Колин Маккалоу

Тим

Colleen McCullough

TIM

Печатается с разрешения издательства HarperCollins Publishers и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Colleen McCullough, 1974

© Перевод. И. П. Новоселецкая, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Гилберту Х. Глейзеру,

доктору медицинских наук

и заведующему кафедрой неврологии

медицинского факультета

Йельского университета,

с благодарностью и любовью

Глава 1

В эту пятницу Гарри Маркем вместе со своей бригадой прибыл к месту работы ровно в семь утра. В кабине пикапа с ним сидел старший мастер Джим Ирвин; остальные рабочие ехали в кузове, устроившись кто как смог. Дом, который они подрядились ремонтировать, находился в пригороде Артармон на северном побережье сиднейской бухты, сразу же за заброшенным глиняным карьером. Заказ был небольшой, даже для такого мелкого подрядчика, как Гарри: от них требовалось оштукатурить бунгало из красного кирпича и к задней веранде пристроить спальную комнату. Время от времени Гарри охотно брался за подобную мелочевку, чтобы бригада не простаивала между более крупными контрактами.

Судя по приметам этого утра, выходные обещали быть жаркими и нескончаемо солнечными. Недовольно ворча, рабочие выпрыгнули из пикапа, нырнули под сень деревьев, отбрасывавших тени на ведущую к бунгало дорожку, и без всякого стеснения принялись переодеваться.

Вскоре из дома вышла хозяйка. В выцветшем розовом халате из синели по моде пятидесятых годов, шаркающей походкой она шла по двору, крепко сжимая обеими руками ночной горшок с вульгарным цветочным рисунком. Голову ее усеивали поблескивавшие на свету металлические бигуди – тоже привет из пятидесятых. Современные средства завивки миссис Эмили Паркер не признавала – еще чего!

Двор полого спускался в усыпанный гравием карьер, который некогда являлся источником сырья для производства кирпичей, а ныне служил хозяйке удобным местом, куда она каждое утро опорожняла судно. Выросшая в деревне, миссис Паркер упорно придерживалась деревенских привычек и ночью ходила исключительно на горшок.

Как только его содержимое широкой светло-янтарной дугой устремилось на дно карьера, она обратила злобный взгляд на полуголых мужчин.

– Добрый день, миссис Паркер! – крикнул Гарри. – Сегодня, думаю, закончим!

– Давно пора, лентяи! – сердито отозвалась хозяйка и, ничуть не смущаясь, зашлепала по двору к дому. – Чего мне только не приходится из-за вас терпеть! Давеча мисс Хортон сетовала, что ее красавица герань вся сплошь покрыта цементной пылью, а венерин волос засох, потому что какой-то безмозглый болван накидал ей кирпичей через забор и сломал цветок.

– Если мисс Хортон – та старая дева с вечно недовольным лицом, что живет по соседству, – тихо сказал Мик Девин Биллу Нейсмиту, – готов поспорить, кирпичи тут ни при чем: ее венерин волос засох давным-давно, потому что его никто не удобряет!

Не переставая громко ворчать, хозяйка исчезла в доме, а через несколько секунд рабочие услышали, как она энергично полощет горшок в туалете, затем спускает воду в унитазе и вешает горшок на крючок.

– Матерь божья, в карьере, наверное, трава уже зеленее, чем на лугах, – заметил Гарри осклабившимся товарищам.

– Странно, как она его еще не затопила, – ухмыльнулся Билл.

– По-моему, она слегка того, если хотите знать мое мнение, – сказал Мик. – У нее в доме два нормальных толчка, а она все в ночную вазу мочится. И это в наше-то время.

– В ночную вазу? – переспросил Тим Мелвилл.

– Да, дружище, именно так. Эта штука, которую каждый вечер ставят возле кровати, очень коварная: когда в спешке встаешь с постели, непременно попадешь в нее ногой, – объяснил Гарри и посмотрел на часы. – Так. Сейчас должна подъехать бетономешалка. Тим, ты иди встречай ее, а потом возьми из пикапа большую тачку и начинай подвозить нам раствор, ясно?

Тим Мелвилл с улыбкой кивнул и затрусил прочь.

Мик Девин, все еще размышляя о причудах хозяйки и рассеянно глядя ему вслед, вдруг расхохотался.

– О! У меня отличная идея! Слушайте, парни, во время перекура подыграйте мне, и, может, нам удастся просветить Тима насчет горшков и прочей фигни.

Глава 2

Мэри Хортон скрутила длинные, очень густые волосы в привычный пучок на затылке, для верности воткнув еще пару шпилек, и окинула взглядом свое отражение в зеркале – без радости, без сожаления и даже без особого интереса. Зеркало было хорошего качества – не льстило ей, не искажало внешность. Приглядись мисс Хортон к себе внимательнее, увидела бы невысокую коренастую немолодую женщину с гладко зачесанными назад бесцветными, как хрусталь, седыми волосами и квадратным суровым лицом с резкими, но правильными чертами. Косметикой она не пользовалась, считая, что тешить свое тщеславие – пустая трата времени и денег. Глаза темно-карие, взгляд цепкий, настороженный, придирчивый. Обычный наряд мисс Хортон, который ее коллеги воспринимали как нечто среднее между военной формой и монашеским облачением, состоял из накрахмаленной белой рубашки, застегнутой на пуговицы под самое горло, подогнанного по фигуре строгого полотняного пиджака и юбки ниже колен, широкой, чтобы не задиралась, когда садишься. На ногах – плотные компрессионные чулки и черные, со шнуровкой, туфли на массивных квадратных каблуках.

Обувь всегда была начищена до блеска; на белоснежной рубашке – ни пятнышка, ни крапинки; на безукоризненно отутюженном полотняном костюме – ни единой складки. Мэри Хортон стремилась – до одержимости – в любое время дня и ночи выглядеть безупречно. Молодая женщина, которая помогала ей по работе, клялась и божилась, что мисс Хортон, прежде чем воспользоваться туалетом, аккуратно снимает костюм и вешает на плечики, чтобы одежда не помялась.

Убедившись, что внешне она полностью соответствует собственным жестким стандартам, Мэри Хортон надела черную соломенную шляпку, быстро закрепив ее булавкой, натянула черные лайковые перчатки и принялась методично проверять содержимое своей огромной сумки: ключи, деньги, носовой платок, упаковка тампонов, ручка и блокнот, ежедневник, удостоверение личности, кредитные карты, водительские права, пропуск на автостоянку, обычные и английские булавки, коробочка с иголками и нитками, ножницы, пилка для ногтей, две запасные пуговицы для рубашки, отвертка, щипчики, кусачки, фонарик, металлическая рулетка с измерительной шкалой в сантиметрах и дюймах, коробка патронов тридцать восьмого калибра и полицейский револьвер.

Стреляла Мэри Хортон метко. Она работала в горно-металлургической компании «Констебль Стил энд Майнинг», и в ее обязанности в том числе входило ездить в банк за деньгами. Однажды она подстрелила грабителя, убегавшего с зарплатой работников компании, и с тех пор в Сиднее не было ни одного преступника, у которого хватило бы духу перейти дорогу мисс Хортон, когда та возвращается из банка. Сохраняя полнейшее самообладание, ни словом не выразив протеста, она столь спокойно отдала грабителю портфель с деньгами, что тот счел себя в полной безопасности. Но стоило ему отвернуться и броситься бежать, Мэри открыла сумку, достала револьвер, прицелилась и выстрелила ему в плечо. Сержант Хопкинс, работавший в тире полицейского управления Нового Южного Уэльса, утверждал, что с огнестрельным оружием Мэри Хортон обращается ловчее, чем Сэмми Дэвис-младший[1].

В четырнадцать лет, оказавшись предоставленной самой себе, Мэри Хортон поселилась в приюте Христианской ассоциации молодых женщин, в одной комнате с пятью другими девушками, и устроилась продавцом в универмаг «Дэвид Джонс», где проработала до окончания вечерних курсов секретарей, а в пятнадцать поступила на службу в канцелярию компании «Констебль Стил энд Майнинг» на должность машинистки. Тогда Мэри Хортон была так бедна, что из одежды имела только одну юбку и одну блузку, которые тщательно стирала каждый день, а хлопчатобумажные чулки чинила так часто, что штопки на них было больше, чем самой чулочной ткани.

Не прошло и пяти лет, как Мэри Хортон за усердие, ненавязчивый спокойный нрав и поразительный ум перевели из канцелярии на должность личного секретаря гендиректора Арчибальда Джонсона, однако первые десять лет работы в компании она продолжала жить в приюте Христианской ассоциации, латая чулки и откладывая больше, чем тратя.

Когда ей исполнилось двадцать пять, она обратилась к Арчи Джонсону за советом относительно инвестирования своих сбережений и к тридцати годам во много раз увеличила первоначальный капитал. В возрасте сорока трех лет Мэри Хортон уже жила в собственном доме в благополучном пригороде, водила старомодный, но очень дорогой британский автомобиль «бентли» с салоном из натуральной кожи и орехового дерева, владела участком земли в двадцать акров с коттеджем к северу от Сиднея и заказывала костюмы у портного, который обшивал супругу генерал-губернатора Австралии.

Она была вполне довольна собой и своей жизнью, иногда позволяла себе маленькие радости, которые обходились отнюдь не в маленькую сумму, на работе держалась особняком и вела замкнутый образ жизни. Друзей ей заменяли пять тысяч книг, стоявшие на стеллажах в библиотеке, и несколько сотен пластинок – в основном с записями произведений Баха, Брамса, Бетховена и Генделя. Она любила возиться в саду, наводить порядок в доме, не смотрела телевизор и не ходила в кино. И никогда не вступала в отношения с мужчинами и не хотела этого.

Остановившись на крыльце и рукой прикрывая глаза от слепящего солнца, Мэри Хортон с минуту оценивала состояние своего палисадника. Газон отчаянно нуждался в стрижке. Где тот поганец, которому она платила за то, чтобы он раз в две недели по четвергам подравнивал траву? Он не появлялся вот уже месяц, и еще недавно гладкий бархатный зеленый ковер теперь выглядел неухоженным. Досадно, очень досадно, посетовала про себя Мэри.

В воздухе стоял странный гул, – нечто вроде отдаленного «бум-бум-бум», – пробиравший до костей и предупреждавший бывалых сиднейцев, что сегодня их ждет очень жаркий день. На двух цветущих западноавстралийских эвкалиптах, стоявших по обе стороны от ворот, трепетали поникшие серповидные синие листья, словно деревья вздохами выражали протест против пульсирующего зноя; в удушающей массе желтых цветов на кустах акации деловито пощелкивали и трещали японские жуки. Пышные красные олеандры с обеих сторон обрамляли выложенную плиткой дорожку, которая вела от крыльца к гаражу.

Плотно сжав губы, Мэри Хортон пошла по ней, но едва поравнялась с первым восхитительно благоухающим кустом, тот взорвался таким пронзительным визгом и ором, что у нее зазвенело в ушах и закружилась голова. А потом началась дуэль, которая повторялась каждое утро и каждый вечер в летнее время года.

Поставив сумку на землю и сняв перчатки, Мэри Хортон решительным шагом направилась к аккуратно свернутому зеленому садовому шлангу, повернула до упора вентиль и принялась поливать олеандры. По мере того как кусты пропитывались влагой, шум стихал. Лишь из ближайшего к дому куста все еще доносился певучий бас цикады-хормейстера: «Брик-брик!» Покачав головой, Мэри погрозила насекомому кулаком и процедила сквозь зубы:

– Я еще до тебя доберусь, гадина!

«Бриииик!» – насмешливо проверещала в ответ цикада.

Надев перчатки и подняв сумку, в тишине и покое Мэри прошествовала к гаражу.

С подъездной дорожки было хорошо видно, в каком безобразном состоянии находится некогда симпатичное бунгало жившей по соседству миссис Эмили Паркер. Поднимая ворота гаража, Мэри неодобрительно посмотрела на беспорядок за забором и устремила взгляд на тротуар.

Тротуары Уолтон-стрит радовали глаз. Каждый представлял собой узкую бетонную дорожку, которую отделял от обочины восхитительно ухоженный широкий газон. По обеим сторонам улицы через каждые тридцать футов высились, чередуясь по цвету – белый, розовый, красный, розовый, – громадные олеандры. Деревья были гордостью местных жителей, а Уолтон-стрит почти каждый год объявляли победительницей в конкурсе на лучшую улицу, проводимом газетой «Геральд».

У одного из олеандров напротив дома Эмили Паркер стояла громоздкая бетономешалка, из которой по желобу на траву стекал серый вязкий цемент. Раствор капал с унылых окаменевших ветвей дерева, медленно заползал в неровности на газоне, образуя лужи, растекался по мощеной дорожке. Губы Мэри сжались в тонкую линию и побелели от негодования. Какой бес вселился в Эмили Паркер, заставляя ее уродовать стены своего дома этой отвратительной смесью? Впрочем, о вкусах – точнее, об отсутствии оных – не спорят, рассудила мисс Хортон.

Какой-то парень, стоя на солнцепеке с непокрытой головой, равнодушно наблюдал за осквернением Уолтон-стрит. Мэри Хортон, находившаяся от него на расстоянии двадцати шагов, вытаращила глаза от изумления.

Живи он две с половиной тысячи лет назад, Фидий и Пракситель изваяли бы с него статую величайшего Аполлона всех времен, и, вместо того чтобы стоять с отрешенным видом на тихой сиднейской улице, будучи обреченным на забвение, как всякий смертный, он жил бы вечно в плавных изгибах холодного светлого мрамора, и его каменные глаза безучастно взирали бы сверху вниз на миллионы людей, которые в восхищении проходили бы перед ним поколение за поколением.

Но он торчал здесь, на Уолтон-стрит, загаженной строительным раствором. Должно быть, это рабочий из бригады Гарри Маркема, подумала мисс Хортон, обратив внимание на рабочие шорты цвета хаки, закатанные под самые ягодицы. Кроме шорт, едва державшихся на бедрах, и толстых шерстяных носков, завернутых на тяжелые грубые ботинки, на парне больше ничего не было: ни рубашки, ни куртки.

На мгновение повернувшись к ней боком, он засверкал на солнце, словно изваяние из золота. Ноги у него имели столь красивую форму, что Мэри вообразила его бегуном на длинные дистанции. В сущности, он и был сложен как легкоатлет: высокий, стройный, грациозный, с широкими плечами и грудью и узкими бедрами.

А лицо! Лицо его было само совершенство. Нос короткий и прямой, высокие скулы резко очерчены, мягкий изгиб губ. Левую щеку почти у самого уголка рта прорезала тонкая морщинка, которая придавала лицу выражение печали, детской невинности и растерянности. Волосы, брови и ресницы цвета спелой пшеницы божественно золотились на солнце, а глаза были синие-синие, как васильки.

Заметив, что она наблюдает за ним, парень радостно ей улыбнулся, и от его улыбки у Мэри Хортон перехватило дыхание. Она судорожно вздохнула и как сумасшедшая кинулась к своей машине, с ужасом осознавая, что ее заворожила его исключительная красота.

Воспоминание о юноше не отпускало мисс Хортон ни на минуту, пока она еле тащилась до делового центра в северной части Сиднея, где располагалось сорокаэтажное административное здание компании «Констебль Стил энд Майнинг». Как Мэри ни старалась сосредоточиться на дорожном движении и предстоящих событиях дня, ей не удавалось выбросить его из головы. Будь он смазливым молодым человеком, брутальным самцом или писаным красавцем, она с легкостью забыла бы его, как благодаря самодисциплине научилась забывать все нежеланное и нарушающее душевный покой.

О боже, до чего же он прекрасен: изумительно, ошеломляюще прекрасен!

Эмили Паркер говорила, что сегодня строители должны закончить ремонт. При воспоминании об этом Мэри показалось, что все вокруг, окутанное дрожащим мерцающим знойным маревом, немного потускнело.

Глава 3

После отъезда Мэри Хортон цикада-хормейстер из своего олеандрового куста испустила низкое резонирующее «бри-и-ик», и ей тотчас же ответила дива-сопрано, прятавшаяся в ветвях соседнего куста. Один за другим к ним стали присоединяться теноры, контральто, баритоны, другие сопрано. Вскоре палящее солнце зарядило их радужные зеленые тельца столь неуемной певческой энергией, что пытаться вести беседу, стоя в шаге от кустов, было бесполезно. Оглушающий хоровой стрекот распространялся вширь и ввысь, перекрывая пощелкивание японских жуков, возносился к эвкалиптам, летел через забор к олеандрам, высившимся вдоль тротуаров на Уолтон-стрит, и камфорным лаврам, разделявшим дворы Мэри Хортон и Эмили Паркер.

Строители едва ли замечали пение цикад, пока им не пришлось перекрикиваться друг с другом. Они трудились в поте лица: мастерками черпали цементный раствор из большой кучи, которую постоянно пополнял Тим Мелвилл, и бросали его на щербатую стену бунгало хозяйки. Пристройка была закончена; оставалась только финишная отделка. Голые спины рабочих ритмично нагибались и выпрямлялись, солнце жарило тела; пот высыхал прежде, чем успевал каплями проступить на бархатистой загорелой коже. Билл Нейсмит наносил цемент на кирпичи. Мик Девин равномерно распределял раствор по поверхности. Джим Ирвин, балансируя на шатких лесах, следом за ним круговыми движениями разглаживал сырую штукатурку, избавляясь от мелких неровностей. Гарри Маркем, руководивший работами, посмотрел на часы и окликнул Тима:

– Так, приятель, иди-ка в дом и спроси у хозяйки, можно ли вскипятить воду. Ясно?

Тим оставил тачку на дорожке, взял жестяной котелок, коробку с посудой и провизией и ногой стукнул в дверь черного хода.

Минутой позже за москитной сеткой нарисовался темный силуэт миссис Паркер.

– А, это ты, лапушка? – произнесла она, отворяя дверь. – Входи, входи! Наверное, хочешь, чтобы я чайник вскипятила для тех противных бездельников, что возятся на улице, да?

Закурив сигарету, она искоса посмотрела на Тима, а тот стоял и моргал, пытаясь привыкнуть к сумраку после яркого солнечного света.

– Да, будьте добры, миссис Паркер, – учтиво ответил Тим с улыбкой.

– Что ж, ладно. Впрочем, полагаю, ничего другого мне не остается, да? Если я хочу, чтобы ремонт был закончен до выходных. А ты, лапушка, присаживайся. Посиди, пока чайник греется.

Миссис Паркер зашлепала по кухне. На ней было хлопчатобумажное платье с узором из лиловых и желтых фиалок. На голове невообразимо курчавились завитые седые волосы.

– Хочешь печенюшку, лапушка? – спросила она, протягивая Тиму банку с печеньем. – Шоколадные. Очень вкусные.

– Да, спасибо, миссис Паркер. – Улыбаясь, Тим запустил руку в банку и взял одно облитое шоколадом печенье.

Хозяйка забрала у него котелок и сыпанула туда добрую четверть фунта заварки. Тим все это время молча сидел на стуле. Когда чайник закипел, хозяйка наполнила котелок до половины кипятком и снова поставила греться воду. Тим выставил на кухонный стол эмалированные кружки, бутылку молока и банку с сахаром.

– Ну-ка, детка, вытри руки о полотенце, как хороший мальчик, – попросила хозяйка, заметив, что Тим испачкал шоколадом край стола.

Она подошла к двери, выходившей во двор, высунула голову и крикнула во все горло:

– Пере-кур!

Тим налил себе чаю без молока и положил в кружку так много сахара, что черная как уголь, жидкость выплеснулась на стол.

– Да что ж ты за свинтус такой! – закудахтала миссис Паркер и снисходительно улыбнулась. – От твоих дружков я бы этого не потерпела, но ты ведь не специально, да, лапушка?

Тим тепло улыбнулся ей, взял кружку и вышел на улицу, а остальные рабочие начали заходить на кухню.

Они перекусывали за домом, в тенистом местечке, которое находилось сравнительно далеко от мусорных баков, и мух там было мало. Держа в одной руке кружку с чаем, в другой – бумажный пакет с едой, рабочие сидели на импровизированных скамейках, сложенных из кирпичей, с наслаждением вытянув ноги и отмахиваясь от мух. Над ними нависали ветви камфорных лавров, разделявших участки мисс Хортон и миссис Паркер. В их густой тени приятно было передохнуть после работы под палящим солнцем.

Рабочий день начинался в семь и заканчивался в три часа, поэтому обычно в девять рабочие устраивали получасовой перерыв, который называли перекуром, а в половине двенадцатого наступало время обеда. Поскольку занимались они тяжелым физическим трудом, аппетит у всех был отменный, хотя на их сухощавых мускулистых фигурах это никак не отражалось. Каждый вставал в половине шестого утра, завтрак, как правило, состоял из горячей овсянки, жареных отбивных или яичницы из двух-трех яиц с колбасой, нескольких чашек чая и тостов. В девять они ели домашние бутерброды и пирог, на обед – двойную порцию того же самого. После полудня работали без перерывов, а в три заканчивали. Побросав рабочие шорты в небольшие коричневые сумки, удивительно похожие на медицинские саквояжи, мужчины снова облачались в рубашки с открытым воротом и тонкие хлопчатобумажные брюки и спешили в паб. Поход в паб был кульминацией каждого дня. В шумной атмосфере увеселительного заведения с интерьером, как в общественном туалете, они расслаблялись – опираясь ногами на подножку барного стула, пили пенящееся пиво, переливавшееся через края их пол-литровых кружек, травили байки с приятелями и другими посетителями, безнадежно флиртовали с неприступными официантками. После этого возвращение домой, к мелочам семейной жизни, приносило сплошное разочарование.

Сегодня утром, отдыхая во время перекура, мужчины были как-то необычайно возбуждены, словно чего-то ждали. Мик Девин и его закадычный дружок Билл Нейсмит устроились бок о бок у высокого штакетника; у их ног стояли кружки, на коленях были разложены бутерброды. Гарри Маркем и Джим Ирвин сидели к ним лицом. Тим занимал место ближе к задней двери – на тот случай, если его попросят что-нибудь принести из дома. Как самый младший, в бригаде он находился на положении мальчика на побегушках, а по документам официально числился разнорабочим. С Гарри он работал десять из своих двадцати пяти лет, и тот ни разу не повысил его в должности.

– Эй, Тим, с чем у тебя сегодня бутерброд? – спросил Мик, подмигивая остальным.

– Ну ты даешь, Мик. С джемом, как всегда, – ответил Тим, показывая поджаренный белый хлеб, по краям которого стекал густой янтарный джем.

– Что за джем? – допытывался Мик, без энтузиазма глядя на свой сандвич.

– Абрикосовый, наверное.

– Хочешь поменяться? У меня с колбасой.

– С колбасой! – просиял Тим. – С колбасой я люблю! Давай!

Обмен состоялся. Мик впился зубами в бутерброд с абрикосовым джемом. Тим, не замечая ухмылок товарищей, быстро уплетал сандвич Мика. Ему оставалось сунуть в рот последний кусок, как вдруг Мик, у которого тряслись плечи от едва сдерживаемого хохота, схватил его за запястье.

Синие глаза с детским недоумением и испугом вопрошающе воззрились на Мика; горестный рот безвольно приоткрылся.

– Ты чего, Мик? – удивился Тим.

– Ну ты, приятель, и жрать горазд. Как тебе мой сандвич с колбасой? Или слупил и даже вкуса не успел почувствовать, а?

Тим закрыл рот, и его левую щеку снова прорезала тонкая морщинка. Он в замешательстве смотрел на Мика, предчувствуя недоброе.

– Да нормальный сандвич, Мик, – медленно произнес Тим. – Вкус немного другой, а так нормальный.

Мик захохотал, а в следующее мгновение уже все корчились и плакали от смеха, от рези в боках сгибаясь в три погибели, хватая воздух ртами.

– Черт, Тим, ну ты полный дебил! Гарри считает, что ты стоишь шестьдесят центов, а я ему сказал, что цена тебе не больше десяти, и сегодняшний случай подтверждает, что я прав. Больше десяти ты не стоишь, чувак!

– Да что случилось-то? – растерянно спросил Тим. – Что я сделал? Мик, я и сам знаю, что мне мозгов не хватает. Честно!

– Тим, если колбаса в твоем сандвиче на вкус не колбаса, на что она похожа? – скалился Мик.

– Ну, не знаю… – Натужно соображая, Тим сдвинул золотистые брови. – Не знаю! Просто другая на вкус, и все.

– Так посмотри, что у тебя в хлебе лежит, да повнимательней.

Тим суетливо раздвинул две половинки недоеденного сандвича. Последний кусок колбасы, на вид склизкий и липкий по краям, был расплющен до неузнаваемости.

– Понюхай! – велел Мик. Отирая слезы тыльной стороной ладони, он окинул взглядом своих безудержно хохочущих дружков.

Тим поднес остатки сандвича к носу, ноздри его затрепетали. Опустив руку, он недоуменно уставился на товарищей по бригаде.

– Я не знаю, что это, – жалобно произнес Тим.

– Экскремент это, бестолочь! – с отвращением выпалил Мик. – Черт, ну ты и тупица! Так и не понял, что это, даже после того, как понюхал?

– Экскремент? – повторил Тим, таращась на Мика. – Что такое «экскремент», Мик?

Все снова покатились со смеху, а Тим держал кончиками пальцев остатки сандвича терпеливо ждал, когда кто-нибудь немного успокоится и ответит на его вопрос.

– Экскремент, малыш Тим, это большой жирный кусок говна! – завывая от хохота, объяснил Мик.

Тим содрогнулся и судорожно сглотнул, в ужасе отшвырнув хлеб. Съежившись, он нервно потирал руки. Остальные отскочили от него подальше, думая, что Тима сейчас стошнит. Но его не стошнило – он просто сидел и смотрел на них, объятый горем.

История повторялась. Над ним все смеялись, потому что он совершил глупость. Только Тим не понимал, что это была за глупость, что в ней было смешного. Отец сказал бы, что нужно «соображать», что бы это ни значило. Но он не «соображал» – просто с удовольствием съел сандвич с колбасой, которая оказалась вовсе не колбасой. Кусок говна, объяснили они. Но откуда ж ему знать вкус говна, если раньше он его никогда не пробовал? Что их так развеселило? Жаль, что он не знает. А Тим очень хотел бы знать, понимать их шутки, смеяться вместе с ними. Его всегда безмерно печалило, что он не в состоянии ничего понять.

Широко распахнутые синие глаза наполнились слезами, лицо исказилось в душевной муке, и он заревел в голос, как ребенок.

– Будьте вы прокляты, мерзавцы, жуки навозные! – заорала хозяйка, словно фурия вылетев из дома в своем домашнем платье, на котором колыхались желто-лиловые фиалки. Она подошла к Тиму, взяла его за руки и заставила подняться с кирпичей, бросая гневные взгляды на посерьезневших рабочих. – Пойдем, лапушка, пойдем в дом. Я угощу тебя вкусненьким, чтобы заесть эту гадость, – утешала она Тима, похлопывая его по рукам и поглаживая по голове. – А вы, негодники, – зашипела она на рабочих, – надеюсь, провалитесь в преисподнюю! – И остановила на Мике столь злобный взгляд, что тот попятился. – На кол вас надо посадить да плетьми выпороть, чтоб впредь неповадно было. Нелюди проклятые! Принимайтесь-ка лучше за работу. Гарри Маркем, не доделаете все сегодня, значит, вообще не закончите! Потому что видеть я вас здесь больше не хочу!

Причитая, она повела Тима в дом. Остальные рабочие молча смотрели друг на друга.

– Чертовы бабы! – наконец произнес Мик, пожимая плечами. – Хоть бы у одной было чувство юмора. В жизни такой не встречал. Ладно, давайте за дело. Сегодня нужно закончить. Мне тоже здесь все обрыдло.

Миссис Паркер привела Тима на кухню и усадила на стул.

– Эх ты, бедняжка, глупенький, – приговаривала она, подходя к холодильнику. – И почему мужичью так нравится дразнить дурачков и собак. Ишь развеселились: гогочут, улюлюкают. Очень смешно! Испечь бы им шоколадный торт да сдобрить его дерьмом. Посмотрела бы я, как бы они тогда смеялись. Тебя вон бедняжку даже не стошнило, а они бы целый час блевали, герои! – Миссис Паркер оглянулась на Тима, и ее лицо смягчилось. Он все еще плакал, икая и жалобно шмыгая носом. – Ну все, будет, будет! – Она достала из коробки салфетку и взяла Тима за подбородок. – Сморкайся, глупыш!

Тим повиновался, после чего миссис Паркер принялась вытирать ему лицо.

– Ах, ах, какое добро зря пропадает! – говорила она, рассматривая его. Потом бросила грязную салфетку в мусорное ведро и пожала плечами. – Увы, такова жизнь. Никому не дано иметь все, даже самым важным и лучшим из нас, верно, лапушка? – Старческой костлявой рукой она потрепала Тима по щеке. – А теперь, лапушка, скажи, что тебе больше по вкусу – мороженое с шоколадным сиропом или большой кусок пудинга с джемом и холодным банановым кремом?

Тим перестал шмыгать носом и расплылся в лучезарной улыбке.

– Мне, пудинг, пожалуйста, миссис Паркер! Я обожаю пудинг с джемом и холодным банановым кремом. Это мой любимый!

Она села за кухонный стол напротив Тима, и, наблюдая, как он ложкой запихивает в рот большие куски пудинга, журила его за то, что он ест слишком быстро и не следит за своими манерами.

– Ешь с закрытым ртом, лапушка. Нельзя никому показывать, как ты пережевываешь пищу, – это неприлично. И локти со стола убери, будь умницей.

Глава 4

В половине седьмого вечера Мэри Хортон поставила автомобиль в гараж. Она до того вымоталась, что, пока шла к дому, у нее дрожали коленки. Целый день Мэри изнуряла себя работой, так что сумела заглушить все чувства, кроме усталости. Ремонт у миссис Паркер, по-видимому, был завершен: от кладки из красного кирпича не осталось и следа, стены покрывала сырая серо-зеленая штукатурка. Когда Мэри закрывала входную дверь, зазвонил телефон. Она бросилась к аппарату.

– Мисс Хортон, вы дома? – проскрежетала в трубку соседка. – Милочка, это Эмили Паркер. Не могли бы вы оказать мне услугу?

– Конечно.

– Мне нужно уйти. Сын только что позвонил с центрального вокзала, я должна его встретить. Строители закончили ремонт, но во дворе остался мусор. Гарри обещал позже подъехать и навести порядок. Присмотрите за домом, пожалуйста, ладно?

– Непременно, миссис Паркер.

– Спасибо, милочка. До завтра.

Мэри раздраженно вздохнула. Ей хотелось только одного – сесть в мягкое кресло у большого окна, задрать ноги и, потягивая херес, почитать «Сидней морнинг геральд», как обычно по вечерам. Она прошла через гостиную к домашнему бару, открыла шкафчик. Стеклянная посуда у нее была изысканно красивая – уотерфордский хрусталь. Мэри взяла с полированной полки бокал на длинной ножке. Она предпочитала полусладкий херес, который обычно смешивала в равных долях с амонтильядо, а сверху добавляла приторно сладкий херес. Закончив ритуал, с бокалом в руке Мэри прошла на заднюю террасу.

Ее дом был спроектирован интереснее бунгало миссис Паркер. Вместо традиционной веранды на небольшом, футов пятнадцать, возвышении располагалось просторное патио, вымощенное плитами из песчаника, которое с трех сторон уступами спускалось к газону. В жаркие часы лета в этом чудесном внутреннем дворике было очень прохладно – благодаря решетчатому навесу, увитому виноградником и глицинией. Летом Мэри под этим густым зеленым пологом спасалась от солнца; зимой – грелась под балдахином из голых узловатых ветвей, сквозь которые сочились теплые солнечные лучи. Весной над патио стелился изумительный ковер с лиловыми кистями глицинии; поздним летом и осенью с решетки свисали тяжелые гроздья столовых сортов винограда – красные, белые, фиолетовые.

Мэри бесшумно ступала по плиткам в своих начищенных черных туфлях. Походка у нее была крадущаяся, ибо она любила незаметно приближаться к людям, чтобы успеть рассмотреть их до того, как они увидят ее. Порой полезно было застать кого-то врасплох.

Дальний конец патио ограждала выкрашенная в белый цвет ажурная железная балюстрада с кованым узором в виде виноградных лоз. С обеих сторон от нее шли лесенки, ведущие на широкий газон внизу. Поставив бокал на перила, Мэри устремила взгляд во двор миссис Паркер.

Солнце опускалось к горизонту, и будь Мэри из тех людей, которых трогает красота, у нее захватило бы дух от открывшегося зрелища. Между ее террасой и Голубыми горами, вздымавшимися на удалении двадцати миль, ничто не мешало ее взору, и даже холмы Райда не портили панораму, а скорее подчеркивали ее очарование. Днем воздух раскалился до сорока градусов, к вечеру прохладнее не стало, и на небе не было ни облака – прекрасный финал угасающего дня. Цвет заходящего солнца, насыщенно-желтый, пронизанный бронзой, был восхитителен, он придавал зелени еще более густой оттенок, все остальное покрывая янтарным блеском. Прикрывая ладонью глаза от солнца, Мэри скользила взглядом по двору миссис Паркер.

Парень, которого она видела утром, поднимая мучнистое облако, сметал цементную пыль к груде строительного мусора. Нагнув золотистую голову, он весьма сосредоточенно выполнял простую работу, словно ему нравилось делать все, даже это, с полной самоотдачей. Он по-прежнему был полуобнажен и все так же красив – может, в лучах заката даже еще красивее, чем утром, в ярком свете дня, от которого резало глаза. Мэри, забыв про коктейль, наблюдала за ним, не осознавая, что ею овладело чувство, совершенно чуждое ее натуре. Не испытывая ни стыда, ни замешательства, она просто смотрела на него.

Закончив мести, парень поднял голову и, заметив Мэри, радостно махнул ей рукой, а затем скрылся из виду. Она вздрогнула, но в ту же секунду, не отдавая себе отчета, поспешила к камфорным лаврам, высившимся между участками, и скользнула в дыру в штакетнике.

Парень, очевидно, выполнил все, что ему было поручено, потому как в руке держал сумку, из которой доставал обычную одежду.

– Привет, – поздоровался он, улыбаясь без тени смущения, словно не догадывался о том, как красив и какое впечатление его красота неизменно производит на окружающих.

– Привет, – без улыбки ответила Мэри.

Внезапно ее рука стала мокрой. Она опустила глаза и увидела, что опрокинула бокал.

– У вас пролилось, – заметил парень.

– Ой, и правда. Вот растяпа, да? – отважилась прокомментировать она, силясь придать лицу шутливое выражение.

На это он не нашелся что сказать, но по-прежнему, улыбаясь, смотрел на нее с дружелюбным интересом.

– Хотите немного подзаработать? – наконец спросила Мэри, пытливо глядя на него.

– У? – В лице парня появилась озадаченность.

Она покраснела, в ее темных глазах засквозила ирония.

– У меня газон зарос травой, а человек, которого я наняла ее стричь, уже месяц носу не кажет. Вряд ли я снова его увижу. А я очень горжусь своим садом и не люблю, когда он неухожен, но теперь трудно найти человека, который согласился бы стричь траву. Вот я и подумала: раз вы в пятницу работаете сверхурочно, возможно, вам нужны деньги. Не смогли бы вы прийти сюда завтра и привести в порядок мой газон? У меня есть газонокосилка, так что это скорее вопрос времени, а не физических усилий.

– У? – повторил он, все еще улыбаясь, но уже не так широко.

Мэри в нетерпении передернула плечами.

– Господи боже мой! Нет желания работать, так прямо и скажите. Я просто хочу знать, согласны вы завтра прийти сюда и подстричь траву или нет. Я заплачу больше того, что вам платит мистер Маркем.

Парень подошел к дыре в штакетнике и с любопытством заглянул к ней во двор, потом кивнул.

– Да, зарос газон. Я мог бы его подстричь для вас.

Мэри вернулась на свой участок и повернулась к нему лицом.

– Спасибо. Я вам очень признательна. Поверьте, вы не пожалеете. Завтра утром подходите к задней двери, и я объясню, что делать.

– Хорошо, миссис, – со всей серьезностью ответил парень.

– Вы не хотите узнать, как меня зовут? – спросила Мэри.

– Хочу, наверное, – улыбнулся он.

Насмешливое выражение, не сходившее с его лица, задело ее за живое.

– Я мисс Хортон! – резким тоном представилась она, снова покраснев. – А вас как зовут, юноша?

– Тим Мелвилл.

– Что ж, мистер Мелвилл, жду вас завтра утром. Спасибо. Всего доброго.

– До свидания, – попрощался он улыбаясь.

Поднявшись на террасу, Мэри бросила взгляд на двор миссис Паркер. Парня уже и след простыл. Хереса тоже не было. Его остатки вылились, когда она, стремясь поскорее спрятаться от взгляда его невинных синих глаз, в рассеянности опрокинула бокал.

Глава 5

Паб при отеле «Взморье» среди жителей Рэндвика слыл популярнейшим питейным заведением. Сюда стекался народ со всех районов большого пригорода – из самого Рэндвика, а также из Куджи, Кловелли и даже Марубры. Здесь подавали восхитительно холодное и вкусное пиво и было где разгуляться. Чем бы ни была вызвана популярность паба, со дня своего открытия он не знал отбоя от посетителей, и всегда в его стенах царили шум и гвалт. Здание в несколько этажей с кипенно-белыми стенами и рядом арок по фасаду, как в Альгамбре, напоминало огромную гасиенду. Отель стоял на высоте двухсот футов над уровнем океана, до которого было меньше полумили, и с него открывался великолепный вид на берег Куджи – один из небольших пляжей в восточных предместьях Сиднея. Большинство посетителей паба пили пиво на длинной красной веранде, которую после трех часов дня накрывала густая тень. Жаркими вечерами это был идеальный уголок для отдыха, потому как солнце опускалось за холм позади отеля, а со стороны сверкающей синевы Тихого океана дул освежающий бриз.

Рон Мелвилл, стоя на веранде с двумя закадычными приятелями, постоянно поглядывал то на часы, то на берег внизу. Тим опаздывал. Уже почти восемь, а он должен был подъехать не позже половины седьмого. Рон не беспокоился – им скорее владело раздражение, ибо за долгие годы он усвоил, что тревожиться за Тима – это верный способ заработать преждевременный инфаркт.

Короткие сиднейские сумерки быстро сгущались. Высокие араукарии, что стояли вдоль набережной, из темно-зеленых превращались в черные. Начинался прилив, волны прибоя с громким ревом набегали далеко в глубь пологого берега и оставляли после себя пелену пены на белом песке; тени удлинялись. Автобусы следовали по склону холма, вдоль прибрежного парка и останавливались на углу далеко внизу. Рон увидел, как там с визгом остановился очередной автобус, и заскользил взглядом по выходившим из него пассажирам, высматривая пшеничную макушку Тима, которую не спутаешь ни с какой другой. Заметив ее, он тотчас же отвернулся.

– Тим приехал. Пожалуй, пойду возьму ему пива. Еще по кружке? – спросил он как бы невзначай.

К тому времени, когда он вернулся на веранду, уже зажглись уличные фонари. Тим стоял рядом с его дружками и улыбался им во весь рот.

– Привет, пап, – с улыбкой сказал он.

– Привет, привет. Где тебя носило? – угрюмо осведомился Рон.

– Одну работу пришлось доделывать. Гарри не захотел возвращаться туда в понедельник.

– Что ж, деньги за сверхурочку не помешают.

– Мне еще одну работу предложили, – важно доложил Тим, взяв у отца кружку и одним глотком осушив ее. – Ой как здорово! Пап, можно еще?

– Подожди минутку. Что за работа?

– А, ты про это! Леди из соседнего дома хочет, чтобы завтра я подстриг у нее траву.

– Из какого соседнего дома?

– Ну, рядом с тем, где мы сегодня были.

– Тим, – фыркнул Керли Кэмпбелл, – а ты не спросил, где ей постричь траву: внутри или снаружи?

– Заткнись, Керли! Совсем, что ли, придурок? – раздраженно рявкнул Рон. – Знаешь ведь, что Тим таких шуток не понимает!

– Трава у нее высокая выросла, нужно подстричь, – объяснил Тим.

– Ты сказал, что поможешь, да, Тим? – уточнил Рон.

– Да, завтра утром. Она обещала заплатить, и я подумал, что ты не станешь возражать.

Рон цинично смотрел на изысканно красивые черты сына. Если та леди, о которой идет речь, имеет виды на Тима, через пять минут общения с ним она про это забудет. Обычно, как только выяснялось, что Тим недоумок, женщины быстро теряли к нему интерес, но если это их не отталкивало, то очень скоро убеждались, что пытаться соблазнить Тима – пустая затея, поскольку он не представлял, зачем нужны женщины и что с ними делать. Рон научил сына ретироваться в ту же минуту, как женщина начинала проявлять признаки чрезмерного волнения или принималась флиртовать с ним. Тим от природы был пуглив, и ему можно было внушить страх к чему угодно.

– Пап, можно еще пива? – снова попросил Тим.

– Можно, сынок. Иди и скажи Флорри, чтоб налила тебе кружку. Ты это заслужил.

Керли Кэмпбелл и Дейв О’Брайен провожали Тима взглядами, пока его высокая стройная фигура не скрылась из виду.

– Черт возьми, Рон, мы с тобой знакомы двадцать лет, – произнес Керли, – а я так и не соображу, от кого Тиму досталась такая внешность.

– Не ты один – я тоже, – усмехнулся Рон. – Наверное, от какого-то предка, о котором мы и слыхом не слыхивали.

Около девяти отец и сын Мелвиллы покинули паб и быстрым шагом пошли мимо стадиона «Куджи» и стоявших в ряд ярко освещенных магазинчиков, увеселительных заведений и винных баров в дальнем конце парка. Рон вел сына коротким путем, чтобы праздношатающиеся проститутки, пожиравшие Тима алчными взглядами, не вздумали пристать к нему.

Дом Мелвиллов находился на Серф-стрит, но не в элитарном районе на вершине холма, где жил жокей Нобби Кларк, а в долине внизу. Они с легкостью преодолели склон, даже не сбив дыхание, поскольку оба работали строителями и находились в отличной физической форме, и свернули к самому обычному кирпичному дому на две семьи.

Женская половина Мелвиллов давно поужинала, но едва Рон и Тим вошли в дом через заднюю дверь, из гостиной на кухню вышла их встречать Эсме Мелвилл.

– Ваш ужин давно остыл, – заявила она без особого негодования.

– Ой, да ради бога, Эс. Ты всегда так говоришь, – улыбнулся Рон, усаживаясь за стол. – Что на ужин?

– Можно подумать, тебе не все равно, когда ты накачан пивом, – ответила Эсме. – Сегодня пятница, балбес. А что ты всегда ешь по пятницам, а? Я купила у Даго рыбу с жареным картофелем – как обычно.

– Здорово! Рыба с картошкой! – воскликнул Тим, расплывшись в улыбке. – Мам, я люблю рыбу с картошкой!

Мать с нежностью посмотрела на сына и взъерошила его густые волосы – единственное проявление ласки, на которое он мог рассчитывать с ее стороны.

– Что бы я тебе ни дала, милый, ты всегда говоришь, что это твое любимое. Ладно, ешьте.

Она со стуком поставила перед мужчинами тарелки с жирной рыбой, зажаренной в кляре, и мягким, на вид совершенно нехрустящим картофелем фри, а сама вернулась в гостиную – по телевизору шла очередная серия «Улицы Коронации», которую показывали уже в энный раз. Эсме обожала этот сериал про жизнь английского рабочего класса. Сидя перед телевизором, она думала про свой большой красивый дом с садом, про хорошую погоду, про теннис и пляж и от всего сердца жалела обитателей улицы Коронации. Если уж быть представителем рабочего класса, то только в Австралии.

Тим не сказал родителям про сандвич с дерьмом, потому что уже напрочь забыл про него. Умяв рыбу с картошкой, они с отцом оставили пустые тарелки на столе и прошли в гостиную.

– Все, Эс, твое время вышло, – заявил Рон, переключая канал. – Сейчас по программе обзор крикетных матчей.

– Лучше б ты погулял чуток дольше, – вздохнула жена. – Тогда бы я посмотрела какой-нибудь фильм с Джоан Кроуфорд или еще что. А то сплошной спорт, спорт, спорт!

– Вот если Тим будет почаще брать подработку, я куплю тебе второй телевизор. – Рон скинул ботинки и вытянулся на диване во весь рост. – Где Дони?

– Наверное, с каким-нибудь парнем гуляет.

– С кем на этот раз?

– Откуда ж мне знать, милый? За нее я не волнуюсь. Она у нас умница, в обиду себя не даст.

Рон взглянул на сына.

– Эс, ну вот скажи: почему жизнь так несправедлива? У нас с тобой самый красивый парень во всем Сиднее, а толку с него? Только и способен что имя свое написать да до десяти сосчитать. И возьми Дони – умница, каких свет не видывал. Особо не учится, а университет может окончить с отличием.

Эсме, взяв вязанье, с грустью посмотрела на мужа. Бедняга Рон все понимал, но по-своему был добр к Тиму: опекал его, но не ходил за ним по пятам и не относился к нему как к ребенку. Разве он не брал его с собой пиво пить? Разве он не настоял, чтобы Тим зарабатывал на жизнь, как любой нормальный человек? Так и должно быть, ведь они с мужем уже не молоды: Рону почти семьдесят, она всего на полгода моложе. Потому Тим и родился дурачком, объяснили ей доктора. Сейчас ему двадцать пять, он их первенец. Им с Роном было далеко за сорок, когда она его родила. Доктора сказали, это как-то связано с увяданием яичников и с тем, что они долго пребывали в бездействии. А годом позже на свет появилась Дони, абсолютно нормальная. Так и бывает, подтвердили доктора. У женщины, которая начала рожать после сорока, первый ребенок самый проблемный.

Эсме остановила взгляд на сыне. У Тима было свое кресло, в котором он сейчас и сидел. Оно стояло рядом с телевизором: Тиму, как и всякому ребенку, хотелось буквально «залезть» в экран. Вон он сидит, думала Эсме, самый очаровательный, самый чудесный мальчик на свете, с сияющими глазами аплодирующий игрокам. Она вздохнула и, наверное, уже в миллионный раз задалась вопросом, что будет с Тимом, когда ее и Рона не станет. Разумеется, Дони придется его опекать. Она преданно любит брата, но ведь рано или поздно ей надоест учиться и она решит выйти замуж, а пожелает ли ее муж держать в своей семье такого, как Тим? Эсме сильно в этом сомневалась. Кому охота возиться со взрослым пятилетним ребенком, если он не твоя плоть и кровь?

Глава 6

Субботний день выдался таким же ясным и жарким, как и пятница, и Тим отправился в Артармон в шесть часов утра, одетый в футболку, строгие шорты и гольфы. Мать всегда следила, чтобы он был одет опрятно и имел в сумке чистые рабочие шорты, готовила ему завтрак, давала с собой сверток с едой на день и не отпускала из дому, не убедившись, что у него при себе достаточно денег, чтобы избежать любых возможных затруднений.

В семь часов Тим постучался в дом Мэри Хортон, которая еще крепко спала. Надев темно-серый халат поверх скромной пижамы из белого хлопка, босая, она зашлепала к двери, в раздражении убирая назад падавшие на лицо волосы.

– Бог мой, вы всегда являетесь в семь утра? – проворчала она, моргая, чтобы прогнать остатки сна.

– В это время мне положено приступить к работе, – ответил Тим с улыбкой.

– Ладно, раз уж вы здесь, покажу вам, что делать, – решила Мэри и, пройдя через патио, направилась к маленькой папоротниковой оранжерее.

Тим последовал за ней.

На самом деле под оранжерею было замаскировано хранилище садового инвентаря, инструментов и удобрений. Сразу же за дверью стоял аккуратно припаркованный садовый мини-трактор. Он был накрыт брезентом – на тот случай, если крыша прохудится. Но крыша, разумеется, не протекала, ведь строение принадлежало Мэри Хортон.

– Вот трактор, косильная дека к нему уже прикреплена. Сумеете им управлять?

Тим снял с трактора брезент и с любовью погладил его блестящую поверхность.

– Красивый!

Мэри подавила раздражение.

– Красивый или нет, работать на нем вы сможете, мистер Мелвилл?

– Конечно! Папа говорит, с техникой я очень хорошо управляюсь.

– Это радует, – язвительным тоном прокомментировала Мэри. – Мистер Мелвилл, вам еще что-то нужно?

Тим уставился на нее в изумлении.

– Почему вы зовете меня мистером Мелвиллом? Мистер Мелвилл – это мой отец. А я просто Тим.

«Боже! Совсем как ребенок!» – воскликнула про себя Мэри, а вслух сказала:

– Что ж, тогда приступайте. Если что-то понадобится, стукните в заднюю дверь.

– Хорошо, миссис! – с готовностью пообещал Тим улыбаясь.

– Я вам не миссис! – вспылила Мэри. – Меня зовут Хортон, мисс Хортон!

– Хорошо, мисс Хортон, – поправился Тим, ничуть не смутившись.

Когда Мэри вернулась в дом, сна уже не было ни в одном глазу, и она отмела всякую мысль о том, чтобы еще пару часов поваляться в постели. С минуты на минуту затарахтит трактор. Какой уж тут сон! Даже в самую сырую и жаркую погоду в доме, оборудованном системой центрального кондиционирования, всегда было прохладно и сухо, но Мэри, сделав тост с чаем, решила, что ей будет приятнее позавтракать на террасе, откуда она сможет присмотреть за новым садовником.

Она привела себя в порядок и облачилась в домашнюю униформу выходного дня – простое темно-серое идеально отглаженное хлопчатобумажное платье. Волосы, которые на ночь она заплетала в длинную косу, были собраны в узел на затылке. Мэри никогда не носила ни тапочек, ни сандалий даже на своем загородном участке близ Госфорда: как только вставала с постели, надевала компрессионные чулки и черные туфли.

Мэри расположилась у балюстрады за железным столиком, выкрашенным в белый цвет, и налила себе чашку чая. Газонокосилка монотонно жужжала уже минут двадцать. Тим стриг траву в дальнем конце участка, за которым начинался глиняный карьер. Действовал он неторопливо, методично, как, наверное, трудился под началом Гарри Маркема: закончив одну полосу, слезал с трактора, чтобы убедиться, что следующая полоса не наезжает на предыдущую. Мэри жевала тост и пила чай, не сводя глаз с его далекой фигуры. Не имея привычки предаваться самоанализу или копаться в себе, она даже не задавалась вопросом, почему так пристально за ним наблюдает, и ни на мгновение у нее не возникло мысли о том, что ее завороженность сродни влечению.

– Добрый день, мисс Хортон! – раздался хриплый голос миссис Паркер, а в следующую минуту она сама, в ярком цветастом платье, плюхнулась на свободный стул.

– Доброе утро, миссис Паркер. Чаю не желаете? – холодно предложила Мэри.

– Спасибо, милочка, не откажусь. Нет-нет, не вставайте. Чашку я сама возьму.

– Сидите, прошу вас. Мне все равно нужно заварить свежий чай.

Вернувшись на террасу со свежезаваренным чаем и тостами, Мэри увидела, что миссис Паркер смотрит на Тима, подперев подбородок ладонью.

– Вы молодец, что попросили Тима подстричь вам газон. Хорошо придумали. Ваш-то газонокосильщик, я заметила, давненько не появлялся. Мне в этом плане повезло: сыновья помогают. Кто-нибудь из них непременно придет и подстрижет траву. А у вас ведь никого нет, да?

– Вчера, как вы и просили, я проследила, чтобы строители убрали за собой мусор. Тогда-то и познакомилась с Тимом. Его, как я понимаю, оставили одного наводить порядок. По-моему, он обрадовался, что я предложила ему немного подзаработать.

Последнюю фразу Мэри миссис Паркер пропустила мимо ушей.

– Жуки навозные! – сердито проворчала она. – Другого от них и не жди! Мало того, что целый день издевались над беднягой, так еще потом повесили на него всю грязную работу, а сами бегом в паб! И как только наглости у них хватило сказать мне, что они все придут и уберут за собой! У меня большое желание заплатить мистеру Гарри Маркему на двести долларов меньше!

Поставив чашку на стол, Мэри озадаченно посмотрела на соседку.

– Чем же он так вас разгневал, миссис Паркер?

Лилово-желтые фиалки на дородной груди пожилой женщины заколыхались.

– А вы бы не разгневались? Ах да, совсем забыла, что накануне вечером мы с вами не виделись и я не рассказала вам, что эти сволочи сотворили с несчастным мальчиком. Клянусь, порой я готова поубивать всех мужчин, что появились на этот свет! Они не проявляют ни сочувствия, ни понимания к сирым и убогим, если только те не пропойцы и не мерзавцы, как они сами. А к такому, как Тим, который старательно трудится и зарабатывает себе на жизнь, у них нет ни капли жалости. Они держат его за мальчика для битья, всячески над ним измываются, а у бедняги даже ума не хватает, чтобы это понять! Ну разве он виноват, что родился дурачком? А вообще-то это дикая несправедливость, да? Такой красавчик – и недоумок! Обидно до слез! Но вы послушайте, что они сделали с ним вчера во время утреннего перерыва…

Гнусавым вульгарным голосом, выдававшим в ней представительницу простонародья, миссис Паркер, причитая, поведала Мэри свою ужасную историю, но та слушала ее вполуха, неотрывно глядя на склоненную золотистую голову в дальнем конце участка.

Минувшим вечером Мэри перерыла все книжные полки в своей библиотеке в поисках лица, похожего на лицо Тима. «Боттичелли?» – предположила она. Но потом, найдя в одном из альбомов несколько репродукций художника, с презрением отказалась от сравнения. Лица на тех картинах были слишком изнеженными, слишком женоподобными, с некой неуловимой лукавинкой. В конце концов, абсолютно неудовлетворенная, она бросила поиски. Только в чертах древнегреческих и древнеримских статуй она обнаружила некое сходство с Тимом – возможно, потому, что такой тип красоты легче запечатлеть в камне, чем на холсте. Тим был трехмерным творением. И она горько сожалела, что ее бесталанные руки не способны запечатлеть его образ.

Мэри была раздавлена непосильным грузом разочарования, ее душили слезы. Присутствия миссис Паркер она почти не замечала. «Какая коварная ирония судьбы», – досадовала Мэри. Оказывается, трагический рот и тоскливый недоумевающий взгляд Тима – это отнюдь не отпечаток его внутренних переживаний; искра сознания в этом юноше погасла задолго до того, как он мог бы столкнуться с горем или тяжелой утратой. Он был ничем не лучше собаки или кошки, которых держат потому, что они радуют глаз и слепо преданы любимым хозяевам. Однако домашнее животное не способно думать, не способно дать умный ответ или вызвать трепетный отклик в другом пытливом уме. Животное только и может, что быть рядом и любить. Что и делал Тим, дурачок Тим. Его обманом вынудили съесть экскременты, но его не стошнило, как это случилось бы с любым мыслящим существом; он просто заплакал, как завыла бы собака, и снова заулыбался, когда его пообещали угостить чем-то вкусненьким.

Бездетная, не знавшая любви Мэри Хортон вела серую жизнь, лишенную переживаний, поэтому ей было трудно оценить эту новую пугающую информацию о глупеньком Тиме. Недоразвитая эмоционально в той же мере, в какой он был отсталым в умственном плане, она даже представить не могла, что Тима можно любить за его умственную неполноценность и уж тем более невзирая на этот его изъян. Еще недавно она думала о нем, как, наверное, стареющий Сократ думал об Алкивиаде – юноше, наделенном исключительной физической красотой и блестящим умом. Мэри воображала, как знакомит Тима с произведениями Бетховена и Пруста, как развивает его интеллект, дабы он впитал в себя музыку, литературу и искусство и внутренне стал бы столь же прекрасным, каким был внешне. Но Тим был дурачком, жалким несмышленым недоумком.

Австралийцы о других судили с присущей им житейской грубостью, давая недостаткам хлесткие образные определения. Умственный потенциал они мерили деньгами и исчисляли в денежном эквиваленте. Об обделенном умом человеке говорили, что он не целый доллар, а лишь какая-то его часть, но во сколько бы ни оценивали интеллект несчастного – в девяносто центов или в десять, – целого доллара он все равно не стоил.

Миссис Паркер не замечала, что Мэри ее почти не слушает, и продолжала увлеченно разглагольствовать о бездушии мужчин, пить чай и отвечать на собственные вопросы, которые обходила молчанием ее соседка. Наконец она грузно поднялась из-за стола и попрощалась.

– До свиданьица, милочка. Спасибо за чай. Если не найдете в своем холодильнике то, что ему по вкусу, пришлите Тима ко мне. Я его накормлю.

Мэри рассеянно кивнула. Гостья скрылась из виду, а мисс Хортон снова погрузилась в размышления о Тиме.

Посмотрев на часы, Мэри увидела, что уже почти девять, и вспомнила, что рабочие, трудившиеся на открытом воздухе, в это время устраивают перерыв. Она вернулась в дом, заварила свежий чай, разморозила шоколадный торт и украсила его взбитыми сливками.

– Тим! – крикнула она, поставив поднос на стол под виноградником: солнце уже наползало на конек крыши, и сидеть за столиком у балюстрады было слишком жарко.

Он поднял голову, махнул ей рукой и заглушил трактор, чтобы слышать ее слова.

– Тим, иди выпей чаю!

Его лицо озарила щенячья радость. Он спрыгнул с трактора и бегом бросился к папоротниковой оранжерее, нырнул туда и вскоре снова появился с бумажным коричневым свертком в руке. Перескакивая сразу через две ступеньки, Тим поднялся в патио.

– Мисс Хортон, спасибо, что позвали меня, а то я не следил за временем, – довольным тоном поблагодарил он и, усевшись на указанный стул, смирно ждал, когда ему разрешат есть.

– Тим, ты умеешь определять время по часам? – спросила Мэри, удивляясь мягкости своего голоса.

– Ой нет, не совсем. Я знаю, когда мне пора домой собираться: это когда большая стрелка наверху, а маленькая – на три деления ниже. В три часа. Но своих часов у меня нет. Папа говорит, я бы их потерял. Ну и ладно. Кто-нибудь мне всегда подскажет, когда перекур или обед и нужно заваривать чай или когда домой пора. Всем известно, что я не шибко умный и не стою целого доллара, поэтому разницы никакой.

– Да, пожалуй, – с грустью согласилась Мэри. – Ешь, Тим. Весь торт твой.

– Ой, здорово. Я люблю шоколадный торт, особенно со сливками, как этот! Спасибо, мисс Хортон!

– Как ты любишь пить чай, Тим?

– Без молока, и побольше сахара.

– Побольше – это сколько?

Тим оторвался от торта и наморщил лоб. Все его лицо было измазано сливками.

– Черт, не помню. Я просто сыплю в чашку сахар, и когда чай начинает переливаться на блюдце, значит, все, хватит.

– Тим, ты когда-нибудь ходил в школу? – осторожно полюбопытствовала Мэри, снова почувствовав к нему интерес.

– Недолго. Я не смог учиться, и мне разрешили не ходить. Я дома сидел, маме помогал.

– Но ведь ты понимаешь, что тебе говорят, и с трактором управляешься.

– Некоторые вещи мне даются легко, но читать и писать ужасно трудно, мисс Хортон.

Она встала, помешивая чай, и неожиданно для себя потрепала его по голове.

– Это ничего, Тим.

– Вот и мама так говорит.

Расправившись с тортом, он вспомнил про сандвич, который принес из дому, и тоже его умял, а затем все запил чаем, осушив чашку в три больших глотка.

– Уфф! – выдохнул Тим, расплывшись в блаженной улыбке. – Спасибо, мисс Хортон, было очень вкусно!

– Меня зовут Мэри. «Мэри» произносить легче, чем «мисс Хортон», согласен? Так что зови меня просто Мэри.

Тим с сомнением посмотрел на нее.

– Думаете, так можно? Папа говорит, старых людей я должен называть «мистер», или «миссис», или «мисс».

– Иногда можно и по имени, если они твои друзья.

– У?

Она предприняла новую попытку, мысленно вычеркнув из своего лексикона все многосложные слова.

– Не такая уж я старая, Тим. Просто у меня седые волосы. Не думаю, что твой папа станет возражать, если ты будешь звать меня Мэри.

– Но если у вас седые волосы, значит, вы должны быть старой. Так ведь, Мэри? У папы волосы седые, и у мамы тоже седые, а они, я знаю, старые.

«Ему двадцать пять. Значит, его родители не намного старше меня», – рассудила про себя Мэри.

– Я моложе, чем они, – объяснила она. – Я еще не очень старая.

Тим поднялся из-за стола.

– Мне пора приниматься за работу. У вас очень большой газон, Мэри. Надеюсь, я успею подстричь его сегодня.

– Ну, не успеешь – не беда. Можешь прийти и закончить в любой другой день, если захочешь.

На лице Тима появилось задумчивое выражение.

– Да, я, наверное, хотел бы прийти, если папа не будет возражать. – Он улыбнулся ей. – Мэри, вы мне нравитесь. Вы мне нравитесь больше, чем Мик, или Гарри, или Джим, или Билл, или Керли и Дейв. Вы мне нравитесь больше всех, не считая папы, мамы и моей Дони. Вы красивая, и у вас такие чудесные седые волосы.

На Мэри нахлынули сотни различных чувств, которым она не могла подобрать определения. Силясь побороть их, она натянуто улыбнулась.

– Спасибо, Тим. Ты очень любезен.

– Пустяки, – беспечно бросил он, затем приставил к голове ладони, отклячил зад и, шевеля пальцами, прыгнул с лестницы. – Это я так кролика изобразил, – крикнул он с газона.

– Очень похоже. Я поняла, что ты кролик, в ту же секунду, как ты запрыгал, – отозвалась Мэри, собрала со стола посуду и понесла ее в дом.

Ей было безумно трудно вести разговор с Тимом как с маленьким, ибо Мэри Хортон не общалась с детьми с тех самых пор, как сама перестала быть ребенком, да и ребенком-то она, в сущности, по-настоящему никогда не была. Но ей хватало чуткости понять, что Тима легко обидеть и что она должна следить за своей речью, контролировать свой вспыльчивый нрав, обуздывать раздражение, ведь если она даст волю язвительности, он мгновенно почувствует сарказм, хоть смысла слов, возможно, и не уловит. Вспомнив, что накануне вспылила на Тима из-за его нарочитой, как ей показалось, тупости, Мэри чуть не сгорела от стыда. Бедняга Тим. Он совершенно не способен распознавать нюансы и намеки взрослой речи, но при этом очень раним. Она ему понравилась. Он считает ее красивой, потому что у нее седые волосы, как у его родителей.

Почему у него на губах лежит печать горечи, ведь он так мало знает, и его жизнь ограничена весьма узкими рамками?

Мэри выехала из гаража и отправилась в супермаркет купить кое-что к обеду, поскольку в доме не было ничего такого, что понравилось бы Тиму. Шоколадный торт она припасла на случай непредвиденных гостей, сливки по ошибке оставил ей молочник. Она знала, что Тим принес с собой что-то на обед, но, возможно, этим он не наестся или же соблазнится чем-то вроде гамбургеров или хот-догов – традиционным угощением на детских вечеринках.

– Тим, ты когда-нибудь бывал на рыбалке? – спросила она его за обедом.

– Да. Я люблю рыбачить, – ответил он, принимаясь за третий хот-дог. – Папа иногда берет меня на рыбалку, когда не очень занят.

– И часто он бывает занят?

– Ну, он ходит на скачки, на крикет, на футбол, все такое. Я туда с ним не хожу, мне становится плохо в толпе. От шума и толпы людей вокруг у меня болит голова и живот крутит.

– Что ж, надо как-нибудь свозить тебя на рыбалку, – сказала Мэри, и на этом разговор был завершен.

Часам к трем пополудни Тим закончил стричь траву на заднем дворе и пришел спросить, можно ли ему приниматься за сад. Мэри посмотрела на часы.

– Думаю, Тим, сад мы сегодня трогать не будем. Тебе пора домой. Может, придешь в следующую субботу и доделаешь, если папа тебя отпустит?

– Хорошо, Мэри, приду, – радостно закивал он.

– Тим, забери из сарая свою сумку. Переоденешься и приведешь себя в порядок в моей ванной.

Интерьер ее дома, строгий и элегантный, его заворожил. Босой, он бродил по гостиной в серых тонах, пальцами ног зарываясь в густой ворс шерстяного ковра и поглаживая жемчужно-серую бархатную обивку мебели. При этом с его лица не сходило выражение, близкое к экстазу.

– Мэри, мне так нравится ваш дом! – восторженно произнес Тим. – Здесь все такое мягкое и прохладное!

– Пойдем посмотришь мою библиотеку. – Ей так хотелось показать ему свою гордость, свою отраду, что она взяла его за руку.

Но библиотека не произвела на Тима должного впечатления – напротив, он испугался и чуть не заплакал.

– Столько книг! – содрогнулся Тим, не желая задерживаться в этой комнате, хотя и видел, что его реакция расстроила Мэри.

Она несколько минут увещевала юношу, пытаясь избавить от этой странной боязни книг, а после старалась не повторять своей ошибки и не знакомить его ни с чем интеллектуальным.

Оправившись и от первоначального восторга, и от смятения, Тим вдруг проявил критические способности и упрекнул Мэри за то, что ее дом лишен ярких красок.

– Мэри, у вас так приятно, но все одного цвета! – возмутился он. – Почему в доме нет ничего красного? Мне нравится красный цвет!

– Ты можешь сказать, какого она цвета? – спросила мисс Хортон, показывая ему книжную закладку из красного шелка.

– Красного, конечно, – презрительно фыркнул он.

– Ладно, что-нибудь придумаем, – пообещала она.

Мэри вручила Тиму конверт с тридцатью долларами – таких денег не зарабатывал ни один разнорабочий в Сиднее.

– В конверте листочек с моим адресом и телефоном. Отдай это отцу, когда придешь домой, – наказала она, – чтобы он знал, где я живу и как со мной связаться. Ты ведь не забудешь ему отдать, да?

– Я никогда ничего не забываю, если мне хорошо объяснили, – ответил он, глядя на нее с обидой во взоре.

– Прости, Тим, я не хотела тебя обидеть, – улыбнулась Мэри Хортон, которая никогда не задумывалась о том, что ее слова могут кого-то задеть.

Не то чтобы она имела привычку намеренно обижать людей словами. Мэри Хортон избегала говорить обидные вещи из соображений такта, дипломатичности и воспитанности, а не потому, что боялась причинить боль.

Тим не захотел, чтобы она подвезла его до железнодорожного вокзала. Стоя на крыльце, Мэри помахала ему на прощание. Когда он отошел от дома на несколько ярдов, она прошла к калитке и, перегнувшись через нее, провожала его взглядом, пока Тим не скрылся за углом.

Любой, кто встретил бы его, подумал: «Какой красивый, пышущий здоровьем парень!» Крепкий, видный, он шел по жизни широким шагом, и весь мир лежал у его ног. Насмешка богов, думала Мэри. В духе греческих бессмертных, которые любили подшутить над своим творением – человеком, когда тот зазнавался и забывал, чем он им обязан. Тим Мелвилл должен вызывать у них гомерический хохот!

Глава 7

В субботу Рон, как всегда, коротал время в пабе «Взморье», только пришел туда раньше обычного. Сначала, загрузив пивом сумку-холодильник, он отправился на крикетный матч – в шортах, сандалиях и рубашке, которую не стал застегивать, чтоб обдувал ветерок. Однако Керли с Дейвом на игру не явились, а в одиночку дремать под солнцем на травянистом холме у крикетного поля – удовольствие небольшое. Он проторчал там пару часов, но игра развивалась в своем обычном медленном темпе, а обе лошади, на которых он поставил на ипподроме в Уорик-Фарме, пришли последними. Так что около трех Рон убрал пиво в сумку, прихватил радиоприемник и, повинуясь безошибочному чутью ищейки, двинулся во «Взморье». У него даже мысли не возникло, чтобы пойти домой, так как там никого не было. По субботам после полудня Эс со своими подружками играла в теннис в их местном «потешном» клубе, как он его называл. Тим находился на работе, а Дони где-то шастала с одним из своих бойфрендов-умников.

Тим прибыл в паб в начале пятого. Рон очень обрадовался сыну и купил ему кружку пива.

– Ну, как дела, малыш? – полюбопытствовал он.

Прислонившись к колонне, они оба смотрели на море.

– Ой, все так здорово, папа! Мэри очень хорошая леди.

– Мэри? – вздрогнул Рон и озабоченно посмотрел на сына.

– Мисс Хортон. Она велела называть ее Мэри. Я засомневался, но она сказала, что так можно. Пап, ведь можно, да? – спросил Тим, обеспокоенный реакцией отца.

– Не знаю, малыш. Какая она, эта Мэри Хортон?

– Она добрая, папа. Она мне столько вкусностей дала и дом свой показала. Представляешь, там всюду кондиционеры работают! А мебель у нее какая красивая, и ковер тоже. Только все серого цвета. Вот я и спросил у нее, почему в доме нет ничего красного, и она сказала, что попробует это исправить.

– Она тебя трогала, малыш?

– Трогала? – Тим непонимающе уставился на отца. – Ну, не знаю! Кажется, да. Она взяла меня за руку, когда показывала свои книги. – Он скривился. – Мне ее книги не понравились, их так много.

– Она симпатичная?

– Ага, симпатичная! Пап, у нее такие красивые седые волосы, прямо как у тебя и у мамы, только еще белее. Вот я и засомневался, что ее можно называть Мэри. Вы ведь с мамой всегда говорите мне, что невежливо пожилых людей называть по имени.

– А-а! – с облегчением выдохнул Рон, шутливо хлопнув сына по плечу. – Ох и напугал же ты меня, приятель. Так значит, она старая?

– Да.

– Она заплатила тебе, как обещала?

– Да, деньги здесь, в конверте. И еще там бумажка с ее телефоном и адресом. Она велела, чтобы я отдал это тебе, – вдруг ты захочешь с ней поговорить. Только разве ты захочешь с ней разговаривать? Зачем тебе с ней разговаривать, а, пап?

Рон забрал у сына конверт.

– Я не собираюсь с ней разговаривать, малыш. Ты закончил там работу?

– Нет, у нее очень большой газон. Она просила, чтобы я пришел в следующую субботу и подстриг траву еще в саду, если ты меня отпустишь.

В конверте лежали три новенькие хрустящие десятидолларовые купюры. Рон смотрел на деньги, на записку, написанную твердым почерком, который явно принадлежал властной образованной женщине. У глупых молодых девчонок и одиноких домохозяек почерк не такой, рассудил он. Тридцать долларов за день работы в саду! Рон убрал банкноты в бумажник и похлопал сына по спине.

– Ты молодец, малыш. Если хочешь, в следующую субботу возвращайся туда и докоси ее газон. Вообще-то за те деньги, что она тебе платит, ты можешь работать у нее в любое время, когда бы она тебя ни позвала.

– Ура! Спасибо, папа! – Тим повертел в руках кружку, показывая отцу, что она пуста. – Можно мне еще пива?

– Что ж ты никак не научишься пить медленно, а, Тим?

– Ой, опять забыл! – скуксился он. – Пап, я правда собирался пить медленно, но пиво такое вкусное, вот я и забыл.

Рон мгновенно пожалел, что выплеснул на сына свое минутное раздражение.

– Пустяки, малыш, не переживай. Иди попроси Флорри налить тебе еще кружку портера.

Очень крепкое, как и все австралийские сорта, пиво, казалось, не производит на Тима никакого эффекта. У иных дебилов голову сносило от одного запаха грога, недоумевал Рон, а Тим был способен перепить родного отца да еще потом и домой его притащить, – вообще не пьянел.

– Кто эта Мэри Хортон? – поинтересовалась Эс вечером, после того как Тима уложили спать.

– Какая-то старая гусыня из Артармона.

– Тим к ней очень привязался, да?

Рон подумал про тридцать долларов, что лежали в его бумажнике, и обратил на жену ласковый взгляд.

– Пожалуй. Она хорошо к нему относится, так пусть лучше по субботам занимается ее садом, чем озорничает.

– И тогда он не будет мешать тебе таскаться по пабам и ипподромам со своими дружками. Наученная многолетним опытом, жена истолковала его слова по-своему.

– Черт побери, Эс, ну и поганый же у тебя язык!

– Ха! – фыркнула она, отложив вязанье. – Правда глаза колет, да? Она ему хоть заплатила?

– Несколько долларов.

– Которые ты, конечно же, благополучно прикарманил.

– Да там и прикарманивать-то было нечего. Сколько, по-твоему, можно получить за стрижку газона на тракторе, подозрительная ты карга? Состояния не сколотишь, это уж как пить дать!

– Пока у меня есть деньги на домашнее хозяйство, мне плевать, сколько она ему заплатила! – Эсме встала и потянулась. – Чаю хочешь, милый?

– Не откажусь. Где Дони?

– А мне почем знать? Ей двадцать четыре, она сама себе хозяйка.

– Пока не стала чьей-то любовницей!

– У детей свои представления о жизни, – пожала плечами Эс, – и ничего тут не попишешь. А ты попробуй спроси у Дони, где она была и с кем обжималась.

Рон последовал за женой на кухню, ласково похлопывая ее по мягкому месту.

– Боже упаси! Она уж как глянет на тебя свысока да как разразится потоком непонятных слов, сразу себя дураком почувствуешь.

– Эх, Рон, милый, если б только Господь чуть справедливее распределил мозги между нашими детьми, – вздохнула Эс, ставя кипятиться чайник. – Тиму дал бы чуть больше, Дони – чуть меньше. И тогда у обоих все было бы в порядке.

– Что уж горевать о непоправимом, старушка ты моя. Пирог у нас есть?

– С фруктами или с тмином?

– С тмином, любимая.

Устроившись друг против друга за кухонным столом, они на пару уговорили полпирога с тмином и выпили по шесть чашек чая.

Глава 8

Благодаря самодисциплине Мэри Хортон благополучно отработала очередную неделю в «Констебль Стил энд Майнинг», словно Тим Мелвилл никогда и не входил в ее жизнь. Как обычно, она раздевалась перед тем, как пойти в туалет, эффективно исполняла обязанности личного секретаря Арчи Джонсона и устраивала разнос машинисткам, курьерам и клеркам, коих в ее подчинении находилось в общей сложности семнадцать человек. Но по вечерам она уже не блаженствовала в библиотеке, как раньше, а все время проводила на кухне, изучая кулинарные книги и экспериментируя с тортами, кремами и пудингами. Осторожно расспросив Эмили Паркер про Тима, Мэри получила представление о его пристрастиях в еде и собиралась к субботе приготовить разнообразные лакомства.

В один из будних дней во время обеденного перерыва она наведалась в мебельный магазин в северной части Сиднея, где купила очень дорогой стеклянный журнальный столик рубинового цвета и в тон к нему подобрала оттоманку с обивкой из кроваво-красного бархата. Поначалу, натыкаясь взглядом на эти два ярких пятна в гостиной, Мэри вздрагивала, но, попривыкнув, была вынуждена признать, что столик и оттоманка оживляют комнату. От жемчужно-серых стен внезапно повеяло теплом, и Мэри невольно подумалось, что у Тима, как и у многих слабоумных, от природы тонкое чувство прекрасного. Возможно, когда-нибудь она начнет его водить по художественным галереям и посмотрит, как он воспринимает произведения искусства.

В ту пятницу она легла спать уже поздно ночью: все ждала, что с минуты на минуту позвонит отец Тима и заявит, что он против того, чтобы его сын горбатился в ее саду в драгоценные выходные, – но тот так и не позвонил, а на следующее утро, ровно в семь, из глубокого сна ее вывел стук в дверь. На этот раз Мэри пригласила Тима в дом и предложила выпить чаю, пока она одевается.

– Нет, спасибо, я сыт, – ответил он с сияющими глазами.

– Тогда можешь переодеться в маленьком туалете рядом с прачечной. А я сейчас приведу себя в порядок и покажу, что нужно сделать в палисаднике.

Через несколько минут, бесшумно ступая, Мэри вернулась на кухню. Тим не слышал ее приближения, и, остановившись в дверях, она наблюдала за ним, вновь пораженная его красотой. Какая вопиющая несправедливость, подумала Мэри, что под такой совершенной оболочкой скрывается столь примитивное существо, но тут же устыдилась своих мыслей. Возможно, в этом и заключается raison d’être[2] его красоты: путь Тима к греху и бесчестью был прерван в пору невинности раннего детства. Если бы Тим развивался и взрослел подобно всякому нормальному человеку, то, наверное, и выглядел бы теперь совсем иначе – как подлинное творение Боттичелли: с его лица не сходила бы самодовольная улыбка, а в глубине ясных синих глаз таились искушенность и хитринка. Тим совершенно не походил на взрослого человека, разве что внешне.

– Пойдем, Тим, я объясню, что ты должен сделать в палисаднике, – наконец произнесла она, нарушая очарование мгновения.

На улице в листве каждого куста, каждого дерева визжали и вопили цикады. Мэри, глядя на Тима, зажала ладонями уши и поморщилась, затем решительно направилась к своему единственному оружию – шлангу.

– Цикады в этом году словно с ума посходили. На моей памяти такое впервые, – сказала она.

Шум уже немного стих, а с пышных олеандров на дорожку капала вода.

«Бриииик!» – просвиристел басом хормейстер, после того как все остальные умолкли.

– Ну вот опять! Хулиган! – Мэри подошла к кусту олеандра, что рос ближе остальных к крыльцу, раздвинула мокрые ветки и стала осматривать их. – Никак не удается его найти, – посетовала она, присев на корточки, и улыбнулась стоявшему сзади Тиму.

– Хотите поймать? – серьезно спросил он.

– Еще как! Он у них запевала, без него они немы.

– Сейчас достану.

Нагнувшись, Тим скользнул в листву, скрывшись в ней по пояс. Сегодня он вышел работать без ботинок и носков, поскольку в палисаднике не было бетонного покрытия, о которое он мог бы поранить ступни, и к его ногам прилипла сырая земля.

«Бриииик!» – пробасил самец. Видимо, он уже достаточно обсох и решил попробовать голос.

– Поймал! – крикнул Тим, выбираясь из куста. В правой руке он что-то прятал.

Мэри цикад никогда не видела: только иногда находила в траве их сброшенные бурые панцири, – поэтому с некоторой опаской придвинулась к Тиму, ибо, как и многие женщины, боялась пауков, жуков и ползучих холоднокровных гадов.

– Вот, смотрите! – с гордостью произнес Тим, медленно раскрывая ладонь, пока цикада, которую он придерживал за кончики крыльев указательным и большим пальцами, не показалась полностью.

– Брр! – содрогнулась Мэри и отшатнулась, даже толком не взглянув на насекомое.

– Мэри, да вы не бойтесь, – умоляющим тоном произнес Тим и, улыбаясь, нежно погладил цикаду. – Смотрите, какая она хорошая. Зелененькая вся, красивая, как бабочка.

Его золотистая голова склонилась над цикадой, и Мэри, глядя на него, почувствовала, как грудь внезапно сдавило от щемящей жалости. Казалось, Тим нашел взаимопонимание с насекомым, ибо оно лежало в его ладони, не выказывая ни страха, ни паники. А цикада, если не обращать внимания на ее марсианские антенны-усики и панцирь, как у ракообразных, и впрямь была прекрасна. Толстое тельце примерно два дюйма длиной, ярко-зеленое, как будто припудренное золотым порошком; глаза искрятся и блестят словно два больших топаза. На спинке – все еще сложенные тонкие прозрачные крылышки, испещренные, как древесный лист, яркими золотистыми прожилками, которые переливались всеми цветами радуги. И над цикадой, сидя на корточках, склонялся Тим – такой же чуждый и прекрасный.

– Вы же не хотите, чтобы я ее убил? – взмолился Тим. Его взгляд, обращенный на нее снизу вверх, вдруг наполнился печалью.

– Нет, – ответила она отворачиваясь. – Посади ее снова на куст, Тим.

К обеду он привел в порядок весь палисадник. Мэри дала ему два гамбургера и гору картофеля фри, а на десерт – приготовленный на пару горячий пудинг с джемом и горячим банановым кремом.

– Мэри, кажется, я все сделал, – заявил Тим, допивая третью чашку чая. – Эх, жаль, что вся работа выполнена. – Он смотрел на нее, не отрывая широко распахнутых глаз. – Мэри, вы мне нравитесь, – снова начал Тим. – Вы мне нравитесь больше, чем Мик, Гарри, Джим, Билл, Керли и Дейв. Вы мне нравитесь больше всех, не считая папы, мамы и моей Дони.

Она потрепала его по руке и ласково улыбнулась.

– Мне приятно это слышать от тебя, Тим. Ты очень любезен, но, думаю, это не совсем так. Мы с тобой очень мало знакомы.

– Жаль, что весь газон уже подстрижен, – вздохнул он, никак не отреагировав на ее замечание.

– Тим, трава имеет обыкновение вырастать.

– У? – Этот короткий звук, произнесенный с вопросительной интонацией, сигнализировал, что некие действия или слова были выше его понимания и надо сбавить обороты.

– А клумбы полоть ты умеешь так же хорошо, как стрижешь газон?

– Наверное. Папа мне всегда поручает эту работу.

– В таком случае не хотел бы ты по субботам приходить сюда и ухаживать за моим садом? Стричь траву, если нужно, высаживать рассаду, пропалывать клумбы, поливать кусты, подравнивать растения вдоль дорожек, удобрять почву.

Расплывшись в улыбке, он схватил руку мисс Хортон и стал трясти.

– С удовольствием, Мэри! Я буду каждую субботу приходить к вам и ухаживать за вашим садом. Обещаю, я буду ухаживать за вашим садом!

Уходя домой, Тим опять уносил в конверте тридцать долларов.

Глава 9

Тим отработал у Мэри Хортон пять суббот, и однажды в четверг поздно вечером она позвонила домой Мелвиллам. Трубку снял Рон.

– Да?

– Добрый вечер, мистер Мелвилл. Вас беспокоит Мэри Хортон, субботний друг Тима.

Рон мгновенно встрепенулся и поманил к телефону Эс, чтобы она тоже послушала разговор.

– О, мисс Хортон! Рад слышать вас. Как Тим работает? Справляется?

– Я вполне довольна его работой, мистер Мелвилл. И мне приятно его общество.

Рон смущенно хмыкнул.

– Из рассказов сына я понял, что он вас сильно объедает, мисс Хортон.

– Что вы, вовсе нет. Я рада, что у него хороший аппетит, мистер Мелвилл.

Последовала неловкая пауза.

– Так что случилось-то, мисс Хортон? – наконец нарушил молчание Рон. – Тим не нужен вам на этой неделе?

– И да и нет, мистер Мелвилл. Дело в том, что в эти выходные мне необходимо съездить в Госфорд – проверить состояние загородного дома. Боюсь, он пришел в запустение, пока я занималась садом. Вот я и хотела узнать: вы не против, если я возьму Тима с собой, в помощь? Еще одна пара рук мне не помешала бы, а Тим очень добросовестный работник. Госфорд – тихое место, и я даю вам слово, что там он не столкнется с посторонними людьми и не будет подвержен нежелательным стрессам. Тим говорил мне, что любит рыбачить, а там неподалеку самые лучшие в округе места для рыбалки, и я подумала, что, может быть… может быть, он заодно и рыбу половит в свое удовольствие. По-моему, визиты ко мне ему по душе, ну и мне тоже нравится его общество.

Рон выгнул бровь, глядя на Эс. Та энергично закивала и взяла трубку.

– Здравствуйте, мисс Хортон. С вами говорит мама Тима… Да, очень хорошо, спасибо. А вы как поживаете?.. О, приятно это слышать… Мисс Хортон, спасибо, что вы пригласили Тима поехать с вами на выходные. Вы очень чуткая женщина… Да, ему немного одиноко. Такому бедняге, как он, нелегко приходится, вы же понимаете… Я не вижу причин не отпустить Тима с вами. Думаю, смена обстановки пойдет ему на пользу… Да, он к вам очень привязался… Ну все, я передаю трубку мужу. Мисс Хортон, спасибо вам, огромное спасибо.

– Мисс Хортон? – обратился к Мэри Рон, выхватив у жены трубку. – В общем, вы слышали, что сказала моя старушка: она не возражает. Ну а если она не против, я тем более. Попробуй с ней не согласись! Ха-ха-ха! Да, вы правы! Хорошо, я прослежу, чтобы он собрал сумку с вещами и в субботу утром был у вашего дома в семь часов… Хорошо, мисс Хортон, большое, большое спасибо… До свидания. Еще раз спасибо.

Мэри планировала поездку за шестьдесят миль как пикник, а потому набила машину провизией и предметами для досуга и комфорта, которых, как она думала, могло не найтись в загородном коттедже.

В субботу ровно в семь утра Тим стоял на пороге ее дома. Вторые выходные подряд ничто не предвещало дождя, день обещал быть ясным и солнечным. Мэри тотчас же повела Тима к гаражу.

– Садись в машину, Тим, располагайся. Как самочувствие? Все хорошо?

– Все хорошо, – ответил он.

– Мой дом находится не в самом Госфорде, – сообщила она, ведя автомобиль по Тихоокеанскому шоссе в направлении Ньюкасла. – Живя и работая в городе, я не захотела еще и отдых проводить среди людских толп, и потому купила участок вдали от населенных пунктов на берегу Хоксбери, близ залива Брокен, но нам придется заехать в Госфорд: оттуда начинается дорога, которая ведет к моему коттеджу. Ты не представляешь, как разросся Госфорд! Я помню его еще в ту пору, когда там были всего один паб и один гараж, а жили два человека и собака. Но теперь там полно и жителей, и отдыхающих: должно быть, никак не меньше шестидесяти тысяч…

Внезапно занервничав, Мэри умолкла на полуслове и в смущении искоса посмотрела на Тима. Ну вот, она пытается вести с ним беседу как с нормальным человеком, будто он такой же, как его мать, например. Тим, со своей стороны, старался быть заинтересованным слушателем. Он то и дело отрывал завороженный взгляд от мелькавших за окном пейзажей и останавливал его на профиле мисс Хортон. Ясные синие глаза были наполнены любовью.

– Бедняга Тим, – вздохнула Мэри. – Не обращай на меня внимания. Просто расслабься и смотри в окно.

Долгое время они ехали молча. Было видно, что Тим наслаждается путешествием. Отвернувшись, чуть ли не носом прижимаясь к стеклу, он смотрел во все глаза, не упуская ни единой детали. И она невольно задалась вопросами: а насколько разнообразна его жизнь и как часто его вырывали из привычных рамок унылого, по всей вероятности, существования?

– Тим, у твоего отца есть машина?

На этот раз он даже не удосужился повернуться и, продолжая смотреть в окно, ответил:

– Нет. Он говорит, что иметь машину в городе – это пустая трата времени и денег, что для здоровья куда полезнее ходить пешком, а если надо куда-то доехать, проще сесть в автобус.

– Кто-нибудь катал тебя на машине?

– Редко. Меня в машине укачивает.

Мэри обеспокоенно воззрилась на него.

– А сейчас ты как себя чувствуешь? Тошнит?

– Нет. Мне хорошо. Этот автомобиль не подпрыгивает, как многие другие машины. И потом, я ведь впереди сижу, а не сзади, а спереди меньше трясет, правда?

– Точно, Тим! Ты совершенно прав. Но если тебе станет плохо, пожалуйста, сразу скажи мне, ладно? Будет неприятно, если тебя стошнит прямо в машине.

– Непременно, Мэри. Обещаю. Потому что вы никогда не кричите и не злитесь на меня.

– Ой, будет тебе, Тим, – рассмеялась она. – Не строй из себя мученика. Я абсолютно уверена, что на тебя не так уж часто кричат и злятся, – только если ты того заслуживаешь.

– Ну да, – улыбнулся он. – Но мама очень ругается, если меня вдруг стошнит прямо в комнате.

– Ничего удивительного. Я бы тоже разозлилась. Так что предупреди, если тебя затошнит, и дождись, когда я остановлю машину и ты выйдешь на свежий воздух. Договорились?

– Договорились, Мэри.

Спустя некоторое время она снова спросила:

– Тим, ты когда-нибудь выезжал за город?

Он покачал головой.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, мама с папой считают, что за городом смотреть нечего.

– А Дони?

– Моя Дони всюду ездит, даже в Англии была. – Он произнес это так, будто Англия где-то рядом, за углом.

– А когда ты был маленький, разве вы никуда не ездили в отпуск?

– Мы всегда проводим отпуск дома. Мама с папой не любят буш[3], им только в городе нравится.

– Что ж, Тим, я очень часто бываю в загородном доме, и ты всегда можешь ездить со мной. Может быть, позже я свожу тебя на настоящий отдых – в пустыню или на Большой Барьерный риф.

Но он уже не слушал ее, ибо они подъезжали к реке Хоксбери и перед ними открывался изумительный вид.

– Ой как красиво, да? – воскликнул Тим. Вертясь на сиденье, он судорожно сжимал ладони, как делал всегда, когда был чем-то тронут или расстроен.

Внезапная боль – незнакомая, чужеродная, непонятно откуда взявшаяся – заставила Мэри забыть обо всем. Бедный, несчастный юноша! Все в его жизни было направлено на то, чтобы помешать ему развиваться умственно и духовно. Да, родители любили его, заботились о нем, но их мирок был тесен и ограничивался горизонтами Сиднея. Они не сознавали, что у Тима вообще нет надежды на то, чтобы вести полноценную жизнь, какую вели они, и Мэри не решалась осуждать их за это. Им попросту не приходило в голову задуматься о том, а счастлив ли он, потому что он был счастлив. Но мог бы он стать еще счастливее? Какой бы он был, если б освободился от цепей их рутинного образа жизни?

Мэри было невероятно трудно свести воедино все свои чувства к Тиму: порой она воспринимала его как маленького ребенка, а в другой раз, видя его физическое великолепие, – как взрослого мужчину. Мисс Хортон вообще давалось с трудом испытывать какие-либо чувства, ведь доселе на протяжении долгого времени она не жила, а просто существовала. Ей было сложно отличать жалость от любви, гнев от покровительства. Они с Тимом были как Свенгали и Трильби[4], с той лишь разницей, что исполняли строго противоположные роли: глупость завораживала ум.

С тех пор как Мэри впервые увидела Тима несколько недель назад, она старалась все время что-то делать, чем-то заниматься, чтобы не погружаться в размышления. Она никогда не позволяла себе просто сидеть в тихой задумчивости, ибо от природы не имела склонности к самокопанию, анализу того, что чувствует, как и почему. Даже теперь мисс Хортон не пыталась разобраться в себе, не осмеливалась найти источник своей боли и понять ее причину.

Загородный дом стоял в уединенном месте, до ближайших соседей – около двух миль. Единственная дорога, которая вела к участку, была отвратительной и представляла собой проселок, прорезавший эвкалиптовый лес. В дождь грунт развозило так, что проехать по ней было невозможно; в сухую погоду из-под колес столбом поднималась пыль и оседая на кустах и деревьях, превращала их в бурые скелетообразные окаменелости. Изрытая выбоинами и камнями, эта дорога грозила развалить даже самый крепкий автомобиль, поэтому мало у кого возникало желание ради тишины и покоя подвергнуть себя таким неудобствам.

Мэри принадлежал один из самых больших земельных участков в этом районе – акров двадцать. Она купила его, понимая, что в будущем разрастание города приведет к застройке этой территории и принесет ей фантастическую прибыль. А пока это время не наступило, участок служил ей отдушиной, где она удовлетворяла свою потребность в уединении.

От дороги, ныряя в деревья, ответвлялась наезженная колея. Здесь начиналась земля Мэри. Она съехала на эту колею и покатила через восхитительно красивый буш, девственный, не тронутый цивилизацией, наполненный чудесными ароматами. Через полмили показалась широкая поляна, с противоположной стороны граничившая с крошечным, не более сотни ярдов в длину, пляжем. Дальше блестела река Хоксбери, в этом месте еще соленая, с приливами и отливами. Широкой лентой она вилась меж известняковых скал.

Коттедж выглядел непритязательно – небольшое квадратное строение с рифленой железной крышей и широкой открытой верандой по периметру дома. Мэри, не терпевшая беспорядка и небрежения, регулярно его красила, однако выбранная ею унылая коричневая краска не добавляла дому привлекательности. С задней стороны, обращенной на дорогу, были установлены огромные резервуары для воды. Деревья, посаженные на поляне, наконец-то выросли настолько, что местность не казалась голой. Повсюду росла высокая трава, но в целом, несмотря на все изъяны, у этого места, вне сомнения, было своеобразное очарование.

Мэри обзавелась участком пятнадцать лет назад и с тех пор вложила в него кучу денег. Оснастила дом современной водопроводно-канализационной системой, провела электричество, чтобы не пользоваться керосиновыми лампами и не топить камин. Мэри не импонировали ни камины, ни свечи, ни уж тем более туалет во дворе, ибо все это подразумевало дополнительные усилия и неудобство.

Со стороны дороги коттедж выглядел не самым лучшим образом, но Тим был заворожен. Мэри не без труда заставила его выбраться из автомобиля и войти в дом.

– Это твоя комната, Тим. – Она завела его в довольно безликую, но просторную спальню с белыми стенами и мебелью, которая больше походила на монашескую келью. – Я подумала, если тебе понравится приезжать сюда, мы могли бы перекрасить ее в тот цвет, какой ты захочешь, и обставить мебелью, которую ты сам выберешь. Как-нибудь сходим в магазин в городе и купим.

Тим не отвечал – не мог. Его переполняло волнение. Столько новых впечатлений! Он был не в состоянии совладать со своим восторгом. Мэри помогла ему распаковать сумку и убрать вещи в шкафы, а затем, взяв за руку, повела в гостиную.

Здесь мисс Хортон произвела глобальные перемены, затронувшие даже конструкцию дома. Когда-то гостиная представляла собой мрачное помещение во всю длину фасадной стены, куда едва-едва проникал дневной свет. Мэри снесла стену и заменила ее раздвижными стеклянными дверями от пола до потолка. Теперь в любую погоду можно было любоваться природой, не выходя из дома.

Вид, открывавшийся из гостиной, захватывал дух. Травянистый склон спускался к залитому солнцем, идеально чистому пляжу с ярко-желтым песком, который лизали синие воды Хоксбери, а на противоположном берегу взмывали ввысь к ясному небу восхитительные скалы в роскошных коронах из зеленого леса. Звуки, возвещающие о присутствии человека, исходили только от воды: тарахтение лодок с подвесными моторами, пыхтение экскурсионных паромов, рев быстроходных катеров, буксирующих водных лыжников, – но в деревьях пели и щебетали птицы, оглушительно стрекотали цикады, в шелестящей листве тихо постанывал ветер.

Прежде Мэри никогда никого не приглашала в загородный дом, но нередко проигрывала в уме воображаемые беседы, которые вела бы с гостями. Они бы восклицали, восхищались видом, бесконечно отпускали замечания по поводу каждой мелочи, а Тим молчал. Она понятия не имела, способен ли он вообще давать чему-то оценку. Совершенно очевидно, что вид из гостиной он находил красивым, но в его восприятии красиво – все, что не делало его несчастным. Способен ли Тим различать степени счастья? Чему-то радоваться больше, чему-то – меньше?

Мэри распаковала свои вещи, разложила продукты на кухне и приготовила обед. Во время обеда Тим говорил очень мало, размеренно поглощая все, что она перед ним ставила. За столом он вел себя безупречно, если только не был очень голоден или расстроен.

– Ты умеешь плавать? – спросила Мэри после того, как он помог ей вымыть посуду.

– Да, да! – просиял Тим.

– Тогда иди надень плавки, пока я закончу здесь, а потом мы вместе пойдем на пляж. Хорошо?

Он моментально исчез и вернулся так быстро, что ему пришлось ждать, пока Мэри наведет на кухне полный порядок. Они взяли два парусиновых шезлонга, зонтик, полотенца, кое-какие пляжные принадлежности и отправились на пляж.

Мэри устроилась в шезлонге, открыла книгу и только тогда заметила, что Тим все еще стоит и смотрит на нее – озадаченно и сокрушенно.

Она захлопнула книгу.

– В чем дело, Тим? Что такое?

Он беспомощно всплеснул руками.

– Но мы же пришли купаться!

– Не мы, Тим, – мягко поправила его Мэри. – Я хочу, чтобы ты поплавал в свое удовольствие. А я никогда не захожу в воду.

Он опустился перед ней на корточки и, очень расстроенный, положил обе ладони на ее руку.

– Мэри, но это не то! Я не хочу купаться один! – На длинных светлых ресницах блестели слезы, словно капли воды на хрустале. – Пожалуйста, пожалуйста, не заставляй меня купаться одного!

Она коснулась его, но тут же отдернула руку.

– Тим, но у меня нет с собой купальника! Я не смогла бы пойти купаться, даже если б захотела.

Он мотал головой из стороны в сторону, все больше приходя в возбуждение.

– Значит, тебе не нравится быть со мной! Значит, я тебе не нравлюсь! Ты всегда одета так, как будто в город собираешься. Ты никогда не надеваешь ни шорты, ни брюки, никогда не ходишь без чулок, как мама!

– Ох, Тим, ну что мне с тобой делать? Если я всегда строго одета, это не значит, что мне не нравится твое общество! Просто я чувствую себя неуютно, если одета не по всей форме, только и всего. Я не люблю носить шорты и брюки, не люблю ходить без чулок.

Но Тим, не поверив ей, отвернулся.

– На отдыхе носят такую одежду, какую надевает моя мама, когда веселится, – упорно стоял он на своем.

Повисла долгая пауза. По сути, они впервые вступили в противоборство, демонстрируя каждый силу своего характера, хотя Мэри этого не осознавала. В конце концов, вздохнув, она отложила книгу.

– Ладно, пойду в дом, посмотрю, что у меня есть. Только ты должен честно пообещать, что не станешь шутить со мной в воде, тащить ко дну или исчезать из виду. Я не умею плавать, а значит, тебе придется опекать меня все время, пока я буду находиться в воде. Обещаешь?

– Обещаю, обещаю! – расплылся в улыбке Тим. – Мэри, только ты быстрее возвращайся! Поскорее! Пожалуйста!

Мэри надела новый комплект белого нижнего белья и серое льняное платье-халат, которое, как это ни претило ее натуре, обрезала ножницами: подол укоротила до середины бедра, рукава выпорола, вырез сделала глубже, обнажив ключицы. У нее не было времени, чтобы подшить края, и это ее сердило. Настроение безнадежно испортилось.

Кожа на руках и ногах, не тронутая загаром, имела неестественно белый цвет, как рыбье брюхо, и, спускаясь к пляжу, без корсета и чулок, Мэри чувствовала себя безобразно обнаженной. С Тимом это ощущение никак не было связано: она всегда с утра одевалась как на выход, даже когда на протяжении нескольких дней находилась абсолютно одна.

Тим и не думал ее критиковать. Теперь, добившись своего, он лишь радостно пританцовывал.

– Мэри, так гораздо лучше! Теперь мы вместе сможем купаться! Идем скорей!

Содрогаясь от отвращения, Мэри осторожно вошла в воду. Брезгливая, как самая надменная из кошек, она заставляла себя глубже заходить в реку, несмотря на то что ей хотелось выскочить из воды и кинуться к своему удобному сухому шезлонгу. Тим, преисполненный важности, в роли юного мужа, которому поручили оберегать сокровище, не позволил Мэри зайти дальше того места, где вода была ей по пояс. Обеспокоенный и растерянный, он кружил вокруг нее словно назойливая мошка. Все было тщетно: Тим чувствовал, что ей неприятно находиться в воде. Понимая, что портит ему удовольствие, Мэри подавила дрожь отвращения и окунулась по шею. От холода, пронзившего все тело, она охнула и невольно рассмеялась.

Услышав ее смех, которого он только и ждал, Тим принялся резвиться вокруг нее словно дельфин. В воде он чувствовал себя непринужденно. Натянуто улыбаясь, Мэри следовала за ним. Она шлепала по воде ладонями, надеясь, что правдоподобно изображает из себя человека, наслаждающегося купанием в реке.

Вода была исключительно чистая и прозрачная, и Мэри, когда опускала глаза, видела свои белые ступни с растопыренными пальцами. Ей казалось, что при ходьбе они дрожат, словно тошнотворно-белое бланманже. Солнце пригревало, лаская ее затылок будто теплая дружеская рука. Спустя некоторое время мисс Хортон стала наслаждаться прикосновением мягкой соленой воды, которое возбуждало и бодрило, и, погружаясь по плечи в восхитительную невесомую прохладу, испытывала подлинное блаженство. Куда-то ушла неловкость от того, что на ней мало одежды, ничто теперь не сковывало ее тело, и Мэри упивалась ощущением полной свободы, однако благоразумия не утратила и минут через двадцать объяснила:

– Тим, я должна выйти на берег, ведь я не привычна к солнцу. Посмотри, какая я белая и какой ты смуглый. Скоро я тоже стану такой же загорелой, как ты, только загорать я должна очень медленно, потому что солнце на такой белой коже, как моя, оставляет ожоги, и тогда я заболею. Пожалуйста, не думай, что мне не нравится: нравится, но теперь я должна уйти в тень.

Тим спокойно отреагировал на ее слова.

– Да, я знаю. В детстве я тоже однажды сильно обгорел, так что пришлось идти в больницу. Было так больно, что я плакал целый день и всю ночь, целый день и всю ночь. Мэри, я не хочу, чтобы ты плакала целыми днями и ночами.

– Тим, давай так. Я буду сидеть под зонтиком и наблюдать за тобой. Читать я не стану – обещаю. Просто буду смотреть на тебя. Договорились?

– Договорились, договорились, договорились! – пропел Тим, изображая подлодку, но благородно воздерживаясь от торпедирования Мэри.

Убедившись, что полностью укрыта в тени зонтика, мисс Хортон вытянулась на шезлонге и вытерла лицо. С мокрой одежды капала вода. Узел на затылке тоже вымок, и стекавшая с него струйка неприятно щекотала спину. Она вытащила шпильки и перекинула волосы через спинку шезлонга, чтобы высохли. Мисс Хортон была вынуждена признать, что чувствует себя великолепно, словно соленая вода обладала целебными свойствами. Кожа горела, мышцы размякли, руки и ноги отяжелели…

Мэри сидела в салоне красоты, куда наведывалась нечасто, и парикмахер ритмично расчесывал ей волосы – раз-два-три, раз-два-три, – водя щеткой по всей длине прядей, отчего кожа головы натягивалась и восхитительно зудела. Улыбаясь от удовольствия, Мэри открыла глаза и увидела, что находится не в салоне красоты, а в шезлонге на пляже; солнце так низко опустилось за деревья, что песок полностью накрыла тень.

Тим стоял сзади и, склонившись над ее лицом, играл с волосами. Охваченная паникой, она отпрянула от него и, судорожно хватая шпильки из кармана платья, принялась быстро собирать волосы в пучок. Ее глаза были расширены от страха, сердце гулко стучало.

Тим стоял на том же месте, и в его взгляде читалась страдальческая беспомощность, которая появлялась всякий раз, когда он сознавал, что сделал что-то не так, но не понимал, в чем провинился. Ему хотелось загладить свою вину, он отчаянно стремился постичь, какой грех неосознанно совершил. В такие минуты, думала Мэри, он, наверное, особенно остро чувствовал свою неполноценность: так собака никак не может взять в толк, за что хозяин ее пнул. Безвольно приоткрыв рот, он стоял в полнейшем недоумении и сжимал ладони.

– О, дорогой мой! Дорогой, я не хотела обидеть тебя! – в раскаянии и жалости вскричала Мэри, протягивая к нему руки. – Я спала, а ты меня напугал, только и всего! Не смотри на меня так! Тим, я ни за что на свете не причинила бы тебе боль, честное слово! Прошу тебя, не смотри на меня так!

Тим отшатнулся от нее, поскольку не был уверен, что она говорит искренне или пытается просто успокоить его.

– Они такие прекрасные, – робко объяснил он. – Мэри, я просто хотел их потрогать.

Мисс Хортон в изумлении уставилась на него. Неужели он сказал «прекрасные»? Да, именно! Причем сказал так, словно ему известно значение этого слова, словно он понимает, что по степени превосходства оно отличается от других слов: «хороший», «приятный», «отличный» «красивый», – которые обычно употреблял, выражая свое одобрение. Тим учился! Он усваивал кое-что из того, что она говорила, и истолковывал это в верном ключе.

Нежно рассмеявшись, Мэри подошла к нему, взяла за руки и крепко их стиснула.

– Да благословит тебя Господь, Тим. Ты мне нравишься больше всех, кого я знаю! Не сердись на меня. Я не хотела тебя обидеть. Честное слово.

Улыбка, словно солнце, озарила его лицо, боль из глаз ушла.

– Мэри, ты мне тоже нравишься. Ты мне нравишься больше всех, кроме папы, мамы и моей Дони. – Тим помолчал в задумчивости. – Вообще-то, наверное, ты мне нравишься больше, чем моя Дони.

Вот опять! Он сказал «вообще-то» – слово, которое употребляет она! Конечно, по большому счету Тим попросту повторял за ней как попугай, но в его тоне слышалась уверенность, словно он четко понимал значение слов.

– Пойдем, Тим, пойдем в дом, пока мы не замерзли. По вечерам, когда с реки начинает дуть ветер, быстро холодает, даже в самые жаркие летние дни. Что бы ты хотел на ужин?

После того как ужин был съеден, посуда вымыта и убрана в шкаф, Мэри усадила Тима в мягкое кресло и стала просматривать грампластинки.

– Тим, ты любишь слушать музыку?

– Иногда, – осторожно ответил он, вытягивая шею, чтобы видеть Мэри, стоявшую у него за спиной.

Какая музыка тронула бы его за душу? Вообще-то в загородном доме, в отличие от дома в Артармоне, хранилось много грамзаписей музыкальных произведений, которые могли бы понравиться Тиму. С возрастом музыкальные предпочтения Мэри изменились, и она перевезла сюда все пластинки, которые теперь редко слушала. «Болеро» Равеля, «Аве Мария» Гуно, «Ларго» Генделя, марш из «Аиды», «Шведская рапсодия», «Финляндия» Сибелиуса, мелодии Гилберта и Салливана, «Торжественный марш» Элгара – эти и десятки других роскошных композиций создавали определенное настроение. «Надо поставить Тиму что-нибудь из этого, – подумала Мэри. – Посмотрим, как он воспримет».

Потрясенный, завороженный, он слушал затаив дыхание, полностью погрузившись в гармонию звуков. В одной из книг Мэри вычитала, что многие люди с задержкой умственного развития питают страсть к сложной для понимания, серьезной музыке. И сейчас, глядя на оживленное одухотворенное лицо Тима, на котором отражались любые перемены ритма, темпа, тональности, она почувствовала, как у нее защемило сердце. Как же он прекрасен, как невероятно прекрасен!

К полуночи ветер с реки усилился, врываясь в открытые стеклянные двери, так что Мэри пришлось их задвинуть. От полноты впечатлений и долгого купания Тим к вечеру утомился и лег спать около десяти. Мэри вдруг подумала, что он, возможно, замерз, и отыскала в стенном шкафу в холле стеганое пуховое одеяло.

На прикроватной тумбочке мерцал тусклый огонек керосиновой лампы: перед сном Тим довольно неохотно признался ей, что боится темноты, и попросил оставить в комнате включенный ночник. Бесшумно ступая по белому полу и крепко прижимая одеяло, дабы ненароком что-нибудь не задеть и не наделать шума, Мэри приблизилась к узкой кровати.

Тим лежал, свернувшись калачиком, – должно быть, замерз. Шерстяной плед наполовину сполз на пол, оголив его спину, а напротив находилось открытое окно.

Мэри смотрела на Тима, открыв рот и неосознанно зарываясь ладонями в складки одеяла. Лицо спящего дышало покоем, на худые щеки падала тень от длинных светлых ресниц, на голове идеальной формы курчавились восхитительные золотистые волосы. Уголки губ были чуть приподняты, печальная морщинка слева делала его улыбку печальной, как у Пьеро. Грудь вздымалась и опускалась так тихо, что ей на секунду почудилось, будто он мертв.

Любуясь Тимом, Мэри потеряла счет времени. Наконец, поежившись, она подняла с пола плед и накинула на него, а сверху укрыла одеялом. Тим вздохнул, зашевелился, зарываясь носом в тепло, и в следующее мгновение вновь погрузился в мир своих сновидений. «О чем может грезить во сне умственно отсталый юноша? – задалась вопросом Мэри. – Горизонты его ночных странствий столь же узки, как и в дневное время, когда он бодрствует? Или происходит чудо, и он освобождается от всех сковывающих его цепей?» Узнать это было невозможно.

Покинув комнату, Мэри почувствовала, что ей невыносимо оставаться в доме. Она бесшумно задвинула за собой стеклянные двери, прошла через веранду к лестнице и спустилась на тропинку, которая вела к пляжу. Деревья беспокойно метались в объятиях ветра. На низкой ветке, нависавшей над тропинкой, сидел морпорк[5] и, мерцая в ночной мгле круглыми совиными глазами, оглашал округу криками: «Мор-порк! Мор-порк!» Мэри бросила на птицу невидящий взгляд, а в следующую секунду почувствовала на лице что-то легкое и клейкое. Она испуганно ойкнула, а когда сообразила, что это паутина, принялась осторожно ощупывать себя, опасаясь, что где-то по ней ползает хозяин паутины, но никого не нашла.

Набрав в охапку сухих веток, усеивавших берег, Мэри соорудила костер на песке близ удобно расположенного большого камня, и поднесла горящую спичку к основанию пирамиды. Холодный ветер по ночам был спасительной благодатью для Восточного побережья, но человеческий организм трудно переносил столь резкие перепады: днем – изнуряющая жара, ночью – промозглый холод. Мэри могла бы сходить в дом за свитером, но пламя костра давало успокоение, в котором она отчаянно нуждалась. Когда языки пламени уверенно взвились вверх, треща и стреляя искрами, она села на камень и протянула руки к огню.

На одном из ближайших деревьев, уцепившись хвостом за ветку, висел вниз головой опоссум с милой мордочкой и мудрыми круглыми глазами. Раскачиваясь взад-вперед, он настороженно следил за Мэри. Вероятно, она казалась ему странным существом, сидящим перед яркой опасной штуковиной, по которому прыгают причудливые тени. Потом зверек зевнул, сорвал с верхней ветки мушмулу и громко зачавкал. Существо не представляло для него угрозы. Обычная женщина с осунувшимся от боли лицом, немолодая, некрасивая, непривлекательная.

Много воды утекло с тех пор, когда боль была неотъемлемой частью жизни Мэри. Вернувшись в мыслях в далекое прошлое, она вспомнила маленькую девочку в сиротском приюте, которая тихо плакала в подушку, пока не засыпала со слезами на глазах. Как же одиноко ей тогда было! Так одиноко, что она жаждала вечного успокоения. Говорят, ребенок не способен постичь явление смерти, не может ее желать, но Мэри Хортон по собственному опыту знала, что это не так. Ее память не хранила тепла дома, любящих объятий, людей, которым она была бы нужна. В одинокой душе мисс Хортон жила абсолютная пустота, ибо Мэри не могла хотеть того, чего в ее представлении не существовало. Она думала, что причина ее несчастной жизни – внешняя непривлекательность. Эта боль появилась в тот день, когда сестра Томас, которую Мэри обожала, променяла ее на ребенка более милого и симпатичного.

И пусть мисс Хортон была дурнушкой, зато обладала могучей силой воли. Мэри нещадно муштровала себя, и к тому времени, когда ей исполнилось четырнадцать лет и пришла пора покинуть сиротский приют, уже полностью владела искусством подчинять и обуздывать эмоции. Всякие чувства стали чужды ее натуре. Ей хватало той радости, которую она получала от добросовестного выполнения работы и умножения своих накоплений. Нельзя сказать, что это было пустое удовольствие, но оно не придавало ей ни мягкости, ни душевного тепла. Нет, ее жизнь не была бессодержательной или бесцельной, но в ней совершенно не находилось места для любви.

У нее не было материнского инстинкта, она не желала найти спутника жизни, поэтому Мэри не могла оценить природу своей любви к Тиму. В действительности мисс Хортон затруднялась даже определить, любовью ли зовется то, что она чувствует к нему. Он просто стал средоточием ее бытия. Он врывался в ее мысли по тысяче раз на дню, и если она про себя произносила его имя, то невольно улыбалась или испытывала душевную боль, словно Тим жил в ее сознании как некая самостоятельная данность, абсолютно отличная от реального человека.

Сидя в сумраке гостиной, она смотрела на Тима и понимала, что ей уже не к чему стремиться: он воплощал в себе все, о чем она когда-либо мечтала. Те несколько часов, которые прошли с их первой встречи и до того мгновения, когда она узнала, что Тим страдает слабоумием, Мэри еще чего-то ждала от него, но, узнав правду, оставила всякую надежду и довольствовалась самим фактом его существования. Тим околдовал ее, и это единственное приходившее ей на ум слово, которое хоть как-то передавало ее состояние.

Всю жизнь Мэри безжалостно подавляла в себе всякие порывы и томления, свойственные женщинам. Они никогда не овладевали ею, потому что она всегда ревностно избегала ситуаций, которые позволили бы им расцвести. Если какой-то мужчина казался ей привлекательным, она усердно его игнорировала; если какой-то ребенок своим смехом находил путь к ее сердцу, старалась сделать так, чтобы больше никогда его не видеть. Она как чумы чуралась физической стороны своей природы: запихнув ее в самый темный уголок сознания, отказывалась даже думать о ее существовании. «Сторонись неприятностей», – наставляли Мэри монахини в сиротском приюте. И Мэри Хортон сторонилась неприятностей.

Изначально ее обезоружили красота и беспомощность Тима: Мэри вдруг остро ощутила свое одиночество, в котором прозябала двадцать девять лет. Казалось, Тим искренне нуждается в ней, видит в ней нечто такое, чего она сама в себе не замечает. Чем его могла подкупить такая скучная личность, как она? Трудно быть заботливым человеку, который столь неопытен в проявлении чувств. Мать у него есть – значит, не мать он в ней ищет. Будучи старой девой, Мэри не была наделена сексуальной привлекательностью, да и Тим, в сущности, ребенок. Должно быть, он не раз сталкивался с людьми, которые были к нему жестоки, но ведь наверняка очень многие из тех, кто его окружает, добры к нему и даже любят его. Человек с такой внешностью и с таким характером, как у Тима, не может быть обделен любовью. Почему же тогда он считает, что она лучше многих его знакомых и родных?

Костер угасал. Она посидела еще какое-то время, рассеянно глядя на тлеющие угольки. Червяк высунулся из песка. Жар костра, медленно просачиваясь в землю, разгонял или поджаривал сотни ее мелких обитателей. Мэри не подозревала, что ее источник тепла посеял среди них панику. Она не стала заливать угли водой, а засыпала их песком, что было вполне разумной противопожарной мерой, но это не остудило ни песок, ни его обитателей.

Глава 10

Все лето Мэри брала Тима с собой в Госфорд. Она уже была хорошо знакома с его родителями, но только по телефону. Мэри никогда не приглашала чету Мелвилл в Артармон, а они не хотели звать ее к себе в гости. Никто из родных Тима даже не задумывался, соответствует ли Мэри Хортон их представлениям о ней.

– В июле или в августе я намерена поехать в отпуск на Большой Барьерный риф, и мне очень хотелось бы взять Тима, если вы не против, – сказала она Рону Мелвиллу в один из воскресных вечеров.

– Вот это да! Мисс Хортон, вы слишком балуете Тима. Да, мы охотно отпустим его с вами, но только при условии, что он поедет на свои деньги.

– Разумеется, мистер Мелвилл, если вы настаиваете, хотя, уверяю вас, я буду только рада, если Тим поедет в качестве гостя.

– Вы очень, очень любезны, мисс Хортон, но я считаю, пусть лучше Тим сам платит за себя. Мы можем это себе позволить. Мы и сами могли бы свозить его туда в любое время, просто как-то не подумали об этом. Мы с Эс никогда не выезжали из Сиднея дальше Авалона и Ваттамоллы.

– Я вас поняла, мистер Мелвилл. До свидания.

Рон повесил трубку, сунул большие пальцы за ремень на брюках и, насвистывая, неспешным шагом прошел в гостиную.

– Эс, представляешь! В июле или августе мисс Хортон хочет взять Тима с собой на Большой Барьерный риф. – Он удобно вытянулся на диване, задрав ноги выше головы.

– Она очень добра, – заметила Эс.

Спустя несколько минут под окном процокали каблуки, затем хлопнула задняя дверь. В комнату вошла молодая женщина. Кивнув родителям, она села и, вздохнув с облегчением, скинула туфли на высоких каблуках. Дони была и похожа, и не похожа на Тима. О сходстве свидетельствовали рост и светлые волосы, но совершенством фигуры она не могла похвастать и глаза у нее были карие.

– По-моему, я только что видела неуловимую мисс Хортон, – несколько невнятно произнесла она, зевая и придвигая к себе пуфик, чтобы закинуть на него ноги.

Эс отложила вязанье.

– И какая она из себя?

– Коренастая, седые волосы собраны в узел на затылке. Типичная старая дева. Лет шестидесяти пяти. Хотя лица я толком не рассмотрела. А автомобиль – класс! Большой черный «бентли». На таком королева Лиззи гоняет. Уф! Должно быть, стоит бешеных денег.

– Про это мне ничего не известно, милая, но, думаю, она вполне обеспеченный человек, раз у нее столько имущества.

– Не то слово! Не пойму, что она нашла в Тиме. Порой меня это тревожит… Он ужасно к ней привязался.

– Ой, Дони, ну что в этом плохого? – спросила Эс. – По-моему, ты слишком квохчешь по поводу Тима и мисс Хортон.

– Что значит «слишком квохчешь»? – возмутилась дочь. – Вообще-то он мой брат, черт возьми! И мне не нравится эта его новая дружба! Что нам вообще известно об этой мисс Мэри Хортон?

– Дони, все, что нам нужно знать, мы знаем, – ответила Эс. – Она хорошо относится к Тиму.

– Мам, но он же помешался на ней! Мэри то, Мэри это… Порой я готова его задушить!

– Прекрати, Дони, не будь занудой! По-моему, ты просто ревнуешь! – усмехнулась Эс.

– И с кем ты сегодня гуляла? – с хмурым видом поинтересовался Рон, меняя тему разговора.

Ее настроение мгновенно изменилось. В умных глазах, обращенных на отца, засветилась улыбка.

– С исполнительным директором одной крупной международной фармацевтической компании. Хочу заняться бизнесом.

– Размечталась! По-моему, это бизнес хочет заняться тобой! Дони, вот объясни: как тебе удается держать возле себя кучу поклонников? Что они в тебе находят?

– Откуда мне знать? – Она зевнула и прислушалась. – А вот и Тим.

В следующую минуту в комнате появился Тим – усталый и счастливый.

– Добрый вечер, дружище! – радостно поприветствовал его отец. – Хорошо провел выходные?

– Супер, пап! Мы разбили вокруг дома клумбы. И сооружаем на пляже кирпичную печь-барбекю, чтоб готовить на улице.

– Да вы там, я смотрю, райский уголок создаете, а, Эс?

Но Эс не ответила. Она вдруг села прямо и вцепилась в руку мужа.

– Рон, ты ведь только что с мисс Хортон говорил по телефону. Когда она успела подвезти Тима?

– Матерь Божья! Тим, мисс Хортон звонила нам несколько минут назад, прямо перед тем как высадить тебя у дома?

– Да, папа. У нее в машине есть телефон.

– Чтоб мне провалиться! Эка важная птица!

– Телефон в машине ей необходим! – с негодованием воскликнул Тим. – Она сказала мне, что иногда ее боссу, мистеру Джонсону, нужно срочно с ней переговорить.

– Почему же она не соизволила на минутку зайти к нам, если была у нашего дома? – съязвила Дони.

Тим сдвинул брови.

– Не знаю, Дони. Наверное, она немного стеснительная, как и я, по твоим словам.

Рон озадаченно посмотрел на сына, но ничего не сказал, пока Тим не ушел укладываться спать. Потом скинул ноги с дивана и сел так, чтобы видеть жену и дочь.

– Девочки, мне только кажется, или Тим действительно малость поумнел? На днях меня поразило, что он стал выражаться… более вычурно, что ли.

– Да, я заметила, – кивнула Эс.

– И я тоже, папа. Видимо, мисс Хортон занимается с Тимом, тратит на него свое время.

– Слава Тебе Господи! Дай Бог ей удачи! – сказала Эс. – У меня никогда не хватало на это терпения, да и у школьных учителей тоже. Но я всегда знала, что Тим способен учиться.

– Ой, мам, прекрати! – вспылила Дони. – Сейчас ты еще потребуешь, чтобы мы величали ее Пресвятой Девой Марией! – Она резко встала. – Если вам больше не о чем поговорить, кроме как об этой женщине и ее влиянии на Тима, я пошла спать!

Удивленные родители ошеломленно смотрели ей вслед.

– Знаешь, Рон, по-моему, Дони ревнует Тима к мисс Хортон, – наконец промолвила Эс.

– С чего бы ей ревновать?

– Не знаю, милый. Женщины – собственницы. Мне кажется, Дони раздражает, что Тим в последнее время меньше крутится вокруг нее.

– Так она радоваться должна. Сама же постоянно жаловалась, что Тим путается у нее под ногами. И потом, она взрослеет, у нее своя жизнь.

– Дони смотрит на это по-другому. Собака на сене, иначе не скажешь.

– Что ж, придется ей умерить свой пыл. Лично я рад, что у Тима есть мисс Хортон и он не слоняется здесь из угла в угол, ожидая, когда Дони вернется домой.

На следующий день Рон, как обычно, встретился с сыном во «Взморье». Возвращались они уже в сгущающихся сумерках, поскольку дни становились короче.

Подходя к дому, они увидели Эс, ожидавшую их у задней двери. В руке она держала тоненькую красочную книжку, которой принялась энергично махать Тиму.

– Тим, дорогой, это твоя книжка? – визгливым тоном спросила Эс с восторженным блеском в глазах.

Тим посмотрел на книжку и улыбнулся, словно вспомнив что-то радостное.

– Да, мама. Мэри дала.

Рон взял книгу и посмотрел на название.

– «Котенок, который думал, что он мышь», – медленно прочел он.

– Мэри учит меня читать, – объяснил Тим, недоумевая, из-за чего родители так переполошились.

– И ты можешь уже что-нибудь прочесть?

– Немного. Это ужасно трудно, хотя писать еще труднее. Но Мэри не ругается, если я забываю.

– Она и писать тебя учит, дружище? – уточнил Рон, не веря своим ушам.

– Да. Она напишет слово, а я его переписываю, чтобы похоже было. Сам я слова писать еще не умею. – Он вздохнул. – Писать гораздо труднее, чем читать.

В это время вернулась дочь. Дони распирало от едва сдерживаемого возбуждения, слова рвались с губ, но впервые на ее памяти ей пришлось уступить пальму интеллектуального первенства Тиму. Родители даже не удосужились поинтересоваться, чем она так сильно взволнована, и подтолкнули ее к брату.

Он почти без запинки прочитал страничку в середине книги, а когда закончил, родные разразились ликующими возгласами, хлопая его по спине и ероша волосы. Выпятив грудь, словно зобастый голубь, Тим с важным видом прошествовал в свою комнату, благоговейно держа в руках книжку. С его лица не сходила торжествующая улыбка, ведь за всю свою жизнь он не испытывал более счастливого мгновения. Он порадовал родителей, по-настоящему порадовал, заставил гордиться им – так же, как они гордились Дони.

После того как Тим лег спать, Эс подняла глаза от своего бесконечного вязанья.

– Может, чаю, милый? – спросила она мужа.

– Отличная идея, старушка. Пойдем, Дони, пойдем с нами на кухню, будь хорошей девочкой. Что-то ты весь вечер сегодня ужасно тихая.

– Так, есть темный фруктовый кекс с апельсиновой глазурью и бисквит со сливками, купила сегодня днем в «Джанго», – объявила Эс, расставляя на кухонном столе чашки с блюдцами.

– Бисквит со сливками, – хором сказали Рон и Дони.

На кухне было прохладно – стояли последние деньки апреля и самая страшная жара уже миновала. Рон закрыл дверь на улицу и, свернув в рулон газету, стал гоняться за огромным мотыльком, пока не прихлопнул его на светильнике, о который тот тщетно бился. Мотылек упал на пол, подняв облако золотистой пыльцы, осыпавшейся с его крыльев. Рон поднял мотылька, который все еще отчаянно трепыхался, отнес в ванную и спустил в унитаз.

– Спасибо, папа, – успокоилась Дони. – Черт, ненавижу, когда эти твари порхают у меня перед носом. Всегда боюсь, что в волосах запутаются или еще куда залезут.

– Эх вы, женщины! Вечно трясетесь от страха перед всем, что летает или ползает, улыбнулся Рон, взял большой кусок бисквита и почти весь засунул в рот. – Дони, так что стряслось, милая? – прочавкал он, слизывая с губ сливки.

– Ровным счетом ничего! – пропела она. В отличие от отца Дони ела торт маленькими порциями, используя десертную вилку.

– Отца не обманешь, детка! – более четко произнес Рон. – Выкладывай: что тебя гложет?

Хмурясь, Дони подняла на отца свои большие лучистые глаза. Ее взгляд смягчился, так как дочь была искренне привязана к Рону.

– Если хочешь знать все душераздирающие подробности, мне стыдно за себя. Я шла домой, собираясь сообщить вам важную новость, а когда увидела, что все ваше внимание отдано Тиму, немного обиделась. Низость, что и говорить. Бедняга. Тим всю жизнь находится на вторых ролях, и сегодня, когда он наконец продемонстрировал свои достижения, которые вызвали у нас гордость за него, я разозлилась, потому что Тим затмил меня.

Эс потрепала дочь по руке.

– Не переживай, детка. Тим ничего не заподозрил, а это самое главное, да? Дони, ты хорошая девочка, у тебя доброе сердце.

Дони улыбнулась и мгновенно сделалась очень похожей на Тима. Глядя на такую Дони, нетрудно было понять, почему у нее столько поклонников.

– Мамочка, ты чудо! Всегда найдешь нужные слова, чтобы утешить.

– За исключением тех случаев, – улыбнулся Рон, – когда она пилит меня. Тогда спасу от тебя нет, Эс!

– А ты ждешь, что я буду по головке тебя гладить, когда ты вдрызг пьяный?

Все рассмеялись. Эс разлила чай: сначала плеснула в каждую чашку молока, потом добавила заварку – черную и крепкую, как кофе. Все трое щедро насыпали себе сахара и тут же выпили, пока чай не остыл. Лишь когда чашки снова были наполнены, разговор возобновился.

– Дони, так что ты хотела нам сообщить? – спросила Эсме.

– Я замуж выхожу.

За столом воцарилась тишина, которую нарушил Рон, со стуком поставив чашку на блюдце и воскликнув:

– Ну и ну! Вот уж новость так новость! Не ожидал, что ты так сразу возьмешь и выскочишь замуж, Дони. Черт, без тебя дома будет пусто!

Эс ласково смотрела на дочь.

– Что ж, милая, я знала, что рано или поздно это произойдет, и, если таково твое желание, я рада за тебя, очень рада. Кто же твой избранник?

– Мик Харрингтон-Смайт, мой босс.

Родители обескураженно уставились на нее.

– Разве это не тот самый тип, с которым ты не могла поладить, потому как он считал, что место женщины на кухне, а не в исследовательской лаборатории?

– Он самый, мой Мик! – весело подтвердила Дони, широко улыбаясь. – Думаю, он решил, что женитьба на мне – единственный способ убрать меня из лаборатории и вернуть на кухню, где мне самое место.

– С таким, наверное, непросто, да? – спросил Рон.

– Бывает. Если не подобрать к нему ключик. Его самый большой недостаток в том, что он сноб. Понимаете, о чем я? Учеба в Королевской школе[6], дом в Пойнт-Пайпере[7], предки, прибывшие на континент с Первым флотом[8] – только, разумеется, не в качестве заключенных; во всяком случае, его семья теперь это отрицает. Но со временем я избавлю Мика от этих комплексов.

– И как же его угораздило выбрать в жены такую, как ты? – язвительно поинтересовалась Эс. – Нам неведомо, кто были наши предки: скорей всего грабители и головорезы, – а Серф-стрит в Куджи не самый престижный адрес в Сиднее, да и школа в Рэндвике не самая лучшая для девочек.

– Ой, мам, – вздохнула Дони, – не переживай! Важно то, что он хочет жениться на мне, и ему прекрасно известно, кто я и откуда.

– Мы не сможем справить тебе большую дорогую свадьбу, милая, – с грустью произнесла Эс.

– Я скопила немного денег, так что сумею заплатить за любую свадьбу, которую пожелают его родители. Хотя надеюсь, что они решат остановиться на скромной церемонии. Но если захотят устроить грандиозный праздник, они его получат.

– Тебе будет стыдно за нас, – дрожащим голосом проронила Эс со слезами на глазах.

Дони рассмеялась и потянулась. На красивых загорелых руках заиграли упругие мышцы.

– Ну что вы! С какой это стати я должна вас стыдиться? Вы подарили мне самую лучшую и счастливую жизнь, о которой любая девчонка может только мечтать. Благодаря вам я росла, не зная неврозов, психологического дискомфорта и прочих подобных проблем, которые, по-моему, мучают чуть ли не каждого второго из моих сверстников. По сути, с воспитанием вы справились куда лучше родителей Мика! Либо он принимает меня вместе с моими родственниками, либо расстаемся – вот и весь сказ. Пожалуй, наш случай – это притяжение противоположностей, – задумчиво продолжила она, – потому что у нас с ним нет ничего общего, разве что ум. Как бы то ни было, ему тридцать пять, и он сделал свой выбор. Последние пятнадцать лет в его распоряжении были все аристократки Сиднея, а он выбрал девушку из простонародья – обыкновенную Дони Мелвилл.

– Пожалуй, это очко в его пользу, – медленно произнес Рон и вздохнул. – Только вряд ли он захочет пропустить по кружке пива со мной и Тимом во «Взморье». Он из тех, кто пьет виски с содовой в каком-нибудь чистоплюйском баре.

– Пока – да, но он не знает, что теряет. Подожди немного! Вот увидишь, к концу года я приведу его к тебе во «Взморье».

Эс внезапно поднялась.

– Оставьте все как есть. Завтра приберу. Пойду спать, устала я что-то.

Когда они с Роном улеглись в свою старую удобную кровать, Эс посетовала:

– Бедняжка Дони, она обрекает себя на несчастную жизнь, связывая свою судьбу с этим хлыщом.

– Нельзя выбиваться из своего круга, Эс, – твердо сказал Рон. – Будь она хоть немножко глупей, вышла бы замуж за простого парня и поселилась с ним в одном из муниципальных домов в Блэктауне. Но Дони не нравятся простые парни.

– Надеюсь, у нее все сложится хорошо, хотя не представляю, как такое может быть, если она не порвет с нами. Дони это не понравится, но, думаю, нам следует постепенно устраниться из ее жизни после того, как она выйдет замуж. Пусть найдет свое место в мире богатых, ведь именно в этом мире ей придется растить своих детей. Как ты считаешь?

– Ты абсолютно права, старушка. – Жмурясь, Рон смотрел в потолок. – Только вот Тим будет по ней скучать. Бедняга, он ведь не поймет.

– Не поймет. Но ведь он все равно что ребенок, Рон, а у детей память короткая. Да ты и сам знаешь. Несчастное дитя. На первых порах погрустит о ней, а потом забудет, как все маленькие дети. Слава богу, у него теперь есть эта мисс Хортон. Она, конечно, тоже не будет жить вечно, но, надеюсь, еще какое-то время никуда не денется и поможет ему пережить замужество Дони. – Эс потрепала мужа по руке. – Жизнь никогда не оправдывает наших надежд, да? Я вот одно время думала, что Дони вообще не выйдет замуж, и, после того как мы с тобой удалимся в мир иной, они с Тимом так и будут жить вместе здесь, в нашем старом доме. Дони очень привязана к брату. Но я рада, Рон, что она решилась устроить свою судьбу. Я ей не раз говорила: «Мы не ждем, что ты посвятишь свою жизнь Тиму, это было бы неправильно…» И все же… Я по-прежнему убеждена, что она немного ревнует Тима к мисс Хортон. Тим нашел себе друга, и Дони недовольна, потому что мисс Хортон учит Тима читать, а Дони на это никогда времени не находила. И она вдруг взяла и обручилась.

Рон погасил свет.

– Но почему именно он, Эс? Мне казалось, он ей даже не нравится.

– Ну, он намного старше ее, и Дони льстит, что он предпочел ее всем заносчивым леди, которых мог заполучить без труда. И, по-моему, она его побаивается: Дони страшит, что он из высшего общества, да еще и ее босс. Можно быть самым умным на свете, а по жизни оставаться дураком, не мудрее самого последнего идиота в Каллан-Парке[9].

Рон повертел головой, пока не нашел привычную вмятину на подушке.

– Милая, от нас ничего не зависит. Что мы можем поделать? Дони давно совершеннолетняя, хотя и раньше-то нас не особо слушала. Она умна, чертовски умна, и только благодаря этому ей удается избегать неприятностей. – Рон поцеловал жену в губы. – Спокойной ночи, любимая. Устал я от всех этих новостей, да и ты, наверное, тоже.

– Еще бы. – Она зевнула. – Спокойной ночи, родной.

Глава 11

В следующую субботу Тим, как обычно, прибыл к дому Мэри в Артармоне. Он был необычайно тих, как будто ушел в себя, но Мэри не стала спрашивать, чем он опечален. Они сразу сели в «бентли» и отправились в путь. В Хорнсби сделали остановку у питомника, чтобы забрать рассаду и саженцы, которые мисс Хортон заказала на неделе. Тим, видимо, отвлекся от своих мыслей, пока переносил растения в машину, и Мэри велела ему сесть на заднее сиденье и следить, чтобы они не упали и не испачкали кожаную обивку.

Прибыв на место, Тим стал выгружать рассаду с саженцами, а Мэри отправилась в дом распаковывать вещи. Комната Тима преобразилась. На полу лежал толстый оранжевый ковер, стены были покрашены в бледно-желтый цвет, на окнах висели желтые портьеры, мебель – в стиле датского модерна. Разобрав сумку Тима, Мэри прошла в свою комнату и привела себя в порядок, затем вернулась к машине проверить, как управляется Тим.

С ним явно что-то произошло, он был сам не свой. Нахмурившись, Мэри внимательно наблюдала, как он выгружает последние растения. Она подумала, Тим приболел, но здоровый цвет его лица и ясные глаза говорили, что с самочувствием у него все в порядке. «Тима что-то беспокоит, и вряд ли это как-то связано со мной, – подумала Мэри, – если только, конечно, родители не сказали обо мне нечто такое, что его расстроило или привело в смятение». Но это было исключено. На днях мисс Хортон имела долгий телефонный разговор с Роном Мелвиллом, и он захлебывался от восторга, восхищаясь успехами Тима в чтении и счете.

«Вы так здорово на него влияете, мисс Хортон, – сказал ей Рон. – Не знаю, как у вас это получается, но, прошу, не отказывайтесь от Тима. Он не безнадежен. Я только жалею, что он не познакомился с вами гораздо раньше. Очень жалею».

Обед прошел в молчании, потом они вышли в сад. Придет время, сам расскажет, решила Мэри. А ей лучше вести себя так, будто ничего не случилось. В прошлые выходные они так замечательно провели время, копаясь в саду и споря, сколько клумб им разбить и что на них посадить. Тим не знал названий цветов, поэтому Мэри принесла из дома книги и показала ему на картинках левкои, жимолость, львиный зев и другие цветы. Он с интересом рассматривал их и запоминал названия, а потом тихо повторял себе под нос.

День близился к концу. Тени начали удлиняться, с речки прилетел порывистый ветер, предупреждая о скором наступлении ночи, а они по-прежнему не обмолвились ни словом.

– Давай разожжем барбекю и приготовим ужин на пляже, – в отчаянии предложила Мэри. – Можем поплавать, пока печь будет раскаляться, а потом соорудим костер на песке, чтобы обсохнуть и согреться. Как тебе такой план, Тим?

– Хороший план, Мэри, – улыбнулся он через силу.

Со временем мисс Хортон полюбила воду и даже научилась немного плавать. По крайней мере, могла доплыть до того места, где обожал резвиться Тим. Мэри купила скромный черный купальник с довольно длинной широкой юбкой, который очень понравился Тиму, и приобрела легкий загар, благодаря чему стала выглядеть моложе и здоровее.

Тим и в воде был не похож на себя – не дурачился, как всегда, не нырял, а плавал спокойно. Когда Мэри позвала его на берег, он последовал за ней без лишних слов. Обычно вытащить его из воды было нелегкой задачей, и если б она ему позволила, то купался бы до полуночи.

Мэри приготовила на ужин любимые блюда Тима: отбивные из молодого барашка и сардельки, – но он без аппетита съел пару кусочков отбивной, затем со вздохом отодвинул тарелку и печально произнес:

– Мэри, я не голоден.

Они сидели бок о бок на полотенце перед костром, обволакивавшим их уютным теплом на студеном ветру. Солнце зашло, дневные краски поблекли. На небе на фоне яблочно-зеленого горизонта сияла вечерняя звезда. Еще несколько крупных звезд пробивались сквозь угасающий свет, на мгновение появляясь и снова исчезая. Всюду щебетали и свистели птицы, с нервозной суетливостью устраиваясь на ночлег. Буш полнился загадочными шорохами и звуками.

Прежде Мэри ничего этого не замечала и была равнодушна к живой природе, если только та не вторгалась в ее мир, но теперь обнаружила, что остро воспринимает все то удивительное и прекрасное, что ее окружает: небо, землю, воду, животных, растения. Эту чуткость привил ей Тим в ту самую минуту, когда показал цикаду-хормейстера, поселившуюся в ветвях олеандра. Тим всегда находил и показывал ей какое-нибудь маленькое чудо природы – паука, дикую орхидею или крошечную мохнатую зверушку, и Мэри научилась не шарахаться в отвращении, а смотреть на них его глазами и видеть в них совершенные создания, которые тоже являлись частью планеты Земля, и, может, еще более важной, чем она.

Обеспокоенная и огорченная, Мэри ерзала на полотенце, пока не остановила взгляд на профиле Тима, словно выгравированном на фоне перламутрового вечернего неба: размытый контур обращенной к ней щеки, невидимый глаз в потемневшей глазнице, рот – само воплощение печали. Тим пошевелился, и в неярком свете Мэри заметила блестящие крошечные капельки, повисшие на его ресницах и стекающие по лицу.

– Бог мой, Тим! – вскричала она. – Мальчик мой родной, не плачь, не плачь! Что с тобой, из-за чего ты так горюешь? Почему ты не хочешь мне рассказать? Ведь мы с тобой добрые друзья.

Рон говорил, что раньше Тим часто плакал: громко, взахлеб, с завыванием, как ребенок, – но в последнее время оставил эту привычку. Теперь, по словам Рона, если что-то трогало его до слез, а это случалось крайне редко, он плакал тихо, украдкой. Вот как сейчас, подумала Мэри. Интересно, сколько раз он сегодня плакал тайком от нее – когда ее не было рядом или когда она не замечала его, потому что была чем-то занята?

Слишком расстроенная, чтобы отдавать отчет в своих действиях, мисс Хортон тронула Тима за руку, стараясь утешить. Он тотчас же повернулся к ней и, прежде чем она успела отпрянуть, положил голову на грудь и прижался, обхватив руками, будто маленький зверек, ищущий убежища. Она обняла Тима за спину и опустила голову, щекой касаясь его волос.

– Не плачь, Тим, не надо, – прошептала Мэри, целуя его в лоб.

Укачивая Тима, она думала только о том, что нужна ему. Тим льнул к Мэри, пряча лицо у нее на груди, словно верил, что ей под силу защитить его от невзгод. К такому откровению Мэри не была готова. Она даже мечтать не могла о том, что жизнь подарит ей мгновение столь же сладостное, сколь и мучительное. Спина под ее ладонью была прохладной и гладкой, как атлас; небритая щека корябала кожу, словно мелкий наждак.

Поначалу неохотно и неловко Мэри крепче прижала Тима к себе. Продолжая одной рукой обнимать его за спину, вторую она положила ему на голову, пальцами зарываясь в густые волосы, которые источали слабый запах соли. И словно не было сорока трех лет пустого существования, в котором не находилось места любви. Но это не имело значения, потому что все эти годы компенсировала одна минута блаженства. И если впереди Мэри ждали еще сорок три года столь же унылого бытия, это тоже было не важно. Во всяком случае, сейчас.

Вскоре Тим перестал всхлипывать и замер в ее объятиях. Лишь едва ощутимое дыхание свидетельствовало о том, что он жив. Мэри тоже сидела не шелохнувшись, ибо интуиция ей подсказывала – стоит одному из них пошевелиться, и очарование момента исчезнет. Бесконечно счастливая, Мэри прикоснулась губами к его волосам и закрыла глаза.

Наконец Тим судорожно вздохнул и заерзал, устраиваясь поудобнее, но для Мэри это послужило сигналом: ее время истекло. Она осторожно отклонилась от него, и Тим поднял голову и посмотрел на нее. У Мэри перехватило дыхание. В сумеречном свете его красота приобрела волшебные черты, словно перед ней был Оберон или Морфей, неземное, потустороннее существо. Озаренные сиянием луны синие глаза Тима казались подернутыми дымкой, как у слепого. Может, так оно и есть, рассудила Мэри, ибо Тим видел в ней то, что другие не замечали.

– Тим, расскажи, пожалуйста, чем ты так опечален.

– Это из-за моей Дони, Мэри. Она скоро уйдет от нас, и мы будем видеться с ней не очень часто. Я не хочу, чтобы моя Дони уходила. Я хочу, чтобы она жила с нами!

– Понятно. – Мэри смотрела в его немигающие глаза, будто сделанные из лунного камня. – Она выходит замуж, да, Тим? И поэтому скоро уйдет от вас?

– Да. Но я не хочу, чтобы она вышла замуж и бросила нас! – воскликнул он с вызовом в голосе.

– Тим, со временем ты поймешь, что жизнь состоит из встреч, общения и расставаний. Иногда нам нравятся люди, с которыми сводит нас судьба, иногда – не нравятся, но общение с ними – важная часть нашей жизни, то, что позволяет нам оставаться людьми. Вот я, например, многие годы отказывалась это признавать и была не очень хорошим человеком, но потом встретила тебя и общение с тобой изменило мою жизнь. Как человек я стала лучше. Но бывают и расставания, Тим! С этим очень трудно смириться. Расставания оставляют неизбывную горечь в душе, особенно если любишь человека. Расставание означает, что как прежде уже ничего не будет, что-то ушло из нашей жизни, мы потеряли частичку себя, и ее уже не найти, не вернуть. Но в жизни часто приходится расставаться, потому что расставания – такая же часть нашей жизни, как встречи и общение. Ты просто должен помнить свою Дони, а не горевать о том, что тебе предстоит с ней расстаться, потому что это расставание неизбежно. Если ты будешь помнить сестру, а не печалиться о том, что потерял ее, тогда тебе будет не так больно. Что, очень длинно и сложно говорю? Ты ни слова не понял, да, милый?

– Кажется, немного понял, Мэри, – серьезно ответил Тим.

Она рассмеялась и выпустила его из объятий. Поднявшись, Мэри помогла Тиму встать.

– Мэри, значит, когда-нибудь мне и с тобой придется расстаться, да?

– Нет, если только ты сам не захочешь, чтобы я ушла, или если я не умру.

Костер догорел. На пляже внезапно стало холодно, и Мэри поежилась, обхватив себя руками.

– Пойдем, Тим, пойдем в дом. Там тепло и светло.

Тим удержал мисс Хортон. На его лице застыло выражение решимости, которое обычно было ему не свойственно.

– Мэри, я всегда хотел понять одну вещь, только мне никто никогда это не объяснял! Что такое смерть, что значит умереть, стать мертвым? Это все одно и то же?

– Да, примерно одно и то же. – Она приложила ладонь Тима к его груди с левой стороны. – Чувствуешь, как бьется твое сердце? Чувствуешь под ладонью «тук-тук», «тук-тук», «тук-тук»? Сердце всегда там, всегда бьется, ни на секунду не замирая.

– Да, чувствую. Чувствую! – кивнул он словно зачарованный.

– Так вот, пока оно бьется – «тук-тук», «тук-тук», – ты можешь видеть и слышать, всюду ходить, смеяться и плакать, есть и пить, просыпаться по утрам, ощущать тепло солнца и дуновение ветра. Жить – это значит видеть и слышать, ходить, смеяться и плакать. Но ты, наверное, замечал, что вещи стареют, изнашиваются, ломаются? То же самое происходит и с нами, со всеми, у кого в груди бьется сердце, – со всеми без исключения, Тим, абсолютно со всеми людьми! Мы тоже стареем, изнашиваемся и, в конце концов, ломаемся. Сердце, которое стучит в твоей груди, останавливается, как часы, которые забыли завести. Это случается с каждым, когда настает его час. Одни дряхлеют быстрее, другие медленнее, некоторые умирают в результате несчастного случая – в авиакатастрофе или другой аварии. Никому из нас не ведомо, когда мы прекратим свое существование: смерть не поддается контролю, ее нельзя предсказать. Просто однажды она наступает – когда мы одряхлели и ослабели настолько, что у нас больше нет сил жить. Когда сердце останавливается, Тим, человек умирает. Мы больше не видим и не слышим, не ходим, не едим, не можем смеяться. Мы мертвы, Тим, нас больше нет. Мы прекратили свое существование, и нас навсегда помещают туда, где мы можем лежать и спать в мире и покое, – в землю. Такой конец ждет каждого человека, и бояться этого не надо, больно не будет. Человек просто засыпает вечным сном, а ведь во сне мы боли не чувствуем, правда? Спать приятно – что в постели, что в земле. Но, пока живы, мы должны наслаждаться жизнью и не страшиться смерти, когда она придет за нами.

– Мэри, значит, я могу умереть – так же, как ты! – с жаром воскликнул Тим, приблизив к ней свое лицо.

– Да, можешь. Но я старая, а ты молодой, и по всем законам жизни и смерти я должна умереть раньше тебя. Я дряхлее, чем ты, понимаешь?

Тим снова был готов расплакаться.

– Нет, нет, нет! Я не хочу, чтобы ты умирала раньше меня. Не хочу!

– Ну-ну, полно, Тим, не расстраивайся! – Успокаивая, она поглаживала его руки. – Что я тебе сейчас говорила? Мы должны наслаждаться каждым мгновением жизни, пока живы! Смерть когда-нибудь придет, но об этом не надо тревожиться, вообще не надо об этом думать! Смерть – это окончательный уход, Тим, с которым особенно трудно смириться, потому что это расставание навсегда. Но смерть ждет каждого из нас, и мы не можем закрывать на это глаза или делать вид, что этого не бывает. Если мы взрослые разумные люди, если сильны духом, то знаем и понимаем, что смерть неизбежна, но не допускаем, чтобы это нас тревожило. Ты, я знаю, взрослый и разумный, ты силен духом, поэтому пообещай мне, что не будешь думать о смерти, не будешь бояться того, что она настигнет меня или тебя. И еще пообещай, что к расставанию ты отнесешься как настоящий мужчина и не станешь расстраивать бедняжку Дони, показывая ей, как ты несчастен. Дони тоже живой человек: как и ты, она имеет полное право по-своему наслаждаться жизнью. И ты не должен лишать ее этой радости, выказывая свое недовольство.

Мэри взяла Тима за подбородок и заглянула в его затуманенные от слез глаза.

– Тим, я знаю, ты добрый и сильный человек, и хочу, чтобы именно таким ты был с Дони, стойко переносил невзгоды и печали и не грустил о том, чего нельзя изменить. Обещаешь?

– Обещаю, Мэри, – кивнул Тим с серьезным видом.

– Тогда пойдем в дом, а то я замерзла.

Мэри включила в гостиной большой обогреватель, поставила музыку, которая, она знала, снимет тяжесть с души Тима и вернет ему хорошее настроение. Ее «лекарство» помогло, и вскоре он смеялся и весело болтал, словно ничего не случилось, а потом захотел поупражняться в чтении, и Мэри охотно согласилась.

Когда пришло время идти спать, он вдруг обратился к ней:

– Мэри?

– Да?

Тим повернулся, чтобы видеть ее лицо.

– Когда я плакал и ты меня обнимала, что это было? Как это называется?

Она улыбнулась, потрепав его по плечу.

– Не знаю, есть ли этому название. Полагаю, я тебя утешала. Да, думаю, название этому – «утешение». А что?

– Мне понравилось. Мама иногда так делала, очень давно, когда я был маленький. Но потом она сказала, что я уже большой, и с тех пор никогда меня не обнимала. А почему ты не думаешь, что я уже большой?

Мэри на мгновение прикрыла глаза рукой.

– Наверное, я думала о тебе не как о взрослом мужчине, а как о маленьком мальчике. Но это не важно, большой ты или маленький, если у тебя горе. Пусть ты уже взрослый, но ведь ты был сильно расстроен, верно? Тебе помогло мое утешение?

Удовлетворенный ее ответом, он отвернулся.

– Да, очень. Мне было приятно. Я хочу, чтобы меня утешали каждый день.

Мэри рассмеялась.

– Хотеть, чтобы тебя утешали каждый день, конечно, можно, но рассчитывать на это не стоит. Если что-то делать слишком часто, это теряет свою привлекательность, ты не согласен? Если тебя утешать каждый день, по делу и без дела, тебе это скоро надоест. И не будет нравиться так, как теперь.

– Мэри, но мне нужно, чтобы меня постоянно утешали. Каждый день!

– Вздор! Уймись! Какой ты хитрец, дружок! Все, разговор окончен. Пора спать.

Тим поднялся.

– Спокойной ночи, Мэри. Ты мне нравишься. Ты мне нравишься больше всех, не считая папы и мамы. Ты мне нравишься так же сильно, как папа и мама.

– Ох, Тим! А как же Дони?

– Ну, моя Дони мне тоже нравится, но ты нравишься больше. Ты мне нравишься больше всех, не считая папы и мамы. Я буду звать тебя «моя Мэри», а Дони «моей Дони» больше называть не буду.

– Тим, нужно уметь прощать! Нельзя быть таким жестоким и эгоистичным! Ты хочешь, чтобы Дони думала, будто я заняла ее место в твоем сердце? Пожалей сестру, прошу тебя. Она очень расстроится.

– Но ты мне нравишься, Мэри. Ты мне нравишься больше, чем Дони! И я ничего не могу с этим поделать! Честно!

– Тим, ты мне тоже нравишься. Нравишься больше всех на свете, ведь у меня нет папы и мамы.

Глава 12

Дони и Майкл Харрингтон-Смайт решили пожениться в конце мая, так что времени на приготовления к свадьбе оставалось мало. Узнав, кто избранница сына, родители, как и чета Мелвилл, склонялись к тому, что церемония должна быть предельно скромной.

Для обсуждения организационных вопросов жених с невестой и их родители встретились на нейтральной территории – в главном зале гостиницы «Вентворт», где планировалось устроить прием по случаю свадьбы. Все чувствовали себя крайне неловко. Рон и Эсме просто изнемогали в непривычной для себя одежде: он был в костюме с галстуком, она – в воскресном платье с корсетом. Они сидели на краешке стульев и даже не пытались вести светскую беседу. Родители Мика, для которых галстуки и корсеты были повседневным предметом гардероба, с чопорным видом перебрасывались незначительными фразами. Мик и Дони отчаянно пытались сгладить напряженность, но без особого успеха.

– Дон, разумеется, будет в длинном белом платье, и ее должна сопровождать хотя бы одна подружка невесты, – решительно заявила миссис Харрингтон-Смайт.

Эс уставилась на нее, не сразу сообразив, что Дон – это и есть Дони. Ей и Рону как бы невзначай напомнили, что они выбрали для дочери уменьшительное имя, которое в ходу у простонародья. Эс это покоробило.

– Мм, – только и произнесла она в ответ.

Миссис Харрингтон-Смайт ее мычание приняла за согласие.

– Мужчинам на свадьбе следует быть в темных костюмах и однотонных атласных галстуках, – продолжала миссис Харрингтон-Смайт. – Мы устраиваем небольшое семейное торжество, так что фраки будут совершенно неуместны.

– Мм, – отозвалась Эс, нащупав под столом и сжав ладонь Рона.

– Миссис Мелвилл, я дам вам полный список тех, кого мы хотели бы пригласить на свадьбу со стороны жениха.

Беседа продолжалась в том же духе, пока миссис Харрингтон-Смайт не заметила:

– Миссис Мелвилл, кажется, у Дон есть старший брат, но Майкл даже не намекнул, какая роль будет отведена ему на брачной церемонии. Вы, разумеется, понимаете, что шафером он быть не может, эту обязанность возьмет на себя друг Майкла, Хилари Арбакл-Хит, а что еще ему предложить на столь маленьком торжестве, ума не приложу. Разве что Дон пожелает иметь двух свидетелей.

– Не беспокойтесь, мэм, – горячо произнес Рон, сжимая ладонь Эс. – Тим не собирается присутствовать на свадьбе. Мы подумываем о том, чтобы на весь день отпустить его к мисс Мэри Хортон.

– Папа, как же так? – ахнула Дони. – Он мой единственный брат! Он должен быть на моем бракосочетании!

– Дони, милая, ты ведь знаешь, Тим не любит быть там, где много людей! – возразил отец. – Только представь, какой поднимется скандал, если его начнет тошнить. Красота! Только этого нам не хватало! Нет, я думаю, будет лучше для всех, если Тим отправится к мисс Хортон!

В глазах Дони блестели слезы.

– Папа, вы как будто его стыдитесь! А я не стыжусь! И хочу, чтобы с ним все познакомились и полюбили его так, как я!

– Дони, милая, папа прав насчет Тима, – поддержала мужа Эс. – Ты и сама знаешь, что он не любит, когда вокруг много народу! И даже если он не напачкает, ему будет очень тяжело высидеть на одном месте всю свадебную церемонию. Он будет очень несчастен.

Супруги Харрингтон-Смайт смотрели друг на друга в полном недоумении.

– Я думала, он старше Дон, – произнесла миссис Харрингтон-Смайт. – Простите, я не знала, что он еще ребенок.

– Никакой он не ребенок! – вспыхнула Дони, и на ее щеках проступили красные пятна. – Он на год старше меня, но страдает слабоумием, поэтому родители его ото всех прячут!

Повисло неловкое молчание. Мистер Харрингтон-Смайт барабанил пальцами по столу, а Мик с удивлением смотрел на Дони.

– Ты не говорила, что Тим страдает слабоумием, – сказал он наконец.

– Не говорила. Мне просто в голову не приходило, что это имеет значение. Тим со мной всю мою жизнь, он часть моей жизни, очень важная часть! Я даже не думаю о том, что он умственно отсталый, когда говорю о нем, вот и все!

– Не сердись, Дон, – взмолился Мик. – Ты совершенно права: это действительно не важно. Просто я был немного удивлен.

– А я сержусь! Я не пытаюсь скрыть то, что мой единственный брат умственно отсталый. В отличие от моих родителей! Папа, как ты мог!

– Дони, мы не пытаемся ничего скрывать, – смущенно ответил Рон в свое оправдание. – Просто подумали, что, если он не пойдет, у тебя будет меньше поводов для беспокойства. Ты и сама знаешь, что Тиму не нравится, когда все на него пялятся: от этого у него голову сносит.

– Боже мой, неужели он такой страшный? – спросила миссис Харрингтон-Смайт, остановив на Дони взгляд, в котором сквозило сомнение.

Может, у них это семейное? Майкл просто идиот! За ним увивалось столько чудесных девушек из высшего света, а он всех отмел и выбрал неказистую простолюдинку! Правда, говорят, она чрезвычайно умна, однако ум не заменит хорошее воспитание и не перевесит плебейские манеры, а вся эта убогая семейка – плебеи, плебеи и еще раз плебеи! У этой девицы нет ни малейшего понятия, как вести себя в приличном обществе.

– Тим очень красив, никого красивее я не видела! – с жаром ответила Дони. – Люди смотрят на него с восхищением, а не с отвращением, но он этого не понимает! Знает только, что на него смотрят, и ему это не нравится.

– Да, он очень красив, – подтвердила Эсме. – Как греческий бог, по словам мисс Хортон.

– Мисс Хортон? – попытался сменить тему разговора Мик.

– Это леди, у которой Тим работает по выходным в саду.

– Вот как? Значит, Тим садовник?

– Никакой он не садовник! – вспылила Дони, взбешенная тоном своего жениха. – В будни он трудится в строительной бригаде, а по выходным подрабатывает садовником у этой богатой пожилой дамы.

Объяснения Дони лишь усугубили ситуацию. Супруги Харрингтон-Смайт заерзали на стульях, стараясь не смотреть друг на друга и на Мелвиллов.

– У Тима коэффициент интеллекта около семидесяти пяти, – продолжила Дони уже более спокойно. – Формально он нетрудоспособен, но родители с самого начала стремились подготовить его к самостоятельной жизни. Они понимали, что не смогут быть рядом с ним всю жизнь, поэтому постарались воспитать его так, чтобы он умел позаботиться о себе, насколько это возможно в данных обстоятельствах. С пятнадцати лет Тим зарабатывает на жизнь разнорабочим – это все, на что он годен. Между прочим, все десять лет Тим работает на одном месте, а это значит, что он хороший работник, его любят и ценят. Как только обнаружилось, что у Тима задержка умственного развития, папа оформил на него страховку, так что Тиму никогда не придется беспокоиться о деньгах. С тех пор как я пошла работать, мы увеличили сумму взноса; на страховку идет и часть заработка Тима. Тим самый богатый в нашей семье, вот так-то! До недавнего времени он не умел читать и писать, не знал арифметики, но мама и папа обучили его важнейшим вещам: ездить по городу без сопровождающего, считать деньги, хотя ничего другого он считать не умеет. Это странно: казалось бы, он должен сообразить, что считать можно не только деньги, но нет. Таковы причуды мозга умственно отсталых. Но он может покупать билеты на автобус и на поезд, может покупать себе продукты и одежду. Тим для нас ни в коей мере не обуза! Я очень люблю своего брата и искренне предана ему. На свете никого нет добрее, милее и приятнее, чем он. И еще, Мик, – добавила Дони, поворачиваясь к жениху, – когда Тим останется один и ему не с кем будет жить, я заберу его к нам. Если это тебя не устраивает, что ж, очень жаль, черт возьми! Тогда можешь все отменить прямо сейчас!

– Дон, дорогая, – невозмутимо ответил Мик, – я ни за что не откажусь от своих намерений, даже если у тебя десяток слабоумных и дебильных братьев.

Ответ жениха Дони не понравился, но, пребывая в расстроенных чувствах, она не придала этому значения, а потом просто забыла.

– Других слабоумных у нас в роду нет, – объяснила Эс. – Врачи сказали, все дело в моих яичниках. Когда я вышла за Рона, мне было уже за сорок, а я до этого ни разу не рожала. Поэтому Тим и появился на свет не совсем полноценным, понимаете? А Дони родилась нормальной, потому что к тому времени мои яичники уже восстановились. Так что пострадал от них только мой первенец, Тим. Но Дони права: нет на свете парня милее, чем он.

– Понятно, – отозвалась миссис Харрингтон-Смайт, не зная, что еще можно сказать. – Что ж, конечно, только мистер и миссис Мелвилл должны решить, следует ли их сыну присутствовать на свадьбе.

– И мы уже решили, – твердо ответила Эс. – Тим не любит большого скопления людей, так что на свадьбе его не будет. Мисс Хортон с радостью заберет его на выходные.

Дони разревелась и бросилась в дамскую комнату, где мать нашла ее спустя несколько минут.

– Не плачь, дитя мое, – ласково сказала она, мягко похлопывая ее по плечу.

– Все ужасно плохо, мама! Тебе и папе не нравятся Харрингтон-Смайты, вы не нравитесь им, и я уже не знаю, что теперь думает Мик! Все это чудовищно!

– Глупости! Просто мы с отцом и Харрингтон-Смайты из разных социальных слоев, только и всего. Обычно они не общаются с такими, как мы. А тут вот пришлось. Чего ты от них ожидала? Конечно, они не знают, как вести себя с нами. То же самое и мы, милая. Харрингтон-Смайты отличаются от тех, с кем я играю в теннис или с кем Рон встречается в пабе «Взморье» и в клубе болельщиков. Дони, ты уже взрослая девочка и очень умная. Ты должна понимать, что друзьями мы никогда не станем. Да что говорить, мы даже не понимаем, что смешного в том, над чем смеются они! Но мы и не враги, ведь наши дети решили пожениться. Просто мы не будем встречаться с ними, а они – с нами, разве что по случаю крестин и на прочих подобных торжествах. И это нормально. Ты же достаточно умна, чтобы это понять, верно?

Дони вытерла глаза.

– Да, пожалуй. Но, мамочка, я так хотела, чтобы все было идеально!

– Понимаю, но в жизни не всегда все гладко. Ты выбрала Мика, он – тебя; родителей вы не спрашивали. Будь наша воля, мы никогда не отдали бы тебя в жены Мику, да и эти гнусавые Харрингтон-Смайты подыскали бы ему другую невесту. Двойная фамилия, надо же! А по мне, так спеси в них слишком много. Но мы все стараемся ради вас, и ты уж, пожалуйста, не поднимай шума из-за бедняги Тима. Ему это ни к чему. Оставь беднягу Тима в покое, у него своя жизнь, не надо навязывать его Харрингтон-Смайтам. Они же не знают его так, как мы. Разве они могут что-то понять про него?

– Мама, ты просто чудо! Не знаю, что бы я без тебя делала! Я считаюсь самой умной из Мелвиллов, но порой меня не покидает странное чувство, что до вас с папой мне далеко. Где вы набрались столько мудрости?

– Мудрыми нас сделала жизнь. Человек с годами мудреет. Когда твоим детям будет столько же лет, сколько тебе сейчас, ты будешь учить их уму-разуму, ну а я – червей кормить.

Вечером Рон позвонил Мэри Хортон и спросил у нее совета, следует ли Тиму идти на свадьбу. Они не были знакомы лично, но Рон подозревал, что мисс Хортон по социальному статусу ближе к Харрингтон-Смайтам, чем семейство Мелвиллов, тем не менее в общении с ней не испытывал неловкости. Рон знал, что она поймет его проблему и предложит разумное решение.

– Дело дрянь, мисс Хортон, – пожаловался он, тяжело дыша в трубку. – Супруги Харрингтон-Смайт и так не очень-то довольны выбором своего драгоценного сынка, и, честно говоря, я их не осуждаю. Они боятся, что Дони не впишется в их круг, и, если б она не была так чертовски умна, я бы тоже беспокоился на сей счет. Они опомниться не успеют, как Дони усвоит их правила и манеры, и никому никогда не придется краснеть за ее слова и поступки.

– Мистер Мелвилл, я не знакома с Дони, но много слышала о ней, и убеждена, что вы правы, – посочувствовала ему Мэри. – Я не стала бы за нее беспокоиться.

– Да я и не беспокоюсь! – воскликнул Рон. – У Дони стальной характер, она не пропадет. Меня беспокоит Тим.

– Тим? Почему?

– Ну, он не такой, как все. Ему не суждено повзрослеть. Тим не понимает, что делает не так, не способен учиться на своих ошибках. Что с ним будет, когда нас не станет?

– Вы замечательные родители, – сказала Мэри, чувствуя, как у нее внезапно перехватило дыхание. – Вырастили Тима на редкость самостоятельным, самодостаточным человеком.

– Да знаю я! – нетерпеливо воскликнул Рон. – Если бы речь шла только о том, чтобы заботиться о себе, я бы не волновался, но, понимаете, дело не только в этом. Тиму нужны мама и папа, он нуждается в нашей любви и не сможет найти нам замену – жениться, завести собственную семью, как любой нормальный человек.

– Но вы будете рядом с ним еще много-много лет, мистер Мелвилл. Вы и ваша супруга еще молоды.

– Ошибаетесь, мисс Хортон. Мы с Эс далеко не молоды: в этом году обоим исполняется семьдесят. У нас с ней разница всего полгода.

– О! – На мгновение в трубке повисло молчание, потом Мэри смущенно произнесла: – Я не знала, что вам с миссис Мелвилл так много лет.

– Да, много. Говорю вам, мисс Хортон, теперь, когда Дони выходит за парня, который вряд ли захочет, чтобы возле них болтался умственно отсталый брат его невесты, мы с ума сходим от беспокойства за Тима. Иногда по ночам я слышу, как бедняжка Эс плачет. Я знаю, что это из-за Тима. Без нас он долго не протянет, понимаете? Как только поймет, что остался один на белом свете, сразу же умрет от горя, вот увидите.

– От горя не умирают, мистер Мелвилл, – мягко заметила Мэри, не ведая, о чем говорит, ведь ее жизнь была небогата на переживания.

– Черта с два! – взорвался Рон. – О, прошу прощения, мисс Хортон! Понимаю, мне не следует так выражаться, но зря вы говорите, что от горя не умирают! Я видел это собственными глазами, и не раз. И с Тимом это произойдет, он просто зачахнет. Помимо здоровья человек должен иметь волю к жизни, милая. А когда не станет никого, кому он был бы нужен, Тим умрет. Просто будет сидеть и плакать, забывая поесть, пока не испустит последний вздох.

– Пока я жива, о Тиме всегда будет кому позаботиться, – неуверенно произнесла Мэри.

– Но вы ведь тоже не молоды, мисс Хортон! Я рассчитывал на Дони, но теперь и не надеюсь… – Он вздохнул. – Ладно, что толку горевать о непоправимом…

Мэри собиралась заметить, что ей все-таки не семьдесят лет, но Рон ее опередил:

– Вообще-то я звоню, чтобы посоветоваться. Как по-вашему: стоит брать Тима на свадьбу? Я хочу, чтобы он пошел, но ему тяжело будет высидеть церемонию, а потом еще и прием. Дони очень расстроилась, когда я сказал, что Тиму не следует быть на свадьбе, я и сейчас так считаю. Я хотел спросить: можно Тим проведет те выходные у вас?

– Конечно, можно, мистер Мелвилл! Хотя жаль, что Тим не увидит, как Дони выходит замуж… Давайте так: пусть он поедет с вами в церковь, посмотрит церемонию бракосочетания сестры, а я потом сразу его заберу, чтобы ему не пришлось идти на прием.

– Отличная мысль, мисс Хортон! Черт, как я сам не додумался? Ведь это решение всех проблем, правда?

– Да, пожалуй. Позвоните мне, когда будете точно знать время и место. Обещаю, я позабочусь о Тиме после церемонии.

– Мисс Хортон, вы чудо, честное слово!

Глава 13

Бракосочетание было назначено на субботу. С самого утра в доме царила суматоха. Тим с восторгом и волнением наблюдал за приготовлениями к торжеству, путаясь у всех под ногами и предлагая свою помощь. Ему купили новый темно-синий костюм а-ля Карден – с брюками клеш и приталенным, слегка расширенным книзу пиджаком. Тим был на седьмом небе от счастья. Он надел костюм сразу как проснулся и затем с важным видом дефилировал в нем по дому, прихорашиваясь и пытаясь поймать свое отражение в каждом зеркале.

Увидев Дони в свадебном платье, Тим остолбенел.

– Дони, ты прямо как сказочная принцесса! – выдохнул он, распахнув свои синие глаза.

– О, Тим, – прошептала она, крепко обнимая его и целуя в щеку. – Если мне суждено когда-нибудь родить сына, надеюсь, он будет такой же славный, как ты.

Тим был доволен: не тем, что сестра пожелала иметь сына, похожего на него, – ему доставили удовольствие ее объятия.

– Ты меня утешила! – возликовал он. – Ты меня утешила, Дони! Мне нравится, когда меня утешают. Это так приятно, приятнее всего на свете!

– Так, Тим, иди к калитке и встречай машины, – наказала ему Эс, стараясь игнорировать ноющую боль в боку, которая беспокоила ее в последнее время.

Дони с отцом сели в первый лимузин, единственная подружка невесты – во второй, а Эс с Тимом – в третий.

– Сиди смирно, Тим, и постарайся вести себя хорошо, – наставляла Эс сына, устраиваясь на восхитительно мягком сиденье.

– Мама, ты так чудесно выглядишь, – сказал Тим. В отличие от матери, он привык ездить в дорогом автомобиле и принимал это как должное.

– Спасибо, милый, но хотелось бы и чувствовать себя так же… – ответила Эс.

Догадываясь, что традиционный наряд матерей невест из круга Мелвиллов произведет не самое благоприятное впечатление на будущую великосветскую родню Дони, она отказалась от своей сладостной мечты: сиреневого гипюрового платья, накидки и шляпы с букетиком лилий в тон – и выбрала простенькое платье и накидку из шелка бледно-голубого цвета, украшенную двумя скромными белыми розами.

В церкви уже яблоку негде было упасть. Эсме и Тим с трудом отыскали свои места в первом ряду на половине, отведенной приглашенным со стороны невесты. Пока они шли по проходу, Эс остро сознавала, что взгляды всех родных и знакомых жениха обращены на Тима. Таращатся как на прокаженных, бурчала она про себя. Миссис и мистер Харрингтон-Смайт тоже на него смотрели, словно не веря своим глазам. Все женщины моложе девяноста лет мгновенно в него влюбились. Эс была рада, что Тима не будет на торжественном приеме.

Во время церемонии в церкви, которая длилась недолго, Тим вел себя безукоризненно, а когда засверкали вспышки фотокамер и новобрачные стали принимать поздравления, Эс и Рон тихо вывели Тима на улицу и усадили на низкую каменную ограду неподалеку от входа в церковь.

– Будь хорошим мальчиком и жди Мэри. Не смей никуда уходить, слышишь? – твердо наказала сыну Эс.

– Хорошо, мама, – кивнул он. – Я буду ждать здесь. Только можно я посмотрю, как Дони будет спускаться по ступенькам?

– Конечно, можно. Но отсюда ни ногой. И если кто-то с тобой заговорит, вежливо ответь, а потом молчи. Сейчас нам с папой нужно вернуться в церковь, нас хотят сфотографировать, да поможет им Бог. Увидимся завтра вечером, когда мисс Хортон привезет тебя домой.

Автомобиль Мэри Хортон подкатил к церкви через десять минут после того, как новобрачные и гости уехали. Она жутко досадовала на себя за то, что заблудилась в лабиринте узких улочек в районе Дарлинг-Пойнт.

Тим ждал ее на том месте, где его оставили родители. Сквозь густые кроны деревьев пробивались неяркие золотистые лучи, в которых плясали пылинки. Кажущийся потерянным и одиноким, он беспомощно смотрел на дорогу, очевидно недоумевая, что могло случиться с Мэри. Новый костюм на Тиме сидел идеально, только в нем он казался незнакомцем – очень красивым утонченным незнакомцем. Лишь поза выдавала в нем настоящего Тима, послушного и тихого, как воспитанный мальчик. Или как пес, подумала Мэри. Как пес, который будет сидеть и ждать и скорее умрет с голоду, чем пойдет добывать себе пропитание, потому что те, кого он любит, велели ему не покидать этого места.

Мисс Хортон до сих пор не давали покоя слова Рона о том, что Тим может умереть от горя. Судя по всему, мистер Мелвилл был уверен, что она примерно одного с ним возраста, а Мэри не стала его разубеждать, почему-то не пожелав назвать свой истинный возраст. «Зачем я так сделала? – задавалась она вопросом. – Это глупо».

Неужели и впрямь можно умереть от горя? Мисс Хортон всегда думала, что такое возможно только в сентиментальных романах, которые теперь не в моде, и считала, что это не более чем плод богатого воображения автора. А вдруг разбитое сердце действительно может привести к смерти? Что будет с ней, если Тим внезапно исчезнет из ее жизни, увезенный куда-нибудь разгневанными родителями или, не приведи Господь, унесенный смертью? Какой же серой и пустой станет ее жизнь в мире, где нет Тима! Он стал центром ее вселенной, и это заметили окружающие.

Несколько дней назад миссис Эмили Паркер напросилась к Мэри в гости.

– Что-то я совсем не вижу вас дома по выходным, – заметила соседка.

Мэри пробормотала, что очень занята.

– Ха-ха-ха! – Миссис Паркер бросила на нее косой взгляд. – Заняты, говорите? – Она подмигнула Мэри и добродушно ткнула ее пальцем в бок. – Должна сказать, мисс Хортон, вы крепко привязались к молодому Тиму. Сплетники на нашей улице так и чешут языками, выдумывая бог весть что.

– Да, я действительно крепко привязалась к Тиму, – спокойно подтвердила Мэри. К ней возвращалось самообладание. – Он хороший юноша, благожелательный и очень одинокий. Поначалу я привлекала его к работе в саду, думая, что деньги ему не помешают, а потом узнала получше и поняла, что он мне симпатичен. Хоть и не стоит целого доллара, как говорят о таких людях, Тим искренний, сердечный, простодушный. Общение с человеком, который не имеет скрытых мотивов, бодрит, как глоток свежего воздуха, вы не находите? – Она приветливо посмотрела на миссис Паркер.

Та, обезоруженная прямотой Мэри, в изумлении уставилась на нее.

– Мм, да, пожалуй. У вас ведь никого нет, а он, наверное, скрашивает ваше одиночество?

– Несомненно! Мы с Тимом замечательно проводим время. Возимся в саду, слушаем музыку, купаемся, устраиваем пикники и много чего еще. У него простые вкусы, и он учит меня ценить простоту. Я не такой уж легкий в общении человек, но с Тимом мы чудесно ладим. Он пробуждает во мне все самое лучшее.

При всем своем любопытстве, миссис Паркер не была злой и обычно не имела привычки строго судить людей. Она ободряюще потрепала Мэри по руке.

– Что ж, я рада за вас, милочка. Это хорошо, что вы нашли себе компанию, а то все время одна да одна. А кумушкам на нашей улице я рты позатыкаю. Я сказала им, что вы не из тех женщин, кто покупает себе ухажеров. Может, по чашечке чаю? Я хочу послушать про Тима. Как у него вообще дела?

Мэри несколько секунд сидела, задумавшись, а потом с удивлением взглянула на миссис Паркер и печально спросила:

– Значит, вот что они подумали? Неужели они это серьезно? Фу, какая мерзость! Как им в голову такое могло прийти? Я не за себя переживаю. Мне за Тима обидно! Боже, какая гнусность!

Босс Мэри, Арчи Джонсон, тоже заметил, что она изменилась, хотя причины не знал. Однажды во время обеденного перерыва он завел об этом разговор:

– Знаешь, Мэри, это, конечно, не мое дело, и ты вправе поставить меня на место, но у меня создалось впечатление, что у тебя с некоторых пор появились новые интересы.

Она уставилась на него в изумлении.

– О чем вы, сэр?

– Ой, Мэри, прекрати! К чему весь этот официоз – «сэр», «мистер Джонсон»? Сейчас обед.

Она отложила нож и вилку и спокойно посмотрела боссу в лицо. Они вместе работали уже не один десяток лет, но всегда придерживались сугубо деловых отношений, и Мэри до сих пор с трудом удавалось отбросить чопорность во время их нечастых, но обязательных встреч в неформальной обстановке.

– Арчи, если ты имеешь в виду, что в последнее время я изменилась, так и скажи. Я не обижусь.

– Именно это я и имею в виду. Ты изменилась. Нет, конечно, ты по-прежнему жуткая стерва и наводишь ужас на младших машинисток, но ты стала другой! Это заметили многие сотрудники нашей компании. Во-первых, ты похорошела, как будто выползла из своего убежища под камнем и много времени проводишь на солнце. Во-вторых, на днях я собственными ушами слышал, как ты смеялась над кривляньями этой идиотки Селесты.

Мэри едва улыбнулась.

– Думаю, Арчи, все сказанное тобой можно резюмировать одной фразой: я наконец-то стала нормальным человеком. Красиво звучит, правда?

– И что, черт возьми, заставило такую старую деву, как ты, после стольких лет, стать нормальным человеком? Дружком обзавелась?

– В каком-то смысле, но это не то, что все, я уверена, думают. Есть вещи, мой дорогой Арчи, которые иногда на старую деву оказывают куда более благотворное воздействие, чем просто сексуальное удовлетворение.

– Абсолютно с тобой согласен! Чудеса творит именно любовь, Мэри. Восхитительно чувствовать, что ты желанна, что в тебе нуждаются, тебя ценят. А секс – это лишь вишенка на торте.

– Мудрые слова! Неудивительно, что мы с тобой так слаженно работаем вместе на протяжении стольких лет. Здравомыслия и чуткости, Арчи, у тебя гораздо больше, чем у обычного бизнесмена.

– Поверить не могу, аж уши дымятся! Да, Мэри, ты и впрямь сильно изменилась! И, должен добавить, к лучшему. Если и дальше так дело пойдет, я, пожалуй, приглашу тебя на ужин.

– Уж пригласи! Буду рада снова увидеть Тришу.

– А кто сказал, что там будет Триша? – пошутил он. – Впрочем, мне сразу следовало понять, что в душе ты осталась прежней. А если серьезно, думаю, Триша сама захочет увидеть, как ты изменилась. Так может, как-нибудь вечером заглянешь к нам на ужин?

– С удовольствием. Скажи Трише, пусть позвонит мне, и мы согласуем день и время.

– Ладно. А теперь хватит юлить. Выкладывай, дорогая, кто придал новый смысл твоей жизни.

– Пожалуй, можно сказать, что это ребенок. Только ребенок очень особенный, не такой, как все.

– Ребенок! – Безмерно довольный, Арчи откинулся на спинку стула. – Конечно, ребенок. Как я сразу не догадался? Такой кремень, как ты, скорее смягчится под влиянием ребенка, чем мужчины.

– Не все так просто, – неторопливо ответила Мэри, изумляясь своей смелости и непринужденности: никогда прежде в общении с Арчи она не чувствовала себя столь раскованно. – Его зовут Тим Мелвилл, ему двадцать пять лет, но при этом он ребенок: у него слабоумие.

– Жаба людоедская! Вот это да! – вскричал Арчи, вытаращившись на нее; он был мастер придумывать необычные восклицания, благо что не бранные. – Как же тебя угораздило?

– Да само как-то вышло. Трудно защищаться от человека, который не понимает, что такое защита. Еще труднее обижать того, кто не понимает, за что его обижают.

– Да, это верно.

– На выходные я беру его с собой в Госфорд, а в отпуск надеюсь съездить с ним на Большой Барьерный риф. Тим совершенно искренне отдает мне предпочтение перед всеми остальными, не считая родителей. Они хорошие люди.

– Интересно, а почему он не должен предпочитать твое общество, рисковая ты голова? Я велю Трише, чтобы она подумала, в какой день нам собраться, ну и тогда ты расскажешь все в подробностях. А сейчас, моя боевая лошадка, давай вернемся к нашим делам. Что-то слышно от Макнотона по поводу геологической концессии в Динданге?

Мэри в какой-то мере было приятно, что и миссис Паркер, и Арчи так спокойно отреагировали на ее дружбу с Тимом и даже порадовались за нее. Она впервые за двадцать лет с нетерпением ждала ужина с Арчи и его женой, столь же взрывной по характеру.

Увидев кативший по улице «бентли», Тим просиял от радости и тотчас же спрыгнул с каменной ограды.

– Мэри, как же я рад, что ты приехала! – воскликнул он, усаживаясь на переднее сиденье. – Я думал, ты забыла.

Мэри, напрочь позабыв, что дала себе слово никогда не прикасаться к Тиму, взяла его руку и на мгновение прижала к своей щеке.

– Тим, я никогда бы тебя не бросила. Я просто заблудилась. Церковь Святого Марка перепутала с другой и заблудилась, только и всего. Ладно, давай выше нос! Мы едем в Госфорд.

– Ура! Я думал, нам придется остаться в Артармоне, ведь уже поздно.

– Почему поздно? Мы успеем искупаться и приготовить ужин на берегу, даже если похолодает. – Она искоса взглянула на Тима, любуясь его счастливой улыбкой, хотя еще несколько минут назад он был таким потерянным. – Как прошла свадьба?

– Было очень красиво, – серьезно ответил Тим. – Дони была как сказочная принцесса, а мама – как фея-крестная. Она надела чудесное голубое платье, а Дони – длинное белое, со множеством оборок. И в руке она держала большой букет цветов, а голову ее, словно облако, покрывала белая фата.

– Восхитительно. Все были счастливы?

– Наверное, – с сомнением произнес Тим. – Правда, мама плакала, и папа тоже. Только он сказал, что у него глаза слезятся от ветра, а когда я возразил, что в церкви ветра нет, он рассердился. Мама сказала, что она рада за Дони и плачет от счастья. Я не знал, что люди могут плакать от счастья. Я никогда не плачу, если счастлив. Я плачу, когда мне грустно. Почему нужно плакать, если ты счастлив?

Мэри улыбнулась, сама едва не разревевшись от внезапно переполнившей ее радости.

– Не знаю, Тим. Просто так иногда бывает. Но если плачешь от счастья, ощущения совсем другие – очень приятные.

– Я тоже хочу плакать от счастья! Мэри, почему я не плачу от счастья?

– Наверное, потому что ты еще молод. Придет время, состаришься, поседеешь, тогда, может, и будешь лить слезы от счастья.

Удовлетворенный тем, что получил ответы на свои вопросы, Тим откинулся на спинку сиденья и стал смотреть в окно. Это занятие ему никогда не надоедало. Он был наделен неутолимой любознательностью и способностью без устали снова и снова делать одно и то же. Каждый раз по пути в Госфорд он вел себя так, будто ехал туда впервые: изумленно таращился на бегущие мимо пейзажи и ликовал при виде коттеджа, сгорая от нетерпения проверить, какие растения подросли, расцвели или завяли.

Вечером, когда Тим лег спать, Мэри сделала то, чего прежде никогда себе не позволяла: пришла к нему в комнату, подоткнула одеяло и поцеловала в лоб.

– Спокойной ночи, Тим, сладких снов.

– Спасибо, Мэри. Спокойной ночи, – сонно ответил он. Тим имел обыкновение засыпать в ту же минуту, как только его голова касалась подушки.

Тихо закрывая за собой дверь, мисс Хортон услышала, как он ее зовет, и вернулась к его постели.

– Да, Тим, что такое?

– Мэри, ты никогда не уйдешь? Не выйдешь замуж, как моя Дони?

– Нет, Тим, – вздохнула она. – Обещаю. Пока ты счастлив рядом со мной, я никуда от тебя не уйду. А теперь спи и не думай об этом.

Глава 14

Мэри не удалось вырваться с работы и свозить Тима в обещанный отпуск. «Констебль Стил энд Майнинг» приобрела участок с богатыми залежами полезных ископаемых на северо-западе континента, и, вместо того чтобы отправиться с Тимом на Большой Барьерный риф, Мэри пришлось сопровождать шефа в ходе инспекционной поездки. Они предполагали, что управятся за неделю, однако командировка продлилась больше месяца.

Обычно такие поездки – а случались они нечасто – доставляли Мэри удовольствие: Арчи был приятным спутником и путешествовал с комфортом, – но в этот раз они оказались в такой местности, где не было дорог, поселений и людей. Последний участок пути им пришлось преодолевать на вертолете, потому что по земле к месту назначения добраться было невозможно. Члены экспедиции жили в палатках, изнывая от жары, мошкары и проливных дождей. Ко всему прочему, в их маленькой группе вспыхнула дизентерия.

Сидя в палатке, с потолка которой капала вода, и пытаясь соскрести с одежды липкую черную глину, Мэри скучала по Тиму. Послать ему письмо было невозможно, радиотелефон предназначался исключительно для служебных разговоров и экстренных вызовов. Вокруг единственной керосиновой лампы висело густое облако насекомых. Лицо Мэри опухло от укусов москитов. Видеть ликование Арчи по поводу результатов анализа руд было невыносимо, и Мэри требовалось все самообладание, чтобы из вежливости разделять его энтузиазм.

– Нас в группе было двенадцать человек, – рассказывал Арчи Трише, когда они благополучно вернулись в Сидней.

– Всего двенадцать? – притворно изумилась Мэри, подмигнув жене босса. – Временами мне казалось – никак не меньше пятидесяти!

– Послушай, ты, карга старая, закрой рот и дай мне рассказать, как было. Мы только что вернулись из ужаснейшей экспедиции – кошмарнее на моей памяти не было, – а ты уже тут как тут: перехватываешь инициативу! Я мог и не приглашать тебя провести первый вечер по возвращении в цивилизованный мир под моей крышей, но я пригласил, так что сделай милость, хотя бы из приличия посиди и помолчи, пока я рассказываю жене, что нам пришлось пережить!

– Триша, дай ему еще виски, пока его не хватил апоплексический удар. С тех пор как Арчи осушил последнюю бутылку, а это было две недели назад, он ведет себя несносно.

– А как бы ты себя вела, любимая, на моем месте? – воззвал Арчи к жене. – Вечно мокрый насквозь, искусанный, должно быть, всеми насекомыми, что есть на свете, весь в грязи, из женщин на тысячи миль только эта противная мегера, из еды – одна тушенка… А тут еще и спиртное кончилось! Боже всемогущий, ну и дыра! Я готов был отдать половину найденной нами руды за один большой стейк и бокальчик «Глена Гранта»!

– Мне-то можешь не рассказывать, – рассмеялась Мэри, резко поворачиваясь к Трише. – Он чуть с ума меня не свел! Ты ведь знаешь, какой он бывает, когда лишен своих деликатесов, двенадцатилетнего виски и гаванских сигар.

– Нет, дорогая, я не знаю, какой он бывает, когда лишен своих маленьких радостей, но, прожив с ним в браке тридцать лет, содрогаюсь от одной мысли о том, что тебе пришлось вытерпеть.

– Поверь мне, долго я не терпела, – ответила Мэри, с наслаждением потягивая херес. – Пару дней послушала его нытье, а потом взяла да подстрелила несколько птиц на болоте, чтобы хоть как-то разнообразить наше меню.

– Арчи, а куда делась ваша провизия? – полюбопытствовала Триша. – Ни за что не поверю, что ты не запасся едой.

– Это все наш распрекрасный проводник постарался, мистер Джим Бартон, чтоб ему пусто было. Он, видимо, решил показать нам, что мы в подметки не годимся настоящим бушменам. Заверил меня, что позаботится о провизии, и затарился тем, что обычно ест сам: тушенкой, тушенкой и еще раз тушенкой!

– Не суди строго этого беднягу, Арчи, – урезонила босса Мэри. – Как-никак он там хозяин, а мы – гости. Если бы мистер Бартон приехал в Сидней, ты наверняка счел бы своим долгом поразить его всеми прелестями городской жизни?

– Вздор, Мэри! По-моему, это не я, а ты сбила с него спесь! – Арчи повернулся к жене. – Видела бы ты, дорогая, ее возвращение в лагерь! Шагает себе в своей ужасной униформе старой девы, вся по пояс в вонючей черной грязи, и волочит с десяток убитых птиц. Связала их веревкой за шеи и тащит по земле, как на буксире. Я думал, нашего обаяшку Джима Бартона удар хватит, до того он был взбешен!

– Да уж, – благодушно согласилась с ним Мэри.

– Он ярый женоненавистник и вообще не хотел, чтобы Мэри ехала с нами. Считал, что она будет обузой, помехой и еще бог весть чем. И только он собрался доказать нам, что мы кучка никчемных слизняков, тут как тут является Мэри со своей добычей, чтобы не дать нам помереть от тушенки! Ха! Мэри была б не Мэри, если б не поставила его на место! Ты отважная женщина, милая!

– И что это были за птицы? – осведомилась Триша, силясь сохранять невозмутимость.

– Да кто ж их знает! – ответила Мэри. – Какие-то тропические неуклюжие уродины. Главное – жирные. Только этим меня и заинтересовали.

– Но ведь они могли оказаться ядовитыми!

– Вздор! – рассмеялась Мэри.

– Кстати, Бартон заявил то же самое. – Арчи задумчиво улыбнулся, предаваясь воспоминаниям. – Мэри порубила птиц, приправила соусом из нескольких банок тушенки и добавила какие-то листья, которые нарвала в буше, – ей, видите ли, понравился их запах. Бартон аж взвился, предположив, что они могут быть ядовиты, а Мэри наградила его немигающим взглядом и сказала, что, по ее мнению, наши носы самой природой предназначены сообщать нам, что съедобно, а что – нет, и ее нос говорит, что эти листья совершенно не опасны. Разумеется, они оказались безвредны. Кто бы сомневался? Ну а потом она прочитала ему длинную лекцию о каких-то бактериях, которые вызревают в консервированной тушенке и в десять раз токсичнее всего, что можно подцепить в буше. Боже, как же я хохотал!

– Мэри, твоя стряпня всем понравилась? – спросила Триша.

– Вкуснотища божественная. Нектар и амброзия вместе взятые, – выразил свой восторг Арчи, опередив Мэри с ответом. – Мы лопали так, что за ушами трещало. А Мэри сидела невозмутимая и изящно пощипывала крылышко. Поверь мне, Мэри, теперь ты в Уиндэме – легендарная личность, геодезисты только о тебе и говорят. А Бартону ты точно крылышки подрезала!

Триша покатывалась со смеху и не могла остановиться.

– Мэри, я должна бы жутко к тебе ревновать, но, слава богу, я уникальная жена. Мало того, что не ревную мужа к секретарше, так еще и вполне полагаюсь на нее в том, что она вытащит его из любой передряги, в которую он угодил по собственной глупости, и благополучно привезет домой!

– Триша, мне проще позаботиться о том, чтобы Арчи благополучно вернулся домой, – важно заявила Мэри. – Знаешь, как-то совсем не хочется работать под началом нового босса.

Триша стремительно вскочила и схватила бутылку хереса.

– Мэри, позволь, я тебе еще налью! Даже не думала, что когда-нибудь это скажу, но мне ужасно приятно твое общество. Сто лет так не веселилась! – Она осеклась и прикрыла ладонью рот. – О боже! Какой кошмар, да? Я не имела в виду ничего плохого. Просто хотела сказать, что ты очень изменилась.

– Милая, ты только еще больше ее оскорбила, – весело прокомментировал Арчи. – Бедняжка Мэри!

– Не смей меня жалеть, Арчи Джонсон! Я прекрасно поняла, что Триша имеет в виду, и полностью с ней согласна.

Глава 15

В первую же субботу после возвращения мисс Хортон в Сидней рано утром раздался стук в заднюю дверь. Мэри поняла, что это Тим, и немного замешкалась. Как они встретятся после их первой разлуки? Она торопливо распахнула дверь. Слова рвались с губ, но от волнения она не могла издать ни звука. Тим стоял на пороге и улыбался ей. Его поразительные синие глаза светились любовью и приветливостью. Мэри молча взяла его руки и крепко стиснула. По ее лицу струились слезы. На этот раз Тим обнял Мэри и прижал ее голову к своей груди.

– Не плачь, Мэри, – напевно произнес он, неуклюже гладя ее по голове. – Я тебя утешаю, не плачь. Ну-ну, полно, не плачь!

Мисс Хортон отстранилась от него, нащупывая в кармане носовой платок.

– Я сейчас успокоюсь, Тим, не расстраивайся, – прошептала она, вытирая глаза, а потом улыбнулась и, не в силах противостоять искушению, нежно коснулась его щеки. – Я так сильно по тебе скучала, и вот теперь, когда снова увидела, расплакалась от счастья.

– Я тоже ужасно рад тебя видеть, но ведь я не заплакал. Ох как же я скучал по тебе, Мэри! Мама говорит, со мной сладу не стало с тех пор, как ты уехала.

– Ты завтракал? – спросила она, силясь совладать с собой.

– Еще нет.

– Тогда посиди, а я что-нибудь приготовлю. – Она пожирала его взглядом, с трудом веря, что он рядом, что он не забыл ее. – Ох, Тим, как же я рада тебя видеть!

Он сел за стол, и пока она возилась на кухне, не сводил с нее взгляда.

– Мэри, мне все время нездоровилось, пока ты была в отъезде. Так странно! Есть не хотелось, от телевизора голова болела. Даже во «Взморье» было плохо, пиво не нравилось. Папа сказал, что я сущее наказание – ни сидеть, ни стоять не могу на одном месте.

– Ты ведь и по Дони скучаешь. Тебе, наверное, было одиноко без меня и Дони.

– Дони? – Имя сестры он произнес медленно, словно обдумывал его значение. – Ну, не знаю! Про Дони я забыл, а вот тебя помнил. Все время думал о тебе, все время!

– Что ж, теперь я здесь, и больше не будем об этом, – весело сказала она. – Чем займемся в эти выходные? Хочешь, поедем в Госфорд? Правда, купаться нельзя – слишком прохладно.

Тим просиял от радости.

– Мэри, ты это здорово придумала! Давай поедем в Госфорд прямо сейчас!

Она обернулась и улыбнулась ему так ласково, что Арчи Джонсон сейчас ее не узнал бы.

– Прежде надо позавтракать, дружок, а то ты похудел за время моего отсутствия. Нужно тебя снова откармливать.

Доедая последний кусочек отбивной, Тим смотрел на мисс Хортон и озадаченно хмурился.

– Что случилось? – спросила Мэри.

– Не пойму… Как-то странно я себя чувствовал, когда утешал тебя… – Ему было трудно найти подходящие слова, чтобы объяснить свое состояние. – Так странно было, – заключил он с запинкой, не зная, как еще выразить свою мысль.

– Может, ты почувствовал себя взрослым, как папа? Только взрослые так умеют – утешать.

Его лоб мгновенно разгладился, он улыбнулся.

– Точно, Мэри. Я чувствовал себя взрослым.

– Ну что, позавтракал? Тогда давай собирать вещи, и едем, а то сейчас темнеет рано и мы не успеем сделать в саду все, что задумали.

Зиму в Сиднее вряд ли можно было назвать холодным временем года. Эвкалиптовый лес не сбрасывал листву, днем светило теплое солнце, по-прежнему набухали и распускались почки, природа не вступала в ту удивительную стадию замирания, как в краях с более холодным климатом.

Сад в Госфорде утопал в цветах; воздух полнился благоуханием левкоев, георгинов, желтофиоли на сотни ярдов вокруг. Газон стал гораздо ухоженнее и зеленее, чем в любое другое время года. Мэри перекрасила коттедж в белый цвет с черной окантовкой, а железную крышу заново покрыла серебрянкой.

Подъезжая к дому, Мэри невольно восхищалась им. Какой разительный контраст с тем, каким он был еще полгода назад! Она повернулась к Тиму.

– Тим, знаешь, ты замечательный критик! Смотри, каким красивым стал дом, а все потому, что тебе пришелся не по нраву коричневый цвет и ты заставил меня заняться садом. Ты оказался абсолютно прав: дом теперь действительно радует глаз, не то что раньше. Нужно подумать, что еще можно улучшить.

Тим зарделся от неожиданной похвалы.

– Мэри, мне нравится тебе помогать. Ты всегда относишься ко мне так, будто я стою целый доллар, прислушиваешься к тому, что я говорю. С тобой мне кажется, что я такой, как папа, – взрослый мужчина.

Мэри заглушила мотор и ласково взглянула на него.

– Тим, но ты и есть взрослый мужчина. Иначе я тебя и не воспринимаю. Почему я не должна прислушиваться к твоим словам? Ты всегда высказываешь интересные предложения и критикуешь по делу. Твои замечания очень помогают. Тим, мне не важно, что говорят о тебе другие. Для меня ты всегда будешь стоить целый доллар.

Он запрокинул голову и рассмеялся, а затем наклонился к Мэри, чтобы она видела его глаза, в которых блестели слезы.

– Мэри, я так счастлив, что чуть не расплакался! Видишь? Я чуть не заплакал!

Она вышла из машины.

– Ну-ка, лентяй, пошевеливайся. Больше никаких слез! Хватит, утром наплакались! Живо переодевайся. До обеда мы должны успеть переделать массу дел.

Глава 16

Однажды вечером, читая «Сидней морнинг геральд», Мэри наткнулась на статью под названием «Учитель года». Речь шла о молодом школьном учителе, который добился значительных успехов в обучении умственно отсталых детей. Вдохновленная статьей, Мэри принялась подробно изучать данный вопрос. Вооружившись медицинским словарем, она увлеченно штудировала все книги о слабоумии, которые удавалось найти в местной библиотеке, однако разобраться в специализированных текстах, изобилующих терминами и незнакомыми понятиями, было непросто. В конце концов Мэри решила встретиться с учителем, которому была посвящена газетная статья. Его звали Джон Мартинсон.

– Я работал учителем начальных классов в обычной школе, а потом поехал в Англию и волею случая был направлен на работу в школу для детей с задержкой психического развития, – рассказал мистер Мартинсон, встретив ее у дверей школы. – Эта работа увлекла меня с самого начала, но, поскольку я не имел надлежащей квалификации, не владел теорией и практикой обучения слабоумных детей, мне пришлось заниматься с ними как с самыми обычными школьниками. Разумеется, я веду речь о детях, страдающих слабоумием в легкой форме, а не о тех, кто вообще не поддается обучению. И знаете, меня поразило, как многому эти дети научились, как чутко реагировали на то, что их приравняли к нормальным ученикам. Естественно, занятия с ними – адский труд, требующий невероятно огромного терпения, но я не опускал рук и им не позволял сдаваться. Я принялся изучать эту область знаний, проводил исследования, всюду ездил, знакомясь с другими методиками. И получаю большое удовлетворение от своей работы.

Мистер Мартинсон смотрел на Мэри внимательно, но без любопытства: его не удивил ее интерес к этой теме, – и считал, что она сама даст объяснение, когда придет время.

– Значит, вы считаете, что те, кто страдает слабоумием в легкой степени, способны учиться, – задумчиво проронила Мэри.

– Несомненно. Многие несведущие люди относятся к детям, страдающим слабоумием в легкой степени, как к полным идиотам, а все потому, что так удобнее, проще, чем тратить время на то, чтобы добиться от них реакции, свойственной нормальному ребенку.

– Возможно, многие полагают, что им не хватает специальных навыков, – предположила Мэри, подумав про родителей Тима.

– Вполне вероятно. Такие дети жаждут одобрения, похвалы, хотят полноценно участвовать в жизни семьи, но зачастую остаются на задворках. Их любят, но в расчет не принимают. Однако одной любви мало. Любовь – важнейший компонент всего, но она должна сопровождаться терпением, пониманием, мудростью и предусмотрительностью, когда имеешь дело с психически недоразвитым ребенком. Конечно, бывают и неудачи, причем нередко, но успешных результатов у нас гораздо больше, чем в других аналогичных школах. Зачастую практически невозможно точно оценить состояние ребенка – как с неврологической, так и с психологической точки зрения. В первую очередь необходимо понимать, что такой ребенок, независимо от степени отставания в психологическом развитии, имеет изъян. Его мозг функционирует не так, как нужно.

Пожав плечами, Мартинсон рассмеялся.

– Прошу простить меня, мисс Хортон! Я ведь не дал вам даже рта раскрыть. У меня дурная привычка – утомлять разговорами гостей, не удосужившись выяснить, что их привело ко мне.

Мэри откашлялась.

– Мистер Мартинсон, обратиться к вам меня побудила не личная проблема, а скорее любопытство неравнодушного стороннего наблюдателя. Среди моих знакомых есть молодой человек двадцати пяти лет, страдающий слабоумием в легкой степени, и мне хочется ему помочь. Я пыталась читать литературу на эту тему, но мало что поняла.

– Да, понимаю. Научных трудов много, а вот книг для дилетантов, где доходчиво объясняется, что к чему, почти нет.

– Дело в том, что с тех пор, как я начала проявлять интерес к судьбе этого юноши – более девяти месяцев назад, – он выказывает признаки положительной динамики. Я даже научила его читать и производить простейшие арифметические действия, хоть это и заняло много времени. Его родители тоже заметили перемены и очень довольны. Но я не знаю, какого прогресса ждать и чего требовать от него.

Джон Мартинсон похлопал Мэри по плечу и взял под локоть.

– Я проведу для вас экскурсию по школе. А вы присмотритесь к детям. Может, увидите кого-нибудь, кто похож на вашего подопечного поведением или реакцией. Мы не разрешаем гостям нарушать ход занятий, поэтому наблюдение за детьми ведется через окна с односторонней видимостью. Пойдемте посмотрим. Потом скажете, что вы думаете о наших детях.

Раньше Мэри никогда не обращала внимания на слабоумных детей, которых ей доводилось встречать: как и большинство, приходила в крайнее смущение, если ее уличали в разглядывании. Теперь же мисс Хортон поразило, насколько они все разные. Одни почти не отличались от нормальных детей, другие были столь уродливы, что от них невозможно было оторвать взгляд.

– Было время, я преподавал в классе одаренных детей, – мечтательно произнес Джон Мартинсон, стоя рядом с Мэри. – Все имели уровень интеллекта не ниже ста пятидесяти. Но знаете, видеть, как после месяца занятий кто-то из неполноценных детей научился завязывать шнурки, гораздо приятнее. Они неутомимы в своем стремлении чего-то добиться, им не наскучивает учиться – наверное, потому, что любое достижение дается им с большим трудом. Чем больше затрачено усилий, тем ценнее успех. И слабоумные люди в этом отношении не исключение.

После экскурсии по школе Джон Мартинсон проводил Мэри в свой маленький кабинет и предложил кофе.

– Кто-нибудь напомнил вам Тима?

– Несколько детишек. – Мэри описала их и призналась: – Порой мне до слез жалко Тима. Он прекрасно понимает, что слаб умом! Вы не представляете, как это ужасно, когда бедняга извиняется за то, что он не целый доллар. «Мэри, я знаю, что не стою целого доллара», – говорит он, и у меня сердце разрывается.

– Судя по вашим словам, он вполне обучаем. Он работает?

– Да, в строительной бригаде. Полагаю, его товарищи по-своему добры к нему, но они также бездумно жестоки. Им нравится издевательски подшучивать над ним. Однажды они хитростью заставили его съесть экскременты. Тим плакал в тот день – и вовсе не потому, что стал жертвой обмана. Его расстроило, что он не понял шутки. Он хотел смеяться вместе со всеми! – Она невольно умолкла.

Джон Мартинсон сочувственно кивнул и заметил:

– О, это довольно типичный случай. А его родители как к нему относятся?

– Очень хорошо, с учетом всех обстоятельств. – Мэри рассказала о жизни Тима и с грустью добавила: – Но они переживают за него. Их тревожит, что с ним станет после их смерти. Его отец говорит, что Тим умрет с горя. Поначалу я в это не верила, но теперь понимаю, что такое вполне может быть.

– Да, согласен. Я знаю немало подобных случаев. Такие, как Тим, нуждаются в родном доме гораздо больше, чем мы, обычные люди, ведь без поддержки любящей семьи они не могут приспособиться к жизни. Им очень трудно жить в нашем мире. – Он серьезно посмотрел на нее. – Как я понял, внешне он выглядит вполне нормальным?

– Нормальным? – вздохнула Мэри. – Если бы! Нет, Тим выглядит не просто нормальным. Более красивого молодого человека я в жизни не видела. Он прекрасен, как греческий бог, хотя это банальное сравнение.

– Вот как! – Джон Мартинсон опустил глаза. – Что ж, мисс Хортон, я дам вам список книг, в которых материал изложен доступным языком. Думаю, вы разберетесь. Вот увидите, они вам помогут.

Он проводил ее к выходу и учтиво склонил голову на прощание.

– Надеюсь, на днях вы приведете ко мне Тима: мне бы очень хотелось с ним познакомиться, – но думаю, для него будет лучше, если вы придете ко мне домой, а не в школу.

Мэри протянула ему руку.

– Согласна. До свидания, мистер Мартинсон. Вы очень добры. Большое спасибо.

Задумчивая и опечаленная, она пошла прочь, сознавая, что самые неразрешимые проблемы – это те, которые по своей природе не оставляют места для мечты.

Глава 17

В Сиднее приход весны не знаменовался пробуждением природы и буйным ростом растительности, как в Северном полушарии. Деревья за исключением некоторых завезенных видов не сбрасывали листву на время короткой мягкой зимы, в садах и парках круглый год все цвело. А вот воздух стал другим – пронзительно мягким, наполняющим сердца новой надеждой и радостью.

Загородный дом Мэри мог бы стать достопримечательностью района, если бы его кто-нибудь видел. Вместе с Тимом она всю зиму усердно трудилась в саду, купила несколько взрослых деревьев и даже наняла специалиста, чтобы тот их посадил. Когда наступил октябрь, на участке всюду благоухали цветы – в огромных клумбах, разбитых вдоль веранды и вокруг каждого дерева. Маки, гвоздики, астры, фиалки, флоксы, душистый горошек, тюльпаны, глицинии, нарциссы, гиацинты, азалии, гладиолусы создавали пестрый ковер восхитительной красоты, а ветер разносил их ароматы по дикому лесу и на другой берег реки.

Четыре изящные плакучие вишни печально склоняли отяжелевшие розовые ветви над розовыми гиацинтами и тюльпанами, росшими под ними. Шесть миндальных деревьев, вокруг которых в траве водили хоровод майские ландыши и нарциссы, сгибались под тяжестью белых цветов.

Тим пребывал в эйфории. Вприпрыжку бегал от вишневых деревьев к миндальным, восхищаясь вкусом Мэри, которая вокруг вишни посадила розовые цветы, а вокруг миндаля – белые и желтые. «Выглядывают из травы совсем как полевые цветы!» – восклицал он. Мэри с улыбкой наблюдала за ним, хотя дала себе слово сохранять серьезность, как бы Тим ни реагировал, но его радость была такой искренней и трогательной. «Парис, гуляющий весной по склонам горы Иды до того, как вернуться в городскую кабалу Трои», – думала Мэри, не сводя взгляда с пританцовывавшего Тима. Сад действительно прекрасен, но каким он его видит, как воспринимает, что приводит его в восхищение? Считается, что насекомые и животные благодаря особому строению глаз смотрят на мир иначе, видят цвета и формы, недоступные человеческому взору. Может, и Тим способен видеть нечто за пределами ее зрительного восприятия? Может, его мозг открывает ему доступ в некий другой мир? Слышит ли он музыку сфер[10], видит ли форму души и цвет луны? Если бы можно было это узнать! Но мир Тима навечно закрыт от нее: она не может туда проникнуть, а Тим не может описать его.

Вечером они сидели в сумрачной гостиной, в раздвинутые стеклянные двери врывался благоуханный ветерок.

– Тим, что ты чувствуешь сейчас, в настоящий момент? Как пахнут цветы? Каким ты видишь мое лицо?

Он нехотя отвлекся от музыки, которую они слушали, и обратил на нее затуманенный мечтательный взгляд. На губах заиграла кроткая улыбка. Мэри показалось, что под этим взглядом ее сердце растаяло, а в душу закралась печаль, от которой на глаза навернулись слезы.

Тим хмурился, поставленный в тупик ее вопросами.

– Что я чувствую? – наконец медленно заговорил он. – Чувствую? Черт, не знаю! Я счастлив, мне хорошо. Да, точно, мне хорошо!

– А как пахнут цветы?

Он улыбнулся ей, решив, что она шутит.

– Как цветы, конечно!

– А лицо мое какое?

– Твое лицо прекрасно, как мамино и Дони. Похоже на лицо святой Терезы с моей картинки.

– Это ты очень красиво сказал, Тим, – вздохнула Мэри. – Я, конечно, никогда не думала, что похожа на святую Терезу.

– Похожа, похожа, – заверил ее Тим. – Ее портрет висит на стене над моей кроватью дома. Мама повесила, потому что она мне нравится, нравится. Каждый вечер и каждое утро она смотрит на меня так, словно думает, что я стою целый доллар. И ты на меня тоже так смотришь, Мэри. – Охваченный мучительной радостью, он поежился. – Мэри, ты мне нравишься. Ты мне нравишься больше, чем Дони. Ты мне нравишься так же, как папа и мама. – Его красивые руки пришли в движение, сообщая ей гораздо больше того, что он мог бы выразить с помощью своего скудного ограниченного запаса слов. – Только ты мне нравишься по-другому, Мэри, не так, как папа и мама. Иногда они мне нравятся больше, чем ты, иногда – меньше.

Мэри внезапно встала и направилась к выходу.

– Тим, я пойду немного прогуляюсь, а ты, будь умницей, оставайся здесь и слушай музыку. Я скоро вернусь.

Он кивнул и снова приковал взгляд к проигрывателю, словно это помогало лучше слышать музыку.

Благоухание сада было невыносимо, и Мэри отправилась на пляж. В дальнем конце из песка торчал большой валун. Упав перед ним на колени, она уткнулась в камень лбом и разрыдалась, понимая, что не в состоянии справиться с горем, безысходным и опустошительным, съедавшим ее изнутри.

Они с Тимом были, как мотылек и яркий жгучий свет. Она – мотылек, обладающий чувствами и даром полноценной жизни; он – свет, который наполняет ее существование испепеляющим огнем. Он не ведает, как отчаянно она бьется о стены его мира; ему никогда не понять глубины и насущности ее желания сгореть в пламени его очарования. Силясь побороть свой тщетный голод, который Тим не способен утолить, она скрежетала зубами от ярости и муки и заливалась безутешными слезами.

Внезапно она почувствовала на своем плече руку Тима.

– Мэри, что с тобой? – В его голосе звучал страх. – Тебе плохо? Мэри, пожалуйста, скажи, что с тобой все хорошо!

– Все хорошо, Тим, – устало произнесла Мэри, не поднимала головы. – Просто мне стало немного дурно, и я вышла глотнуть свежего воздуха. Не хотела тебя волновать, только и всего.

– Тебе и сейчас дурно? – Он присел на корточки рядом и, стараясь заглянуть Мэри в лицо, стал неуклюже гладить ее по плечам. – Тебя тошнило?

Качая головой, она отодвинулась от него.

– Нет, теперь все хорошо, Тим, правда. Тошнота прошла. – Упершись одной рукой о камень, она попыталась подняться, но не смогла. – Ох, Тим, какая же я старая и уставшая, – прошептала Мэри, потирая затекшие ноги. – Старая и уставшая.

Он выпрямился и с тревогой посмотрел на нее.

– Однажды маме стало плохо, и папа, я помню, велел, чтобы я отнес ее в постель. Мэри, я отнесу тебя в постель.

Он без труда поднял ее; изнуренная, она не выразила протеста, но когда Тим ступил на веранду, уткнулась ему в плечо, чтобы он не видел ее лица. Тим замедлил шаг, моргая на свету, и ласково прижался щекой к голове Мэри.

– Ты такая маленькая, – сказал он, потираясь щекой о ее волосы. – Маленькая и теплая, как котенок. – Потом, вздохнув, прошел через гостиную.

В комнате мисс Хортон он долго не мог найти выключатель, пока она не остановила его, тронув за шею.

– Не надо включать свет, Тим. Просто положи меня на кровать. Я немного полежу в темноте и приду в себя.

Он бережно опустил ее на кровать, но не уходил, возвышаясь над ней в темноте. Мэри чувствовала, что Тим обеспокоен.

– Тим, ты ведь знаешь, что я не стала бы тебе лгать, да?

– Да, знаю, – кивнул он.

– Тогда поверь: волноваться за меня не надо, я уже вполне здорова. Тебя когда-нибудь тошнило после того, как ты съел что-нибудь не то?

– Да, было один раз, когда я поел цукатов, – серьезным тоном ответил он.

– Значит, ты понимаешь, как мне было нехорошо, да? А теперь я хочу, чтобы ты перестал тревожиться за меня, пошел в свою комнату и лег спать! Мне гораздо лучше, но мне тоже нужно поспать, однако я не засну, если буду думать, что ты расстроен или беспокоишься. Обещай, что ты сейчас же пойдешь спать и больше не будешь волноваться.

– Обещаю, Мэри. – В его голосе слышалось облегчение.

– Спокойной ночи, Тим. Большое тебе спасибо за помощь. Приятно, когда кто-то заботится о тебе, а ты очень хорошо обо мне заботишься. Ты ведь рядом, значит, со мной ничего не может случиться, верно?

– Я всегда буду заботиться о тебе. – Он наклонился и поцеловал Мэри в лоб, как порой она целовала его перед сном. – Спокойной ночи, Мэри.

Глава 18

В четверг после обеда Эсме Мелвилл, как всегда, играла в теннис, несмотря на плохое самочувствие, которое ото всех скрывала. По возвращении домой она еле-еле доковыляла от задней двери до мягкого кресла в гостиной, хотя пройти нужно было всего несколько шагов, но, посидев пару минут, почувствовала тошноту и пошла в ванную. Рвоты не было, только усиливалась боль под левой лопаткой. Несколько минут Эсме стояла на коленях, склонившись над унитазом, а потом, хватаясь то за шкаф, то за дверцу душевой кабинки, поднялась. Из зеркала на нее смотрело посеревшее, в испарине, перепуганное лицо. Ужаснувшись, она поспешила отвести взгляд. Еле волоча ноги, тяжело дыша, Эсме по стеночке вернулась в гостиную и рухнула в кресло.

Боль раздирала ее, словно огромный бешеный зверь. Эсме наклонилась вперед, прижимая к груди сложенные руки. С губ срывались тихие стоны. Спустя, казалось, целую вечность боль немного отпустила. Изможденная, Эсме откинулась в кресле. Ее била дрожь. Было трудно дышать, словно кто-то невидимый сидел у нее на груди, выдавливая воздух из легких. Она была мокрая с головы до пят: лицо заливали слезы, белая теннисная форма пропиталась потом, кресло – мочой. Хватая воздух посиневшими губами, Эсме молилась, чтобы Рон после работы сразу пошел домой, а не во «Взморье». Телефон в коридоре был для нее недосягаем.

В семь часов Рон и Тим вошли в дом, но их встретила непривычная тишина. Стол к ужину не был накрыт, никаких приятных запахов приготовленной пищи не доносилось.

– Где наша мама? – весело спросил Рон, входя на кухню. – Эс, любимая, ты где? – позвал он и, не услышав ответа, предположил: – Наверное, решила еще пару сетов сыграть в своем «потешном» клубе.

Тим направился в гостиную, и в следующую минуту из глубины дома донесся душераздирающий вопль. Рон выронил чайник и с гулко бьющимся сердцем бросился в гостиную. Тим, заламывая руки и всхлипывая, смотрел на Эсме, которая сидела в кресле, со сложенными на груди руками. В глаза бросалась ее неподвижность.

– О боже!

На глаза Рону навернулись слезы. Он склонился над женой, тронул ее дрожащей рукой: кожа была теплая, а грудь медленно вздымалась и опускалась.

– Так, Тим, не плачь, – произнес Рон, стуча зубами. – Пойду позвоню доктору Перкинсу и Дони и тут же вернусь. А ты оставайся здесь и, если мама пошевелится, кричи. Договорились, приятель?

Доктор Перкинс был дома. Он сказал Рону, что вызовет «скорую» и будет ждать их в отделении экстренной помощи больницы имени Принца Уэльского. Вытирая слезы тыльной стороной ладони, Рон позвонил Дони.

Трубку снял Мик. В его голосе сквозило раздражение: в этот час они обычно ужинали, и ему не понравилось, что его выдернули из-за стола.

– Мик, слушай, это Рон, – заговорил мистер Мелвилл, четко произнося каждое слово. – Только, пожалуйста, не пугай Дони. С ее мамой беда. Наверное, сердечный приступ, хотя точно я не знаю. Мы везем ее в больницу Принца Уэльского, так что сюда приезжать нет смысла. Мы будем ждать вас там. Приезжайте скорее.

– Мне ужасно жаль, Рон, – пробормотал Мик. – Конечно, мы с Дони сейчас же приедем. Постарайтесь не волноваться.

Вернувшись в гостиную, Рон увидел, что Тим все так же стоит, глядя на мать, и безутешно плачет. Эсме сидела все в той же позе. Рон обнял сына за плечи и прижал к себе, не зная, что еще делать.

– Успокойся, Тим, не реви. С мамой все хорошо. «Скорая» уже едет, мы отвезем ее в больницу. Там ее быстро на ноги поставят. Будь молодцом, не реви, ради мамы. А то она проснется и увидит, как ты тут рыдаешь словно болван. Думаешь, ей это понравится?

Шмыгая носом, Тим попытался успокоиться. Рон шагнул к креслу, в котором сидела Эсме, и присел на корточки, взяв жену за руку.

– Эс! – Морщины на его старом лице прорезались глубже. – Эс, любимая, ты меня слышишь? Это Рон, любимая, Рон!

Эсме медленно открыла глаза. Увидев мужа, в ответ она чуть сжала его руку.

– Рон… Бог мой, как я рада, что ты дома… Где Тим?

– Он здесь, любимая. Не волнуйся за Тима. «Скорая» уже едет, мы отвезем тебя в больницу. Как ты себя чувствуешь?

– Как птичка… растерзанная кошкой… О боже, Рон… боль… ужасная… Я помочилась под себя… Кресло мокрое…

– Эс, да бог с ней, с мебелью, высохнет. Подумаешь, помочилась, нашла из-за чего переживать! – Он попытался улыбнуться, но лицо его скривилось и, как он ни старался сохранять самообладание, слезы потекли из глаз. – Эс, любимая, не сдавайся! Боже, как я буду без тебя? Держись, Эс, держись. Скоро мы доставим тебя в больницу.

– Я… держусь… Не могу… оставить Тима… одного… Не могу… оставить Тима… одного…

Через пять минут машина «скорой помощи» уже подъехала к дому. Эс осмотрели и положили на носилки. Рон и Тим последовали за медиками, чувствуя себя никчемными и ненужными.

Рон посадил сына вперед, а сам сел сзади.

Сирену включать не стали. Врач вставил в рот Эсме пластиковую трубку, которую подсоединил к кислородной подушке, и проверил пульс.

– Почему вы не включили сирену? – спросил Рон, дико озираясь по сторонам: пластиковая трубка и кислородная подушка наводили на него ужас.

Врач ободряюще посмотрел на него, похлопал по спине и ответил спокойным тоном:

– Не волнуйся, приятель. Сирену мы обычно включаем, когда едем на вызов, а когда везем пациентов – очень редко. Больных ее вой пугает и больше вредит им, чем помогает. Ваша жена держится молодцом, а в этот вечерний час мы вмиг доберемся до места и без сирены. Тут всего пара миль.

Движение на дороге было неплотное, и уже через пять минут «скорая» подъехала к ярко освещенному входу отделения экстренной помощи больницы имени Принца Уэльского. Едва автомобиль затормозил, Эс открыла глаза и кашлянула, выплюнув трубку. Врач, оценив состояние больной, решил не подключать ее к кислородной подушке, пока не начнется новый приступ. Может быть, она хочет что-то сказать, что-то очень важное.

– Рон…

– Я с тобой, милая. Ты в больнице, здесь тебя быстро поставят на ноги.

– Не уверена… Рон…

– Да, милая? – По его щекам снова заструились слезы.

– Тим… Мы… всегда боялись… Что… будет с Тимом… когда меня… не станет?.. Рон…

– Я с тобой, милая.

– Присмотри за… Тимом… Позаботься… о… Тиме… Бедный Тим… Бедный… Тим…

Это были ее последние слова. Носилки с Эсме куда-то увезли, а Рону и Тиму было предложено пройти в комнату для посетителей. Вскоре одна из медсестер принесла им чай со сладким печеньем. Сообщить что-либо о состоянии Эсме она, вежливо улыбаясь, отказалась.

Через полчаса в больницу прибыла Дони с мужем. Она была на сносях, и Мик старался всячески ее оберегать. Всхлипывая, Дони села между отцом и Тимом.

– Ну, полно, полно, родная, не плачь, – стал утешать ее Рон. – Мама поправится. Сейчас ее куда-то увезли, но как только будет что-то известно, нам сообщат. Не реви! Думай о ребенке, милая, тебе сейчас нельзя волноваться.

– Что произошло? – осведомился Мик. На Тима он старался не смотреть.

– Не знаю. Когда мы с Тимом пришли домой, она была без сознания – сидела в кресле в гостиной. Как долго – не знаю. Черт, почему я сразу домой не пошел, зачем поперся во «Взморье»? Надо было сразу домой!

– Папа, не вини себя, – шмыгнула носом Дони. – В будни ты всегда возвращаешься домой в одно и то же время. Откуда тебе было знать, что сегодня ты ей понадобишься? Ты ведь знаешь: мама ничего не имела против твоих привычек! Она была рада, что ты позволяешь себе немного расслабиться после работы, да и ей это давало возможность заняться собой. Много раз я слышала, как она говорила, что успевает и в теннис поиграть, и ужин для вас с Тимом приготовить.

– Я должен был заметить, что ей нездоровится. Куда только я смотрел?

– Папа, ну что теперь себя корить? Что сделано, то сделано. Мама не хотела бы, чтобы вы жили как-то иначе, и ты это сам прекрасно знаешь. Не надо мучиться из-за того, что нельзя изменить. Лучше подумай о ней и о Тиме.

– Господи, да я только о них и думаю! – в отчаянии крикнул Рон.

Они посмотрели на Тима. Он сидел тихо, как мышка, сцепив ладони и сгорбившись, словно ушел в себя. Такую позу он всегда принимал, когда был убит горем. Плакать он перестал, и теперь сидел, уставившись в одну точку отсутствующим взглядом. Дони придвинулась ближе к брату и ласково окликнула, поглаживая его руку.

Тим вздрогнул, потом, казалось, осознал, что она рядом, и с грустью посмотрел на сестру.

– Дони! – произнес он, словно недоумевая, что она делает в больнице.

– Я с тобой, Тим. Не волнуйся за маму, она поправится. Обещаю.

Тим покачал головой.

– Мэри говорит, нельзя давать обещания, которые не можешь выполнить.

Лицо Дони застыло. Она снова повернулась к отцу, полностью игнорируя Тима.

Поздно ночью к ним вышел доктор Перкинс. Выглядел он осунувшимся и усталым. Все разом встали, словно подсудимые при виде судьи.

– Рон, выйдем на минутку, – тихо предложил он.

Яркие лампы заливали слепящим светом опустевший коридор.

– Она скончалась, приятель.

Рон, ощутив тянущую боль в груди, будто по ней проехался тяжеленный каток, жалостливо смотрел в лицо немолодого доктора.

– Нет!

– Мы ничего не смогли сделать. Обширный инфаркт, потом еще один, уже после того как ее доставили сюда. Сердце остановилось. Мы пытались его запустить, но ничего не вышло. Подозреваю, что проблемы с сердцем у нее начались не сегодня, а внезапное похолодание и теннис довершили начатое.

– Она никогда не говорила, что ей нездоровится, я ничего не знал. Но это же Эс. Она никогда не жалуется, – сумел произнести Рон. К нему возвращалось самообладание. – Ох, доктор, я не знаю, как мне быть! Ведь Тим и Дони думают, что она поправится!

– Рон, хотите, чтобы я им сообщил?

– Нет, – покачал головой Рон, – я сам. Только дайте мне минутку. Можно ее увидеть?

– Да. Но Тима и Дони лучше к ней не пускать.

– Доктор, тогда ведите меня к ней прямо сейчас, а потом я им сообщу.

Каталку с Эс перевезли из палаты интенсивной терапии в маленькую боковую комнатку, предназначенную именно для таких случаев. Теперь ничто не напоминало о том, что ей пытались оказать медицинскую помощь: исчезли и трубки, и провода. Эс с головой была накрыта простыней. Рона это потрясло до глубины души. Словно пришибленный, он стоял в дверях и смотрел на очертания неподвижного тела. Вот и все, что осталось от Эс. Она никогда больше не сможет ходить, дышать. Для нее все кончено – солнце и смех, слезы и дождь. Больше никогда, никогда. Ее праздник жизни завершился здесь, в этой сумрачной комнате, под белоснежной простыней. Завершился без фанфар, без предупреждения. Она не успела подготовиться к своему концу, не успела даже попрощаться по-человечески. Жизнь оборвалась – и все, был человек – и нет. Рон приблизился к каталке и вдруг почувствовал, как в нос ударил тошнотворно сладкий аромат нарциссов, стоявших в большой вазе на столе. Отныне запах нарциссов будет для него невыносим.

Доктор Перкинс резко отдернул простыню и отвернулся. Разве можно привыкнуть к чужому горю? Разве можно привыкнуть к смерти?

Эсме закрыли глаза и сложили руки на груди. Рон долго смотрел на жену, затем наклонился и поцеловал в губы. Но эти бледные холодные губы к Эс не имели отношения. Рон со вздохом отвернулся.

Стоило ему появиться в комнате для посетителей, на него мгновенно воззрились три пары глаз. Рон остановился, расправил плечи и произнес:

– Она умерла.

Дони вскрикнула и упала в объятия Мика. Тим ошеломленно таращился на отца подобно растерянному ребенку. Рон подошел к нему и ласково взял за руку.

– Пойдем прогуляемся, сынок.

На улице светало. Перламутровое небо на востоке было раскрашено розовато-золотистыми красками. Рассветный ветерок, дунув им в лица, полетел дальше.

– Тим, ты не должен думать, что мама вернется, – устало начал Рон. – Некоторое время назад она умерла. Ее больше нет, сынок. Мама никогда не сможет вернуться к нам, она на пути в лучший мир, где нет ни страданий, ни печали. Нам придется научиться жить без нее, а это ужасно, ужасно трудно… Но она хотела, чтобы мы продолжали жить. Это была ее последняя воля: чтобы мы продолжали жить и не очень тосковали по ней. Поначалу мы будем сильно горевать, но со временем привыкнем и нам будет не так тяжело.

– Папа, можно увидеть ее до того, как она уйдет? – с безысходностью в голосе спросил Тим.

Рон сдавленно сглотнул, качая головой.

– Нет, сынок. Больше ты ее не увидишь. Но ты не должен на нее обижаться. Она не по своей воле так внезапно покинула нас, не успев попрощаться. Мы не всегда властны над обстоятельствами, события развиваются слишком быстро, за ними не угнаться, а потом уже поздно что-то предпринимать. Мама не хотела, чтобы так получилось, слишком скоро, слишком рано… Ее время пришло, и она уже ничего не могла изменить. Вот так-то, сынок.

– Значит, она в самом деле умерла, да, папа?

– Да, Тим, в самом деле.

Тим поднял лицо к безоблачному небу. Чайка, кружившая над ними в вышине, то устремлялась навстречу чуждой ей земле, то снова взмывала вверх, в поисках своей родной водной стихии.

– Мэри объясняла мне про смерть. Я знаю, что это такое. Мама заснула, легла спать в земле под покровом травы. И она будет покоиться там, пока мы все тоже не умрем, да?

– Да, примерно так, сынок.

Они вернулись в отделение экстренной помощи, где их ждал доктор Перкинс. Он отослал Тима к Дони и Мику, а Рона попросил задержаться.

– Рон, надо организовать похороны.

– О боже! – содрогнулся Рон. – Доктор, как это можно устроить? Я не имею ни малейшего представления!

Доктор Перкинс объяснил, что для этого существуют похоронные бюро, и вызвался позвонить от имени Рона в одно из них.

– Его владелец порядочный и добрый человек. Не возьмет с вас больше того, что вы можете заплатить. И все устроит самым лучшим образом – тихо, без лишней суеты и торжественных речей. Как вы понимаете, хоронить Эсме придется завтра, ведь послезавтра воскресенье, а умерших у нас хоронят в течение сорока восьми часов. Из-за того, что климат жаркий. Бальзамировать не надо. Какой смысл? Незачем ее тревожить. Я скажу Мортимеру, что вы мои родственники, и он обо всем позаботится. А сейчас, наверное, вам лучше вызвать такси и отвезти семью домой.

Когда они вернулись в опустевший дом, Дони, казалось, немного ожила и занялась приготовлением завтрака. Рон сразу прошел к телефону и позвонил Мэри Хортон. Он боялся, что она еще спит, но Мэри быстро взяла трубку.

– Мисс Хортон, вас беспокоит Рон Мелвилл. Я понимаю, что перехожу все границы дозволенного, но я в отчаянии. Сегодня утром скончалась моя жена, скоропостижно… Да, большое спасибо, мисс Хортон… Да, я в ступоре… Да, я попытаюсь немного отдохнуть… Я звоню по поводу Тима… да, он знает. Я счел, что нет смысла держать его в неведении: рано или поздно ему все равно придется узнать, так зачем оттягивать?.. Спасибо, мисс Хортон. Я рад, что, на ваш взгляд, я поступил правильно… И я ужасно вам благодарен за то, что вы объяснили ему про смерть… Тем самым вы очень мне помогли, правда… Нет, он быстро понял. Я думал, объяснить ему будет труднее. Думал, мне придется потратить на это целый день, а он отреагировал как всякий нормальный человек… Да, он жив-здоров, воспринял все очень спокойно, без слез и без злости. Представляете, это ведь он ее обнаружил. Ужас. Мисс Хортон, я знаю, что вы всю неделю работаете… но ведь вы привязались к Тиму… Поэтому я хочу набраться смелости и попросить вас сегодня приехать к нам, как можно скорее. Может быть, вы согласитесь забрать Тима с собой до воскресенья? Похороны состоятся завтра, позже никак не получится, ведь послезавтра воскресенье. Я не хочу, чтобы он был на похоронах… Хорошо, мисс Хортон. Жду вас здесь, Тим тоже будет дома… Спасибо, большое спасибо. Я перед вами в долгу… Да, постараюсь, мисс Хортон. До скорой встречи. До свидания. Еще раз спасибо.

Пока Рон беседовал с мистером Мортимером, Дони увела Тима в сад. Мистер Мортимер оказался именно таким человеком, каким его охарактеризовал доктор Перкинс. В Австралии семье из рабочего класса похороны обходились относительно дешево: строгие законы не позволяли обдирать осиротевших родственников. И само мероприятие длилось недолго. Простые приземленные люди не ощущали потребности заглаживать свою вину, действительную или воображаемую, перед почившим. Они не заказывали дорогих гробов, не устраивали бдения у гроба, не выставляли тело на всеобщее обозрение. Церемония проходила быстро и тихо; нередко даже друзья и соседи не знали подробностей.

Вскоре после ухода мистера Мортимера Мэри Хортон припарковала свой «бентли» перед домом Мелвиллов. Рано утром весть о кончине Эсме разнеслась по округе, и пока Мэри поднималась по лестнице, занавески на многих окнах мгновенно раздвинулись.

Дверь открыл Мик и в недоумении уставился на Мэри. В первую минуту ему подумалось, что она по роду занятий как-то связана с похоронным бюро, и потому сказал:

– С мистером Мортимером вы разминулись. Он ушел пять минут назад.

Мисс Хортон смерила его оценивающим взглядом.

– Вы, должно быть, супруг Дон. А я – Мэри Хортон. Я приехала за Тимом. Только, прошу вас, прежде сообщите обо мне мистеру Мелвиллу так, чтобы Тим не слышал. Я подожду здесь.

Мик закрыл дверь и, пребывая в полнейшем смятении, зашагал по длинному коридору. Из слов Мелвиллов он заключил, что мисс Хортон – пожилая дама, но гостья, что осталась ждать на веранде, была не старой, несмотря на седые волосы.

Рон пытался заинтересовать Тима телевизионной передачей. Мик сдвинул брови и кивнул в сторону коридора. Рон тотчас же вышел, затворив за собой дверь гостиной.

– Дон, приехала мисс Хортон, – шепнул Мик, усаживаясь рядом с женой.

Та с любопытством посмотрела на него.

– И что?

– Дон, она вовсе не старая! Почему вы всегда говорите о ней так, будто она ровесница Рона? Я глазам своим не поверил, когда открыл дверь! Ей не больше сорока пяти, а то и меньше!

– Мик, да что ты такое несешь? Старая она! Конечно, я видела ее только один раз и не очень хорошо рассмотрела, но она точно преклонных лет. У нее волосы белее, чем у папы!

– Бывает, люди и в двадцать лет седеют. Говорю тебе, она совсем еще не старая женщина!

Дони с минуту сидела в молчании, затем тряхнула головой и криво улыбнулась.

– Вот швабра! Ишь какую игру затеяла!

– Какую еще игру?

– Да с Тимом, естественно! Спит она с ним!

– Ну конечно! – присвистнул Мик. – Одного не пойму: как твои родители ничего не заподозрили? Дон, они же глаз с него не спускают.

– Мама слова дурного слышать не желала про свою драгоценную мисс Хортон, а папа ведет себя словно кот, проглотивший канарейку, с тех пор как Тим начал приносить домой деньги, которые Мэри Хортон платит ему за то, что он возделывает ее сад. Ха! Сад он ей возделывает! Ну-ну!

Мик бросил взгляд в сторону Тима.

– Потише, Дон!

– Я отца убить готова! Как можно быть таким слепым? – процедила она сквозь зубы. – Мне эта женщина никогда не внушала доверия, но ведь папа слышать ничего не хотел. Пусть мама ни о чем не подозревала – это я еще могу понять! Но папа… Он был обязан ко мне прислушаться! А он только и думал что про дополнительный заработок!

Рон, увидев Мэри Хортон, тоже не поверил своим глазам.

– Вы мисс Хортон? – прохрипел он.

– Да, я Мэри Хортон. А вы, мистер Мелвилл, очевидно, полагали, что я ваша ровесница?

– Да, полагал. – Он наконец-то овладел собой и широко распахнул дверь. – Прошу вас, входите, мисс Хортон. Надеюсь, вы не возражаете, если мы с вами минутку поговорим наедине, перед тем как я отведу вас к Тиму?

– Нет, разумеется.

Она последовала за Роном в комнату, которая, судя по всему, являлась хозяйской спальней.

Мэри стало не по себе. Каково Рону беседовать с ней в комнате, где он проводил с женой ночи на протяжении многих лет? Но тот, не в силах оторвать глаз от ее лица, казалось, не замечал окружающей обстановки. Гостья ни в чем не соответствовала тому образу Мэри Хортон, который сложился у него, и в то же время именно такой он себе ее и представлял. Ей никак не больше сорока пяти, а может, и того меньше, предположил Рон. Лицо молодое, без морщин, но не хищное, как у коварной искусительницы, а доброе, немного суровое, с печатью страдания, сквозившего в выразительных карих глазах и твердой складке рта. Седые волосы были белы, как хрусталь. Несмотря на шок, Рон проникся доверием к этому лицу и к женщине, которой оно принадлежало. Весьма приятная наружность, решил Рон, вполне подходящая для Мэри Хортон, которую он всегда считал самым добрым, самым великодушным и самым чутким человеком из всех, с кем ему когда-либо приходилось общаться.

– Мистер Мелвилл, я не знаю, что сказать. Я очень сочувствую вашему горю, искренне соболезную и вам, и Тиму, и Дони…

– Знаю, мисс Хортон. Не утруждайте себя. Я все понимаю. Для нас это тяжелый удар, но мы справимся. Жаль только, что Эс так и не довелось с вами познакомиться. Как-то не случилось нам с вами раньше встретиться, да?

– Да, не случилось. И мне тоже жаль. Как Тим?

– Растерян, ошеломлен. Он не совсем понимает, что происходит. Знает только, что мамы больше нет. Вы уж простите, что взвалил на вас свои проблемы, но я просто не вижу другого выхода. Взять Тима на похороны я не могу, но и оставлять его одного на время церемонии тоже нельзя.

– Согласна. Я рада, что вы позвонили мне, мистер Мелвилл. За Тима не беспокойтесь, я о нем позабочусь. Как вы смотрите на то, чтобы пожить с Тимом в моем загородном доме? Может быть, смена обстановки поможет вам прийти в себя. Сегодня, завтра и в воскресенье мы с Тимом побудем у меня, а в воскресенье вечером я приеду за вами и отвезу в Госфорд. Как вам такой план?

Лицо Рона на мгновение исказилось, но потом он взял себя в руки.

– Вы очень отзывчивый человек, мисс Хортон. Ради Тима я принимаю ваше приглашение. Думаю, и его, и меня отпустят на неделю с работы.

– Значит, решено. Дони, наверное, лучше остаться с мужем, как вы считаете? Зато она не будет переживать, что вы с Тимом сидите одни дома и горюете.

– Вы правы, хоть из-за этого она не будет волноваться. Она ведь на восьмом месяце беременности.

– О! Я этого не знала! – Мэри облизнула губы, стараясь не смотреть на старую двуспальную кровать у дальней стены. – Ну что, теперь пойдем к Тиму?

Маленькая группка в гостиной являла собой странное зрелище. Мик и Дони жались друг к другу на диване; Тим сидел в своем кресле, сгорбившись и подавшись вперед всем телом и невидящим взглядом смотрел на телеэкран. Мэри остановилась в дверях гостиной, наблюдая за ним. Вид у него был потерянный, беззащитный и ошеломленный.

– Здравствуй, Тим, – произнесла она.

Обрадованный, он вскочил, но скорбь омрачила радость от встречи. Лицо его подергивалось. С нежной улыбкой на губах Мэри подошла к Тиму и взяла за руки.

– Тим, я приехала за тобой. Поживешь немного у меня, – сказала она тихо.

Покраснев, он резко отдернул руки. Впервые со времени их знакомства Мэри видела, что Тим смущен и стыдится своих действий. Невольно его взгляд метнулся к Дони, на лице которой отражались негодование и отвращение. Вероятно, мозг Тима все же был достаточно развит, чтобы понять: по мнению Дони, он совершил нечто непростительное, и она осуждает его за то, что он держит за руки эту чудесную женщину. Тим опустил руки и, снова одинокий и опустошенный, умоляюще посмотрел на сестру. Та, плотно сжав губы, вскочила на ноги, словно ощетинившаяся кошка, переводя горящий гневом взгляд с Тима на гостью.

Мэри шагнула вперед, протягивая ей руку, и вежливо произнесла:

– Здравствуй, Дони. Я Мэри Хортон.

– Зачем вы здесь? – рявкнула Дони, не ответив на рукопожатие.

– Я приехала за Тимом, – объяснила Мэри, сделав вид, будто не обратила внимания на ее тон.

– Кто бы сомневался? – с издевкой воскликнула Дони. – Ни стыда, ни совести! Мама еще не остыла, а вы уже тут как тут, утешаете несчастного глупышку Тима! Зачем вы внушали нам, что вам много лет? Выставили нас всех дураками, да еще перед моим мужем!

– Дони, уймись, ради бога! – в отчаянии крикнул Рон.

Та, словно фурия, обрушила свою ярость на него.

– Уймусь, когда выложу все, что должна сказать! Ты алчный старый козел! Это ж додуматься надо, чтобы каждые выходные продавать собственного дурачка сына за горстку жалких долларов! Что, приятно день-деньской выпивать по лишнему бокалу пива во «Взморье»? А ты хоть раз подумал, какой это позор? Посмотри на нее! Посмотри, как она нагло пытается убедить нас, что к Тиму у нее исключительно возвышенный, альтруистический интерес! Что ж, мисс Хортон, – прошипела Дони, вновь резко поворачиваясь к Мэри, – меня вы не проведете! Знаю я, что за игру вы затеяли! Обманом заставили нас поверить, будто вам как минимум девяносто лет! Представляю, как сейчас ухохатывается вся Серф-стрит, наконец-то получив возможность при свете дня лицезреть воскресную «благодетельницу» Тима! Вы сделали нас посмешищем всего района! Извращенка! Корова заезженная! Если мужик понадобился, купили бы себе жиголо, вместо того чтобы охотиться за моим несмышленым глупеньким братом! Гнусная, низкая, подлая тварь! Убирайте отсюда свою уродливую задницу, оставьте нас в покое!

На щеках Мэри рдели два красных пятна, а ее немой протест выражали лишь слезы. Она была до того шокирована и раздавлена брошенными ей в лицо ужасающими обвинениями, что даже не могла ничего сказать в свое оправдание, да у нее и не было ни сил, ни желания давать отпор. Тим рухнул в свое кресло и переводил взгляд с обвинительницы на обвиняемую. Обескураженный, он испытывал душевные муки и некое странное чувство стыда, причины которого не понимал: это было выше его разумения. Дони почему-то считала, что ему нельзя дружить с Мэри. Но что в этом дурного? Почему, по мнению сестры, это грех? Что плохого сделала Мэри? Ему казалось, что Дони несправедлива к ней. Почему она кричит на Мэри? Но он не знал, как реагировать, потому что не понимал, о чем идет речь. И не понимал, почему ему хочется убежать и забиться в какой-нибудь темный угол, как это было с ним однажды, когда он украл пирог, который мама испекла для своих подруг по теннисному клубу.

Рон дрожал, пытаясь сдерживать гнев, и так крепко сжимал кулаки, что костяшки пальцев побелели.

– Дони, никогда больше не смей говорить такое, слышишь? Какой бес в тебя вселился, дочка? Мисс Хортон исключительно порядочная женщина! Она не обязана стоять здесь и выслушивать твои оскорбления! Ты опозорила меня, опозорила Тима, опозорила свою несчастную покойную мать, да еще в такое время! Господи, Дони, что на тебя нашло? Зачем ты все это говоришь?

– Говорю, потому что это правда, – огрызнулась Дони и прижалась к Мику. Ее грязные деньги застилают тебе глаза! Ты не хочешь ничего видеть и слышать!

Дрожащей рукой Мэри утерла слезы и повернулась к Дони и ее мужу.

– Ты глубоко, очень глубоко ошибаешься, моя дорогая, – через силу начала она. – Я понимаю, ты потрясена и расстроена тем, что произошло за последние часы и вряд ли на самом деле думаешь то, что сейчас говоришь. – Мэри судорожно вздохнула. – Я не намеренно скрывала свой возраст: просто никогда не думала, что это важно. У меня и мысли не возникало, что кто-то может истолковать наши с Тимом отношения в столь примитивном ключе. Да, я очень привязалась к Тиму, но не в том смысле, какой вкладываешь в это ты. Наверное, это не делает мне чести, ведь я гожусь тебе и Тиму в матери. И ты абсолютно права: если б мне понадобился мужчина, я наняла бы за деньги отменного жиголо – я могу себе это позволить. Зачем же в таком случае мне экспериментировать с Тимом? Вот скажи честно: заметила ты в Тиме признаки пробуждения сексуальности с тех пор, как он стал общаться со мной? Если б такое случилось, вы поняли бы это мгновенно. Тим – простодушное существо, он был бы не способен скрыть нечто столь глубоко волнующее. Вы уж простите меня за банальность, но мне доставляет удовольствие именно чистота и целомудренность наших отношений с Тимом. А Тим чист и невинен – в этом его притягательность. И я ни за что не покусилась бы на его непорочность, даже если б мою чувственность непрерывно терзали тысячи плотских демонов. А теперь по твоей милости чистота наших отношений запятнана – и в его восприятии, и в моем. Пусть Тим многого не понимает, но он чутко реагирует на малейшие перемены. Наши отношения по-своему были идеальны – и здесь я сознательно употребила прошедшее время. Как раньше уже не будет. Ты заставила меня задуматься о том, о чем раньше даже мысли не возникало, а Тима – испытать неловкость оттого, что он в своей обычной манере выразил мне свою симпатию.

Мик прокашлялся.

– Но, мисс Хортон, вы не могли не догадываться, что склонны думать о вас окружающие. Ни за что не поверю, чтобы вы, зрелая ответственная женщина, из месяца в месяц проводя время в обществе исключительно красивого юноши, ни разу не задумались о том, как это воспринимают другие.

– Так вот оно что! – взревел Рон, схватил Мика за грудки и рывком поднял с дивана. – Мне сразу следовало сообразить, что моя Дони выдумала весь это бред собачий не без твоей помощи! Шустрый ты парень, приятель, ничего не скажешь! Десяти минут не прошло с тех пор, как ты открыл дверь мисс Хортон, а тебе уже удалось внушить моей дочери свои мерзкие подозрения, да так крепко убедить ее, что она осрамила всех нас! Гомик проклятый! Боже, и почему только Дони выбрала в мужья не честного порядочного парня, а жеманного чванливого педика вроде тебя? Начистить бы тебе харю как следует, вонь поганая!

– Папа! – охнула Дони, хватаясь за живот. – Папа! – Она расплакалась, топая ногами.

Тим неожиданно вскочил с кресла и, подлетев к Рону с Миком, молча разнял их. Мика он снова усадил на диван, а Рона – в кресло.

– Папа, не надо злиться из-за него, – со всей серьезностью произнес Тим, трогая отца за плечо. – Мне он тоже не нравится, но мама говорила, что мы должны хорошо к нему относиться, хоть он нам и не нравится. Потому что Дони теперь принадлежит ему. Так мама сказала.

Мэри нервно рассмеялась, а Тим шагнул к ней, обнял и, заглядывая в лицо, спросил:

– Мэри, ты плачешь или смеешься? Не обращай внимания на Дони и Мика, они расстроены. Ну что, теперь поедем? Можно я пойду собирать сумку?

Рон в изумлении таращился на Тима. В нем просыпалось уважение к сыну.

– Иди собирай сумку, сынок, прямо сейчас. Мэри через минуту к тебе подойдет и поможет. И знаешь что, приятель? Ты молодчина, честное слово!

Чудесные глаза Тима просияли, лицо просветлело – впервые с тех пор, как он вернулся домой и увидел умирающую мать.

– Ты мне тоже нравишься, папа, – с улыбкой ответил он и пошел собирать сумку.

После его ухода повисло напряженное молчание. Дони скользила взглядом по гостиной – смотрела куда угодно, только не на Мэри Хортон, которая все так же стояла посреди комнаты, не зная, как быть.

– Дони, ты бы извинилась перед мисс Хортон, – потребовал Рон, пристально глядя на дочь.

Та на мгновение замерла, а потом зло выпалила:

– Черта с два! Еще чего! После того, что здесь случилось, извиняться нужно передо мной и Миком! Чуть не угробили моего мужа!

Рон печально посмотрел на дочь.

– Слава богу, мамы здесь нет. Она всегда говорила, что ты изменишься, но я точно знаю: она и помыслить не могла, что ты превратишься в заносчивую мегеру. Ты слишком самонадеянна, моя девочка. Не мешало бы тебе поучиться хорошим манерам у мисс Хортон, а про твоего надутого индюка-мужа я уж вообще молчу!

– Прошу вас, не надо! – с мольбой в голосе воскликнула Мэри. – Мне очень жаль, что я стала причиной этого неприятного скандала. Если б я знала, что так будет, никогда бы не пришла сюда. Пожалуйста, не ссорьтесь из-за меня. Мне не хотелось бы думать, что я посеяла раздор в семье Тима. Если б я не была уверена, что сейчас нужна Тиму, с готовностью ушла бы из вашей жизни – и из его тоже. Даю вам слово, что именно так я и поступлю, как только Тим немного оправится после смерти матери. Я прекращу с ним всякое общение, чтобы не причинять вам боль и неудобства.

Рон поднялся с кресла, в которое его усадил Тим, и крикнул:

– Чепуха! Рано или поздно это все равно вышло бы наружу, так уж лучше сейчас. Нас с женой всегда волновало благополучие Тима, а Тим всегда будет нуждаться в вас, мисс Хортон. Перед смертью Эс только о Тиме и говорила. «Бедный, бедный Тим!» – сетовала она. «Присмотри за Тимом, позаботься о Тиме», – просила она. Что я и намерен сделать, мисс Хортон. А если та парочка на диване не согласна со мной, это их проблемы. Я исполню последнюю волю жены, ведь ее больше нет с нами. – Голос Рона сорвался, но он сдержал слезы и продолжил: – Мы с Эс не всегда были вежливы друг с другом, но при этом друг о друге заботились. Мы с ней были счастливы, и я буду вспоминать ее с улыбкой за кружкой пива. Ему этого не понять, – он кивнул в сторону дивана, – но Эс была бы разочарована, если б я каждый день не поднимал в ее честь кружку пива во «Взморье».

Мэри с трудом сдержала порыв подойти к благородному старику и утешить его прикосновением, но она знала, как непросто ему сохранять самообладание, а потому лишь затуманенным от слез взглядом и ласковой улыбкой пыталась донести до Рона, что очень хорошо его понимает.

Глава 19

Всю дорогу до Артармона Тим молчал. Войдя в дом, Мэри предложила Тиму переодеться, но он, казалось, не знал, что делать: стоял посреди спальни и сжимал ладони, с мольбой глядя на нее. Против этого выражения лица Мэри никогда не могла устоять. Вздохнув, она подошла к нему.

– Тим, давай переоденься в пижаму и попробуй немного поспать.

– Так ведь сейчас день, а не ночь! – запротестовал он. Голос выдал мучившие Тима страх и горе.

– Ничего, милый, – ответила она, чувствуя, как больно сдавило горло. – Думаю, тебе удастся заснуть, если я задерну шторы.

– Меня тошнит. – Он подозрительно икнул.

– О, бедняжка! – мгновенно среагировала Мэри, вспомнив, как Тим боится, что его станут ругать, если он напачкает. – Пойдем скорее, я тебе помогу.

Едва они вошли в ванную, Тима начало рвать. Мэри положила ладонь ему на лоб и, придерживая голову, ласково увещевала и гладила по спине, пока он корчился над унитазом.

– Все? – спросила Мэри.

Тим кивнул. Она усадила его на стул и пустила теплую воду в ванну.

– Смотри, как ты испачкался. Давай-ка раздевайся и залезай в ванну. Тебе сразу станет легче.

Она отжала махровую салфетку и вытерла остатки рвотной массы с его лица и рук, затем сняла с Тима рубашку и вытерла ею заляпанный пол.

Бледный, весь дрожа, он апатично наблюдал за ней.

– П-п-прости, Мэри, – запинаясь, произнес Тим. – Я на-на-пачкал. Ты будешь с-с-сердиться на меня.

Сидя на корточках, Мэри улыбнулась ему.

– Никогда, Тим, никогда! Ты ведь не специально. И ты попытался вовремя добежать до ванной. А это самое главное, милый.

Тим по-прежнему был бледен и слаб, что вселяло тревогу, поэтому, когда он опять упал на колени перед унитазом, ее это не удивило.

– Ну теперь-то уж точно все, – сказала она, когда Тим наконец затих. – Давай в ванну.

– Я так устал, Мэри, – прошептал он, вцепившись руками в сиденье стула.

Она побоялась оставить его одного. Стул был с прямой спинкой, без подлокотников, и если Тим потеряет сознание, ни за что не усидит на нем. Самым лучшим местом для него была бы ванна, где он мог бы лечь и согреться. Стараясь не думать о жестоких словах Дони, молясь, чтобы Тим никогда не упомянул об этом дома, Мэри помогла ему раздеться догола и залезть в ванну: одной рукой она крепко обнимала его за талию, а он опирался на ее плечи. Тим погрузился в воду и испустил благодарный вздох. Его лицо начало розоветь. Обрадованная, Мэри завершила уборку, открыла дверь и окно, чтобы проветрить, и повернулась к Тиму.

Он сидел ссутулившись и с едва заметной улыбкой наблюдал за струями пара, поднимавшимися от воды. Густые золотистые волосы намокли и теперь курчавились. Как он прекрасен, как прекрасен! «Воспринимай его как ребенка, – велела себе Мэри, взяв кусок мыла. – Относись к нему как к ребенку, каковым он и является на самом деле; не разглядывай его, не смотри на него как на мужчину». Но, при всей решимости, мисс Хортон не могла оторвать взгляд от его тела в прозрачной воде. Тим внезапно лег, издав тихий возглас почти чувственного наслаждения. В конце концов, одно дело – нагота, изображенная в книгах и художественных альбомах, которая никогда не трогала и не волновала ее, и совсем другое – живое обнаженное тело Тима. Усилием воли Мэри заставила себя отвести от него глаза, но взгляд непроизвольно возвращался к нему снова и снова, а когда она увидела, что Тим закрыл глаза, стала рассматривать его с жадным интересом, но не столько плотоядно, сколько смятенно и растерянно.

Внезапно Мэри почувствовала некую произошедшую в нем перемену и взглянула на его лицо. Оказалось, что Тим наблюдает за ней – вяло, но с любопытством. Ее обдало жаром. Она ждала, что Тим что-то скажет, но он молчал. Мэри присела на бортик ванны и принялась намыливать его грудь и спину. Ее пальцы скользили по безупречно гладкой коже. Время от времени она как бы невзначай брала его за запястье и проверяла пульс. Судя по всему, Тиму становилось лучше. Он по-прежнему был апатичен, но, когда она облила его голову водой, рассмеялся. Искупав Тима, Мэри подала ему большое банное полотенце, которое привело его в восторг. Мисс Хортон с серьезным видом выслушала заверения Тима в том, что он никогда не видел такого огромного полотенца, в которое так приятно завернуться целиком, будто ты младенец.

– Мне очень понравилось, Мэри, – признался Тим, лежа в постели и натянув одеяло до подбородка. – Мама, наверное, тоже меня купала, когда я был маленький, только я не помню. Мне нравится, когда меня купают. Это гораздо приятнее, чем мыться самому.

– Я рада, что тебе понравилось, – улыбнулась Мэри. – А теперь на бочок и спать, договорились?

– Договорились, – рассмеялся Тим. – Только, Мэри, я не могу сказать «спокойной ночи» – ведь сейчас день.

– Тим, как ты теперь себя чувствуешь? – спросила она, задвигая шторы. В комнате сразу стало сумрачно.

– Хорошо, только устал ужасно.

– Вот и поспи, милый. Как проснешься, найди меня. Я буду здесь.

Выходные не были отмечены какими-то событиями. Тим до конца еще не окреп и все больше молчал, хотя Мэри почти не замечала признаков, которые указывали бы на то, что он сильно горюет по матери. В воскресенье после обеда она усадила его на переднее пассажирское сиденье «бентли» и поехала на Серф-стрит за Роном. Тот, с чемоданом, ждал на крыльце и, увидев подъезжающий к дому автомобиль, быстро сбежал по лестнице, перескакивая сразу через две ступеньки. Как же он стар, подумала Мэри, открывая заднюю дверцу. Подтянут, жилист, по-мальчишески подвижен, но далеко не молод. При виде Рона ее охватила тревога. Она только и думала о том, как Тим останется один, без отца и матери. После гневной вспышки Дони в пятницу Мэри сомневалась, что сестра сумеет заменить ему родителей, ведь она полностью находилась под влиянием мужа. Для самой Дони это, возможно, было и неплохо, но ее семье не сулило ничего хорошего. «И если что-то случится с Роном, – рассуждала мисс Хортон, – удастся ли мне забрать к себе Тима? Меня и так уже все осуждают, так что же подумают люди, если Тим переберется ко мне насовсем?» Уже одна эта мысль вселяла в нее ужас. Пожалуй, только Рон, Арчи Джонсон, живущая по соседству старая Эмили Паркер да сам Тим одобряли их отношения. Мэри боялась даже представить, как поступит Дони. Наверняка будет скандал; возможно, и судебное разбирательство. Но, что бы ни произошло, Тима необходимо оградить от неприятностей и насмешек. И не важно, что станет с ней, с Дони, как это отразится на их судьбах. Главное, чтобы Тим не пострадал.

Несмотря на горе, Рон с интересом наблюдал за поведением Тима во время поездки в Госфорд – как тот сидел, приклеившись носом к стеклу и, словно завороженный, с восторгом таращился на мелькавшие за окном пейзажи. Мэри в зеркало заднего вида заметила, что Рон смотрит на сына, и улыбнулась старику.

– Ему это никогда не надоедает, мистер Мелвилл. Удивительно, да, что он каждой поездке радуется как в первый раз?

– Ваша правда, мисс Хортон! – кивнул Рон. – Я и не подозревал, что ему так нравится путешествовать. В свое время мы несколько раз пытались катать его в автомобиле, но его рвало. Просто какой-то ужас! Стыда не оберешься! Машина-то ведь не наша была. Если б я знал, что у него это прошло, давно бы купил автомобиль и поездил бы с Тимом. Вот сейчас смотрю на него, и прямо зла на себя не хватает! Почему я даже не попытался?

– Не расстраивайтесь из-за этого, мистер Мелвилл. Тим всегда счастлив, если все идет хорошо. Просто он иначе ощущает свое счастье.

Рон не ответил. Его глаза наполнились слезами, и он отвернулся, глядя в окно.

Устроив их в коттедже, Мэри собралась в обратный путь. Рон был в смятении.

– Уезжаете, мисс Хортон? Я думал, вы с нами останетесь.

– К сожалению, не могу, – покачала она головой. – Завтра я должна быть на работе. У босса всю неделю важные встречи, и ему необходима моя поддержка. Думаю, здесь вы найдете все, что вам нужно. Тим знает, что где лежит. Он поможет вам и по кухне, и по дому. Не стесняйтесь, располагайтесь, делайте все, что захотите и когда захотите. В доме полно продуктов, так что голодать не придется. Если пожелаете съездить в Госфорд, телефон местной службы такси найдете в блокноте с телефонными номерами. Счет непременно запишите на меня, я настаиваю.

Рон тепло пожал ей руку и улыбнулся.

– Зовите меня Рон, мисс Хортон. Тогда я смогу называть вас Мэри. Глупо как-то обращаться друг к другу «мистер» и «мисс».

Рассмеявшись, она ласково тронула его за плечо.

– Совершенно согласна с вами, Рон. Отныне мы друг для друга Рон и Мэри.

– Когда мы вас увидим, Мэри? – спросил Рон.

– В пятницу вечером. Но ужинайте, не дожидаясь меня. Возможно, мне придется задержаться и поужинать с моим боссом.

Рон с удивлением наблюдал, как сын втиснулся между ним и Мэри, словно ощетинившийся пес, обиженный тем, что про него забыли. Поняв намек, мистер Мелвилл взял газету и устроился в кресле, а Тим пошел провожать Мэри.

– Мэри, я не хочу, чтобы ты уезжала, – сказал Тим со странным выражением лица, которого мисс Хортон никогда прежде не видела и распознать не могла.

– Мне надо ехать, Тим, правда, – улыбнулась она, похлопав его по руке. – И это значит, что ты остаешься здесь за старшего и должен присматривать за папой. Я рассчитываю на тебя. Ведь он не знает дом и округу так, как ты. Будь к нему добр, хорошо?

Тим кивнул, неосознанно сжимая кулаки.

– Я буду заботиться о нем, Мэри, обещаю. Я буду заботиться о нем.

Он стоял и смотрел вслед ее автомобилю, пока тот не исчез за деревьями, затем повернулся и ушел в дом.

Глава 20

Как и ожидалось, неделя у Мэри выдалась тяжелой. Заседания совета директоров компании «Констебль Стил энд Майнинг» проводились несколько раз в год, но на этой неделе состоялось самое важное. В нем участвовали трое представителей американской головной компании, специально прибывших из Нью-Йорка. Мэри пришлось заниматься обычными организационными вопросами: качество гостиниц, доставка продуктов питания, необходимость развлекать жен, составление графиков мероприятий и тому подобное. В пятницу вечером, сидя в офисе на последнем этаже башни компании, Мэри и Арчи Джонсон выдохнули с облегчением.

– Господи боже на велике, как же я рад, Мэри, что все это закончилось! – воскликнул Арчи, отодвинув от себя пустую тарелку. – Молодец, что заказала нам ужин из китайского ресторана.

– Я подумала, что ты оценишь. – Она с наслаждением пошевелила пальцами ног. – По-моему, мои ноги раздуло до четырнадцатого размера, мне весь день до смерти хотелось разуться. Я жуть как боялась, что миссис Хайрам Шварц не найдет свой паспорт и не сможет улететь, и с ужасом представляла, что мне придется терпеть ее все выходные.

Арчи усмехнулся. Туфли его безупречной секретарши валялись на полу, а сама она почти с головой утонула в огромном кресле, положив ноги на банкетку.

– Знаешь, Мэри, тебе давно следовало усыновить умственно отсталого ребенка. Клянусь священными синезадыми мухами, ты здорово изменилась! Я никогда не мог без тебя управляться, но, должен сказать, теперь работать с тобой гораздо приятнее. Вот уж не думал дожить до такого времени, когда буду вынужден признать, что мне нравится твое общество. Хоть ты и противная старая язва, но это так и есть, правда! Надо же, столько лет таилась, скрывала свои лучшие качества! Вот это, дорогая моя, обидно, даже очень.

– Возможно, – вздохнула Мэри, едва заметно улыбнувшись. – Но знаешь, Арчи, всему свое время. Если б я повстречалась с Тимом много лет назад, он не вызвал бы у меня интереса. Порой полжизни уходит на то, чтобы обнаружить в себе человеческие чувства.

Арчи закурил сигару и с видимым удовольствием стал ею попыхивать.

– Мы были так заняты, я и не спросил, что же случилось в прошлую пятницу. У него мать умерла?

– Да. Это было ужасно, – содрогнулась Мэри. – В прошлое воскресенье я отвезла Тима и его отца погостить в свой загородный коттедж. Сегодня поеду к ним. Надеюсь, у них там все нормально. Впрочем, если б возникли какие-то проблемы, думаю, они бы как-то сообщили. Мне кажется, Тим еще не осознал, что произошло. Конечно, он знает, что его мама умерла, понимает, что это такое, но пока еще не начал по ней тосковать. Рон говорит, что Тим быстро оправится. Хотелось бы верить. Рона мне очень жалко. В пятницу, когда я приехала за Тимом, его дочь устроила ужасную сцену.

– Вот как?

– Да. – Мэри направилась к бару. – Налить тебе бренди или, может, еще чего?

– Бренди? После китайской еды? Нет уж, спасибо. Лучше чаю, пожалуй. – Арчи наблюдал, как она прошла к маленькой плите за барной стойкой и склонилась над чайником. – А что за сцена-то?

– Даже говорить неловко. Безобразная была сцена, и хватит об этом. Она… нет, не хочу! – Чашки в ее руках зазвенели.

– Так что она? Давай, Мэри, выкладывай!

Мисс Хортон повернулась к боссу. В ее глазах читались вызов и оскорбленная гордость.

– Она намекнула, что Тим – мой любовник.

– Что еще за колбаска из дерьма! – расхохотался Арчи, запрокинув голову. – Вот уж совсем не в кассу, абсолютно! Жаль, что не мне она это заявила. Я бы ей ответил! – Он неуклюже поднялся и подошел к барной стойке. – Не переживай, Мэри. Было бы из-за кого расстраиваться. Надо ж, какая девка паршивая!

– Да нет, сама по себе она не паршивая. За паршивца замуж вышла. И тот вовсю старается превратить ее в паршивку. Думаю, она просто повторила то, что он нашептал ей в ухо. Она очень любит Тима и всячески пытается его защитить.

Мэри опустила голову, слова из-за барной стойки звучали приглушенно:

– Понимаешь, они думали, что я гораздо старше, чем есть на самом деле. И когда я явилась к ним за Тимом, они были просто потрясены.

– С чего вдруг у них сложилось такое впечатление?

– Тим сказал им, что я седая. Из-за того, что у меня седые волосы, Тим решил, что я старая, очень старая. Он им так и сказал: что я очень старая.

– А ты разве не встречалась с ними до того, как его мать умерла? Как так получилось, что ты не вывела их из заблуждения?

Мэри покраснела, на ее лице отразилась мучительная боль.

– Если честно, сама не знаю, почему я раньше не представилась родителям Тима. Если я и боялась, что они запретят нам общаться, узнав, сколько мне на самом деле лет, клянусь, мой страх был неосознанным. Я знала, что со мной Тим в полной безопасности. Он рассказывал мне про родных, я с удовольствием его слушала. Думаю, в каком-то смысле я откладывала знакомство с ними, опасаясь, что они окажутся совсем не такими, какими рисовал их Тим.

Арчи перегнулся через стойку и похлопал Мэри по плечу.

– Ладно, не кори себя. Итак, ты говорила, что сестра Тима очень его любит.

– Да. И Тим ее очень любил, пока она не вышла замуж. После он стал отдаляться от нее. Видимо, решил, что она его бросила, хоть я и пыталась ему втолковать, что это не так. Из рассказов Тима я поняла, что его сестра – здравомыслящая, рассудительная, добрая девушка. И очень умная. Странно, да?

– Не знаю. Ладно, а что же ты?

Мэри снова опустила голову.

– Я была просто раздавлена. Расплакалась, кажется. Можешь представить меня в слезах? – Она подняла на него глаза и вздохнула, силясь улыбнуться. – В страшном сне не приснится, правда? Хотя в последнее время, Арчи, у меня нередко глаза на мокром месте. Реву и реву.

– Представить трудно, но я тебе верю. Поплакать всем иногда надо. Я и сам, бывает, плачу, – великодушно признался он.

Она с облегчением рассмеялась.

– Ты, Арчи, такая задница, выражаясь твоим же языком.

Он наблюдал, как она наливает чай, и в его глазах сквозила жалость. Должно быть, это был чудовищный удар по гордости Мэри, думал он. Ее столь редкую трепетную привязанность низвели до уровня вульгарного примитивизма. За долгие годы у Мэри сформировалось мировоззрение монашки, и стоит ли этому удивляться? Многие годы она вела странную, уединенную, замкнутую жизнь! «Мы такие, какие есть, – рассудил Арчи, – и можем быть только такими, какими создали нас обстоятельства».

– Спасибо, дорогая, – поблагодарил Арчи, принимая от нее чашку с чаем, и, сев в кресло, посмотрел в окно: – Мэри, если можно, я хотел бы как-нибудь познакомиться с Тимом.

Ответом ему было долгое молчание.

– Как-нибудь познакомишься, – наконец произнесла она тихо, и по ее тону он понял, что это произойдет не скоро.

Глава 21

После полуночи Мэри припарковала «бентли» возле коттеджа. В гостиной все еще горел свет. Тим подбежал к машине и открыл дверцу. Увидев Мэри, он задрожал от радости и сжал ее в своих объятиях. Впервые при встрече с ней Тим дал волю чувствам, и это красноречиво свидетельствовало о том, как сильно он страдал всю неделю, горюя о матери.

– Мэри, я так рад, что ты приехала!

Она высвободилась из его объятий.

– Боже мой, Тим, ты даже не представляешь, сколько в тебе силы! Я думала, ты давно уже спишь.

– Нет, я ждал тебя. Я должен был тебя дождаться. Ох, Мэри, как же я рад тебе! Ты мне нравишься, нравишься!

– И ты мне нравишься. Я тоже по тебе соскучилась. Где папа?

– В доме. Он хотел тебя встретить, но я не пустил его. – Тим пританцовывал возле нее, но Мэри чувствовала, что чем-то его расстроила. Если б знать чем! – Мэри, мне не нравится здесь без тебя! Мне хорошо, только когда ты тоже здесь.

К тому времени, когда они вошли в дом, он уже успокоился. Мэри пожала Рону руку и мягко спросила:

– Как вы?

– Нормально, Мэри. Рад вас видеть.

– И я рада, что наконец добралась к вам.

– Вы уже поели?

– Да, но чаю все равно выпью. Хотите чаю?

– Не откажусь.

Мэри повернулась к Тиму, с потерянным видом стоявшему поодаль от них. «Чем я его обидела? – опять задалась она вопросом. – Что сделала не так или, наоборот, не сделала?»

– Что случилось, Тим? – спросила она, подходя к нему.

– Ничего, – покачал он головой.

– Точно?

– Да, ничего.

– Боюсь, тебе пора спать, мой друг.

– Знаю, – обреченно кивнул он, а в дверях обернулся, глядя на нее с немой мольбой в глазах. – Ты придешь пожелать мне спокойной ночи? Пожалуйста.

– А как же? Непременно. Так что поторопись! Я буду через пять минут.

Когда Тим ушел, Мэри обратилась к Рону:

– Как вы здесь жили?

– И хорошо, и плохо. Тим много плакал, горюя по матери. Смотреть на это нелегко, ведь теперь он плачет не так, как раньше, навзрыд. Просто сидит, а слезы катятся по лицу, и его уже не утешишь, помахав у него перед носом какой-нибудь завлекалочкой.

– Пойдемте со мной на кухню. Представляю, как вам было тяжело. Мне ужасно жаль, что я не смогла остаться и взять на себя часть вашего бремени. – Мэри налила чайник и с беспокойством посмотрела на часы. – Мне нужно пожелать Тиму спокойной ночи. Я недолго.

Тим уже лежал в постели, неотрывно глядя на дверь. Она подошла к кровати и принялась поправлять одеяло, подтыкая со всех сторон, пока не укутала Тима до самого подбородка, потом наклонилась и поцеловала его в лоб. Он выпростал из-под одеяла руки и обнял ее за шею, притягивая к себе, так что она была вынуждена присесть на край кровати.

– Мэри, так жаль, что тебя здесь не было. – Он прижимался к ее щеке, отчего слова прозвучали приглушенно.

– Мне тоже жаль. Но теперь все хорошо, Тим, я здесь, и ты знаешь, что я всегда буду стараться проводить с тобой как можно больше времени. Мне нравится быть здесь с тобой больше всего на свете. Ты тосковал по маме, да?

Тим крепче обнял ее за шею.

– Да. Я вспоминаю, что никогда больше не увижу ее, и это так ужасно. Забываю, потом опять вспоминаю, и мне до боли хочется, чтобы она вернулась, но я знаю, что она не вернется, и все так запутанно. Но я хочу, чтобы она вернулась, очень хочу!

– Знаю, знаю… Но со временем тебе полегчает, милый. Тебе не всегда будет так плохо, боль утихнет. Она будет все дальше и дальше уходить от тебя, ты к этому привыкнешь и перестанешь мучиться.

– Но мне больно, когда я плачу, Мэри! Ужасно больно, и боль не уходит!

– Да, знаю. И у меня так бывает. Кажется, будто у тебя вырвали часть груди, да?

– Точно, именно такое у меня ощущение! – Он неуклюже погладил ладонями ее по спине. – Мэри, я так рад, что ты здесь! Ты всегда знаешь, что на что похоже, объясняешь, и мне становится легче. Без тебя было ужасно!

Ногу, прижатую к кровати, мучительно свело судорогой, и Мэри высвободилась из его объятий.

– Теперь я здесь, Тим, и пробуду все выходные. А потом мы вместе поедем в Сидней. Одних я вас здесь не оставлю. Ну а сейчас давай на бочок – и спать ради меня. Завтра нам нужно переделать массу дел в саду.

Тим послушно повернулся на бок.

– Спокойной ночи, Мэри. Ты мне нравишься. Теперь ты мне нравишься больше всех, не считая папы.

Рон заварил чай и разрезал пирог с тмином. Они сидели за кухонным столом напротив друг друга. Хотя до кончины Эсме Мэри не была знакома с Роном, она инстинктивно догадалась, что за последнюю неделю он постарел и усох: руки дрожали, лицо потускнело. Чувствовалось, что жизненный дух в нем угасает, и это отражалось на всем его облике: Рон как будто становился бесплотным. Мэри накрыла его ладонь своей.

– Тяжело вам. Вы вынуждены скрывать горе и опекать Тима. Господи, Рон, как бы я хотела помочь! Почему люди умирают?

– Не знаю, – покачал он головой. – Это самый трудный вопрос на свете, да? Мне так и не удалось найти ответ, который удовлетворил бы. Жестоко со стороны Господа дарить нам любимых, создавать нас по образу и подобию своему, чтобы мы могли их любить, а потом отнимать тех, к кому мы привязались. Не мешало бы ему быть к нам более милосердным, как вы считаете? Мы, конечно, все не ангелы, и ему, наверное, кажемся червяками, но большинство из нас стараются как могут, и многие не такие уж плохие люди. За что нам такие страдания? Тяжело, Мэри, страшно тяжело.

Рон прикрыл глаза рукой и заплакал. Мэри беспомощно смотрела на него, сердце сжалось от боли. Если б она могла как-то помочь! Сидеть и смотреть на чужое горе, понимая, что ты совершенно бессилен облегчить душевные муки скорбящего… Врагу не пожелаешь! Рон плакал долго, навзрыд. Судорожные всхлипы, глубокие и пронзительные, казалось, рвались из самой его души. Когда слез у него не осталось, он вытер глаза и высморкался.

– Может, еще чаю выпьете? – предложила Мэри.

На одно призрачное мгновение на губах Рона заиграла улыбка, очень похожая на улыбку Тима.

– Пожалуй, – вздохнул он. – Знаете, Мэри, никогда не думал, что так будет. Может, это потому, что я стар, не знаю. Никогда не думал, что после ухода Эс образуется такая ужасная пустота. Кажется, даже Тим уже не так важен – только она, только то, что я потерял ее. Все не то без моей старушки. Мне не хватает ее брюзжания и ворчания, когда она ругала меня за то, что я засиделся во «Взморье», хлебая пиво, как она выражалась. Мы с Эс были счастливы. И в этом вся беда. С годами прикипаешь друг к другу, становишься как пара старых изношенных сапог, теплых и удобных. И вдруг ничего этого нет! Как будто половину меня отрезали. Наверное, нечто подобное чувствует калека, у которого ампутировали руку или ногу. Он все думает, что она на месте, хочет почесать ее и недоумевает, обнаружив, что чесать-то нечего. Я все время думаю: о, вот это надо бы ей рассказать. А иногда так и хочется ляпнуть: о, эта шутка ей бы понравилась, мы бы вместе вдоволь нахохоталась. Мне очень тяжело, Мэри. Даже не знаю, стоит ли пытаться жить дальше.

– Да, кажется, я вас понимаю, – медленно произнесла Мэри. – Ампутация души…

Рон поставил чашку.

– Мэри, если со мной что-то случится, пожалуйста, позаботьтесь о Тиме, ладно?

Мисс Хортон не стала протестовать, не попыталась объяснить, что он поддался меланхолии и говорит глупости, просто кивнула и сказала:

– Да, конечно, позабочусь. Не волнуйтесь за Тима.

Глава 22

За долгую хмурую зиму, последовавшую после смерти миссис Мелвилл, Тим изменился. Он был похож на тоскующего зверя: ходил взад-вперед, словно что-то искал и никак не мог найти. При виде какого-нибудь неодушевленного предмета его глаза загорались, но быстро гасли, наполняясь разочарованием и растерянностью, словно он ждал чуда и не мог взять в толк, почему оно не произошло. Даже Гарри Маркему со товарищи не удавалось пронять его, в отчаянии сообщил Рон Мэри. Тим каждый день исправно ходил на работу, но бестактные зловредные шутки членов бригады падали на бесплодную почву: он терпеливо сносил их издевки и грубый юмор, – как и все остальное, словно отстранился от реальности, удалился в некий свой мир, который принадлежал ему одному и был надежно огражден от вторжения окружающих.

Дождливыми вечерами, под завывание ветра, бесновавшегося в деревьях вокруг дома, Мэри и Рон вели долгие бесплодные беседы о Тиме. Сам он в это время где-то бродил или уже спал. После смерти Эсме Мэри настояла, чтобы Рон проводил выходные в ее загородном доме: при мысли о том, что они с Тимом уедут, оставив старика сидеть в одиночестве перед холодным камином, у нее сжималось сердце.

Над ними довлел тяжкий груз тягучего уныния. Мэри уже не могла общаться с Тимом как прежде; для Рона утратило значение все, кроме бессодержательности его собственного бытия; что чувствовал Тим, никто не знал. Мэри впервые так близко столкнулась с горем. Больше всего ее угнетала собственная беспомощность, неспособность нормализовать ситуацию: что бы она ни сказала, что бы ни сделала, ничего не менялось.

Рон тоже стал ей небезразличен, потому что был отцом Тима, потому что был одинок и никогда не жаловался. С каждым днем он все больше занимал ее мысли. К концу зимы Мэри заметила, что Рон стал резко сдавать. Порой, когда они вместе сидели на веранде и он, бывало, поднимал к свету руку с набухшими венами, ей казалось, что сквозь покрытую старческими пятнами полупрозрачную кожу просвечивают кости. У него появились первые признаки тремора, его некогда твердый шаг постоянно сбивался, даже на ровном месте. Как бы усиленно Мэри ни пыталась его кормить, Рон неуклонно терял вес, буквально таял у нее на глазах.

Тревога давила на мисс Хортон, словно некая незримая сила. Иногда ей казалось, будто она бредет по безликой равнине, на которой нет ни указателей, ни ориентиров, и только работа с Арчи Джонсоном удерживала ее на грани реальности. В «Констебль Стил энд Майнинг» она могла быть самой собой, могла отвлечься от Рона с Тимом и погрузиться в дела. Работа стала единственной точкой опоры в ее жизни. Теперь Мэри страшилась пятниц и с нетерпением ждала понедельников. Рон с Тимом превратились в кошмарное удушающее бремя, ибо она не знала, как отвратить надвигающиеся несчастья, а беды, она чувствовала, неминуемы.

Как-то весенним субботним утром она сидела на веранде и наблюдала за Тимом. Тот стоял на берегу и смотрел на широкую реку. Что он видел? Выглядывал мать или пытался найти ответы, которые она не сумела ему дать? Больше всего Мэри беспокоило, что в ее отношениях с Тимом появилась трещина, ибо она догадывалась, что в его странной замкнутости есть и ее вина. С той самой ночи, когда Мэри вернулась в коттедж после недельного отсутствия, ее не покидало ощущение, что Тим на нее обижен. На откровенность его вызвать не удавалось, она словно обращалась к кирпичной стене: казалось, Тим не хочет ее слышать. Мэри не оставляла попыток выяснить причину его необычного поведения, пробовала подступиться к нему и так, и эдак, но он отказывался заглатывать даже самую соблазнительную наживку, чуть ли не с презрением отталкивая ее. Правда, внешне это почти никак не выражалось: Тим по-прежнему был учтив, охотно трудился в саду, помогал по дому и ни разу не обмолвился о своем недовольстве. Он просто замкнулся.

На веранду вышел Рон, держа в руках поднос с завтраком. Проследив за взглядом Мэри, прикованным к фигуре Тима, который застыл на берегу словно часовой, Рон вздохнул.

– Выпей чаю, Мэри. Ты ведь ничего не ела на завтрак, милая. – Мистер Мелвилл уже давно обращался к ней на «ты». – А я вчера испек вкусный тминный пирог.

Мэри с трудом отвлеклась от мыслей о Тиме и улыбнулась.

– Боже мой, Рон, да вы за последние месяцы превратились в заправского кулинара.

Он прикусил внезапно задрожавшую губу.

– Эс обожала тминный пирог, это был ее любимый. Я читал в «Геральд», что в Америке едят хлеб с тмином, а вот в пироги тмин не кладут. Уму непостижимо! Что может быть отвратительнее тмина в хлебе? А вот ароматный желтый пирог с тмином – вкуснотища!

– У каждого народа свои традиции, Рон. Американцы, возможно, сказали бы противоположное, прочитав в газетах, что австралийцы никогда не кладут тмин в хлеб, а едят его в пироге. Хотя, если честно, теперь в любой из сиднейских континентальных пекарен можно купить ржаной хлеб с тмином.

– Да что с них взять, с этих новоявленных австралийцев? За ними не заржавеет, – фыркнул он, выражая присущее коренным австралийцам презрение к иммигрантам из Европы. – Впрочем, какая разница? Поешь пирога, Мэри, поешь.

Съев половину отрезанного кусочка, Мэри отставила тарелку.

– Рон, что с ним происходит?

– Черт возьми, Мэри, мы уже сто раз это обсудили, до мельчайших подробностей! – вспылил мистер Мелвилл, затем сокрушенно сжал ее руку. – Прости, милая, я не хотел срываться на тебя. Знаю, ты беспокоишься за Тима. Только потому и спрашиваешь постоянно. Не знаю я, милая, не знаю. Кто бы мог подумать, что после смерти мамы он будет так тосковать? Да еще так долго. Просто сердце разрывается!

– Мое действительно разрывается. Я не знаю, что делать, но делать что-то нужно, и немедля! Он уходит от нас, Рон, все дальше и дальше. И если мы не вернем его в ближайшее время, то потеряем навсегда!

Рон присел на подлокотник кресла и притянул голову Мэри к своей тщедушной груди.

– Мэри, милая, хотел бы я знать, да вот не знаю. И самое страшное, что меня это не заботит так, как раньше. И я ничего не могу с собой поделать. Словно Тим мне больше не сын и мне до него нет дела. Если подумать – кошмар, но у меня на то есть свои причины. Подожди-ка здесь.

Он внезапно встал и ушел в дом, а через пару минут вернулся с папкой под мышкой. Бросил папку на стол рядом с подносом, придвинул стул и сел напротив Мэри. Озадаченная и расстроенная, она подняла на него глаза.

– Здесь все документы, касающиеся Тима, – сказал Рон. – Мое завещание, банковские счета, страховки, ежегодные выплаты. Все документы, подтверждающие, что Тим финансово обеспечен до конца своих дней. – Он отвернулся в сторону пляжа, и Мэри больше не видела его лица. – Я умираю, Мэри, – медленно продолжал Рон. – Не хочу жить и не могу себя заставить. Я как заводная обезьянка – знаешь, есть такие: бьют в барабан и маршируют, сначала быстро, потом все медленней и медленней и, в конце концов, останавливаются. Так вот это я и есть. У меня кончается завод, и с этим ничего не поделаешь. И знаешь, Мэри, я рад! Будь я помоложе, переживал бы уход Эс иначе, но возраст берет свое. После нее осталась огромная пустота, которую ничто и никто не заполнит, даже Тим. Я хочу одного: лежать с ней там, в земле. Мне не дает покоя мысль, что ей, должно быть, холодно и одиноко. По-другому и быть не может, ведь долгие годы она делила со мной супружеское ложе. Как подумаю, что ей там холодно и одиноко!.. Это невыносимо. После ее ухода у меня ничего не осталось, я даже не в силах заставить себя заботиться о Тиме. Вот почему на этой неделе я пошел к своему поверенному и попросил привести в порядок все документы. Я не оставляю тебе ничего, кроме хлопот, но всегда, с самого начала, чувствовал, что ты крепко привязалась к Тиму и без возражений возьмешь на себя все заботы. С моей стороны это эгоизм, но ничего не попишешь. Мэри, я оставляю Тима на тебя, здесь все его бумаги. Возьми их. Я оформил на тебя пожизненную доверенность, которая дает тебе право вести финансовые дела Тима. Не думаю, что Дони будет сильно тебе мешать – ее мужу Тим не нужен, – но на всякий случай я оставил пару писем: одно для Дони, второе – для ее гомика мужа. На работе я сказал, что выхожу на пенсию. Буду сидеть дома и ждать, а на выходные приезжать сюда с Тимом, если ты не возражаешь. В любом случае осталось уже недолго.

– О, Рон, Рон! – всхлипнула Мэри, протягивая к старику руки. Стройная фигура на пляже растворилась в пелене слез.

Они прильнули друг к другу: у каждого была своя боль, – а спустя несколько секунд Мэри осознала, что скорее это Рон утешает ее, а не она его. Объятия старика, по-мужски покровительственные, даровали ей ощущение умиротворения, сострадания и защищенности. Она уткнулась лицом в его дряблую худую шею и закрыла глаза.

Внезапно у нее по спине пробежал холодок, и мисс Хортон в испуге распахнула глаза. В нескольких шагах от них стоял Тим, и впервые за долгие месяцы их дружбы Мэри увидела, что он разгневан. Его трясло от ярости, глаза потемнели; кулаки конвульсивно сжимались и разжимались. Ужаснувшись, Мэри отпрянула от Рона, причем так резко, что тот пошатнулся, хватаясь за один из столбов, поддерживавших крышу веранды. Обернувшись, он увидел Тима. С минуту отец и сын молча смотрели друг на друга, потом Тим повернулся и побежал по тропинке к реке.

– Что с ним такое? – прошептал Рон.

Пораженный, он хотел последовать за сыном, но Мэри вцепилась ему в руку.

– Нет, не надо!

– Мэри, я должен выяснить, что с ним случилось! Что он сделал? Чем он тебя так напугал? Отпусти!

– Не надо, Рон, прошу вас! Я сама схожу за Тимом, а вы побудьте здесь. Пожалуйста! Рон, не спрашивайте ни о чем. Просто позвольте мне самой его найти!

Нехотя Рон согласился.

– Что ж, милая, иди. Ты с ним ладишь, и, возможно, утешение женщины – именно то, что ему сейчас нужно. Если б Эс была жива, я послал бы ее. Ступай.

Мэри торопливо спустилась к берегу, но Тима там не оказалось. Она оглядела пустынный пляж. В последнее время Тим любил уединяться на одной поляне в лесу, и Мэри направилась в сторону леса. Тим был там. Облегченно выдохнув, Мэри устало прислонилась к дереву и стала наблюдать за ним. Его душевные терзания потрясли ее. Каждая линия до боли красивой высокой фигуры безмолвно кричала о страдании, точеный профиль искажала невыносимая му́ка. Оставаться равнодушной к его горю было невозможно. Мэри бесшумно приблизилась к Тиму и тронула за плечо. Он вздрогнул, словно ее пальцы обожгли его.

– Тим, что с тобой? Чем я тебя обидела?

– Ничем, ничем!

– Не скрывай от меня, Тим! Что я сделала не так?

– Ничего! – выкрикнул он.

– Но ведь ты на меня обижен! Уже несколько месяцев. Я это чувствую, но не пойму, что я сделала не так! Скажи!

– Уходи!

– Нет, я никуда не уйду. Не уйду, пока ты не объяснишь, в чем дело! Мы с твоим папой с ума сходим от беспокойства, а ты смотрел на нас с ненавистью. С ненавистью, Тим! – Она встала перед ним и схватила его за плечи.

– Не трогай меня! – Он оттолкнул ее и отвернулся.

– Почему, Тим? Чем я так сильно тебя обидела, что ты не позволяешь прикасаться к тебе?

– Ничем!

– Я тебе не верю! Тим, я никогда не думала, что ты будешь мне лгать, но сейчас ты лжешь! Пожалуйста, объясни, в чем дело, прошу тебя!

– Не могу! – в отчаянии прошептал он.

– Можешь, Тим, можешь! У тебя никогда не было от меня тайн! Тим, пожалуйста, не отталкивай меня, не отгораживайся! У меня сердце разрывается, я вне себя от беспокойства и страха за тебя, потому что не знаю, что делать! – Мисс Хортон заплакала, вытирая слезы ладонью.

– Я не могу, не могу! Я не знаю! Я столько всего чувствую, что не могу думать. Я не понимаю, что все это значит!

Тим резко повернулся к ней. Он выглядел таким возбужденным, агрессивным, что Мэри попятилась. Перед ней стоял сердитый незнакомец, в котором она не находила ни одной привычной черточки.

– Знаю только, что я тебе больше не нравлюсь, и все! Теперь тебе больше нравится папа, а я совсем не нравлюсь! С тех пор как ты познакомилась с папой, я перестал тебе нравиться. Я знал, что так будет, знал! Да и как я могу тебе нравиться больше него, ведь он целый доллар, а я – нет? Мне самому он нравится больше, чем я сам!

– Тим! Тим! Как ты мог такое подумать? – воскликнула Мэри. – Это неправда! Ты мне нравишься так же, как всегда. Ты не переставал мне нравиться ни на минуту! Ты просто не можешь перестать мне нравиться!

– Но я перестал тебе нравиться, когда ты познакомилась с папой!

– Нет, нет, неправда, Тим! Пожалуйста, поверь мне, это не так! Твой папа мне симпатичен, но он никогда не будет мне нравиться больше, чем ты, никогда! Если хочешь знать, твой папа мне нравится главным образом потому, что он твой папа. Он создал тебя. – Она пыталась говорить ровным тоном, надеясь, что Тима это успокоит.

– Это ты лжешь, Мэри! Я чувствую! Мне всегда казалось, что ты считаешь меня взрослым, но теперь я знаю, что это не так. Теперь – нет, нет. Я видел вас с папой! Я больше не нравлюсь тебе. Теперь тебе нравится папа! Ты не возражаешь, чтобы папа обнимал тебя! Я вижу, как ты постоянно обнимаешь и утешаешь его! А мне не позволяешь обнимать тебя, и сама тоже меня не утешаешь! Только одеяло подтыкаешь, и все. А я хочу, чтобы ты обнимала и утешала меня, но ты этого не делаешь. А папу утешаешь! Чем я плох? Почему я больше не нравлюсь тебе? Почему ты переменилась ко мне с тех пор, как папа начал приезжать сюда с нами? Почему я всегда остаюсь в стороне? Я точно знаю, что я тебе не нравлюсь! Тебе папа нравится!

Мэри оцепенела. Она хотела откликнуться на этот исступленный крик, молящий о любви, но была слишком ошеломлена. Тим ревновал! Ревновал неистово, предъявляя на нее права! В отце он видел соперника. Однако то была ревность не ребенка, а мужчины – первобытного самца-собственника. Никакие увещевания не шли на ум; она не знала, что сказать.

Застыв, они настороженно смотрели друг на друга. Чувствуя, что едва держится на трясущихся ногах, Мэри опустилась на пенек, не отрывая глаз от лица Тима.

– Тим, – неуверенно начала она, стараясь крайне осторожно подбирать слова, – Тим, ты знаешь, что я никогда не лгала тебе. Никогда! Я не смогла бы лгать тебе, ты мне слишком дорог. То, что сейчас тебе скажу, я не смогла бы сказать ребенку. Это можно сказать только взрослому человеку. Ты утверждаешь, что во всех отношениях взрослый человек, а раз так, значит, будь добр, все трудности и тяготы, с которыми сопряжена жизнь взрослого, воспринимай как настоящий мужчина. Я не могу тебе понятно объяснить, почему твоему папе позволяю меня обнимать, а тебе – нет, но это не потому, что ты ребенок, а потому, что он старик. Как видишь, ты понял все наоборот. Тим, ты должен быть готов принять еще один такой же удар, как смерть мамы, и должен быть сильным. Ты уже достаточно взрослый, чтобы хранить секреты, а то, что я тебе сейчас скажу, это секрет, который нужно скрывать от других, особенно от папы. Он никогда не должен узнать, что я тебе это рассказала. Помнишь, как-то раз я объясняла тебе, почему люди умирают. Они становятся слишком старыми и устают от жизни. Силы у них иссякают, как у часов, которые забыли завести, и сердца перестают биться. Иногда происходит какое-то событие, из-за которого человек начинает чахнуть быстрее. Это и случилось с твоим папой. После смерти твоей мамы он стал быстро угасать, без нее он с каждым днем все больше и больше устает от жизни.

Тим по-прежнему дрожал, но Мэри не знала, последствия ли это вспышки ярости или реакция на ее слова.

– Тим, я знаю, что ты ужасно тоскуешь по маме, – продолжила она, – но тоска папы несравнима с твоей, потому что ты молод, а он стар. Твой папа хочет умереть, хочет лечь в землю возле твоей мамы и спать с ней рядом, как они спали вместе каждую ночь, когда она была жива. Он хочет снова быть с ней. Они принадлежат друг другу, понимаешь? Там, на веранде, он сказал мне, что чувствует приближение смерти. Он больше не хочет ни ходить, ни разговаривать, потому что стар и не может жить без твоей мамы. Вот почему я обнимала его. Я была опечалена и плакала от жалости к нему. На самом деле это твой папа меня утешал, а не я – его. Ты все неверно истолковал.

Тим заплакал, и Мэри повелительно подняла руку.

– Нет, Тим, не надо плакать! Теперь ты должен быть очень храбрым и сильным. Не показывай папе, что ты плакал. Я знаю, что уделяю ему много времени, которое, ты считаешь, по праву принадлежит тебе, но его дни на исходе, а у тебя впереди целая жизнь! Разве я поступаю неправильно, стараясь подарить твоему папе немного счастья, чтобы скрасить его последние деньки? Подари ему эти счастливые дни, Тим, не будь эгоистом! Ему так одиноко! Милый, он ужасно тоскует по твоей маме, тоскует так же, как тосковала бы по тебе я, если бы ты умер. Для него свет погас.

Тим не умел контролировать эмоции, и теперь на его лице отражалась целая гамма чувств. Было очевидно, что многое он понял. Тим хорошо усваивал информацию, если она была выражена знакомыми ему словами. Возможно, какие-то нюансы ускользали от него, но общий смысл он постигал.

Мэри устало вздохнула.

– Мне тоже все эти месяцы было нелегко, ведь прежде я заботилась только о тебе, а теперь вас двое. Сколько раз я мечтала о том, чтобы снова быть только с тобой, но когда ловила себя на этой мысли, мне становилось стыдно, Тим. Видишь ли, жизнь не всегда складывается так, как нам хочется. В жизни редко бывает все идеально, и мы просто должны научиться мириться с этим. Сейчас мы в первую очередь обязаны думать о твоем папе. Ты ведь знаешь, какой он хороший, добрый человек, и справедливости ради ты должен признать, что он никогда не относился к тебе как к ребенку, верно? Он научил тебя самостоятельности, любил проводить с тобой время во «Взморье». Он всегда был тебе самым лучшим и верным другом, но при этом у него была и своя жизнь, и вовсе не потому, что он эгоист. Он всегда думал о тебе, о маме и Дони, и мысли о вас согревали и утешали его, наполняли смыслом его жизнь. Тебе очень повезло, Тим, что у тебя такой отец. Ты не думаешь, что мы должны возместить ему хоть немного того, что он щедро дарил тебе все эти годы? Тим, я хочу, чтобы с этой минуты ты по-доброму относился к своему отцу. Ты не должен волновать его, замыкаясь в себе, как делал в последнее время. И не должен показывать ему, что тебе известно все, что я сейчас объяснила. Я хочу, чтобы в присутствии папы ты пел, болтал, смеялся, словно счастлив, по-настоящему счастлив. Я знаю, это трудно понять, но я готова объяснять снова и снова, пока ты не поймешь.

В глазах Тима одновременно отразились горе и радость, а потом они потускнели и он уткнулся лицом ей в колени. Мисс Хортон гладила его по волосам и тихо с ним разговаривала.

Наконец он поднял голову и попытался улыбнуться. Не получилось. Тим выглядел растерянным, в глазах затаилась печаль. Морщинка на левой щеке прорезалась глубже. Грустный клоун, отвергнутый влюбленный, кукушонок в гнезде жаворонка.

– Ох, Тим, не смотри на меня так! – взмолилась Мэри.

– На работе меня называют тупицей, – заговорил он, – но если я очень стараюсь думать, у меня это немного получается. Мэри, с тех пор как мама умерла, я все пытался придумать, как показать тебе, что ты мне очень нравишься, ведь я думал, что папа тебе нравится больше, чем я. Я не понимаю, что ты со мной делаешь, я только это чувствую, а объяснить не могу, потому что не знаю нужных слов. Я не могу найти правильные слова… Но в фильмах, которые показывают по телевизору, я видел, что мужчина обнимает девушку, а потом ее целует, и она сразу догадывается, что она ему очень нравится. Мэри, ты мне нравишься! Ты нравилась мне даже тогда, когда я думал, что я тебе больше не нравлюсь. Ты мне нравишься, нравишься!

Он заставил ее встать, неумело обнял и прижал к себе, да так крепко, что Мэри запрокинула голову, хватая ртом воздух, и потом прижался щекой к ее щеке, пытаясь дотянуться до губ. Застигнутая врасплох, Мэри отчаянно сопротивлялась, силясь высвободиться из его объятий, а потом дух борьбы угас, осталось только ощущение близости красивого молодого тела и прикосновения неуклюжих губ. Столь же неопытная, как и он, Мэри почувствовала, что Тим нуждается в помощи и ободрении. Она не могла обмануть его ожидания и считала, что не вправе отвергнуть, унизить Тима, растоптав его гордость. Тим чуть ослабил объятия, и она, высвободив руки, стала гладить его лоб, закрытые глаза, окаймленные шелковистыми ресницами, впалые щеки. Он целовал ее в соответствии со своими представлениями о поцелуе, то есть просто прижимался к ней сомкнутыми губами, но это его не удовлетворяло. Мэри нежно надавила на его нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот, и, зарывшись пальцами в волосы, притянула его голову к себе. На этот раз Тим остался доволен, и его восторг передался ей.

Прежде Мэри случалось обнимать Тима, но как ребенка, а теперь он открылся ей как мужчина, и Мэри Хортон пребывала в благоговейном трепете – утопая в его объятиях, ощущая прикосновение его губ, гладя мускулистую гладкую грудь. Ладонь Тима проникла под ворот платья и обхватила ее голое плечо.

– Мэри! Тим! Мэри! Тим! Вы где? Слышите меня? Это Рон! Отзовитесь!

Мэри вырвалась из объятий Тима и, схватив его за руку, потащила под сень деревьев. Они бросились бежать и остановились лишь тогда, когда голос Рона растворился вдали. Сердце Мэри колотилось так сильно, что ей едва удавалось перевести дух. На мгновение она подумала, что сейчас потеряет сознание. Тяжело дыша, она прильнула к Тиму, а когда почувствовала себя лучше, смущенно отстранилась и сказала:

– Перед тобой глупая старая дура.

На губах Тима играла прежняя восхитительная улыбка, но в выражении лица появилось нечто новое – некая зачарованность, изумление, словно он увидел ее в новом свете. Мэри будто окатили холодной водой. Она схватилась за голову, пытаясь понять, как это произошло. Как теперь разрешить ситуацию и вернуть все на круги своя, не задев чувств Тима?

– Тим, нам не следовало этого делать, – произнесла она медленно.

– Почему? – Его лицо светилось счастьем. – Мэри, я не знал, что так бывает! Мне понравилось! Это еще лучше, чем когда ты обнимаешь или утешаешь меня!

Она неистово замотала головой.

– Все равно, Тим, мы не должны были так поступать! Есть вещи, которые нам делать нельзя, в том числе и это. Плохо, что нам понравилось. Это не должно повториться, и вовсе не потому, что мне понравилось меньше, чем тебе, а потому, что это непозволительно. Поверь мне, Тим, это непозволительно! Я несу ответственность за тебя, я должна заботиться о тебе так, как того хотели бы твои родители, а значит, мы не можем целоваться. Не можем.

– Но почему, Мэри? Что в этом плохого? Мне так понравилось! – Радость на его лице сменилась непониманием.

– Само по себе это не преступление, Тим. Но нам с тобой это делать запрещено. Это грех. Ты знаешь, что такое грех?

– Конечно! Это когда ты делаешь то, что не нравится Господу.

– Так вот, Господь против того, чтобы мы целовались.

– А почему Господь против? Мэри, мне еще никогда не было так хорошо! Мне даже казалось, что я целый доллар! Почему Господь должен возражать? Это же несправедливо, несправедливо!

– Да, Тим, несправедливо, – вздохнула Мэри. – Но порой нам трудно понять Божий промысл. Есть много глупых правил, которые мы обязаны соблюдать, не совсем понимая, зачем они нужны, ведь так?

– Да, наверное, – уныло согласился Тим.

– Когда речь идет о Божьем промысле, мы все не стоим целого доллара – ни ты, ни я, ни твой папа, ни премьер-министр Австралии, ни королева. Ты уж поверь мне, Тим! – принялась уговаривать его Мэри. – Ты должен мне поверить, Тим. Если не поверишь, мы больше не сможем быть друзьями, нам придется расстаться. Мы с тобой не вправе обниматься и целоваться, это грех в глазах Господа. Я в матери тебе гожусь, Тим!

– Ну и что?

– Тим, Господь против того, чтобы мы с тобой обнимались и целовались, потому что между нами большая разница в возрасте и в умственном развитии, вот и все. Ты мне нравишься, ты мне нравишься больше всех на свете, но я не могу обнимать и целовать тебя. Это непозволительно. Если ты снова попытаешься поцеловать меня, Господь потребует, чтобы я перестала видеться с тобой, а я не хочу с тобой расставаться.

Опечаленный, он поразмыслил над ее словами и обреченно кивнул.

– Ладно, Мэри. Мне это очень понравилось, но лучше уж я буду всегда видеться с тобой, чем поцелую тебя и потом мы расстанемся.

Она довольно хлопнула в ладоши.

– Умница, Тим, я так горжусь тобой! Это слова настоящего разумного мужчины. Я очень тобой горжусь.

Он засмеялся.

– Я все равно считаю, что это нечестно, но мне нравится, когда ты гордишься мной.

– Теперь, когда ты все узнал, ты стал счастливее?

– Намного счастливее! – Тим сел под деревом и похлопал по земле. – Садись, Мэри. Обещаю, я не стану целовать тебя.

Она устроилась рядом и, взяв за руку, с любовью переплела его пальцы со своими.

– Только так мы можем прикасаться друг к другу, Тим. Я знаю, что ты не станешь меня целовать. Я не боюсь, что ты нарушишь свое слово. Но ты должен пообещать мне кое-что еще.

– Что? – Свободной рукой он сорвал несколько травинок.

– То, что произошло – я имею в виду поцелуй, – должно остаться в тайне. Пусть это будет наш маленький секрет. Тим, мы никому и никогда не должны рассказывать об этом.

– Ладно, – послушно согласился он, снова становясь ребенком. Его распахнутые синие глаза лучились любовью.

Мэри охватила злость. Тим был абсолютно прав: это несправедливо, во всех отношениях.

– Мэри, вот ты говорила про папу. Что он хочет спать с мамой в земле. Я понимаю, что ты имела в виду. Если бы ты умерла, я тоже захотел бы умереть. Мне не хотелось бы ходить, разговаривать, смеяться и плакать, честное слово. Я хотел бы быть с тобой, в земле. Без папы здесь будет плохо, но я понимаю, почему он хочет умереть.

Она приложила его руку к своей щеке.

– Всегда легче понять человека, если ставишь себя на его место, правда? Так, я слышу, папа нас зовет. Как по-твоему, ты сможешь удержаться от слез, разговаривая с ним?

Тим невозмутимо кивнул.

– Да, не волнуйся. Папа мне очень нравится. После тебя он мне больше всех нравится, но он ведь маме принадлежит, да? А я принадлежу тебе, поэтому сейчас я не так сильно обеспокоен. Теперь я принадлежу тебе. Если ты просто принадлежишь кому-то, это ведь не грех, да, Мэри?

– Нет, Тим, не грех, – покачала она головой.

Голос Рона приближался. Мэри откликнулась и встала, ожидая, когда он подойдет.

– Мэри? – Тим все еще сидел на земле и смотрел на нее так, словно открылась некая истина. – Знаешь, что мне пришло в голову? Помнишь тот день, когда мама умерла и ты приехала к нам, чтобы забрать меня?

– Да, конечно.

– Дони тогда на тебя сильно ругалась, наговорила столько гадостей, а я никак не мог понять, чем же она так расстроена. Я пытался, пытался понять, но не мог взять в толк, чем она так сильно рассержена. Когда она кричала на тебя, мне было так стыдно, потому что я думал, что мы совершили нечто ужасное. А теперь, кажется, понял! Дони подумала, что мы целовались?

– Ну да, примерно.

– О! – Тим поразмыслил с минуту. – Тогда я верю тебе, Мэри. Я верю, что нам не дозволено целоваться. Раньше я Дони такой никогда не видел, и с тех пор она очень неприветлива с папой и со мной. Однажды они с папой сильно поругались из-за того, что я остаюсь у тебя, и теперь она вообще нас не навещает. Поэтому я верю, что это грех. Должно быть, это действительно грех, иначе Дони не стала бы так сердиться. Но почему она думает, что мы целовались все время? Мэри, она же должна понимать, что ты не можешь этого допустить. Ты никогда не позволишь нам сделать что-то плохое.

– Согласна, Дони должна это понимать, но порой люди, когда слишком расстроены, не способны рассуждать здраво. Да и Дони не знает меня так хорошо, как ты и твой папа.

Тим внимательно посмотрел на нее.

– Но папа встал на твою сторону, а ведь он тогда тоже тебя совсем не знал.

Из-за деревьев вышел запыхавшийся Рон.

– Мэри, милая, все хорошо?

Она улыбнулась, подмигнув Тиму.

– Да, Рон, все в полном порядке. Мы с Тимом поговорили и во всем разобрались. Уверяю вас, никаких проблем. Просто вышло маленькое недоразумение.

Глава 23

Но проблемы никуда не делись. Спящая собака была разбужена. Мэри даже была рада, что Рон угасает. Будь он, как прежде, крепок здоровьем и духом, мгновенно заметил бы произошедшую в сыне перемену, а так его вполне устраивало, что черные тучи в их отношениях рассеялись. Большего он и не желал. Одна лишь Мэри понимала, что Тим страдает. Раз десять за день она ловила на себе его жадный сердитый взгляд, а он, заметив, что она на него смотрит, тотчас же покидал комнату с виноватым видом.

«Почему все непременно должно меняться? – спрашивала она себя. – Почему что-то идеальное не всегда может оставаться таким?» – «Потому что все мы люди, все несовершенны, – отвечал ей голос разума. – И то, что с нами произошло однажды, случится вновь, только в другой форме и с другим содержанием». О том, чтобы вернуться на начальный этап их дружбы, не могло быть и речи. Значит, у них всего два варианта: двигаться вперед или оставить все как есть. Но ни то ни другое, похоже, было невозможно. Если бы Тим не был умственно отсталым, она попыталась бы поговорить с ним еще раз, а так его это только обескуражит и сделает еще более несчастным. Положение безвыходное, заключила Мэри, в раздражении тряхнув головой.

Поначалу она думала обратиться за советом к Арчи Джонсону, но отказалась от этой идеи. Арчи – человек отзывчивый и большого ума, но никогда не поймет всех нюансов сложившейся ситуации. Эмили Паркер? Милая старушка. Она с самого начала с живым интересом следила за развитием отношений между Мэри и Тимом, но что-то мешало Мэри поделиться своими проблемами с этим румяным воплощением матриархального мещанства. В итоге она позвонила Джону Мартинсону, учителю психически неполноценных детей. Он сразу вспомнил ее.

– Я часто думал о вас. Как дела, мисс Хортон?

– Не очень хорошо, мистер Мартинсон. Мне нужно с кем-то посоветоваться, и я подумала, что вы единственный человек, к которому я могу обратиться. Простите, ради бога, что взваливаю на вас свои проблемы, но я просто не знаю, как быть, мне необходима помощь специалиста. Вы позволите привести к вам Тима?

– Разумеется. Завтра вечером у меня дома вам удобно?

Мэри записала адрес и позвонила Рону.

– Добрый день, милая. Что стряслось?

– Да в общем-то ничего. Хотела попросить, чтобы вы отпустили со мной Тима завтра вечером на встречу с одним человеком.

– Почему бы нет? А что за человек?

– Учитель детей с задержкой психического развития. Я подумала, что он мог бы оценить состояние Тима и подсказать нам, как проводить его обучение.

– Мэри, делай как считаешь нужным. До завтра.

– Отлично. Кстати, я буду признательна, если вы не станете обсуждать этот визит с Тимом. Будет лучше, если он встретится с учителем без подготовки.

– Не волнуйся. До свидания, Мэри.

Джон Мартинсон жил неподалеку от своей школы в Пенрите, городе-спутнике Сиднея, раскинувшемся у подножия Голубых гор. Тим привык путешествовать на север, и поездка в другом направлении вызвала у него живой интерес. Большая Западная автострада чем-то напоминала почтовый тракт, и он, приклеившись носом к стеклу, считал ярко освещенные автосалоны, круглосуточные закусочные и автокинотеатры.

Дом Мартинсонов, большой, но непритязательный, был облицован плитами светло-розового цвета. В нем звенел пронзительный детский смех.

– Проходите на заднюю веранду, – сказал Джон Мартинсон, открыв дверь. – Я устроил там свой кабинет, и нам никто не помешает.

Мистер Мартинсон разглядывал Тима с любопытством и откровенным восхищением. Он угостил Тима пивом и завязал с ним непринужденный разговор. Тиму учитель понравился, он сразу расслабился и, не подозревая, что его прощупывает специалист, охотно стал рассказывать про загородный дом с садом и про свою работу в бригаде Гарри Маркема.

– Тим, тебе нравятся вестерны? – спросил его Джон.

– Да, я их обожаю!

– Мне с мисс Хортон нужно кое-что обсудить. Думаю, тебе будет скучно слушать нас. Иди-ка лучше в дом, к моим детям. Через несколько минут по телевизору начнут показывать очень интересный вестерн.

Тим с радостью согласился, и вскоре из гостиной уже доносился его смех.

– Не волнуйтесь, мисс Хортон. Моя семья привычна к таким людям, как Тим.

– Я не волнуюсь.

– Так что вас угнетает, Мэри? Вы позволите обращаться к вам по имени?

– Да, конечно.

– Замечательно! А вы зовите меня Джон. Кстати, теперь я понимаю, что вы имели в виду, когда говорили, что Тим красив как греческий бог. Мне кажется, более красивого мужчины я не видел, даже в кино. – Он рассмеялся, оглядев свою тощую фигуру. – Рядом с ним я чувствую себя каким-то дохляком.

– Я думала, вы скажете: какая жалость, что такой красивый парень обделен умом.

– С какой стати? – удивился Мартинсон. – Мы все рождаемся с достоинствами и недостатками. Не спорю: Тим внешне великолепен – и фигурой, и лицом. Но вам не кажется, что его поразительная красота в большей степени исходит от его души?

– Да, – с благодарностью подтвердила Мэри. Джон Мартинсон зрил прямо в корень. Правильно, что она обратилась к нему.

– Он славный парень, это сразу видно. Таких нечасто встретишь… Хотите, чтобы я показал его специалистам?

– Нет, я пришла не за этим. Понимаете, в силу обстоятельств я оказалась в весьма затруднительном положении, и не знаю, как лучше поступить. Это ужасно, потому что, какое бы решение я ни приняла, Тим пострадает и, возможно, очень сильно.

Учитель неотрывно смотрел ей в лицо.

– Печально. Что же случилось?

– Все началось девять месяцев назад, когда умерла его мать. Не помню, говорила ли я вам, что ей было семьдесят лет. Рон, отец Тима, того же возраста.

– Понимаю. Тим тоскует по ней?

– Да нет, не очень. По ней очень сильно тоскует отец Тима. Не думаю, что он надолго ее переживет. Рон – чудесный человек, но после смерти жены ему белый свет не мил. Он угасает на глазах, а на днях сам сказал мне, что его дни сочтены.

– И когда он умрет, Тим останется один.

– Да.

– Тим о чем-нибудь догадывается?

– Мне пришлось ему сказать. Он отреагировал спокойно.

– Материально он обеспечен?

– Вполне. Родители оформили на него страховку и открыли счет в банке, так что он никогда не будет нуждаться в деньгах.

– И какова во всем этом ваша роль, Мэри?

– Рон… отец Тима… попросил, чтобы после его смерти я взяла на себя заботу о Тиме, и я пообещала.

– Вы сознаете, какая на вас ляжет ответственность?

– Разумеется. Но возникли непредвиденные сложности. – Мэри посмотрела на свои руки. – Джон, как я могу забрать Тима к себе?

– Вы имеете в виду, что скажут люди?

– Отчасти. Хотя, если бы речь шла только об этом, я была бы готова нести ответственность. Усыновить Тима я не могу, он уже давно совершеннолетний. Рон оформил на меня доверенность для ведения всех дел в интересах Тима, но я далеко не бедна, его деньги мне не нужны.

– Тогда в чем дело?

– Тим всегда был очень привязан ко мне. Не знаю почему. Это странно… Я понравилась ему с самой первой встречи, словно он увидел во мне нечто такое, чего я сама в себе не могла разглядеть. Мы знакомы почти два года… Первое время все было просто: мы дружили. Потом, когда умерла его мать, я приехала к ним домой, познакомилась с его семьей, и сестра Тима Дони – очень умная девушка и искренне предана Тиму – бросила мне в лицо ужасные и абсолютно несправедливые обвинения. Заявила, будто я любовница Тима и, пользуясь тем, что он слабоумный, развращаю его.

– Понимаю. Вы, очевидно, были шокированы?

– Да. Я пришла в ужас, потому что в словах Дони не было ни доли правды. Тим присутствовал при этом, но, к счастью, не понял, о чем она вела речь. Тем не менее по ее милости чистота наших отношений была запятнана – в моем восприятии и, как следствие, в его. Я сгорала от стыда. Отец Тима тоже присутствовал, но принял мою сторону. Удивительно, да? Он не поверил ни единому слову дочери, так что, казалось бы, на мою дружбу с Тимом это никак не должно было повлиять. Но повлияло. Я вдруг поняла, что при общении с Тимом мне все труднее сохранять непринужденность. К тому же, жалея Рона, я предложила ему проводить выходные с нами за городом. Так продолжалось почти полгода, и Тим за это время изменился: стал молчалив, замкнут, отказывался общаться с нами. Мы с Роном с ума сходили от беспокойства. Однажды между мной и Тимом произошла неприятная сцена, и все прояснилось. Тим приревновал меня к отцу: думал, что Рон занял его место в моем сердце, – поэтому мне и пришлось объяснить ему, что его отец умирает.

– И что дальше? – подался вперед всем телом Джон Мартинсон, пристально наблюдая за ней, заметив, что она колеблется.

Как ни странно, его пытливый интерес придал ей смелости.

– Тим был вне себя от радости, когда понял, что мои чувства к нему не изменились, что он по-прежнему мне нравится. «Нравишься» – его особенное слово. Он скажет, что любит торт, вестерны, пудинг с вареньем, но, говоря о людях, к которым привязан, Тим всегда употребляет слово «нравишься», а не «люблю». Удивительно, да? Его разум столь чист и прямолинеен, что он в буквальном смысле истолковывает эти слова. Он заметил, как люди, говоря о каких-то лакомствах или удовольствиях, употребляют слово «люблю», а говоря о каком-то человеке – «нравится». И он, естественно, говорит так же. Кстати, в чем-то он прав.

Чтобы унять дрожь в руках, Мэри сжала ладони.

– Думая, что я отдала предпочтение Рону, Тим, видимо, пребывал в сильном смятении – не знал, как доказать мне, что его чувства искренни и неизменны. Подсказку он нашел в фильмах, где мужчина, доказывая понравившейся женщине свое расположение, непременно ее целует. Вне сомнения, Тим также заметил, что такое действие обычно приводит к счастливому финалу. – Мэри чуть поежилась. – Я сама во всем виновата. Будь я немного бдительнее, это можно было бы предотвратить. Вот дура! Когда Тим обвинил меня в том, что я променяла его на Рона, и все в таком духе, мне пришлось объяснить, почему я уделяю Рону так много внимания. Узнав, что отец умирает, Тим разволновался. Впрочем, мы оба были взволнованы и очень расстроены. Постепенно он свыкся с мыслью о скорой кончине отца и тогда вспомнил, что по-прежнему нравится мне больше, чем Рон. Он стремительно приблизился ко мне и обнял. Я слишком поздно сообразила, что он задумал. – Мэри с мольбой посмотрела на Джона Мартинсона. – Я не знала, как быть, но у меня не хватило духу оттолкнуть его и тем самым унизить.

– Мэри, я вас очень хорошо понимаю, – мягко произнес Мартинсон. – И вы ответили на его порыв?

Она покраснела от смущения, но продолжила спокойно:

– Да. Я сочла, что при сложившихся обстоятельствах гораздо важнее не оттолкнуть его, а уберечь от боли, которую испытывает отвергнутый человек. Кроме того, я… я сама слишком увлеклась и ничего не могла с собой поделать. Тим поцеловал меня, но, к счастью, дальше этого дело не зашло, поскольку мы услышали, что Рон зовет нас. Я получила хороший предлог, чтобы отстраниться от него.

– Как Тим отреагировал на поцелуй?

– Не совсем так, как я представляла. Ему это очень понравилось, взволновало его. С тех пор, могу точно сказать, он смотрит на меня иначе, ему хочется еще раз испытать это новое ощущение. Я объяснила, что это плохо, что это запрещено, многим дозволено, но нам – нет. И в принципе он понял, что нам с ним нельзя целоваться, и вел себя соответствующе. Этого больше не повторялось и впредь не повторится.

Внезапно из гостиной послышался пронзительный смех. Мэри испуганно вздрогнула, мысли ее мгновенно спутались. Белая как полотно, она теребила ремешок своей сумочки.

– Продолжайте, – подбодрил ее Мартинсон. – Этого больше не повторялось и впредь не повторится.

– Полагаю, для Тима словно открылась дверь в совершенно новый прекрасный мир, но войти туда он не может. Мне до боли жалко Тима, но я бессильна его исцелить. Я – причина его несчастья. Он больше не будет пытаться меня поцеловать, но и забыть тот поцелуй не сможет. Рон держал его в неведении относительно физической природы отношений между мужчиной и женщиной, Тим ничего об этом не слышал, не знал, а значит, не мог и желать. Теперь он почувствовал вкус, и это желание гложет его нещадно.

– Разумеется, – вздохнул Мартинсон. – Это было неизбежно, Мэри.

Стыдясь посмотреть учителю в глаза, она остановила взгляд на паучке, ползущем по стене.

– Естественно, я не могла рассказать Рону о случившемся, но все изменилось. Как я могу забрать к себе Тима после смерти его отца? Я уверена: если бы Рон знал о случившемся, то никогда не попросил бы меня. Теперь я не могу взять Тима, меня это сводит с ума! Пока я справляюсь. Мы видимся два дня в неделю, к тому же с нами Рон. Но разве нам с Тимом удастся сохранять дистанцию, если мы будем жить постоянно под одной крышей? Джон, я просто не знаю, как поступить! Будь хотя бы шанс, что Тим сумеет забыть, тогда другое дело – я нашла бы в себе силы. Но я знаю, что он не забудет, и, когда ловлю на себе его взгляд… Понимаете, Тим не дурачок, он помнит события, которые произвели на него впечатление. Каждый раз при виде меня он вспоминает о поцелуе, а скрывать это у него не хватает ума. Он сердится, страдает, возмущается. И пусть он понимает, что делать этого нельзя, суть причины осмыслить не может.

– Мэри, вы нашли какой-нибудь выход?

– Не совсем. Может быть, есть какой-то интернат для таких людей, как Тим, куда их помещают, когда они остаются одни, без родных? Если б он жил в таком месте, на выходные я по-прежнему бы его забирала. На это у меня хватило бы сил.

– Может, еще какие-то идеи?

– Прервать с Тимом всякое общение, но разве я могу на это пойти? Если отдать его под опеку Дони, ему это все равно не поможет… Наверное, я веду себя как эгоистка, но действительно ли я так много значу для Тима, как мне кажется, или это самообман? Возможно, он забудет меня после того, как переселится в дом Дони и ее мужа, но как представлю их жизнь, когда они поймут, на что себя обрекли! У Дони много других более важных обязанностей, и она, в отличие от меня, не сможет всю себя посвятить Тиму!

– А знаете, есть ведь и другой вариант.

– Какой? – С надеждой во взоре Мэри подалась вперед. – Вы не представляете, как я ждала от вас этих слов!

– Почему бы вам не выйти за Тима замуж?

У мисс Хортон вытянулось лицо. Она до того была огорошена, что некоторое время молчала.

– Вы шутите! – произнесла она наконец.

Кресло внезапно стало жестким и тесным. Мэри встала, прошлась по комнате и снова повернулась к Мартинсону.

– Вы шутите? – жалобно повторила она с вопросительной интонацией.

Мистер Мартинсон принялся набивать курительную трубку, медленно и тщательно утрамбовывая табак, словно это занятие помогало ему сосредоточиться и сохранять спокойствие.

– Нет, Мэри, я не шучу. Это единственно разумное решение.

– Разумное решение? Господи помилуй, Джон! Это вовсе не решение. Вы предлагаете мне заключить брачный союз с умственно отсталым юношей, которому я в матери гожусь? Это же преступление!

– Чушь собачья! – Он сердито пыхнул трубкой, зубами вгрызаясь в мундштук. – Проявите благоразумие, женщина! Что еще вам остается, как не вступить с ним в брак? Я могу понять, почему вы сами об этом не подумали, но теперь было бы непростительно отмести эту идею! Это преступление, выражаясь вашими же словами! Выходите за него замуж, Мэри Хортон, выходите за него!

– Ни в коем случае! – воскликнула она гневно.

– В чем дело? Боитесь, что люди осудят?

– Вы знаете, что нет! Но выйти замуж за Тима я не могу! Идея просто идиотская!

– Вздор! Можете.

– Нет, не могу! Я ему в матери гожусь. Я – унылая некрасивая старая дева, совершенно не пара Тиму!

Джон Мартинсон подошел к ней, взял за плечи и встряхнул так, что у Мэри закружилась голова.

– А теперь послушайте меня, мисс Мэри Хортон! Если вы ему не пара, то и он вам тоже! Что вами движет? Благородное самопожертвование? Не выношу благородства, из-за него все только несчастны. Я вполне серьезно сказал, что вы должны выйти за него! Хотите знать почему?

– Разумеется!

– Потому что вы жить не можете друг без друга! Господи помилуй, да ведь за милю видно, что вы без ума от него, а он – от вас! Вас связывает не платоническая дружба, и таковой она никогда не была! Что будет, если вы прекратите общение с Тимом? Вы прекрасно понимаете, что Тим отца и на полгода не переживет, а вы превратитесь в тень, обречете себя на годы тоскливого беспросветного существования и до конца жизни по тысяче раз в день будете молить о смерти. Что касается интерната, очередь в такие учреждения на многие годы вперед. Тим просто не доживет до того времени. Вы этого хотите – убить его?

– Нет, нет! – Мэри схватила носовой платок.

– Послушайте меня! Перестаньте думать о себе как об унылой некрасивой старой деве, даже если вы такая и есть. Никто не может объяснить, что один человек находит в другом. Что же касается вас, вы даже сомневаться не смейте. Что бы вы о себе ни думали, в глазах Тима вы совершенно другая – красивая и желанная. Вы сказали, что он видит в вас нечто такое, что вы сами в себе не замечаете. Будьте благодарны за это! Зачем отказываться от своего счастья в порыве самопожертвования или гордости? Это совершенно бессмысленная жертва! Думаете, Тим изменится, устанет от вас? Вы же взрослая женщина! Это вам не утонченный светский красавчик, умудренный жизненным опытом. Перед вами несчастное глупое существо, бесхитростное и преданное, как собака! О, вам не нравится, что я называю вещи своими именами? Так сейчас не время для красивых слов и иллюзий, Мэри Хортон. Сейчас важна только правда – голая, без прикрас, какой она бывает. Мне неинтересно, почему Тим воспылал к вам любовью. Для меня важен сам факт. Он любит вас, и этим все сказано. Он вас любит! Пусть это кажется парадоксальным, невероятным, необъяснимым, но он любит вас. Почему? Мне это так же непонятно, как и вам, но это неопровержимый факт. И, скажите на милость, что с вами такое? Как вам вообще пришла мысль отвергнуть его любовь?

– Вы не понимаете! – заплакала Мэри, спрятав лицо в ладонях.

– Я понимаю лучше, чем вам кажется, – возразил Мартинсон уже более мягким тоном. – По какой-то причине из всех, кого знает, свое сердце он отдал вам. Тим полюбил вас, полюбил каждой клеточкой своего существа, и будет любить всегда. Он никогда не устанет от вас, вы никогда ему не надоедите, и через десять лет он не променяет вас на более молодую и симпатичную женщину. За вашими деньгами он охотится не больше, чем его отец. Красотой вы не блещете – значит, вам ее не потерять, верно? К тому же его красоты хватит на вас обоих.

Мэри подняла голову, силясь улыбнуться.

– Вы на редкость откровенны.

– Иначе нельзя. Но ведь это только часть правды, не так ли? Не говорите, что вы никогда не признавались себе в том, что любите Тима так же сильно, как он любит вас.

– Конечно, признавалась, – нехотя подтвердила Мэри.

– Когда? Не так давно?

– Давно, еще до смерти его матери. Как-то вечером Тим сказал мне, что я похожа на святую Терезу с «его картинки». От этих слов у меня почему-то земля ушла из-под ног. Я полюбила его с первого взгляда, но призналась себе в этом только тогда.

– А есть вероятность, что вы когда-нибудь устанете от него?

– Устать от Тима? Нет, что вы!

– Тогда что мешает вам выйти за него замуж?

– Я в матери ему гожусь, к тому же он так прекрасен.

– Мэри, это не аргумент. Все эти внешние приличия – полный бред, я даже спорить не хочу на эту тему. Что касается разницы в возрасте, думаю, это стоит обсудить. Вы ему не мать, Мэри! Вы не чувствуете себя его матерью, и он вас матерью не считает. Видите ли, ваша ситуация необычная, поскольку речь идет не просто о мужчине и женщине, чья разница в возрасте позволяет усомниться в подлинности их чувств друг к другу. Вы с Тимом – уникальный случай в истории человечества. Я не имею в виду, что никогда прежде старая дева сорока пяти лет не выходила замуж за юношу, который годится ей в сыновья, да еще и умственно отсталого. Я хочу сказать, что вы совершенно необыкновенная пара, с любой точки зрения, и вам следует признать эту уникальность. Вас не связывает ничего, кроме взаимной любви, верно? У вас разница в возрасте, в уровне интеллекта, в материальном и социальном положении, в происхождении, в темпераменте – можно перечислять и перечислять, да? Между вами и Тимом существует глубокая эмоциональная привязанность, настолько глубокая, что все эти различия утрачивают всякий смысл. Вряд ли кто-нибудь на всем белом свете, включая вас самих, когда-нибудь сможет найти объяснение тому, почему вы подходите друг другу. Но это так. Выходите за него замуж, Мэри Хортон, обязательно! Вам придется терпеть насмешки, на вас будут показывать пальцем, вам будут перемывать кости, ну и что? Вы к этому привычны, насколько я понимаю. Так почему бы не дать сплетникам воистину стоящий повод почесать языками? Выходите за него!

– Но это… неприлично, даже непристойно!

– Именно так, я уверен, все и будут говорить.

Мэри вскинула подбородок.

– Мне плевать, что говорят обо мне. Меня волнует только то, как это отразится на Тиме, как отнесутся к нему, если он женится на мне.

Джон Мартинсон пожал плечами.

– Поверьте, досужую болтовню он перенесет лучше, чем разлуку.

Он накрыл ладонью руки Мэри, взгляд его горел.

– Подумайте об этом, Мэри. Почему Тим не вправе жениться? Что в нем такого особенного? Вы можете сколько угодно доказывать мне, что не воспринимаете его как мужчину, но я вам не поверю. В те редкие минуты, когда вы думали о нем как о мужчине, вы едва не умирали от ужаса, верно? А это потому, что в отношении умственно отсталых людей все допускают одну и ту же ошибку. В вашем сознании Тим – ребенок. Но он не ребенок, Мэри! Слабоумные, как и все нормальные люди, растут и взрослеют. В ограниченных пределах своего физического развития они перестают быть детьми. Тим – взрослый мужчина со всеми физическими потребностями взрослого человека и абсолютно нормальным гормональным метаболизмом. Будь у него повреждена нога, он бы хромал, но, поскольку у него поврежден мозг, он хромает умственно, но это не мешает ему быть взрослым человеком, как не мешала бы изувеченная нога. Почему Тим должен быть лишен возможности удовлетворить одну из самых насущных потребностей тела и души? Почему ему должно быть отказано в праве быть мужчиной? Зачем нужно ограждать и оберегать его от собственного тела? Мэри, он ведь и без того уже очень многим обделен! Очень многим! Зачем лишать его чего-то еще? Разве он, мужчина, не имеет права состояться как мужчина? Воздайте должное его мужскому началу, Мэри Хортон! Выходите за него замуж!

– Да, понимаю. – Некоторое время она размышляла, наконец, произнесла: – Хорошо. Если, на ваш взгляд, это наилучший выход, я выйду за него.

– Прекрасно! – Лицо Мартинсона смягчилось. – Знаете, от этого брака вы оба выиграете больше, чем вам кажется.

– Но это сопряжено с такими трудностями! – нахмурилась мисс Хортон.

– Его отец будет против?

– Думаю, нет. Наверное, только Рон и будет доволен. Однако и Тим, и я, мы оба одинаково неопытны в этом, и я не уверена, что моей компетентности будет достаточно, чтобы справиться со всеми вытекающими отсюда проблемами.

– Зря вы беспокоитесь. Беда в том, что вы слишком много думаете и пытаетесь бороться с проблемами, которые в свое время разрешатся сами собой. Уверен, во всем, что касается потребностей Тима, вы будете на высоте.

С трудом сдержавшись, чтобы не поморщиться, Мэри сумела побороть волнение.

– Детей мне лучше не рожать, да?

– Да. И дело даже не в том, что дефект Тима может передаться по наследству, – тут как раз вероятность небольшая. Но вы уже не молоды и, возможно, не успеете поставить на ноги своих отпрысков, а состояние Тима не позволит ему исполнять вашу роль, если с вами что-то случится. К тому же, учитывая ваш возраст, есть риск, что, по иронии судьбы, с вами повторится история его матери. Согласно статистике, у женщин, которые начинают рожать после тридцати пяти лет, меньше шансов родить нормального ребенка.

– Знаю.

– Думаете, вы будете жалеть, что у вас нет детей? Станет ли от этого ваша жизнь менее яркой?

– Нет! С чего вдруг? Я никогда не думала и не мечтала о замужестве. Мне более чем достаточно одного Тима.

– Вам придется нелегко.

– Знаю.

Джон положил курительную трубку на стол и вздохнул.

– Что ж, Мэри, желаю вам счастья и удачи. Теперь все в ваших руках.

Она встала, взяла сумку и перчатки.

– И я вам очень благодарна, Джон. Теперь я перед вами в еще большем долгу. Даю слово, что постараюсь всячески помогать вам в вашем благородном деле.

– Вы ничего мне не должны. Буду рад знать, что Тим счастлив. Другой награды и не надо. Просто навещайте меня иногда.

Мэри повезла Тима на Серф-стрит и, против обыкновения, вошла с ним в дом. Рон сидел в гостиной перед орущим телевизором и смотрел вечерний обзор спортивных событий.

– Добрый день, Мэри! Не ожидал, что ты зайдешь к нам так поздно.

Она опустилась на диван.

– Мне нужно поговорить с вами, Рон. Дело важное, и я хотела бы обсудить его, пока мне хватает мужества.

– Конечно, обсудим, милая. Не желаешь чашечку чаю и бисквит с кремом?

– С удовольствием. – Мэри с улыбкой посмотрела на Тима. – Тим, тебе завтра на работу?

Он кивнул.

– Не подумай, что хочу от тебя отделаться, дружок, но тебе пора спать. Нам с твоим папой нужно кое-что обсудить, но обещаю, что я не стану держать это от тебя в секрете. В выходные все расскажу, ладно?

– Ладно. Спокойной ночи, Мэри. – В родительском доме Тим никогда не просил, чтобы она пришла подоткнуть ему одеяло.

Пока закипал чайник, Рон расставил на столе чашки с блюдцами и тарелки, краем глаза пристально наблюдая за Мэри.

– Вид у тебя измотанный, милая, – заметил он.

– Да, устала я. Изнуряющий был вечер.

– Что учитель сказал про Тима?

Чашка ей попалась со сколом, и Мэри водила пальцем по щербатому ободку, раздумывая, как лучше изложить суть дела. Наконец, изможденная и словно на много лет постаревшая, она подняла глаза на Рона.

– Рон, я не сказала вам всей правды о том, зачем сегодня повезла Тима к Джону Мартинсону.

– Нет?

– Нет. – Продолжая водить пальцем по краю чашки, Мэри была не в силах продолжать, глядя в распахнутые синие глаза, напоминавшие глаза Тима, но не похожие выражением. – Мне очень трудно говорить, ведь вы даже не догадываетесь, что я намерена вам сказать. Рон, вам когда-нибудь приходило в голову, что мне будет непросто забрать Тима к себе, если с вами что-то случится?

Рука, державшая чайник, задрожала, чай пролился на стол.

– Ты что – передумала?

– Нет, Рон, я не передумаю, если только вы не одобрите мое решение. – Пытаясь сохранить спокойное выражение лица, мисс Хортон обратила на него пристальный взгляд. – Нас с Тимом, как вам известно, всегда связывали особенные отношения. Из всех людей, которых он когда-либо встречал, я нравлюсь ему больше остальных. Почему? Не знаю и давно уже не пытаюсь понять. Не будет преувеличением сказать, что Тим любит меня.

– Да, он любит тебя, Мэри. Поэтому я и хочу, чтобы именно ты взяла на себя заботу о нем после того, как меня не станет.

– Я тоже его люблю. Полюбила в то же мгновение, когда впервые увидела. Тим стоял на солнце и смотрел, как цемент из бетономешалки стекает на олеандры Эмили Паркер. Тогда я еще не знала, что он страдает слабоумием, но и когда узнала, это ничего не изменило. Напротив, я полюбила его сильнее. Достаточно долго я не придавала значения тому, что Тим мужчина, а я женщина, пока Эмили Паркер, а затем и ваша дочь, не заострили на этом мое внимание. Вы всегда старались держать Тима в неведении относительно всего, что связано с сексом, верно?

– Иначе было нельзя, Мэри. Я понимал, что к тому времени, когда Тим вырастет, нас, возможно, рядом уже не будет. И, пока он был маленький, мы с Эс договорились, как действовать. Тим – красивый парень, и без нашего присмотра наверняка навлек бы на себя массу неприятностей, если бы понял, для чего созданы женщины. Сначала нам это удавалось без труда, но потом он подрос, ему нужно было работать. Я знал, что, как только он вольется в бригаду Гарри Маркема, проблем не избежать. Я поговорил с Гарри и дал ему четко понять, чтобы его ребята не смели подбивать Тима на что-то подобное и не просвещали его относительно птичек и пчелок. Я предупредил, что в противном случае обращусь в полицию и обвиню их в растлении несовершеннолетнего, который к тому же слаб умом. Это единственное, о чем я его попросил. Парни наверняка подшучивают и издеваются над Тимом по разным другим поводам, но в отношении секса слово свое держат, даже приглядывают за ним и отваживают от него женщин. На работу и с работы Тим большую часть пути ходит с Биллом Нейсмитом, тот живет в начале Куджи-Бей-роуд. Так что в общем и целом все сложилось неплохо. Нам, конечно, повезло. Всегда есть опасность чего-то в этом роде, но пока обходилось.

Мэри почувствовала, как к лицу приливает кровь.

– Рон, почему вы были так непреклонны? – спросила она, стараясь оттянуть момент признания.

– Мэри, всегда приходится думать о последствиях, верно? Стоит ли удовольствие повлекших за собой страданий? Нам с Эс казалось, что женщины и секс бедняге Тиму принесут больше страданий, чем радости, поэтому мы решили: пусть лучше остается в неведении. Правду говорят: человек не может хотеть того, о чем не знает. И поскольку Тим был занят тяжелым физическим трудом, его это никогда не тяготило. Может, со стороны это кажется жестоким, но мы считали, что поступаем правильно. А ты что скажешь, Мэри?

– Рон, я уверена, вы действовали в интересах Тима. Всегда.

Видимо, Рон счел ее ответ уклончивым, ибо поспешил привести новые доводы.

– На наше счастье, пока Тим рос, у нас перед глазами был убедительный пример. Тут по соседству жила одна слабоумная девочка, ее мама с ней ужас чего натерпелась. Она была гораздо глупее Тима, да еще и страшна как смерть. Когда ей исполнилось пятнадцать, она, прыщавая, толстая, слюнявая, приглянулась одному мерзавцу. Некоторые мужики бросаются на все, что движется. И с тех пор несчастная дурочка постоянно ходила с пузом, одного за другим производя на свет косоглазых дурачков с заячьей губой, пока ее не поместили в соответствующий интернат. Вот тут закон ошибается, Мэри: в определенных случаях аборт необходим. Она продолжала беременеть даже в интернате, и в конце концов ей перевязали трубы. Так вот это мама той девочки посоветовала ни при каких обстоятельствах не рассказывать Тиму о сексе.

Рон принялся беспокойно расхаживать по кухне. Было совершенно очевидно, что он до сих пор сомневался в правильности своего решения. Смотреть на его страдания было мучительно.

– Бывают такие мерзавцы, которым плевать, что человек слаб умом. Им бы только потешить себя, тем более что ни о чем и беспокоиться не надо, ведь у несчастных не хватит ума, чтобы преследовать и третировать их, когда они ими пресытятся. С какой стати это должно их волновать? Они уверены, что слабоумные не способны чувствовать так, как нормальные люди. Гадко ухмыляясь, они отпихивают их, как собаку, а те все равно ползут к ним, вымаливая ласку. Но слабоумные вроде Тима и той соседской девочки способны чувствовать. В этом они недалеко ушли от нормальных людей, особенно Тим. Господи помилуй, даже у животного есть сердце! Никогда не забуду один случай. Тиму тогда было лет семь-восемь, только говорить начал… Однажды он принес домой ободранного котенка, и Эс разрешила его оставить. А очень скоро котенок превратился в кошку, и та начала раздуваться, как шарик. Мы оглянуться не успели, как у нее появились котята. Я чуть не рехнулся. Слава богу, думал я, что она окотилась в заложенном кирпичом дымоходе в нашей спальне. Я решил, что надо избавиться от котят, пока Тим про них не узнал. Мне пришлось вытащить половину кирпичей, чтобы добраться до них, – одному богу известно, как кошка туда залезла. Смотрю, лежит, вся в саже, котята тоже, а Эс, дыша мне в затылок, ухохатывается: говорит, хорошо, что кошка черная, сажа на ней незаметна. В общем, взял я котят, отнес на задний двор и утопил в ведре с водой. В жизни ни в чем так не раскаивался. Бедная животина целыми днями, мяукая и завывая, рыскала по дому в поисках детенышей. И все смотрела на меня своими огромными зелеными глазищами, а в них – столько доверия, словно она думала, что я помогу ей найти котят. И она плакала, Мэри, по-настоящему плакала, будто человек, слезы катились по ее морде. Никогда не думал, что животные могут лить слезы. Боже! Мне хотелось засунуть голову в духовку. Эс из-за этого неделю со мной не разговаривала. И каждый раз, когда кошка плакала, вместе с ней плакал Тим.

Рон снова сел за стол, вытянув перед собой руки. Как же тихо в старом доме, подумала Мэри, пока Рон пытался успокоиться. Было слышно лишь тиканье старомодных кухонных часов да тяжелое дыхание Рона. Неудивительно, что, помня свой дом другим, Рон теперь его ненавидит.

– Как видишь, Мэри, – продолжил он, – если уж кошка способна чувствовать, то слабоумные вроде Тима и подавно. Причем Тим чувствует острее, потому что он не такой уж и дурачок. Великими идеями, конечно, никого не удивит, но у него есть сердце, Мэри, большое доброе сердце, полное любви. Если Тим начнет встречаться с какой-нибудь женщиной, он ее полюбит. Но сможет ли она полюбить его? Тим будет ее обожать, а она – видеть в нем просто игрушку для сексуальных забав. Я не мог этого допустить. Тим очень красив – и лицом, и телом. Женщины – да и мужчины! – заглядываются на него с тех пор, как ему исполнилось двенадцать. Что, по-твоему, стало бы с Тимом, когда его бросили бы? Он смотрел бы на меня, как та кошка, словно ожидая, что я верну ему подружку, и не мог бы взять в толк, почему я даже не пытаюсь это сделать.

Воцарилось молчание. Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Рон поднял глаза и, казалось, только сейчас вспомнил, что с ними в доме Тим.

– Прости, Мэри, я на минутку.

Она сидела и слушала громкое монотонное тиканье часов, пока Рон не вернулся, улыбаясь своим мыслям.

– Типичный осси[11] наш парень. Не заставишь его надеть на себя больше, чем нужно: при малейшей возможности бродит по дому в чем мать родила. Такая у него дурная привычка. После душа выходит из ванной голый и шастает так по комнатам. Вот я и решил проверить, чтоб он сюда не заявился за чем-нибудь. – Рон пристально посмотрел на нее. – Надеюсь, Тим прилично себя ведет, когда остается у тебя?

– Его поведение безупречно, – смущенно ответила Мэри.

– Знаешь, Мэри, наше счастье, что мы – рабочий класс. В своем кругу нам легче оберегать Тима. А будь он из высшего сословия, как Мик, муж Дони… Коварство этих чванливых снобов труднее распознать, хитрые они все, и женщины, и мужчины, особенно мужчины. Вместо того чтобы отдыхать в пабе «Взморье» в компании честных парней, сидел бы он в каком-нибудь гомосекском баре в окружении праздных девиц и шепелявых педиков. У нас, рабочих, все более толково устроено, слава тебе господи. Мэри, надеюсь, ты понимаешь, почему мы так поступили.

– Понимаю. Беда в том, что Тим все-таки заинтересовался этой темой. Он насмотрелся любовных сцен в фильмах и решил, что это хороший способ продемонстрировать мне, как сильно я ему нравлюсь.

– О боже! – Рон резко выпрямился. – Я думал, мы его как следует напугали, до чертиков, так что он даже и пытаться не станет.

– Возможно, вы и нагнали на него страху, но дело в том, что свои действия он не ассоциировал с тем, чем его пугали. Он не искал плотских наслаждений: просто хотел продемонстрировать мне свою привязанность, – но в процессе, к несчастью, обнаружил, что ему это нравится.

– Он что, изнасиловал тебя? – ужаснулся Рон. – Не может быть!

– Нет, что вы! Просто поцеловал, и все. Но ему понравилось, и с тех пор Тим только об этом и думает. Мне удалось убедить его, что между нами это не дозволено, но он пробудился, Рон, пробудился. Это случилось только раз, больше я подобного не допустила бы, но как стереть это из его сознания? Что сделано, то сделано! Раньше досужие домыслы Дони, или Эмили Паркер, или кого-то еще не имели значения, но с тех пор, как Тим меня поцеловал, я с ума схожу, ломая голову, как мне быть, если с вами что-то случится.

Рон немного успокоился.

– Да, я понимаю.

– Я не знала, к кому обратиться, у кого спросить совета, потому сегодня и повела Тима к Джону Мартинсону. Хотела, чтобы он познакомился с Тимом и трезво оценил ситуацию.

– Почему ты не поговорила со мной, Мэри? – обиженно спросил Рон.

– Рон, ну как я могла обратиться к вам? Вы отец Тима, вы видите все его проблемы, живете ими, поэтому не можете судить беспристрастно. Если я сначала обратилась бы к вам, кроме фактов, мне нечего было бы вам предложить. Я не знала бы, в каком направлении двигаться, не могла бы найти решение. Если я сначала обратилась бы к вам, мы наверняка пришли бы к заключению, что единственный выход – разлучить нас с Тимом. Я отправилась к Джону Мартинсону, потому что у него большой опыт общения с умственно отсталыми людьми и он искренне за них переживает. Я сочла, что из всех, кого я знаю, только он сможет исходить в первую очередь из интересов Тима. А именно такой человек мне и был нужен.

– Хорошо, Мэри, я тебя понял. И что он сказал?

– Он предложил одно решение, причем представил его так убедительно, что у меня не осталось сомнений: это самый мудрый шаг. Но я не знаю, согласитесь ли вы. Сразу скажу, что любая ваша реакция меня не удивит и не обидит. – Мэри протянула Рону чашку, чтобы он налил еще чаю; ей нужно было чем-то занять свои руки. – Рон, мне сорок пять лет, я Тиму в матери гожусь. К тому же я невзрачная неказистая дурнушка, внешне непривлекательная для мужчин. Что Тим видит во мне, одному богу известно, но он это видит. Джон Мартинсон предлагает, чтобы я вышла за Тима замуж.

– Он это предложил? – Лицо Рона оставалось на удивление спокойным.

– Да.

– Почему?

– В основном потому, что Тим любит меня, и потому что Тим – мужчина, а не ребенок. Предложение Мартинсона меня ошеломило, и, поверьте, я его отвергла. Обвенчать со мной молодого и красивого Тима – это все равно, что свести породистую собаку с дворняжкой. Я так ему и сказала. Но Джон ответил: «Если вы не пара Тиму, то и он вам тоже», – аргументируя это тем, что ни Тима, ни меня нельзя считать завидной партией, так что же в этом ужасного? Я продолжала отвергать его идею, главным образом из-за большой разницы в возрасте, но он отмел и этот довод. Тиму нравлюсь я, а не соседская девушка или дочь его товарища по работе. В конце концов я поняла, что Джон Мартинсон прав. И знаете, что меня убедило? То, что мне никогда не приходило в голову, и вам, я уверена, тоже. Мы оба слишком близки с Тимом, чтобы это распознать. – Мэри покачала головой. – Рон, Тим – взрослый мужчина, в этом отношении он абсолютно нормальный. Джон был немилосердно прямолинеен, доказывая это. Он схватил меня за плечи и встряхнул так, что у меня зубы застучали, – слишком был сердит на то, что мне не хватает проницательности и сострадания к Тиму. Джон возмущался, что я отказываю Тиму в его праве состояться как мужчина и получить от жизни все, что он может. Я никогда не рассматривала проблему с этой точки зрения. Меня беспокоило, что скажут люди; я боялась, что Тима будут дразнить, будут насмехаться и издеваться над ним за то, что он женился на богатой старой деве, которая в матери ему годится. Но я абсолютно упустила из виду, что он имеет полное право получить от жизни все, что способен принять.

Мэри опять принялась водить пальцем по щербатому краю чашки. Рон умело скрывал свою реакцию: она понятия не имела, о чем он думает. Словно желая еще больше смутить ее, он подлил ей чаю.

– В жизни порой случаются неожиданные повороты. Помнится, у нас на работе одна девушка влюбилась в парня, который страдал параличом нижних конечностей, а он отказывался на ней жениться. Меня переполняло негодование. Арчи хорошо знал ту девушку и был уверен, что она однолюбка и другого мужчины в ее жизни никогда не будет. Он пошел к тому парню и сказал, чтобы тот не противился своему счастью из-за того, что в определенном смысле он не мужчина. Мы все пришли к мнению, что Арчи поступил правильно. В самом деле, что мешает этой девушке выйти замуж за любимого человека, пусть он и в инвалидной коляске? Жизнь многогранна, Рон. А Тим? Насколько многогранна его жизнь, насколько богаче она могла бы быть? Теперь, когда представилась возможность, вправе ли мы лишать Тима всего того, что отпущено ему как человеку? Вот такие доводы приводил Джон Мартинсон.

– Он все разложил по полочкам, да? – Рон устало провел рукой по волосам. – Никогда не думал об этом в таком ключе.

– Я признала обоснованность его доводов, вынуждена была признать. Но у меня возник вопрос: почему именно я? Тим мог бы найти кого-то получше. Однако мог ли? Какой бы я ни была, Тим любит меня. И каким бы ни был Тим, я люблю его. Рон, со мной он будет в безопасности, и, если благодаря браку со мной его жизнь станет богаче, я выйду за него, невзирая на всеобщее осуждение, в том числе с вашей стороны.

Убеждая Рона, Мэри полностью избавилась от ощущения, что балансирует на краю пропасти, а он с любопытством наблюдал за ней.

Несколько раз при нем она выходила из своего привычного состояния невозмутимости, но так не волновалась никогда. В каком бы настроении она ни была, серой мышкой ее никто не посмел бы назвать, главным образом потому, что присущая ей сила характера преображала невзрачное лицо. Сейчас оно лучилось красотой, которая улетучится в то же мгновение, как только пыл угаснет. Рон невольно задумался: а как брак с Тимом отразится на ней самой? Старше по возрасту и гораздо искушеннее в жизни, чем Мэри, он знал, что простого ответа на этот вопрос нет.

– Обычно женщины живут дольше мужчин, – с жаром продолжала Мэри, – и у меня есть все шансы прожить с Тимом долгие годы. Он не станет искать молодую красивую женщину, потому что у него старая увядшая жена. Я и сейчас уже старая и увядшая, но его это не волнует. Я подумывала о том, чтобы просто жить с ним вместе, поскольку в глазах людей это было бы куда меньшим грехом. Но Джон Мартинсон прав: брак – наилучший вариант. Выйдя замуж за Тима, я по закону стану его полноправным опекуном. Дони не сможет забрать его к себе. Видите ли, Дони меня беспокоит. Вряд ли вам приходило в голову, что она с легкостью заберет Тима из-под моей опеки, как только с вами что-то случится. Впрочем, чему тут удивляться? Она ваша дочь, вы очень сильно ее любите. А вот меня Дони не любит и никогда не признается себе в том, что Тиму со мной лучше, чем с ней. Ваши письма к ней и Мику, доверенность не будут иметь ни малейшего значения, если Дони задастся целью забрать Тима. Любой суд сочтет ее законным опекуном Тима, невзирая на ваши распоряжения. Я Тиму не родственница, знакома с ним недавно, и наши отношения носят весьма сомнительный характер. Когда вы в первый раз попросили меня позаботиться о Тиме, я думала только о том, что вы оказали мне большое доверие: вперед не заглядывала, – но мне кажется, вы достаточно беспристрастны и способны увидеть Дони в истинном свете. Она очень любит Тима, но еще больше ненавидит меня и готова принести брата в жертву на алтарь своей ненависти. Джон Мартинсон не догадывался о том, сколь глубока неприязнь Дони ко мне, и тем не менее выдвинул единственно верное решение. Я должна выйти замуж за Тима.

Рон невесело рассмеялся.

– Забавная штука жизнь, да? В одном ты права, Мэри. Если б вы просто жили вместе, не вступая в брак, окружающие быстрей смирились бы с этим. Это один из тех редких случаев, когда брак расценивается как преступление, верно?

– Именно это слово я и употребила в разговоре с Джоном Мартинсоном: «преступление».

Рон подошел к Мэри и, обняв за плечи, поцеловал в макушку.

– Ты замечательный человек, Мэри. Я с радостью отдам тебе в мужья своего сына. Лучшей доли для Тима мы с Эс и желать не могли. Думаю, она сейчас держит за тебя кулачки. Но с бракосочетанием тянуть нельзя. Оно должно состояться, пока я жив. Я дам официальное согласие на ваш брак, и Дони едва ли сможет этому помешать. Но если вы поженитесь после моей смерти, у тебя будут проблемы. Я должен был это предвидеть, но человек всегда слеп в отношении своих детей.

– Вот почему я и затеяла этот разговор. Мне придется на несколько дней лечь в больницу: я должна позаботиться о том, чтобы у меня не было детей. Но, думаю, бракосочетание должно состояться как можно скорее.

– Правильно! В понедельник оформим разрешение на брак, и, наверное, к концу недели сыграем свадьбу.

Мэри нежно погладила его колючую щеку.

– Рон, о таком замечательном свекре я и мечтать не могла. Спасибо за понимание и согласие.

Глава 24

Дони решили ничего не сообщать, пока церемония не состоится, но на следующий день после разговора с Роном Мэри поставила в известность Арчи Джонсона.

– Устрицы многострадальные, ты шутишь!

Мисс Хортон не сразу удалось убедить босса, что ее намерения вполне серьезны. В конце концов, оправившись от первого шока, Арчи взял себя в руки и искренне поздравил ее.

– Мэри, золотце, я безумно рад за тебя. Это самый необычный союз со времен Шопена и Жорж Санд, но если кто на нашем древнем шарике и понимает, что делает, так это, вне сомнения, ты. И я не стану отравлять твою жизнь всякого рода возражениями, поскольку уверен, что ты взвесила все «за» и «против». Сожалею я лишь об одном: что потеряю тебя, – ведь все эти годы я был за тобой как за каменной стеной. Для меня это воистину большое горе.

– С какой это стати ты меня потеряешь?

– Разве ты не уволишься, чтобы присматривать за своим Тимом?

– Боже упаси! Я хочу взять отпуск на три месяца, и за это прошу прощения, но работу не брошу, да и Тим – тоже. Нам необходимо появляться среди обычных людей. Думаю, так будет лучше для нас обоих. А если мы перестанем работать и укроемся в своем маленьком мирке, то оба деградируем.

– На свадьбу-то пригласишь? Я очень тебя люблю, Мэри, и хотя незнаком с Тимом, его тоже люблю, потому что он изменил твою жизнь.

– Буду рада видеть вас с Тришей на нашем торжестве.

– Когда?

– В следующую пятницу после обеда, расписываемся в загсе.

– Тогда уходи в свой отпуск прямо с этой минуты. Если уж мне суждено терпеть Селесту Мерфи целых три месяца, тогда чем скорее, тем лучше.

– Нет уж, спасибо. До следующей среды Селеста побудет под моим крылом. Ждать осталось недолго.

Эмили Паркер, которую Мэри пригласила в гости этим же вечером, восприняла новость с радостью.

– Уточки божьи твари! Дорогуша, это то, что вам обоим нужно. Я в полном восторге, милочка, честно. Будьте здоровы и живите в счастии многие лета!

– Вы придете ко мне на свадьбу?

– Ха, такое событие я ни за что не пропущу. Удачи вам, мисс Хортон. Я искренне вами горжусь!

Едва удалось выпроводить Эмили Паркер, Мэри навестила Гарри Маркема.

Тот смотрел на гостью с любопытством. Где-то он ее уже видел, но вот где?

– Мистер Маркем, около двух лет назад вы ремонтировали дом миссис Эмили Паркер в Артармоне. Помните?

– Да, конечно.

– Я Мэри Хортон, соседка миссис Паркер.

Его лицо прояснилось.

– Точно! А я-то думаю, где вас раньше видел.

– Мистер Маркем, я здесь не по поводу ремонта. Я пришла поговорить о Тиме Мелвилле.

– О Тиме Мелвилле?

– Да, о Тиме Мелвилле. Наверное, то, что я сейчас скажу, вас шокирует, но в следующую пятницу я выхожу за него замуж.

Бедняга Гарри булькал слюной и хватал ртом воздух, прежде чем сумел визгливо выдавить:

– Вы выходите замуж за тупицу Тима?

– Совершенно верно, в следующую пятницу. При обычных обстоятельствах, узнав от Эмили Паркер о гнусных розыгрышах, что вы над ним устраиваете, я постаралась бы уговорить его найти другую работу, но Тиму нравится работать с вами и вашими ребятами, так что я буду рада, если он останется в вашей бригаде.

Гарри устремил взгляд на огромный «бентли», припаркованный у обочины, и, вспомнив, что Мэри Хортон слыла самой богатой женщиной в Артармоне, решил, что ее стоит умилостивить.

– Вы прямо ошарашили меня, мисс Хортон! Вот это новость так новость!

– Не сомневаюсь, мистер Маркем, однако у меня мало времени и я постараюсь быть краткой. Прямо сейчас мы с вами должны решить два вопроса. Во-первых, готовы ли вы оставить Тима в своей бригаде, если со следующей среды он возьмет трехмесячный отпуск. Во-вторых, если вы не собираетесь увольнять его, готовы ли вы держать в узде своих людей, не позволяя им злословить по поводу женитьбы.

Все еще ошеломленный, Гарри тряхнул головой, чтобы обрести ясность мысли.

– Черт возьми, мисс Хортон, даже не знаю, что сказать!

– И все же, мистер Маркем, примите решение. Я не могу ждать здесь всю ночь.

Он поразмыслил с минуту.

– Что ж, буду с вами откровенен, мисс Хортон. Мне Тим нравится, и моим парням тоже. Пожалуй, три месяца я без него вполне обойдусь. Скоро лето, я всегда смогу нанять в разнорабочие пару студентов, хотя пары, наверное, будет маловато, чтобы заменить Тима, ведь студенты – наглые лоботрясы. Тим в моей бригаде вот уже двенадцать лет, и он чертовски хороший работник. Не думаю, что за три месяца мне удастся подыскать на его место кого-то столь же энергичного, старательного и надежного. Так что если вы не против, я с большой охотой оставлю его в бригаде.

– Прекрасно. Теперь, что касается моего второго вопроса. Надеюсь, вам хватает ума понять, что насмешки по поводу женитьбы не лучшим образом отразятся на Тиме. Я не требую, чтобы вы прекратили донимать его своими традиционными шуточками и розыгрышами, которые Тим, по-видимому, воспринимает как само собой разумеющееся. Он на это особо не обижается. Но тема его женитьбы – табу. И даю вам слово: если мне станет известно, что вы смутили или унизили его в связи с тем, что он женился на богатой старой деве, то уничтожу вас и ваших подчиненных морально и финансово. Я не могу помешать вам потешаться и сплетничать между собой, да и не собираюсь – уж больно тема для вас интригующая и занимательная, – но в присутствии Тима об этом ни слова. Просто поздравьте его, как полагается в таких случаях, и все. Это ясно?

Мэри Хортон была более чем достойным противником, и Гарри Маркем сдался без борьбы.

– Да, конечно, мисс Хортон. Как скажете, мисс Хортон.

Мэри протянула ему руку.

– Большое спасибо, мистер Маркем. С вами приятно иметь дело. До свидания.

Далее в ее списке был визит к гинекологу. Составив план действий, Мэри одно за другим устраняла препятствия, и это доставляло ей куда большее удовольствие, чем она ожидала. Она умела решать проблемы, это было ее ремеслом, и теперь, когда она определилась, как ей быть и что делать, не испытывала сомнений и была уверена в себе.

Она спокойно объяснила свою ситуацию гинекологу:

– Сэр, я должна исключить риск беременности. Вы, конечно, понимаете почему. Очевидно, вам придется меня госпитализировать, и я подумала, что заодно вы могли бы что-нибудь сделать с моей девственностью. Я не могу поставить под угрозу отношения со своим избранником, морщась от боли, ведь, насколько мне известно, при первом половом контакте женщина моего возраста испытывает боль.

Гинеколог поспешно поднес руку к лицу, скрывая невольную улыбку. Он лучше большинства мужчин был знаком с женщинами вроде Мэри Хортон: в австралийских больницах такие работали сплошь и рядом. «Ох уж эти убежденные старые девы, – подумал он, – все они одинаковы: энергичны, практичны, потрясающе рассудительны, – но в душе все равно настоящие женщины – гордые, ранимые и удивительно слабые». Совладав с эмоциями, он постучал ручкой по столу и что-то пробормотал себе под нос.

– Пожалуй, я согласен с вами, мисс Хортон. Прошу вас, пройдите за ширму и полностью разденьтесь. Халат вам сейчас принесут.

К субботнему утру осталось поставить в известность только Тима. Мэри попросила Рона заранее ничего ему не сообщать, но ехать за город без него отказалась.

– Рон, вы должны поехать с нами, – заявила она твердо. – Почему что-то должно измениться? Вообще-то мы еще не женаты. Кроме того, мне не составит труда найти место, чтобы поговорить с Тимом с глазу на глаз.

Возможность представилась после обеда. Рону захотелось прилечь и немного отдохнуть. Удаляясь в свою комнату, он заговорщицки подмигнул Мэри.

– Тим, давай сходим на пляж, посидим на солнышке?

Он мгновенно встрепенулся, заулыбался.

– Конечно, Мэри. Здорово. Уже потеплело, купаться можно?

– Не думаю, но это не важно. Я хочу поговорить с тобой, а не искупаться.

– Мне нравится с тобой разговаривать, Мэри, – признался Тим. – Мы так давно не разговаривали.

– Льстец! – рассмеялась Мэри. – Мы постоянно с тобой разговариваем.

– Не так, как когда ты говоришь: «Тим, я хочу поговорить с тобой». Это значит, что ты собираешься мне сказать что-то особенное. Мне такие разговоры больше всего нравятся.

Мэри вытаращила глаза.

– Надо же, какой ты проницательный. Тогда идем скорей, дружок, не будем зря прохлаждаться!

Последние дни были насыщены событиями, и, чтобы сбросить напряжение, какое-то время она молча сидела на песке. Спокойствие было крайне важно для ее душевного настроя. Оставаясь взбудораженной, она не сумеет сказать и сделать то, что от нее требуется, а проявление малейших признаков уязвимости приведет к катастрофе.

– Тим, ты представляешь, что такое брак?

– Наверное. Мама и папа состояли в браке, и теперь Дони состоит.

– Что еще ты можешь об этом рассказать?

– Ну, не знаю. – Морщась, он провел рукой по своим густым золотистым волосам. – Это значит, что ты живешь с человеком, с которым жил не всегда, да?

– Отчасти. – Мэри повернулась к нему лицом. – Ты взрослеешь, перестаешь быть ребенком и, в конце концов, встречаешь кого-то, кто тебе так сильно нравится, что ты хочешь жить с этим человеком, а не с мамой и папой. И если человеку, который тебе нравится, ты нравишься так же сильно, вы идете к священнику или к судье и женитесь. Оба подписываете специальный документ и сразу после этого становитесь мужем и женой, и это значит, что вы можете жить вместе до конца своих дней, не оскорбляя Бога.

– Те, кто женится, правда могут жить вместе до конца своих дней?

– Да.

– Тогда почему я не могу жениться на тебе, Мэри? Я хочу жениться на тебе. Хочу, чтобы ты была нарядно одета, как сказочная принцесса: в длинное белое платье, какое было на Дони и какое я видел на маме на свадебной фотографии, которая стоит на туалетном столике в ее спальне.

– Да, многие девушки надевают длинное белое платье, когда выходят замуж, но не длинное белое платье, Тим, делает влюбленную пару мужем и женой, а специальный документ.

– Но мама и Дони выходили замуж в длинном белом платье! – упорствовал Тим, уж больно понравилась ему эта идея.

– Тим, ты правда хотел бы жениться на мне? – спросила Мэри, уводя его от разговора о длинном белом платье.

– Да, очень, – энергично закивал он улыбаясь. – Я очень хочу жениться на тебе, Мэри. Тогда я смог бы жить все время с тобой, и мне не пришлось бы в воскресенье вечером возвращаться домой.

Вода в реке умиротворенно журчала. Мэри отмахнулась от назойливой мухи, которая лезла ей в лицо.

– Тебе больше хотелось бы жить со мной, чем с папой?

– Да. Папа принадлежит маме. Он ведь только и ждет, когда наконец-то сможет лечь спать рядом с ней в землю, да? А я принадлежу тебе, Мэри.

– Вечером того дня, когда я привезла тебя домой от мистера Мартинсона, мы с твоим папой поговорили о тебе и решили, что нам с тобой – тебе и мне – нужно пожениться. Мы очень волнуемся за тебя, Тим, и на целом свете нет никого, кто нравился бы нам больше, чем ты.

Синие глаза, в которых отражался свет реки, заблестели.

– Мэри, это правда? Честное слово? Ты выйдешь за меня замуж?

– Да, Тим. Я выйду за тебя замуж.

– И потом я смогу жить с тобой и буду по-настоящему принадлежать тебе?

– Да.

– Тогда давай поженимся прямо сегодня?

Она внезапно погрустнела и, моргая, посмотрела на реку.

– Сегодня не получится, дорогой. Но мы поженимся очень скоро. В следующую пятницу.

– А папа знает, когда наша свадьба?

– Да, он знает, что свадьба в следующую пятницу. Все уже устроено.

– И ты наденешь длинное белое платье, как мама и моя Дони?

– Нет, Тим, – покачала она головой, – не надену. Я хотела бы быть на нашей свадьбе в белом платье, чтобы порадовать тебя, но на его пошив уйдет много времени, а мы с твоим папой не хотим ждать так долго.

Улыбка на мгновение погасла, но потом Тим вновь просиял.

– И после этого мне не придется идти домой?

– Какое-то время ты поживешь у себя дома, потому что мне придется лечь в больницу.

– Нет, Мэри, не надо! Не надо в больницу! Пожалуйста, прошу тебя, не надо в больницу! – Глаза Тима заволокли слезы. – Ты умрешь, Мэри. Покинешь меня, ляжешь спать в землю, и я тебя больше никогда не увижу!

Она стиснула его руки.

– Полно, Тим, полно! Я лягу в больницу не для того, чтобы умереть. Да, твоя мама умерла в больнице, но это не значит, что я тоже там умру. Многие, очень многие ложатся в больницу и выходят оттуда живыми и здоровыми. Больница – такое место, куда люди идут, когда больны и хотят вылечиться. Просто иногда человек так сильно болен, что не может вылечиться. Но ведь я не так сильно больна, как твоя мама, верно? Ты же видишь, что я не слаба, меня не мучает боль. Просто я ходила к доктору, и он решил, что меня надо немного подлечить. И он считает, что это нужно сделать до того, как мы станем с тобой вместе жить, – чтобы тебе жилось со мной еще лучше.

Убедить Тима оказалось непросто, но через какое-то время он успокоился, вроде бы поверив, что в больницу она ложится не для того, чтобы умереть.

– Ты точно не умрешь?

– Нет, Тим, я точно знаю, что не умру. Мне еще рано умирать. Я не позволю себе умереть.

– И мы поженимся перед тем, как ты ляжешь в больницу?

– Да, в следующую пятницу. Все уже устроено.

Тим лег, положив руки под голову, и радостно вздохнул, а потом со смехом принялся кататься по пологому песчаному берегу, пока не свалился в воду.

– Я женюсь на Мэри! Я женюсь на Мэри! – напевал он, обдавая ее брызгами, когда она вслед за ним спустилась к воде.

Глава 25

По случаю бракосочетания Мэри надела шелковый костюм персикового цвета со скромным букетиком чайных роз на лацкане и шляпку из такой же ткани. Приглашенные на свадебную церемонию договорились встретиться на Виктория-сквер напротив загса. Арчи хотел подвезти Мэри к загсу, но она отказалась.

– После церемонии мне нужно сразу в больницу, так что я приеду на своей машине.

– Ну уж нет, дорогая! – запротестовал Арчи. – Ты что, собираешься, когда тебя выпишут, садиться за руль?

– Конечно. Я проведу в клинике не один день, так что буду вполне в состоянии вести машину. Если по возвращении из больницы я не позволю Тиму сразу переселиться ко мне, он будет разочарован, а этого я не могу допустить.

Арчи озадаченно посмотрел на нее.

– Ты всегда знаешь, что делаешь. Надеюсь, и на этот раз тоже.

Мэри ласково похлопала его по руке.

– Дорогой мой, Арчи, твоя вера в меня безмерна. Я очень тронута.

К месту встречи Мэри прибыла первой. Вскоре подоспели Арчи и Триша. Следом важно подплыла миссис Паркер в шифоновом наряде пугающих цветов – вишневого и электрик. Потом из метро появились Тим и Рон. Стоя на солнце, все смущенно переговаривались между собой. Затем Тим незаметно для других сунул Мэри в руку маленькую коробочку. Чувствовалось, что он нервничает. Пряча коробочку в ладони, Мэри отошла с ним в сторонку и, встав спиной к остальным, неуклюже развернула обертку.

– Это папа помог мне выбрать. Я хотел что-нибудь тебе подарить, и папа сказал, что это хорошая идея. Мы пошли в банк, и я взял две тысячи долларов, а потом мы пришли в большой ювелирный магазин на Каслрей-стрит рядом с отелем «Австралия».

В футляре лежала маленькая брошь в виде цветка: в центре – роскошный черный опал, вокруг – бриллианты.

– Мэри, эта вещица напомнила мне твой сад на даче: цветы всех оттенков, и на них светит яркое солнце.

Букетик чайных роз упал на горячий асфальт и, никем не замеченный, так и остался там лежать. Мэри взяла брошь и протянула Тиму, улыбаясь сквозь слезы.

– Тим, это больше не мой сад, теперь это наш с тобой сад. Когда люди женятся, все, что принадлежало каждому из них, становится их общим имуществом. Как только мы с тобой распишемся, мой дом, мой автомобиль, мой коттедж с садом – все это также станет твоим. Пожалуйста, пристегни мне брошь.

Руки у Тима всегда были ловкие и проворные. Прихватив лацкан пиджака двумя пальцами, острием булавки он проколол ткань, пристегнул брошь и зафиксировал цепочкой.

– Мэри, тебе нравится? – беспокойно спросил Тим.

– Очень, очень нравится! Такой красивой вещи у меня никогда не было, и мне никто не дарил брошь. Я буду беречь ее, как сокровище, всю жизнь. Я тоже приготовила для тебя подарок.

Это были очень дорогие золотые часы. Тим пришел в полнейший восторг.

– Мэри, я постараюсь их не потерять. Обещаю! Теперь, когда я научился определять время, так здорово, что у меня есть собственные часы. Они такие чудесные!

– Если потеряешь, купим другие. За это не переживай, Тим.

– Мэри, я их не потеряю. Каждый раз, посмотрев на них, я буду вспоминать, что это твой подарок.

– Пойдем, Тим. Пора.

Арчи взял Мэри под локоть и повел через улицу.

– Мэри, ты не говорила, что Тим писаный красавец.

– Да, знаю, не говорила. Неловко как-то. Я чувствую себя одной из тех крашеных пожилых дам, что приезжают на туристические курорты и строят глазки направо и налево в надежде заполучить какого-нибудь смазливого юнца. – Рука, которую он поддерживал, задрожала. – Для меня это ужасное испытание, Арчи. Впервые я чувствую себя объектом всеобщего любопытства. Представляешь, что они там все подумают, когда поймут, кто с кем вступает в брак? Рон больше подходит мне в мужья, чем Тим.

– Не бери в голову, Мэри. Мы здесь, чтобы поддержать тебя. Кстати, мне нравится твоя соседка. На званом обеде я должен непременно сесть рядом с ней. Не припомню, чтобы за свою долгую жизнь я встречал человека с таким богатым словарным запасом. Вон глянь на нее и Тришу. Идут себе, болтают, будто две закадычные подружки!

Мэри с благодарностью посмотрела на него.

– Спасибо, Арчи. Жаль, что я не смогу быть на обеде по случаю собственной свадьбы, но я хочу поскорее разделаться с больницей.

– Ничего страшного, золотце. Мы выпьем за тебя твое шампанское и съедим за тебя твой стейк.

К разочарованию присутствующих, процедура бракосочетания заняла совсем немного времени и была лишена торжественности. Тим благодаря наставлениям отца отвечал на все вопросы с готовностью, а вот Мэри иногда запиналась. Они подписали необходимые документы и ушли. Пожилой мужчина, поженивший их, даже не понял, что Тим умственно отсталый. Он никоим образом не считал этот брак необычным: многие красивые юноши вступали в брак с женщинами, которые годились им в матери. Удивило его лишь то, что новобрачные не скрепили свой союз поцелуем.

Мэри со всеми попрощалась, но перед тем, как уйти, заботливо поправила на Тиме пиджак и сказала:

– Ты должен терпеливо ждать моего возвращения и не волноваться за меня. Обещаешь? Со мной все будет хорошо.

Тим был так счастлив, что Триша Джонсон и Эмили Паркер, глядя на его сияющее лицо, едва сдерживали слезы. Его радость омрачил лишь внезапный отъезд Мэри, но унывал Тим недолго. Ведь он подписал нужные документы, и Мэри – тоже, теперь они принадлежат друг другу, и он сколько угодно готов ждать того дня, когда сможет навсегда переселиться к ней.

Несколько дней после операции Мэри мучили ноющие боли и дискомфорт, но в целом она чувствовала себя хорошо, даже лучше, чем ожидал ее гинеколог.

– Вы – крепкий орешек, – сказал он ей, снимая швы. – Мне бы сразу понять, что выносливости вам не занимать. Таких женщин, как вы, разве что топором можно убить. Я считаю, вы можете ехать домой хоть завтра, но не настаиваю: оставайтесь здесь сколько пожелаете. Это ж не больница, а настоящий дворец. Документы на выписку я подготовлю сегодня же, ну а вы можете покинуть это учреждение, когда сочтете нужным: на этой неделе, на следующей или через две недели. Пока вы здесь, я буду к вам наведываться.

Глава 26

Мэри провела в больнице пять недель. Старинное здание, в котором располагалось лечебное учреждение, стояло в тихом местечке на побережье в районе Роуз-Бей. Наслаждаясь покоем и уединением, Мэри со страхом думала о встрече с Тимом. В какой именно клинике она находится, не знал никто, кроме ее поверенного. Через его контору Мэри получала старательно написанные Тимом открытки, которые он посылал ей каждый день. Очевидно, Тим писал их не без помощи Рона, но все же почерк и слог были его. Послания Тима Мэри аккуратно складывала в небольшой портфель. На территории больницы находились бассейн и теннисные корты, и последние две недели она много плавала и играла в теннис, сознательно приучая себя к физическим нагрузкам. Покидая больницу, Мэри чувствовала себя окрепшей и здоровой, будто никакой операции и не было.

Все окна ее дома в Артармоне ярко светились. Молодец Эмили Паркер, довольно подумала Мэри, сдержала слово: соседка пообещала следить, чтобы дом Мэри в ее отсутствие выглядел жилым. Она опустила на пол чемодан, сняла перчатки, бросила на столик в холле, туда же поставила сумку и прошла в гостиную. Ее взгляд сразу упал на телефон, но она не спешила звонить Рону, чтобы сообщить о своем возвращении. «Успею еще, – решила Мэри, – времени полно: завтра, или послезавтра, или послепослезавтра».

В гостиной по-прежнему доминировали серые тона, но теперь стены украшали картины, а в обстановке присутствовали вещи насыщенного рубинового цвета, которые сверкали словно рассыпанные по комнате тлеющие угольки. На строгой каминной полке стояла шведская ваза из рубинового стекла; на жемчужно-сером ковре лежал, напоминая лужицу крови, мохнатый коврик рубинового цвета. Все-таки хорошо дома, подумала Мэри, обводя взглядом все эти неодушевленные свидетельства ее богатства и вкуса. Скоро она будет жить здесь вместе с Тимом, который тоже внес свою лепту в оформление интерьера. Скоро, очень скоро… «А хочу ли я, чтобы Тим жил здесь?» – спрашивала себя Мэри, в волнении расхаживая по комнате. Как странно: чем ближе был день встречи, тем неохотнее она ждала появления Тима.

Солнце зашло час назад, и небо на западе было такое же темное, как и во всем мире. Над городом, залитым красными огоньками, нависли низкие облака, однако дождь прошел стороной, оставив Артармон лежать в летней пыли. Жаль, думала Мэри, нам бы дождик не помешал, а то сад засох. Не включая свет, она прошла на темную кухню и встала у окна, пытаясь разглядеть дом Эмили Паркер, но тот прятался за камфорными лаврами.

Ее глаза уже привыкли к темноте. Мэри бесшумно отворила заднюю дверь и, как всегда, неслышно ступая, выскользнула на террасу. С минуту она стояла на месте, с наслаждением вдыхая ароматы цветов и землистый запах далекого дождя. Ей было так радостно, что она снова дома, но радости было бы больше, если бы в сознании не маячил образ Тима.

И вдруг, словно ее мысли воплотились в реальность, на фоне далекого плачущего неба проступили очертания его головы и фигуры. Обнаженный, в каплях воды после вечернего душа, Тим сидел на балюстраде, обратив лицо к беззвездному небу, будто увлеченно слушал некую мелодию, недоступную слуху обычного человека. Тусклый свет растворялся в его ярких волосах и бледными жемчужными бликами струился вдоль лица и тела. Застывшие в неподвижности мускулы туго обтягивала блестящая кожа. Глаза Тима были закрыты, будто он скрывал от ночи свои мысли.

«Больше месяца миновало с нашей последней встречи, и вот он здесь, словно плод моего воображения. Нарцисс, мечтательно созерцающий свое отражение в озере. Почему его красота так сильно потрясает меня, когда я снова вижу его после долгой разлуки?»

Тихо ступая по плитам из песчаника, она приблизилась к Тиму и встала у него за спиной. На шее поблескивала жилка, и Мэри смотрела на нее до тех пор, пока желание прикоснуться к нему не возобладало. Она склонилась к Тиму, трогая его за плечо, и уткнулась лицом во влажные волосы, губами касаясь уха.

– Тим, я так рада, что ты здесь и ждешь меня, – прошептала Мэри.

Ее появление его не напугало, он даже не вздрогнул, словно почувствовал ее присутствие в ночной тишине. Тим прижался к Мэри, а она, одной рукой обнимая за шею, вторую положила ему на живот. От ее прикосновений мышцы живота судорожно сжались и замерли, будто он перестал дышать. Тим повернул голову, чтобы видеть ее лицо. Всем своим обликом он излучал спокойствие. Его серьезные глаза были подернуты серебристой пеленой, сквозь которую он смотрел на нее, но видел не Мэри Хортон. Тронув губами ее губы, Тим стиснул ее руку. Этот поцелуй был не похож на первый. Он дарил ощущение томного сладострастия и некоего колдовства, словно человек, которого Мэри вывела из мечтательных раздумий, был вовсе не Тимом, а духом бархатной летней ночи. Без страха и колебаний Тим заключил Мэри в объятия и взял на руки.

Он спустился с террасы в сад и зашагал по короткой траве, не издававшей ни звука под его босыми ногами. Мэри порывалась возразить, заставить его вернуться в дом, но потом передумала и уткнулась лицом ему в шею, подчинив свою рассудочность его странной молчаливой целеустремленности. Тим отнес Мэри под сень камфорных лавров, посадил на траву и опустился рядом на колени, кончиками пальцев нежно водя по ее лицу. От переполнявшей ее любви Мэри, казалось, оглохла и ослепла – словно тряпичная кукла, клонилась вперед, руки безвольно повисли, голова падала ему на грудь. Распустив ей волосы, Тим перешел к одежде – раздевал с сосредоточенной медлительностью и каждую вещь аккуратно сворачивал и складывал рядом. Мэри сидела с закрытыми глазами, стыдливо сжавшись в комочек. Каким-то чудом они поменялись ролями, и Тим совершенно непонятным образом занял доминирующее положение.

Раздев Мэри, он положил ее руки себе на плечи и обнял. Она охнула, открывая глаза. Впервые в жизни она прижималась к голому мужскому телу, и ей ничего не оставалось, как отдаться на волю своей чувственности. Мэри пребывала в состоянии, подобном гипнотическому трансу, словно грезила наяву, но эта греза была более осязаемой и реальной, чем весь мир за границами темноты под кронами камфорных лавров. Неожиданно шелковистая кожа под ее ладонями обрела форму и плоть: тело Тима. Придавленная им к земле, она обнимала его, и это было фантастическое ощущение: ничего более желанного жизнь не могла бы преподнести Мэри. Подбородок Тима колол ей шею, пальцы впивались в ее плечи, его пот стекал с нее. Она осознала, что его переполняет бездумный восторг, который передался и ей. И было не важно, молодая у нее кожа или старая. Главное, что Тим находился в ее объятиях, сливался с ней, и это она, Мэри, дарила Тиму блаженство, столь полное и безотчетное, что он отдавался ему со всей своей природной естественностью, освободившись от цепей, которые всегда будут сковывать ее.

Глубокой ночью, когда неясный шум дождя, лившего в западной стороне, стих за горами, Мэри отодвинулась от Тима, подобрала с земли одежду и, прижимая ее к груди, склонилась над ним.

– Пойдем в дом, сердце мое, – прошептала она. – Скоро начнет светать, пойдем.

Он тотчас встал, взял ее на руки и понес в дом.

В гостиной по-прежнему горел свет. Мэри один за другим погасила все светильники. Войдя в спальню, Тим положил ее на кровать и уже готов был уйти, но она его остановила.

– Тим, ты куда? – Мэри подвинулась на кровати, освобождая для него место. – Это теперь и твоя постель.

Он лег рядом. Мэри положила голову ему на плечо и стала медленно поглаживать грудь. Внезапно Тим будто окаменел, затаив дыхание. Мэри тоже замерла, ее глаза наполнились страхом. Не в силах больше выносить это, она приподнялась на локте и включила лампу на тумбочке.

С момента их встречи на террасе Тим не произнес ни слова, а ей внезапно до нестерпимости захотелось услышать его голос. Если он сейчас не заговорит, она поймет, что Тим где-то далеко, не здесь.

Он лежал с широко раскрытыми глазами и смотрел на нее, даже не моргнув от неожиданно вспыхнувшего яркого света. Его лицо, печальное и суровое, приобрело новое, незнакомое ей выражение зрелости, которого прежде она не замечала. Значит, она была слепа или его лицо изменилось? Тело Тима больше не было чужим или запретным для нее. Она могла смотреть на него открыто, с любовью и уважением, ибо оно принадлежало существу, столь же живому и целостному, как она сама. Какие синие у него глаза, как изящно очерчен контур губ, как трагична крошечная морщинка у левого уголка рта! И как же он молод, как молод!

Тим моргнул, переводя взгляд с некой незримой точки в бесконечности, которую видел только он, на лицо Мэри. Рассматривая усталые, истерзанные тревогой черты, припухшие от его поцелуев губы, кончиками пальцев он ласково провел по ее упругим округлым грудям.

– Тим, почему ты молчишь? – спросила Мэри. – Что я сделала не так? Ты мною разочарован?

Его глаза наполнились слезами, которые заструились по щекам, капая на подушку, но на сладостных чудесных губах расцвела улыбка, а рука крепче стиснула ее грудь.

– Однажды ты мне сказала, что от счастья люди плачут. И вот смотри, Мэри, я плачу! Я так счастлив, что плачу!

Облегченно выдохнув, она рухнула ему на грудь.

– Я думала, ты сердишься на меня!

– На тебя? Мэри, я вообще не могу сердиться на тебя. Я не сердился на тебя даже тогда, когда думал, что я тебе не нравлюсь.

– Тогда почему ты молчал весь вечер?

– А я должен был что-то говорить? – удивился Тим. – Я не знал, что я должен разговаривать. Когда ты вернулась, я не знал, что сказать. Думал только о том, чтобы сделать все, о чем говорил мне папа, пока ты была в больнице. А потом, когда стал делать, мне уже было не до разговоров.

– Папа тебе говорил?

– Да. Я спросил у него: теперь, когда мы поженились, грех ли это будет, если я тебя поцелую? И он ответил, что, раз мы поженились, это вовсе не грех. И объяснил про многое другое, что я должен делать. Сказал, я должен знать, что делать, иначе причиню тебе боль и ты будешь плакать. Мэри, а я не хочу, чтобы ты плакала из-за того, что я причинил тебе боль. Я не причинил тебе боль, ты не плакала, нет?

– Нет, Тим, – рассмеялась она, крепко обнимая его. – Ты не причинил мне боль, и я не плакала. Это я сама была как неживая. Считала, что вся ответственность лежит на мне, и боялась, что не справлюсь.

– Мэри, тебе правда не было больно? Папа говорил, чтоб я постарался не причинить тебе боль.

– Тим, ты был великолепен. Мы с тобой находились в хороших руках, в твоих неискушенных руках. Я очень тебя люблю!

– Слово «люблю» лучше, чем «нравится», да?

– Если оно употреблено к месту.

– Мэри, я его буду говорить только тебе, а всем остальным – что они мне нравятся.

– Так и должно быть, Тим.

К тому времени, когда рассвет проник в комнату, озарив ее чистым мягким сиянием нарождающегося дня, Мэри уже крепко спала. А Тим лежал с открытыми глазами и смотрел в окно, стараясь не шевелиться, чтобы не потревожить ее сон. Она была такая маленькая и нежная, такая милая и ароматная. Некогда Тим так же прижимал к груди своего плюшевого медведя. Но Мэри была живая и могла обнять его в ответ, и это было куда приятнее. После того как мишку у него забрали, объяснив, что он уже вырос и больше не должен спать с игрушкой, Тим неделями лил слезы, прижимая к ноющей груди пустые руки, – оплакивал кончину друга. Он чувствовал, что мама не хотела отнимать у него медведя, но после того, как Тим однажды вернулся с работы в слезах и сказал ей, что Мик и Билл высмеяли его за то, что он спит с игрушкой, она, стиснув зубы, приняла решение, и в тот же вечер плюшевый мишка оказался в мусорном баке. О, какая же длинная и темная была та ночь! Ее населяли страшные тени, которые причудливо извивались, превращаясь в когти, клювы и длинные острые клыки. Пока плюшевый мишка был с ним, Тим прятал в нем лицо, и чудища не смели приближаться, оставаясь у дальней стены, а потом он очень долго привыкал к тому, что они снуют вокруг него, клацая зубами перед самым его носом. С тех пор как мама стала оставлять в комнате включенный ночник, Тим боялся меньше, но до сего дня он ненавидел темноту: она таила в себе смертельную опасность и кишела грозными хищниками.

Забыв, что он не должен шевелиться, а то разбудит Мэри, Тим повернулся к ней и, положив подушку повыше, принялся рассматривать. Завороженный, он старался запомнить каждую деталь ее облика, так непохожего на его собственный. Особенно поражали Тима ее груди, он не мог оторвать от них глаз. От одной мысли о них его охватывало волнение, а то, что он испытал, когда они соприкасались с его телом, вообще не поддавалось описанию. Ему казалось, что Мэри была устроена по-другому, специально для него; он не сознавал, что она такая же, как любая другая женщина. Она была его Мэри и целиком и полностью принадлежала ему, как некогда плюшевый мишка. Ее тело предназначалось для него одного, чтобы он, обнимая его, спасался от нашествия ночи, отгонял ужас и одиночество.

Папа сказал, что к Мэри никто никогда не прикасался, и то, что Тим подарит ей, будет для нее незнакомым. Тим лучше любого разумного мужчины понял, что на нем лежит огромная ответственность. В пылу охватившего его дикого, слепящего исступления он напрочь позабыл все, что говорил ему папа, но теперь, вспоминая, решил, что в следующий раз постарается не забыть. Тим был самоотверженно предан Мэри, и эта преданность, казалось, происходившая откуда-то извне, сочетала в себе благодарность, любовь и глубокое, умиротворяющее ощущение безопасности. С ней он никогда не чувствовал, что его оценивают и воспринимают как ущербного. Пусть у нее морщины и не очень упругая кожа, Тим не считал ее безобразной или нежеланной. Он был беззаветно влюблен, и в его глазах Мэри была прекрасна.

Поначалу, когда папа сказал ему, что он должен переселиться в дом в Артармоне и там в одиночку ждать приезда Мэри, Тим воспротивился, но папа запретил ему возвращаться на Серф-стрит. Целую неделю Тим ждал – с утра до вечера подрезал траву на газоне, выпалывал сорняки на цветочных клумбах, подравнивал кустарники, а ночами, включив свет во всех комнатах, чтобы изгнать демонов темноты, бродил по пустынному дому, пока не засыпал от усталости. «Тебе больше не место на Серф-стрит», – сказал папа. Тим умолял его поехать с ним, но тот ответил категорическим отказом. Теперь, размышляя об этом, Тим решил, что папа точно знал, как все будет. Папа всегда все знал.

Минувшим вечером в западной стороне грохотал гром и в воздухе ощущался жгучий землистый запах дождя. В детстве Тим до жути боялся гроз, но потом папа объяснил ему, что страх быстро пройдет, если выйти на улицу и понаблюдать, как зигзаги молний расчерчивают чернильное небо, а гром ревет, словно огромный невидимый бык. И Тим, растревоженный, приняв душ, как был голый, вышел на улицу наблюдать грозу. В доме рычащие призраки бросались бы к нему из каждой щели, но на террасе, где его тело поглаживал влажный ветерок, они не имели над ним власти. И постепенно Тим растворился в ласковой ночи, слился в бездумной целостности со всеми неразумными земными созданиями. Казалось, он различает в темноте каждый лепесток на каждом цветке, а пение всех птиц, какие есть на свете, наполняют его существо беззвучной музыкой.

В первые минуты он лишь смутно догадывался, что Мэри рядом, но потом любимая рука обожгла его плечо, пронзив болью, хотя это была вовсе не боль. Тим сразу почувствовал произошедшую в ней перемену и понял, что и Мэри тоже нравится трогать его, так же, как он жаждал прикасаться к ней. Когда она положила ладонь ему на живот, Тим будто наэлектризовался и оцепенел, не смея вздохнуть от страха, что Мэри рассеется как дым. Однажды он уже целовал ее, давно, много месяцев назад, и тот первый поцелуй вызвал у него желание, которое он не знал, как утолить. Целуя Мэри второй раз, Тим был вооружен знаниями, которыми с ним поделился папа, и испытал пьянящую торжествующую радость, дарившую ощущение превосходства. Желая ощущать прикосновение обнаженного тела, Тим принялся раздевать Мэри, но делал это бережно, стараясь ее не напугать.

Ноги сами повели его в сад. Он не любил дом в Артармоне в отличие от загородного коттеджа. Только в саду Тим чувствовал себя в своей стихии. Именно здесь, в саду, он наконец прикоснулся к груди Мэри и смог забыться в благоуханном пронизывающем тепле ее тела. Несколько часов Тим упивался им, вдохновленный невыносимым наслаждением, которое дарила близость Мэри и осознание того, что она с ним – каждой клеточкой своего существа.

Но потом Мэри сказала, что им пора вернуться в дом, и его захлестнула безмерная печаль: он понял, что они должны расстаться. Тим льнул к ней, оттягивая момент разлуки. Мэри в его руках казалась такой маленькой и хрупкой; он страдал от мысли, что ему придется ее отпустить, и задавался вопросом, сколько нужно ждать, чтобы это счастье повторилось. С тяжелым сердцем Тим положил Мэри на кровать и уже хотел уйти, но она его остановила и предложила лечь рядом. Ошеломленный, он слепо повиновался: ему не пришло в голову спросить у папы, должны ли они с Мэри по ночам спать вместе, как это делали родители.

В этот момент Тим проникся абсолютной уверенностью, что он принадлежит Мэри и может без страха спокойно заснуть в земле вечным сном, потому что там, в темноте, рядом с ним будет она. Отныне ничто не сможет его напугать. Тим поборол свой последний кошмар: теперь он точно знал, что больше не одинок. Сколько он себя помнил, его уделом всегда было одиночество. Тим был словно отрезан от мира, отодвинут на самый его край, где стоял в роли наблюдателя и мечтал попасть в этот мир, но не мог. А теперь это не имело значения. Мэри окончательно связала себя с ним, навсегда утешила его. И он любит ее, любит, любит…

Тим сполз с подушки и уткнулся лицом в ложбинку между ее грудями, чтобы ощутить их мягкость, и кончиками пальцев обвел твердый дразнящий сосок. Мэри довольно замурлыкала, обнимая его. Тиму хотелось снова ее поцеловать, но он невольно рассмеялся.

– Ты чего смеешься? – сонным голосом спросила она и потянулась, стряхивая остатки сна.

– Мэри, с тобой спать намного приятнее, чем с моим плюшевым мишкой! – хихикнул Тим в ответ.

Глава 27

Мэри позвонила Рону и сообщила, что уже дома, а Тим жив и здоров. Ей показалось, что голос у мистера Мелвилла усталый, и она предложила:

– Приезжайте к нам, погостите несколько деньков?

– Нет, спасибо, милая, я уж лучше у себя. Вам без меня спокойнее. Что я буду путаться у вас под ногами?

– Глупости. Мы тревожимся за вас, скучаем, нам очень хочется увидеть вас. Приезжайте, Рон, прошу вас, или давайте я за вами заеду.

– Нет, не хочу, – решительно отказался он, настаивая на своем.

– Тогда можно мы вас навестим?

– Когда снова выйдете на работу, заезжайте как-нибудь вечером, но раньше я вас видеть не хочу, хорошо?

– Да ничего хорошего, но если таково ваше желание, я ничего поделать не могу. Понимаю, вы думаете, что поступаете правильно, давая нам с Тимом побыть вдвоем, но здесь вы ошибаетесь. Мы были бы очень рады вас видеть.

– Когда выйдете на работу. Не раньше. – Рон немного помолчал и тихо добавил: – Ну как там Тим, милая? Все хорошо? Он счастлив? Мы приняли верное решение, заставив его почувствовать себя чуть более полноценным человеком? И мистер Мартинсон оказался прав?

– Да, Рон, абсолютно прав. Тим очень счастлив. Он ничуть не изменился и в то же время стал совершенно другим: более взрослым, более уверенным в себе. Он доволен жизнью и меньше чувствует себя изгоем.

– Это все, что я хотел услышать. – Голос Рона сник до шепота: – Спасибо, Мэри. До встречи.

Тим в саду пересаживал в горшочки молодой папоротник из оранжереи. Легкой походкой, какой у нее прежде не было, Мэри с улыбкой зашагала по траве к нему. Тим обернулся и улыбнулся ей в ответ. Мэри присела рядом на траву и, прижавшись щекой к его плечу, вздохнула.

– Я только что говорила с папой.

– Вот здорово! Когда он приедет?

– Он говорит, что не приедет, пока мы снова не выйдем на работу. Я пыталась убедить его приехать раньше, но он ни в какую. Считает, что во время отпуска мы должны быть вдвоем. Очень мило с его стороны.

– Наверно. Только зря он так считает, да? Мы ведь рады гостям. Миссис Паркер всегда заходит к нам, и мы же ей рады, да?

– Рады, Тим, как ни странно. Хорошая она женщина.

– Мне она нравится. – Он поставил горшочек с папоротником на землю и обнял ее за талию. – Мэри, почему ты так чудесно выглядишь в последнее время?

– Потому что у меня есть ты.

– Нет, я думаю, это потому, что ты одета не так, как всегда. Мне больше нравится, когда на тебе нет обуви, чулок и ты не причесана.

– Тим, как ты смотришь на то, чтобы мы пару недель провели за городом? Здесь хорошо, но в коттедже еще лучше.

– Конечно, с удовольствием! Мне этот дом раньше не очень нравился, но потом, когда ты вернулась из больницы, здесь стало по-настоящему хорошо. Теперь я чувствую, что он мой. Но коттедж я люблю больше всего на свете.

– Да, знаю. Так давай поедем туда прямо сейчас? Здесь нас ничто не держит.

Ни ему, ни ей даже в голову не приходило, что можно поехать куда-то еще, кроме загородного дома. Грандиозные планы Мэри свозить Тима на Большой Барьерный риф и в пустыню были отложены.

Уже вечером они были за городом и, веселясь, долго спорили, где должны спать. В итоге большую двуспальную кровать Мэри перенесли в комнату Тима, а дверь в ее кипенно-белую келью закрыли до лучших времен – пока у них не появится желание съездить в Госфорд за краской для обновления интерьера. Цветущий сад не требовал особого ухода, работы по дому было еще меньше, и Тим с Мэри часами бродили в буше, исследуя его очаровательные первозданные уголки. Ложились где-нибудь на земле и, склонив друг к другу головы, наблюдали за муравейником или сидели не дыша и смотрели, как лирохвост-самец исполняет свой замысловатый брачный танец. Если не успевали вернуться домой до ночи, они расстилали одеяло на траве и укладывались спать под звездами. Порой они спали весь день, а с наступлением темноты шли на пляж, разводили костер, наслаждаясь обретенной свободой, раздевались догола и, укрытые темнотой от чужих глаз, купались в неподвижных смоляных водах реки, пока от костра не оставались одни угли. После, не в силах дольше противиться зову своей любви, Тим укладывал Мэри на одеяло, расстеленное на песке, а она притягивала его к себе, наслаждаясь немыслимым счастьем.

Как-то ночью Мэри пробудилась от глубокого сна на берегу и с минуту лежала, пытаясь сообразить, где находится. Сознание прояснилось, едва она ощутила объятия Тима. По ночам Тим ни на секунду ее не отпускал. При любой попытке отодвинуться он мгновенно просыпался, и снова привлекал ее к себе со вздохом облегчения, смешанного со страхом, словно боялся, что некая неведомая сила, таившаяся в темноте, отнимет у него Мэри. Но Тим с ней никогда об этом не говорил, и она его не пытала, догадываясь, что он сам расскажет, когда придет время.

Лето было в самом разгаре, погода стояла идеальная: днем – жарко и сухо, по ночам морской бриз приносил благостную прохладу. Мэри подняла глаза к небу и пришла в изумление, охваченная благоговейным трепетом. Небесный свод от горизонта до горизонта опоясывала широкая лента Млечного Пути, так густо усеянная огоньками звезд, что даже беззвездные участки неба излучали слабое сияние. Ничто не приглушало их блеска – ни туманная дымка, ни огни далекого города. Южный Крест простирал яркие лучи на все четыре стороны, а пятая звезда ослепительно сверкала. Отовсюду лился серебряный свет; река искрилась, песок переливался мириадами крошечных алмазов.

На мгновение все вокруг замерло, и Мэри почудилось, будто она услышала – или почувствовала – некий звук, похожий на вскрик, резонировавший на грани небытия. Что бы это ни было, оно несло в себе успокоение и завершенность. Мэри еще долго напрягала слух, но звук не повторился и ей подумалось, что, возможно, в такие ночи, как эта, душа мира незримой вуалью накрывает все живое на земле.

Мэри всегда беседовала с Тимом о Боге, ибо идея эта была проста, а Тим – существо простодушное – охотно принимал на веру то, что постичь было нельзя. Но сама Мэри в Бога не верила; ее убежденность строилась на стандартных нефилософских представлениях, что жизнь человеку дается один раз. Разве не это самое важное независимо от того, есть на свете некие высшие силы или нет? Какая разница, есть Бог или нет, если душа смертна и жизнь прерывается на краю могилы? Если Мэри и думала о Боге, то только в преломлении к Тиму и к маленьким детям, чистым непорочным созданиям. Ее собственная жизнь была далека от сверхъестественного. Мэри казалось, что существуют два вероучения: одно для детей, другое – для взрослых. И все же тот призрачный звук в ночи, который она то ли услышала, то ли почувствовала, растревожил ее, будто она прикоснулась к чему-то потустороннему. Мэри вдруг вспомнила одно древнее предание, гласящее, что, когда душа умершего человека покидает его телесную оболочку, собаки поднимают морды и воют на луну, сотрясаясь от скорби. Мэри села и обхватила руками колени.

Тим мгновенно проснулся.

– Мэри, что с тобой?

– Не знаю… Мне кажется, что-то случилось. Сама не пойму. Ты что-нибудь чувствуешь?

– Нет. Только то, что ты отстранилась от меня.

Он хотел предаться с ней плотским наслаждениям, и она, чтобы доставить ему удовольствие, довольно долго пыталась отрешиться от тревожных мыслей, но так и не смогла. Что-то бередило ее сознание, словно рыскающий зверь, что-то грозное и неотвратимое. Вялая реакция Мэри не смутила Тима. Он оставил попытки возбудить ее, удовольствовавшись тем, что просто заключил ее в свои «плюшевомедвежьи» объятия (так Мэри стала называть их про себя, после того как Тим рассказал ей про своего плюшевого друга, хотя, как она догадывалась, далеко не все).

– Тим, ты не очень расстроишься, если мы вернемся в город?

– Нет, Мэри, если ты этого хочешь. Я согласен на все, что ты пожелаешь.

– Тогда давай поедем прямо сейчас, сию минуту. Я хочу увидеть папу. Мне кажется, он в нас нуждается.

Тим тотчас же поднялся, стряхнул песок с одеяла, аккуратно свернул его и перекинул через руку.

Когда «бентли» затормозил на Серф-стрит, было шесть часов утра, и солнце давно уже взошло. Дом Мелвиллов окутывала тишина, он казался безлюдным, хотя Тим заверил Мэри, что отец не мог никуда уйти. Задняя дверь была не заперта.

– Тим, подожди здесь минутку, пожалуйста, а я зайду в дом, проверю, что и как, ладно? Не хочу пугать или расстраивать тебя, но, думаю, будет лучше, если я войду одна.

– Нет, Мэри, я с тобой. Я не испугаюсь и не расстроюсь.

Рон лежал на старой двуспальной кровати, которую делил с Эс. Его глаза были закрыты, руки сложены на груди, словно он вспомнил, как лежала Эс, когда он видел ее в последний раз. Мэри сразу поняла, что он скончался.

– Мэри, он спит? – Тим стоял с другой стороны кровати, глядя на отца, затем дотронулся до его впалой щеки и печально посмотрел на Мэри. – Он такой холодный!

– Он умер, Тим.

– Ну почему он не подождал? Я так хотел рассказать ему, как мне хорошо живется с тобой. Я хотел спросить его кое о чем, хотел, чтобы он помог мне выбрать для тебя новый подарок. Я не попрощался с ним! Я не попрощался с ним, и теперь не помню, какой он был с открытыми глазами, когда был счастлив.

– Не думаю, дорогой, что папа смог ждать еще хотя бы минуту. Он очень устал от жизни, здесь ему было одиноко, и после того как узнал, что ты счастлив, ждать больше было нечего. Не печалься, Тим, потому что это не печально. Теперь папа встретится наконец с твоей мамой и будет с ней рядом спать.

Внезапно Мэри поняла, почему по телефону голос Рона показался ей таким усталым. Он прекратил принимать пищу в тот день, когда Тим навсегда покинул дом на Серф-стрит, и к тому времени, когда Мэри вернулась из больницы, уже сильно ослабел. Можно ли считать это самоубийством? Едва ли. Просто бой барабана затих, ноги перестали маршировать.

Присев на край кровати, Тим просунул руки под спину отцу и бережно поднял с постели его застывшее усохшее тело.

– Мэри, я буду скучать по нему! Папа мне нравился. Он мне нравился больше всех на свете, не считая тебя.

– Знаю, сердце мое. Мне тоже будет его не хватать.

И тут ей подумалось: а не Рона ли голос она услышала в ночи? Возможно ли, что в тот момент, когда жизненные струны, сплетающие воедино живое существо, обрываются, они тихо взывают к близким людям? Рон был один, когда это произошло, но все же не одинок. Он позвал, и Мэри откликнулась на его зов. Порой расстояние не имеет значения, думала она, порой оно сужается до короткой паузы между ударами сердца.

Глава 28

Похороны Рона оставили в душе Мэри неприятный осадок, и она была рада, что уговорила Тима остаться дома. Все хлопоты взяли на себя Дони и ее супруг, но Мэри как представитель Тима была обязана присутствовать на церемонии. Дони и Мик откровенно ее игнорировали. «Интересно, что произошло, – думала Мэри, – когда Рон сообщил им о женитьбе Тима?» После свадьбы она лишь раз общалась с Роном, и тот про дочь не упоминал.

Когда гроб Рона засыпали землей и они втроем медленно отошли от могилы, Мэри тронула Дони за плечо.

– Дорогая, прими мои глубочайшие соболезнования. Ты, я знаю, очень любила Рона. Я тоже его любила.

Дони зло посмотрела на Мэри.

– Как-нибудь обойдусь без ваших соболезнований, невестушка! Шли бы вы своей дорогой, оставьте меня в покое!

– Дони, почему ты не можешь простить мне, что я люблю Тима? Разве отец не объяснил тебе сложившуюся ситуацию?

– О, он пытался! Еще как! А вы очень ловкая женщина, да? Обработали его так же быстро, как и Тима! Ну как, довольны? У вас теперь на законных основаниях есть собственный дурачок для забав?

– Ты прекрасно понимаешь, что Тим для меня не дурачок для забав. В любом случае какое это имеет значение, если он счастлив?

– Откуда мне знать, что он счастлив? Только с ваших слов. А ваше слово и двух центов не стоит!

– Так ты навести его, и сама все увидишь.

– Да как-то ноги не хочется марать, переступая порог вашего дома, миссис Мелвилл! Полагаю, вы добились чего хотели. Тим теперь полностью в вашем распоряжении. Условности соблюдены, родители устранены!

Мэри побледнела.

– Ты о чем, Дони?

– Вы свели в могилу мою мать, миссис Мелвилл, а следом за ней и отца!

– Неправда!

– Неужели? Теперь, когда родителей больше нет, мой брат для меня тоже умер. Я больше не желаю ни видеть, ни слышать его! Если вам нравится эпатировать общество, демонстрируя на людях свою тошнотворную «любовь», я об этом знать ничего не желаю!

Мэри развернулась и пошла прочь, а когда добралась до дома в Артармоне, то уже немного успокоилась и сумела принять относительно безмятежный вид.

– Папа теперь с мамой? – с волнением спросил, заламывая руки, Тим.

– Да, Тим. Я видела, как его положили в землю рядом с ней. Не нужно больше переживать за них. Они воссоединились и спят вместе в мире и покое.

Поведение Тима показалось Мэри странным. Она внимательно посмотрела на него.

– Тим, что с тобой? Тебе нездоровится?

Он апатично покачал головой.

– Я здоров, Мэри. Просто мне немного не по себе. Не по себе оттого, что мамы с папой больше нет.

– Знаю, знаю… Ты что-нибудь ел?

– Нет, я не голоден.

Мэри подошла к Тиму и, потянув его за руку, заставила встать с кресла.

– Пойдем со мной на кухню. Посидишь там, пока я буду готовить сандвичи. Может, у тебя появится аппетит, когда увидишь, какие они соблазнительные и вкусные.

– Малюсенькие, со срезанной корочкой?

– Да, маленькие треугольнички, тоненькие, как папиросная бумага, без корочки. Обещаю. Пойдем.

Ей хотелось добавить «любовь моя, сердце мое, дорогой мой», но язык не поворачивался произнести эти нежности, которые приходили на ум каждый раз, когда он казался расстроенным или потерянным, как сейчас. Сумеет ли она когда-нибудь воспринимать его как возлюбленного, удастся ли ей избавиться от цепенящего, парализующего ужаса, вызванного осознанием того, что она выставила себя на посмешище? Почему она способна расслабиться с ним, только уединяясь в загородном доме или в супружеской постели? Злобные выпады Дони терзали ее, и до сих пор она испытывала унижение, ловя на себе любопытные пристальные взгляды соседей, когда они с Тимом шли по Уолтон-стрит.

Мэри не отличалась особым мужеством. Да и откуда ему было взяться? Будучи обездоленной от рождения, всю жизнь до встречи с Тимом она стремилась добиться материального успеха, заслужить одобрение тех, кто изначально имел более благоприятные стартовые позиции. И конечно, теперь ей было не так-то просто игнорировать правила приличия, хоть ее союз с Тимом и был освящен законом. Мэри неистово хотелось отдаться страсти, осыпать Тима поцелуями и ласковыми словами всякий раз, когда рождалось такое желание, но он не мог поддержать ее порыв, как взрослый мужчина, и такие ласки были невозможны, если существовала хоть малейшая опасность, что их потревожат. Страшась осмеяния и глумливых шуточек, она даже просила Тима не болтать о своей женитьбе с теми, кто об этом еще не знал, – проявила минутную слабость, о чем потом сожалела. Что и говорить, нелегко ей приходилось.

Тим, как обычно, принялся активно ей помогать. Пока она доставала хлеб и сливочное масло, чтобы сделать сандвичи, он, гремя фарфоровой посудой, искал тарелки.

– Тим, подай, пожалуйста, большой нож для мяса, ладно? Он один такой острый, который хорошо срезает корку.

– А где он лежит, Мэри?

– В верхнем выдвижном ящике, – рассеянно ответила она, намазывая маслом каждый ломтик хлеба.

– Оооооооой! Мэри, Мэри!

Она быстро повернулась. От его душераздирающего крика у нее едва не остановилось сердце.

– Господи боже мой!

На секунду Мэри оцепенела; ей показалось, что вся кухня залита кровью. Тим стоял неподвижно у рабочего стола, с ужасом и изумлением глядя на левую руку, которую от плеча до кончиков пальцев заливала кровь, фонтанировавшая из раны на сгибе локтя. У левой ноги Тима образовалась красная лужа; с левого бока на пол тоже стекала кровь.

На стене у плиты висел моток бечевки, рядом, на шнуре – маленькие ножницы. Мэри тут же метнулась к плите, отрезала кусок бечевки длиной в несколько футов и принялась лихорадочно складывать ее вдвое, затем вчетверо, делая толстый жгут.

– Не бойся, сердце мое, не бойся! Я здесь, я бегу! – пыхтела она, хватая вилку.

Но Тим ее не слышал. Издав пронзительный вой, он принялся бегать по кухне, словно ослепший зверь. Врезался в холодильник, отскочил от стены, размахивая раненой рукой в попытке стряхнуть ее, отшвырнуть, чтобы она больше не была частью его. Ее крики смешались с его воплями. Мэри кинулась к нему, но, не поймав, резко остановилась, снова попыталась его схватить. А он в паническом ужасе продолжал бегать по кухне. Увидев дверь, с визгливым ревом понесся к выходу, отчаянно дергая себя за руку. Босыми ступнями угодил в лужу крови и, поскользнувшись, плашмя грохнулся на пол. Не давая ему опомниться, Мэри тотчас же навалилась на него и придавила к полу. Сама обезумев от страха за Тима, она даже не пыталась его успокоить. Думала только о том, чтобы остановить хлеставшую из руки кровь, пока он не умер от кровопотери. Полусидя-полулежа на груди Тима, она схватила его руку, туго перетянула ее жгутом выше локтя и завязала узел, который зафиксировала вилкой.

– Тим, лежи спокойно! Пожалуйста, Тим, прошу тебя, лежи! Я здесь, рядом. С тобой ничего не случится, я не позволю. Ты только лежи спокойно! Слышишь?

Обессилев от паники и потери крови, он лежал под ней, тяжело дыша и всхлипывая. Мэри прижалась щекой к его щеке, а сама только и думала о том, как запрещала себе лишний раз назвать Тима ласковыми словами и заключить его в объятия и расцеловать.

В заднюю дверь громко постучали, затем раздался голос соседки. Мэри крикнула, чтобы та входила.

– Что у вас тут за странный шум? Аж у меня дома слышно, – забурчала миссис Паркер, но, увидев залитую кровью кухню, охнула: – Господи помилуй!

– Вызовите «скорую»! – выдохнула Мэри, не смея отпустить Тима из страха, что он опять ударится в панику.

Спустя пять минут приехала «скорая». Мэри по-прежнему лежала на полу с Тимом, прижимаясь лицом к его лицу, так что санитарам пришлось ее поднимать.

Эмили Паркер поехала с Мэри в больницу.

– Не волнуйся за него, детка, – увещевала ее старушка, – с ним все будет хорошо. Я слышала, как говорили, что крови вылилось на пинту, а кажется – десять галлонов.

Районная больница находилась недалеко. Мэри еще не успела обрести дар речи, а Тима на носилках уже покатили в травматологическое отделение. После падения на пол он, казалось, впал в ступор, ни на кого не реагируя. Тим ни разу не открыл глаза, словно боялся того, что мог увидеть, боялся взглянуть на ужасное кровавое месиво, которое некогда было его рукой.

Миссис Паркер, болтая без умолку, помогла Мэри дойти до комнаты ожидания и усадила ее на стул.

– Мило здесь, да? – говорила она, пытаясь отвлечь Мэри от мыслей о Тиме. – Я помню, как тут было раньше: всего пара крошечных палат, втиснутых между рентгенкабинетом и регистратурой. А теперь вон какую махину отгрохали. Красота! Всюду горшечные растения, как будто это и не больница вовсе! Не каждый отель может похвастать таким роскошным вестибюлем, ты уж, детка, поверь мне на слово. Так, вы посидите здесь, подождите доктора, а я пойду поищу свою старую приятельницу, сестру Келли. Попробую добыть для вас чашку горячего чая с печеньем.

Вскоре после ухода миссис Паркер к Мэри подошел врач из приемного покоя. Она с трудом поднялась, облизывая пересохшие губы.

– Миссис Мелвилл? Я только что беседовал с одним из работников «скорой», которая доставила вас сюда, и он сообщил мне ваше имя.

– Т… ти… тим? – выдавила Мэри. Ее так трясло, что она снова опустилась на стул.

– С Тимом все будет хорошо, миссис Мелвилл, не волнуйтесь! Его только что отвезли в операционную, где ему зашьют руку. Но уверяю вас, причин для беспокойства нет. Он под капельницей; возможно, сделаем ему переливание одной-двух пинт крови, как только установим его группу. Но в целом ничего страшного. У него просто шок от потери крови. Руку быстро приведут в порядок, я лично ее осматривал: рана неглубокая. Как это случилось?

– Должно быть, он как-то неудачно выронил кухонный нож. Не знаю. В этот момент я не смотрела на него. Просто услышала его крик. – Она жалобно смотрела на врача. – Он в сознании? Прошу вас, скажите ему, что я здесь, что я не уйду и не оставлю его одного. Он ужасно расстраивается, когда думает, что я бросила его.

– Миссис Мелвилл, в настоящий момент он под наркозом, но, когда очнется, я непременно дам ему знать, что вы рядом. Не волнуйтесь, он взрослый парень.

– В том-то и дело, что нет, не взрослый. Тим умственно отсталый, и, кроме меня, у него больше никого нет. Он должен знать, что я здесь, это очень важно! Просто скажите ему, что Мэри в коридоре, совсем рядом.

– Мэри?

– Он всегда зовет меня Мэри, – ответила она совсем по-детски. – Мэри, и никак иначе.

Врач из приемного покоя повернулся, собираясь уйти.

– Миссис Мелвилл, я пришлю к вам одного из наших сотрудников: надо уточнить кое-какие данные, которые необходимо внести в медицинскую карту. Это не займет много времени. Помимо слабоумия у Тима нет других проблем со здоровьем?

– Нет, физически он абсолютно здоров.

Вернулась миссис Паркер. Следом за ней сестра Келли несла чайный поднос.

– Миссис Мелвилл, выпейте чаю, пока горячий, – обратилась к Мэри сестра Келли. – Потом я попрошу вас пройти в ванную – это дальше по коридору, – раздеться и принять горячую ванну. Миссис Паркер вызвалась съездить к вам домой и привезти чистую одежду. А пока побудете в больничном халате. С Тимом все хорошо, и вы после горячей ванны тоже почувствуете себя гораздо лучше. Я пришлю медсестру, она вас проводит.

Мэри оглядела себя и только теперь заметила, что вся в крови.

– Но сначала выпейте чаю и ответьте на вопросы доктора Фишера.

Спустя два часа Мэри, в чистой одежде, постепенно приходя в себя, снова сидела в комнате ожидания вместе с миссис Паркер. К ним вышел доктор Минстер – хирург, оперировавший Тима.

– Езжайте домой, дорогая, с Тимом все в полном порядке, – заверил он Мэри. – Операцию он перенес великолепно, и теперь спит как младенец. Мы подержим его немного в реанимации, а потом переведем в одну из палат. Пару дней понаблюдаем в больнице и отпустим домой.

– У него должно быть все самое лучшее: отдельная палата, все, что может ему потребоваться!

– Значит, мы поместим его в VIP-крыло, – поспешил успокоить ее доктор Минстер. – Не тревожьтесь за него, миссис Мелвилл. Тим в прекрасной физической форме.

– Можно увидеть его, прежде чем я уйду? – умоляющим тоном попросила Мэри.

– Если угодно. Только недолго. Ему вкололи снотворное, и желательно его не будить.

Тим лежал за ширмой на огромной передвижной койке на колесиках. Вместе с ним в реанимационной палате находились еще семь пациентов в тяжелом состоянии, при виде которых Мэри запаниковала. Рядом с койкой Тима стояла молодая медсестра, которая мерила ему давление, но ее взгляд был прикован не к тонометру, а к лицу пациента. Мэри остановилась, наблюдая за ней. Медсестра открыто любовалась Тимом, не скрывая своего восхищения. Увидев Мэри, она улыбнулась.

– Здравствуйте, миссис Мелвилл. Он просто спит, не волнуйтесь. Давление у него идеальное, из состояния шока его вывели.

Восковая бледность уже сошла с лица Тима, черты разгладились, на щеках играл легкий румянец. Мэри убрала с его лба слипшиеся волосы.

– Миссис Мелвилл, я сейчас отвезу его в VIP-крыло. Если хотите, пойдемте со мной, посмотрите, как его устроят в палате.

Мэри сказали, что она может навестить Тима на следующий день, ближе к вечеру, однако, приехав в больницу, Тима в палате она не застала: он сдавал анализы. Она терпеливо ждала его, отказавшись от чая и сандвичей с учтивой натянутой улыбкой.

– Он сознает, где находится и что с ним случилось? – спросила она у старшей медсестры. – Тим испугался, когда, проснувшись, не увидел меня рядом?

– Нет, миссис Мелвилл, не испугался. Он очень быстро адаптировался и, по-моему, всем доволен. Вообще он очень светлый жизнерадостный парень, его здесь все полюбили.

Увидев Мэри, Тим хотел соскочить с каталки и броситься к ней, но его удержали.

– Мэри, как хорошо, что ты здесь! Я думал, что еще долго не увижу тебя.

– Тим, как ты себя чувствуешь? – спросила она, быстро чмокнув его в лоб под любопытными взглядами двух медсестер.

– Я снова здоров, Мэри! Доктор вылечил мою руку. Он зашил то место, где ее разрезал нож, и кровь больше не идет.

– Болит?

– Не очень. Не так, как в тот раз, когда мне на ногу упали кирпичи и она сломалась.

На следующий день рано утром Мэри позвонили из больницы и сказали, что она может забрать Тима домой. Она сообщила добрую весть миссис Паркер, схватила сумку с одеждой Тима и кинулась к машине. У входа в отделение Мэри встретила старшая медсестра, забрала у нее сумку и предложила подождать в комнате для посетителей.

Мэри уже начала терять терпение, когда к ней вышли доктор Минстер и ординатор из приемного покоя.

– Доброе утро, миссис Мелвилл. Старшая медсестра сообщила, что вы прибыли. Тим скоро будет готов, не волнуйтесь.

– Как он себя чувствует? – с тревогой спросила Мэри.

– Он в полном порядке. На руке, конечно, останется шрам – как напоминание о том, что надо осторожнее обращаться с острыми ножами, – но нервы не задеты, рука не утратит ни должной подвижности, ни чувствительности. Через неделю приведите его ко мне на прием, и я посмотрю, как рука заживает.

– Значит, действительно все в порядке?

Доктор Минстер запрокинул голову и расхохотался.

– Ох вы, мамочки, мамочки! Все одинаковы – волнуетесь, переживаете. Обещайте, что перестанете суетиться вокруг него, а то, если он будет видеть вас в таком состоянии, совсем избалуется и руку свою будет жалеть больше, чем нужно. Я понимаю: Тим – ваш сын, и вы по-матерински особенно сильно привязаны к нему, потому что он зависит от вас, но вы должны противиться своей привычке хлопотать вокруг него без всякой нужды.

Мэри почувствовала, что краснеет, но, плотно сжав губы, горделиво вскинула голову.

– Вы заблуждаетесь, доктор Минстер. Странно, как я сразу не заметила, что у вас сложилось неверное представление. Тим мне не сын, а муж.

Доктор Минстер и ординатор смущенно переглянулись. Любые слова прозвучали бы неуместно, поэтому они молча направились к выходу и скрылись за дверью. А что они могли сказать, совершив столь постыдную ошибку? Ах как неловко вышло! Кошмар, кошмар и еще раз кошмар! Бедная несчастная женщина!

Взгляд Мэри затуманился от слез. Она сдерживалась из последних сил. Как бы тяжело ей сейчас ни было, Тим не должен видеть ее покрасневшие глаза. И симпатичные молодые медсестры тоже. Неудивительно, что они без всякого стеснения столь открыто выражали свое восхищение Тимом в ее присутствии. То, что можно сказать матери, жене не скажешь. И теперь, размышляя об их поведении, Мэри осознала, что с ней действительно общались как с матерью Тима, а не как с женой.

Что ж, сама виновата. Сглупила. Если бы в те мучительные часы ожидания и переживаний она сумела сохранять присущие ей спокойствие и собранность, от внимания Мэри не укрылось бы, что персонал больницы принимает ее за мать Тима. Возможно, у нее даже уточняли это, и она подтвердила. Да, кажется, молодой интерн спрашивал, является ли она ближайшей родственницей Тима. И что она ответила? Мэри не помнила. А, собственно, почему они не могли принять ее за мать? Она и в лучшие времена выглядела на свой возраст, а тревога за Тима в последние дни состарила ее лет на двадцать. Почему она ни словом не намекнула? Причуды судьбы. Должно быть, Мэри говорила и делала все, чтобы укрепить их в своем заблуждении, и не сделала ничего, чтобы устранить недоразумение. Так же, вероятно, поступала и миссис Паркер. И Тим, бедняга Тим, так стремившийся во всем ей угодить, слишком хорошо усвоил ее урок, когда она настоятельно попросила его при посторонних не распространяться о своей женитьбе. Наверное, они решили, что Тим привык называть мать по имени. И никто ни разу не поинтересовался у нее, холост он или женат. Узнав, что Тим психически неполноценный, они просто сочли само собой разумеющимся, что он не состоит в браке. Ведь умственно отсталые люди в брак не вступают. Они живут с родителями, а осиротев, отправляются доживать свой век в какой-нибудь интернат.

Тим ждал ее в палате. Ему не терпелось покинуть больницу. Мэри приняла спокойный невозмутимый вид и, взяв его за руку, сказала с ласковой улыбкой:

– Ну что, Тим, пойдем домой.

Примечания

1

Сэмми Дэвис (младший) (1925–1990) – американский актер вестернов. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Зд.: разумное основание (фр.).

3

Буш – местность, состоящая из кустарников и низкорослых деревьев. – Примеч. ред.

4

Свенгали и Трильби – персонажи романа английского писателя Джорджа Дюморье (1834–1896) «Трильби» (1894). Свенгали – музыкант, обладавший магическим воздействием на людей; натурщицу Трильби сделал знаменитой певицей, однако после его смерти она лишилась голоса.

5

Морпорк – кукушечья иглоногая сова.

6

Королевская школа – старейшая в Австралии частная англиканская школа-пансион для мальчиков.

7

Пойнт-Пайпер – самый престижный жилой район в предместьях Сиднея.

8

Первый флот – флот из 11 парусных кораблей, созданный по приказу лорда Сиднея в 1786 г. для транспортировки 750 заключенных в Австралию. Всего на судах находилось 1487 человек, которым предстояло основать на континенте первую европейскую колонию (в Новом Южном Уэльсе).

9

Каллан-Парк – психиатрическая лечебница в окрестностях Сиднея.

10

Музыка сфер (гармония сфер) – представления древнегреческих мыслителей о музыкальном звучании планет, Солнца, Луны и их сфер, о музыкально-математической архитектонике космоса.

11

Национальное прозвище австралийцев.

Content

Колин Маккалоу
Тим

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Примечания