Красная лампочка в студии погасла.

– Прямо сейчас куплю краску на еВау! – воскликнула сидящая рядом с Шарлоттой Сильвия.

– Сильвия, я не могу сказать тебе почему, но я должна на несколько дней отлучиться.

– Но это невозможно, ты нам необходима.

– Я подготовила несколько выпусков. Мы можем их записать?

Сильвия задумалась.

– У тебя роман? Это единственное достойное оправдание.

Шарлотта не отрицала, и только сделала загадочное лицо.

– Теперь я начинаю понимать, почему ты позарилась на мои туфли, – поддела ее Сильвия. – Я поговорю с боссом. У нас с ним все налаживается, – краснея, пояснила она.

Когда Шарлотта поздним вечером покинула студию «Радио Франс», Жильбер ждал ее снаружи, стоя чуть поодаль на цементных ступенях. Накануне он поговорил с консьержкой ее дома, выдав себя за страхового агента, желающего встретиться с потерпевшей. Но после пожара никто о ней ничего не знал. Все, что консьержка смогла ему сообщить – это фамилию Шарлотты и то, что она работает на «Радио Франс».

Жильбер встал у служебного входа Дома радио, с фотографией Шарлотты в телефоне, которую он раздобыл на сайте передачи. Эта дикторша, должно быть вообразившая себя кинозвездой, снялась в темных очках.

Жильбер вошел в метро следом за ней. Никогда и ни за кем еще не было так легко следить, думал он, глядя на шагающую со своей белой тростью Шарлотту.

* * *

В битком набитом поезде Артюру в конце концов удалось найти откидное сиденье в тамбуре между двумя вагонами, и теперь он обдумывал ситуацию. Не он один разыскивал последние цветные карандаши «Гастон Клюзель». Кто еще, кроме него, мог додуматься до того же самого? Кто же еще, если не китайская триада! Артюр вспомнил, как хвастался в QG, рассказывая всем подряд, и в частности Жильберу, о том, как вытряхнул все запасы пигментов в последнюю партию. Идиот, злился он на себя, сжимая кулаки. Теперь, когда эта мафия наложила лапу на карандаши, они сделают все, чтобы добраться до Луизы. Если они не хотят, чтобы вернулись другие цвета, они задумают ее убрать.

Внезапно Артюр увидел показавшегося в другом конце вагона контролера, легко узнаваемого по красной ленте на фуражке. У Артюра не было ни билета, ни денег. Момент самый неподходящий для того, чтобы обращать на себя внимание, тем более что за ним, возможно, гналась полиция. Припомнив старые добрые приключенческие фильмы, Артюр попытался открыть дверь туалета. Занято. Он двинулся в противоположном от контролера направлении, прошел через следующий вагон и оказался в хвосте поезда. На входе в туалет рдели, словно насмехаясь над ним, те же буквы «занято». Надо срочно что-то придумать. Он пошел обратно и, заметив билет на коленях у дремлющего пассажира, на ходу осторожно его подхватил. Артюр сделал это настолько открыто, что приготовился услышать крики «Держи вора!» – но нет, ничего такого не произошло… Поскольку на билете было указано место, Артюр ушел как можно дальше оттуда. Он направился прямо к контролеру, и тот, даже не взглянув на него, прокомпостировал билет. И тут же нашлось свободное место рядом со старушкой-азиаткой. Но его охватило нехорошее предчувствие, тревога нарастала. Если грабители побывали у Клюзеля сегодня утром, сейчас они, возможно, ехали в этом же поезде, и возможно даже, они – азиаты. Старушку-то он сразу вычеркнул из списка подозреваемых, и теперь старался высмотреть всех восточных с виду пассажиров. Это называется «состав преступления на лице», подумал он, слегка устыдившись. Но доводы разума не подействовали, и вот он уже подозревал едущего в хвостовом вагоне здоровенного дядьку с раскосыми глазами за стеклами маленьких очков и другого, чуть помоложе, которого он заметил в середине поезда. Артюр решил начать с первого и снова пошел по вагонам в обратном направлении. По пути перешагнул, униженно извинившись, через стоящего на коленях полусонного пассажира, который под недоверчивым взглядом контролера шарил по полу в поисках своего билета. Приблизился к первому подозреваемому. Настоящий борец сумо, настоящий ёко-дзуна, такой одним движением мог бы расколоть ему череп. Сумоисты – японцы, они редко бывают китайцами, попытался он себя успокоить. На багажной полке над этим внушительным путешественником, не умещавшимся на сиденье, стояла сумка с вышитым на ней красным драконом. Теперь за окнами тянулись изначально серые и унылые парижские пригороды под уже привычным серым небом. Еще немного, и поезд прибудет на вокзал Сен-Лазар. Сумоист с трудом высвободился из кресла и уверенно направился к Артюру. Что делать? Бежать? Само собой, но у него подкашивались ноги. Он отвернулся и закрыл глаза, ожидая, что вот сейчас его задушат, раздавят, растерзают или даже хуже того. Несколько секунд спустя он осторожно приподнял веки. Два центнера мышц проследовали мимо него не останавливаясь. Сумоист вошел в туалет, и Артюр, воспользовавшись этим, подобрался поближе к его сумке. Дракон смотрел на него злобно и презрительно, словно говоря: где уж тебе открыть эту сумку и посмотреть, что в ней лежит. Пассажиры начали собирать вещи, и Артюр, которому не нравилось, когда его унижали драконы, схватил сумку. Тормоза завизжали, извещая о скором прибытии на вокзал.

– Это ваша сумка? – робко спросил кто-то за спиной у Артюра.

Не обращая внимания, он открыл молнию. Сумка была забита серыми клюзелевскими карандашами! Артюр заметил, что логотип на некоторых потоньше, – значит, эти выпущены сравнительно недавно. Закрыв сумку, он вскинул ее на плечо и попытался проложить себе путь к выходу. Сердце у него билось как бешеное.

– Мсье, мне кажется, это не ваша сумка, – повторил тот же назойливый голосок чуть погромче.

Он обернулся на этот женский голос и улыбнулся его обладательнице, крохотной сухонькой дамочке в алом костюме, с клубнично-розовым ожерельем.

– Вы со мной разговариваете, мадам?

– Да, мсье!

– Благодарю вас за вашу бдительность. Если бы все были такими, как вы, несомненно, краж было бы меньше. Но в данном случае сумка действительно моя. – Или эта сумка принадлежит кому-то другому? – обратился Артюр к присутствующим, с уверенностью, удивившей его самого.

Все до единого пассажиры хранили молчание. Дамочка поискала глазами толстяка, сидевшего рядом с ней. Он куда-то исчез. В конце концов, подумала она, то, что на сумке вышит дракон, не значит, что она непременно должна принадлежать этому господину из Азии. И потом, человек в розовой куртке с блестками не может быть вором…

– Мсье, прошу вас меня извинить, – в конце концов пробормотала она.

– Вы правильно поступили. Осторожность излишней не бывает.

До вокзала осталось всего несколько сотен метров, и почти все пассажиры уже стояли. Молодая женщина с одетым в розовый комбинезон младенцем в серой коляске загораживала дорогу к двери. Внезапно он увидел сумоиста, который вышел из туалета и искал глазами на багажной полке свою сумку. Артюр быстро опустил сумку на пол, чтобы спрятать ее за толпой пассажиров, но было поздно – тяжеловес смотрел на него с ехидненькой улыбочкой, покачивая головой вправо-влево, словно хотел сказать «нет» или дать понять, что делать этого не следует. С его габаритами он не мог протиснуться между пассажирами и чемоданами, забившими проход. К тому же явно не хотел привлекать к себе внимания. Против всех ожиданий, он развернулся и ушел в противоположном направлении.

Ну конечно! У этого вагона два выхода, и сумоист находился совсем рядом со второй дверью. Поскольку платформа заканчивалась тупиком, Артюру придется пройти мимо него. Поезд уже остановился, и ему надо быстро решать, что делать. Он открыл сумку, загреб сколько смог карандашей, спрятал их в штанах, потом снял свою розовую куртку и с сожалением положил ее на сумку. Автоматические двери открылись.

– Мадам, я вам помогу, – властно заявил Артюр, обращаясь к молодой матери.

И, прежде чем та успела согласиться, поднял коляску и спустился с ней по лесенке из трех ступенек.

– Как ее зовут, эту прелестную девочку в розовом?

– Тристан. Это мальчик.

– Простите…

Артюр поставил коляску на перрон. Женщина спустилась следом за ним, в руках она держала свою собственную сумку и сумку с вещами малыша.

– Берите Тристана, а я понесу ваши сумки.

Артюр с самым непринужденным видом шагал рядом с мамашей и ее колясочкой. Тяжеловес побежал в их сторону, и сердце у Артюра снова упало. Может, он не разглядит его издали? И если он высматривает человека в розовой куртке, несущего сумку с драконом, есть шанс спастись.

Тяжеловес изучал взглядом всех идущих мимо него пассажиров. Когда он добрался до Артюра, тот отвернулся и наклонился над ребенком. Согнулся он с усилием, спрятанные в штанах карандаши впивались ему в живот.

– Ты очень хорошо себя вел, ты молодец, Тристан, – говорил он, сморщившись от боли.

Тяжеловес, не останавливаясь, проследовал мимо них к двери поезда, расталкивая пассажиров, чтобы войти в вагон. Артюр беспечно ускорил шаг, молодая женщина с трудом за ним поспевала. И верно, думала она, эти парижане вечно спешат. Навстречу им приближался молодой человек, поравнявшись с ними, он взял ребенка на руки. Артюр отдал ему сумки, помахал рукой ребенку, выглядывающему из-за папиного плеча, и со всех ног помчался к выходу.

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr

Продажи оружия в мире побили все рекорды.

* * *

Луиза устроилась за большим столом в резиденции, подложив на стул подушку, чтобы было повыше, но рисовать новыми карандашами отказывалась. Перед ней лежали в ряд штук двадцать сереньких деревянных шестигранников. Сидящая рядом с ней Шарлотта гладила ее по плечу. Артюр с Люсьеном держались на расстоянии, незаметно наблюдая за происходящим.

– Мама, я хотела желтый карандаш! – злилась Луиза. – А здесь такого нет!

– Попробуй вот этот, – предложила Шарлотта, взяв карандаш на ощупь и наугад. – Может, ты сумеешь нарисовать для нас красивое солнышко.

Луиза взяла карандаш и нарисовала на листке очередной круг. Еще один серый круг.

– Мне не нравятся серые солнца, – захныкала Луиза, спрыгнула со стула и направилась к двери. – Солнце – желтое! Оно не зеленое и не серое, оно желтое!

Люсьен подхватил проходящую мимо него внучку, поднял повыше, чтобы оказаться с ней лицом к лицу, и улыбнулся. Она легонькая как перышко.

– Почему ты заговорила про зеленый цвет? – ласково спросил ее дедушка.

Артюра это тоже зацепило.

– А мне было бы очень приятно, если бы ты нарисовала для меня зеленую-зеленую траву, – попытался он подступиться к девочке.

– Не хочу.

– А моя коллекция мышек? – подхватил Люсьен. – У меня уже есть розовые и красные, а мне так хотелось бы зеленую мышку. Ну пожалуйста! Как в песенке.

Люсьен повел девочку к столу и посадил ее себе на колени.

– Ты видишь зеленый карандаш?

Луиза молча выбрала один из серых карандашей и нарисовала вдоль нижнего края белого листа ряд вертикальных черточек. Серых черточек. Посередине она нарисовала овал и закрасила его. Серым. Артюр с Люсьеном переглянулись. Она аккуратно добавила к овалу спереди две точки, сильно надавив на карандаш. Все понятно – это глаза.

– Я спрятала зеленую мышку в траве, чтобы ее не съели.

Через несколько секунд серая мышка превратилась в хамелеона и начала неприметно менять цвет. На ней поигрывали серо-зеленые отсветы, проступающие все более отчетливо. Цвет потихоньку переходил из серобежевого в зеленовато-желтый, в защитный, в оливковый; появились оттенки миндаля, порея, авокадо, липы и полыни. Наконец мышка и трава окончательно стали ярко-фисташковыми. Люсьен повернул голову и впервые заметил на ковре в гостиной голубовато-зеленые мотивы, в точности того же оттенка, что двери и плинтус в этой комнате.

Артюр показал Люсьену пальцем на окно. Тот поднял глаза и увидел сад. Иглы хвойных деревьев вновь заиграли всеми оттенками зеленого, от анисового до бутылочного. Олива посреди зимы упрямо сохраняла свои темно-зеленые листья. И лужайка тоже окрасилась в прежний цвет.

Шарлотта, совершенно верно истолковав изумленное молчание, гладила дочку по голове.

– А есть на столе карандаш еще какого-нибудь цвета?

– Вот этот. – Луиза взяла карандаш. – Я нарисую над мышкой небо.

* * *

Шарлотта подала руку Артюру. Из висящей у нее на плече сумочки торчала сложенная белая трость. Они с трудом пробирались среди толпы в музее Орсе. Посетители кучками стояли у картин с преобладающими красным или розовым цветами, некоторые, например, застыли как приклеенные, разглядывая «Клетчатую блузу» Боннара. А рядом прилично одетая дама лет пятидесяти созерцала совершенно серое полотно, вытаращив глаза и разинув рот. Переступая с ноги на ногу и слегка покачиваясь, она чуть хрипло дышала.

Артюр с Шарлоттой поднялись на второй этаж по лестнице с красным ковром, напоминающей ступеньки Каннского фестиваля. Внезапно Артюр потянул Шарлотту за рукав. «Вот она», – сказал он, остановившись перед «Завтраком на траве» Эдуарда Мане. Высыпавшиеся из корзины вишни выделялись словно крохотные оазисы цвета на холсте разных оттенков серого. Шарлотта, ориентируясь при помощи освещения, остановилась перед картиной и сосредоточилась, чтобы пробудить свои сверхразвитые четыре чувства.

Монументальное полотно слегка поглощало окружающие звуки. Шарлотта ощущала запах старых картин, разбавленный запахами посетителей музея. Она старалась представить себе четырех персонажей, вписанных в треугольную композицию, почувствовать на себе взгляд обнаженной женщины, которая вышла из воды и теперь беспечно грелась на солнце, сидя на траве рядом с двумя одетыми мужчинами. У Шарлотты сердце забилось быстрее, ладони слегка увлажнились, дыхание участилось. Шарлотта десятки раз приходила в музей Орсе и всегда чувствовала себя ущемленной, из-за того что не может дотронуться ни до одного из этих шедевров. Ей бы так хотелось прикоснуться подушечками пальцев к творениям великих художников. Почему нельзя позволить нам, слепым, хотя бы один раз потрогать картины? Почему не позволить нам приобщиться к мировой культуре? – думала она всякий раз, когда бродила по музею. Всего один раз.

Разумеется, Шарлотта прекрасно знала, что от постоянных прикосновений пальцев и от едкости крохотных капелек пота любая материя сотрется, и живопись исчезнет. Но всего один раз…

– Сегодня я верну краски шедеврам импрессионистов. Ради этого можно сделать небольшое исключение, – сказала она в свое оправдание Артюру.

– Конечно. Тем более что у твоей дочери тоже впечатляющий… импрессионистический колористический дар! – подбодрил он ее, не вполне, правда, уверенный, что удачно пошутил.

Но Шарлотта с улыбкой достала из сумки Луизин рисунок и рулончик многоразового скотча и протянула их Артюру. Услышав четырехкратный треск рвущегося скотча, глубоко вздохнула.

– Скажешь мне, когда будет можно, – шепнула она.

Артюр высматривал музейных смотрителей. Их было двое, они сидели с левой стороны от картины, метрах в десяти, и пристально наблюдали за толпой. Их внимание отвлекла довольно шумно ввалившаяся в зал группа студентов.

– Давай!

Шарлотта осторожно приблизилась к картине, держа перед собой рисунок. Почувствовав, как лист бумаги соприкасается с льняным холстом, приложила рисунок к картине Мане слева внизу и совсем легонько прижала уголки с кусочками скотча. Увидевший эту сцену турист разинул рот. Луизина мышка словно грызла рассыпанные Эдуардом вишни. Зеленовато-голубое небо рисунка растворялось в серо-голубых отсветах скатерти. Персонаж, сидящий в правой части картины, с несколько изумленным видом показывал пальцем на мышку. Шарлотта вытерла руки о юбку, чтобы убрать выступившую на подушечках пальцев тончайшую пленку пота, и осторожно приложила их к картине. С бесконечной нежностью провела по ней руками, следуя за впадинками и бугорками краски и замирая на нескольких выпуклых мазках, чтобы полнее впитать ощущение. Обнаженная женщина смотрела на нее доброжелательно, как будто просила продолжать.

Свист музейного смотрителя донесся до Шарлотты совсем приглушенным. Она его не слышала. Она уже вообще ничего не слышала. Ее мозг стал продолжением пальцев, которые свободно бродили по холсту как хотели. Ее сознание изменилось. Ее пальцы – словно десять передатчиков, отправляющих сведения через ее нервную систему в ее соматосенсорную кору. Тысячи нежных и неясных ощущений, передаваясь через нейронные связи, прокладывали себе путь к ее сознанию. Шарлотта постигала гениальность Мане, наконец-то воспринимая гармонию его красок. Другие нейронные возбуждения вызвали непроизвольное резкое напряжение и ломоту в затылке. Веки ее трепетали все быстрее.

Оба смотрителя сорвались со своих стульев. Артюр бросился им наперерез, растопырив руки, чтобы дать Шарлотте возможность еще несколько секунд побыть с картиной. Но это оказалось уже ни к чему – смотрители не рвались вперед, они остановились как вкопанные, ошеломленно переводя взгляд с детского рисунка на картину мастера. Темно-зеленые тона заднего плана набрали прежнюю глубину. Голубая скатерть вновь подчеркивала чуть розоватую белизну кожи обнаженной женщины. И смотрители, и посетители вновь воспринимали спектр цветов с длиной волны от 450 до 570 нанометров, то есть всю совокупность зеленых и синих тонов. На полотне оставалось еще много серых участков, но шедевр вновь обрел прежнюю власть. Толпа перед картиной и рисунком быстро росла. «Amazing… asomhroso… tolle… fantastiskt…»[15] – восторгались кругом на всех языках. [16]«Sugoi!»[16] – воскликнула японская туристка, указывая пальцем на небесно-голубые глаза туриста с севера.

Оба смотрителя дружно и не раздумывая повернулись спиной к грызущей вишни в зеленой траве мышке, стараясь сдержать напирающую и все более плотную толпу. Артюр, в той же позе, с широко раскинутыми в стороны руками, присоединился к ним, чтобы Шарлотта могла еще несколько секунд исследовать каждый квадратный сантиметр картины. Особенно долго она задерживалась на лицах персонажей.

Теперь она дрожала всем телом, голова ее запрокинулась назад. Шарлотта впала в транс. Спокойными выглядели только подушечки ее раздвинутых пальцев, поглаживающих картину. За темными стеклами очков стали видны закатившиеся глаза.

* * *

Артюр с легкостью взломал заднюю дверь впавшей в спячку фабрики Гастона Клюзеля.

– Один шанс из тысячи, – сказал он Шарлотте, осторожно пробираясь внутрь.

– Но все-таки это шанс, – ответила она, входя в старое здание следом за ним.

Ее тотчас накрыли запахи пигментов, дерева и воска, смешанные с запахом машинного масла.

– Если здесь остались карандаши, то где они могут быть?

– В кабинете хозяина. – Он повел ее к металлической лестнице.

С верхней площадки заброшенная фабрика казалась еще больше. Он заметил на полу темные следы – на тех местах, где раньше стояли станки.

В кабинете Клюзеля витал стойкий запах чистоты. Здесь навели порядок, комната была убрана и совершенно пуста, если не считать двух больших картонных коробок в углу. Артюр кинулся к ним, но его ждало разочарование. В коробках ничего не было. Шарлотта поняла это, услышав его вздох.

Она взяла одну из коробок, полностью ее развернула и распластала на полу. Затем проделала то же самое со второй коробкой, уложив ее рядом с первой. Медленно опустилась на колени на новенькие картонки.

– Я хочу заняться любовью, – сообщила она как о чем-то само собой разумеющемся.

– Я… я не знаю… подходящее ли сейчас время для этого… и место… – запинаясь, пробормотал Артюр.

Она притянула его к себе и, размотав его шарф, завязала им глаза Артюру, который не оказывал ни малейшего сопротивления.

– Я хочу заняться любовью, – повторила она.

Артюр, тоже стоя перед ней на коленях, страшно нервничал.

– Ты что-нибудь слышал раньше про тантрические объятия? – спросила она.

Он молчал, не в силах ответить, а она тем временем спокойно продолжала:

– При определенных условиях соединение двух тел позволяет слиться двум сознаниям, которые таким образом выходят за собственные пределы и увеличиваются. Я хочу отдать тебе свою энергию и вычерпать твою. Вся сила инь и ян во взаимодействии. Это потребуется нам, чтобы вернуть краски.

Артюра била нервная дрожь.

– Я так ничего не вижу, – возмутился он, все еще с завязанными глазами.

– Напротив, только теперь ты начинаешь видеть самое главное.

Шарлотта медленно раздевала его.

– Ты знаешь, почему люди закрывают глаза, когда смеются, когда плачут и когда занимаются любовью? – задала вопрос Шарлотта еще более звонким, чем обычно, голосом, не переставая при этом ласкать его торс. – Потому что главное видят сердцем. Ваши глаза до того совершенны, что они усыпляют все прочие чувства.

Артюр понял, что она хочет увлечь его в свой мир, и немного расслабился.

– Для начала мы настроим наше дыхание, – проговорила она, укладывая его на спину рядом с собой. – Положи руку на верхнюю часть моего живота.

Артюр, дрожа, вытянул правую руку и наконец-то дотронулся до ее кожи, о которой так долго мечтал, – она оказалась еще более нежной, чем в его воображении. Его рука замерла в нескольких сантиметрах от пупка Шарлотты, большой палец касался кромки волос на ее лобке, и Артюр осознал, что она тоже полностью раздета.

– Следи за дыханием моих легких и старайся вдыхать и выдыхать одновременно со мной.

Артюр сосредоточился и постепенно задышал спокойно и ровно.

– Ну вот! Теперь мы настроились на один ритм. Ты ощущаешь тепло моего тела? Оно немного теплее твоей руки.

Артюр ласкал живот Шарлотты, медленно приближая руку к ее грудям.

– Ты чувствуешь, что они прохладнее? Теперь мы настроим ритм наших сердец. Сердце не лукавит. И это сущность жизни. Я чувствую, что твое сердце начинает биться быстрее. Послушай мое сердце своей рукой.

Рука Артюра сползла с правой груди Шарлотты, спустилась до грудной косточки, осторожно взобралась на левую грудь и снова соскользнула.

– Я ничего не слышу

– Потому что ты не слушаешь. Не прислушиваешься. Сконцентрируйся.

Артюр пробовал найти на ощупь, медленно перемещая руку.

– Да, – прошептал он несколько секунд спустя. – Я начинаю что-то такое чувствовать. Едва ощутимо, но я улавливаю равномерный ритм.

– Тебе надо проникнуться биением моего сердца. А теперь попробуй другой рукой сосчитать свой пульс.

Артюр приложил указательный палец левой руки чуть ниже сонной артерии. Шарлотта перехватила его палец, тихонько перемещая его на шее.

– Вот здесь. Теперь чувствуешь свое сердце?

– Да, оно бьется быстрее твоего.

– Теперь ласкай меня, чтобы поторопить мое, до тех пор, пока наши сердца не начнут биться в унисон.

Артюр провел рукой по левой груди Шарлотты, но почувствовал, что учащается биение его собственного сердца. Он гладил ее плечо и время от времени возвращался проверить, как бьется ее сердце. Это подействовало на нее сильнее, чем просто поглаживание груди; сердечный ритм Шарлотты постепенно догнал его собственный. Тогда Шарлотта коснулась обеими руками ног Артюра и гладила их, поднимаясь к ягодицам. Ее возбуждение нарастало. Теперь сердечный ритм и дыхание у них совпадали, ускоряясь одновременно.

– Следуй вдоль моих артерий, и ты найдешь на моем теле все места, где сможешь почувствовать мой пульс.

Артюр, который молча ласкал ее лицо, отчетливо ощутил напряжение на виске. Его пальцы сбежали вниз по ее затылку, он считал пульс на ее сонной артерии, спустился вдоль рук, добрался до запястий. Вновь поднялся к плечу, заскользил по животу и остановился на бедренной артерии, в районе тазобедренного сустава. Их сердца бились по-прежнему одинаково и все быстрее. Он спустился вдоль артерии до колена, потерял пульс на икре и вновь нашел в выемке щиколотки. Они дышали все более прерывисто, но все так же синхронно. Артюр повел руку вверх, чтобы исследовать ту последнюю область, к которой еще не посмел подступиться. Он осторожно приблизился, чувствуя ее влажность и тепло, коснулся клитора, ходил около него кругами, возвращался, удалялся и, наконец, ввел указательный палец. Их сердца стучали все быстрее. Они дышали все чаще, все отрывистее, но в одном ритме.

– Теперь входи, – велела она.

Артюр повернулся к ней, и в то же мгновение завибрировал телефон, вздрогнув всего один раз. Шестое чувство мгновенно выдернуло Шарлотту из забытья. Она поспешно нашарила на полу телефон и, прижав его к уху, стала слушать, как ей читали эсэмэс. Металлический голос бодро произнес: «Сообщение… от… Пьеретты… Луиза… и… Люсьен… похищены…»

Глава 10

В которой мы узнаем, что самая высокооплачиваемая уборщица парижских туалетов – никакая не женщина

Резиденция теперь ничем не отличалась от обычного дома престарелых. Некоторые старички бесцельно слонялись по длинным коридорам с темно-синими стенами. Зал, где стоял телевизор, был набит битком. Постояльцы смотрели выпуски новостей, в которых снова и снова рассказывали о возвращении зеленого и синего. Специальный корреспондент в анисово-зеленом костюме с аквамариновым галстуком и с микрофоном в руке занял позицию перед картиной «Завтрак на траве», с которой никто так и не решился убрать рисунок. Все в резиденции надеялись, не осмеливаясь произнести это вслух, на экстренное сообщение о том, что девочку освободили. Но речь шла только о возвращении синих и зеленых, и изредка – розовых и красных оттенков.

В комнату ворвались Шарлотта и Артюр.

– Что произошло? – закричала Шарлотта.

– Вскоре после того, как вы ушли, явились двое в капюшонах. Сначала они хотели забрать только Луизу, но Люсьен с ними договорился. Если они разрешат ему пойти с ними, мы не вызовем полицию.

– Но я надеюсь, вы все же ее вызвали?

Вместо ответа последовало пристыженное молчание постояльцев, приученных не возражать против решения арбитра.

– Говорят же, что больше всего шансов найти похищенных людей в течение первого часа! – разъярился Артюр.

Из-под очков Шарлотты текли слезы.

– Если они узнают, что мы обратились в полицию, мы рискуем никогда их не найти. Все, чего они хотят, – это чтобы Луиза рисовала их карандашами, – объяснила Пьеретта, утирая лоб зеленым платком. – Они пообещали потом их отпустить, не причинив им ни малейшего вреда. Люсьен, похоже, знал, что делает.

У Шарлотты завибрировал мобильник, она его выхватила торопливым неловким движением.

* * *

Аджаю невероятно трудно было разобраться, в какой передаче он слышал этот женский голос. Его старый радиобудильник не показывал частоту. И тогда он прошел вдоль длинного коридора своей гостиницы, стучась во все двери. В конце концов ему открыла одна женщина, к счастью, она говорила по-английски. Но, когда он спросил, можно ли ему войти в ее номер, чтобы послушать радио, она захлопнула дверь у него перед носом, обозвав извращенцем. По-французски, но на английском слово звучало примерно так же, и он понял его смысл. А потом, по взгляду, который бросила на него молоденькая дежурная на ресепшен, понял, что ничего таким способом не добьется. Последняя, краснея, отговорилась тем, что не может уйти с поста.

Пришлось ему дожидаться появления горничной – и только тогда узнал, что вот уже несколько часов он слушал «Франс Интер». Он загрузил на свой телефон веб-страницу радиостанции и, перебирая подкасты, окунулся наконец в этот потрясающий фиалковый цвет. Тюкнув по фамилии журналистки, он открыл фотографию Шарлотты и восхитился ее красотой, хотя и не был уверен, что эта молодая женщина с тонкими чертами – та самая, которую он некогда любил на заднем сиденье своего такси. В его воспоминаниях волосы у нее были длиннее. Но, немного подумав, он понял, что совершенно не помнит ее лица. На нью-йоркских улицах тогда была непроглядная темень. И он, стоило ему услышать голос незнакомки, закрывал глаза, чтобы сполна насладиться этим невероятным фиалковым цветом. Незнакомка на фотографии была в темных очках. Может, она слепая? Погуглив, он нашел в интернете много Шарлоттиных статей. Шарлотта Да-Фонсека занималась наукой, была специалистом по цвету. Значит, она – не его красавица, но это нисколько не поколебало его желания ее найти. Его завораживал этот голос, и он, вызвав такси, поехал к Дому радио.

Аджай очень быстро заметил человека в черном пальто, который, как и он сам, топтался у дверей. Им пришлось довольно долго прождать – Аджай стоял чуть позади него, всего в каких-то двух метрах, – пока наконец не появилась Шарлотта. Подозрительный человек подозрительно скосил глаза на свой телефон. У Аджая был точно такой же, но главное – на экране была та же самая фотография!

Аджай по-прежнему не узнавал свою новогоднюю пассажирку, но складная белая трость, которую она разложила, прогнала все сомнения. Значит, это она! Аджай ликовал. Он уже шагнул было ей навстречу, и тут увидел, как человек в черном пальто непроизвольно отодвинулся в сторону, как будто не хотел оказаться в поле зрения красавицы. Странное поведение, особенно когда перед тобой слепая. Аджай выждал несколько секунд, увидел, что тот начал слежку за Шарлоттой, и тотчас решил незаметно последовать за ними.

Следом за Шарлоттой они сели в метро и доехали до станции «Парк-де-Со». Но когда Аджай вставил в щель турникета на выходе свой билетик метро, зажглась красная лампочка. Проход был перекрыт, с той стороны на него сурово смотрел полицейский, и тут Аджаю вспомнилась черно-белая фотография, которая произвела на него сильное впечатление во время первой его поездки в Париж с родителями. Будущий президент республики буквально проскочил зайцем – перепрыгнул через барьер в метро, и фотограф запечатлел это мгновение. Если французский президент себе такое позволяет, почему бы и мне не подчиниться этому местному обычаю, решил Аджай, перелез через турникет и был немедленно задержан представителем охраны порядка, не знавшим ни слова по-английски.

– Жак Ширак! Жак Ширак! – твердил Аджай в свое оправдание.

Когда представитель сил охраны порядка, должно быть придерживавшийся других политических взглядов, наконец отпустил его, вручив ему розовую бумажку, Шарлотта была уже далеко. Аджай побрел наугад по улицам этого жилого квартала. Рефлексы таксиста помогали ему ориентироваться, и он несколько часов методично обшаривал улицы. Он уже начал терять надежду, когда внезапно в парке у большого дома, стоявшего чуть в стороне от других, заметил двух вооруженных пистолетами мужчин с капюшонами на лицах.

Один из них был огромным, а другого, в черном пальто, он сразу же узнал. Тот самый тип!

Они сопровождали человека лет шестидесяти, который нес на руках смуглую черноволосую девочку. Мастодонт открыл заднюю дверь фургона, загнал их туда и запер за ними дверь, после чего оба быстро сели впереди и рванули с места. Фургон немного проехал по улице и остановился на красный свет прямо перед Аджаем.

Что делать? Загородить ему дорогу? Бежать за полицейским на станцию метро? На светофоре загорелось нижнее окошко, в то же мгновение он услышал голос девочки и без дальнейших рассуждений вскочил на задний бампер и вцепился обеими руками в ручку двери, удерживая шаткое равновесие. Пока машина набирала скорость, он не открывал глаз, но не от страха, он слушал голос девочки. Аджай ясно различал под опущенными веками свой любимый цвет. Пятно оттенка пармской фиалки, чуть более светлого и более насыщенного, чем у голоса женщины, которую он когда-то любил в праздничную ночь, только что нашел и тут же снова потерял. Но главное – по краям пятно было оранжевым. Оттенок красного апельсина-королька, в точности тот же, что у его собственного голоса.

Проехав около десяти километров, фургон затормозил у винного склада. Аджай спрыгнул на асфальт за несколько метров до стоянки, на которую зарулила машина. На удивление спокойный и сосредоточенный, он дошел до входа в промышленную зону, чтобы посмотреть на название улицы, потом крадучись вернулся обратно. Просматривая список неотвеченных вызовов на своем телефоне, он легко нашел номер клиентки, от которой сбежал в день, когда пропали все цвета. Это был единственный международный звонок, и Аджаю, в голове у которого начали складываться части пазла, необходимо было с ней поговорить.

Единственная проблема: отсутствовала сеть. Он поискал на парковке другое укрытие, и в конце концов на экране появилась одинокая черточка – можно звонить. Он мгновенно узнал голос Шарлотты, наскоро объяснил ей ситуацию, но в подробности войти не успел – его телефон раздавили всмятку. И руку ему тоже. Азиатский верзила чуть было не выдернул ее из плеча заодно со смартфоном. Гигант затолкал его в фургон, связал ему руки и заткнул рот кляпом. Несколько минут спустя вернулись, тоже с кляпами и со связанными за спиной руками, тот дородный старик, а главное, та девочка с голосом такого прелестного цвета.

Многочисленные исследования показывают, что синий – любимый цвет всех цивилизаций, по меньшей мере в последние двести лет. Но являются наши цветовые предпочтения врожденными или приобретенными? Вот каким вопросом задавались ученые, предлагая детям совершенно одинаковые голубые и розовые игрушки. До двух лет цвет никак не влиял на выбор игрушки. Начиная с двухлетнего возраста девочки начали отдавать предпочтение розовому, с двух до пяти лет оно росло, затем стабилизировалось. Тот же феномен наблюдался у мальчиков применительно к голубому цвету. У детей старше пяти лет только одна девочка из пяти оказывала предпочтение голубому цвету, и один мальчик из пяти – розовому. Стало быть, женская склонность к розовому и мужская к голубому – явно приобретенная, а не врожденная.

До завтра, дорогие радиослушатели.

* * *

Синее небо с красным закатом, но лишенное волн определенной длины, выглядит странно. Когда начинает темнеть, ему недостает всех оттенков желтого, оранжевого, коричневого и лилового. Артюр размышлял, устремив взгляд на крышу склада, над которым только что засветилось чердачное окошко.

Часом раньше Шарлотте позвонил какой-то американец. Очень загадочный – он просто назвал ей адрес километрах в десяти от резиденции, утверждая, что там держат в заточении девочку. Взмолился, чтобы она вызвала полицию, и тут же отключился.

Шарлотта была страшно взволнована, но все же решила поступить так, как велел отец. И тогда Артюр вызвался пойти по этому следу, а Симона дала ему свой «Фиат-500». Он припарковался в сотне метров от склада.

Что делать? Луиза уже, конечно, порисовала всеми карандашами. Теперь от Люсьена и его внучки толку никакого, и их должны отпустить. Какая-то мысль все старалась проложить себе дорогу к его сознанию, и вдруг ясно оформилась: с крыши, наверное, можно незаметно наблюдать за всем, что происходит внутри.

Без дальнейших раздумий он влез на невысокую стенку и вскарабкался на крышу с ловкостью, какой уже сам от себя не ожидал. Стараясь как можно меньше шуметь, он пополз на четвереньках по крутому металлическому склону и добрался наконец до окна. Внутри находились сотни винных ящиков, но помещение выглядело заброшенным. Артюр снял куртку и, намотав ее на руку, решительным ударом кулака выбил стекло. Не глупая ли это затея? – подумал он, но все же забрался внутрь, на цыпочках прошел через склад и очутился в захламленном кабинете. На столе валялись десятки бумажных листков с нарисованными серым карандашом кругами, в углу стояла сумка с драконом. Они побывали здесь, но теперь-то они где? Его охватил тоскливый страх. Эти мафиози ничего не сумели добиться от Луизы и ее дедушки и потому непременно от них избавятся… Он лихорадочно один за другим выдергивал ящики в поисках хоть какой-то подсказки.

Внезапно ему попалась фотография в рамке с разбитым стеклом, и он узнал Жильбера – фотография из поездки, они с женой на фоне Великой Китайской стены. Значит, и в самом деле их похитил этот негодяй! Артюр яростно рылся в письменном столе и в конце концов отыскал конверт с домашним адресом Жильбера.

* * *

Артюр через Порт-д’Итали въехал в Тринадцатый округ Парижа и припарковался прямо перед домом Жильбера – высокой башней посреди Китайского квартала. Артюр уже собирался войти в дом, но тут заметил за окном ресторана на первом этаже того громилу из поезда. Харди, он же Два Центнера, он же сумоист. Напротив него сидел Жильбер, который вовсю жестикулировал. Сердце у Артюра бешено колотилось, но дверь переполненного ресторана он открыл осторожно. Стойка с крючками, на которые посетители вешали свои пальто, заслоняла их столик. Артюр боком, глядя в другую сторону, подобрался к столбу и к черному пальто Жильбера. Официантка озадаченно посмотрела на него, потом пожала плечами и вернулась к своей работе.

Артюр, замерев в нескольких метрах от цели, прислушался.

Жильбер начинал фразы на китайском и заканчивал их на французском. Тяжеловес поступал так же, чтобы его уж точно поняли правильно, потому что за исключением двух десятков ходовых выражений китайский для Жильбера на самом деле был китайской грамотой.

– Один цвет мы вернули, это уже неплохо.

– Как бы там ни было, дольше мы их держать у себя не можем, слишком рискованно, – говорил Жильбер.

Тяжеловес произнес монолог на китайском.

Что он болтает? – про себя спросил Артюр.

– Что ты болтаешь? – вслух спросил Жильбер.

– Дадим себе еще двадцать четыре часа, чтобы найти другие карандаши, и пусть девчонка ими тоже порисует, – шепнул тяжеловес. – А потом сделаем, как условились.

Артюр сунул свой айфон во внутренний карман пальто Жильбера и поспешно свалил.

* * *

Аджай успел улыбнуться им глазами до того, как громила закрыл дверь, оставив их в полумраке.

Фургон катил полчаса, потом остановился. Они услышали, как какая-то машина тронулась с места. Значит, их похитители точно уехали.

Вдали горланила ворона. Наверное, их вывезли за город. Луиза плакала горючими слезами, дед смотрел на нее в отчаянии. Она так извивалась, что узлы на веревках, которыми ее связали, ослабли. Ей удалось высвободить одну руку и выдернуть кляп.

– Дедуля, мне не нравится твоя игра!

– ММММММ, – замычал Люсьен.

Луиза тут же вытащил кляп у него изо рта.

– Ты выиграла, Луиза!

– Это дурацкая игра – в волшебника, который должен развязаться сам!

– Пусть будет так, – согласился Люсьен. – В таком случае сними с меня это, – он повернулся к девочке и подставил ей руки.

Узел был слишком тугой, и у Луизы ничего не получилось. Она снова заплакала.

– ММММММ, – в свою очередь замычал Аджай.

Луиза избавила от кляпа и его.

– Здвавствуйте… мавмуазель… меня зовут Аджай… а вас… как зовут?

Луиза тут же перестала хныкать.

– Луиза, – улыбаясь, ответила она.

– Beautiful[17]…

– Who are you?[18] – обеспокоенно спросил Люсьен.

– Her Father[19], – сообщил Аджай, улыбаясь в точности как Луиза.

Люсьен привык к полумраку. Он поочередно смотрел то на этого смуглого мужчину, то на свою внучку. Сходство удивительное.

– But please maybe don't translate that, – добавил Аджай. – I have to talk first with her mother[20].

Аджай повернулся к Луизе, улыбаясь до ушей.

– Поговори Луиза фванцузский со мной пожалуйста, – попросил он, закрыв глаза.

* * *

В студии резиденции импровизировали блюз. Эта музыка успокаивала, и в то же время от нее становилось грустно. В точности как от синего цвета. Многие пенсионеры захотели участвовать в общей импровизации и с сожалением убедились в том, что блюз и правда удается лучше в грустном настроении. Шарлотта, прислонившись к стене, пела с ними, глаза у нее были сухие, но в мелодии, которую она выводила очень верно, звучала вся ее печаль и тревога.

Артюр, ворвавшись в студию, разрушил все ее очарование.

– Все в порядке, сейчас расскажу. У кого есть айфон?

– Что случилось? – спросила Пьеретта, протягивая ему свой.

– Я установил на своем мобильнике шпионское приложение и сунул его в карман Жильберу. Это он похитил Луизу и Люсьена. Мы прямо сейчас загрузим приложение на твой и сможем за ним следить.

Несколько минут спустя на экране телефона Пьеретты задвигалась темно-синяя точка. Жильбер вышел из ресторана и шел по улицам Тринадцатого округа.

– Теперь надо звонить в полицию, – впившись глазами в экран, решил Артюр.

– Нет, – твердо ответила Шарлотта. – Мы знаем, что у нас есть двадцать четыре часа. Ты уверен, что услышал именно это – «потом сделаем, как условились»?

– Совершенно уверен!

– Это ничего не значит! – горячилась Симона.

– Они очень хорошо организованы, у них, несомненно, везде раскинуты сети. И если мы сообщим обо всем полиции, они могут об этом узнать и начать действовать. Пока нам неизвестно, где моя дочь, я не хочу рисковать. И потом… – Ее голос сорвался. – Мой отец дал слово.

– Значит, мы должны следовать за Жильбером по пятам, – предложил Артюр. – Он рано или поздно обнаружит мой телефон, если уже его не нашел.

– На этот раз я пойду с тобой, – заявила Шарлотта тоном, не допускающим возражений.

Темно-синяя точка на телефоне поварихи замерла в километре от ресторана.

– Мы скоро вернемся. – Артюр помахал всем рукой с зажатым в ней телефоном Пьеретты.

* * *

Артюр и Шарлотта мчались к Парижу в «Фиате-500» цвета soul blue, яркой синевой напоминающего пену для ванн. На лужайке в тени больших деревьев парка Монсури человек пятьдесят занимались гимнастикой цигун, проделывая довольно рискованные движения. Среди них было много начинающих. Артюр описывал Шарлотте увиденное.

– Парижане заново открывают достоинства зеленого цвета, – вздохнула она. – Его длина волны точно в середине видимого спектра. Это в полном смысле слова цвет равновесия.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Этот цвет необходим людям, и особенно его любят народы, живущие у полярного круга и значительную часть года проводящие среди снегов.

– А почему он так важен?

Шарлотта снова вздохнула, ей совершенно не хотелось пускаться в долгие объяснения, и все же она ответила:

– Исследуя кору головного мозга человека, находящегося в окружении зеленого цвета, мы наблюдаем значительную электрическую активность как в правом, так и в левом полушарии. Как все холодные цвета, зеленый снижает артериальное давление, успокаивает пульс и ритм дыхания, помогает расслабиться. И, как все теплые цвета, зеленый помогает сосредоточиться и придает сил.

– Никогда об этом не задумывался.

– Кроме того, зеленый цвет внушает доверие. Не случайно в 1861 году он стал цветом американского доллара. Надо было сделать так, чтобы люди смогли отказаться от золота и поверить в ценность обычного клочка бумаги. В казино проверяли воздействие игрового поля разных цветов. Когда оно красное, игрок ставит крупные суммы, но быстро останавливается. Когда оно синее, он играет вяло. Когда зеленое – он не только ставит много денег, но, если он проигрывает, ему кажется, что он сможет отыграться, и он продолжает делать ставки. Зеленый совершенно справедливо для большинства цивилизаций символизирует надежду.

– Что ж, будем надеяться!

Наконец они припарковались на улице, на которую указала им синяя точка. Айфон Артюра с геолокацией больше часа не двигался с места.

– Если верить навигатору, мой телефон должен находиться в этом здании, – объяснил он Шарлотте. – На первом этаже караоке, над ним – один, два, три, четыре, пять, шесть, семь этажей. Как узнать, где они?

Они втиснули «фиат» на крошечную стоянку в нескольких метрах от входа в караоке.

– Что ты видишь? – спросила Шарлотта.

– Ничего особенного…

– Подождем.

Синяя точка по-прежнему не двигалась. Несколько минут спустя в караоке вошли два европейца.

– Рановато еще, для того чтобы петь, – заметила Шарлотта. – Как оно выглядит, это заведение?

– Фасад с очень белой дверью. Мне кажется, я никогда не видел настолько чистого белого цвета.

– Это естественно. Все дело в том, что теперь ты снова видишь синий.

– В смысле?!

– То, что ты называешь белым цветом, наши предки назвали бы светло-голубым. С точки зрения физики настоящий белый цвет – это цвет молока. Положи рядом со стаканом молока лист бумаги, и он покажется тебе чуть голубоватым. С учетом наших традиционных восприятий снег в пасмурную погоду видится тебе желтоватым.

– И правда, для меня чисто белый снег – это снег под голубым небом.

– Потому что снег под безоблачным небом отражает по меньше мере пять процентов синего. Текстильщики подсинивают белые рубашки или футболки, чтобы мы считали их безупречно белыми.

– Так вот чем объясняется, что… Ой!

– Что такое?

– По-моему, я только что видел, как в караоке вошел священник!

* * *

Парижский архиепископ превосходно знал Тринадцатый округ, он часто бывал здесь с 2010 года, с тех пор как прочитал обзор «Религии в Китае» и ознакомился с приведенными в нем цифрами. Согласно статистике, в Китае насчитывается 2,4 процента христиан. На первый взгляд, цифры вроде бы невелики, но это все же 33 миллиона христиан. Лет через десять китайская христианская община станет самой большой христианской общиной в мире. Кроме того, она – одна из самых древних, размышлял архиепископ, толкая дверь караоке. Апостол Фома в 67 году построил одну из первых христианских церквей в бывшей китайской столице Люяне. Провинциальный город, равно удаленный от Шанхая и от Пекина. «Блажен, кто верует, повидав Китай», – подумал архиепископ, переиначив на свой лад слова святого Фомы. В послеобеденное время кафе-караоке пустовало, сейчас он оказался здесь единственным клиентом.

– Скажите, пожалуйста, у вас здесь есть туалет?

– Разумеется, мсье, – ответил ему тяжеловес, впрочем, тут же осознав, что человеку в сутане не следовало говорить «мсье». – Надо подождать, отче, – исправился он как добрый христианин, – там занято.

Архиепископ удивился, услышав американский рок, а не восточную музыку, но его мысли переключились на маленькие фарфоровые вазы, украшенные разноцветными рисунками и темно-синими цветами. Неплохо было бы пить кровь Христову из какой-нибудь такой чаши, подумал он. Из туалета вместе вышли двое мужчин лет сорока, судя по их широким улыбкам, они явно испытали облегчение. Надо шире смотреть на вещи, сказал себе архиепископ, глядя на портрет певца Принца, украшающий футболку того, что выглядел помоложе.

Тяжеловес с двойным подбородком указал служителю культа на дверь туалета.

– Можете войти, монсеньор, – подбодрил он святого отца, разглядев, что сутана на том не такая, как у простого священника.

Архиепископ открыл дверь и увидел за столиком рядом с умывальниками уборщика туалетов. Вместо традиционной чашечки на столе стоял металлический денежный ящик. Стены туалета от пола до потолка были выкрашены в красный цвет.

Но больше всего изумляла надпись на красовавшейся в центре стола маленькой табличке: «10 000 евро».

«Дороговато все-таки, – поморщился архиепископ, – тем более что мне на самом деле и нужду справлять не очень-то и надо. Но, в конце концов, это мои личные сбережения», – успокоил он свою совесть и, вытащив пачку денег, протянул уборщику. Затем с опаской вошел в кабинку и тотчас, даже не закрыв дверь, преклонил колени перед унитазом. Можно было бы подумать, что его скрутило из-за острого расстройства пищеварения – но нет, архиепископ держал голову очень прямо, сложенные руки воздел к небу, большие пальцы касались короткой пелерины. Он молился, глядя на однотонный детский рисунок, закрепленный на смывном бачке. Рисунок, с намалеванной на нем идущей с тростью женщиной, для епископа, само собой, ассоциировался с образом Девы Марии. Он опустил глаза и, ликуя, наблюдал за тем, как его пелерина постепенно из антрацитовой становилась сиреневато-голубой, потом чернильной и, наконец, обрела фиолетовый цвет, точно такой, как на рисунке. Его любимый цвет. Фиолетовый цвет – символ не только веры, но и привилегированного сословия. В Европе это цвет епископов и кардиналов. Только английским и французским королям дозволялось носить фиолетовые траурные одежды. В Японии этот цвет предназначался исключительно для императоров. Он внушает бессознательное почитание и окутан тайной.

После исчезновения фиолетового цвета священник иногда ловил себя на том, что сомневается в существовании Бога. Еще он осознал, что, когда он молится с закрытыми глазами, встающие перед ним образы нередко окрашены фиолетовым. Этот цвет – необходимый элемент, позволяющий ему соединить свое религиозное служение со своей совестью. Он только что вновь его обрел и пылко возблагодарил Господа.

* * *

Когда архиепископ несколько минут спустя открыл дверь, до Артюра и Шарлотты долетели из караоке звуки мирового хита «Пурпурный дождь». Шарлотта тотчас покрылась испариной, дыхание ее стало неровным. Тревога и страх сковали ее мысли.

– Ты верующая?

– Да не так чтобы очень…

– В любом случае вреда от этого не будет. Идем.

Артюр обошел машину кругом, взял Шарлотту за руку, и они пошли навстречу священнослужителю, который улыбался в точности так же, как поклонники Принца за несколько минут до того.

– Простите, монсеньор, не могли бы вы помолиться за нас?

– Особенно за мою дочь и моего отца, – прибавила Шарлотта. – Может, вы их встречали?

* * *

Одновременно с этим в караоке вошел, слегка прихрамывая, элегантный мужчина лет сорока. На нем была белая сорочка под костюмом, подобранным в тон его серебрящимся вискам. С плеча у него свисал выбивавшийся из ансамбля походный рюкзак.

Жильбер пересчитывал банкноты. Это самый доходный туалет во всем Париже, другим до него далеко, – с чем он себя и поздравил. Здесь хорошо топили, от красных стен становилось еще жарче, и под мышками у него расплывались круги. Жильбер поднял глаза на незнакомца, и инстинкт подсказал ему, что перед ним опасный человек. Они пристально смотрели друг на друга, и ни один не собирался сдаваться первым. Встреча гиены с тигром. Жильбер сообразил, что этот человек – не полицейский. Слишком хорошо одет. У полицейских нет денег на такие костюмы.

– Десять тысяч евро, – потребовал Жильбер, по-прежнему не отводя глаз и поднимаясь со стула.

Вошедший, смерив его высокомерным взглядом, заметил выступившую на лбу у Жильбера капельку пота. Он сбросил с плеча рюкзак, поставил его на стол и медленно повернул голову в сторону открытой кабинки, чтобы посмотреть на рисунок.

– Заплати сначала!

Но тот застыл неподвижно и еще секунд десять разглядывал рисунок. Его бесстрастное лицо не выражало никаких эмоций, практически poker face. Не сводя глаз с рисунка, он расстегнул молнию на рюкзаке, набитом пачками банкнот по сто евро. Он вытащил несколько пачек, перехваченных зеленой пластиковой лентой того же цвета, что и деньги.

– Вот пятьдесят тысяч, – презрительно уронил он, высыпав их на стол перед Жильбером.

Рука Жильбера осторожно подобралась к спрятанному под курткой пистолету. Не нравился ему этот щедрый даритель.

Незнакомец с сожалением отвел взгляд от рисунка и снова в упор посмотрел на Жильбера.

– Я слышал, что он продается. Так сколько за рисунок? – в конце концов спросил он с сильным англосаксонским акцентом.

Жильбер распространил слух о том, что завладел рисунком. Он мог бы выручить за него целое состояние, однако колоссальные игорные долги не позволяли ему терпеливо ждать, пока ставки поднимутся. Вот потому он и решился в ожидании крупной рыбы открыть свои туалеты. Похоже, клюнула тигровая акула.

– Тан, иди сюда, посмотри! – чуть повысив голос, позвал Жильбер.

Тотчас вбежал с пистолетом в руке Тан-тяжеловес – несомненно, владелец караоке. Гиена, тигр и носорог.

– Этот господин хотел бы узнать, сколько стоит рисунок.

– Я так им дорожу, – с притворным неудовольствием откликнулся тяжеловес.

– Еще один такой же рюкзак, – выдержав паузу, сообщила гиена тигру, которого носорог держал на прицеле. – А этот я оставлю себе как задаток.

Тот по-прежнему сохранял полное спокойствие, в него явно не впервые целились. Несколько секунд подумав, он поднял руки, повернув их ладонями к тяжеловесу, чтобы подтвердить ему свои мирные намерения. Попятился к писсуару, закрепленному на красной плитке. Медленным движением опустил руки к пуговице на поясе штанов, расстегнул ее, опустил язычок молнии на ширинке и неспешно справил малую нужду. Ошеломленный Жильбер как зачарованный не мог отвести взгляда от струи серой мочи. Затем этот человек, вместо того чтобы застегнуть молнию, медленно спустил штаны до щиколоток, и Жильбер с тяжеловесом сразу же заметили на его ногах несколько фиолетовых пятен. К его икрам были приклеены скотчем с десяток пачек фиолетовых банкнот по пятьсот евро. Слегка поморщившись, он отдирал клейкие полоски и по одной бросал на стол пачки денег. К Жильберу и тяжеловесу одновременно пришло понимание того, что фиолетовый – их любимый цвет, как и у архиепископа, и у поклонников Принца.

Жильбер проводил до двери переставшего хромать покупателя. Проходя на выход мимо Жильбера, тот вдруг приобнял его, шепнув:

– Ну и бестолочь же ты, этот рисунок стоит намного дороже. Я даю тебе по миллиону евро за каждый новый рисунок с новым цветом, какой ты для меня найдешь.

Пока до Жильбера дошло – его серо-белого Деда Мороза и след простыл. И вдруг он услышал неясный приглушенный звук. Равномерная вибрация исходила, похоже, от его пальто. Чье это? – удивился он, достав из кармана телефон, переключенный на виброзвонок. И нажал на кнопку ответа.

– У нас есть цветные карандаши, которых тебе недостает, – сообщила Шарлотта, блефуя.

Одетый с иголочки мужчина как раз в эту минуту выходил из караоке.

– ?

– Предлагаю тебе сделку.

– Вы кто? – недоверчиво спросил Жильбер.

– Я – мать Луизы. Чтобы не нарушить обещания, которое дал мой отец, я пока не звонила в полицию, но я все о тебе знаю. Знаю твой адрес – ты живешь недалеко отсюда. И про твой мелкий бизнес «уборщицы в туалете».

– ?

– Встречаемся сегодня в полночь на вашем винном складе. Понял? Там, где моя дочь нарисовала меня фиолетовым карандашом.

– ?

– Сегодня в полночь, – повторила она. – Вы придете с Луизой и Люсьеном. Мы принесем недостающие цветные карандаши. Луиза нарисует для вас несколько картинок, и вы их отпустите. Иначе ты не только закончишь свои дни в тюрьме, но я еще и глаза тебе выцарапаю, мсье Жильбер.

Как они и рассчитывали, несколько секунд спустя Жильбер вышел из заведения вместе с тяжеловесом. Они заперли дверь на ключ и сели в черный «мерседес», слегка просевший под их тяжестью. Машина тронулась с места, зашуршали шины.

– Поехали. – Артюр повернул ключ зажигания.

Жильбер оставил у себя его телефон, так что он сможет незаметно следить за ним и на расстоянии. Тяжеловес свернул на западную окружную дорогу, направляясь в сторону Порт-д’Итали. Артюр, по относительно свободной дороге, следовал за ними на приличном расстоянии.

Внезапно, на уровне Порт-д’Орлеан, синяя точка исчезла. Не ловит сеть? Но возле станций метро «Порт-Брансьон», «Порт-де-Севр», «Порт-Дофин» и «Порт-де-Шамперре» одна за другой мелькали вышки сотовой связи. Может, разрядился телефон? Артюр вдавил в пол педаль акселератора.

– Они, наверное, съехали с окружной, не то я давно бы их догнал, – чертыхнулся он.

Шарлотта взяла его за руку. Рука у него была холоднее, чем у нее.

* * *

Новость распространилась мгновенно. Чтобы полюбоваться фиолетовым цветом, достаточно было открыть Гугл. На главной странице поисковика разместили примитивный рисунок фиолетовым карандашом – идущая женщина с тростью. Анимированная гифка создавала впечатление, что женщина движется вперед. По всему миру официальные представители поисковика одновременно повторяли на всех языках на всех радиостанциях и на всех телеканалах один и тот же текст: «Наша миссия как поисковой системы – помочь вам найти то, что вы ищете. Благодаря этому рисунку, который предоставила нам личность, пожелавшая остаться неизвестной, мы с радостью вернули вам фиолетовый цвет. И мы предлагаем десять миллионов долларов за любой новый рисунок, который вернет любой другой отсутствующий цвет».

Против всех ожиданий, возвращение фиолетового цвета не было воспринято как хорошая новость – напротив, оно мгновенно вызвало лихорадочное нервное возбуждение. Мир напоминал капризного ребенка на грани истерики. Люди больше не желали довольствоваться одним новым цветом. Они хотели получить обратно ВСЕ цвета и – почему бы и нет? – положить в карман миллионы долларов. Розовая мышка и сине-зеленый набросок, который так и остался прилепленным к картине в музее Орсе, многих навели на мысль о том, что цвета возвращаются благодаря детским рисункам. После сделанного Гуглом объявления никаких сомнений уже не осталось.

Детишек всего мира уговаривали или заставляли рисовать всеми цветными карандашами или красками, какие у них были. Некоторые родители без раздумий будили детей посреди ночи, чтобы они выполнили задание. Одержимых гнали из школ, куда они пробирались, набив карманы цветными карандашами.

* * *

Обитатели резиденции собрались перед ноутбуком Пьеретты, водруженным на большой стол. Никто не решался заговорить, все смотрели на экран, на оживший рисунок Луизы. В столовой проявилась розоватосиреневая стена, но никто на нее не обращал внимания.

Телефон Шарлотты уже несколько минут работал в режиме громкой связи.

Запись голоса звучала попеременно с классической музыкой, бесконечно повторялось одно и то же сообщение: «Вы позвонили в полицию, не кладите трубку… позвонили в полицию, не кладите трубку…»

– Да что же это такое? – закричала Шарлотта в отчаянии. – На карту поставлены такие деньги, что они без раздумий избавятся от моей дочери и моего отца.

«… Вы позвонили в полицию, не кладите трубку…»

– Особенно если они узнают, что мы им соврали и ни одного нового карандаша у нас нет!

«Вы позвонили в полицию, не кладите трубку…»

– Почему мы не позвонили им раньше? – раздраженно спросила Шарлотта.

Никто не решался ей напомнить, что она сама это и запретила, и каждый упрекал себя в том, что не ослушался ее.

«Вы позвонили в полицию, не кладите трубку…»

Наконец музыка на автоответчике резко оборвалась.

– Государственная полиция, добрый вечер.

– Добрый вечер, мадам, меня зовут Шарлотта Да-Фонсека, и это моя дочь Луиза возвращает цвета. Опасные преступники узнали об этом и похитили ее, а также моего отца.

– То, что с вами произошло, ужасно, – притворно сочувственным голосом перебила ее дежурная полицейского участка.

– Мы встречаемся с похитителями в полночь, надо действовать быстро.

Дежурная сделала паузу. Голос показался ей знакомым. Где она его слышала раньше? Хотя не все ли равно?

– Послушайте, мадам, буду с вами совершенно откровенна. Мы не успеваем отвечать на звонки с сообщениями о детях, оказавшихся в опасности, детях, которых похитили из-за того, что они якобы возвращают цвета, или которых бьют за то, что у них это не получается. Разумеется, я не подвергаю сомнению ваши слова, – прибавила она тоном, доказывающим обратное. – Я только предлагаю вам завтра утром зайти в комиссариат и оставить заявление.

Шарлотта, сдерживаясь, как можно спокойнее произнесла:

– Мадам, я только что вам сказала, что до встречи с похитителями осталось меньше часа.

Мне решительно знаком этот голос, подумала дежурная. Он был похож на голос ведущей с ее любимой радиостанции, разве что эта женщина говорила более отрывисто.

– А я, мадам, только что вам сказала, что проще пойти в комиссариат и написать заявление. Но, поскольку народу много, советую вам сделать это завтра утром, так будет лучше.

Шарлотта в ярости швырнула мобильник на стол.

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr

В Калифорнии только что в терапевтических целях легализовали ЛСД.

Глава 11

Ночь, когда с неба сыплются дождем апельсины, бананы и яблоки

Артюр и Шарлотта уже несколько минут как припарковались у винного склада. Больше ни одной машины здесь не было. Ни одно окно в здании не светилось. Безлунное небо было затянуто тучами. И только фонарь с натриевой лампой проливал серый свет, пожалуй не более мрачный, чем его прежнее оранжевое свечение.

– Десять минут первого, куда они запропастились? – подала голос Шарлотта. Воображение подсказывало ей самые страшные сценарии.

– Пойду посмотрю, – заявил Артюр, вылезая из машины.

Он сознавал, что не боится за собственную жизнь – только за жизнь Луизы и ее деда. Артюр приблизился к главному входу и постучал в тяжелую металлическую дверь. Никто не отозвался. Нет так нет, он обойдет вокруг и снова заберется через крышу. Он уже развернулся, чтобы идти, но тут раздался звонок мобильного телефона, и на земле у двери появилось пятно света.

Это был его мобильник с заряженной батареей. Артюр подобрал телефон и ответил на звонок.

– Правила игры устанавливаю я, – властным тоном предупредил Жильбер. – Я хочу быть уверен в том, что вы одни. Садись в свою машину, я скажу, что делать дальше.

Артюр поспешно забрался в «фиат» и включил громкую связь. Жильбер давал точные указания. Выехать на шоссе А86. Свернуть с него в Велизи. Въехать в Медонский лес. Посреди леса развернуться и убедиться, что за ними нет слежки. И двигаться по маленькой дорожке.

– Остановитесь здесь! – приказал Жильбер.

Они стояли на проселочной дороге неизвестно где. Артюр выключил мотор. Впереди, метрах в пятидесяти, зажглись фары.

– Свои фары выключи. Выходите с карандашами, – угрожающим тоном велел Жильбер. – И руки вверх.

Артюр выключил фары и выгреб из бардачка десяток карандашей. Уже собираясь вылезти из машины, спохватился.

– Я хочу сначала увидеть ее дочь! – заорал он в телефон.

Поначалу свет его ослепил, но потом он начал различать очертания фургона, догадался, что со стороны пассажира распахнулась дверь. Еще несколько секунд – и показались тени, они приближались. Одна из теней огромная. Ну конечно, Два Центнера, вздрогнул Артюр. Но где же маленькая фигурка Луизы? Но прежде чем он успел понять, что происходит, перед ним в свете фар со скоростью баллистической ракеты пронеслось что-то черное. Это была Шарлотта. Артюр, в свою очередь, выскочил из машины и рванул вдогонку за Шарлоттой, зажав в каждой руке по десятку карандашей. Вдруг исполинская тень осела, распалась, и к ним побежал отделившийся от нее кусок. В свете фар появилось лицо Люсьена. Он нес внучку на плечах и только что опустил ее на землю. И последняя тень, с поднятыми руками, – это шел мужчина, похоже родом из Индии.

Шарлотта неслась изо всех сил. Споткнувшись о камень, она с размаха упала на землю, Артюр пытался помочь ей встать, но она села и протянула руки по направлению к свету. Она узнала топот спешивших к ней ног. Легкий отрывистый топот нарастал. Ей казалось, что все это происходит, как при ускоренной киносъемке с эффектом замедленного движения. Теперь Шарлотта слышала, как часто дышит Луиза; потом она уловила ее запах и в ту же минуту обхватила руками свою девочку, крепко прижимая к себе.

– Маааама!

Шарлотта заплакала. Она хотела сказать, как ее любит, как сильно за нее боялась, но не могла выговорить ни слова сквозь рыдания.

– У нас с дедулей были замечательные каникулы, я стала волшебницей!

Теперь и Люсьен оказался рядом, он наклонился, обхватив дочку и внучку своими лапищами.

– Все закончилось, – сказал он. – Надо дать им еще один чертов рисунок – и все.

Шарлотту охватил ужас. Она напрочь забыла про карандаши. Найти дочь – больше она ни о чем не думала. Эти бандиты вскоре поймут, что карандаши негодные, – и что тогда будет? Шарлотта зарыдала еще безутешнее.

Жильбер подошел к ним, в одной руке он держал пистолет, в другой альбом для рисования. Он молча кинул альбом к ногам семьи. Шарлотта инстинктивно повернулась к нему. Сняла очки, вытерла слезы и подняла голову, устремив свои белые незрячие глаза на Жильбера. Она угадала, где расположено его лицо, по его частому, затрудненному из-за слегка заложенного носа дыханию. Жильберу стало не по себе, и он сделал шаг в сторону – она проводила его взглядом.

Он отшатнулся, его насквозь пронзил этот устремленный на него пустой взгляд.

– Артюр, карандаши! – приказал Жильбер. – А ты скажи своей дочке, чтобы рисовала быстрее! И надеюсь, что вы мне не соврали, – не то пожалеете!

* * *

Артюр, не говоря ни слова, протянул Люсьену зажатые в горсти карандаши, потом отступил на шаг и остался стоять в стороне, как и этот худющий индиец с застывшей на губах странной улыбкой, так и не опустивший поднятые руки. Небо теперь было до того черное, что на его фоне едва угадывались большие деревья по обеим сторонам дороги. В свете фар плясали ночные бабочки.

Артюру до смерти хотелось обнять Луизу, но по какому праву? Кем он ей приходится? Кто он для нее?

– Луиза, ты могла бы нарисовать для меня маму, и чтобы она улыбалась во весь рот? – попросил Люсьен.

Шарлотта никак не могла успокоиться. Ей бы и хотелось что-нибудь сказать, но у нее никак не получалось.

– Нарисуй мне, пожалуйста, цветную картинку, – прибавил Люсьен.

– Почему мама плачет?

– Потому что ты очень давно ничего для нее не рисовала. Какой карандаш тебе дать? Тебе достаточно хорошо видно, чтобы рисовать?

Шарлотта, не переставая всхлипывать, прислушивалась к частому дыханию Артюра и, повернувшись к нему, наконец удивительно спокойным, но твердым голосом вдруг заявила:

– Я хочу заняться любовью!

Люсьену показалось, что у нее шок. Она не соображала, что говорит. Аджай, который подошел поближе, понял слово «любовь» и отступил в сторону.

– Отличная мысль, Шарлотта, – проговорил нараспев Люсьен, который старался уберечь от испуга внучку. – Луиза, ты знаешь, как рисуют любовь? Нет? В виде сердечка. Можешь нарисовать мне сердечко? Нарисуй, пожалуйста, – попросил он, протягивая девочке наугад выбранный карандаш.

– Я хочу заняться любовью! – повторила Шарлотта все тем же до странности ясным голосом.

– Да, мама права, нарисуй нам сердечко, – подхватил Люсьен.

До Артюра наконец дошло, что Шарлотта передает ему зашифрованное сообщение. Он отступил на несколько шагов и, незаметно пятясь, начал удаляться от Жильбера и семьи, двигаясь к фургону. Внимание Жильбера было приковано к Луизе, которая рисовала сердечко.

– Я не хочу рисовать. Эти карандаши все серые! – разозлилась девочка, которой ситуация казалась по меньшей мере странной.

Жильбер вздрогнул, услышав крик, а потом шум – кто-то дрался в фургоне. Огромная рука схватила Артюра за шиворот и затащила внутрь. Это был тяжеловес, который остался в машине и держал мотор на малых оборотах, настроившись на волну полиции, чтобы при малейшей тревоге рвануть с места. Силы были неравны. Тяжеловес все крепче стискивал шею Артюра, пытаясь его задушить. Артюр тянул руки к приборной панели. Чувствуя, что долго ему не продержаться, он из последних сил разомкнул контакт, и фары погасли.

Перед тем как потерять сознание, он успел выбросить ключи в открытое окно и сказать себе, что миссия выполнена.

Теперь в Медонском лесу воцарилась полная темнота. Шарлотта тотчас вскочила и, бросившись на Жильбера, дала головой ему под дых, и тот уронил пистолет. Он попытался поймать Шарлотту, но та уже отскочила, и второй, не такой меткий удар пришелся ему по руке. В темноте у Шарлотты было преимущество. Жильбер пошарил в карманах пальто в поисках зажигалки, но она осталась в фургоне. Да что он там делает, этот кусок сала? От следующего удара, на этот раз по спине, у него перехватило дыхание. Она, наверное, подобрала камень. Жильбер, с трудом держась на ногах, сделал несколько шагов в сторону, чтобы уйти от противницы, но та снова напала, обрушив на его голову тот же самый предмет. Пошатнувшись, он поднес руку ко лбу, по которому что-то обильно струилось, и обнаружил, что голова у него в крови.

Тяжеловес наконец открыл дверь со стороны водителя, кабина осветилась, и теперь, в полутьме, Жильбер уже мог различить силуэт Шарлотты. Он увернулся от очередного удара, очухавшись, подобрал свой пистолет и тут же выскочил наперерез индиицу, который пытался сбежать с Луизой на руках. Тяжеловес, ползавший на четвереньках по сырой траве, за это время отыскал ключи.

* * *

Несколько секунд спустя Шарлотта сидела в задней части фургона и держала на коленях оцепеневшую дочку. Люсьен лупил Артюра по щекам, чтобы привести в чувство. Аджай сидел с закрытыми глазами, на губах у него застыла улыбка.

Молодая женщина отчетливо услышала, как шины с треском проехались по серым карандашам.

Тяжеловес выехал на А86, на большой скорости свернул на А6 и погнал прочь из столицы. Небо наконец слегка расчистилось, в угольно-черном своде цвета лакрицы местами появились прогалины. Три часа ночи. Пассажиры, сидевшие сзади, молчали. Артюр с трудом пришел в себя и потирал затылок. Последнее, что он помнил, – молочный свет открывшегося в темноте тоннеля. Наконец он осознал, где находится, и поморщился, видя, как тонкие пальцы Шарлотты медленно скользят по лицу Аджая, задержавшись на глазах – таких же миндалевидных, как и у его дочери. Артюр отвел взгляд.

Фургон уперся в грузовичок, который еле тащился в левом ряду.

– Что он там, уснул, что ли, этот козел? – разозлился сумоист и, посигналив, обошел его справа.

Прямо перед ним другой небольшой фургон мучительно старался обогнать слева цепочку грузовиков, плетущихся в правом ряду. Тяжеловесу ничего не оставалось, кроме как притормозить. Он пристроился следом, спидометр у него теперь показывал всего 60 километров в час.

– Двигайся, придурок! – бесился Жильбер.

В левом ряду к ним только что прижался еще один пикап. Машины поочередно включали аварийные огни и замедляли ход до тех пор, пока не замирали неподвижно посреди шоссе.

Фургон тяжеловеса застрял посреди обоза из десятка машин. Взглянув в зеркало заднего вида, он почувствовал, что происходит нечто странное. Дело не в том, что его заперли, – в окрестностях Парижа ему случалось и среди ночи попадать в пробки, – а в том, что все эти машины без исключения оказались грузовиками или фургонами, эдакая выставка грузового транспорта. Внезапно водитель одного из фургонов вылез на шоссе, открыл свой багажник и начал выгружать на дорогу ящики с фруктами. В зеркале заднего вида сумоист увидел, как какая-то старуха открыла багажник своего «универсала» и тоже вывалила на асфальт свой товар.

– Блииииин, мы напоролись на манифестацию фермеров. Эй, барсуки, подвиньтесь, мы торопимся!

Громила попробовал, сдав назад, вдоль дорожного ограждения выбраться из вереницы машин, но грузовичок, который плелся следом за ним, продвинулся вперед и не выпускал его, а фургон впереди, в свою очередь, дал задний ход. Оказавшийся в ловушке тяжеловес тыкался в узкую щель, как на автородео в парке аттракционов, и тогда о его ветровое стекло расплющился серый грейпфрут, а за ним градом посыпались серые апельсины. Тяжеловес включил дворники, сероватый сок расползался по стеклу липкой пленкой, почти полностью перекрыв ему видимость; он двигался вслепую и только в последний момент успел заметить грузовик, вставший поперек дороги и окончательно загородивший ему проезд.

Оба сидящих впереди бандита выхватили оружие и вышли на шоссе. У них остался единственный шанс отсюда выбраться – взять своих пленников в заложники. Они направились к задней части фургона, но на них дождем обрушились бананы, яблоки и киви. Жильбера с тяжеловесом буквально обстреляли плодами, как камнями, и они на собственной шкуре смогли убедиться, что больнее всего от яблок.

Жильбер, отчаявшись, выстрелил в воздух. Напрасно старался – этот раскат грома превратил плодовый дождь в тропический ливень. Снаряды летели со всех сторон. Наименее меткие выбирали мишенью сумоиста – целиться в него было куда проще.

– Валим отсюда! – заорал Жильбер и, перешагнув ограждение, побежал через дорогу.

* * *

А известно ли вам, что символика цветов часто появляется случайно? Возьмем, к примеру, цвета спортивных машин. Итак, автомобильные гонки, Кубок Гордона Беннетта, названный по имени владельца газеты «Нью-Йорк геральд» с 1900 по 1905 год. Там состязались национальные команды, между которыми, чтобы их различать, распределили цвета: Франция – синий, Великобритания – зеленый (British Racing Green, британский гоночный зеленый, в знак признательности Ирландии, на территории которой проходила гонка), Бельгии достался желтый, Италии – красный, а Германии – белый. В тридцатые годы «немецкий белый» стал серым, потому что вес машин не должен был превышать максимально допустимого. У «Мерседеса W25» был всего-навсего килограмм лишнего веса. Вот уж точно не проблема – механики оттерли свои белые машины до металла. Вот так и родились знаменитые «Серебряные стрелы» с голым отполированным алюминиевым кузовом.

До завтра, дорогие радиослушатели.

Пьеретта медленно вела свою малолитражку-универсал в сторону резиденции. Люсьен устроился на переднем сиденье, Шарлотта – сзади, между Аджаем и Артюром. Луиза, наконец успокоившись, спала у матери на коленях.

– Когда я заметила, что на моем телефоне снова включился «шпион», – объяснила по дороге Пьеретта, – я уже больше глаз с него не сводила, а увидев, что вы едете в Медонский лес, поняла, что дело неладно, и тут же рванула на рынок, в Рюнжис, к друзьям-зеленщикам. Они немедленно собрались, и мы попытались вас догнать. К счастью, дорога была свободна, и мы без труда высмотрели вашу машину. Те, что ехали в Рюнжис, развернулись, чтобы остановить фургон. А дальше вы и сами все знаете.

– Луиза будет в опасности до тех пор, пока не станут видны все цвета, – прошептал Люсьен, глядя на спящую внучку.

– И еще одно, – прибавила Шарлотта. – Мы только начали осознавать, до какой степени отсутствие красок нарушает равновесие нашего мира, который и без того был не слишком уравновешенным… Всего за несколько недель все наши привычки сильно изменились. Боюсь, что человечество не выдержит этих глубоких перемен.

– Да, ночью верить в свет – вот жажда идеала[21], – вздохнул Люсьен, большой поклонник Эдмона Ростана.

Артюр смотрел, как над Парижем встает красное солнце. Все оттенки серого растворялись в небесной синеве, подсказывая воображению великолепие рассвета.

– Китайцев уже можно вывести из игры. Полиция, конечно же, нам поможет. У нас достаточно свидетелей, чтобы теперь они нам поверили, – высказала свое мнение Пьеретта.

– И вдобавок ко всем бандитам планеты на нас навалятся все психи, не говоря уже о журналистах. Ты хочешь, чтобы моей дочери всю жизнь пришлось прятаться?

В машине все молчали. Каждый подумал, что она отчасти права. Артюр, которому не хотелось видеть, как Шарлотта прислоняется плечом к Аджаю, делал вид, что просматривает сообщения на своем телефоне – и внезапно ему на глаза попалось письмо от Соланж. Он до сих пор так и не открыл приложенную к нему фотографию – последний снимок на фоне фабрики. На картинку частично вернулись краски, но лица у его бывших коллег выглядели все такими же унылыми, а улыбки безрадостными. И вдруг он заметил крохотную деталь. Что это Соланж держит в руках? Он увеличил фотографию, раздвигая ее большим и указательным пальцами. Пиксели мешали разглядеть, и все же никаких сомнений – в руках у Соланж плоская прямоугольная металлическая коробка. Коробка карандашей «Гастон Клюзель».

Глава 12

В которой мы узнаем, что радуга состоит из 700 тысяч цветов

На показе высокой моды в Гран-Пале пресс-атташе дома «Шанель» разместила гостей в соответствии с их рангом, но главная редактриса «Бога» Анна Винтур почему-то оказалась во втором ряду. Так кто же все эти люди в первом? Человек двадцать никому не известных стариков, некоторые даже в инвалидных колясках… Этим зрителям место скорее на телеигре «Цифры и буквы»! Среди них затесался мужчина лет тридцати, смахивающий на игрока в регби.

На подиуме одна за другой, выдерживая паузы, появляются тонюсенькие манекенщицы в экстравагантных нарядах. Журналисты отмечают, что давно они не видели на показах мод столько красок. Синий, зеленый, красный, розовый, фиолетовый, чуть-чуть серого, но ни белого, ни черного. Впрочем, и зрители предпочли одеться не менее пестро.

Все без исключения приглашенные – в одежде насыщенных цветов, что делает событие немного непривычным, добавляет его атмосфере нотку добродушного веселья. Одна из зрительниц, в зеленом с головы до пят, под воздействием ЛСД размеренно надувает и сдувает щеки, поднимая при этом локти, тем самым развлекая большую часть своих соседей, которые нет-нет да и поглядывают на нее искоса.

Манекенщицы, отбросив свою обычную высокомерную манеру, позволяют себе едва заметно улыбаться. Дефиле подходит к концу, и на подиуме появляется Карл Лагерфельд. Он ведет под руку молодую женщину в подвенечном платье. Шлейф несет девочка с красиво заплетенными косами, в светло-сером платье.

Кутюрье, сменившего свой черный костюм на розовый, того же химического оттенка, что его ботинки и веер, шумно приветствуют. Шум нарастает, когда зрители видят, что манекенщица, хотя и грациозная, для подиума ростом маловата, весит раза в полтора больше, чем положено, да еще и с белой тростью. На ней короткое платье из бумаги. Талия подчеркнута небольшой, как у фигуристки, юбочкой, декольте открывает во всей красе длинную шею и плечи. Вместо ожерелья простая ленточка, украшенная камелией. Публика очарована, со всех сторон только и слышно: «Восхитительно!», «Прелестно!», «Как необычно!», «Великолепно!» – на разных языках. Через несколько секунд шум затихает, манекенщица медленно поворачивается, и ошеломленные зрители видят у нее на спине разноцветный рисунок: смуглый мужчина стоит рядом с желтым такси. Каждый цвет сияет – все оттенки коричневого, оранжевый, персиковый, ярко-розовый, глубокий черный, молочно-белый, защитный, желтый… Телекамеры показывают крупным планом карандашные штрихи.

Гости вскрикивают, глядя теперь на собственные руки и ноги, на лица своих соседей. Краски вновь обрели все сложные оттенки, особенно телесные тона. Камера останавливается на маленький подружке невесты, и зрители видят чудесный, светящийся цвет ее ситцевого платья.

Аджай, настоявший на том, чтобы ее одежда была того же цвета, что его такси, желтого с черной отделкой шашечками, гордо улыбается.

Последняя коробка с последними карандашами «Гастон Клюзель» попросту ждала своего часа в ящике прикроватной тумбочки. Соланж в часы бессонницы и ностальгии вдыхала их запах, смешанный с ароматом дерева и пигментов, – и это помогало ей уснуть. Но для Соланж теперь бессонные ночи и одиночество остались в прошлом, потому что обитатели резиденции единогласно проголосовали за то, чтобы принять ее в свое сообщество. Она тотчас согласилась и уже перевезла свою пару розовых котят.

Шарлотта, со своей стороны, без раздумий отказалась от предложения продать Гуглу вновь обретенные цвета. «Они даны нам самой природой, и торговать ими нельзя. Они принадлежат всем, и точка», – заявила она. Так что дело было за малым – найти самый лучший способ, который наконец-то позволит людям снова видеть все цвета.

Симона, отлично разбиравшаяся в маркетинге, стала искать концепцию на своем айпаде. Ее внимание привлекла одна из новостей – о том, что на следующий день состоится показ мод дома «Шанель».

– Почему бы не начать возвращение всех красок из этой чувствительной точки, самопровозглашенного центра идеального вкуса, языческого храма моды? Оттуда цвет вновь озарит мир!

– И надолго, к величайшему нашему счастью и ради утраченного нами равновесия! – прибавил одетый в таитянскую рубашку Люсьен.

Пьеретта немедленно вытащила телефон.

– Я знакома с неким Карлом, который лет десять уже с тоской вспоминает мое суфле из барабульки, свежей вербены и пассифлоры…

И Пьеретта взялась за стряпню – в обмен на несколько приглашений для жителей резиденции и на срочную примерку для Шарлотты и Луизы. Закройщицы, портнихи и швеи всю ночь трудились, чтобы вовремя закончить оба наряда и красиво разместить рисунок Луизы на спине подвенечного платья.

Теперь все они толпились за кулисами и с гордостью смотрели, какое впечатление производит на зрителей их работа. Манекенщицы снова вышли на подиум и, окружив автора моделей, кланялись и аплодировали. От многоцветья их нарядов кружились головы.

Впервые во время показа высокой моды восторженная публика сделала «волну», как на стадионе.

* * *

После дефиле у выхода собралась огромная толпа, парижане сюда сбежались, будто обещали фейерверк. Вокруг Артюра царило сплошное ликование. Это общее счастье контрастировало с охватившей его меланхолией. Как ни старался он себя образумить – ничего у него не получалось, а потому, решив уйти, он пытался проложить себе путь в море людей, хлынувшем ему навстречу. Бросив последний взгляд назад, он увидел, как Аджай обнимает Луизу и Шарлотту. Артюр находился слишком далеко от них и не мог слышать их разговор, да и к тому же ему совершенно этого не хотелось.

– До свидания, папа.

– Ты пожалуйста повторить это, – просит Аджай, вытаскивая телефон, чтобы записать дочкин голос.

– До свидания, папочка.

Аджай, закрыв глаза, наслаждался этими словами.

– Thank you, Ajay. You are a very nice guy. We’ll come to see you soon in New York[22], – прибавила Шарлотта, целуя его в щеку.

У Артюра разрывалось сердце, он по-прежнему протискивался подальше от них, и вдруг почувствовал, как в его руку проскользнула маленькая ладошка. Вздрогнув, он обернулся и увидел Луизу, которая пробралась к нему сквозь толпу. От прикосновения этой маленькой теплой лапки он так разволновался, что глаза у него тотчас затуманились. Луиза тянула его за руку к Шарлотте, но Артюр упирался и только гладил девочку по голове на прощание.

Но вдруг он заметил как раз напротив Шарлотты какого-то старого азиата в безупречном костюме кораллового цвета. Старика сопровождали два громилы восточного вида. Артюр подхватил Луизу на руки и устремился к ее матери. До нее оставалось всего несколько метров. Работая локтями, он наконец добрался до нее и положил руку ей на плечо. Почувствовав прикосновение его пальцев, она поняла, что происходит нечто странное.

– Прошу извинить меня, вы действительно мадам и мадемуазель Да-Фонсека? – спросил старик.

Шарлотта едва заметно вздрогнула.

– Да, это мы, а вы кто?

– Мое имя в самом деле не имеет значения, мадам, но я хотел непременно лично принести вам наши извинения. Два человека, входящие в нашу организацию, повели себя недопустимым образом по отношению к вам, и поверьте, что это было сделано без нашего ведома. Они хотели нас обмануть, потому что знали: цвет в нашей культуре настолько важен, что мы не согласимся превращать его в товар. Ничто не могло огорчить нас больше, чем исчезновение цвета. Благодаря рисунку вашей дочери на нас свалилась огромная сумма денег. Эти деньги принадлежат вам, – заключил он, указывая на рюкзак одного из своих подручных, стоящих чуть поодаль.

– Я не хочу этих денег. Отдайте их организации, которая воспитывает для слепых собак-поводырей, она нуждается в деньгах.

– Это делает вам честь, мадам, так мы и поступим.

После паузы он продолжил мягким тихим голосом:

– И последнее, о чем я хотел бы с вами договориться. Вы понимаете, что мы, к сожалению, не можем предать этих людей в руки правосудия, но наказания они заслуживают. И поскольку они нанесли обиду именно вам, я предоставляю вам вынести приговор. Каким бы суровым он ни был, даю вам слово, что мы приведем его в исполнение.

Шарлотта задумалась, прикусив губу. Папа Иоанн Павел II посетил тюрьму, чтобы простить заключенного, человека, который покушался на его жизнь, и Нельсон Мандела простил тех, кто больше тридцати лет держал его в заточении.

– Я не хочу радикальных решений, – наконец произнесла она вслух, – но…

– Мягким наказанием было бы пожизненное изгнание, – предложил элегантный старик.

– Возможно, у меня есть другой вариант, – осмелился Артюр. – Эйфелеву башню перекрасят в розовый цвет. И я знаю, что Жильбер страдает головокружениями. Почему бы не отправить их поработать малярами?

Азиат и Шарлотта рассмеялись.

Жители резиденции вереницей тянулись из Тюильри. Радуга безупречным полукругом красовалась в небе над Сеной, одним концом упираясь в музей Орсе, другим – в Лувр. В малолитражку Пьеретты весело втиснулись Люсьен, Соланж, Шарлотта, Луиза и Артюр. Остальные разместились в маленьком «Фиате-500» Симоны. Самых немощных пенсионеров усадили в такси с медицинским обслуживанием.

Радио в малолитражке по кругу повторяло специальный выпуск о красках. Показ мод мгновенно обошел все телеэкраны мира.

– Наконец каждый может нормально любоваться красками, – восторгался некий журналист.

– Он ошибается, – возмутилась Шарлотта, расправляя свое слегка примятое бумажное платье, с которым не пожелала расставаться. – Всего каких-то несколько недель назад нормальным было не видеть красок.

– И в самом деле, тот способ, которым клеил женщин Ронсар, предлагая красавице полюбоваться пурпуром розы, в последнее время был не очень-то в ходу, – весело откликнулась Соланж.

– Хуже того, наше общество стало потихоньку избегать цветов. Ложный белый покрывал почти все наши стены, а наши платяные шкафы были забиты серым, почти неотличимым от черного, – добавила Шарлотта.

В их разговор вплелась волнующая новость по радио.

«Похоже, по всему миру наблюдается странный феномен. Исторические памятники теперь станут цветными и яркими. Афинский Парфенон предстанет в красно-сине-золотой гамме. Стены Версальского дворца вернут себе оттенок яичного желтка. Только что сообщили, что Джоконду теперь не узнать. У нее розовый цвет лица, румяные щеки и светло-карие глаза, а фон, как говорят, сияет ослепительной лазурью».

– Это ее изначальные цвета! – воскликнул Артюр.

В машине все молчали, каждый пытался понять, что происходит.

– Может быть, они там и были, а вы перестали обращать на них внимание? – предположила Шарлотта.

Снова пауза.

– Ты хочешь сказать, что цвета начали потихоньку линять много лет назад, потому что на них перестали смотреть? – спросил Артюр. – То есть наша восприимчивость к цвету постепенно притуплялась? И только тогда, когда цвета исчезли совершенно, мы наконец это осознали?

– Возможно. Теперь, когда вы снова ими восхищаетесь, ваше восприятие цвета обострилось, вы видите такие же тонкие различия, как наши предки или все те животные, которые продолжали видеть цвета. Конечно, это всего лишь гипотеза, – продолжала Шарлотта. – Ученые объясняют нам, что цвета – это волны, поглощенные и обработанные нашей зрительной системой, а затем – корой головного мозга. Но, если внимательно посмотреть на те же цвета, эти волны возбуждают многие зоны нашего мозга, и последствия мы осознаем лишь частично. Цвет обладает способностью нас завораживать, изумлять, утешать, помогать взбодриться или расслабиться, он вызывает эмоции и побуждает к творчеству, тем самым воздействуя и на наше окружение. Подумайте об удовольствии, которое вы испытываете, когда вам дарят цветы и когда вы пристально рассматриваете их оттенки.

Артюр вспомнил, что Шарлотта не взяла у него цветы, но ничего не сказал.

– На латыни этимология слова «color» та же, что и у слова «celare», которое означает «скрывать», – прибавила Шарлотта. – Для того чтобы приоткрыть тайну цвета, недостаточно видеть цвета, надо еще в них всматриваться.

– Может быть, боги оскорбились из-за того, что мы перестали замечать их великолепную работу в качестве колористов. И дали нам это понять, – заявила в свою очередь Пьеретта, проехав на желтый свет – ярко-оранжевого оттенка спелого апельсина.

– Кто знает? Как бы там ни было, нам известно, что цвет – всего лишь иллюзия. Возьмите фиолетовый и красный – наиболее удаленные один от другого цвета светового спектра. Как получается, что вы воспринимаете их настолько близкими друг к другу? Ученые, исследующие нервную систему, совсем недавно поняли, что восприимчивая к фиолетовому цвету зона коры головного мозга соседствует с той, которую возбуждает красный цвет, и между ними есть легкая пористость.

– А у меня другая теория! – подхватил Артюр. – Когда изготавливают грифель для цветного карандаша, он остается белым, несмотря на пигменты, и обретает цвет только при взаимодействии с проявителем. Ты, на свой лад, развила у себя невероятную чуткость к цвету. И ты, должно быть, передала такую же чувствительность дочери. Эта ее особенность, в сочетании с унаследованным от отца даром синестезии и безупречно работающими глазами невинного ребенка, сделала Луизу проявителем цвета.

– Не знаю… Единственное, что я знаю, – нам предстоит еще многое узнать о восприятии. Возможно, когда-нибудь наука найдет всему этому рациональное объяснение.

– Вы не против, если мы сделаем крюк и проедем мимо собора Нотр-Дам? Мне так хотелось бы взглянуть, как он теперь выглядит. Согласны? – спросила Пьеретта. – Тогда поехали!

Ни одного синего мундира в поле зрения не просматривалось. Она включила указатель поворота и резко развернулась через белую линию. Малолитражка, едва не перевернувшись, каким-то чудом удержалась на всех четырех колесах.

Из новостной ленты сайта газеты lemonde.fr

Президент Французской Республики только что объявил, что день фестиваля красок Холи отныне будет праздничным днем.

* * *

Последовал обмен эсэмэсками – и вот уже все обитатели резиденции собрались на паперти собора, построенного более семисот лет назад. Они зачарованно смотрели на алые колонны обеих колоколен. Стена вокруг оконной розы окрасилась оранжевым, даря ощущение легкости и устремления ввысь. Все три резных портала теперь были полностью раскрашены с преобладанием алого и золотого. Прорези пылали огненно-красным. Чуть выше – многоцветье, двадцать восемь статуй в темно-синих, зеленых, коралловых и золотых одеяниях торжественно приглашали войти внутрь. Белый скелет собора Парижской Богоматери вновь облекся в плоть.

– Давайте войдем, – нетерпеливо предложил Люсьен, который знал, что самая прекрасная, самая впечатляющая метаморфоза ждет их внутри собора.

– Артюр, расскажи мне про краски, – взяв его за руку, попросила Шарлотта.

Едва войдя, она ощутила чуть сыроватую прохладу.

– Они везде! На всех стенах, на всех колоннах, на замковых камнях сводов, на потолках. Везде. Много оттенков синего, зеленого, желтого, оранжевого, красного и золота. И только яркие краски! Свет нереальный. Витражи так и сияют. Просто купаешься в красках.

– Как в ночном клубе?

– Дискотека несколько необычная, если говорить о декоре… Клирос окружен раскрашенными деревянными скульптурами. Ряд очень ярких эпизодов Евангелий.

– Это катехизис для тех, кто не умеет читать. В некотором роде предок комикса.

– Это комикс с куда более насыщенными цветами.

– Хорошие печатники сказали бы тебе, что их можно воспроизвести в литографии.

Артюр узнал знакомое лицо.

– Угадай, кого я вижу перед алтарем?

– Кого?

– Парижского архиепископа!

– Давай подойдем поздороваться с ним.

Шарлотта крепко взяла Артюра за руку, и они пошли по центральному проходу. Артюр был счастлив. Он уже несколько месяцев не прикасался к алкоголю и не испытывал в нем ни малейшей потребности. Несомненно, закон сообщающихся сосудов действует и для сердца и печени…

Он заметил, что все население резиденции сидит в первом ряду, на стульях, выстроенных по безупречно ровной линии. Архиепископ в ризе аметистового цвета встретил их с безмятежным видом. Шарлотта, ощутив его присутствие, в знак почтения склонила голову.

Заиграл орган, и Артюр мгновенно осознал происходящее. Он стоит напротив духовного лица перед алтарем в храме и держит за руку женщину в подвенечном платье. Это все подстроено, сказал он себе. Артюр спиной чувствовал взгляды. Все знали, что изначальные цвета появятся снова, и предусмотрели крюк через Нотр-Дам. Он смотрел на чудесный профиль Шарлотты, и та, ощутив его взгляд, подмигнула ему. Пока они все рассаживались, она водила его вокруг собора. Артюр заметил Соланж, сидящую среди жителей резиденции, она послала ему воздушный поцелуй. В следующее мгновение сбоку от него появилась Луиза, с трудом поднимая к нему маково-красную подушку размером с нее саму. На подушке покоились два кольца из светлого золота.

«А я ни о чем не догадывался, ничего не видел, вот уж кто на самом деле незрячий, – подумал Артюр. – Мое счастье, если она согласится быть моими глазами».

– Да! – воскликнул он с переполненным сердцем, в котором распускались цветы граната, опередив традиционный вопрос архиепископа, увенчанного красновато-лиловой митрой.

Благодарности

Мечтай о жизни в красках -

вот секрет счастья.

Уолт Дисней

Я благодарен

Моей жене Элоди, прекраснейшей из муз.

Моей дочери Капюсин (она в востоооооорге от этой истории, за исключением любовной сцены, которая, по словам вышеупомянутой музы, ее бы травмировала…)

Анне Павлович, которая, как и в случае с первым моим сочинением «Удивительная власть красок» (Uetonnant pouvoir des couleurs), доверилась мне и энергично и доброжелательно сделала все, чтобы эта книга встретилась со своими читателями.

Луизе Дану, моему литературному редактору, которая так талантливо заточила эти карандаши. (И, если говорить о ней, я все еще надеюсь, что когда-нибудь она перестанет одеваться в черное.)

Лингвисту Бертрану Верину, президенту федерации слепых и слабовидящих региона Лангедок-Руссильон, профессору Эрве Риалю и скульптору Дорису, чьи советы очень помогли мне погрузиться в образ слепого персонажа.

Франсуа Дюркейму, дизайнеру, которому я обязан этой прелестной обложкой, предлагающей вам ее раскрасить.

Моим первым читателям – Софи Борри, Дени Буту, Анн-Сесиль Ланшон, Бибиан Дешан, Лоре Вузелло, Анни Моллар-Дефур, Сандрине Кер-Бизо, Доротее Ротшильд, Сесиль Пиво, Эрвану Леселю и Корине Кантен, – которые подбадривали меня, что принесло мне огромное облегчение (нет ничего более томительного, чем писать роман и ждать реакции друзей).

Алену Тимси, лучшему и самому дотошному из агентов.

Паскалю Молларе, моему авейронско-японскому «брату».

Артюру и его пестрым индийским штанам.

Всем тем, кого позабыл упомянуть и кто, поскольку это близкие люди, на меня за это не обидится.

И наконец, Аделине Курсан, директору Центра перевода по Брайлю. Благодаря ей все люди, кто содействовал изданию этой книги, счастливы и горды тем, что роман прежде всего был напечатан шрифтом для слепых, для читателей, которые видят цвета только сердцем.

Примечания

1

Нет будущего» (англ.).

2

С Новым годом! (англ.)

3

Такси надо? (англ.)

4

Да (англ.).

5

Вам куда? (англ.)

6

В ваши объятия (англ.).

7

Желтый! Желтый? Желтый… (англ.)

8

Отвратительный (англ.).

9

Игра окончена (англ.).

10

О боже! (англ.)

11

Без комментариев! (англ.)

12

Розовый (англ.).

13

С днем рождения, господин президент!» (англ.)

14

Валите отсюда» или «достали» (англ.).

15

Изумительно… поразительно… великолепно… невероятно… (англ., исп., нем., швед.)

16

Обалденно! (яп.)

17

Красиво… (англ.)

18

Вы кто? (англ.)

19

Ее отец (англ.).

20

Но, пожалуйста, не переводите это… я сначала должен поговорить с ее матерью (англ.).

21

Из пьесы «Шантеклер» Эдмона Ростана. Пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник.

22

Спасибо, Аджай. Ты отличный парень. До скорой встречи в Нью-Йорке (англ.).

Content

Жан-Габриэль Косс
Цветные карандаши

Глава 1 Однажды на голубой планете…

Глава 2 В которой желтый цвет… слинял

Глава 3 День, когда все кошки серы

Глава 4 В которой деревья синие, а море желтое

Глава 5 В которой выясняется, что розовое вино на самом деле оранжевое

Глава 6 Из которой мы узнаем, что существует абсолютный голос

Глава 7 В которой пришло время открыть бутылку красного

Глава 8 В которой подтверждается что красный – теплый цвет

Глава 9 Незваный гость

Глава 10 В которой мы узнаем, что самая высокооплачиваемая уборщица парижских туалетов – никакая не женщина

Глава 11 Ночь, когда с неба сыплются дождем апельсины, бананы и яблоки

Глава 12 В которой мы узнаем, что радуга состоит из 700 тысяч цветов

Благодарности

Примечания