Салли Торн

Мои 99 процентов

Посвящается Роланду,

«Флеймтроуэрс» и мне самой

Sally Thorne

99 PERCENT MINE

Copyright © 2019 by Sally Thorne

Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

All rights reserved

Перевод с английского Ирины Тетериной

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука». © И. А. Тетерина, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020 Издательство Иностранка®

Глава 1

Когда я только начинала работать барменшей, меня никто этой хитрости не учил, но, к счастью, я быстро дошла до нее сама: когда в бар входит группа мужчин, нужно определить, кто из них альфа-самец.

Справишься с ним – можешь рассчитывать на какое-никакое уважение со стороны остальных. Сегодня я вычисляю его с первого же взгляда. Он самый высокий и красивый из всех, с самовлюбленным выражением лица. Как предсказуемо!

Они с друзьями явно сбежали с местной студенческой вечеринки: заскучали и решили отправиться на поиски приключений. На всех пастельные рубашки поло. Ну, мальчики-колокольчики, держитесь! Кажется, сейчас будет весело. Бар «Тупик дьявола» не для слабых духом. Я вижу, как байкеры за бильярдными столами начинают с ухмылками переглядываться. Охранник, сидящий у двери, расправляет плечи. Забавно, что больше всего проблем у нас возникает, когда в баре появляются именно такие пай-мальчики.

– Заблудились, ребятки? – без улыбки обращаюсь я к альфе.

– Привет, мистер, – бросает он в ответ.

Это шпилька в сторону моей короткой стрижки, и его друзья со смехом тянут:

– Ой, блин!

Меня зовут Дарси, и у него нечаянно выходит каламбур с отсылкой к Джейн Остин. Сомневаюсь, впрочем, что сам он его бы понял. В упор смотрю на него, сощурившись, и смех застревает у него в горле. Альфа-мальчик вспоминает, что выпивку тут наливаю я.

– Но честное слово, вы очень круто выглядите.

Моя коллега Холли спешит скрыться с глаз. Она у нас новенькая, и от их взглядов ей не по себе.

– Сбегаю-ка я за… за кассовыми лентами.

И она исчезает в подсобке, обдав меня запахом дезодоранта с ароматом гардении.

Я продолжаю сверлить альфа-мальчика взглядом и, когда он первым отводит глаза, на мгновение испытываю ощущение триумфа. Теперь альфа я.

– Мы, судя по всему, стрижемся в одной парикмахерской, потому что ты тоже ничего так выглядишь. А теперь заказывайте что-нибудь или выметайтесь!

Парнишка явно не привык к такому обращению со стороны женщины, и, к его изумлению, оно ему нравится. Он демонстративно пережевывает жвачку, не сводя с моего лица заинтересованных глаз.

– Во сколько ты заканчиваешь работу?

Я представляю себе Кена, приятеля куклы Барби, слишком долго пролежавшего на солнце, и мысленно наступаю на его загорелое лицо, словно это сигаретный окурок.

– Даже не мечтай.

Он явно задет за живое. Смазливая физиономия всю жизнь была его пропуском за кулисы, и он не понимает, почему она не действует на меня. Со мной что-то не так? Бьющий в лицо свет превращает его лицо в бежевый блин без единого пятнышка тени, и я понимаю, что в нем нет ничего, что могло бы меня заинтересовать. В том, что касается лиц, я – сноб. Лицо без теней – не лицо.

– Что пить будете?

Даже не дожидаясь ответа, тянусь к рюмкам для крепких напитков.

– Самбуку! – выкрикивает кто-то из этих сопляков.

Ну разумеется. Любимое пойло дегенератов.

Я разливаю выпивку и принимаю оплату. В банку для чаевых со звоном летят монеты. Этим ребятам нравится, когда с ними обращаются как с грязью. Им очень хочется получить полный спектр острых ощущений от сафари в бар для байкеров, и меня они воспринимают как своего проводника. Их вожак продолжает подбивать ко мне клинья, явно намереваясь взять измором, но я разворачиваюсь на полуслове и ухожу.

Сейчас вечер воскресенья, но наши посетители не беспокоятся, что не успеют отдохнуть перед завтрашним рабочим днем.

Моя бабка Лоретта как-то раз сказала, что если ты способен налить напиток в стакан, то сможешь найти работу где угодно. Она тоже была барменшей в свои двадцать. Это был хороший совет; я наливала напитки в стаканы по всему миру и справлялась со всеми возможными вариантами альфа-самцов.

Интересно, что сказала бы Лоретта, если бы могла видеть меня сейчас: я разливаю пиво, готовая в любой момент выдать заранее заготовленное бранное слово. Наверное, со смехом захлопала бы в ладоши и воскликнула: «Мы с тобой могли бы быть близнецами, Дарси Барретт!», потому что она всегда так говорила. Когда на ее похоронах показывали слайд-шоу из фотографий, я прямо-таки чувствовала, как она искоса поглядывает на меня со снимков.

Мы могли бы быть близнецами. На полном серьезе. Теперь я сплю в ее спальне и доедаю оставшийся после нее запас консервов. Осталось только начать носить в сумочке хрустальный шар и гадать на картах Таро, и тогда я официально стану ее реинкарнацией.

Холли, судя по всему, отправилась за кассовой лентой не иначе как на бумажную фабрику. Терпение у одного из облаченных в кожаные куртки байкеров уже явно на исходе, и он искоса поглядывает на Пастельных Рубашек. Я киваю ему и поднимаю палец – одну минуту. Он недовольно пыхтит, но все же решает обойтись без членовредительства.

– О, у тебя кожаные штаны? – Один из Пастельных Рубашек перегибается через барную стойку и окидывает взглядом мою корму. – Ты прямо как Сэнди из «Бриолина»… – Его взгляд фокусируется на бейджике с выдуманным именем, который я приколола над левой грудью. – Джоан.

Его скептический взгляд спускается чуть ниже. Видимо, я не очень-то похожа на Джоан.

– Я – Риццо, идиот. И если ты не прекратишь висеть на стойке и пялиться на мои сиськи, сейчас сюда подойдет Кит. Вон тот, который сидит у двери. В нем шесть футов десять дюймов, и ему скучно. – Я машу Киту пальчиками, и он со своего табурета отвечает мне тем же.

– Ему скучно, мне скучно, и Кожаным Курткам тоже очень, очень скучно.

Я передвигаюсь вдоль стойки, раздаю стаканы и принимаю оплату, каждый раз задвигая бедром кассовый ящик.

– Джоан права. Нам очень скучно, – шутовским тоном подтверждает один из байкеров помоложе.

Он стоит, привалившись к стойке, и с интересом наблюдает за разговором. Пастельные Рубашки вздрагивают и как по команде утыкаются в свои телефоны. Мы с байкером ухмыляемся друг другу, и я протягиваю ему пиво – за счет заведения.

Всё, они меня окончательно достали.

– От самбуки у вас яйца скукожатся. Ой, кажется, для выпивки слишком поздно. Всё, катитесь отсюда!

Они послушно тянутся к выходу.

Когда все уже позади, из-за двери выглядывает Холли с вытаращенными глазами. В руках у нее ничего нет. Она вся – сплошные коленки и локти, и наш босс Энтони принял ее на работу, не задав ни единого вопроса. Такие лица, как у нее, пользуются успехом у работодателей. И кому какая разница, если она не способна ни сдачу отсчитать, ни напитки разлить, ни с мужиками управиться.

– Я всегда так радуюсь, когда вижу, что нас с тобой поставили в одну смену! – Холли усаживается на скамейку и выдыхает, шумно и протяжно, как будто успела изнемочь от тяжкой работы; на бейджике у нее написано «Холли», вдобавок она украсила его наклейкой в виде сверкающего розового сердечка. – Рядом с тобой я чувствую себя в большей безопасности. Ты, наверное, и за Китом тоже приглядываешь.

– Так оно и есть. – Я ловлю его взгляд, и он согласно кивает, прислонившись спиной к стене на своем табурете.

Хотите еще одну маленькую хитрость из арсенала бармена? Всегда дружи с охраной. Я наливаю пойло всем этим ребятам, а Кит следит за тем, чтобы они не слишком расходились. Мне приходит в голову, что, наверное, следовало бы поделиться этими премудростями с Холли. Впрочем, я не хочу, чтобы она задерживалась на этой работе дольше необходимого.

– Когда я уйду, придется тебе отрастить броню.

– Сколько еще ты планируешь здесь проработать? – Холли поджимает губы.

– Ремонт бабушкиного дома начнется через два месяца, если только опять что-нибудь не отложится. Как он начнется, так я сразу и свалю. – Блестящая наклейка на бейджике Холли действует мне на нервы. – Я бы на твоем месте ни за что не стала в подобном заведении вывешивать на груди свое настоящее имя.

Она склоняет голову набок. С ее внешностью ей впору было бы сниматься для свадебных каталогов – в пышном кружевном белом платье и с тиарой на голове.

– Никогда не думала назваться вымышленным именем. А какое подошло бы мне?

Если в моем портативном принтере для печати наклеек на бейджи еще осталась чистая лента, это будет настоящее чудо. Промышленный запас бейджиков как нельзя лучше характеризует степень озабоченности Энтони текучкой кадров. Нужно, наверное, израсходовать их еще сотню, чтобы он начал задумываться.

– Из тебя вышла бы отличная Дорис.

– Оно какое-то старушечье, – морщит носик Холли.

– Ты хочешь сексуальное вымышленное имя? Хол, не смеши меня.

Я распечатываю наклейку и леплю ее на бейдж. Когда я протягиваю его ей, она некоторое время молчит.

– По-твоему, я похожа на Берту?

– Определенно.

Я обслуживаю еще несколько клиентов.

– Нет, я скорее уж Гвендолин. Или Вайолет?

Однако она послушно прикалывает бейджик на грудь.

Я забираю у нее старый и отправляю в мусорку. Может быть, если она будет продолжать в том же духе, я смогу в свою смену немного расслабиться.

– Когда-нибудь ты станешь доктором Бертой Синклер, консультирующей попугаев в депрессии и каждый день укладывающейся в постель ровно в девять вечера. – Мой тон кажется мне слишком похожим на тон заботливой старшей сестры, и я добавляю: – А может, ты будешь ветеринаром где-нибудь в южноамериканских джунглях. Будешь помогать попугаям ара вновь поверить в любовь.

Она сует руки в тесные карманы и улыбается:

– Честное слово, в ветеринарной школе мы проходим не только одних попугаев! Я же тебе говорила.

– Эй, крошка! – окликает Холли какой-то парень.

Плохие мальчики любят хороших девочек.

– Тебе виднее, – говорю я ей, а ему я бросаю: – Отвали!

Она подхватывает игру:

– И когда я буду делать диагностическую лапароскопию какой-нибудь старой кошке, ты в это время будешь где-нибудь в южноамериканских джунглях, со своим рюкзаком за спиной, прорубать себе дорогу через лианы.

Она взмахивает в воздухе воображаемым мачете.

– Вообще-то, мне уже приходилось это делать в Андах, – признаюсь я, стараясь, чтобы мои слова не прозвучали так, будто я хвастаюсь; нет ничего хуже, чем самодовольный путешественник. – Пожалуй, мачете сейчас было бы очень кстати. – Я обвожу взглядом нашу клиентуру.

– Я тут заглянула в твой Инстаграм. Ты в стольких странах побывала, я просто сбилась со счета.

– Я задевала куда-то свой паспорт, а то посчитала бы для тебя штампы.

Принимаюсь собирать грязные стаканы, в очередной раз ломая голову над тем, куда же мог запропаститься мой паспорт. Наверное, это призрак Лоретты шутит со мной шутки. Или его спрятал мой братец Джейми.

При мысли о хорошеньких глазках Холли, разглядывающих фотографии из моей прошлой жизни, мне становится не по себе. Я представляю, как их пролистывают мои бывшие. Любопытные партнеры на одну ночь. Бывшие клиенты моей фотостудии. Или, того хуже, клиенты Джейми. Надо убрать аккаунт под замок. Или вообще удалить.

– Я видела там ваши фотографии с братом. Вы так похожи, с ума сойти! Он такой красавчик! Мог бы подрабатывать фотомоделью.

Последние слова вырываются у нее в каком-то невольном приступе откровенности. Сколько раз я уже это слышала.

– Да, он даже как-то раз пробовал, и ему не понравилось. Он терпеть не может, когда им командуют. Но спасибо тебе на добром слове. Это комплимент и мне тоже, – говорю я, но до нее не доходит.

Мы с Джейми похожи, потому что мы близнецы. Вот только в близнецовой иерархии мы находимся в самом низу. Мальчик и девочка. Ни одеться одинаково, ни выдать себя друг за друга. Разнояйцевые близнецы. Скукота!

Но стоит только признаться, что мы близнецы, как мы немедленно начинаем вызывать у некоторых людей жгучий интерес. Они всегда спрашивают: а кто из нас появился на свет первым? А можем ли мы слышать мысли друг друга? А когда одному больно, другой это чувствует? Я с силой щиплю себя за ногу. Вот тебе, Джейми! Надеюсь, ты сейчас вскрикнул и пролил свою выпивку где-нибудь в модном баре в центре города.

Если он красивый, то теоретически и я должна быть тоже очень даже симпатичной, но в школе меня слишком часто звали Джейми в парике, чтобы я могла в это поверить. Если нас поставить рядом и смыть с моего лица косметику, то меня ошибочно примут за его младшего брата. Такое уже случалось.

– И куда ты отправишься первым делом?

Холли определенно из девушек того разряда, которые отлично смотрелись бы в берете на вымощенной брусчаткой улочке. С багетом в корзинке велосипеда.

– Я намерена зарыть все бейджики с моими именами в землю в японском лесу самоубийц Аокигахара. Только тогда моя душа освободится от этого бара.

– Значит, не в Париж, – заключает она, ковыряя носком белоснежной кроссовки выбоину в полу.

С трудом удерживаюсь, чтобы не рассмеяться при мысли о том, что попала в точку. Прислоняю к ноге Холли швабру, но она сжимает ее обеими руками, точно героиня какого-нибудь мюзикла, готовая залиться пением.

– Почему ты так много путешествуешь?

– Мне говорили, что у меня повышенная импульсивность, – строю гримаску я.

Она все еще думает о том, что узнала о моей жизни.

– Ты же была свадебным фотографом. – Она окидывает меня взглядом. – Как это у тебя получалось?

– Все просто. Ищешь девушку в белом платье и делаешь вот так. – Я вскидываю воображаемую камеру и пальцем нажимаю на воображаемую кнопку.

– Нет, в смысле, разве ты не постоянно путешествовала?

– Ну, в сезон я жила у бабушки и фотографировала свадьбы. А остаток года путешествовала. – При этом я, мягко говоря, едва сводила концы с концами, однако как-то умудрилась прожить таким образом шесть лет. – Когда мне нужны деньги, я устраиваюсь в какой-нибудь бар. На фотографиях из путешествий я тоже пытаюсь зарабатывать, но они не слишком хорошо продаются.

– Слушай, не хочу тебя обидеть, но…

– Обычно с этих слов начинают, когда хотят сказать что-то обидное, – обрываю ее я.

К счастью, тут у барной стойки очень кстати нарисовывается один байкер постарше, весь в татуировках и с бурыми пятнами в бороде. Он ходячее воплощение омерзительности, но пока я наливаю ему выпивку, он молчит, и я в награду ему улыбаюсь. Вид у него немедленно делается встревоженный.

Когда он уходит, я отправляюсь в туалет и перед зеркалом растягиваю губы в вежливой улыбке. Кажется, я разучилась это делать. Собственное отражение напоминает мне акулий оскал.

Холли, впрочем, сбить с мысли не так-то просто. Я долго и тщательно поправляю волосы, заново подвожу глаза, целую вечность мою руки, и все равно, когда возвращаюсь, она продолжает ровно с того же места, на котором закончила:

– Но ты и свадьбы – это как-то не вяжется.

– Это еще почему, Берта?

Не могу даже сосчитать, сколько раз я слышала этот комментарий на свадебных вечеринках от подвыпивших гостей, которые лезли мне под руку, в то время как я пыталась снять первый танец новобрачных.

– Свадьбы – это романтика. А ты совершенно не романтичная.

– А мне и не нужно быть романтичной. Нужно просто понимать, что кажется романтичным клиенту.

Я вроде бы не должна чувствовать себя задетой, но почему-то злобно пинаю задвинутую под стойку картонную коробку и бросаю сердитый взгляд на нашу неотесанную клиентуру.

Какая-то парочка совокупляется прямо в закутке у туалетов. Ритмичные движения его бедер вызывают у меня неукротимое желание блевануть. Однако же время от времени, когда они отрываются друг от друга, чтобы сделать глоток воздуха, и их губы размыкаются, его рука погружается в ее волосы, и они так друг на друга смотрят, что у меня внутри что-то екает. Я смогла бы даже этих двух придурков снять красиво.

А потом открыла бы пожарный кран и вымела бы обоих за дверь струей из брандспойта.

– Значит, в ваших отношениях с Винсом места романтике нет совсем? – спрашивает Холли с таким видом, словно заранее знает ответ.

Впервые увидев его, когда он здесь околачивался, она сказала: «Он нехороший парень, Дарси». На что я ответила: «У него пирсинг в языке, так что кое-что хорошее в нем все-таки есть». У Холли просто челюсть отвисла.

Я заглядываю в ближайший ко мне холодильник, чтобы оценить наши запасы.

– У меня в заднем кармане сборник сонетов. Когда мы с ним в следующий раз увидимся, я непременно продекламирую ему что-нибудь оттуда вслух.

– Но ты в него не влюблена.

Я только смеюсь в ответ. Хватит с меня влюбленностей.

– Он для меня – способ убить время. Я торчу здесь уже куда дольше, чем намеревалась.

Только бы обошлось без вопроса: «А ты вообще была когда-нибудь в кого-нибудь влюблена?»

– Хм, ну да, наверное, я не романтичная, – добавляю я.

– Почему ты бросила свадебную съемку?

Слово «бросила» задевает меня за живое, и Холли видит это по моим глазам. Она опускает взгляд и принимается теребить свой бейджик:

– Прости. У тебя на сайте написано, что ты больше не берешь заказы на свадебную съемку. И что теперь ты занимаешься предметной съемкой. Что это такое?

– Берта, почему бы тебе не спросить об этом «Гугл»?

Я пытаюсь облечь это в шутливую форму, но на самом деле я сердита. Ну почему она постоянно пытается набиться мне в подружки? Она что, не понимает, что я уезжаю?

Надо снести этот сайт к чертовой матери!

– Ты никогда не разговариваешь со мной по-человечески, – протестует Холли слабым голосом. – Ни слова всерьез.

Ее хорошенькое личико все порозовело и сморщилось от огорчения. Я ухожу в конец стойки и поворачиваюсь к ней спиной. Потом беру пивную кружку, в которой хранятся мои именные бейджики. Надоело мне быть Джоан. Я решаю, что до конца смены буду Лорейн.

Дарси мне быть тоже надоело.

– Прости, – дрожащим голоском говорит Холли.

Я пожимаю плечами и, нырнув в холодильник, принимаюсь переставлять с места на место бутылки водки.

– Я просто… – «Застряла тут непонятно на какой срок без паспорта и забронированного билета на самолет. Сбылся мой ночной кошмар», – хочу я сказать, но вместо этого заканчиваю: – Стерва. Не обращай внимания.

Краешком глаза я замечаю отблеск лампы, отражающейся в бутылке виски, отчего ее содержимое становится золотым. Где-то глубоко под ложечкой у меня начинает сосать, и я выдыхаю, пока внутри не образуется пустота. В последнее время у меня пошла какая-то хроническая полоса тяжелых вздохов, в особенности когда я начинаю думать про свадьбы. Поэтому думать про них я отказываюсь.

Я веду собственный бизнес много лет, и за это время у меня, кажется, уже развился сверхъестественный нюх на мелочи, которые грозят вылиться в крупные проблемы. Холли до сих пор никто не оформил как полагается. Запасы выпивки требуют немедленного пополнения. Может, алкоголь для Энтони – вовсе не главный источник дохода? Я иду в подсобку и там пишу записку:

Энтони, может, нам пора уже пополнить наши запасы? Хочешь, я сделаю заказ? Д.

Для непробиваемой стервы у меня предательски девчачий почерк. Что-то не припомню, чтобы на моей памяти кто-нибудь из ребят, работающих в дневную смену, строчил озабоченные послания руководству. Я комкаю записку.

Когда я возвращаюсь за стойку и принимаюсь считать деньги в кассе, Холли делает еще одну попытку, на этот раз вернувшись к вопросу, который мы обсуждали до того, как она наступила на мину.

– Но вообще, я думаю, Винс тебе не подходит. Думаю, тебе нужен кто-то из них.

Она имеет в виду Кожаные Куртки.

Я продолжаю сосредоточенно пересчитывать деньги. Пятьсот, пятьсот пятьдесят. Неожиданное заявление, учитывая, что исходит оно от нее. Она боится этих ребят до обморока. Все проблемы с ними улаживаю я.

– Почему ты так считаешь?

– Тебе нужен кто-то еще более крутой, чем ты, – пожимает плечами Холли. – Вот он, например. Он не сводит с тебя глаз и всегда старается сделать так, чтобы его обслуживала именно ты.

Я не даю себе труда даже оторваться от кассы, чтобы взглянуть на того, кого она имеет в виду. Шестьсот, шестьсот пятьдесят.

– Уж лучше я умру в полном одиночестве, чем свяжусь с кем-то из этих придурков.

К стойке, лавируя между столами, пробирается тот самый байкер, который своим устрашающим видом помог мне выпроводить толпу студентиков. Халявное пиво он, похоже, уже прикончил. Быстро же.

– Кого-то сегодня явно мучает жажда, – замечаю я и наливаю ему его обычную порцию виски.

– Ужасно, – подтверждает он, – и скука тоже.

– Ну, поэтому вы все здесь и толчетесь. Так, если у вас сегодня в планах подраться с теми ребятишками, будьте так любезны, делайте это на парковке, пожалуйста.

Взгляд его льдисто-голубых глаз останавливается на моем бейджике.

– Без проблем. Увидимся, Лорейн.

Он расплачивается, оставляет мне чаевые и уходит.

– Это он в тебя влюблен, – сообщает Холли, излишне громко.

Глава 2

Он оступается, и виски из его стакана выплескивается на пол. Он быстро восстанавливает равновесие и идет прочь. Кажется, успел здорово набраться.

– Заткнись! – шиплю я ей.

До сих пор я вообще толком не замечала этого типа, но сейчас понимаю, что он высокий, красивый, татуированный. Мышцы, задница, мотоботы. Годен по всем параметрам. И даже лицо довольно фактурное.

Представляю себе, как пытаюсь с ним поговорить. Потрогать его. Познакомиться поближе. Потом думаю, как он будет проделывать все то же самое со мной.

Возможно, он мог бы подкинуть меня до аэропорта.

– Я пас, – говорю я, бросаю в сторону Холли взгляд, недвусмысленно говорящий: «Не лезь не в свое дело», и вижу, что мое сообщение достигло адресата.

Примерно час мы с ней вежливо избегаем друг друга; она отпускает выпивку, а когда приходится пробивать чек, то взирает на кассовый аппарат с таким священным ужасом, словно видит его впервые в жизни. Мне страшно даже думать о том, сойдется у нас сегодня касса или нет.

Я волоку из подсобки очередной бочонок с пивом, и мое сердце начинает знакомо колотиться о грудную клетку. И вроде бы у меня должно хватать соображения, но все равно это становится неожиданностью, потому что я идиотка. Казалось бы, врожденное нарушение сердечного ритма – это вещь, к которой рано или поздно привыкаешь, но я каждый раз думаю: господи, опять! Это те грабли, на которые я регулярно наступаю и тут же благополучно забываю до следующего раза. В остальном я в свои двадцать шесть лет совершенно здорова, но сейчас мне приходится присесть в кресло Энтони, чтобы переждать внезапную темноту перед глазами и тошнотворное трепыхание в груди.

– Тебе нехорошо? – обеспокоенно спрашивает Холли, выглядывая из-за двери. – Девушки не должны таскать тяжести.

– Да спину немного потянула, – не задумываясь, вру я, потирая поясницу. – Иди в зал.

– Надо было Кита попросить, – упрямо говорит она, и я указываю пальцем на дверь, пока она не исчезает.

Тем временем мое сердце продолжает галопом мчаться вверх по пожарной лестнице небоскреба, причем на деревянной ноге. Шажок – пауза – прискок – подтянуть деревяшку. Все выше и выше, и никаких тебе перил, только без паники, главное – не полететь навзничь во тьму. Надо потерпеть, сейчас все пройдет. Но на этот раз я дышу так тяжело, как будто сама взбираюсь по лестнице. В такие моменты я почти ощущаю сердитую тревогу Джейми, клубящуюся вокруг меня; он силой своей воли заставил бы мое сердце биться снова.

Это Джейми виноват в моих проблемах с сердцем. Это он оторвал меня от пуповины в материнской утробе, чтобы неторопливо приложиться к ней самому, а потом с улыбочкой наблюдал, как я синею, прежде чем возвратить ее мне обратно. Мой кардиолог заверил меня, что такое невозможно, но я совершенно в этом уверена. Это абсолютно в духе Джейми.

По всей видимости, первой на свет должна была появиться я, но Джеймисон Джордж Барретт в самую последнюю секунду сделал рывок и обошел меня в очереди на выход. Он выскочил из мамы первым, розовый и крепкий, с воплем: «Есть!» Он был в верхнем процентиле по всем параметрам. Я же родилась желтушной и первую неделю своей жизни провела в скороварке для младенцев, подключенная к кардиомонитору. С тех самых пор Джейми опережал меня всегда и во всем, зарабатывая бесчисленные очки в классах, офисах, барах, зеркальных поверхностях, а возможно, и в постелях. Тьфу, гадость какая!

Видимо, с парнями в баре я без проблем управляюсь потому, что имела дело с альфа-самцом еще в утробе матери.

В городе, где теперь живет Джейми, сегодня шел дождь. Я представляю себе, как мой братец прогулочным шагом направляется по улице на работу своей мечты в инвестиционный банк. Понятия не имею, чем он там занимается. Наверное, купается в золотых монетах в банковском хранилище. Он в своем плаще «Берберри», с черным зонтом в одной руке и телефоном в другой. Бла-бла-бла. Деньги, деньги, деньги.

Что он сейчас сказал бы, если бы не наша ссора, после которой он перестал со мной разговаривать?

Дыши давай, ты уже вся серая.

Отвлечься на мысли о Джейми – уловка, которая всегда срабатывает. Я направляю свое раздражение на него, а не на собственный барахлящий мотор. Мой мучитель одновременно исполняет роль и моего якоря.

Дарс, тебе пора серьезно заняться своим сердцем.

Из-за моего дурацкого сердца медицинская страховка стоит мне бешеных денег, и мои заработки в этой дыре с трудом покрывают ежемесячные взносы. Когда я об этом думаю, меня еще больше начинает тошнить от этой работы.

Мой сердечный ритм возвращается к жалкому подобию нормы. Однако до тех пор, пока мы с Джейми не помиримся, я пытаюсь справиться с невозможным: строить жизнь без своего брата-близнеца. Раздумываю, не отправить ли ему сообщение с какой-нибудь небрежной шпилькой, но потом вспоминаю, что ничего у меня не выйдет. Я пытаюсь справиться со второй невозможной в наше время в моем возрасте вещью: жизнью без мобильного телефона.

Телефон я утопила в унитазе, когда пару недель назад мы с Винсом в выходные ходили в бар «У Салли». И в тот самый момент, когда он шел ко дну, на экране высветился входящий звонок и фотография самодовольной физиономии моего братца. Ну разумеется, ему вздумалось позвонить мне впервые за черт знает сколько месяцев ровно тогда, когда мой мобильник был в недосягаемости под толщей грязной воды, ни раньше ни позже. Экран померк, я вымыла руки и вышла за дверь.

Мои родители убили бы меня, если бы узнали, что у меня нет телефона. Они убили бы меня, если бы узнали, что холодными ночами я разгуливаю по дому без теплого халата. Твое сердце! Ужас, кошмар! Но что хуже всего, у меня такое чувство, будто никто даже не заметил, что я осталась без связи. С тех самых пор, как я расплевалась с Джейми и он уехал, мой телефон перестал звонить. Это он у нас тот огонек, к которому все притягиваются.

До меня доносится звон разбитого стекла и несколько громких возгласов. Бьющееся стекло приводит мужчин в состояние возбуждения. Я соплю, собираясь с духом. За многие годы я проделывала это сто раз, но от этого приятнее не становится.

– Что там у вас?

Топоча тяжелыми ботинками, я появляюсь из подсобки и вижу ухмыляющиеся мужские лица. Холли собирает осколки битого стекла, лицо у нее пылает. Повсюду лужи пива, ее футболка спереди вся мокрая. Никогда в жизни не видела девушку, которая находилась бы в настолько бедственном положении.

– Эта тупая курица даже пиво налить не в состоянии. – В этой группе альфа-самец – сквернослов, по виду похожий на строителя. – Ну, хоть симпатичная. В отличие от той.

Он имеет в виду меня. Я пожимаю плечами.

– Ничего страшного, – говорю я Холли.

Она без единого слова кивает и скрывается в подсобке. Не станет ли сегодняшняя смена для нее последней каплей?

Этот тип не собирается просто расплатиться и уйти. Ему явно неймется. Я вяло спорю; все его высказывания – скука смертная. Я выглядела бы лучше, если бы не стриглась так коротко. Я выглядела бы очень даже ничего, если бы только немного постаралась. А так я выгляжу как мужик, который зачем-то решил накраситься. А вот это уже было слегка обидно. Я вся из себя такая крутая, да? Все его комментарии и оскорбления я с легкостью парирую, но когда я пробиваю ему пятый двойной виски, он заходит слишком далеко.

– Да кем ты вообще себя возомнила? Думаешь, ты какая-то особенная, да?

Его голос проникает сквозь туман, и я впиваюсь взглядом в его лицо. Внутри меня разрастается странное ощущение: разверзающаяся трещина, словно меня только что раскололи надвое, точно сухое полено. Я не нахожусь, что на это ответить. Он видит, что его укол достиг цели, и удовлетворенно улыбается.

Мне доводилось выслушивать множество куда более серьезных оскорблений на множестве языков, но так сильно меня еще не задевало ни одно.

Хотя, вообще-то, задевало. Потому что ровно те же самые слова бросил мне в лицо мой брат, перед тем как уехать.

– Этого, – говорю я Киту, как будто выбираю в зоомагазине золотую рыбку.

Охранник за шкирку вышвыривает наглеца за дверь. Его дружки начинают шуметь и цедить сквозь зубы ругательства. Во мне мгновенно вспыхивает гнев.

– Ваша задача – сделать заказ, расплатиться и оставить чаевые. Молча. Так что давайте, выполняйте эти три пункта и проваливайте с глаз моих долой.

Тут возвращается Холли и, опустившись рядом со мной на колени, принимается сметать битое стекло в мусорный совок.

– Ай!

Я вижу, как по ее лодыжке прямо в белый носок с кроссовкой струится тоненький ручеек крови.

– Дай посмотрю, – произношу я, ценой неимоверных усилий удержавшись, чтобы не вздохнуть.

Роюсь в аптечке и одновременно соображаю, не получится ли у меня пристроить ее куда-нибудь в другое место.

– Ты шить хотя бы самую малость умеешь? Моей подруге Трули, видимо, в ближайшее время понадобится помощница. Скорее всего, ты даже сможешь работать на дому.

– Я сшила лоскутное покрывало на свою кровать. Но там все было просто: строчи себе по прямой да и все. Если не нужно будет делать ничего сложного, наверное, я справлюсь.

Она стирает из-под глаз потекшую тушь и оглядывается с таким видом, будто до нее вдруг дошло то, что я поняла с самого начала: ей здесь не место.

Я заклеиваю ей ногу пластырем, выдаю ее половину чаевых и отправляю домой. Хватит с нее на сегодня.

– Если решишь не возвращаться сюда больше, просто напиши мне, и я скажу Энтони.

Холли кивает, еле сдерживая слезы.

Она хорошая девочка, но я очень надеюсь, что она уйдет отсюда. А не то в конце концов станет такой, как я.

Бар закрывается только в четыре утра, так что вскоре появляются по-настоящему крутые ребята, которые работают здесь в ночную смену. Они – мое будущее. Я убираю свои чаевые в сумочку, и мы несколько минут обсуждаем вопрос, за кем из того отребья, которое торчит у нас в зале, надо внимательно приглядывать.

– Пока, – бросаю я Киту, проходя мимо его табурета у двери, но он уже поднимается на ноги.

– Правила одинаковые для всех.

– Плевать я хотела на здешние правила!

– Ничего не поделаешь, – пожимает он плечами.

– А тебя самого кто провожает до машины?

Он явно задумывается над ответом.

– Ну, например, ты. – Он улыбается этой мысли. – Если когда-нибудь захочешь подзаработать, я сведу тебя с ребятами, которые держат охранную фирму. Ты отлично туда впишешься.

– Спасибо, конечно, но нет. – Я толкаю входную дверь, смирившись с тем, что он потащится вслед за мной, и немедленно оказываюсь в мареве сигаретного дыма и выхлопных газов. – Серьезно, ты себе не представляешь, как меня бесит, когда ты обращаешься со мной как с маленьким ребенком.

– Ну, думаю, некоторое представление все же имею, – сухо отзывается Кит.

Когда я оглядываюсь на него через плечо, он окидывает парковку наметанным взглядом. Когда-то давно, задолго до меня, с одной девушкой, которая работала здесь, что-то случилось, и, кажется, где-то в переулке до сих пор таится какое-то ужасное, наводящее дрожь зло.

Я сдаюсь и направляюсь к машине:

– Идем, мой верный пес, пора на прогулку.

Длиннющие ноги Кита позволяют ему без труда поспевать за мной, в то время как я в раздражении лавирую между небольшими группками байкеров, стоящих рядом со своими мотоциклами.

– Эй, детка, постой-ка! – окликает меня один.

– Я сегодня не могу, – нарочито писклявым голосом отзывается Кит, и все они дружно покатываются со смеху. – Дарси, с тобой все в порядке? У тебя вид какой-то болезненный.

Я и забыла, каким восприимчивым он может быть. Он ведь зарабатывает на жизнь тем, что наблюдает за людьми.

– У кого, у меня? Я в полном порядке. Спасибо, что вышвырнул того придурка. Это, наверное, самая приятная часть в твоей работе – смотреть, как они распластываются по асфальту.

Принимаюсь рыться в сумочке. В обществе такого амбала можно обойтись и без зажатого в кулаке ключа.

– Не совсем. – Он огромный, как шкаф, приятной, хотя и без изюминки, внешности, с золотым перстнем на руке. – Кстати, я так и не отдал тебе те двадцать баксов, которые ты мне тогда одолжила. Хотел сказать тебе спасибо за то, что выручила… и за то, что выслушала, тоже.

Мне становится совестно, потому что на самом деле я вовсе его не слушала.

Я, как записная директорская подлиза, проверяла графики работы наших ребят, выискивая всяческие нестыковки, а Кит сидел рядом со мной на табурете, рассказывая про жену и тещу и засунутый куда-то бумажник. Что-то про плохое самочувствие и постоянную работу. Все это сопровождалось изрядным количеством вздохов и разорванной в клочки подставкой под пивную кружку. Он, конечно, милый, и мне его жаль, но двадцать баксов показались мне тогда вполне сходной ценой за то, чтобы положить конец его излияниям.

– Да не парься ты так из-за этой двадцатки.

Как и всегда, когда я проявляю щедрость, меня прямо-таки начинает распирать изнутри от гордости. Я делаю паузу, но Кит молчит и продолжает нависать надо мной.

– Серьезно, у меня совершенно не горит. Можешь оплатить мне прощальную выпивку, когда я наконец буду отмечать свое увольнение из этого гадюшника. Ладно, я поехала. Вино само себя не выпьет.

– Ну так и пила бы свое вино прямо здесь, – предлагает он. – Бары именно для этого и существуют.

– Ну уж нет, – строю я гримаску, – я не намерена дышать одним воздухом с этим отребьем ни на минуту дольше, чем необходимо.

– Я поставлю тебе табуретку рядом со мной, – предлагает он, но я качаю головой.

– Лучше всего мне пьется дома на диване. Без штанов. К тому же там можно всласть подепрессировать под «Смитов».

Кажется, я проявила излишнюю откровенность.

Берусь за ручку дверцы, но Кит лишь испускает протяжный вздох. Кажется, он мнется не просто так. Начинаю подозревать, что он собирается занять у меня еще денег.

– Господи, ну что там у тебя? Давай выкладывай.

Он щурится на звезды:

– Ночка сегодня что надо, правда?

Я упираю руку в бедро:

– Кит, ты ведешь себя очень странно. Пожалуйста, перестань, а не то раздавишь мою машину.

– Ты ведь тоже это чувствуешь, да?

Он смотрит на меня с высоты своего роста со странным выражением. Как будто с трудом сдерживается, чтобы не чихнуть.

– Что чувствую? Приближение полчища динозавров?

Рассмешить его мне не удается. Он продолжает молча смотреть на меня, не давая уехать.

– Что? Что я должна чувствовать?

– То, что происходит между нами.

Шок, помноженный на эффект неожиданности, равняется гневу.

– Кит, что ты несешь?

– Ты постоянно на меня смотришь.

– Потому что ты – бронежилет, который мы держим на табуретке у входа. Нет, даже не вздумай! – Я отдергиваю руку, прежде чем он успевает схватить меня за локоть. – Твоей жене это наверняка бы очень понравилось.

Неверность – самая страшная мерзость, которую я могу только придумать, потому что она противоположность свадьбы, а это та область, в которой я варилась много лет подряд. Человек обещает любить тебя всю жизнь, а потом пялится на посторонних девиц на работе?

– Знаешь что, Кит, катись-ка ты к черту!

Он поникает с несчастным видом, прижав руку к шее:

– С тех пор как ее мама заболела, у нее практически нет на меня времени. У меня такое чувство, что между мной и тобой есть какая-то связь, понимаешь?

– Потому что мы друзья. Были друзьями.

Рывком я открываю дверцу машины и испытываю приступ страха, когда его лапища выкручивает мое запястье, удерживая меня на месте. Пытаюсь выдернуть руку, и он усиливает хватку. Я злюсь и тяну решительней. Запястье болит даже сильнее, чем в тот раз в нашем детстве, когда Джейми выкрутил его мне специально. Но я рада этой боли. Она лучше, чем стоять на одном месте.

– Послушай, – снова начинает Кит, но кожа у меня слишком гладкая, чтобы он мог меня удержать, и я выскальзываю из его пальцев, точно шелковый шарф.

На парковке почему-то необъяснимо безлюдно. Сердце у меня немедленно начинает учащенно биться, вскидывается, как человек, поднимающий взгляд поверх газеты: что тут происходит? Если оно сейчас меня подведет, я буду в ярости.

– Я думала, ты нормальный. – Я тычу пальцем Киту в лицо. – Как всегда, я ошиблась.

Плюхаюсь на сиденье, захлопываю дверцу и слышу, как он негромко шипит от боли. Все, я в домике, мои двери на замке. Я вообще большая специалистка по выскальзыванию из чужих железных пальцев и сваливанию в туман. Мой бывший друг фанерной фигурой изменщика отражается в зеркале заднего вида. Как всегда, я ошиблась, потому что нормальных среди них нет.

Слышу собственный голос, произносящий эти слова вслух, но знаю, что это неправда. В мире еще остался один-единственный мужчина, сделанный из чистого золота. Он – подлинный гигант в мире карликов. Так, мне срочно нужно вино. Напиться до беспамятства, уснуть и все забыть.

Кружным путем я еду в круглосуточный магазин неподалеку от моего дома, время от времени бросая взгляд в зеркало заднего вида. Прячу сердце обратно в коробочку и выдерживаю десятиминутный спор с моей глубинной женской сущностью. Может, я слишком дружелюбно вела себя с Китом? Держалась слишком по-свойски, грубо, задиристо, слишком много ему улыбалась? Нет, пошел он к черту!

Я прокручиваю в голове наши с ним разговоры и морщусь при мысли о том, какими непринужденными и восхитительно платоническими их считала. Наверное, я видела в нем замену брату. Выходит, и ту двадцатку я ему заплатила за то, чтобы он был моим другом?

Господи, до чего же я жалкая!

Интересно, сколько таких Китов красуется на свадебных портретах, которые я сняла за все эти годы? Потираю саднящее запястье. Хорошее напоминание о том, что, как бы осторожна я ни была, этого никогда не будет достаточно. Да, вина мне сегодня понадобится много.

Торможу у обочины. Когда-то здесь был небольшой парк, втиснутый между домом, где я жила в детские годы, и коттеджем Лоретты. От прогресса никуда не деться, но переливающийся огнями круглосуточный супермаркет «Севен-элевен» на этом месте я воспринимаю как личное оскорбление. До сих пор не могу ездить мимо своего старого дома. Его выкрасили в лиловый цвет. И все равно я, наверное, смогла бы найти в себе силы взглянуть на этот фиолетовый дворец, прежде чем заставить себя повернуться и посмотреть на обшарпанный белый домик на другой стороне улицы.

Снова чувства. Так, мне срочно нужно вино.

– Что, опять? – восклицает Марко, кассир, когда я появляюсь на пороге. – Опять?

– Я слишком устала, чтобы слушать твои бредни, так что даже не начинай.

Мне очень удобно заезжать сюда по пути домой с работы, в противном случае я не стала бы этого терпеть. Марко прочитал какую-то книгу о сахаре, и она перевернула его жизнь.

– Сахар – белая смерть.

Он принимается рассказывать мне какую-то неправдоподобно звучащую историю про подсевших на сахар лабораторных крыс. Я беру с полки бутылку дешевого белого сладкого вина и банку консервированных рыбьих потрохов для Дианы, а затем отправляюсь в мой самый любимый отдел.

– Они раз за разом предпочитали сахар еде и в конце концов погибали от недостатка питательных веществ.

Пачку сигарет Марко продает какому-то покупателю без единого комментария.

Я высовываю голову из прохода:

– Именно это я и намереваюсь сделать. Пожалуйста, не разговаривай со мной.

Меня бесит, что я застряла тут так надолго, что даже последний продавец в магазине знает, кто я такая. Я не позволю ему испортить мне настроение. Этот момент особенный.

Просто невероятно, какие формы способен принимать сахар. Это искусство. Это наука. Это космос. Это самое близкое подобие религии, которое мне доступно.

Обожаю эти мультяшные цвета. Кислотных оттенков мармеладки в сахарной обсыпке. Глянцево-черные лакричные косички. Увесистые пачки «Скиттлз». Розово-белый зефир, мягкий, как облачко. Полный спектр сладости представлен здесь во всем своем разнообразии, и он меня ждет.

– Рак… диабет… – вещает из-за кассы Марко в режиме радио.

Моя подруга Трули, единственная из моих школьных подруг, которая до сих пор никуда не переехала, считает, что женщина должна каждую неделю чем-нибудь себя баловать в качестве утешительного приза. Ну знаете, за необходимость мириться с несовершенством этого мира.

Вечер воскресенья – мой персональный еженедельный Хэллоуин.

Медленно иду вдоль полок и провожу кончиками пальцев по плиткам шоколада. Ах вы мои маленькие соблазнительные квадратики! Горький, молочный, белый – дискриминация мне неведома, я ем все. Кислющие конфеты ядерных цветов, которые едят только гадкие мальчишки. Дайте мне яблоко в карамели, и я слопаю его вместе с косточками. Если полоска клея на клапане конверта сладкая, я оближу ее дважды. В детстве я была именно тем ребенком, который готов был пойти куда угодно с любым незнакомцем, поманившим его леденцом на палочке.

Иногда я позволяю себе наслаждаться соблазнами богатого ассортимента минут по двадцать, не обращая внимания на Марко и перещупывая весь товар на полках, но сегодня я слишком устала от мужских голосов.

– Пять пачек маршмеллоу, – произносит Марко укоризненным тоном. – Вино. И банка кошачьих консервов.

– Кошачьи консервы практически не содержат углеводов.

Он не делает даже попытки просканировать мои покупки, так что я сканирую все сама и вытаскиваю купюру из пачки с моими чаевыми.

– Ты – продавец. Вот и продавай. Сдачу, пожалуйста.

– Не понимаю, почему ты так с собой поступаешь. – Марко, явно раздираемый моральной дилеммой, смотрит на кассу. – Ты являешься сюда каждую неделю и делаешь одно и то же.

Он нерешительно оглядывается через плечо на полку, где пылится та самая книга про сахар. К счастью, у него хватает ума не пытаться незаметно сунуть ее в мой пакет с покупками.

– А я не понимаю, какое тебе до этого дело, приятель. Просто обслужи меня. Я не нуждаюсь в твоих советах.

Впрочем, относительно того, что у меня сахарная зависимость, он не так уж и не прав. Если бы никто не видел, я бы сейчас слизала с прилавка просыпанный сахар, крупинки которого так соблазнительно на нем поблескивают. Забралась бы на плантацию сахарного тростника и сгрызла его весь.

Я много лет работала над маскировкой, и она надежно приросла ко мне. Но есть люди, которые видят, что на самом деле я слабачка, и пытаются меня опекать. Видимо, это эволюционный механизм из того же разряда, что и выживание сильнейших. Но они ошибаются. Я отнюдь не хромая газель, это лев пусть от меня спасается.

– Отдай мне сдачу, или, богом клянусь… – Я зажмуриваюсь и пытаюсь обуздать свой гнев. – Почему нельзя ко мне относиться как к любому другому покупателю?

Он отсчитывает мне сдачу и упаковывает мой сладкий воздушный наркотик:

– Ты прямо как я когда-то. Такая же сахарная наркоманка. Когда будешь готова покончить с зависимотью, приходи, я одолжу тебе книгу. Я уже почти восемь месяцев не ем сахара. Только в кофе добавляю капельку сиропа агавы в порош…

Я уже направляюсь к выходу. Отказаться от сладкого? Ну почему от всего хорошего непременно нужно отказываться? Сколько у меня вообще в жизни осталось удовольствий? Кошки на душе начинают скрести еще сильнее. Безысходней. Я останавливаюсь на пороге.

– Я напишу на тебя жалобу твоему начальству. – С моей стороны не очень-то красиво пускать в ход эту карту, но какого черта?! – Ты только что потерял покупательницу, сладенький.

– Ну зачем ты так?! – кричит мне вслед Марко.

Но раздвижные двери уже закрываются за моей спиной. Я сажусь в машину, запираю дверцы, завожу двигатель и врубаю музыку на полную громкость. Я знаю, что он меня видит, потому что он барабанит по стеклу своей маленькой клетушки, пытаясь привлечь мое внимание. Человечек в пластиковом футляре.

Вскрыв упаковку, я заталкиваю в рот четыре гигантские розовые маршмеллоу разом, отчего мои щеки немедленно приобретают сходство с бурундучьими. После этого показываю ему в окно средний палец и с удовлетворением смотрю, как его глаза вылезают из орбит. Пожалуй, это один из лучших моментов в моей жизни за последнее время. Заливаясь хохотом, я трогаюсь с места и не могу успокоиться еще минут пять. Я еду, и в моих легких медленно оседает сахарная пыль.

Слава богу, что я смеюсь, а то, наверное, рыдала бы. Кем я вообще себя возомнила?

– Привет, Лоретта, – говорю я вслух, обращаясь к бабушке.

Надеюсь, она сейчас смотрит на меня откуда-нибудь сверху, с облака. Я останавливаюсь на красный свет и запускаю руку в целлофановый пакетик, чувствуя под пальцами податливую мягкость. Если у меня и есть где-то ангел-хранитель, это бабушка; она не уступила бы эту роль никому другому.

– Прошу тебя, пожалуйста, пусть в моей жизни появится что-нибудь лучше, чем кондитерские изделия. Мне это очень нужно.

От одних этих слов у меня перехватывает горло. Мне совершенно необходимо, чтобы кто-нибудь сейчас меня обнял. Необходимо почувствовать чью-то теплую кожу на моей. Я погибаю от одиночества, и даже если Винсу придет в голову ко мне заехать, он делу не поможет.

Кем я себя возомнила? Я нелюбимая и неприкаянная. И даже брата-близнеца у меня теперь нет.

На светофоре загорается зеленый, как будто хочет подать мне какой-то знак, но я запихиваю в рот еще несколько маршмеллоу и только потом нажимаю на педаль газа. Весь мир уже спит, и лишь я одна бодрствую.

Или не одна?

Сворачиваю на Марлин-стрит и вижу какую-то подозрительную машину, припаркованную перед моим домом. Делаю музыку потише и сбрасываю скорость. Этот большой черный фургон, новенький и блестящий, с номерами другого штата, очень подошел бы тому быковатому строителю из бара. Как он узнал, где я живу? Волоски на моих руках встают дыбом.

Медленно проезжая мимо, я поворачиваю голову. В кабине никого не видно. Вряд ли это Джейми – он никогда в жизни не согласился бы сесть за руль фургона, даже если бы в прокате не осталось никаких других машин, да и запарковался бы на подъездной дорожке, а не на улице. Сердце у меня, пока я делаю кружок вокруг квартала, колотится так сильно, что, похоже, решило разбиться всмятку. Эх, вот был бы сейчас рядом со мной Кит! – мелькает у меня в голове. Но потом я вспоминаю.

И тогда меня охватывает злость.

Газанув, я влетаю на подъездную дорожку и врубаю дальний свет. Потом немного опускаю стекло и, перекрывая оглушительный грохот собственного сердца, спрашиваю:

– Кто здесь?

До меня доносится тявканье, и из темноты на негнущихся лапках семенит старая чихуахуа в полосатом свитерке. Следом за ней появляется мужчина, и весь мой страх как рукой снимает. Эту богатырскую фигуру я узнала бы где угодно и без собачонки. Прощаться с жизнью можно пока погодить. Теперь я под такой надежной охраной, какой позавидовала бы любая девушка на планете.

– Спасибо, Лоретта, – говорю я облаку надо мной. В мире существует лишь одна вещь слаще сахара. – Быстро ты, однако.

Глава 3

В Томе Валеске есть что-то от зверя, и я чувствовала это каждый раз, когда он смотрел на меня.

Джейми обнаружил его перед запертой дверью его же собственного дома, который располагался через дорогу от нашего. Джейми называл его «тот дом для бедных людей», потому что несчастные жильцы в нем сменялись с пугающей регулярностью. Мама ругала его за это. Если нам повезло в жизни, это еще не значит, что ты можешь считать себя лучше других, Принц. Она заставляла Джейми бесплатно подстригать лужайку перед тем домом. Приблизительно раз в полгода мы относили приветственную корзину нашим очередным новым соседям – обыкновенно забитого вида женщинам с темными кругами под глазами, боязливо выглядывающим из своих новых дверей.

Однако в то лето стояла страшная жара. У мамы была куча студентов, которых она учила вокалу, папа был страшно занят в своем архитектурном бюро, а миссис Валеску практически никогда нельзя было застать дома. Приветственная корзина была уже упакована в целлофан и перевязана ленточкой, а миссис Валеска каждый день с рассветом уезжала куда-то на своей ржавой машине в четвертом часу утра, нагруженная ведрами, тряпками, швабрами и прочими приспособлениями для уборки.

Ее сын, которому в ту пору было восемь, как и нам с Джейми, слонялся по участку, не зная, чем себя занять, поскольку из всех развлечений у него была лишь колка дров. Я знала это, поскольку заметила его намного раньше, чем на него наткнулся Джейми. Если бы мне разрешали уходить дальше нашего крыльца, я быстренько прибрала бы его к рукам. Эй, тебе не жарко? Попить не хочешь? Пойди посиди в тенечке.

Джейми, которому было позволено гулять по улице с условием не уходить дальше того места, откуда видно дом, обнаружил Тома перед запертой дверью поздно вечером и привел его к нам домой. В кухню он затаскивал его за рукав. Выглядел Том так, будто его не помешало бы обработать от блох. Мы накормили его куриными наггетсами.

– Я собирался спать на качелях на крыльце, – объяснил Том нашим родителям застенчивым хриплым шепотом. – У меня нет своего ключа.

Привыкшие к громогласному Джейми, они с трудом его расслышали. Неужели его абсолютно не страшила перспектива остаться ночевать на улице без ужина? Я была поражена. Ослеплена, словно в присутствии знаменитости. Каждый раз, когда он бросал на меня взгляд своих желто-карих глаз, у меня в животе что-то екало.

Казалось, он знал меня как облупленную.

Тот ужин в доме Барреттов раз и навсегда изменил расстановку сил в нашей семье.

Том буквально онемел от смущения, поэтому вынужден был выдерживать шквал болтовни Джейми. В его односложных репликах слышалось какое-то завуалированное предостережение, и мне это нравилось. Лишившись необходимости выступать арбитрами в моих с Джейми стычках, наши родители получили возможность без помех шептаться и нежничать друг с другом. А я, впервые в своей жизни невидимая и всеми позабытая, получила передышку.

И мне это понравилось. Никто не таскал наггетсы из моей тарелки. Никто не вспоминал про мое сердце или мои лекарства. Я могла за едой сколько угодно играть под столом со старым фотоаппаратом «Пентакс», который лежал у меня на коленях, и время от времени бросать взгляды на занятное существо, сидящее напротив Джейми. Отчего-то ни у кого не возникло ни малейших сомнений в том, что он человек. А вот я вовсе не была так в этом уверена. Бабушка Лоретта рассказывала мне немало сказок о том, как звери и люди менялись телами, и у меня зародилось подозрение. Откуда еще у него во взгляде могла взяться такая звериная настороженность, почему в его присутствии у меня внутри екало?

Приветственная корзина была вручена его замотанной матери в тот же самый вечер. Сидя с моими родителями за бутылкой вина на крыльце, она долго плакала. Мы решили, что, пока лето, когда она работает, мы будем брать Тома к себе. Он оказался тем буфером, о необходимости которого наша семья даже не догадывалась. Мои родители буквально умоляли ее отпустить сына с нами в Диснейленд. Миссис Валеска была женщиной гордой и пыталась отказываться, но они сказали: «Это на самом деле ради нас. Ваш мальчик – настоящее золото. Нужно только подождать, пока врачи не смогут подобрать Дарси подходящую дозировку сердечных препаратов, и тогда мы все сможем путешествовать куда чаще. Ну или оставлять ее с бабушкой. Может, так будет даже лучше».

После этого первого ужина я, надо признаться, совершила один очень странный поступок. Я отправилась к себе в комнату и нарисовала ездовую собаку в блокноте, который прятала в вентиляционном отверстии.

Я просто не знала, куда еще канализировать ощущение, которое меня переполняло. На жетоне на ошейнике, крошечными буквами, чтобы никто не прочитал, я написала имя: Валеска. Я воображала себе зверя, который спал бы в ногах моей кровати. Он ел бы у меня с руки, но перегрыз бы горло любому, кто отважился бы переступить порог моей комнаты.

Я понимала, что это ненормально. Джейми распял бы меня за то, что я придумала себе вымышленное животное, наделив его чертами нового мальчика с нашей улицы, хотя никаких доказательств у него не было. Но именно это я и сделала, и по сей день, когда я оказываюсь в одиночестве в незнакомом баре и хочу сделать вид, что ужасно занята, я принимаюсь рисовать на картонной подставке под кружку Валеску с глазами не то волка, не то зачарованного принца.

В характерах я разбираюсь отлично.

Когда один из избалованных блондинистых близнецов Барретт падал в пропасть, на сцене неизменно появлялся наш верный Валеска. Его колдовские глаза оценивали обстановку, а потом ты ощущал на своем воротнике его зубы. А дальше он пускал в ход свою силу, и неразумный ты в два счета оказывался в безопасности, чувствуя себя ничтожеством по сравнению с ним. Сломался Барбимобиль? Это всего лишь ось. Защелкни ее на место. Настоящая машина заглохла? Подними капот. Теперь попробуй завестись. Ну, вот видишь.

И дело было вовсе не в рыцарском отношении ко мне как к девушке. Джейми Том тоже вытаскивал за шиворот из потасовок, баров и чужих постелей. И в каждом городе, куда меня заносила судьба, по ошибке забредя в какой-нибудь темный переулок, я мысленно призывала в спутники Валеску, чтобы не так страшно было идти.

Да, наверное, это звучит странно. Но это правда.

Но вернемся к нашим баранам: моя жизнь зашла в тупик, а у меня на крыльце сидит Том Валеска. Его озаряет свет фонарей, луна и звезды. В животе у меня екает, а в пропасти я провела столько времени, что уже не чувствую собственных ног.

Я вылезаю из машины.

– Патти!

Спасибо дорогому мирозданию за милых маленьких зверюшек и их способность сглаживать неловкие ситуации. Том спускает ее с рук, и Патти семенит по подъездной дорожке мне навстречу. Я одним глазом поглядываю на темное крыльцо у Тома за спиной. Но ни одной элегантной брюнетки на свет не выходит. Присаживаюсь на корточки и про себя возношу благодарственную молитву.

Патти – короткошерстная черная с рыжими подпалинами чихуахуа с большой круглой головой. Ее блестящие глазки взирают на окружающих с выражением крайнего неодобрения. Я больше не принимаю его на свой счет, но, господи боже ты мой, эта собачонка смотрит на тебя как на дымящуюся кучку дерьма. Такая уж у нее мордочка. Она помнит меня. Не каждому выпадает честь быть навеки запечатленным в этом крохотном, размером с грецкий орех, мозгу. Я подхватываю ее на руки и чмокаю в нос.

– Что ты тут делаешь, Том Валеска, самый идеальный мужчина в мире?

Иногда прятать самые сокровенные свои чувства лучше всего на виду.

– Я не идеальный мужчина, – отзывается он в тон мне. – И я тут затем, чтобы приступить к ремонту дома. Ты что, не получила мое голосовое сообщение?

– Мой мобильник покоится на дне унитаза в каком-то баре. Где ему самое место.

Том морщит нос, по всей видимости радуясь, что его не призвали выуживать злосчастный телефон.

– Ну, все и так в курсе, что ты никогда не берешь трубку. Все разрешения уже получены, так что мы начинаем… ну, в общем, прямо сейчас.

– Альдо все время откладывал наш ремонт под всякими идиотскими предлогами. А теперь работы начнутся на два месяца раньше? Это… неожиданно. – Я начинаю нервничать, ведь ничего же еще не готово, и главным образом я. – Если бы я знала, что ты едешь, то заранее купила бы твой любимый «Квенч»[1].

– Его больше не производят. – Том улыбается, мой живот скрючивает так, что отдается даже в сердце. – Но не переживай, – добавляет он доверительным тоном. – У меня его полный винный шкаф.

– Господи, как ты вообще пьешь эту черную химическую дрянь!

С моим лицом происходит что-то странное; я прижимаю ладонь к щеке и понимаю, что улыбаюсь. Если бы я знала, что он приедет, то навела бы идеальный порядок в ванной и забила бы холодильник зеленым салатом и сыром. И стояла бы у окна в ожидании, когда покажется его машина.

Если бы я знала, что он приедет, то постаралась бы немного собрать себя в кучку.

Иду по краю дорожки, задевая бордюрные камни.

– Придется тебе теперь беречь его для особых случаев. В свой восемнадцатый день рождения ты вполне мог запить стаканом «Квенча» сэндвич с салатом и сыром. Они до сих пор составляют твой ланч?

– Ну да. – Он смущенно и виновато отводит взгляд. – Наверное, я совсем не изменился. А у тебя что на ланч?

– Это зависит от того, в какой стране я нахожусь. Но пью я вещи покрепче газировки.

– Ну, значит, ты тоже не изменилась.

Он по-прежнему не смотрит на меня больше секунды кряду. Но меня это не смущает. В его присутствии даже одна секунда кажется вечностью.

– Смотрю, малышка, ты получила мой рождественский подарок, – говорю я, обращаясь к Патти.

Я имею в виду свитерок, который на ней надет.

– Спасибо, подарок сел на нее как влитой. И мой на меня тоже.

Винтажная футболка с эмблемой Дня святого Патрика, или Патти, как его ласково именуют ирландцы, надетая Томом, по всей вероятности, исключительно из вежливости, трещит на нем по всем швам. Если бы она была человеком, это был бы изможденный призрак, на последнем издыхании умоляющий: «Пожалуйста, спасите меня». Прямо-таки зрелище мечты.

Безумной, горячечной мечты, в какой совершенно невозможно никому признаться.

– Я знала, что ты не постесняешься надеть футболку с Патти.

Я нашла эту футболку на барахолке в Белфасте и в это мгновение вновь обрела Тома.

К тому времени я не разговаривала с ним уже года, наверное, два, но мгновенно ощутила прилив радости. Это был идеальный подарок. Я отправила посылку со свитерком и футболкой авиапочтой, написав в графе «получатель»: «Томас и Патрисия Валеска», и долго веселилась, пока до меня не дошло, что, скорее всего, получать ее пойдет его подружка. Про Меган я забыла напрочь. Я не сообразила сунуть для нее даже самого завалящего брелочка.

Бросаю взгляд на безымянный палец Тома. Кольца на нем по-прежнему нет. Слава тебе господи! Но забывать про существование Меган все равно не стоит. И я тут же подаю свою следующую реплику:

– Значит, футболки, которые хорошо себя ведут при жизни, могут после смерти попасть в рай.

Я ухмыляюсь при виде выражения, которое мелькает на его лице: оно смятенное, удивленное, неодобрительное и польщенное одновременно. Глаз не оторвать!

– Ты так и не вышла из подросткового возраста. Все такая же зараза. – Неодобрительно поджав губы, он смотрит на часы.

– А ты – все такой же горячий дедуля, – жму я на старую кнопку, и он бросает в мою сторону раздраженный взгляд. – Ну, что интересненького произошло в твоей жизни за последнее время?

– Я бы попросил тебя уточнить, что ты имеешь в виду под «интересненьким», но не уверен, что хочу знать ответ. – Том удрученно вздыхает и принимается ковырять носком ботинка рассохшиеся ступени. – Так ты хочешь, чтобы я взялся за ремонт, или будешь и дальше умничать?

– Да, будь так добр. Ну, папочка у нас вечно серьезный, но нам-то с тобой никто не может запретить валять дурака, правда, Патти? – Я легонько подбрасываю собачонку, как ребенка. Глаза у нее молочно-голубые. – У меня просто в голове не укладывается, как сильно она постарела.

– Время обычно оказывает именно такой эффект, – сухо замечает Том, но смягчается, когда я вскидываю на него глаза. – Ей сейчас тринадцать. А кажется, что ты только вчера придумывала для нее имя. – Он опускается на верхнюю ступеньку и устремляет взгляд в сторону улицы. – Почему ты в первый раз проехала мимо?

Я все еще одним глазом поглядываю на островок темноты позади него. Наверняка оттуда вот-вот вынырнет Меган. Так долго мы с Томом наедине не оставались еще ни разу. Мне совершенно необходимо спасительное появление Джейми.

Я до сих пор не пришла к окончательному выводу, какие у Тома волосы: цвета карамели или цвета шоколада. И то и другое вкуснятина. А текстурой они напоминают женский роман, который упал в ванну, а потом высох: сексуально волнистые и растрепанные, местами загибающиеся в разные стороны. Мне очень хочется запустить в них руку и осторожно сжать ее в кулак.

А эти мышцы? Меня бросает в пот.

– Ты до чертиков меня напугал. Я думала, это… – Я прикусываю язык и принимаюсь качать Патти на согнутой коленке. – Господи, какая же она милашка!

– Ты думала, это кто?

Его хрипловатый голос становится еще ниже, и под ложечкой у меня начинает еще сильнее сосать от страха. Большие мужчины могут быть так небрежно безжалостны.

Достаточно взглянуть на размер этих ботинок. На эти кулаки. Он с легкостью мог бы убить человека. Но потом я накладываю поверх его взрослого силуэта восьмилетнего мальчика и вспоминаю Валеску – и выдыхаю.

– Один придурок, которого я выставила из бара. Серьезно, Том, меня чуть инфаркт не хва…

Вот черт! Теперь его взгляд прикован к моей груди.

– Не смей! – приказываю я твердо, и он, сгорбившись, принимается ковырять пальцем носок своего ботинка.

Он знает правила. Квохтать надо мной запрещено.

– Я имею полное право беспокоиться, сколько мне хочется, Принцесса, – бурчит он, уставившись себе под ноги. – И ты не можешь мне это запретить.

– Меня никто больше не зовет Принцессой. Ну какая из меня принцесса?

Я опускаю Патти на траву. Том быстрым взглядом окидывает меня с ног до головы и отводит глаза. Ответ на этот вопрос надежно скрыт в его черепной коробке и в том, как ползет кверху уголок его губ.

Меня вдруг охватывает нестерпимое желание вытянуть из него этот ответ. Даже если ради этого придется вцепиться в него мертвой хваткой и давить что есть сил.

Медленно поднимаюсь на ноги, чтобы не начало колотиться сердце, потом смотрю на наклейку на боку черного фургона. И тут до меня доходит.

– «Ремонтно-строительные работы Валеска». Черт побери! Ты свободен.

– Угу, – говорит он таким тоном, словно в чем-то признается, и, прищурив один глаз, вглядывается в мое лицо.

– Ты все-таки это сделал! – По моему лицу расплывается неукротимая улыбка. – Ты ушел от Альдо. Том, у меня просто нет слов, как я тобой горжусь.

– Не слишком-то гордись раньше времени, – замечает он, отворачиваясь чуть в сторону, чтобы я не видела, что он польщен. – Пока я ничего еще не сделал.

Когда Альдо приезжал к нам, чтобы осмотреть дом и оценить фронт работ, то заявил, что знает, где можно по сходной цене взять напрокат бульдозер. Это все, что вам нужно знать об уровне его такта при обсуждении имущества нашей покойной бабушки. Джейми посмеялся над этой шуткой, и это все, что вам нужно знать об уровне такта Джейми.

Я напомнила им обоим: вообще-то, Лоретта в своем завещании указала, что дом следует отремонтировать, и даже заложила на это определенный бюджет. Веселье прекратилось. Альдо издал тяжелый вздох и принялся заполнять бумаги на получение разрешения на ремонт от муниципалитета, несколько раз пожаловавшись на то, что у него не пишет ручка. Я вручила ему другую, и он, прищурив налитые кровью глаза, внимательно посмотрел на меня:

– Ремонтировать этот дом можно исключительно из любви к искусству. Это решение – одна огромная дорогостоящая ошибка.

– Не твое дело, Шерлок! Пиши давай.

Почему Лоретта завещала нам с Джейми продать дом? Неужели ей никогда не приходило в голову, что я захочу прожить здесь всю свою жизнь, упиваясь собственным одиночеством? Между близнецами все полагается делить поровну.

– Пожалуй, Альдо преподал тебе самый важный урок за всю твою карьеру. – Я делаю паузу, пока Том переваривает услышанное. – Как не надо делать.

– Верно. – Том слабо улыбается, глядя на наклейку на своем грузовичке. – Когда я сомневаюсь, как поступить, я всегда спрашиваю себя, как поступил бы Альдо.

– И поступаешь строго наоборот. Ты знаешь, что он как-то раз схватил меня за задницу? В тот раз, когда мы с Джейми приехали к тебе на твою самую первую стройку. Мерзкая скотина! Мне тогда едва исполнилось восемнадцать. Совсем еще девочка была.

– Не знал. – На щеках Тома начинают играть желваки. – Надеюсь, ты сломала ему руку?

– Повезло тебе, что не пришлось помогать закапывать его труп. Ведь ты бы не отказал мне в этой просьбе?

Ничего не могу с собой поделать, но я должна знать, могу ли по-прежнему призвать Валеску на помощь, хотя и не следует этого делать. Ведь теперь он принадлежит Меган.

– У меня в багажнике есть лопата. – Он кивает в сторону машины.

Это пугающее и одновременно восхитительное чувство – знать, что он не шутит. Если бы я попросила, он вырыл бы яму голыми руками.

– Я знаю, что Альдо – скотина, но он дал мне мой первый шанс. У меня вариантов было совсем не густо, мягко выражаясь. В отличие от вас с Джейми. – Том выпрямляется и ставит ноги ровно, как пай-мальчик. – У меня на стройке никто никого за задницу хватать не будет.

– Ну, тут еще надо посмотреть, кто кого будет хватать, – тяну я задумчиво и тут же прыскаю, когда Том делает страшные глаза. – Знаю-знаю. Ты настоящий профессионал. Моя задница в полной безопасности.

– Я хочу, чтобы все было идеально.

В детстве Том выиграл конкурс по раскрашиванию. Этот дом – эквивалент того конкурса для больших мальчиков.

– Не сомневаюсь, что так оно и будет.

Смотрю на плечи Тома – футболка держится из последних сил. С тех пор как мы с ним в последний раз виделись, он стал совсем огромным. Он всегда был высоким и мускулистым, но это уже следующий уровень. Все это время он пахал до седьмого пота.

– Ну и чего ты ждешь? Готова поспорить, у тебя есть ключи. Да начнется ремонт!

– Я бы начал с утра, если ты не против. – Он одновременно смеется, стонет и потягивается, будто лежит навзничь на постели, а не на рассохшемся крыльце. – Ключи у меня есть. Но я же знаю, как ты ревностно оберегаешь свои… границы.

Он произносит слово «границы» с таким выражением, словно выбрал его из нескольких возможных вариантов. Вот вечно он так: обронит какое-то обрывочное замечание о том, что я, по его мнению, собой представляю, а потом умолкает до тех пор, пока Меган не поболтает на пальчике ключами от машины, и исчезает на следующие полгода.

Это обрывок всегда лишь раззадоривает меня, и, как обычно, я сцепляю зубы и заставляю себя не наседать на него. Я так потею, что майка липнет к спине.

Мы смотрим, как Патти бегает по усыпанной опавшими листьями лужайке, что-то вынюхивая. Потом приседает было, но тут же передумывает.

– Другого времени для этого, конечно, найти было нельзя, – устало вздыхает Том. – У нее был почти час на то, чтобы сделать все свои дела.

– Ну все, теперь мне хочешь не хочешь придется искать паспорт. Он точно где-то в доме, но Лоретта куда-то его спрятала.

Я щелкаю пальцами, подзывая Патти. Мне отчаянно необходим мой маленький буфер. Опускаюсь на ступеньку рядом с Томом.

– В крайнем случае закажешь новый, – говорит Том с похоронным выражением лица.

– В старом все мои штампы. Он для меня – что-то вроде памятного альбома о моих путешествиях. – Я вскидываю глаза к небу и произношу, обращаясь к Лоретте: – Мне нужно свалить отсюда. Верни паспорт.

– Может, она хочет, чтобы ты хоть раз задержалась тут подольше.

Он рискует, делая ударение на это «хоть раз».

– Сделаю вид, что ничего не слышала, – предупреждаю я его.

Он молча поднимает глаза к звездному небу и улыбается. Видимо, я предсказуема. Как и мой живот. Внутри меня все искрит.

У него именно такая фактура лица, которая провоцирует меня ляпать всякие глупости. Поэтому именно это я и делаю.

– Каждый раз, когда мы с тобой видимся, я просто не могу поверить, что ты уже не ребенок. Ты посмотри только на себя.

– Да, совсем взрослый.

Его торс выглядит как шоколадка, у которой сквозь фольгу проглядывают квадратики. Представляете себе эту матово-блестящую шоколадную текстуру? Так вот, это в точности его кожа. Мне до смерти хочется провести по этому великолепию ногтями. Начать уже наконец мое еженедельное разнузданное пиршество на Хэллоуин.

Меган, Меган, звон колец. С ней пойдет он под венец. Это заклинание срабатывает не до конца.

Он так крепко сбит, что я постоянно задаюсь вопросом, сколько же он весит. Кажется, мышцы тяжелее жира? В таком случае в нем никак не меньше тонны. В Томе шесть футов шесть дюймов, и вымахал он до этого роста у меня на глазах, но каждый раз, когда я вижу его, это все равно оказывается для меня неожиданностью. Примерно такие же тела у сотрудников спасательных служб. Представьте себе мускулистых пожарных, вышибающих двери, чтобы спасти вас от огня.

– Каким образом ты справляешься со скелетом такого размера? – спрашиваю я, и он озадаченно оглядывает себя. – Я имею в виду, как ты координируешь все четыре конечности и умудряешься передвигаться?

Мой взгляд возвращается к его плечам и скользит ниже, по всем этим округлостям и плоскостям, по впадинкам и затемнениям, по складкам на плотном хлопке.

Я задерживаю взгляд на его ремне, который даже не представляет себе, как ему повезло быть обернутым вокруг такого великолепия, и на черной резинке трусов, интригующе выглядывающей из-под ремня. Щеки у меня начинают пылать, а стук сердца оглушительно отдается в ушах, и…

– Дарси, подними-ка глаза.

Ну вот, он поймал меня с поличным. Впрочем, я особо и не маскировалась.

– Мы с моим скелетом ладим вполне неплохо. А теперь расскажи мне, что за напасть приключилась с крыльцом?

Я пытаюсь придумать, как ему это объяснить. Что случилось с домом? Наверное, я была никудышной хозяйкой и довела его до полной разрухи. Вот хотя бы эта болтающаяся доска. Давным-давно надо было взять молоток и прибить ее.

– У меня есть теория, что все тут держалось на магии Лоретты. – Я энергично потираю ладонями бедра, чтобы не защипало в носу.

Он всегда чувствует, когда нужно сменить тему.

– А что случилось с твоими волосами? Твоя мама сообщила мне.

– Кажется, она позвонила всем, кого знает. Устроить такую истерику из-за какой-то стрижки! «Ох, Принцесса, ну зачем?» – передразниваю я и как можно небрежнее провожу ладонью по волосам.

Короткий мальчишеский «ежик» приятно щекочет пальцы. Я скрещиваю ноги, и мои обтягивающие кожаные штаны возмущенно скрипят. Провожу по ним рукой с накрашенными черным лаком ногтями. Никогда еще я не походила на принцессу меньше.

Если бы мама узнала, что я проколола себе сосок, то прочитала бы целую лекцию о том, что мое тело – это храм. Прости, мама. Я вбила в себя крюк для картины.

– Она позвонила мне в слезах. Я в тот момент был на крыше. Я решил, что ты… ну, в общем… не важно. – Лоб Тома морщится при воспоминании. – Представь себе мое облегчение, когда я узнал, что Дарси Барретт всего лишь отрезала косу. Ты что, пошла к мужскому мастеру?

– Да, я нашла одного пожилого дядьку, мужского мастера. А что? Не к женскому же было идти? Они там сделали бы мне «пикси» или еще какую-нибудь тошнотворную хрень. А я хотела стрижку под летчика времен Второй мировой.

– Ясно, – говорит Том со смешком. – И как, он умел такую делать?

– Ага. – Я прихлопываю комара. – Но передумал и отказался меня стричь.

– Таких волос ни у кого не было. – Том смотрит туда, где раньше были мои волосы.

Я и не подозревала, что он обращал внимание на мои волосы. Вот черт!

– Он забыл, что женские волосы мягкие на ощупь. Он умолял меня, но я заставила его. Этот звук, с которым ножницы их перерезали… – У меня до сих пор мурашки при одном воспоминании. – Казалось, он перерубает жилы. Он молился по-итальянски. У меня было такое чувство, как будто из меня изгоняют дьявола.

– Заставлять напуганных мужчин молиться, – хмыкает Том сухо. – Да уж, ты и в самом деле ни капельки не изменилась.

– Аминь.

Я простираю руки к небу, и моя влажная одежда едва двигается вместе со мной. В результате этих посиделок в обществе Тома Валески я взмокла от вожделения.

В его присутствии меня всегда охватывает неодолимое желание выкинуть что-нибудь этакое. Так было с тех самых пор, как мы оба достигли половой зрелости.

– Обожаю, когда они молятся по-итальянски, – с томным придыханием шепчу я, и Том старательно избегает смотреть мне в глаза. – «Пожалуйста, пожалуйста, синьора Дарси, не убивайте меня».

– Синьора – это ведь обращение к замужней женщине, верно? А ты не замужем.

Голос его звучит слабо, и, когда я искоса бросаю на него взгляд, волоски у него на руках стоят дыбом. Очень интересно.

– Ну разумеется, кто на мне женится. – Теперь настает мой черед сгорбиться, поковырять пальцем носок ботинка и сменить тему; получается довольно неуклюже. – Послушай, а что, все вокруг живут в ожидании, что в один прекрасный день им позвонят с вестью о моей безвременной кончине?

Он мнется, и я воспринимаю это как «да».

– Мама отлично умеет разводить драму по телефону и пересылать фотографии. Тебе она посвятила целый специальный выпуск. – Теперь я старательно отвожу от него взгляд. – Черт побери, Том! – рычу я, обхватив колени руками. – Какого рожна?!

Он отлично понимает, что я имею в виду.

– Прости меня, пожалуйста.

Том сделал своей девушке предложение! Ну наконец-то! Целых восемь лет тянул! Его мать вне себя от счастья. Кольцо купил с бриллиантом в два карата, можешь себе представить? Дарси, ну скажи же хоть что-нибудь? Разве это не потрясающе?

Если бы в тот момент я была на крыше, то непременно рухнула бы оттуда и переломала себе все кости. А так просто пошла и надралась до беспамятства за здоровье молодых. Прекрасные были восемь лет, и что им не жилось спокойно и дальше?

Проснувшись, я обнаружила у себя в телефоне фотографию громадного бриллианта на руке с безупречным маникюром, и меня немедленно вывернуло наизнанку. На свадьбу, которую я должна была снимать в тот день, я опоздала. На банкете подавали сибас, и в зале воняло, как на рыбном рынке. После того как невеста высказалась на тему моего непрофессионализма, меня вывернуло в подставку для зонтов у двери.

Лоретта тем временем все чаще и чаще находила себе какие-то занятия в саду, чтобы скрыть от меня приступы кашля, а Джейми ходил по собеседованиям в поисках престижной работы в городе и проводил со мной все меньше и меньше времени. И вообще весь тот год был совершенно тошнотный, и во рту у меня до сих пор появляется мерзостный привкус каждый раз, когда я вспоминаю его.

– Я не прощу тебя никогда в жизни. Что, самому позвонить мне смелости так и не хватило? Мы что, теперь общаемся через мою маму, да? Разве мы не друзья? – Я пинаю его ботинок носком своего, но удар выходит слабее, чем мне хочется. – Я ослепну от великолепия, когда увижу кольцо?

Это самая близкая аналогия к слову «поздравляю», которую я в состоянии из себя выдавить. Ну или к «Когда она приедет?». Я даже отправила им поздравительную открытку. Они, наверное, животы надорвали себе от смеха, воображая Дарси Барретт в отделе «Холлмарка».

Том открывает рот, чтобы ответить, но отвлекается на машину, которая проползает мимо дома на черепашьей скорости. Это крутая тачка, массивная и с низкой подвеской. Рокоча двигателем, она притормаживает перед домом.

У меня возникает нехорошее чувство, что я знаю, кто это. И Тому он не понравится.

Глава 4

Том приподнимается со своего места, и машина, ускорившись, с визгом уезжает прочь. Хорошо было бы иметь такой же большой и внушающий уважение силуэт. Моя жизнь сразу стала бы намного проще.

– Кто это был? – Том опускается обратно на ступеньку.

Это был Винс, решивший, что ему будут тут рады.

– Без понятия.

Отправляю в рот маршмеллоу, чтобы был законный повод не продолжать этот разговор. Том знает, что я вру, и, когда он начинает возмущаться, я засовываю маршмеллоу и ему в рот тоже. Он недоволен, но не может удержаться от смеха. Я ощущаю мимолетное прикосновение его губ к своей ладони. Хм, а не такой уж и поганый сегодня вечер!

Он устремляет взгляд на мой ботинок, и свет уличного фонаря создает иллюзию черного провала под его скулой. Руки у меня так и чешутся схватить камеру. Его взгляд скользит вверх по моим ногам, и его ресницы отбрасывают на щеку темную полукруглую тень. Потом, когда его глаза отыскивают мои и в них загорается искорка, в его голове возникает еще какая-то мысль про меня. И тогда он отводит глаза.

Всего одна секунда – и мое сердце начинает трепыхаться, точно вытащенная из воды рыба.

– Можно я тебя сфотографирую? – бухаю я.

– Нет, – отвечает он, мягко и терпеливо, как и бесчисленное количество раз прежде.

Он понятия не имеет, какое у него лицо. Его необходимо затаскивать на рождественский снимок, где он будет стоять столбом позади Меган с неубедительной улыбкой на лице, которая выражает скорее тревогу, чем радость.

Ах да. Ведь это именно на меня, скорее всего, будет возложена высокая честь снимать его в парадном костюме у алтаря.

– Ну, ладно. Все равно портретной съемкой я в последнее время практически не занимаюсь. – Я сцепляю пальцы и пытаюсь ничем не выдать своих чувств.

Дарси, возьми себя в руки. Он не виноват, что появился на свет с твоим любимым строением лица. Он милый, застенчивый парень, чистое золото. Чужой жених. А ты – до сих пор не вышедшая из подросткового возраста зараза. Оставь его в покое.

Том совершенно ушел в себя. Темы для разговоров стремительно иссякают. Работа – безопасная зона.

– Значит, ты наконец-то сам себе начальник. Как это воспринял Альдо?

Он с облегчением фыркает:

– А ты как думаешь?

– Теперь ему придется самому поработать руками. Да, боюсь, разговор был не из приятных.

Чувствую, как меня прямо-таки распирает от желания защитить его. Я словно бы даже физически становлюсь больше. Грознее.

– Может, мне поехать к нему и заставить перед тобой извиниться?

Тома моя воинственность только смешит.

– Не злись.

– Не могу. Тебя вечно все используют. Даже мы.

Под «мы» я имею в виду нас с Джейми.

– Вы никогда меня не использовали.

Он откидывается назад, опершись ладонями о крыльцо и вытянув длинные ноги. Я тоже отклоняюсь назад, только ради того, чтобы почувствовать наши тела в сравнении. Рядом с его лапищей моя рука кажется лапкой чихуахуа. Мой ботинок находится где-то в районе его голени. Я поворачиваю голову. Мое плечо? По сравнению с его плечом оно все равно что перевернутая кружка рядом с баскетбольной корзиной.

Меня нельзя назвать миниатюрной, но рядом с ним я почему-то начинаю чувствовать себя размягченной. Маленькой и легкой. Принцессой. Нахмурившись, я выпрямляюсь и усилием воли загоняю себя обратно в жесткие рамки.

– Альдо хотел задвинуть ваш дом ради другого, более выгодного и легкого заказа. Я сказал, что откладывать больше нельзя. Если вы передумали его ремонтировать, то я попал, – говорит он почти весело, хотя какие уж тут шутки. – Я забрал с собой почти всех ребят.

– Не волнуйся, все в силе. Приведи дом в порядок, чтобы я могла наконец с чистой совестью свалить отсюда.

Он забрал с собой бригаду? Не могу себе представить, чтобы он пошел на такой решительный шаг. Потом краешком глаза кошусь на его мощную фигуру и понимаю, что, пожалуй, могу.

– Поверь, без регулярной зарплаты живется очень странно. – Я легонько толкаю его в плечо своим плечом, с трудом удержавшись от того, чтобы не привалиться к нему. – Спасибо, что выбрал нас, а не его.

– И тебе спасибо. За то, что… э-э… наняла меня.

– Ах, так, значит, я теперь твоя начальница?

Дофаминовая волна захлестывает меня, и в моей голове роится множество шутливых фразочек, которые я могла бы пустить в ход, но тут перед глазами встает лицо Меган, и я прикусываю язык. Дразнить его – это мой олимпийский вид спорта, выступить в котором удается раз в четыре года. Но очень скоро он станет ее мужем.

– Можешь считать нас партнерами по бизнесу.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – Том смотрит на меня со странным выражением.

– Прекрасно, а что?

Он поднимается на ноги:

– Я готовился получить порцию твоих фирменных подколок. Как тебе удалось от них удержаться?

Он протягивает мне руку и вздергивает на ноги с такой легкостью, что я на мгновение отрываюсь от земли.

Я вздыхаю: ну вот, лишилась очередного удовольствия в жизни.

– Я официально ухожу на покой. По понятным причинам.

Поднимаюсь на пару ступенек, чтобы наши глаза были на одном уровне. Патти по-прежнему бегает по саду.

– Давай побыстрее! – кричу я ей, обхватывая себя руками. – Я уже закоченела.

– А это что такое? – Том замечает красную отметину на моем запястье.

У него всегда было обостренное чутье на опасность.

– Да так, аллергия на новые духи.

Том тянется взять меня за запястье, но останавливается, когда нас разделяет всего один дюйм. Он раздвигает пальцы в воздухе и прикидывает размеры отметины. Он явно зол, чтобы не сказать – в бешенстве. Лицо его перекашивается от ярости. Странно, что небо не заволоклось черными грозовыми тучами и в них не сверкают молнии.

– Кто это сделал?

– Да не шуми ты. – Я прячу руку за спину и запихиваю в рот очередную маршмеллоу. – Оно выглядит страшнее, чем есть на самом деле, – произношу я с набитым воздушным сахарным облаком ртом и сама понимаю, как ужасно это звучит.

– Кто это сделал? – повторяет Том, и его глаза становятся сверхъестественного оранжевого цвета.

Он смотрит в сторону улицы. Кажется, он готов броситься в погоню за черной машиной. Он готов перегрызть Винсу горло.

Почему никто, кроме меня, не замечает этого зверя, который живет внутри его?

– Нет, это не тот парень. Это один идиот с работы. Я уже объяснила ему, что больше так делать не стоит.

С языка у меня уже готово сорваться мое всегдашнее: «Я способна сама за себя постоять». И он это знает. Обмениваемся такими взглядами, как будто друг друга ненавидим.

Я чувствую, как внутри у Тома все бурлит. У него есть свои мысли и свое мнение, но он заставил себя проглотить их, и на вкус они ему явно не понравились. Наверное, он сейчас думает, что сделал бы с тем, кто хоть пальцем тронул бы Меган. Мало бы этому бедняге не показалось.

– Скажи мне, если до него с первого раза не дойдет, – наконец выдавливает Том и отодвигается от меня подальше.

Есть вещи, которые он во мне не одобряет. Моя беспорядочная жизнь пугает его до чертиков.

Я тоже пытаюсь обуздать свой гнев, но сердита я по другой причине. Готова поручиться, что у Меган не хватает ума понять, какое сокровище ей досталось. Она сейчас наверняка дома чистит перышки, намазывает себя всякими кремами, отбеливает кутикулы и увлажняет фолликулы, или что там делают с собой все ухоженные женщины. Она ведь косметолог, а кто пойдет к косметологу, который не следит за собой. Готова поручиться, она сейчас разглядывает свое отражение в зеркале.

А ее жених тем временем брошен без присмотра, точно яблочный пирог на подоконнике, а ведь в мире полным-полно невменяемых сладкоежек вроде меня. Эта ее проклятая беспечность всегда выводила меня из себя.

Был бы он мой… Нет, нельзя думать в этом направлении.

Челюсть у меня сводит от усилий, которые я прикладываю, чтобы не ляпнуть это вслух.

Валеска стряхивает снег со своей шерсти. Я – со своей. Он взмахивает в воздухе старым брелоком:

– Смотри, что у меня есть.

– Ничего себе, вот это привет из прошлого!

Этот брелок Тому подарила Лоретта, когда мы были детьми. На нем кот Гарфилд в наушниках, а рядом с ним пес Оди c разинутой в лае пастью. Украшает брелок надпись «МОЛЧАНИЕ – ЗОЛОТО». Так Лоретта прозвала Тома: Золото. Я у нее была Сладенькой, а Джейми – Солененьким.

Когда мы росли, прозвища были повсюду. Принц, Принцесса. Тома же наш отец называл прозвищем, которое льстило ему и вгоняло в краску: Тигр. Может быть, он все-таки знал, кого мы привели в дом в тот вечер.

– Мне приятно, что у тебя есть ключ, – говорю я первое, что приходит в голову. – Возможно, этот брелок обладает коллекционной ценностью.

Беру у него ключ с Гарфилдом, чтобы открыть дверь, и он ковыряет ногтем отверстия от шурупов, которыми когда-то была прикручена к двери табличка «Свадебная фотостудия Барретт». Наверное, он сейчас думает о том, что мне не доведется снимать его свадьбу.

– Да-да, мне жаль, что так получилось.

На самом деле мне и жалко и не жалко.

Я толкаю дверь коленкой, и она открывается. Теперь его взгляд устремлен на уцелевшую табличку, на которой написано «MAISON DE DESTIN». Ее повесила Лоретта, чтобы с порога создать атмосферу для клиентов, которые приходили к ней погадать на Таро. О-о, что-то про судьбу, да еще и по-французски. Шикарно. Том с ностальгией во взгляде проверяет, крепко ли держится табличка.

– Мне очень ее не хватает, – признается он.

Мы оба, загрустив, умолкаем до тех пор, пока Патти, пыхтя и чихая, не начинает топтаться по нашим ногам. Спасибо тебе, маленькое животное.

Я щелкаю ближайшим ко мне выключателем, и первое, что мы видим в свете вспыхнувшей лампы, – мое нижнее белье. Над камином на гвоздиках, к которым мы когда-то давно прицепляли перед Рождеством носки для подарков, развешаны для сушки мои кружевные черные лифчики.

– Да, – произносит Том, немного помолчав. – От такого бедного Санту хватил бы удар.

Я со смехом бросаю ключи на кофейный столик:

– Не ждала гостей.

Эхо машины Винса очередной ложью проносится по комнате. Патти решительно устремляется куда-то по коридору.

– Нальешь лужу в доме – тебе несдобровать! – кричит Том ей вслед.

Я собираю лифчики и кучей сваливаю их в кресло.

– Господи, ну и вечер сегодня выдался! Хорошо, что ты здесь.

Вытащив бутылку вина, я краем своей майки пытаюсь открутить пробку.

Том протягивает руку. Для него это было бы плевым делом.

– Давай я открою.

– Я сама прекрасно справлюсь. – Я обхожу его и скрываюсь в темной кухне; если только я дам слабину, он немедленно начнет пытаться все делать за меня – режим Принцессы. – Выпьешь со мной? Или хорошим мальчикам вроде тебя пора в постельку?

Его брови сходятся на переносице.

– Хорошие мальчики вроде меня встают в пять утра.

– А плохие девочки вроде меня в шесть утра только ложатся. – Я ухмыляюсь при виде того, как он в отчаянии качает головой и тянется к выключателю на стене, но я перехватываю его руку. – Осторожно, током долбанет.

– Серьезно? Тебя долбануло током?

Он в смятении смотрит на мою грудь. Там, внутри, скрывается одна-единственная на свете вещь, которую он не способен починить.

– Нет. Я учусь на ошибках Джейми.

Твою мать! Ай! Дарс, хватит ржать! Это было больно!

Мои губы против воли разъезжаются в широкой улыбке.

– Улыбаться при мысли о том, как ее родного брата ударило током! – Том изо всех сил старается придать лицу укоризненное выражение, но у него ничего не выходит. – Ай-ай-ай, какая плохая девочка!

– Да не говори, ужас просто. – Я нажимаю на выключатель деревянной ложкой. – Так, чур, ты только не очень пугайся.

Я наблюдаю за тем, как он внимательно оглядывает комнату: потолок со следами многочисленных протечек, отошедшие пузырем обои, половицы, которые ходят ходуном под ногами. Я ко всему этому привыкла, но теперь отчетливо вижу весь масштаб разрухи.

– Можешь рассказать, из-за чего вы с Джейми поссорились? Его версию я знаю. Теперь хотел бы услышать твою.

Том отворачивается и скользит взглядом по трещине в стене. Пока он не видит, я у него за спиной без единого звука выпиваю целый бокал вина. Когда он поворачивается обратно, бокал у меня уже снова полный. Идеальное преступление.

– Что я могу сказать? Язык мой – враг мой, – изящно ускользаю я от ответа.

– Ясно, – смеется Том, открывая кухонный кран.

Тот плюется и шипит, а когда Том заворачивает вентиль обратно, до нас доносится звонкий стук капель. Том заглядывает под раковину и обнаруживает там пластмассовое ведро.

– О господи!

У него тренькает телефон, он бросает взгляд на экран и улыбается краешком губ. Потом начинает набирать ответ. Наверное, это что-то вроде: «Мег, все в порядке, добрался благополучно. Скучаю по тебе».

У меня перехватывает горло. Больше всего мне сейчас хочется вырвать этот чертов телефон у него из рук и спустить его в унитаз до самых очистных сооружений. Я делаю глоток вина, и это немного помогает.

– Итак, день, когда я страшно разозлила Джейми. С чего же начать? Мы доводили друг друга до белого каления. Жить в соседних комнатах было легко в детстве, когда у нас был ты на раскладушке в качестве медиатора.

Однако в отсутствие буфера мы постоянно ругались и спорили. Джейми считал, что нам нужно переехать в город. Я хотела остаться. Выкупить его долю у меня не было денег. Все это походило на перетягивание каната, и настоять на своем у меня не было никакой возможности, поскольку, как сказала мама, Лоретта хотела, чтобы мы привели коттедж в порядок и продали его, а деньги поделили. «Считай этот дом чем-то вроде кубышки», – сказала мама, пытаясь меня утешить.

Не нужна мне никакая кубышка, ответила ей я. Слишком дорогой ценой она мне досталась. Мама была полна сочувствия. Мне очень жаль, Принцесса. Я знаю, как много она для тебя значила. Это ее способ показать тебе, как много ты значила для нее.

– В общем, как-то раз в воскресенье утром к нам в дверь постучали. Джейми ушел на пробежку. Было очень рано, а я накануне вечером очень сильно… устала.

Он бросает взгляд на мой бокал.

– Ладно-ладно, было около одиннадцати утра, а я накануне перепила и маялась ужасным похмельем. На пороге стоял какой-то невероятный красавчик, протягивая мне свою визитку. Я решила, что сплю и вижу эротический сон.

– Пока что все в точности совпадает с версией Джейми.

Том открывает защелку кухонного окна, слегка приподнимает верхнюю створку, а потом, покачивая, тянет вверх до упора. Только тот, кто практически вырос в этом доме, может знать эту маленькую хитрость.

– Я все собирался починить это окошко, да так и не собрался.

Теперь его взгляд становится печальным. Своих родных бабку с дедом он никогда не знал. Я рада, что у него были хотя бы наши.

– Лоретта сказала бы тебе, не надо чинить то, что не сломано.

Вино теплым атласом переливается в моих венах. Я умудряюсь налить себе третий бокал. Том считает, что это второй. Ха!

– Значит, ты подумала, что спишь и видишь эротический сон, – напоминает мне Том.

Очнувшись, я понимаю, что стою перед раскрытым холодильником и бессмысленно таращусь в пустоту. Чем мне кормить его на завтрак? Такому телу необходим белок. Пиршественный стол викингов, кружки с элем, потрескивающий в очаге огонь. Шкура собственноручно убитого им зверя, опоясывающая его чресла. Я, совершенно обессиленная, в изнеможении вишу на его руке, и все равно хочу продолжения.

Заливаю в себя вино и захлопываю холодильник.

– Эротический сон, – снова напоминает Том.

Вино брызгает у меня изо рта прямо на дверцу холодильника. Теперь мой просроченный счет за телефон напоминает акварель.

– Ну вот, он ведет меня на лужайку и начинает разливаться соловьем, как он соболезнует мне по поводу Лоретты и все такое прочее. Он говорил так, как будто был с ней знаком. Несмотря на то что он со мной заигрывал, я поняла, что никакой это не эротический сон, потому что он был в одежде. Потом он начал втирать мне, как плохо выглядит коттедж. Тогда я поняла, что он девелопер.

– Дуглас Франзо из «Шепли груп», да?

– Угу.

Джейми, наверное, рассказывал это Тому уже раз сто. Дуглас Франзо собственной персоной! Сын генерального директора! Важный! Богатый! Влиятельный!

– Я попросила его уйти.

– По словам твоего брата, – произносит Том, сопя, потому что одновременно пытается опустить заедающую створку обратно, – ты вспылила и разорвала контракт в клочки. А потом гналась за его машиной до самого угла Саймонс-стрит босиком и в одном халате на голое тело.

– Значит, эту подробность ты запомнил, да? – Я пытаюсь пустить в ход взгляд вожака стаи, но на этот раз он не отводит глаза.

Одна секунда превращается в две. Потом в три. Я утыкаюсь взглядом в свой бокал.

– Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты принимаешься сравнивать наши версии. Зачем тебе вообще понадобилось меня спрашивать, если ты и так знаешь, как все произошло? Джейми примчался со своей пробежки весь в мыле и наорал на меня. «Какого дьявола?» – вопил он. Все, остальное ты знаешь.

Надеюсь, мой братец не стал рассказывать все до конца. На этой самой кухне тогда разразилась Третья мировая война. Когда он ушел, потому что опасался, что не сдержится и убьет меня, я присела на корточки и принялась подбирать с пола осколки парадного бабушкиного сервиза, который мы расколошматили в пылу выяснения отношений. Мы швыряли друг в друга тарелку за тарелкой, пока не осталось ни одной целой.

Еще одна прекрасная вещь, которой близнецы Барретт не заслуживали. Да кем ты вообще себя возомнила?

Том бросает на меня взгляд, в котором явственно читается «не брюзжи», и принимается носком ботинка ковырять плинтус. Все, к чему он прикасается, шатается и ходит ходуном.

– Я не верю всему тому, что рассказывает про тебя твой брат. Мне кажется, он выдумывает.

– А потом ты поймешь, что это чистая правда, и твои иллюзии в очередной раз развеются как дым.

– Про иллюзии я ничего не знаю. Зато я много лет знаю тебя.

Третий бокал вина отправляется следом за первыми двумя.

– Джейми ползал по дорожке, собирая обрывки договора. Потом склеил их. Можешь себе представить?

– Вполне. Думаю, его мотивировал значок доллара.

– Он организовывал встречу с тем чуваком, из кожи вон лез, даже корзину с фруктами ему послал. А я все испортила.

– И насколько я вообще тебя знаю, ни капли об этом не жалеешь, – говорит Том.

Прислонясь к сломанной плите, я смотрю, как он с задумчивым выражением лица обходит кухню. Что он ищет? Хоть что-то, что не требовало бы ремонта?

– Ну и какие твои ближайшие планы? – спрашивает он.

– Я помогу подготовить дом к ремонту, а потом улечу отсюда первым же самолетом. Куда угодно. – В его глазах мелькает сомнение, и я пожимаю плечами. – Я серьезно. Посмотрю, куда можно улететь задешево, чтобы там было тепло и не нужна была виза. А ты куда планируешь податься?

Слова «на медовый месяц» я опускаю, потому что в моих устах они прозвучат как отрыжка. Я представляю себе Тома с Меган, лежащих на пляже. Потом мысленно вырезаю из этой картинки Меган.

– Найду что-нибудь подешевле и переберусь туда. Я всегда так делаю.

– Да что ты все про работу! Найди отель с хорошим бассейном, – сквозь зубы предлагаю я.

Дарси-подросток имела привычку сидеть на краю бассейна и смотреть, как он плавает, считая круги. Впрочем, со счета я очень быстро сбивалась, загипнотизированная ритмичностью, с которой он вскидывал голову из-под воды, чтобы сделать глоток воздуха. Лишь несколько лет спустя до меня дошло, что в животе у меня от этого зрелища екало потому, что оно было безнадежно эротическим.

– Ты же не бросил плаванье, нет?

– Да года два уже как бросил. – Том в задумчивости поводит плечами. – Времени нет. А потом что будешь делать? Найдешь себе съемное жилье? – Он морщит нос. – Сделай мне одолжение, подыщи себе что-нибудь поприличнее.

– Не знаю. Я уже привыкла не иметь постоянного адреса. Для барахла я арендую хранилище, а жить, когда вернусь, буду в нашем пляжном домике.

Очень надеюсь, что мое высказывание не прозвучало как: «Я постоянно путешествую, как избалованный ребенок, а в перерывах живу у мамочки с папочкой на всем готовеньком, будто у Христа за пазухой».

– Я перестроил твоим родителям заднюю террасу. Она была для них слишком мала. – Очень в духе Тома – бросаться гнуть спину на Барреттов по первому же свистку. – Уверен, они сейчас там, целуются под луной.

– Фу, гадость какая! Не исключено. – (Мои родители до сих пор не утратили интереса друг к другу, назовем это так.) – И ты даже в океане не плавал, когда делал там ремонт?

– Мне это в голову не пришло, – отзывается Том со слегка удивленным видом. – Елки-палки!

– Вода – твоя стихия. В следующий раз обязательно поплавай.

Я возвращаюсь обратно в гостиную и плюхаюсь на диван. Откуда-то, топоча как динозавр, трусит Патти с карандашом в зубах. Придется мне все-таки задать Тому неудобные вопросы, чтобы не висели над душой.

– Куда вы решили поехать в свадебное путешествие? – Молчание, и я делаю еще один заход. – Я побывала везде. Могла бы помочь вам с организацией поездки.

Он избегает смотреть мне в глаза, и я поникаю на своем диване. Может, если я не соглашусь быть фотографом у них на свадьбе, меня вообще не станут приглашать. Так и представляю себе, как мама мягко объясняет мне положение вещей. Скромная свадьба в интимном кругу. Только ближайшие родственники и друзья.

Твою мать! Так вот в чем дело. Я в число приглашенных не вхожу, и он пытается сообразить, как донести это до меня.

Том между тем перемещается в столовую и отваживается включить свет. Теперь там располагается моя маленькая домашняя фотостудия. У стены свалены коробки с товаром, который мне предстоит отснять.

– Это то, чем ты сейчас занимаешься?

– Угу.

Я запускаю руку в пакет с маршмеллоу. Пора заткнуть сосущую пустоту внутри. Включаю старенькую стереосистему Лоретты на случайное воспроизведение, и начинает играть The Cure. Пустота разверзается еще шире, и я сладострастно принимаюсь жалеть себя.

– Кружки, – с сомнением в голосе произносит Том. – Ты фотографируешь кружки для интернет-магазинов? Я был совершенно уверен, что Джейми это выдумал.

– Это правда. – Я набиваю рот сладкой белой пеной и отхлебываю вина, чтобы все это растворить. – И не только кружки. А вот в эту лучше не заглядывать, – предупреждаю я Тома, когда он принимается открывать коробки.

– А что там? – Он приподнимает крышку. – Э-э, ясно.

– Ты не представляешь себе, как сложно правильно выставить свет, чтобы сфотографировать десятидюймовый лиловый дилдо.

– Уверен, это за гранью человеческих возможностей.

Он шокирован до глубины души. Это так мило. Он вновь смотрит вниз, не в силах противостоять искушению.

– Не лезь в эту грязную коробку, Том, придется потом мозги полоскать с хлоркой.

У меня такое ощущение, что ему очень этого хочется.

Я отдала бы свое левое предсердие за то, чтобы узнать, что он подумал про весь этот силикон. Что почувствовал. Отвращение? Интерес? Гордость за то, что скрывается в его темно-синих брюках карго? В его глазах, когда он вскидывает их на меня, прочесть невозможно ровным счетом ничего. Он поспешно придает своему лицу выражение крайнего неодобрения.

Господи, какой хороший мальчик! Я по-акульи ухмыляюсь:

– Иногда мне разрешают оставить кое-что себе. – Некоторое время наблюдаю за тем, как он мечется по комнате, натыкаясь на мебель и стены, точно гигантский мяч для пинбола, потом, сжалившись над ним, роняю: – У меня уже скопилась целая куча кружек.

– Кружек, – повторяет он, как будто они первопричина всех несчастий этого мира. – Не думаю, что они – твое… призвание. Ты же гений портретной фотографии.

– Наоборот. Я нынче гениально фотографирую печальные портреты сексуальных игрушек. – При виде выражения его лица я пожимаю плечами. – Послушай, я просто фотографирую то, что мне присылают. Все до единой предметные фотографии в Интернете – мои.

Язык у меня пьяно заплетается, и я понимаю, что он это слышит.

– Люди не думают о том, кто делает фотографии, а просто кликают на картинку и складывают эти несчастные дилдо в корзину.

Выгнув спину, я расстегиваю лифчик и со стоном сгорбливаюсь обратно. Лифчик я вытаскиваю через пройму майки и бросаю поверх кучи тех, что не так давно свалила на кресло. Том все это время старательно отводит взгляд.

Вот только я не могу отделаться от ощущения, что краешком глаза он внимательнейшим образом наблюдал за процессом.

Глава 5

Не могу удержаться и не ковырнуть мою ранку еще раз. У меня нет ощущения, что Том отругал меня за мое поведение как полагается. Я заслуживаю нотации.

– Джейми заявил: даже Лоретта сказала бы, что я ненормальная, если разбрасываюсь такими предложениями. Возможно, я отреагировала бы по-другому, если бы знала, что из-за него потеряю брата.

Ух ты! Я произнесла эти слова вслух, и голос у меня даже не дрогнул.

– Ты не потеряла его, – говорит Том таким сочувственным тоном, что мне немедленно хочется разрыдаться. – Ты просто его разозлила.

– Я столько раз видела, как он вычеркивает людей из своей жизни, но никогда не думала, что когда-нибудь окажусь в их числе. Помнишь того парня, с которым он вместе работал? Гленна? Он потребовал у него вернуть долг, когда его жена лежала в роддоме!

– Да. Потому что Гленн получил должность, на которую метил он сам. Он невероятно добр к тем, кто входит в его ближний круг…

– Ага, – фыркаю я, – только этот круг просто микроскопический.

– Но стоит лишь сказать ему слово поперек, или задеть его самолюбие, или сделать что-то, что он сочтет предательством, как он превращается…

– В ледышку. Он ледышка. Прямо как я.

– Ты огонь, – не раздумывая, отвечает Том. – Вы с ним полные противоположности друг другу.

Ну вот, опять. Еще один неожиданный взгляд на меня. Любой, кто видел меня сегодня вечером на рабочем месте, сказал бы, что я Снежная королева.

– Я хочу быть льдом.

– Поверь мне, в этом нет ничего хорошего. Пожалуйста, оставайся пылкой. – Он со вздохом замолкает; видимо, думает о чем-то грустном. – И вообще, я не хочу, чтобы ты считала, что поступила неправильно. Неужели ты хотела, чтобы на месте этого дома появился жилой комплекс? Вопреки ее последнему желанию?

– Разумеется, нет. Ладно, что теперь об этом говорить. Я так разозлила того чувака, что он выбрал другую улицу. Скажем так, я больше не могу заглянуть к соседям за сахаром. – Я делаю глоток вина. – Основная претензия ко мне как к сестре-близнецу заключалась в том, что я приняла решение единолично. Не посоветовавшись предварительно с братом. Это смертный грех.

– Да, это серьезное испытание его братских чувств.

Том знает больные места моего брата ничуть не хуже, чем я. Основных три: деньги, верность, решения.

Жалкие остатки моего сердечного препарата, который я не помню, когда принимала в последний раз, в сочетании с вином дают интересный эффект. Мне пришлось приложить немало сил, чтобы добиться эффекта привыкания.

Я приподнимаюсь на цыпочки:

– До сих пор не могу опомниться от счастья, что мне в кои-то веки что-то обломилось поровну с Джейми. Кажется, такого никогда еще не случалось.

Том переходит к стене и принимается нажимать на пузыри в обоях.

– Еще как случалось.

– Да сядь ты уже посиди! – Я указываю на кресло, он послушно сдвигает в сторону гору лифчиков и усаживается. Хороший мальчик. – Джейми никогда в жизни ничем не делился со мной поровну. Даже когда мама в детстве давала нам на двоих кусок пирога с условием поделить пополам…

– Джейми делил его на шесть и четыре десятых, – заканчивает вместо меня Том.

– Он говорил, что он больше и поэтому ему полагается бóльшая часть.

Я устремляю взгляд на Тома. Он сидит в кресле, как кусок пирога или еще одна прекрасная фотография, которую мне никогда не доведется сделать. В свете электрической лампы его лицо кажется еще фотогеничнее. Я понимаю, что пьяна, но остановиться не в состоянии, и добавляю:

– А тебя мне вообще нисколько не досталось.

Смотрю, как он обдумывает мои слова. Отрицать это он не может. Все наше детство мы провели на противоположных концах стола. Мой блондинистый братец-командир без умолку болтал, смеялся, доминировал. Вел себя как соединяющее звено между нами. «Оставь Тома в покое, – только и слышала я. – Не обращай на нее внимания». Пожалуй, вот так наедине с ним сегодня я оказалась впервые.

Мы все владеем Томом Валеской по частям: Джейми, Меган и я. Его мама и мои родители. Лоретта и Патти. Все, кто хоть раз в жизни с ним сталкивался, жаждут заполучить себе кусочек, потому что он самый лучший. Я быстро прикидываю в уме общее количество всех этих людей. Дантиста и семейного врача туда же. Я могу претендовать хорошо если на один процент. Жадничать плохо. Нужно делиться.

Вино теплой щекотной волной циркулирует по моим венам.

– Ну почему из нас двоих именно он появился на свет первым? Клянусь, если бы я была старшей сестрой, все было бы по-другому.

– Ваш папа всегда шутил, что Джейми был опытным образцом. – Том сегодня просто в ударе. – Это значит, что ты усовершенствованная модель.

– Вот только качество модели что-то подкачало. С брачком оказалась.

Я хлопаю себя по груди, и, не стесненная лифчиком, та беззастенчиво подпрыгивает.

– Да, кстати, я как раз хотел спросить, – осторожно говорит Том, избегая смотреть мне в глаза, точно охотник, подбирающийся к вожаку волчьей стаи, – как поживает твоя шпулька?

Так он с самого детства называет мое сердце. Я уже и не помню, с чего все это пошло. В его представлении, в груди у меня находится шпулька с намотанными на нее нитками. В его арсенале такое количество методов держать в узде близнецов Барретт, что я просто не устаю поражаться. От этого его милого эвфемизма я всегда таю.

– Моя шпулька поживает прекрасно. Я намерена жить вечно. Должен же кто-то будет полить твою могилу «Квенчем». Хотя… придется же потом объясняться с престарелой Меган. Нет, я передумала. Я умру первой.

– Я за тебя беспокоюсь.

– А я беспокоюсь за невыносимо сексуальных богатырей, которые оказались ночью один на один со мной в доме и задают слишком много вопросов.

Я вытягиваю ноги, и лямка майки спадает с одного плеча. Интересно, мой пирсинг в соске сейчас делает то, что у него лучше всего получается под одеждой: подчеркивает очевидное? Судя по тому, с каким выражением он смотрит на меня, груду лифчиков и темноту за окнами, до него только что дошло, что наши отношения длиной в восемнадцать лет наконец-то, пусть и с большим опозданием, достигли знаменательной вехи.

Мы наедине.

Я заглядываю ему в глаза и чувствую, как внутри у него снова проскакивает какая-то искра. Все остальные видят в нем благовоспитанного милягу. А каким видится происходящее между нами мне? Я знаю лишь, что порой это что-то не вполне объяснимое.

– Ты ведь понимаешь, почему это все так странно, да?

Дверь со скрипом приоткрывается, и мы оба подскакиваем от неожиданности. Если кто-то и мог бы знать о существовании где-нибудь за шкафом потайного хода, ведущего с улицы прямо в дом, это был бы Джейми.

В комнату, воинственно распушив хвост и не сводя своих зеленых глаз с Патти, входит кошка Лоретты, Диана. Она тоже часть нашего с Джейми наследства. В глубине души я недолюбливаю ее, но опять-таки не могу не признать, что животные обладают магической способностью разряжать напряжение.

Я щелкаю пальцами, чтобы привлечь ее внимание, и она одаривает меня взглядом, в котором явственно читается: «Что ты вообще себе позволяешь?»

– Не хочу быть циничной, но тебе не кажется, что Лоретта завела эту кошку, чтобы прибавить себе мистического флера в глазах своих клиентов?

– Она не была шарлатанкой. – Том качает головой. – Она действительно во все это верила.

Том испробовал на себе практически все, что было у Лоретты в репертуаре. Она была в восторге от его ладони. Вполне предсказуемо, он обладатель чумовой линии сердца. «Как будто клинком ударили, – сказала ему она, сопроводив свой комментарий рубящим движением руки. – От души так». Он тогда воззрился на свою руку, с изумлением насупившись, словно ожидал увидеть там кровь.

Лоретта специализировалась на Таро, но предлагала все: гадание на кофейной гуще, И-цзин, нумерологию, астрологию, фэншуй. Хиромантию, толкование снов, кольцо на подвеске. Прошлые жизни. Тотемные животные. Ауры. Однажды, подростком забежав к ней в гости, я очутилась перед запертой дверью, к которой была прилеплена бумажка с надписью «Не входить. Идет сеанс».

– Знаю. – Я обвожу рукой вокруг себя. – И думаю, она честно отрабатывала свои деньги. Но и антураж создавать она тоже была большая мастерица.

Обои на стенах украшает узор в виде гиперреальных кроваво-красных гортензий. Шторы обрамляет бахрома из чернильно-черных бусин, таинственно мерцающих на свету. Низенький кофейный столик с легкостью преображается, стоит накрыть его плотной блестящей скатертью и водрузить поверх хрустальный шар.

Тут ты словно оказываешься внутри бутылки джинна. Когда в камине потрескивает огонь, а на стенах горят рубиновые лампы, в этой прекрасной комнате ты можешь поверить во что угодно. В воздухе до сих пор висит густой запах фирменного благовония Лоретты: смеси полыни, кедра и сандала с еле уловимой компрометирующей ноткой травки. В этой комнате я скучаю по ней меньше всего.

– Этот камин входит в пятерку моих самых любимых на свете вещей, – киваю я в его сторону. – Скорее бы уже похолодало, чтобы можно было его топить. – Мысленно листаю вперед страницы календаря. – А, ну да. Черт!

Том сплетает пальцы рук и подается вперед:

– Мы можем зажечь его вместе, перед тем как…

– Да, хотя бы один раз напоследок было бы здорово, – киваю я, пытаясь не выказать своей грусти.

Кажется, я не подумала о том, с чем мне придется попрощаться.

Презрительно наморщив нос, Диана вспрыгивает на подлокотник кресла Тома, и Патти начинает трястись от ярости. Милые маленькие буфера. Что бы мы без них делали?

– Я умоляла Джейми забрать ее к себе. – Открываю новую пачку маршмеллоу, потому что сосущая пустота разверзается все шире и шире. – Каждому злому гению нужна пушистая кошка, которую он мог бы гладить.

Том протягивает к ней руку, и она принимается тереться своей белой щекой о его костяшки, потом устремляет на меня самодовольный взгляд своих ядерно-зеленых глаз. Очень ее понимаю. Я бы с большим удовольствием последовала ее примеру.

Он широко зевает и слегка ссутуливается, не подозревая о том, что мои мысли с каждой минутой принимают все более и более фривольный оборот. Тут я кое-что вспоминаю.

– Слушай, у нас проблема с комнатой Джейми, – говорю я, и Том немедленно хватается за эту возможность покинуть комнату; выходит, мое состояние от него все-таки не укрылось. – Я не виновата! – кричу я ему вслед. – Я не знала, что ты должен приехать!

– Да она забита до самого потолка, – отзывается он из коридора. – Дарси, это даже не смешно.

– У меня нет ни одной кладовки, а Джейми все никак не соберется приехать и забрать свое барахло. Ну, вот я и… и забила его комнату до потолка.

Когда Том показывается вновь, я как раз наливаю себе очередной бокал вина. Он без лишних слов забирает у меня бутылку и, подняв над головой, смотрит на свет, чтобы определить, сколько там еще осталось.

– Все, на сегодня хватит! – Он легонько взъерошивает мне волосы, чтобы смягчить свои слова. – Я все никак не привыкну. Они такие короткие.

Он до сих пор так и не сказал, что стрижка мне идет. А сама я не спрашиваю, потому что врать Том не умеет. Меган – обладательница роскошной блестящей гривы цвета воронова крыла. Даже мне хочется потрогать ее волосы.

– Я выгляжу как член корейской музыкальной мальчиковой группы, но мне плевать. Зато приятно, когда ветер холодит шею.

Том убирает руку, и я тянусь за его пальцами. Надеюсь, он ничего не заметил. Прикосновения нужны мне сильнее, чем солнечный свет, как ни стыдно в этом признаваться. В воздухе возникает голографический призрак Винса, и я усилием воли заставляю его померкнуть.

– Я лично даже не догадывался о том, что у тебя есть шея. Что стало с твоей косой после того, как ее отстригли? Только не говори, что ты ее выкинула.

Эта мысль явно его ужасает.

– Я ее пожертвовала. Так что кто-то теперь разгуливает в большом блондинистом парике. Ну как, со стрижкой я похожа на Джейми?

Он смеется, и в комнате мгновенно становится светлее. Я говорю это не ради красного словца, это чистая правда. Все лампы разом вспыхивают. Скачок напряжения в электрической сети – или это Лоретта подглядывает за нами? Я лично без сомнения поставила бы на последнее.

– А твой брат что сказал, когда увидел это?

– Что я похожа на недоделанную Жанну д’Арк, которая решила податься в готы, и что я состригла то единственное, что делало меня похожей на человека. Да и наплевать. Главное, что мне нравится.

Том ставит подальше бутылку и бокал, потом берет пакет с маршмеллоу, который я все это время прижимала к груди, и кладет его на каминную полку.

– Не вижу ни малейшего сходства.

– Я похожа на мистера Пакмана с бантиком на голове. В уменьшенном масштабе.

– Вот уж ничего подобного.

– Это комплимент или оскорбление? Мой брат – красавчик, ты же знаешь.

Явно забавляясь, Том качает головой, но по-прежнему ничего не говорит. Я рыбачу с этого самого пирса уже много лет. Том подходит ко мне вплотную и, протянув руку, легонько касается красной отметины на моем запястье:

– Вот это вот никуда не годится. И я бы… – Не договорив, он стискивает челюсти так, что на щеках у него начинают играть желваки, а руки сжимаются в кулаки.

Я прекрасно знаю, что он сделал бы. Нет никакой необходимости произносить это вслух. Я это чувствую.

И только я собираюсь протянуть руку, чтобы разжать его пальцы, как он решает скрыться от меня в том единственном месте, куда я не могу за ним последовать.

– Пойду-ка я приму душ, – говорит он и, выйдя за дверь, возвращается с огромным чемоданом.

– Что это? Ты что, собрался в кругосветное путешествие? Решил облететь весь мир?

– Ха-ха, – сухо отзывается Том.

Летать он очень не любит. Представлять, как он, с трудом втиснувшись в крохотное самолетное кресло, испуганно сжимает подлокотники, очень странно. И умилительно. И грустно. Вот что вино делает с человеком. В особенности вино, помноженное на The Cure.

Я откидываюсь на спинку кресла и закидываю ногу на ногу.

– Душ в последнее время ведет себя несговорчиво. Давай я покажу тебе, как с ним управляться, – говорю я сугубо деловым тоном, но не могу не заметить розово-золотые пятна, которые вспыхивают у него на щеках, когда он расстегивает свой чемодан.

– Спасибо, не надо.

Том вытаскивает пижаму и черную сумочку на молнии.

– Так, подожди! – Я вскакиваю на ноги и бегу в коридор, по пятам преследуемая Патти. – Я должна кое-что проверить…

– Расслабься, Дарс, – раздается у меня за спиной голос Тома, когда я лихорадочно собираю разбросанное по полу ванной нижнее белье. – Мы же, когда росли, практически делили одну ванную.

И он из вежливости не напоминает мне о том, что живет с женщиной. Чего он там не видел?

Места в ванной становится вполовину меньше, но я по-прежнему отказываюсь выходить.

– Все, кыш отсюда!

Он берется за нижний край футболки. Потом тянет его вверх. Я внутренне подбираюсь. Показывается дюймовая полоска загорелой кожи цвета карамельной ириски. Я изо всех сил стараюсь держать себя в руках. Главное – не смотреть туда.

Костяшки его рук начинают белеть.

– Давай выметайся уже!

Я не знаю, к кому он обращается: ко мне или к Патти. Я молю святую Меган укрепить мою волю. Он выпроваживает меня за дверь.

– Полотенца там же, где всегда?

– Угу, – выдавливаю я, совершенно убитая отчетливым щелчком замка в двери.

Как унизительно! Как благопристойно!

– Прости, что веду себя с тобой как дура.

– Да ладно.

Там, за дверью, Том начинает раздеваться. Давай же, Maison de Destin. Сделай так, чтобы твои стены рухнули.

– Не забывай, я много лет тебя знаю.

– И все это время я вела себя с тобой как дура.

– Угу.

Из-за двери слышится грохот, потом оглушительный рев, и Том вскрикивает от неожиданности.

– Ох уж эти трубы!

До меня доносится шелест занавески для душа. Я сползаю по стене на пол. Патти двоится у меня в глазах. Вот и славно! Когда он уедет, я оставлю себе одну из них.

– Везет же этой трубе.

Ноги меня не держат, и, возможно, мне стоило бы обеспокоиться. Не настолько уж много я и выпила. Может, я умираю? Да нет, с сердцем вроде бы все нормально, оно отважно стучит себе дальше. Я смотрю на две маленькие собачьи мордочки рядом со мной.

– Эх, малышки, этот душ даже не представляет, как ему повезло.

Ладно, подведем итоги этого вечера.

Том Валеска в данный момент подставляет свое идеальное лицо струям воды в моей ванной, и прозрачные капли скатываются по его золотистой коже, под которой играют упругие мышцы. Я видела, как он выходит из бассейна, наверное, уже десять миллиардов раз, так что, думаю, я знаю, как это выглядит. Наверное.

Я задираю футболку и ее краем утираю покрытые испариной лицо и шею.

У него обалденные ноги и мускулистая задница. Бедра, которые так и хочется оседлать. А плечи, с которых в эту минуту стекают ручейки воды? Душ выключается, и он, наверное, пытается обернуть вокруг себя одно из полотенец Лоретты. Эти полотенца едва сходятся на талии у меня.

Картинки, которые роятся у меня в голове, следовало бы наглухо запечатать в коробке с силиконовыми дилдо, как будто это чертов саркофаг.

Все это просто не может происходить в реальности. Наверное, я спьяну отрубилась на диване и теперь мне снится горячечный эротический сон. Но если бы это был сон, дверь ванной была бы приоткрыта, а в щелку выползали бы клубы пара. Если бы он сейчас позвал меня войти, я зубами выдрала бы дверные петли и выплюнула их на пол.

Могу сказать с абсолютной уверенностью: ни один мужчина никогда прежде не вызывал у меня желания лизнуть запотевшую кафельную плитку на полу ванной.

– Меган, Меган, – шепчу я, вызывая в голове образ льдисто поблескивающих бриллиантов на холеном пальце, и усилием воли заставляю себя подняться на ноги.

В своей комнате я стираю с глаз макияж и переодеваюсь в легинсы и старую футболку с принтом какой-то рок-группы. Зубы чистить не буду, и плевать на кариес. Когда Том появляется на пороге в очередной обтягивающей футболке и спортивных штанах, я вновь начинаю сомневаться, не снится ли мне все это.

– Ты кое о чем забыла. – Он тычет большим пальцем в сторону соседней двери. – Та комната… – Его челюсти сжимаются, и он с трудом подавляет зевок; да уж, мое гостеприимство оставляет желать лучшего. – Где я буду спать?

– В моей кровати. Да не со мной! Я сегодня лягу на диване. – Я оглядываю свою прикроватную тумбочку. – Погоди, дай я быстренько приведу комнату в порядок.

Он смеется c таким видом, как будто раскусил меня:

– Я посплю на диване.

– Ты там не поместишься. Ложись.

Я откидываю одеяло, беру его за запястья и бросаю на постель. Это оказывается до странности просто. Разве справиться с таким великаном и свалить его не должно быть сложно? Может, я суперсильная? Или это он легкий как перышко?

Или, что гораздо более правдоподобно, он просто до смерти устал. Но, несмотря на это, Том одаривает меня таким взглядом, от которого мурашки бегут по телу. А когда он натягивает одеяло, оно едва прикрывает его бедра. Он похож на прекрасного могучего викинга, даже под этим одеялом веселенькой девчачьей расцветки.

– Это неправильно.

Он прислоняется к изголовью кровати и косится на мою прикроватную тумбочку. Это меня не слишком беспокоит. У него железобетонные моральные принципы. Чего отнюдь нельзя сказать о моих. Так, пора валить из этой комнаты. И из этой страны.

– Джейми убил бы меня, если бы узнал, что я позволила тебе ночевать на диване или, того хуже, на полу. Можешь считать меня радушной хозяйкой.

Я несу какую-то невозможную пьяную чушь. И это очень странно, потому что чувствую я себя внезапно совершенно протрезвевшей. Я открываю массивный деревянный сундук в изножье кровати и принимаюсь рыться в нем в поисках лоскутного одеяла. Матрас под Томом тревожно скрипит. Кажется, этот звук исторгнут из глубин его собственной души.

– Что такое? – цыкаю я на него. – Спать в моей постели – это не измена Меган. И белье я только что застелила свежее, так что на этот счет можешь даже не переживать.

Краешком глаза я вижу, как он со священным ужасом бросает взгляд на потенциальное место Винсента.

Старательно не глядя в его сторону, я хватаю подушку. Я и так знаю, что в мою королевских размеров кровать Том вписался, как будто спал тут всегда.

– Ладно, спокойной ночи.

Я плетусь обратно по коридору, задевая локтями все на своем пути, и падаю на диван.

Там, зная, что к утру в комнате будет холодрыга, я заматываюсь в одеяло и ставлю себе одну маленькую недостижимую цель.

Так, ничего особенно амбициозного. О том, чтобы найти в себе мужество перестать цепляться за диван и проделать путь по коридору в обратную сторону, там нет ни слова. Физический контакт кожа к покрытой испариной коже в рамки осуществимого не входит.

Не в нынешних обстоятельствах, не в этой жизни, не с Томом.

Я считала, что обладать одним процентом сердца Тома Валески – все равно что сорвать джекпот, но, думаю, я была не права. Теперь мне этого недостаточно.

Я намерена отвоевать себе два процента.

Глава 6

В ту ночь поспать мне практически не удалось, потому что я думала про тот давний день, когда Том признался мне в своих чувствах, а я не поняла. Тогда моими были все 100 процентов, а я об этом даже не подозревала.

Мне было восемнадцать. Я, в чулках в сеточку, надеваю черные туфли на высоченной платформе, собираясь на тусовку с плохой компанией. Том смотрел на это, прислонившись к дверному косяку, а потом попросил меня не ходить. Для меня не было секретом, что он не одобряет ни моих одетых во все черное друзей, ни моих ночных загулов. Я считала, что это типичное «Валеска спешит на помощь». Спасать неразумную Дарси от опасности.

– С чего бы это вдруг? – бросила я ему в своей обычной небрежной манере. – Почему я не должна туда идти?

– Потому что я люблю тебя, – ответил Том своим спокойным рассудительным голосом.

А я без тени задней мысли и грамма серьезности отозвалась:

– Я знаю, – потому что всегда чувствовала это.

Да и как можно было не чувствовать? Сколько раз он спасал меня? Надо было быть круглой идиоткой, чтобы не понимать этого. Я по сей день знаю, что он любит меня в старомодном «я в ответе за свою семью» смысле.

Как выясняется, «я знаю» было неправильным ответом.

Том побагровел от смущения и ушел. И ни разу не обернулся, пока спускался по лестнице и шел до ворот. И не остановился, даже когда я догнала его на той стороне улицы. Он захлопнул дверь прямо у меня перед носом.

Это был самый первый раз, когда я порвала в клочки предложение, которое бывает один раз в жизни.

Я тогда плюнула на друзей и вместо них пошла к Лоретте. Когда я рассказала ей о том, что произошло, она вздохнула:

– Я всегда знала, что так и будет.

Ну конечно, чего еще можно было ожидать от гадалки? Она покачала головой. Она не это имела в виду.

– Этот парнишка отдал бы за тебя жизнь.

Мы с ней сидели на крыльце и курили косяк, передавая его друг другу. Это было волнующее ощущение.

– Только отцу не говори. И как только у меня уродился такой моралист! Как может быть вредным то, что растет на земле?

Она рассказала мне о своем первом муже – до того, как встретила дедушку. Я была потрясена, услышав, что она дважды выходила замуж.

– Я была совсем девочкой, – задумчиво произнесла Лоретта и, сузив глаза, затянулась. – Может, если бы мы с ним встретились лет на десять позже… Это была ужасная ошибка. Я сделала ему очень больно, потому что была молодая и глупая и не могла любить его так, как он того заслуживал. И я до сих пор об этом жалею. Взрослей и живи своей жизнью. Ты точно такая же сумасбродка, как я.

Я засмеялась и сказала, что никогда в жизни не выйду замуж. Мы с Томом максимум поцеловались бы, если об этом не было бы так странно думать.

Мои слова не вызвали у Лоретты даже тени улыбки.

– Ему нужно от тебя гораздо больше. Я вижу, что ты воспринимаешь все это недостаточно серьезно.

Поспешно, как будто это был вопрос жизни и смерти, она купила мне мой первый билет на самолет и дала денег. Через несколько дней она под покровом темноты отвезла меня в аэропорт. Это был переломный момент. Внезапно я оказалась сразу в нескольких ролях, в которых прежде никогда не бывала: полностью ответственной за саму себя и больше не частью двойни. Словно бы весь тот хаос, который я породила, стравили через спускной клапан, и я поняла, что поступить так было правильно.

Неприятные объяснения с моими родителями и братом Лоретта взяла на себя, а я бросила свою первую монетку в фонтан Треви в Риме, в мгновение ока подсев на это ощущение бесшабашной анонимности. Никто здесь не видел во мне девушку с больным сердцем, сестру гораздо более обаятельного брата. Меня тут видели впервые, но лучше всего было то, что я могла просто-напросто сбежать прочь от всего, что мне не нравилось.

И какое же желание я загадала, бросая монетку в фонтан? Чтобы Том был не слишком сильно травмирован моим легкомыслием.

Наконец я погружаюсь в дрему на диване, с головой накрывшись лоскутным одеялом и представляя, как иду по застеленному ковролином телетрапу на посадку в самолет. Это то, что мне нравится больше всего: сбегать из реальной жизни, чтобы все, кого я люблю, могли вздохнуть спокойно.

Вот только в тот раз, когда я впервые сделала это, меня не было слишком долго. А когда я вернулась, готовая взглянуть Тому в глаза и руководствоваться своими чувствами, меня ждал большой сюрприз в виде холеной уравновешенной девушки рядом с ним, на пальце у которой однажды появится его прекрасное кольцо.

А теперь хотите посмеяться? Их познакомил Джейми.

– Ты там живая? – слышится надо мной чей-то голос.

Всхрапнув, я просыпаюсь, скидываю с себя одеяло и разлепляю глаза.

– Ой! – Голос у Тома сочувственный, так что, судя по всему, видок у меня неважнецкий.

Он ставит на низенький столик перед диваном картонный стаканчик с кофе. Следом на столе появляется коробка с чем-то явно вкусным.

Я с трудом ворочаю пересохшим языком:

– Я когда-нибудь говорила тебе, что ты самый лучший человек на земле?

– Да, и не раз. Тут вафли. Все по-прежнему, да?

Как и его незыблемые сыр и салат на ланч, моя похмельная еда не изменилась. Я киваю и приподнимаюсь на локте. Как хорошо, что ему не известно о моем путешествии по закоулкам памяти.

– Сколько сейчас времени? – Кофе идеальной температуры и степени сладости, и я принимаюсь жадно пить его мелкими глотками. Как колибри. – Боже мой! – Я опрокидываю последнюю каплю в рот и облизываю изнутри ободок стаканчика. – Как же хорошо!

Неужели все, что доставлено его руками, имеет такой божественный вкус? Меган, повезло же тебе, паршивке! Клянусь, он мог бы превратить черствую хлебную корку в сдобу! Том снимает крышку со своего стаканчика, высыпает в него содержимое сразу нескольких пакетиков с сахаром и протягивает мне. Какое великодушие! Какая доброта!

И я порвала все это. Порвала в клочья.

– Не плачь, это же всего лишь вафли, – с улыбкой произносит он. – Время идет к ланчу. Мне нужно кое-что тебе показать до того, как мы позвоним Джейми.

Его телефон начинает пиликать.

– О, долго жить будет.

Я беру надрывающийся телефон и нажимаю на кнопку громкой связи. Несмотря на стоящие в глазах слезы и севший от раскаяния голос, мне удается произнести в трубку:

– Алло, вы позвонили в службу поддержки обладателей микропенисов.

На том конце повисает молчание, потом раздается тяжелый вздох, который я узнала бы где угодно. Наверное, я наслушалась их еще до рождения. Том сверкает зубами в ухмылке, и я чувствую себя счастливее, чем если бы мне удалось рассмешить целый стадион. Я отвоевала мои два процента. Это официально.

– Оборжаться, – произносит Джейми сухо. – Просто до колик.

– Совершенно согласен, – отзывается Том.

Я отказываюсь выходить из роли:

– Насколько мал ваш пенис, сэр?

– Не поощряй ее, – приказывает Джейми, когда Том не выдерживает и начинает смеяться. – Дарси, где твой телефон?

– В женском туалете в баре «У Салли». Вторая кабинка с конца.

– Ну так купи себе новый, дурья башка.

– У меня в машине есть старый, можешь его взять.

У Тома всегда наготове решение любой проблемы, в особенности когда он слышит голос своего босса Джейми.

– Спасибо, но без телефона мне живется гораздо лучше, – сообщаю я в трубку.

Кофе, вафли, Том, Патти, устроившаяся рядом с моей ногой, и мой брат, снова называющий меня дурьей башкой. В присутствии Тома жизнь стремительно налаживается.

– Так, дай угадаю, – говорит между тем Джейми. – Она вчера так набралась, что сегодня в состоянии нестояния.

– Ну, э-э-э… – мямлит Том, потому что врать не умеет.

Зато я вру как дышу.

– Я только что вернулась с прогулки.

Мой братец лишь ржет в ответ, чуточку дольше, чем это необходимо.

– Ну да, конечно. Ты точно не будешь путаться у Тома под ногами, пока он будет все готовить?

– Я намерена убраться со сцены еще до того, как он вообще откроет свой ящик с инструментами, не волнуйся.

– Исключительно правильное решение, – с неприкрытым сарказмом отзывается Джейми. – Свалить, пока тебя не припахали к чему-нибудь трудному. Пускай бедняга Том ишачит в одиночку.

– Бедняга Том здесь затем, чтобы делать работу за деньги, – напоминает моему брату Том.

Я открываю коробку и обнаруживаю там две идеальные вафли.

– Ну, мне придется паковать вещи. Это, вообще-то, довольно трудно.

Обмакнув вафли в сироп, я начинаю руками ломать их на части. Потом угощаю Патти крохотным кусочком, а себе в рот отправляю огромный кусище.

– Ты состроишь Тому глазки, и он все сделает за тебя.

– Я не стану так делать, – бурчу я с набитым ртом, облизывая пальцы.

Лицо Тома надо мной выражает нечто среднее между страданием и желанием рассмеяться.

– Еще как станешь. Ты теперь вообще как с цепи сорвешься! – Джейми фыркает. – Не сомневаюсь, что твое сочувствие было абсолютно лицемерным.

– Почему я должна сорваться с цепи? – Я вскидываю глаза на Тома. – На что он намекает?

Тот пожимает плечами и прерывает нашу пикировку:

– Бригада приедет уже в понедельник, и до этого времени нам необходимо очень много всего успеть. Дарс нужно собрать вещи, и вам следует договориться, в каком стиле мы будем делать ремонт.

– В современном, – произносит Джейми в ту же минуту, когда я говорю:

– В винтажном.

Том со стоном плюхается на край дивана. Я едва успеваю убрать ноги. Он проводит пальцами по глазам:

– Прощай, жестокий мир!

– Все будет хорошо, – заверяю я его с набитым ртом. – Не переживай. – Отщипываю кусочек вафли и сую ему в рот.

– Тебе-то легко говорить, – замечает Джейми. – Ты будешь разгуливать по какой-нибудь очередной экзотической стране, поедая мороженое, пока мы с Томом будем тут вдвоем надрываться. Кстати, что там у тебя в твоем плане обретения себя следующим пунктом? Пирсинг и стрижку практически под ноль ты уже сделала. Дальше, видимо, будет татуировка?

Эту шпильку я предпочитаю проглотить, потому что Том принимается с беспокойством вглядываться в меня в поисках пирсинга. Нос? Ухо? Бровь? Он отводит взгляд и явно обдумывает оставшиеся возможные варианты.

Я испепеляю телефонную трубку сердитым взглядом.

– А ты, значит, будешь надрываться, просиживая задницу в офисе и время от времени отвечая на звонки и сообщения от Тома? А может, даже собственноручно выберешь в каком-нибудь интернет-магазине кран или кафель? Это, по-твоему, надрываться?

– Ну, ты-то и того делать не будешь, – цедит в ответ Джейми.

Я внутренне вскидываюсь; мне очень хочется ответить, как в былые времена: «Вызов принят!» Но мой похмельный мозг, не успевший еще раскочегариться, не может ничего придумать. Получится у меня освободить дом от вещей в рекордные сроки?

– Кажется, речь у нас шла о том, что всю тяжелую работу делаю я, а вы мне за это платите, – прерывает нас Том, наш бессменный хладнокровный рефери. – Дарси, тебя устроит сумма в пять процентов от цены продажи?

– Дарси у нас никогда не была особенно сильна в математике, – издевательским тоном произносит Джейми в тот самый момент, когда я говорю:

– Конечно.

– Ты даже не знаешь, сколько это будет, – невольно подливает масла в огонь Том. – Ты вообще в курсе нынешних реалий рынка недвижимости в вашем районе? – Он слегка отодвигает телефон в сторону и понижает голос. – Ты должна отдавать себе отчет в том, на что соглашаешься. Это же твое наследство. Я подготовил контракт, который вам обоим нужно будет подписать. Несмотря на то что мы все тут друзья, все должно быть по-честному. Как только вы подпишете этот контракт, то оба превратитесь в клиентов.

– Бизнес есть бизнес, – еле слышно доносится из телефона голос Джейми. – Я вижу, Том, ты усвоил мои уроки.

Я согласилась бы хоть на десять процентов, хоть на двадцать. Хоть на пять процентов его сердца. На что угодно.

– Не понимаю, о чем тут разговаривать? Я доверяю тебе. И уверена, что это справедливая цена. Главное, чтобы дом был отремонтирован, это все, что меня интересует.

– Тебе стоило бы побольше интересоваться деньгами.

Тома, похоже, моя безоглядная вера в него не очень радует. Вид у него такой, будто его тошнит.

– Слышал, Том? Ты единственный человек в мире, которому Дарси Барретт доверяет! – говорит Джейми слегка издевательским и откровенно завистливым тоном.

Я прищуриваюсь, глядя на трубку.

– Он – идеал мужчины, – заявляю я, просто в пику Джейми.

– Прекрати, пожалуйста, говорить такие вещи, – несчастным голосом просит Том.

– Ты ведь все ей рассказал, да? – спрашивает Джейми.

Повисает долгое молчание. Нескончаемое. Я слышу, как трещат хлопковые нити на теле Тома.

– А-а-а, ну, понятно, – задумчиво тянет Джейми. – Да, думаю, я понимаю, какими соображениями ты руководствовался. Умно.

Впервые за все время у меня закрадывается какое-то подозрение. Том упорно на меня не смотрит.

– Эй, что это вы двое затеяли?

– Ничего, – отвечает Том с тяжким вздохом. – Ладно, мы с вами топчемся на месте. Я договорился с одним человеком, чтобы он подъехал осмотреть фундамент. До среды вы должны договориться о стиле. Мне нужно заказывать материалы.

– Сделай все как было, только новое, – киваю я.

Дело закрыто.

– Сделай все как в моей квартире, – приказывает Джейми. – Тебе сейчас главное продержаться до того момента, пока она не уедет, а потом сделаешь стандартный современный ремонт. Как тот, что ты делал в прошлом году, с такой стильной серой акцентной стеной. Делай то, что будет легко продать.

– Серая акцентная стена? Лоретта сейчас смеется до слез. – Я смотрю на прекрасные обои. Я-то думала, что могу доверить Тому заботу о доме. – Ты же понимаешь, что такой старый дом с современным ремонтом будет выглядеть просто нелепо?

– Нам нужно будет раз в неделю встречаться по поводу бюджета, – упорно гнет свою линию Том, – и все изменения после того, как мы все утрясем, вы должны принимать совместным решением. Я намерен закончить ремонт в срок и не выходя за рамки сметы.

– Я ни минуты в этом не сомневаюсь, – говорит Джейми с железобетонной уверенностью. Никогда в жизни не слышала у него такого голоса. – Мне пора на совещание. Том, делай в современном стиле.

Джейми вешает трубку. Том бросает телефон на кофейный столик и откидывается назад. Мои ноги под одеялом оказываются прижаты его бедром.

– Современный винтаж, – произносит Том задумчиво. – Барретт против Барретта. Даже и не знаю, как я буду выкручиваться. Ты же понимаешь, что я могу порадовать только одного из вас?

– Просто ты должен решить, кого из нас ты больше хочешь порадовать. Подсказка: это я.

Я улыбаюсь ему. В его глазах зарождается сомнение, и я улыбаюсь шире, умильнее. Даже нос морщу, изо всех сил изображая из себя маленькую избалованную сестричку.

– Мне действительно нравится тебя радовать, – признается он ворчливо, и я немедленно воспаряю духом.

Три процента! Я чувствую себя как покупатель, который пришел в магазин и оказался миллионным по счету.

– А почему Джейми намекал на какой-то секрет? Мне ты можешь рассказать, ты же знаешь.

Том забирает у меня пустую коробку из-под вафель, но я успеваю выхватить оттуда контейнер с сиропом и выпить остатки. Судя по выражению его лица, выглядело это отвратительно.

– Ты заработаешь диабет, – произносит он слабым голосом. – Или останешься без своих идеальных зубов.

Идеальных?

– Оно того стоит.

– В том, что касается этого ремонта, никаких секретов у меня нет. Я буду предельно откровенен с вами обоими.

Его взгляд устремлен на мои губы. Я облизываю их. Они сладкие. Я словно вся налита свинцовой тяжестью. Том по-прежнему сидит на моей ноге, и я даже не знала, что это фетиш, но, с другой стороны, что я вообще знала еще две минуты тому назад? С трудом усаживаюсь, чувствуя, как напрягаются до дрожи мышцы живота, и немедленно понимаю, что это была ошибка, потому что теперь мы сидим практически вплотную друг к другу.

– Ты по-прежнему живешь на объектах, которые ремонтируешь?

– Да, я привез с собой палатку и все необходимое. – Проходит секунда, и он проводит ладонями по своим коленям, как будто вытирает пот. – Джейми сказал, ты что-то себе проколола?

– Да, и это было больно, как черт знает что!

Он не спрашивает, где именно у меня пирсинг. Это явно дается ему нелегко.

– Я думал, в твоей жизни было достаточно иголок.

– Мне понадобилась еще одна.

Авантюру с пирсингом я затеяла очертя голову, предвкушая очередную проверку сердца и воображая, какой крутой я буду на ней выглядеть. Больно было так, словно мне прокололи все тело и душу в придачу, и это было наслаждение, потому что в момент этой жгучей боли у меня не было сил думать ни о кольце с бриллиантами, ни о ссоре с братом.

И потом, это потрясно выглядит. Серебро на розовом – чумовое сочетание!

Том ломает голову над тем, что же я все-таки проколола. Я знаю это. Пора выводить Меган обратно на сцену.

– А как Меган относится к тому, что тебя вечно нет дома? Наверное, ей это не по душе, – заключаю я без паузы.

– Ей все равно, – без малейшего намека на горечь отзывается Том. – Она к этому привыкла.

– Если бы ты был моим, – говорю я, и эти слова производят на него эффект электрического удара, потому что он резко выпрямляется, – мне бы это не понравилось. Ну, ты же знаешь, что я за человек.

– А что ты за человек? Я понятия об этом не имею, – добавляет он, когда я бросаю на него скептический взгляд.

– Какая я с большинством мужиков? Да мне вообще наплевать, живы они или мертвы. А вот ты – совсем другое дело…

Я смотрю на два пустых стаканчика из-под кофе и думаю о том, какой же он добрый. Мне хочется в благодарность сказать ему правду.

Мысль о том, как миллионы людей – включая меня саму – злоупотребляют его добротой, доводит меня до белого каления.

Мне хочется идти на два шага впереди него, куда бы он ни пошел, бульдозером утюжа ему дорогу, чтобы была чуть менее ухабистой. Если бы он ночевал на своих объектах и был бы моим, я ночевала бы вместе с ним в палатке. Всю ночь, каждую ночь, под свист ветра и стук дождя. И я никогда не позволила бы другой женщине сидеть к нему так близко, как сижу сейчас я. Меган вообще в своем уме, если позволяет такому мужчине разгуливать без присмотра?

На месте Меган я отметелила бы меня за то, что позволила себе сидеть к нему так близко, что чувствую запах его кожи. Он пахнет, как желания, которые загадываешь, задувая свечки на именинном торте. Никогда в жизни я не испытывала даже намека на собственнический инстинкт по отношению ни к одному другому мужчине, но Том Валеска? Это чувство мне приходится усилием воли удерживать внутри себя, крепко взнуздав, потому что у меня нет на него никаких прав.

Может, он не единственный пес-оборотень в наших краях.

Видимо, все эти мысли в какой-то степени отражаются у меня на лице, потому что Том моргает и сглатывает. Он пытается игнорировать то невысказанное, что висит в воздухе между нами. Это потому, что он хороший парень. Мой мозг хочет, чтобы он и дальше продолжал им оставаться. Но вот мое тело хочет, чтобы он подхватил меня на руки и впечатал в стену. В подоконник. В пол. В кровать.

Надо спасать ситуацию.

– Ой, вот только не надо. Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было. А теперь колись давай, что за секрет?

– Это будет не лучшая идея, поверь мне, – произносит он осторожно.

Но зрачки выдают его. Они черные и огромные, как у наркомана, и я вижу, что ему до смерти хочется мне рассказать. Зачем иначе он оставил крохотную лазейку, в которую я могу пробраться? Мог бы ведь просто сказать «нет».

Признание так и рвется у него с языка. Надо только подтолкнуть его. Интересно, получится ли у меня быть убедительной?

– Это про дом?

Том, как загипнотизированный, качает головой. О, эти его карие глаза! Обожаю их. В утреннем свете они как клад. Золото, пески, гробницы, монеты, сокровища. Египетские пирамиды, вечная жизнь. Позолоченные саркофаги. Утварь Клеопатры.

– Тогда, может, про Джейми?

Том вновь отрицательно качает головой. Я пускаю в ход весь свой дар убеждения:

– Ты можешь все мне рассказать.

Он, судя по всему, спохватывается, и его лоб прорезает вертикальная морщинка.

– Все, прекращай давай.

– Что прекращать?

– То, что сказал Джейми. Пытаться строить мне глазки с целью чего-то от меня добиться. – В его голосе звучит отвращение. – Знаешь, тебе надо было продолжать дело Лоретты.

Если у меня время от времени получается загипнотизировать его, то Джейми способен заставить его пройти по горячим углям. Этот дом – легкая добыча в руках моей тиранической генетической копии и человека, который всегда добросовестно следовал указаниям сверху и ни разу за всю свою карьеру не позволил себе ни единого шага в сторону.

– А ты прекращай разводить тайны мадридского двора. Я намерена участвовать в ремонте.

И как только я произношу эти слова вслух, внутри меня что-то щелкает.

Мне следовало бы отбрить так Джейми. Трусливое чувство вины разом исчезает, точно выдавленный прыщ. Я прослежу, чтобы воля Лоретты относительно дальнейшей судьбы дома была исполнена, и защищу его от тех, кто не в состоянии оценить магию, которая живет в Maison de Destin.

– У меня такое чувство, что если у меня и есть шанс вернуть себе расположение Джейми, то исключительно через кровь, пот и слезы. Я твердо намерена реабилитироваться в его глазах.

– Лично от тебя проливать кровь, пот и слезы никто не требует, – произносит Том задумчиво. – Единственное, что от тебя нужно, – это твое присутствие при моих разговорах с Джейми, чтобы мы могли быстро принять все необходимые решения. Ты не можешь временно пожить у Трули?

– Ну уж нет. Я работаю и буду жить тут в палатке, как ты. Я теперь член твоей бригады.

Мои слова вызывают у него улыбку, но она быстро гаснет.

– Прости, но нет.

– Но почему? Разве тебе не нужны бесплатные рабочие руки?

– В твоем присутствии я не могу сосредоточиться, – абсолютно честно отвечает он, и в животе у меня екает. – Но это твой дом, так что я не могу тебе запретить. Можешь помогать в каких-нибудь легких работах. Например, красить новый забор.

– Нет уж. Девчачью работу я делать не буду. Мне, пожалуйста, что-нибудь с инструментами.

– Чтобы не вздумала таскать ничего тяжелого, никаких грязных работ, никаких лестниц, никаких электрических… – Том останавливает себя.

Судя по всему, он уверен, что я первым же делом засуну пальцы в розетку. Он озабоченно хмурится:

– Моя страховка этого не покроет. Для меня это будет только лишняя головная боль.

Мой рот непроизвольно раскрывается, в груди, точно трещина в тектонической плите, разверзается бездна. В ушах звенит. Я – головная боль.

– Я не то хотел сказать. – Том явно в ужасе. – Дарси, я неправильно выразился.

– Да ничего страшного. Это же правда. Творите с домом что хотите. Можно подумать, мне есть до этого какое-то дело. Все равно его продадут какому-нибудь богатенькому клону Джейми. Так что какая разница?

Удивительно, что я вообще еще в состоянии говорить. С трудом поднимаюсь на ноги и едва не переворачиваю кофейный столик.

– Тебе есть дело, – возражает он, устремляясь за мной.

Я торопливо скрываюсь в ванной и запираю дверь на защелку.

– И еще какое дело, – доносится из-за двери. – Я не намерен делать с домом ничего, что тебя расстроит.

– Мне нет никакого дела. К тому моменту, когда ты будешь открывать банку с краской, я буду уже примерно в десяти миллионах миль отсюда. Делай, что скажет Джейми, и никакой головной боли.

Пора собрать все эти чувства в кучку, точно разлетевшиеся в разные стороны листки бумаги. Сложить их в стопочку. И отправить в шредер.

– Прости меня, пожалуйста.

Пора смываться, пока я не сотворила что-нибудь непоправимое.

– Пожалуйста, открой дверь, – просит Том и снова стучит. Неужели у него совсем нет никакого чувства самосохранения? – Я совершенно не то имел в виду. Разумеется, никакая ты не головная боль.

– Ты никогда не врешь.

– Еще как вру. Каждый день.

Я смотрю на себя в старое мутное зеркало. Господи, ну и вид! Под глазами лиловые круги. На щеках пылают безобразные красные пятна. Я внимательнейшим образом разглядывала Меган на каждой рождественской вечеринке, на которую приезжала к родителям. Говорю вам, у нее на коже даже пор нет.

– Уходи, – прошу я, потому что знаю, что он все еще за дверью.

Но сюда ему не войти. Я стягиваю с себя одежду и смотрю на свое нескладное тело с чересчур большими суставами и жирком на животе. Пирсинг в соске выглядит так, будто это часть карнавального костюма.

– Я могу снять дверь с петель, – произносит Том дружелюбным голосом.

И я вспоминаю, как прошлой ночью лежала на полу под этой самой дверью, точно побитая собака.

– Валяй, если не боишься получить психотравму на всю жизнь. Я стою в душе.

– Не забивайся обратно в свою раковину. Нет ничего страшного в том, что тебя волнует судьба дома. И я хочу услышать, как ты представляешь себе его окончательный вид. Дарси, – произносит он из-за двери совершенно другим голосом, – пожалуйста, оденься, чтобы я мог обнять тебя и попросить у тебя прощения.

– Ты же слышал, что тебе сказал твой начальник. Ремонт в современном стиле.

Отражаясь от кафельных стен, мой голос звучит еще безжалостнее. Я дергаю вентиль душа, и он принимается плеваться и шипеть. Потом я стою под струями воды и плачу, а вода смывает мои слезы. Идеальное преступление.

Я стою точно на том же месте, где только вчера стоял обнаженным Том Валеска.

Я не намерена больше думать о подобных вещах.

Глава 7

После обеда приезжает электрик, входит в дом и щелкает выключателем у входной двери. Раздается треск, свет гаснет и включается вновь. Чертыхнувшись, электрик отдергивает руку. Дом сегодня явно не в настроении. Ему хочется кого-нибудь обидеть.

На кружке красуется надпись «СВОЛОЧЬ № 1». Из нее выйдет отличный подарок ко дню рождения Джейми. Если мы с ним к тому времени помиримся.

Я щелкаю затвором камеры, слегка поворачиваю кружку на белом поворотном столике, делаю еще один кадр, потом принимаюсь за круговую съемку для создания объемного вращающегося изображения. После этого сливаю фотографии на компьютер и присваиваю им серийные номера. Делаю пометку в своем чек-листе. Если я перепутаю, где какая кружка, то сойду с ума. Это медленная, нудная, скрупулезная работа.

Если я буду думать о том, что в двадцать лет выиграла Росбурговскую премию в жанре фотопортрета, у меня дрогнет рука, и тогда вся фотосессия насмарку. Ну вот зачем Том напомнил мне об этом? Я почти оставила это воспоминание под кроватью у Джейми, вместе с напечатанной на холсте фотографией.

– «Сволочь номер один». Может, взять ее себе? – задумчиво говорю я Патти, которая крепко спит на диванной подушке. – Это же прямо про меня.

Я беру кружку в руки и украдкой бросаю в окно взгляд на Тома: он, весь такой ладный в своей ловко сидящей одежде, с деловым видом обсуждает что-то с расхлябанного вида рабочим, указывая на крышу, и тот согласно кивает.

До чего же быстро я потеряла голову. Если бы у меня был мой телефон, я бы посмотрела на фотографию помолвочного кольца Меган, чтобы прийти в чувство. Я закрываю глаза и воскрешаю его в памяти: огранка кушон, льдистая россыпь искр. Кажется, стоит Меган только нажать потайную кнопку сбоку – и выскочит белый световой меч.

Я бы себе такое не хотела. Я бы хотела что-то в стиле кольца Лоретты: черный сапфир. Нет, не так: я хотела бы кольцо Лоретты, точка. То, что она в своем завещании оставила его Джейми, для меня совершенно необъяснимо. Она знала, что я люблю это кольцо. Она неоднократно давала мне поносить его на несколько недель со словами: «О, красота какая, до чего же тебе идет». Может, таким образом Лоретта решила за что-то меня наказать?

Едва выйдя от адвоката, я прямо на парковке перед офисом предложила Джейми выкупить у него кольцо. Это было тактической ошибкой. Его серые глаза немедленно посинели.

– Нет! – отрезал он с садистским удовольствием.

Теперь, когда он знает, как отчаянно я хочу его заполучить, это кольцо стоит дороже, чем «Мона Лиза». На мое счастье, ненормальных, готовых выйти замуж за Джейми, на горизонте пока не наблюдается.

Когда я решаю, что пора повзрослеть и перестать валять дурака, солнце уже садится. Я обнаруживаю Тома в одиночестве на заднем дворе. Он что-то пишет в блокноте, высунув кончик языка.

– О, да ты просто воплощенное усердие.

– Вне всякого сомнения.

Он телефоном фотографирует ступеньки заднего крыльца. Я никогда прежде не обращала на них внимания, но они выглядят живописно рустикальными. С топотом поднимаюсь на крыльцо, и доски пружинят под моими ногами.

– Прости меня, пожалуйста, – начинает он свою, наверное, заранее отрепетированную речь.

– Все в порядке, – взмахом руки прерываю его я, беру у него телефон и смотрю на последний снимок. – С этим кадром ты вполне мог бы победить на каком-нибудь фотоконкурсе. Это совершенно невыносимо! Обратить внимание на эти ступеньки должна была бы я. Интересно, на свете вообще есть что-то, чего ты не умел бы делать?

И я не шучу.

– Масса вещей. Почему бы тебе не взять камеру и не снять их? Или, может, ты могла бы снова фотографировать людей?

Кажется, он никогда не был так близок к тому, чтобы попросить меня быть фотографом у него на свадьбе. Он мнется, и я понимаю, что сейчас услышу. Просьбу, в которой не смогу отказать.

– Если тебе так уж приспичило поснимать меня…

Я с трудом удерживаюсь от желания завопить: «Нет, нет, и не проси даже!» – и не даю ему договорить.

– Я и так по уши завалена заказами и никогда в жизни больше не буду снимать людей. Кружки не жалуются. У них не бывает нервных срывов и потекшей туши. И они не оставляют отзывов в Интернете.

– Неужели кто-то оставил отзыв?

Ему никогда не пришло бы в голову погуглить мое имя.

– Разгромный, – коротко отвечаю я.

Судя по всему, я вполне заслуживаю иметь вместо таблички на входной двери лишь дыры от шурупов.

Вела себя непрофессионально. Опоздала. Явилась то ли с похмелья, то ли вообще пьяная. Думала явно о посторонних вещах. Выглядела непрезентабельно. Хамила гостям. Фотографии не в фокусе. Кадрирование никуда не годится. Лишила меня воспоминаний о самом лучшем дне моей жизни. Я намерена связаться со своим адвокатом.

Том благоразумно решает сделать вид, что ни о чем меня просить вовсе не собирался. И правильно, зачем ему рисковать тоже лишиться воспоминаний о самом лучшем дне его жизни.

– Может, если бы я оборудовал тебе студию, ты не бросила бы портретную съемку.

Он устремляет взгляд на длинное узкое здание на той стороне пруда, у изгороди. Чем оно только не служило. Когда-то давным-давно это была плотницкая мастерская дедушки Уильяма, и там до сих пор пахнет сосновыми досками. Лоретта любила сидеть в мастерской в раскладном кресле с чашкой кофе в руке и думать о дедушке. Мастерскую предполагалось переоборудовать в фотостудию для меня, а до этого – в гадальную комнату для Лоретты. Однажды летом Том даже облицевал стены изнутри и постелил ковролин, после чего Альдо перебросил его на другой объект, а за ним на следующий и еще на следующий. А моя недоделанная фотостудия так и осталась висеть у Тома над душой.

– Не вини себя, – говорю я, – но, кажется, уже слишком поздно. Тебе было не до того. Я не из-за тебя решила сменить область деятельности.

Ну, то есть, строго говоря, из-за него, но ему знать об этом вовсе не обязательно. Я и до того уже катилась по наклонной.

– Если бы ты позвонила мне, я бы приехал, – с еле уловимым оттенком упрека в голосе говорит он. – Ты ведь знаешь, что приехал бы.

– Не переживай так. Ты оказываешься рядом ровно тогда, когда нужен мне больше всего. Всегда.

Патти стоит на берегу затянутого тиной пруда. Ее передняя лапка поднимается. Я беру ее на руки и целую маленькую выпуклую головку. Из окна хозяйственной комнаты на меня смотрит Диана с таким выражением морды, которое больше всего напоминает кошачью версию «Крика».

Я прижимаю собачонку к себе:

– Патти, ты должна прекратить заигрывать с опасностью.

– И это говорит девушка, живущая в доме с проводкой, которая в любой момент может загореться. – Том протягивает мне свой блокнот и принимается раскладывать стремянку. – В голове не укладывается, что Лоретта жила в этом доме. Почему она не попросила меня отремонтировать его много лет назад? – Он начинает горячиться. – Как можно было жить в доме с таким количеством проблем?

Я против воли начинаю смеяться.

– Ей не нужен был геморрой с ремонтом. Она говорила, цитирую: «Потом сама со всем этим разберешься».

Я пролистываю последние несколько страниц, исписанных его почерком. Я почти уже забыла, как он выглядит: квадратные буквы, четкие прямые линии, интригующие сокращения. Какие-то стрелочки вверх и вниз, измерения, прикидки по стоимости. Страницы за страницами плохих новостей.

– И потом, она считала проблемы изюминками этого дома. Собственно, так оно и есть.

– Ты так похожа на свою бабушку, что это даже пугает. – Том прислоняет лестницу к стене. – Пожалуйста, дай слово, что не будешь прикасаться к розеткам. И предсказывать мне судьбу.

– Я умею управляться с этим домом. Не забывай, бóльшую часть своей жизни я проводила здесь. Каждый лыжный сезон.

Мои родители обожают скатываться с заснеженных горных склонов в одинаковых дутых комбинезонах. Интересно было бы попробовать, каково это.

– Ты меня ненавидела?

Он отправлялся в эти поездки вместо меня. А я оставалась с Лореттой, фотографировала, пока не уходил свет, и читала книжки у камина в обнимку с вазочкой с конфетами. Неплохое времяпрепровождение, но все же не модный горнолыжный курорт.

– Нет, – качаю я головой, – я радовалась за тебя.

Я радовалась, что все вы получали возможность немножко пожить нормальной жизнью, без оглядки на мои болячки.

– Радовалась за меня, потому что я был бедным, – сухим тоном произносит Том, потом окидывает лестницу взглядом и ставит ногу на нижнюю ступеньку. – Радовалась, что твои родители проявляли невероятное великодушие и всюду брали меня с собой.

– Нет, я радовалась, потому что, когда все куда-то едут, а ты остаешься дома, это страшно обидно, и я ни за что тебе такого бы не пожелала.

Лоретта твердила мне: «Да помаши же ты им, ведь они все могут попасть в авиакатастрофу. И тогда ты будешь жалеть, что не помахала им на прощание». Если подумать, это было крайне странное заявление, в особенности учитывая, что исходило оно от женщины, которая зарабатывала себе на хлеб гаданием. «И улыбнись, пусть они отдохнут со спокойной душой».

Истолковать это я могла одним-единственным способом: кто вообще в состоянии расслабиться рядом со мной, бомбой замедленного действия?

– Я радовалась, что вы все могли хоть немножко отдохнуть от переживаний за меня.

– Мы вовсе не отдыхали от тебя, – говорит Том удивленно и начинает подниматься по лестнице. – Лоретта позволяла тебе верить в некоторые вещи, которые не были правдой.

На какую-то долю секунды меня, точно кипятком, ошпаривает страхом: Том в курсе, что я тогда обо всем рассказала Лоретте и она услала меня из города подальше. Но он никак не мог об этом узнать. Я не говорила об этом ни одной живой душе. Он смотрит на меня с лестницы, и в его взгляде нет ни горечи, ни боли воспоминаний.

– Если тебе понадобится в доме что-нибудь включить или выключить, позови меня. Фен твой я спрятал.

– То есть засунул его куда-нибудь повыше, чтобы мне не было видно? Прятальщик из тебя хреновый.

Он забирается еще на несколько ступенек вверх по лестнице, и я любуюсь его задницей.

– Что ты там вообще делаешь?

– Смотрю на всякое-разное.

– О, и я тоже. – Я с невинным видом ухмыляюсь, и он бросает на меня сердитый взгляд с лестницы. – Что?! Меня интересует состояние моего дома.

Раздается какое-то дребезжание. Том дергает за водосточный желоб и примерно на фут отрывает его от крыши. На меня сыплются склизкие листья. Мы с Патти в один голос взвизгиваем, как тюлени.

– Ну ты и свинья!

– Так тебе и надо, извращенка несчастная! – Он снова дергает желоб.

– Оставь ты эту рухлядь в покое!

– Может, сама сюда залезешь, а я пока постою внизу и полюбуюсь на твою задницу? А? Ну, чтобы прочувствовала на себе, каково это?

Ну вот, я опять спалилась. Если он замечает каждый мой взгляд, я пропала.

– Я ничем не лучше тебя, малыш.

– Ты вчера очень долго пряталась в душе. Я и не подозревал, что бойлер в состоянии это пережить.

Том сует руку в задний карман и вытаскивает оттуда отвертку.

– Этому бойлеру место в утиле. Вода под конец была уже совершенно ледяная.

Я просто позволила ей остыть, подставляя тело холодным струям и ощущая, как оно заледеневает до костей и теряет чувствительность, потому что это был единственный способ как-то совладать со странной, не находящей себе выхода энергией, переполнявшей меня изнутри, снизить ее градус до переносимого уровня. Пожалуй, еще ни один мужчина в моей жизни не доводил меня до такого состояния, что мне в буквальном смысле пришлось принимать холодный душ.

Том устремляет взгляд на соседскую крышу, и, глядя на его профиль, я отчетливо вижу, как он сглатывает. Наверное, думает: фу, гадость какая! Дарси Барретт, дрожащая в душе, как крыса под дождем, со своим облепившим череп мальчишеским «ежиком».

Он еще немного приподнимается над краем крыши. Раздается скрежет металла по черепице, и лестница начинает угрожающе крениться. Я бросаюсь к ее основанию и обвиваюсь вокруг нее всем телом.

– Черт! Осторожней!

На лицо мне плюхается еще один мокрый лист.

– Все в порядке, – отзывается Том и начинает спускаться.

На меня он не оборачивается, а долго и старательно снимает лестницу и так же долго и старательно ее складывает. Мне это на руку: может, получится скрыть от него болезненный толчок в сердце.

– Я уж думала, придется тебя ловить, – бросаю я и, повернувшись к нему спиной, направляюсь к прудику.

Сердце готово выскочить у меня из горла. Я снова и снова сглатываю, но оно упорно не желает возвращаться на свое место. Кровь, кажется, сейчас потечет по моим жилам в противоположном направлении.

«Ну что, струхнула маленько, да? – говорит мое сердце. – Круто, сейчас я устрою из этого настоящее шоу!» Так, поехали, начинаем колотиться. Тахикардия, мушки в глазах, все как положено.

Думай о чем-нибудь другом, быстро!

Помимо моей ситуации с сердцем, раз за разом повторяется один и тот же, более скверный сценарий: я, по своему обыкновению, дразню его, он парирует мою колкость, я вспоминаю Меган и сплющиваюсь, как пустая пивная банка. Потом я смотрю на него, и внутри меня растет и ширится ощущение радости, и цикл начинается сначала.

Я знаю, какое решение у этой проблемы, и оно включает в себя такси в аэропорт.

– Не сомневаюсь, что ты бы меня поймала. И в результате… – он вскидывает руки к небу, – превратилась бы в лепешку. Эй! – Том наконец замечает мою молчаливость. – Что с тобой?

– Ничего, – на медленном выдохе говорю я.

Мое сердце пытается выкарабкаться из тела наружу, отчаянно трепыхаясь где-то в районе горла.

Руки Тома ложатся мне на талию.

– Твоя шпулька, – произносит он с глубоким сочувствием в голосе. – Что, болтает ее там, внутри?

– Прекрати. Хватит кудахтать. – Я пытаюсь вывернуться, но он не отстает. – Сейчас отпустит, нужно только отвлечься и не думать о нем. Когда ты меня трогаешь, от этого только хуже.

Он отдергивает руки от моей талии, словно обжегся.

От него пахнет так, как пахло всю жизнь: задутой свечкой с именинного пирога, терпко и дымно. Это тот самый запах, который щекочет ноздри, когда закрываешь глаза и загадываешь невозможное, невыполнимое желание, истекая слюной в предвкушении чего-то сладкого.

– Дыши давай, – требует Том, подбадривая меня точно так же, как это делал бы Джейми.

Когда я позволяю себе бросить один-единственный взгляд на его красивое лицо, напряженное выражение в его глазах напоминает мне, почему в детстве, когда они все улетали, я оставалась в аэропорту. Я – стресс. Страх. Неопределенность.

Я – головная боль.

Заставляю себя демонстративно выдохнуть.

– Не волнуйся. Ничего страшного. Отдых где-нибудь на пляже все это поправит в два счета.

Он отстраняется, и в пространстве между нами воцаряется ледяной холод. Я отхожу туда, где он уж точно до меня не дотянется, потом для надежности решаю отгородиться от него еще и прудиком. И уже там хлопаю себя по груди, как это делают с младенцами после кормления, чтобы срыгнули. Если хлопать с достаточной силой, перестаешь чувствовать противное трепыхание в груди.

Вид у Тома немного несчастный.

– Мне очень стыдно за те мои слова. Ты же знаешь это, правда? Ты вовсе не головная боль. Это твой дом, и ты имеешь полное право участвовать в его ремонте. – Он вновь утыкается в свои записи, но взгляд у него невидящий. – Но я считаю, что тебе не стоит путешествовать. Ты явно не в том состоянии.

– Я много лет в таком состоянии. Не вздумай, – предупреждаю я, и он тяжело вздыхает.

– Значит, когда подо мной начинает шататься лестница, ты можешь бросаться на нее, будто это граната, а я, по-твоему, как должен себя вести, когда ты превращаешься в восковую статую? Делать вид, будто ничего не происходит? – Он кладет руку на бедро, и я понимаю, что он близок к точке кипения. – Ты установила такие правила, на которые я не согласен.

– Надо мной всю жизнь все тряслись и кудахтали. Я сыта этим по горло. – Я делаю попытку потянуть себя за косу, но моя рука встречает пустоту. Отличное напоминание! Я теперь совсем другой человек. – Беспокойся лучше о доме.

– Я беспокоюсь о тебе, – говорит он тоном, в котором явственно читается «хватит нести чушь». – Признавайся, что с тобой происходит? Я никогда в жизни не видел такое количество пустых бутылок. – Он тычет большим пальцем в сторону бака, в который я складываю мусор, пригодный для переработки. – С тобой явно что-то не то.

– Не начинай, – вскидываюсь я, но он не дает мне договорить.

– Ты пьешь, хотя я знаю, что тебе нельзя. Твои сердечные лекарства все просрочены, ты это видела? Ты работаешь в таком месте, где мужики хватают тебя за руки. До синяков. И по ночам катаются на машинах мимо твоего дома.

– Все не та…

– В холодильнике у тебя пусто. Ты не занимаешься серьезной фотографией, – произносит он таким тоном, словно это трагедия. – И ты пытаешься держать меня на коротком поводке, как обычно, этими своими штучками.

– Какими моими штучками?

– Сама прекрасно знаешь. Ты морочишь мне голову.

– Каким именно образом я морочу тебе голову?

Я не могу перестать смотреть на то, как коротко подстриженные, аккуратные ногти Тома впиваются в джинсовую ткань на его бедре. Меня бросает в пот. Я отчаянно хочу вытереть лоб рукавом, но он заметит.

– Каким образом Дарси Барретт морочит мне голову? – Том задумывается над моим вопросом. – Она вроде бы шутит, но у меня при этом такое чувство, что она говорит правду. И я никогда не могу понять, чему верить.

Ого! Он действительно меня раскусил.

– Ну, ты же у нас умный мальчик, ты разберешься.

Он запускает руку в волосы. О, этот бицепс! О, эти линии! Он – произведение искусства.

– Ну вот, опять. Это твой способ сбивать меня с толку, чтобы тебе не пришлось отвечать на мои вопросы всерьез.

Том отворачивается и устремляет взгляд на дом, точно ища у него моральной поддержки. Верная Патти немедленно подбегает к нему и, поднявшись на задние лапки, передними опирается на его ногу. Он опускает на нее глаза:

– Я всего лишь резиновая игрушка, Патти. Тете Дарси нравится слушать, как я пищу.

– На месте Меган я бы сейчас дала мне в морду. – Я сжимаю руку в кулак и легонько тычу себе в лицо. – Прости, я не нарочно. Сама не знаю, что на меня находит. Если тебя это хоть немного утешит, я больше ни с кем так себя не веду. Ты… особенный.

– В самом деле?

В его глазах, когда он смотрит на меня в ответ, загорается какой-то незнакомый огонек. Мне немедленно вспоминается Кит с его излияниями. Сердце Тома – несокрушимая скала, но все-таки лучше не рисковать.

– Я бы на твоем месте не радовалась так, – напоминаю я ему. – Про битье морды не забыл?

– Ей все равно.

Этой же самой фразой он ответил мне, когда я спросила его про палатку. Он пытается мне что-то сказать про Меган, а я не уверена, что хочу это слышать. Она явно такая же хладнокровная, как льдисто-белый бриллиант в ее кольце. Она уверена в себе, и у нее самый верный мужчина на свете.

Он подтверждает мои мысли:

– Мы с ней не в тех отношениях.

– Ее оправдал бы любой суд. – Кажется, я опять говорю тем самым, морочащим ему голову голосом: вроде бы и шучу, но на самом деле серьезно. – Если бы я заарканила такого красавца, как ты, я бы вела себя как тигрица.

Том смеется, но смех этот отнюдь не веселый.

– Наверное, не стоит упоминать о том, что ты и так ведешь себя как тигрица. – Он умолкает, потом смущенно говорит: – Она совсем не такая, как ты.

– Ну, надо полагать. – Я провожу пальцами по моему несовершенному лицу и телу, и он приходит в замешательство. – В любом случае испытывать ее выдержку я не стану. Найду себе новую жертву. Ты вне опасности. Пожалей моего несчастного будущего мужа.

Я снова вспоминаю про кольцо Лоретты и, поднеся к лицу левую руку, принимаюсь внимательно разглядывать голые пальцы.

– Ты никогда не выйдешь замуж, – фыркает он недоверчиво.

– Еще как выйду. – Его слова задевают меня за живое, но я не показываю виду. – С чего бы это вдруг я не могла выйти замуж? Я что, такая ужасная?

Запускаю обе руки в волосы и ставлю их торчком. Жаль, что это не шипы.

– Я просто никогда себе этого не представлял.

Он вздыхает и, вновь оглянувшись на дом, ссутуливается, будто внутри его щелкнули выключателем. Я делаю несколько осторожных шажков в его направлении. Он что, расстроен?

Не представляю, что за новости из тех, которые он услышал сегодня, могли его огорчить.

– Что сказали электрик и водопроводчик?

– А ты как думаешь? – Он совершенно убит. – Это будут самые дорогостоящие заказы за всю их карьеру. Тут все надо переделывать. Бóльшая часть труб под замену. Новая гидроизоляция. Новый кафель. Новая проводка. Да все новое. Во всем доме нет ничего, что не требовало бы замены.

– В бюджет Лоретты уложимся?

Он заминается. Это означает: «Не исключено, что нет».

– Я составлю для вас подробную смету в виде электронной таблицы.

– Значит, это будет стоить невменяемых денег. Настолько невменяемых, что без электронной таблицы не обойтись. И все это будет потрачено на хром и серую краску. Джейми добьется своего. Ты же знаешь, ведь ты – весь его, с потрохами.

Том косится в мою сторону:

– Мы с ним в совершенно разных категориях.

– Ты – его на сто процентов. – Я стучу пальцем по ногтю на его мизинце. – Хорошо, если бы он вот такую малость оставил мне.

– Его сейчас здесь нет. – Том пожимает плечами. – Сим я дарую тебе вот это.

Он протягивает мне вторую руку, и до меня доходит, что он имеет в виду ноготь своего второго мизинца. Теперь их у меня два. И это меня до смешного радует.

– Я буду их беречь.

Мы вместе заходим в дом, по пути захватив Патти.

– А что я получу взамен?

– Ну, душу там, сердце. Все как полагается.

– Ох, Дарси, – вздыхает он, как будто я так и не сделала никаких выводов, – ты опять морочишь мне голову.

Глава 8

Как ни смешно, мне очень хочется, чтобы на сцене появился Джейми. Вошел и заполнил это разрастающееся неловкое молчание болтовней, шутками и оскорблениями. Кажется, я уверенным курсом движусь к полному разрыву всех отношений с Томом. Когда это случится, в моем близком кругу станет на одного человека меньше.

Лоретта, мои родители, Джейми, Том, Трули. Сколько их осталось, тех, кого я хочу покинуть? Главное, успеть первой, до того, как ушли от тебя. Я чувствую, что мне начинает не хватать воздуха. Лоретта умерла, когда я находилась в воздухе над океаном. Может, не такая уж у меня и хорошая стратегия.

Может, стоило бы, наоборот, держаться за тех, кого я люблю, изо всех сил.

Том бросает взгляд на экран телефона:

– Ты будешь дома завтра днем? На какое-то время отключат электричество.

– Не знаю. – Я сверяюсь с календарем на холодильнике. Устроить себе отдых от цифровых технологий ради разнообразия оказалось даже приятно. – Во второй половине дня я буду помогать Трули с шитьем.

– Значит, завтра ты намерена шить? А не мчаться на всех парах в аэропорт?

Том произносит это с такой надеждой в голосе, что мое старое черствое сердце даже начинает немного щемить.

– Неужели я настолько импульсивна?

– Не знаю никого, кто был бы импульсивнее тебя.

Что он там говорил? Что ему нравится меня радовать? Что ж, теперь я попробую порадовать его.

– Нет, я так и не нашла свой паспорт. – Эти слова явно не приносят ему облегчения, и я делаю вторую попытку. – Я решила никуда пока не ехать.

А вот это был правильный выбор. Он так на меня смотрит, что просто невозможно. Сейчас, в этот самый момент, весь остальной мир меркнет. Мы заключены в зыбкий золотой пузырь. Его глаза сияют от радости, как две свечи.

Он прокашливается, и я вновь превращаюсь в его клиентку.

– Мне очень нужно, чтобы ты задержалась до тех пор, пока мы все не придем к согласию относительно того, как должен выглядеть дом.

– Начну паковать вещи завтра утром, – киваю я. – Может, удастся подрядить кого-нибудь из ребят с работы, чтобы помогли вывезти мебель.

Так, кажется, атмосфера опять изменилась. Он устремляет взгляд на синяки на моем запястье и едва ли не рычит:

– Ты это серьезно?

– Они в большинстве своем нормальные ребята.

– Если что, ты поможешь мне выкопать могилу? – Он повторяет мою давнишнюю шутку, однако в его устах она вовсе не кажется шуткой.

– Ты же знаешь, что помогу.

Я иду в свою комнату и высыпаю на ладонь несколько таблеток. Срок годности у них действительно истек. Думаю, это все же лучше, чем ничего.

– Только я буду копать медленно, чтобы не надорвать свое бедное старое сердце.

Том у меня за спиной все еще пылает праведным гневом.

– Я сам передвину мебель.

– Ну, если тебе непременно так хочется, пожалуйста.

Он останавливается в дверях и, прислонившись к косяку, смотрит, как я роюсь в шкафу.

– Ты собираешься куда-то?

– Ага, вверх по лестнице. Пойду посижу немного на крыше.

Я вытаскиваю коротенькое платье и встряхиваю его, чтобы расправить складки. Кажется, моя маленькая острота слегка его успокоила.

– Ты замерзнешь там в таком виде.

– Ну разумеется, это первое, о чем ты подумал.

Делаю ему знак отвернуться.

Он дисциплинированно разворачивается лицом в другую сторону. Дрессированный.

– Ты никогда не заморачивалась закрыванием дверей в свою комнату, – говорит он обреченно. – Ну и кто этот парень?

– Какой парень?

Я быстро натягиваю платье, сую ноги в ботинки и в нескольких местах окропляю себя парфюмированным маслом, которое сделала для меня Лоретта. Рецептов она не признавала, поэтому больше такого у меня никогда не будет. На боку флакончика белеет наклейка. На ней почерком Лоретты выведено: «ЖИДКИЙ ДИНАМИТ».

– Тот парень, ради которого ты душишься.

Том вновь поворачивается ко мне лицом. Обратно в свою человеческую ипостась он еще до конца не вернулся.

– Душусь я ради себя, любимой. Еще не хватало переводить духи ради мужского обоняния! Так что он – никто, – добавляю я с нажимом при виде досадливого выражения, которое мелькает в его глазах.

– Я пытаюсь поговорить с тобой о том, что происходит в твоей жизни. С кем ты встречаешься?

Такое впечатление, что он зачитывает вслух свою роль по сценарию. Под дулом пистолета. Может, это Джейми велел ему доложить обстановку?

– Он бы тебе не понравился, да и словом «встречаться» я бы это не назвала, – произношу я безразличным тоном и, протиснувшись у него под мышкой, выскальзываю из комнаты. – Можешь сегодня опять ночевать в моей кровати. Я лягу на диване, когда приду. Тут неподалеку есть тайский ресторанчик с доставкой, меню на холодильнике. Передавай Меган привет.

Его шаги упорно преследуют меня сзади.

Я единым движением на ходу хватаю ключи, сумку и куртку. Ни одной лишней секунды вариться в атмосфере этого неловкого напряжения я не намерена. Поймаю такси на улице у магазина. Я торопливо выскакиваю из дому и иду по дорожке. Том не отстает.

– Дарси, такое впечатление, что ты бежишь из дома. Боишься, что тебе придется всерьез задуматься о пустых бутылках и о твоем сердце?

Если он продолжит давить на меня, я выложу ему, в чем проблема: во-первых, мне до смерти хочется расстегнуть ширинку его брюк. Во-вторых, я просто дрянь, если позволяю себе такие мысли о мужчине, который почти женат.

В-третьих, я так завидую Меган, что будь у меня комбайн, то спрессовала бы ее в брикет комбикорма!

Но это всегда были мои проблемы.

– Думаю, тебе лучше не идти за мной дальше. – Я разворачиваюсь и делаю несколько шагов в обратном направлении. – Если только ты не хочешь выйти за ворота. Это может оказаться слишком интересно. Практически как настоящая жизнь.

Валеске отчаянно хочется вернуть меня обратно за ограду, где со мной не может случиться ничего плохого. Я вижу это – его напряженную позу, руки, сложенные по бокам. Охранять и тащить, вот что он хочет делать.

– Я собирался начать завтра с утра пораньше. Дарси, пожалуйста, останься сегодня вечером дома.

Ну уж нет, я не позволю себе впасть в режим принцессы под его теплым крылышком. Так и совсем размякнуть недолго. Мне нельзя в одиночку находиться под одной с ним крышей.

– Не-а.

– Я пообещал всем, что буду за тобой приглядывать, – делает он еще один заход, прежде чем до него доходит, что он натворил.

Это лишь заставит меня удвоить скорость.

– Не могу, – бросаю я в ответ. – Я за себя не отвечаю.

У него отвисает челюсть, а я разворачиваюсь, и теперь ему остается лишь слушать топот моих ботинок. Даже не оглядываясь, я могу со стопроцентной уверенностью сказать, что он провожает меня взглядом, пока я не скрываюсь из виду.

Он всегда так делает.

Том выводит «ДЖЕЙМИ СПОРТ» на коробке со спортивным барахлом моего брата. Мы замахнулись на невозможное: пытаемся освободить его комнату.

– Ну, как прошел вчерашний вечер? Ты, похоже, пришла довольно поздно.

– Да еще даже полуночи не было. Хотя, наверное, для такой ранней пташки, как ты, это и есть довольно поздно.

– Хорошо провела время?

Держится он несколько чопорно.

– Ну да.

На самом деле хорошо мне не было ни секунды. Я не встречалась ни с Винсом, ни с кем-то еще из знакомых. Я в одиночестве езжу за границу, так что к отсутствию компании мне не привыкать. И тем не менее что-то изменилось.

Мне до смерти хотелось вернуться домой. Завалиться на диван и включить какой-нибудь фильм, и чтобы Патти бегала вокруг, цокая коготками, а Том ходил по комнатам. И чтобы время от времени он подходил взъерошить мне волосы и звенел ложкой, размешивая сахар в кружке с чаем. Чтобы отделаться от этих диких фантазий о семейном уюте, я засела в «Макдоналдсе» и принялась заедать тоску карамельным мороженым, а потом, когда была уверена, что Том уже лег, поймала такси и поехала домой. Трусишка зайка серенький.

«Надо бы мне найти себе другое место для сна», – сказал Том, когда я утром чистила зубы, и я порадовалась, что в тот момент стояла с полным ртом зубной пасты, потому что в противном случае могла бы на автомате ответить: «Нет, не надо бы».

Тот неловкий момент вчера вечером он милосердно обходит молчанием. Он такой.

Я пытаюсь последовать его примеру:

– А Джейми сейчас наверняка сидит за своим столом и тычет пальцем в калькулятор. В то время как я тут тружусь в поте лица, ты свидетель. Хм, а он, я смотрю, любит книжки про чуваков, которых подставило правительство.

Я складываю кучу книг в коробку.

– Книжки про чемоданы денег. С короткими главами, – говорит Том и выгребает из-под кровати какое-то барахло.

В свое время он перечитал немало книг, доставшихся ему от Джейми.

– Женщины с призывными алыми губами. Скоростные яхты в Монте-Карло.

Я выбираю томик с револьвером на обложке, и он сам собой раскрывается у меня в руках на постельной сцене. Я прислоняюсь к кровати и погружаюсь в чтение.

– Недолго же ты протрудилась в поте лица, – замечает Том, отрываясь от складывания в кучку гантелей Джейми.

Я поднимаю палец. Сцена в книжке достигла своего взмыленного апогея с охами и вздохами, и я морщу нос.

– Ну вот, теперь мы с Джейми прочитали одну и ту же постельную сцену и она в головах у нас обоих. – Меня передергивает. – Ну почему я не могу жить спокойно, без всяких глупостей?

– Понятия не имею, – смеется Том.

Он забирает у меня книжку и, к моему изумлению, тоже принимается читать ту же самую сцену. Потом переворачивает страницу, сосредоточенно хмуря брови, словно готовится к экзамену.

Я смотрю, как его глаза бегают вдоль строчек, вбирая все эти слова, от которых бросает в пот.

Мое сердце выворачивается наизнанку, отправляя по венам новую волну крови, и, кажется, щеки у меня начинают пылать. Если я так себя чувствую, просто глядя, как Том читает эротическую сцену, лучше мне, пожалуй, не позволять своему воображению сделать следующий логический шаг.

Все, поздно. Эти большие руки с костяшками, похожими на грецкие орехи, и аккуратно подстриженными ногтями. Такие руки хочется ощущать на своем теле везде и сразу. Теперь я представляю себе, как его мускулистое тело со всей своей мощью обрушивается на меня, распластывая под собой и вонзаясь в меня все глубже и глубже, до самого…

Он резко захлопывает книгу, и я так же резко выныриваю из своих грез.

– М-да, откровеннее некуда. – Том бросает книгу в коробку, но в его глазах нельзя прочитать ровным счетом ничего.

Увидит он в этой сцене приглашение или нет?

– Кажется, героев этих книг можно было бы с успехом использовать вместо отбойных молотков.

Том смеется:

– И в тех, что написаны в семидесятых, всегда упоминаются бюстгальтеры. Мне было уже лет семнадцать, когда до меня дошло, что это не что иное, как лифчик.

– Ты был довольно наивным мальчиком. Там обычно везде гордо вздыбленная плоть и завитки волос на холмике страсти. – Я пыхчу, поднимая вторую наполовину заполненную книгами коробку. – И все женщины достигают оргазма после восьми энергичных фрикций. «О Ричард! Дай мне перевести дух».

Я пишу на коробке: «ПОХАБНОЕ ЧТИВО ДЖЕЙМИ».

Том забирает у меня маркер и зачеркивает первое слово:

– Мне помнится, Лоретта очень уважала литературу пикантного свойства.

– Пока вы там вели здоровый образ жизни на горнолыжных курортах, – фыркаю я, – я тут в одиночестве занималась самообразованием путем чтения ее эротических романов. М-да, это многое объясняет. Чего теперь удивляться, что у меня в гостиной свалено секс-игрушек на многие тысячи долларов.

– Я иногда засовывал нос в ее книги, – признается Том. Уголок его губ ползет вверх в улыбке.

– Не может быть! – смеюсь я. – А с виду такой был приличный мальчик.

– Когда Джейми уходил в туалет или Лоретта отлучалась сделать сэндвичи, я успевал прочесть абзац-другой. Так что половое воспитание я получил в этом самом доме. – Он принимается складывать барахло в новую коробку. – Оно, конечно, было несколько отрывочным, но в конечном итоге мне все-таки удалось разобраться, что к чему. Но да, оно породило у меня несколько… нереалистичные ожидания.

Мне до смерти хочется уточнить, что он имеет в виду, но я лишь говорю:

– И у меня тоже, приятель.

Я выписываю уйму чеков, которые мое тело не в состоянии обналичить. С моим сердцем особенно-то не разбежишься, но парни, которых я выбираю, ничего об этом не подозревают. «ИЗВРАЩЕННЫЕ ФАНТАЗИИ ДЖЕЙМИ», – пишу я на второй коробке. Потом пытаюсь примостить ее под мышкой и, случайно задев углом коробки проколотый сосок, взвываю от боли и хватаюсь за грудь.

– Тебе плохо?

О господи! Том решил, что у меня прихватило сердце.

– Это всего лишь пирсинг. Хотя прошло уже черт знает сколько времени, он постоянно напоминает мне о себе. Такое впечатление, что он вживлен прямиком в мой мозг.

Том переваривает услышанное. Я не могу понять, вызывает это у него отвращение или нет.

– Аж зубы сводит от боли.

– Зачем он тебе понадобился? – обморочным голосом спрашивает Том.

– Это красиво.

С несвойственной ему резкостью он выхватывает у меня из рук коробку и идет в гараж. Я плетусь за ним.

– Все, хватит с тебя на сегодня. Ты почти все уже здесь сложила. Даже Джейми не смог бы обвинить тебя в том, что ты проявила недостаточное усердие.

Я иду обратно в дом за другой коробкой:

– Я сама отнесу. Я. Сама. Отнесу.

Торопливо прислушиваюсь к своему организму. Сердце стучит как часы. И вообще все в полном порядке. За исключением того, что Том припарковал свою гору мышц аккурат в дверном проеме.

– Подвинься.

– Не дождешься! – Он берет коробку. – Лучше ты будешь в бешенстве, чем без сознания.

Он уходит.

В знак протеста я принимаюсь набивать коробку ботинками Джейми.

– Может, мне доверят нести хотя бы эти чертовы ботинки! – говорю я Диане, которая уютно расположилась на подоконнике. Готова поспорить, она строит планы поспать на кровати Тома. – Живи мечтой, девочка.

Ботинки в коробку я сваливаю как попало. Все равно Джейми наверняка уже обзавелся целой батареей новой обуви. Уезжал он всего с одним чемоданом. Вот как торопился сбежать, чтобы не прибить меня под горячую руку.

Возвращается Том.

– Спасибо, что пустила меня в свою комнату. Так хорошо я, кажется, не спал уже много лет. Твой матрас – это…

Он не может подобрать подходящего слова. И я его понимаю.

– Если я когда-нибудь и выйду за кого-нибудь замуж, так за этот матрас. Вот потому я так много дрыхну.

Жизнь уже успела изрядно меня укатать. Когда я путешествую, мне приходится ложиться вздремнуть днем. Мы с Томом переворачиваем обыкновенный матрас на старой кровати Джейми и застилаем ее чистым постельным бельем в мелкий цветочек.

– В путешествиях я скучаю по своей постели так, как не скучаю по людям.

– Надо очень сильно любить путешествовать, чтобы ради них уезжать от такой постели.

– Ты не поверишь, но я действительно очень сильно люблю путешествовать. Клянусь, если мой паспорт спрятал Джейми, я ему никогда в жизни этого не прощу.

– Ты что, серьезно? – с сомнением в голосе спрашивает Том; мои слова явно задели его за живое. – Ты же преувеличиваешь, правда?

– Любой, кто хоть немного со мной знаком, знает, что ничего хуже со мной и сделать нельзя. Я ненавижу вынужденно сидеть на одном месте.

Мы с Томом в кои-то веки оказались наедине, но почему-то опять обсуждаем моего брата. Когда уже это прекратится?

– Ты уверен, что поместишься на этой узкой кровати?

Когда Джейми жил здесь, никакой личной жизни у него особо не было; отсюда и все эти книги.

– Конечно помещусь. Не забывай, когда начнется ремонт, я буду жить в палатке на улице, – после секундной паузы отзывается Том. – Эй, а это что такое?

Он вытаскивает из-под кровати большой холст в раме, и мы прислоняем его к стене. Это фотопортрет, за который я получила Росбурговскую премию. И запечатлен на нем, разумеется, не кто иной, как мой братец.

– В тот вечер он был просто в ударе, – говорю я, и мы оба смотрим на Джейми.

Он в ответ молча смотрит с фотографии на нас.

Без ложной скромности, это феноменальный снимок. Да, затвор камеры спустила я, но приписывать весь успех исключительно мне было бы нечестно. Спасибо тут стоит сказать тому, как лицо Джейми взаимодействует со светом и тенью. В вечер присуждения премии он буквально упивался своим умом и красотой. И шампанским, разумеется. У меня было такое чувство, что это он выиграл премию, а не я. Мне пришлось раздавать интервью, как самой молодой лауреатке, и смотреть, как Том под руку с Меган дефилирует где-то в толпе.

– Он тогда переспал с двумя официантками, которые разносили коктейли, за одну ночь. С двумя.

Том выглядит совершенно ошарашенным, будто такое невозможно физически. Кажется, мысль о том, чтобы изменить Меган, никогда даже не приходила ему в голову. Рука у меня начинает подергиваться в поисках ключей от комбайна, и я поспешно принимаюсь нести всякую чушь.

– Ну, если ты твердо решил перенести все коробки без моей помощи, вон там стоят последние пять, и будем считать, что с этой комнатой покончено. Джейми все равно, скорее всего, не поверит, что я тебе помогала. Надо, наверное, пропитать платок моим пóтом, чтобы он мог сдать его на анализ в лабораторию для подтверждения.

– Ты просто из кожи вон лезешь, пытаясь доказать, что способна работать больше, чем он. Вечный бой, и конца-края ему не видно. – Том смотрит на портрет с выражением, которое я не могу расшифровать. – Вы только и делаете, что грызетесь друг с другом. Не хотите попробовать ради разнообразия побыть друзьями? Когда такое все-таки случается, это просто потрясающе. – Он улыбается при воспоминании.

– Я должна продемонстрировать, на что способна. Каждый раз, когда я без предупреждения кому-то звоню, у всех начинает дрожать голос. «Алло?» Как будто они воображают, что я звоню им попрощаться перед смертью. Вот почему мне нравятся ребята вроде Винса. Они не обращаются со мной как с инвалидом.

– Винс, – произносит Том, ухватившись наконец за имя. Он крутит его в уме, точно одну из гадальных карт Лоретты. – Винс… Случайно, не Винс Хаберфилд из школы?

– Он самый. Он то ли не в курсе про мое сердце, то ли забыл про него, так что, когда мы с ним тусуемся, он не поднимает вокруг этого шума.

Выражение лица Тома мне не очень нравится, поэтому я отправляюсь на кухню и откапываю из-под горы макулатуры меню местной пиццерии, у которой есть доставка.

– Заказать тебе пиццу, пока я не уехала к Трули?

Дурацкий вопрос. Разумеется, заказать.

Теперь он сидит на своей свежезастеленной кровати.

– Ты встречаешься с Винсом Хаберфилдом? Ну и как, в кого превратился этот маленький говнюк?

– Он все такой же говнюк. И я с ним не встречаюсь.

Я протягиваю руку и держу ее в воздухе, пока до него не доходит, чего я хочу. Он протягивает мне свой телефон. Я заказываю пиццу, которую он любит, и отдаю ему телефон.

– Скажи что-нибудь.

Том продолжает молча сидеть на кровати. Не знаю, что происходит у него в голове, но, похоже, много чего.

– Вижу, ты не слишком рад. – Я похлопываю его по плечу. – Что, не хочется докладывать Джейми плохие новости?

– Я никому ничего не докладываю, – цедит он сквозь зубы.

И тем не менее он – все еще он. В его глазах, когда мы смотрим друг на друга, не загорается тот волчий огонек, который я опасалась там увидеть.

– Эй, не надо меня осуждать. Ходить по свиданиям – ужас кошмарный. Радуйся, что у тебя нет необходимости об этом беспокоиться.

– Кажется, ты говорила, что не встречаешься с ним. – Черт, он меня подловил! – Ну, теперь у меня есть необходимость об этом беспокоиться. – Он трет ладонью лицо.

– В твои задачи не входит за мной приглядывать, – говорю я самым твердым своим голосом. – Даже если тебе этого очень хочется, ты не мой парень и это не твоя зона ответственности.

Из его груди рвется что-то похожее на беззвучный протест, и он со стоном закрывает лицо руками. На него жалко смотреть. У него вскипает мозг только от одного факта нахождения со мной под одной крышей.

Так, пойду-ка я отсюда. Один неверный шаг – и он сделает мне ручкой, как сделал Джейми.

– Я поехала к Трули. Оставь мне пару кусков пиццы.

Одежда на мне вся в пыли, но переодеваться я не стану. Ключи, кошелек, туфли, на выход. Я – королева молниеносного выхода. Практически выпрыгиваю из собачьей дверцы.

– Пока!

– Подожди! – кричит Том из глубины дома.

Голос у него удивленный.

Патти выскальзывает за дверь следом за мной.

– Эй, а ну домой! – Я бегу за ней до самой улицы и подхватываю на руки. – Плохая девочка!

Я вижу приближающуюся машину, причем явно не та, которая доставляет пиццу. Иначе это была бы мгновенная чудо-доставка. Нет, подъезжает тарахтящая черная машина. И я ее знаю. На спринтерской скорости мчусь обратно к входной двери под аккомпанемент стучащей в ушах крови и сую Патти Тому в руки.

– Все, пока.

Черная машина останавливается в самом узком месте подъездной дорожки, заблокировав мой автомобиль, и двигатель глохнет. Водительская дверца открывается.

Для своего появления Винс выбрал то ли самый удачный момент, то ли самый неудачный момент из всех возможных.

Глава 9

Подобные моменты внушают мне уверенность в том, что Лоретта лежит на животе где-нибудь на облаке и поедает попкорн, заставляя машину Винса двигаться по Марлин-стрит самую чуточку быстрее. Нарисуйся он тут на две минуты позднее, меня бы уже и след простыл, а Винс проехал бы себе мимо.

Он огибает капот машины, видит нас с Томом и на мгновение запинается, но быстро приходит в себя и присаживается на капот. Легок на помине.

– Ты по-прежнему без телефона.

Это его способ сказать: «Мы давно не виделись, я соскучился, и это удар по моему самолюбию».

Я смотрю на него и понимаю, что с моих глаз спала пелена. Это Том подправил мне оптику. Винс худой как щепка, бледный и темноволосый, с ног до головы одетый в черное. Весь в татуировках. С темными кругами под глазами и видом мятущейся творческой личности. Он обхватывает сигарету ладонями, вспыхивает огонек – и через секунду он уже выпускает в воздух струю сизого дыма.

– Решил вот заскочить к тебе. – Винс явно терпеть не может ситуации, в которых он вынужден перед кем-то объясняться или оправдываться. Я никогда от него этого не требовала. Еще одна затяжка, и взгляд его синих глаз устремлен куда угодно, но только не на меня. – Но я вижу, ты тут не скучаешь. Том Валеска, верно? Сто лет тебя не видел, приятель. Как жизнь? Милая собачка.

– Отлично, – со смешком произносит Том. Патти он держит на одной руке. Выражение мордочки у нее, как у жабы. От сигаретного дыма она чихает. – Лучше не бывает.

– У меня тоже все в порядке, – подпускаю я шпильку в сторону Винса.

Он лишь молча ухмыляется в ответ и окидывает меня откровенным взглядом.

– Не сомневаюсь, – наконец произносит он и, прищурившись, оценивающе смотрит на Тома. – Ты собрался ремонтировать дом?

– Угу, – отзывается Том.

– Давно пора. Он разваливается на части. Ты будешь жить прямо тут?

Винс косится на фургон Тома, прикидывая, с какими неудобствами лично для него это может быть сопряжено.

Том скрестил бы руки на груди, если бы не держал Патти.

– Я буду тут. Каждый день на протяжении следующих трех месяцев. Она будет заниматься ремонтом вместе со мной.

Винс обдумывает услышанное.

– Я слышал, ты вчера вечером меня разыскивала. Ленни написал, что видел тебя «У Салли». – Он помахивает ключами от машины. – Давай съездим куда-нибудь.

– Делать мне больше нечего, тебя разыскивать. У меня на сегодняшний вечер другие планы. Отвали, придурок!

– Вау! Я чувствую себя униженным и использованным. Я ей нужен только для одного, – добавляет он с кривой ухмылкой, обращаясь к Тому.

Строго говоря, тут он прав. Том возводит глаза, словно просит у небес сил. Такими темпами мне очень скоро придется рыть маленькую узкую могилку.

В последние несколько лет мы с Винсом время от времени использовали друг друга в те непродолжительные периоды, когда я появлялась в городе. Я даже не предупреждаю его, когда уезжаю, потому что кому есть до этого дело? Уж точно не ему.

Секс с Винсом – это примерно как поход в спортзал: после него чувствуешь себя немного лучше, пока твое разгоряченное тело остывает, но регулярно изобретаешь какие-нибудь предлоги, чтобы никуда не идти.

За свою жизнь Том перевидал достаточно моих бойфрендов, чтобы уяснить: лучшая тактика в обращении с ними – это вести себя до отвращения вежливо.

– Винс, где ты сейчас работаешь?

Никому бы даже в голову не пришло, что не далее как две минуты тому назад он называл этого самого Винса маленьким говнюком. Сейчас на его безупречных губах играет столь же безупречно любезная улыбка.

Винс косится на наклейку на фургоне Тома:

– У меня сейчас как раз перерыв между контрактами. Пытаюсь уговорить Дарси замолвить за меня словечко у нее в баре, но она упрямится. Впрочем, я уже подумываю, не заняться ли ремонтами.

Он делает многозначительную паузу ровно той длины, в которую уместилось бы предложение работы.

– Делать мне больше нечего, кроме как нянчиться с тобой в баре, – качаю я головой. – Вот уеду, и работай там на здоровье.

– А что ты думаешь о том, что она приходит домой с работы в синяках? – Том буравит Винса взглядом.

Винс осматривает меня, но не видит ничего предосудительного.

– Она умеет за себя постоять. Не завидую я тому, у кого хватит глупости ее обидеть. – Потом, смешавшись под взглядом Тома, неуклюже добавляет: – Дарси, я надеюсь, с тобой все в порядке?

– Жить буду. И да, ты прав. Я умею за себя постоять.

Мне нравится тот мой образ, который сложился у Винса. Крутая девчонка, не нуждающаяся в спасителях.

– Кто это сделал? – В его голосе больше любопытства, нежели возмущения.

– Кит, – фыркаю я, – тот здоровый безмозглый громила.

– Ничего себе! – присвистывает Винс. – Ты в курсе, что он к тебе неровно дышит? Об этом все знают. Ребята над ним уже ржут.

– Могли бы и мне рассказать. Может, у нас стали в водопроводную воду добавлять «Виагру»? По-моему, я никогда не была похожа на секс-бомбу. – Я принимаюсь ковырять гравий носком ботинка. Ну почему я все время забываю, что не стоит шутить со всеми направо и налево? – Он пытался сказать мне то, что я не горела желанием слышать. И схватил меня за руку, чтобы заставить его выслушать. Ничего более. Это не было насилие. Он просто ездил мне по ушам.

Все это я пытаюсь объяснить Тому.

– Это была попытка схватить другого человека на работе. В результате которой у этого человека остался синяк. Это совершенно недопустимо!

Глаза Тома горят оранжевым огнем. В моем черно-белом мире это единственный цвет. На один сумасшедший головокружительный миг меня охватывает желание оказаться в его объятиях и чтобы эти огромные ручищи бережно прижали мою голову к этой широкой груди. Тогда никто не осмелился бы наставить мне синяков.

– С этим малым лучше не связываться, приятель, – советует Винс Тому. – Он настоящий верзила. – Винс замечает выражение лица Тома и отводит глаза; его губы кривятся в усмешке, которую наполовину скрывает сизый дым. – Хотя ты, может, и справишься. Ты явно завсегдатай качалки.

– Не-а.

– Такое тело бывает от тяжелого труда, – говорю я Винсу.

От его насмешливых, с сексуальным подтекстом подколок я начинаю раздражаться. Разговаривать с Винсом – все равно что пытаться насадить живого червяка на рыболовный крючок.

И тут меня пронзает мысль, от которой мое сердце готово остановиться. Мы с Винсом – два сапога пара. Как Том вообще меня выносит? Вот черт! Не просто так я связалась с Винсом: он – это я. Пирсинг у него в языке подмигивает мне в тусклом свете. Мой собственный пирсинг подмигивает ему в ответ из чашки лифчика под одеждой. Мы с ним так похожи, что могли бы быть близнецами.

– Серьезно, мне нужно ехать. – Я открываю дверцу машины. – Ты меня запер.

– А она мастерица сбегать, да? – говорит Том Винсу, и в его тоне неожиданно прорезаются товарищеские нотки.

– Да уж, в этом она профи. Ну, что еще у тебя нового, приятель? Я слышал, ты женишься на той сексапильной брюнетке? Поздравляю!

Я выболтала это Винсу во время одного из моих грустных алкомарафонов в баре «У Салли». Я и не думала, что он на самом деле меня слушал. Бог весть, что еще я тогда наговорила.

Щеки у меня начинают пылать от смущения. Связка ключей ведет себя как последняя сволочь, все ключи перепутались и сцепились друг с другом. Я принимаюсь яростно ими трясти, чтобы не слышать ничего о грядущей свадьбе. Я этого не вынесу.

– Нет, мы разошлись, – перекрывает звон ключей голос Тома.

Я вихрем оборачиваюсь и, недоуменно сведя брови, смотрю на них обоих. Том никогда не лжет. С чего ему вдруг понадобилось говорить неправду сейчас?

– О! Мне очень жаль.

Кажется, эта новость огорчила Винса. Он переводит взгляд с меня на Тома, что-то обдумывая, потом, видимо, приходит к какому-то решению и, оторвав свой зад от капота машины, давит каблуком окурок и неторопливо направляется ко мне. Ботинки у него практически ничем не отличаются от моих.

Он обнимает меня за талию и, обдав тошнотворным никотиновым выхлопом, шепчет в ухо:

– Ты сегодня совершенно неотразима. Заезжай вечерком. Я как следует оттрахаю тебя.

Его нижняя губа щекочет мочку моего уха.

Надеюсь, у Тома не слишком острый слух.

Винс говорил вещи и похуже, с куда более грязными подробностями, но сейчас я отшатываюсь и отталкиваю его:

– Отвали!

У обочины тормозит машина доставки пиццы.

– Я заберу, – отрывисто произносит Том и, спустив Патти на газон, принимается рыться в кармане в поисках бумажника.

– Ну, брось. Я умею быть убедительным, и ты это знаешь.

Винс любит, когда я разыгрываю неприступность. Он точно такой же, как посетители нашего бара, которым нравится, когда с ними обращаются как с грязью. Зуб даю, будь я уступчивой и податливой, он потерял бы ко мне всякий интерес с первого же раза.

– Увидимся, Дарси, – говорит Том и скрывается в доме вместе с пиццей.

Патти семенит за ним по следам, гордо вздернув нос. Я внутренне сжимаюсь, готовясь услышать хлопок двери, но он закрывает ее бесшумно.

– Не надо здесь разъезжать, – с угрозой в голосе бросаю я Винсу. – Ему это не нравится.

Винс кивает и закидывает в рот жвачку:

– Я помню его со времен старших классов и помню, какими глазами он на тебя смотрел. Он даже как-то раз пытался со мной подраться. – Винс, похоже, удивлен; в его взгляде, устремленном на меня, появляется какое-то новое выражение. – Эй, а мы с тобой, оказывается, сто лет знакомы.

– Ты все перепутал. Это Джейми пытался с тобой подраться.

– Не-а, это стопудово был Том. Смотри, как бы он опять не влюбился в тебя, – говорит Винс шутливым тоном, однако его слова при этом кажутся абсолютно серьезными. – Такой же не переживет, если ты уедешь. Ну, пока.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, он прыгает в машину, дает по газам так, что двигатель оглушительно ревет, и, даже не взглянув в зеркало заднего вида, картинно сдает задом и с визгом шин уезжает. Я остаюсь стоять на месте, пытаясь успокоиться.

Как я все это время умудрялась не замечать, что сплю с собственным двойником в мужском обличье? Ну и что это было? Извращенный вид мастурбации?

Что-то в негромком звуке закрывшейся двери не дает мне покоя. Наверняка он решил, что я уступлю, плюну на Трули и сяду в машину к Винсу. Не могу сосчитать, сколько раз я садилась в бесчисленные черные машины. А он оставался дома. У нас так заведено. Если бы сбегание было спортивной дисциплиной, я была бы в ней абсолютной чемпионкой.

Как бы он опять не влюбился.

Как бы он опять не влюбился в тебя. Неужели я была настолько слепа? Если даже такой непрошибаемый тупица, как Винс, это знал?

Мой ключ с первой же попытки входит в замочную скважину входной двери, будто рука Лоретты направляет мою. Я иду по дому без единой мысли в голове, кроме мысли о том, что я должна найти Тома и сказать ему, что я исправлюсь. Стану лучше. Прекращу валять дурака.

Такое впечатление, что дом превратился в камертон. Не слышно ни звука, но я ощущаю какую-то вибрацию, низкий басовый гул, который отдается у меня в животе. Том стоит на кухне спиной ко мне, обеими руками опершись о глубокую старую раковину. Судя по всему, от моей личной жизни его тошнит.

– Прости за эту сцену, – произношу я.

Подскочив от неожиданности, Том с грохотом бьется головой о подвесной шкафчик над мойкой и взвывает от боли.

– Черт! Извини, извини! – Я подбегаю к нему и, руками пригнув его голову, ладонью потираю его макушку. – Бедный Том! Прости меня, пожалуйста, пожалуйста, прости. Я не нарочно, честное слово, так получилось.

Я путаюсь в словах и имею в виду вовсе не его ушибленную голову. Какое счастье иметь возможность произнести это вслух!

– Обычно я твои шаги за милю слышу. – Том горбится, и в его голосе звучит неподдельная мука, потом он вновь распрямляется в полный рост, и моя рука соскальзывает ему на плечо. – Не подкрадывайся ко мне так больше.

Он прислоняется к мойке, а я прислоняюсь к нему. Он, похоже, не замечает этого, растворившись в своем личном мире боли и прижав руку к виску. Я пытаюсь отстраниться, но вторая его рука обхватывает меня за талию.

Отсюда, с этой новой перспективы, мне открывается вид на изгиб его шеи и мощный бицепс. Его идеальные белые зубы закусывают нижнюю губу. Со стороны боль практически неотличима от наслаждения. Как ему удается быть таким грациозным, несмотря на свои внушительные габариты? Микеланджело схватился бы за долото.

А я? Руки у меня так и чешутся схватить камеру. А этого со мной не случалось уже очень-очень давно.

Если бы у меня была возможность созерцать этот вид на регулярной основе, если бы я могла стоять между этих колен, когда захочу, то не отлипала бы от него. Чем Меган вообще думает? Меня аж всю передергивает от досады. Она делает ту же самую ошибку, что и я в свое время. Она не понимает, какое он сокровище. Может, стоит попытаться каким-то образом это до нее донести? Но как это сделать, чтобы не выглядеть в ее глазах психопаткой?

Я четко улавливаю мгновение, когда его боль отступает и он осознает, что наши тела прижаты друг к другу. Он отстранился бы, но ему некуда. Я отстранилась бы, но его рука обвивает мою талию и превращается в захват.

В детстве мы с ним постоянно сидели бок о бок на заднем сиденье автомобиля в долгих поездках, но никогда еще нам не доводилось оказываться так близко лицом к лицу. Теперь я могу в мельчайших подробностях разглядеть все: и леденцово-прозрачные фасетки его глаз, и коричневую, как крошки тростникового сахара, щетину на подбородке. Он такой восхитительный, что у меня перехватывает горло.

Том бросает на меня такой взгляд, что мне становится не по себе.

– Ты, кажется, собиралась уезжать.

– Я захотела вернуться и попросить прощения. – Я обнимаю его. – Ты так закрыл дверь, что мне стало грустно и захотелось сказать тебе, что я постараюсь исправиться.

– В каком смысле исправиться? Как «так» я закрыл дверь?

Вторую руку Том кладет мне на плечи, а ноги скрещивает позади моих пяток, так что теперь он обнимает меня всем телом. Теплым, мягким и сильным. Я думала, что мой матрас – это рай, но это было до того, как я попробовала полежать на этой широкой груди. Ну и как я теперь буду себя от него отдирать?

Я вдыхаю аромат его пахнущих свечами с именинного пирога феромонов. Мне очень хочется знать, чем, черт побери, пахнут его кости. Нет, пожалуй, стоит начать с его ДНК и двигаться оттуда.

– Ты закрыл дверь так, будто смирился с тем, что я не вернусь, – произношу я прямо в его мускулистую грудь. – Я хочу попробовать быть как ты. Полностью, стопроцентно честной. – На мгновение я замираю над пропастью, но потом все-таки решаюсь. – Это самое лучшее объятие за всю мою жизнь.

Его сердце под моей скулой бьется сильно и ровно. Я хочу, чтобы оно билось вечно.

– Ну да, это очень даже неплохо, – соглашается он со смешком в голосе.

Ну и как я могу внести свой вклад, если он делает всю работу за меня. Я крепче сцепляю руки и прижимаюсь к нему еще сильнее. И снова создается ощущение, что вокруг нас разрастается золотой пузырь. С другими мужчинами я никогда не испытывала ничего такого. Я знаю, что это: радость. Кольцо его рук – единственное, что не дает мне воспарить над полом. Мне хочется слегка запрокинуть голову, чтобы посмотреть, чувствует ли он то же самое.

Том улыбается при виде испытующего выражения на моем лице.

– Абсолютная честность от Дарси Барретт? Я этого не перенесу. И потом, я не настолько честный, как ты думаешь.

Его сияющее выражение слегка меркнет.

Я самую чуточку отстраняюсь:

– Почему ты вечно пытаешься убедить меня, что ты не идеален? Для меня ты такой и есть. Само совершенство. Поверь мне, я произвела всемирную перепись. До тебя не дотягивает никто.

Его руки скользят по моей спине вверх.

– Как я могу заслуживать абсолютной честности со стороны Дарси Барретт, равно как и ее слепой веры в меня? Я не идеален. Не знаю, что я буду делать, когда до тебя это дойдет. – Он сглатывает и изо всех сил старается переменить тему. – Ох, боже, какая у тебя шея! Я пока так и не привык к твоей новой стрижке.

Его теплая ладонь ложится на мой затылок, и внутри у меня словно зажигается лампочка.

Руки на моей коже – мой способ подзарядки. Так было всегда. Может, у всех близнецов так? Или, может, это потому, что я целую неделю провела в инкубаторе? Я не знаю. Знаю лишь, что такая уж я уродилась. Ощущение чьего-то тела рядом с моим заглушает мою тягу к безумствам, ну а большие шершавые ладони Тома – это уже следующий уровень.

Я знаю, что мои глаза, наверное, чернеют и становятся сумасшедшими, но все равно трусь затылком о его ладонь и издаю звук, больше всего похожий на какое-то потустороннее мурлыканье. Он реагирует мгновенно. Я отшатываюсь, и по коже у меня разбегаются ледяные мурашки. Вид у Тома становится шокированный, как будто я только что у него на глазах отрыгнула комок мокрой шерсти.

– Прости, прости. – Я прижимаю руку к тому месту, где только что была его ладонь, и принимаюсь энергично его растирать. – Ну, вот такая у меня фишка.

– Шея? – слабым голосом спрашивает он.

– У меня голодная кожа. Мне постоянно хочется, чтобы кто-нибудь меня трогал.

У меня что, на животе фантомный синяк? Может, его тело самым подлым образом оставило на моем отпечаток? Наверняка нет. Ну и что я делаю? Порчу такой прекрасный момент.

– Пожалуй, поеду-ка я лучше к Трули.

Я открываю коробку с пиццей и беру себе кусок. Пицца – отличный инструмент для перезагрузки. Я впиваюсь в нее зубами и принимаюсь сосредоточенно жевать. Том не произносит ни слова. Он просто окаменел.

– Скажи что-нибудь, – прошу я, проглатывая пиццу. – Скажи, что я чокнутая, и не будем больше об этом.

– Поэтому тебе нужен Винс? – Он пытается прочистить горло, но выходит у него что-то более похожее на рык. – У тебя голодная кожа? Что вообще это значит?

Я вгрызаюсь в пиццу, не сводя с него глаз:

– Он лучше, чем совсем никого.

– Каким образом ты перешла от любовных романов Лоретты к «лучше, чем совсем никого»?

– Пока ты наслаждался совместной жизнью со своей единственной, я только и делала, что разочаровывалась. И наверное, если взглянуть правде в глаза, разочаровывала других.

У Тома такое выражение лица, как будто он мне не верит, и это несколько смягчает мое уязвленное самолюбие.

– Винс не такой уж плохой, – добавляю я.

– Хочешь узнать мое мнение о твоем дружке для постельных утех? – Том тщательно подбирает слова. – У меня в фургоне есть кувалда. И я с удовольствием продемонстрировал бы ему, как она работает.

Я чувствую, как по телу, точно перед прыжком, начинают разбегаться колючие мурашки.

– Вот видишь. Ты всегда говоришь правду! Я намерена последовать твоему примеру. Какого черта Меган не обнимается с тобой постоянно?! Ты охренительно обнимаешься! – При упоминании вслух ее имени я немедленно вспоминаю разыгравшуюся на подъездной дорожке сцену. – С чего ты вообще решил навешать Винсу лапшу на уши?

Он отлично понимает, что именно я имею в виду.

– Я не врал.

– Ну разумеется. Ты никогда не говоришь неправду. Кроме как… про Меган. Вы с ней не расходились. – Я разрываю пополам корку от пиццы. – Ему вообще по барабану, если ты будешь жить здесь со мной.

– Мы с ней действительно разошлись. Мы больше не вместе.

– Ха-ха, как смешно! Хватит морочить мне голову.

Протягиваю краешек корки Патти и, обтерев ладони о штаны, жду. Том ничего не говорит, лишь молча смотрит на меня.

– Но ты же собираешься заставить меня быть фотографом у вас на свадьбе. Ты попросишь меня, и я соглашусь. И вы оба выйдете на фотографиях до омерзения хорошо. – Я упираю руку в бедро, но он по-прежнему смотрит на меня без тени улыбки. Он что, серьезно? – Когда примерно я утопила свой телефон в унитазе?

– Мы разошлись месяца четыре тому назад.

– Это просто временная размолвка. Ты вернешь ее.

– Нет, – произносит он мягко. – Не верну.

– Но ты хочешь, чтобы она вернулась. Я помогу тебе.

Он молча качает головой. И тут у меня, кажется, сносит крышу.

Я бросаюсь к задней двери: мне нужен воздух. Мне нужны небо, звезды и холод. Мне необходимо посидеть на кольцах Сатурна, болтая ногами в грубых ботинках в черной бездонной пустоте, и побыть одной. Но он без труда отсекает меня от двери, и теперь я опираюсь обеими руками о мойку.

– Останься здесь.

– С тобой все в порядке?

Мне хочется схватить его за плечи и проверить на предмет внешних повреждений. Раскрыть его грудную клетку и взглянуть, в каком состоянии его сердце.

– Со мной? – Он на мгновение задумывается. – Всех обычно интересует, все ли в порядке с ней.

– Ну да, потому что она лишилась тебя. Так с тобой все в порядке? Хочешь, я пойду и отлуплю ее?

Дверца подвесного шкафчика надо мной приоткрыта. Чтобы чем-то занять руки, я тянусь закрыть ее. Но едва мои пальцы обхватывают крохотную ручку, как тонюсенькая, точно паутинка, петля переламывается, и я остаюсь стоять с оторванной дверцей в руке. Я прислоняю ее к ноге и пытаюсь сделать вид, что так и было задумано, но, кажется, для полноты образа мне осталось только разбить ее о голову и замолотить по груди руками.

Том против воли не может удержаться от смеха.

Я буду лупить Меган по башке этой дверью, пока до нее не дойдет, какая она дура. Том, похоже, читает мои мысли.

– Дарси, до чего же ты свирепая. – Он смотрит на погром, который я учинила, и уголки его губ подрагивают в улыбке. Моя свирепость его изумляет. – Откуда ты знаешь, что это не я заслуживаю получить по башке? – Он забирает у меня дверцу и говорит, обращаясь скорее к самому себе: – Да, приблизительно так я все это себе и представлял.

– Твое сердце разбито?

Я протягиваю руку и с силой дергаю дверцу соседнего шкафчика. Она с восхитительным треском отлетает. Я протягиваю ее ему.

– Оно… травмировано. Не разбито.

Он оценивающим взглядом окидывает дверцу следующего шкафчика. В глазах у него мелькает что-то вроде: «А, гори оно все синим пламенем», и он одним рывком отдирает эту несчастную дверцу.

– Чья это была инициатива?

Хрясь. Еще одна дверца лежит на полу.

– Ну… сложно сказать. Наверное, после восьми лет это было обоюдное решение, как и большинство подобных вещей. Прости. Я знаю, что она тебе нравилась. Хотя нет. На самом деле я никогда не понимал, нравится она тебе или нет.

Я отдираю дверцу от одного из нижних шкафчиков и пытаюсь сломать ее о колено. Не знаю, на что еще можно употребить эту энергию. Он свободен! Впервые за восемь лет! В моей голове бешеным калейдоскопом проносится вихрь картин – одна другой упоительнее. Мои стертые до крови о ковер колени, я, впечатанная спиной в стену, я, слизывающая с его кожи капли воды под душем, я, кормящая его холодной пиццей среди ночи, чтобы он мог продолжать.

Меган кровавым пятном краснеет позади моего комбайна, и мне ничуточки ее не жаль.

Пытаясь привести меня в чувство, Том кладет руку на мое плечо:

– Зачем ты это делаешь?

– Если я не буду делать это, я сделаю что-нибудь еще.

Что-нибудь настолько необратимое, что мы не сможем смотреть друг другу в глаза, даже когда будем вместе ковылять в ходунках в холле дома престарелых. А, пропади оно все пропадом! Это и есть та абсолютная честность, которую я обещала Тому? Была не была! Я внутренне зажмуриваюсь и открываю рот. И, замирая от ужаса, бухаю:

– Тебе руки зачем вообще? Ты собираешься пустить их в ход или как?

Глава 10

Том смотрит на свои руки, держащие дверцу от шкафчика. Потом долго-долго пытается что-то сформулировать. И наконец выдавливает:

– Прошу прощения?

– Потому что, клянусь, твои руки нужны мне, как ничто и никогда.

Я дышу в ладонь. Пошло все к черту! Он большой мальчик, переживет как-нибудь, что от меня пахнет пиццей. Мое тело перехватывает командование. Еще миг – и прорвется наружу все, что зрело у меня в душе эти годы взглядов украдкой, обтягивающих футболок и инстинктивной уверенности в том, что зверь внутри его тоже хочет меня.

Иначе почему в его присутствии я всегда так себя ощущаю? Более живой, более плотской, более голодной? Кто еще из мужчин мог бы похвастаться тем, что из-за него я вынуждена была принимать ледяной душ или голыми руками разнесла всю кухню? Я хочу, чтобы он плакал от наслаждения. Хочу, чтобы он был не в состоянии думать ни о ком другом, кроме меня.

– Снимай рубаху. И ботинки тоже. Остальное я сама. – От желания у меня перехватывает горло, и мой голос кажется мне самой незнакомым и хриплым; я указываю на дверь спальни. – В постель. Быстро!

Мой взгляд неумолимо притягивает квадратная металлическая пряжка его ремня.

– Ты спятила? – только и может остолбенело выговорить он.

Я тянусь к нему, точно невменяемая секс-зомби, и он, шарахнувшись, едва не вжимается в холодильник: огромный мужчина, до смерти напуганный моими растопыренными пальцами. Он сдергивает с окна сломанные подъемные жалюзи и бросает их на пол между нами, как будто это способно меня остановить.

– Дарси, ты шутишь?

– Я что, по-твоему, похожа на человека, который шутит?

Он сглатывает, и челюсть его напрягается, на шее вздуваются ленты жил. Наверное, я сейчас похожа на хищного зверя.

– Я не шучу. Я же тебе сказала, с сегодняшнего дня я говорю только правду. Я хочу тебя, просто до смерти. И знаю, что ты тоже меня хочешь. Так покажи мне, на что ты способен.

Я шумно дышу, часто и неглубоко.

– Дарси, это уже слишком. Прекращай морочить мне голову.

Холли права. Я ужасающе неромантична. Потом наверстаю.

– Том Валеска, войди в меня.

У него вырывается судорожный вздох, а в глазах мелькает что-то похожее на страх. Я чувствую себя беспринципной совратительницей, которая домогается робкого и застенчивого мальчика, краснеющего от смущения. Валески нигде в зоне видимости не наблюдается. У меня впервые начинают закрадываться сомнения, и я, сощурившись, вглядываюсь в его лицо. Серьезно? А я-то думала, что он накинется на меня как дикий зверь.

– Ну?

Он принимается теребить пряжку своего ремня, как будто она вдруг резко начала ему мешать.

– Прости, что устроил тебе шок. Надо было сказать тебе сразу же, как только приехал.

Он неловко пытается отвернуться от меня, и я все понимаю. У него твердокаменная эрекция, и это из-за меня. Я потихоньку наступаю, сокращая разделяющее нас расстояние по дюйму за один шажок, пока не оказываюсь к нему так близко, что не могу даже моргнуть. И пусть дом катится ко всем чертям!

Выражение моего лица заставляет Тома поперхнуться. Мне не нужно зеркало, чтобы понять, что, видимо, выгляжу я внушительно.

Я дам ему секунду собраться с духом.

– Но почему ты молчал? Господи, Том, я выставила себя настоящей идиоткой! Сколько раз я упоминала ее имя, а ты ни словечка даже не сказал?

Я направляюсь к двери кладовки. Здоровая, зараза! Это все, что я могу сделать.

Хрясь! Том подхватывает дверь, пока меня ею не прихлопнуло.

– Много раз. – Он со страдальческим выражением укладывает ее на растущую кучу обломков. – Врать тебе оказалось гораздо сложнее, чем я думал.

Он снова бросает взгляд на дверь моей спальни и легонько трясет головой, как будто ему в ухо попала вода.

– Ты действительно только что попросила меня, чтобы я…

Выговорить это вслух язык у него не поворачивается.

– Винсу ты сказал правду, а мне нет?

– Я не сдержался, – объясняет он абсолютно серьезно.

Там, на улице, он был всегдашним идеальным Томом. Я сочла бы его холодным, но, когда он снова на меня смотрит, глаза у него кажутся темными и мерцающими. Голодными. Невидимый магнит притягивает нас друг к другу. Наконец-то.

– Сказал человек, который возит в машине кувалду. – Я качаю головой и, выдрав все ручки со сломанной духовки, швыряю их ему под ноги. – Ты единственный прямолинейный человек в моем окружении, ты знаешь это. Единственный, кто говорит правду. И ты врал мне с самого своего приезда. Почему?

– Я думал, так будет лучше. Если я скажу тебе об этом после ремонта. – Он произносит это с таким видом, как будто в этом есть какая-то логика.

– Но почему?

«О нет», – шепчет еле слышный голос у меня в голове.

– А вот поэтому.

Он обводит разгромленную кухню рукой, но взгляд его прикован к моим губам. Я провожу по ним языком и вспоминаю про сироп, который пила. Живым я его отсюда не выпущу.

И тут он возвращает меня обратно к реальности – деликатный и щепетильный, каким умеет быть только Том.

– Я подумал, что безопаснее будет не говорить тебе, пока дом не будет готов. Потому что подозревал, что дело может закончиться чем-то в этом роде. – Он, точно не в силах удержаться, безотчетно оглядывается на дверь моей спальни. – А этого допустить никак нельзя.

Его широкая грудь вздымается и опадает.

В его глазах читается смятение. Он не ляжет со мной в постель, потому что не думает обо мне в этом смысле. Совсем. А я-то только что раскрыла перед ним все карты. Как в тот раз, когда я попросила у Джейми продать мне кольцо Лоретты прямо на парковке ровно через минуту после того, как он его унаследовал. Ну когда я уже научусь мыслить стратегически? Язык мой – враг мой, вечно я ляпаю не подумав.

– Я решил, что безопаснее будет соврать, – говорит Том.

Меня окатывает волной малинового жара, которая поднимается по телу и шее и заливает лицо до самых корней волос. Кажется, даже мой скелет готов раствориться от унижения.

– Безопаснее. – Мой голос доносится откуда-то издалека. – Безопаснее?

Мои родители, наверное, поняли бы причины, которые толкнули Тома на эту маленькую невинную ложь; Джейми-то точно их понимает.

– Мне нужно сконцентрироваться на доме, – рассудительным тоном произносит он. – Я никогда еще не занимался всем в одиночку. – Кожа его блестит от испарины; он до сих пор до конца не отдышался. – Я знаю тебя практически с пеленок. Ты сестра Джейми. Я обещал твоим родителям приглядывать за тобой.

И тут я все понимаю. Главное в жизни – это вовремя найти буфер.

Меган была буфером, потому что было ясно как божий день, что стоит только ей выйти из игры, как я тут же на него брошусь. Господи, я и минуты даже не продержалась! Ну что я за неудачница! Для хронической лгуньи я слишком часто лажаю в ответственные моменты.

Он впервые работает на себя самого и не хочет, чтобы я вешалась ему на шею. Я его клиентка. Сестра его лучшего друга. Дочь мистера и миссис Барретт с больным сердцем, о которой он поклялся заботиться. Головная боль и обуза.

Я – громящая кухни психопатка, которая намерена сорвать с него одежду и зацеловать до смерти. И я должна взять себя в руки.

– Ну да, – выдавливаю я из себя смешок и киваю. – Логично. Вообще-то, это, наверное, даже разумно.

Каким-то образом на дрожащих ногах я дохожу до входной двери, и в дом врывается прохладный вечерний воздух. Где тут ближайший океан? Я намерена попросить убежища в Атлантиде.

– Будь другом, когда мы с тобой в следующий раз увидимся, сделай вид, что ничего не было. Не хочу чувствовать себя последней идиоткой. Но знаешь что? Я думала, у тебя хватит пороху.

Я заезжаю в винный магазин, покупаю какой-то сладкой дешевой дряни, потом еду к Трули. Она открывает дверь и по-совиному моргает в темноту.

– Мне нужно немного отлежаться у тебя на диване, – говорю я, скидывая ботинки. – Я только что сделала непростительную глупость.

– Не вопрос, – без колебания отвечает она.

Вот что значит настоящая подруга. Мы отлеживались друг у друга на диванах со времен старших классов. Я буду лежать у нее на диване до самой смерти.

Однако, как выясняется, диван уже занят. На нем грудой навалены трусы. Трули, похоже, едва заметила мое появление: она немедленно возвращается за швейную машинку, ярко освещенную торшером, и стрекот машинки возобновляется.

Трули Николсон – королева культового инди-бренда нижнего белья под названием «Ё-Бельё». Критическим взглядом я смотрю на ее согнутую спину:

– Заканчивай давай. Думаю, на сегодня ты уже достаточно потрудилась.

Сомневаюсь, что она хоть что-то ела сегодня, а может, и вообще на этой неделе, чтобы не испачкать жиром пальцы. Крошки, пятна и капли – ее смертельные враги.

– Трули, мне нужно рассказать тебе о том, какую безумную глупость я только что сделала.

Тыр-тыр-тыр. Швейная машинка делает двухдюймовую строчку крохотных стежков. Затем слышится щелчок, и вновь начинается тыр-тыр-тыр.

Трули, как робот, приподнимает лапку машинки, разворачивает заготовку, опускает лапку обратно. Тыр-тыр-тыр. Взгляд у нее остекленевший. Я совершенно уверена, что она уже забыла о моем присутствии. Дожидаюсь, когда она заканчивает строчить, и выключаю лампу у нее над головой.

Ужасное заклятие развеивается. Трули роняет голову на руки, а я тем временем отыскиваю в холодильнике шоколадное молоко, у которого еще не истек срок годности. Смахнув с почти нового кресла гору грязной одежды, я усаживаю ее туда и сую соломинку прямо ей в рот.

– Перебор с драмой, – шепчет она хрипло, и ее бледно-зеленые глаза с трудом фокусируются на мне.

В один присест она осушает целый стакан. Сейчас ее руки ей не помощники.

Волосы Трули, выкрашенные в клубничный блонд, потускнели и теперь цветом напоминают скорее солому, а щеки с ямочками бледны. Она иронически зовет себя плюш-сайз. У нее впечатляющий бюст и попка в форме сердечка. Все линии в ее фигуре изгибаются, как будто ее нарисовали одним росчерком розового пера для каллиграфии. Жаль, что все так, как есть, а не то я женилась бы на ней. Я уже заранее ненавижу того, кого она выберет.

Хотя, конечно, ни один человек в здравом уме на такое не подписался бы. Я ненормальная.

Смотрю на готовые трусы. По десять штук в стопке. Принимаюсь подсчитывать. Их там пар триста, никак не меньше. А то и больше.

– Сколько ты просидела за машинкой?

– Сколько сейчас времени? А день какой?

Она не шутит.

– Вечер вторника.

Я отставляю стакан в сторону и, взяв ее холодную руку в свои, осторожно пытаюсь распрямить сведенные судорогой пальцы. Трули прикрывает глаза. Сухожилия твердые, как проволока. Я начинаю их растирать. Похоже, она уже даже ничего не чувствует.

– Ты себя так загонишь.

– Мой веб-сайт заглючил и удвоил заказ. На… двести… пятьдесят… пар. Я рыдала больше часа. – Тон у нее отстраненный. – Пятьсот пар в общей сложности.

Джейми в моей голове пытается прикинуть, сколько это будет в деньгах. В математике, конечно, я не слишком сильна, но много.

– Надо было просто отменить транзакцию.

– Я… не могла. Люди были бы расстроены.

Она забирает у меня руку и протягивает вторую. Пальцы на ней скрючены, и на этот раз, когда я пытаюсь их разогнуть, она вскрикивает от боли.

– Ой-ой-ой.

– Ты никому ничего не должна. Много тебе радости будет от этих денег, если твои руки превратятся в клешни? Туннельный синдром не шуточки.

Меня очень подмывает спросить, ходила ли она к врачу, но я сама терпеть не могу, когда мне задают подобный вопрос, поэтому прикусываю язык и снова отправляюсь на кухню. Ее холодильник – практически родной брат моего. Отыскиваю в морозилке хлеб и сую несколько ломтиков в тостер.

– Разобраться бы с этими заказами… – доносится до меня из комнаты ее сонный голос. – Ну ничего, я отошью эту партию и отправлю покупателю, и тогда…

– И тогда ты придумаешь какое-нибудь очередное ругательство или нецензурщину, и весь процесс начнется заново.

Трусы, лежащие на диване, с высокой талией, из органического хлопка, с плотными бесшовными краями и прочной неубиваемой ластовицей. Такие трусы никакая задница не зажует. На каждых сзади принт с каким-нибудь изощренным ругательством или нецензурным выражением. На тех, что сейчас на мне, на заднице красуется слово «Придурок» в стиле граффити.

Пока поджаривается тост, я просматриваю новую партию. Они красные в темно-синюю полоску. Практически бельевой вариант матроски. Только с надписью «Плесень водоплавающая». Несколько недель назад я фотографировала опытный образец.

– Мне нужны такие, – говорю я. – Мне кажется, или на них чего-то не хватает?

Трули протяжно стонет:

– Маленьких якорьков. Ну почему я решила украсить их якорьками?

– Потому что на тебя нашел такой каприз. Красивым девушкам положено капризничать.

– Ну, в результате моего каприза к этим трусам придется пришивать пятьсот миниатюрных якорей. Будь другом, выручай. – Она кивает на небольшой сверток.

– Не вопрос.

Мне не впервой пришивать к трусам всякие мелкие штучки, утюжить и упаковывать их. Как и таскать ящики с готовым бельем на почту. На мгновение масштаб предстоящей работы ошеломляет меня, но я быстро беру себя в руки. Трули еще хуже. И потом, мне нужно отвлечься от того, что я только что сделала.

Пустила под откос хрупкую дружбу с человеком, который совершенно этого не заслуживал.

Поработать руками – это именно то, что мне сейчас нужно. Что-то, требующее от меня полной сосредоточенности. Все, что будет сделано не идеально, рискует быть отправлено в брак. Я оцениваю цвет ткани, отмеряю точную середину резинки, вдеваю нитку в иголку и пришиваю якорь, делая пять не слишком тугих стежков. Маленький аккуратный узелок, отрезать нитку, следующий. Осталось всего четыреста девяносто девять. Я показываю свою работу Трули, и она молча кивает. На экранчике ее телефона всплывают все новые и новые текстовые сообщения.

– Кто это?

– Мой тайный воображаемый любовник, – тянет она, пряча телефон в задний карман.

Она могла бы завести себе настоящего любовника, если бы захотела. Я наблюдаю за выражением ее лица и прихожу к выводу, что у моей подруги появился секрет. Его выдают невольно вздрагивающие кончики губ и огонек в глазах. Моя Трули на кого-то запала.

– Ладно, храни пока свой секрет. Все равно в конце концов выболтаешь.

– Конечно выболтаю. Тебе сложно врать.

Она вторая, кто сказал мне это за сегодняшний вечер. Я прилежно шью, изо всех сил стараясь не замечать мою призывно поблескивающую бутылку вина.

– Холли, я дам тебе телефон одной девочки, с которой работаю. Думаю, она отлично с этим справится. Кажется, пора тебе найти более усердного падавана, чем я. – Начинаю все сначала: пять стежков, узелок, отрезать нитку. – И я собираюсь обзавестись новым телефоном. В следующий раз зови меня.

– Прости. Я просто психанула и начала шить. – Голос у Трули сонный.

– Если твой сайт опять заглючит и удвоит заказ, я напишу письмо и отменю заказы. Я буду твоим безликим и бездушным менеджером. Переживут они как-нибудь свое расстройство, ничего им не сделается.

– Вообще-то, мне сейчас не помешают лишние деньги, – говорит Трули. Это очень на нее не похоже. – Если я хочу расширяться, мне придется брать кредит. Так мой счет будет выглядеть солиднее.

Мы долгое время сидим молча. Глаза у Трули закрыты. Я беру из пакета новый якорь.

– Том приехал. Будем начинать ремонт.

– Значит, ты опять уезжаешь, да? – Уголки губ Трули ползут вниз.

– Нет, задержусь на время ремонта. Намерена принять в нем участие. – Я преувеличенно тяжело вздыхаю, чтобы она не поняла, что я собираюсь говорить серьезно. – Должна же я как-то извиниться перед Джейми за то, что разбила его финансовое сердце. И потом, я хочу проследить, чтобы дом получился таким, как мне нравится.

Я задумываюсь про деньги. Вообще-то, я это не люблю. Но как не помочь Трули? Джейми работает в банке.

– Может, у Джейми есть знакомый, который может поспособствовать тебе с кредитом. Или, – оживляюсь я, – когда дом будет продан, я могла бы…

– Нет, – не открывая глаз, качает головой Трули. – Никаких связей. Никакого спасательства. Я должна сама.

– Если Джейми замолвит за тебя словечко кому-нибудь из своих коллег, это едва ли можно назвать спасательством.

– Я имела в виду тебя.

– Меня?

Со смехом тянусь к бутылке с вином. Мои пальцы касаются запотевшего стекла, и я тут же отдергиваю руку. На коже остается влага. Я не могу рисковать замочить хотя бы одну нитку и пустить насмарку всю работу Трули. Вытираю ладонь о ногу.

– Ты и так была моим стартовым капиталом.

– Ты отплатила мне за это.

Внутри у меня все сжимается от смущения.

– Ты делаешь для меня все фотографии и не берешь ни гроша. Ты пришиваешь пятьсот крошечных якорей…

– Пока я пришила всего пять.

Она не желает слышать моих возражений.

– Ты носишь мне продукты из магазина и разгибаешь мне пальцы. Ты самая лучшая.

– Я – плесень водоплавающая.

– Ты самая лучшая, – повторяет она снова и снова, пока я не начинаю улыбаться и не понимаю, что не нуждаюсь больше в вине. – Ну и как Том? Все такой же мускулистый красавец?

– Мне приходится надевать на себя намордник каждый раз, когда он проходит мимо.

– Прямо как в старших классах. – Трули вздыхает. – Ты уже тогда по нему сохла.

– Я думала, это не было настолько очевидно. Ладно, у меня новость. Свадьбы не будет.

Я внимательно считаю стежки в ожидании ее изумленного возгласа.

– Я не особенно удивлена.

– А вот я была так удивлена, что устроила у себя на кухне натуральный погром. Кажется, там не осталось ни одного целого шкафчика. А потом я попыталась затащить его в койку.

– Ха! – фыркает Трули с закрытыми глазами.

– Это не шутка. Я сказала ему, чтобы… – Голос у меня прерывается, и я с усилием сглатываю, чтобы избавиться от застрявшего в горле кома. – Я сказала ему, чтобы он вошел в меня.

Трули складывается пополам от хохота.

– Меган, кажется, никогда не была настолько в него влюблена, – давится она смехом. – Это было странно, потому что они оба роскошно выглядят. Они были скорее как брат и сестра. Зуб даю, она ни разу не потребовала у него, – ее глаза распахиваются двумя озерцами яркой зелени, – войти в нее.

– Пусть бы только посмела! – рычу я.

– Она наверняка заносила все в свой ежедневник. Воскресенье, восемнадцать ноль-ноль. Наклейка в виде золотой звездочки за успешное завершение полового акта.

Трули вновь погружается в полусон, время от времени издавая хриплый смешок.

В моем дневнике, который я вела бы в те краткие промежутки времени, когда позволяла бы Тому немного поспать, моей нетвердой рукой смазанными чернилами было бы выведено: «Секс, секс, секс, трахались до искр из глаз всеми возможными способами, непонятно, как вообще жива осталась, надо срочно подкрепить силы».

Я буду всегда защищать его.

– Со стороны никогда не знаешь, что происходит между людьми в паре, когда они остаются наедине. – Я потягиваюсь и издаю жалобный стон. – Зуб даю, в постели он просто бог. Он такой… такой компетентный. Наверняка ей не на что было жаловаться.

– Ты когда-нибудь, хоть когда-нибудь видела, чтобы они целовались? Хоть раз? Мне это всегда казалось странным. Хотела бы я посмотреть, как они целуются.

Язык у Трули заплетается. Молоко и тосты, по всей видимости, входят в список сильнодействующих опиатов.

– Может, она просто не хотела делать это в моем присутствии.

Потому что я устроила бы такое, что живые позавидовали бы мертвым. Без жертв и разрушений точно бы не обошлось. Я смотрела бы с холма, как ее деревня горит дотла, и в моих ледяных глазах викинга отражались бы потрескивающие языки пламени. Я так увлекаюсь этими кровожадными мыслями, что пришиваю очередной якорь криво. Приходится отпороть его и перешивать заново.

Трули читает мои мысли:

– Я так рада, что ты моя союзница. Не хотела бы я иметь тебя врагом.

– Ты путаешь меня с моим братом.

– Не такой уж он и плохой.

– Он как самый главный монстр, с которым ты сражаешься на последнем уровне в компьютерной игре. И вообще, я никогда не делала ничего, чтобы развести Тома с Меган. Я всегда держалась с ней очень вежливо.

– Ну да, а твои огромные серые глаза рассматривали ее во время каждого рождественского обеда, как будто на предметном стекле под микроскопом.

– Она такая красавица, – стону я, механически работая иглой. – Кажется, я сама была наполовину в нее влюблена. У нее такие волосы и такая кожа… просто на зависть.

– Твои ничем не хуже.

– Мои волосы? – Я кручу пальцем в окрестности своего короткого «ежика». – Вот эти, что ли?

– Дарси, – произносит Трули таким тоном, словно разговаривает со слабоумной, – ты у нас, конечно, девушка суровая, но очень хорошенькая. И вообще, какая разница? Ему не важна внешность.

Я останавливаюсь, потом делаю узелок и отрезаю нитку.

– Том – лучший человек на земле. Ходячее воплощение идеала мужчины. Я привыкла к тому, что он принадлежит ей. Но теперь… – Я роняю иголку на ковер и, чертыхнувшись, принимаюсь шарить рукой по полу. – Теперь он свободен, и, кажется, меня надо запустить из пушки в космос. Я только что грязно его домогалась. – Иголка втыкается мне в палец, и я снова чертыхаюсь. – Он меня испугался.

– Ой, да прямо!

Трули начинает смеяться как невменяемая, потом идет в туалет, который в ее крошечной квартирке расположен практически тут же, и до меня доносится энергичное журчание.

– Он с самого приезда врал. Собирался сказать после того, как будет закончен ремонт. Сказал, что так безопаснее. – Я морщусь. – Безопаснее! Что я, по его мнению, должна была сделать? Отколошматить его? – Тут я вспоминаю кухню. – Ну ладно, допустим.

Трули сплевывает зубную пасту в раковину.

– Может, он сомневался в собственных способностях.

– Да нет, дело совсем не в этом. – Я опять вспоминаю кухню. Кое-какие части тела Тома Валески упирались мне в живот более чем недвусмысленно. – Он хочет делать ремонт, не отвлекаясь на меня, которая ходит вокруг него кругами, пытаясь его понюхать. Так что мне надо взять себя в руки и продержаться следующую пару месяцев. Можно, я поживу это время с тобой?

– Нет, – мило улыбается она. – Ты поживешь это время с ним.

Я тащу ее в спальню и включаю свет. Потом стаскиваю с нее кеды с рисунком в виде вишенок, и она, как была, в одежде, забирается в кровать. И начинает плакать.

– Что случилось?

– Я так устала, – всхлипывает она. – Мне даже лежать больно.

Я аккуратно укладываю на подушке ее волосы.

– Знаю, но сейчас ты уснешь. А когда проснешься, я буду тут и помогу тебе упаковать готовый заказ.

– Зуб даю, из-за Винса ты никогда кухню не громила, – говорит Трули.

Глаза у нее слипаются, слезы текут по щекам в волосы.

– Никогда.

– Интересно. Джейми об этом лучше не знать.

На долю секунды я не могу понять, о чем идет речь, но потом решаю, что она разговаривает сама с собой. Она единственная из моего окружения, которую я на пушечный выстрел не подпускаю к Джейми.

Она моя на все сто процентов.

– Нет уж. Он примчался бы сюда первым же рейсом. Бизнес-класс, место у окна. Блондинистый сноб в костюме, попивающий вино и недовольно взирающий на мир внизу, спешащий вырвать Тома из моих когтей.

– Звучит соблазнительно, – заплетающимся языком произносит Трули, уже совсем засыпая, и ее голова падает набок.

Боже правый! Произнесенное Трули с придыханием «Он такой красавчик» эхом висит в воздухе. Может, Джейми внедрился в первобытный рептильный мозг Трули, как клещ?

Вернувшись в гостиную, я вновь усаживаюсь в кресло с иголкой и ниткой. Я скучаю по моему кошмарному красавчику-брату. Сильнее всего на меня накатывает именно в такие моменты, в темноте, когда нет ни музыки, ни кого-то, с кем можно было бы поговорить. Его отсутствие для меня – все равно что какая-то пустота внутри, и я не знаю, чем еще ее можно заткнуть. А вдобавок ко всему я еще и облажалась по-крупному. Вспоминаю выражение малодушного ужаса на лице Тома. Я была слишком честна. И трезва как стеклышко.

Бутылка дешевого вина стоит на ковре, похожая на пингвина.

– Что? – обращаюсь я к ней. – Оставь меня в покое хоть на минуту.

Принимаюсь за шитье, не сводя глаз с иголки.

Бутылка продолжает меня гипнотизировать.

Несколько якорьков спустя я сдаюсь и откупориваю ее, чтобы понюхать. Потом делаю небольшой глоток прямо из горлышка, потом еще один, потом глотки становятся все больше и больше. На дне остается еще примерно с бокал. Вспоминаю, как Том исследовал содержимое моего мусорного бачка. И о задаче, которую Трули мне доверила выполнить.

– Я должна сконцентрироваться, – строго говорю я бутылке и убираю ее в холодильник.

Движения отзываются противным трепыханием в груди. Черт, я забыла дома лекарство!

Впервые я ощущаю беспокойство за себя. Это хуже, чем когда я оставила своего жалобно лопочущего Ферби умирать под моей кроватью. Как мне исправить эту вопиющую небрежность? Похлопываю себя по груди:

– Эй, ты, держись там.

Мне давно уже пора обследоваться и сделать ЭКГ, но на эти приемы со мной всегда ходил Джейми. Я – дитя. Всего лишь Принцесса, которая заигралась во взрослую.

Я должна пришить все эти якоря до того, как Трули проснется. Буду представлять, что я – эльф, который помогает сапожнику. Буду шить не покладая рук. А вдруг это поможет отвлечься от мыслей о Томе, который разгуливает по свету, свободный и ослепительный.

Может, у меня получится его убедить, оптимистически подает голос мозг, и я тут же втыкаю иглу в палец.

Как я могла рисковать причинить ему боль и потерять его – всего лишь ради того, чтобы заполучить его тело?! Для этого надо быть самым худшим человеком на свете. Самым легкомысленным и беспечным. Не способным на серьезные отношения. Ах да. Я же такая и есть.

– Плесень водоплавающая, – говорю я себе и продолжаю орудовать иголкой.

Глава 11

Уже даже не помню, когда я в последний раз видела рассвет.

В прошлой жизни я уже закинула бы в машину свою фототехнику и ехала на съемки, чтобы не упустить этот сливочный cвет. На заре любой человек становится прекрасным. Эта сияющая дымка творит с лицами такие чудеса, на которые не способна никакая компьютерная обработка. Она преображает все, чего бы ни коснулась.

И тем не менее, несмотря на все вышесказанное: пристрелите меня кто-нибудь, пожалуйста. Это невозможная рань. Я лежу в кровати и смотрю на потолочные балки.

Я почти уже было купила палатку, но Том покачал головой и передислоцировал меня в студию на заднем дворе. Ну вот, Дарси, и тебе тоже местечко на складе нашлось. Все то время, что он пристраивал мой матрас на кровати, мы с ним старательно избегали смотреть друг другу в глаза. Даже жизнерадостное чихание Патти не помогло разрядить обстановку. Прости, маленький буфер, тетя Дарси наделала дел.

Я разрушила кухню и мою самую старую дружбу.

У меня в ушах звучит мой собственный голос: «Том Валеска, войди в меня». Он становится все громче и громче, пока мы, морщась, не расходимся подальше друг от друга. Обыкновенно Том без труда заминал мои сумасбродные выходки, но эта была уже чересчур. Я постоянно ловлю на себе внимательный взгляд этих золотистых, как ламповый свет, глаз. Какой-то голосок глубоко внутри – видимо, оптимизм – нашептывает мне, что он обдумывает мое предложение и рассматривает его со всех сторон. Оценивает и ищет в нем подвохи. Покажи мне, на что ты способен.

Сегодня первый день ремонтных работ, день, к которому Том так одержимо готовился. Он так упорно работал, вот почему я проснулась в такую рань: чтобы доказать, что отношусь к делу так же серьезно, как и он. Как там обычно одеваются строители? Я не совсем в курсе. В конце концов решаю надеть майку, черные джинсы и трусы производства Трули. На них поперек задницы красуется надпись «ДЕРЕВЕНЩИНА». Глаза жирно обвожу черным. Волосы ставлю надо лбом на манер Элвиса. Туго шнурую ботинки. Я девушка серьезная.

Открываю дверь студии и выхожу в этот прекрасный свет. Мне остро не хватает чемодана: обычно в такое время я способна подняться исключительно ради того, чтобы ехать в аэропорт. Бросаю взгляд на экран своего новенького телефона. Половина шестого.

Пора вести себя как взрослый человек.

Том поставил палатку под окном моей спальни, прямо на траве, прямо как Валеска из моих детских фантазий. Ни одна живая душа не проскользнет мимо этой палатки к стеклянной двери моей студии. В данный момент полог палатки застегнут на молнию. Внутри подозрительно тихо.

Я подхожу поближе и легонько скребу пальцем полог. Изнутри скребется в ответ Патти.

– Том? Вода в доме перекрыта? Я сейчас лопну.

Каждый раз, когда мне приспичивает воспользоваться удобствами, она оказывается перекрыта. Или не перекрыта, но включать ее нельзя. Это страшно бесит.

Из палатки не слышно ни звука. Я приоткрываю молнию ровно настолько, чтобы Патти могла протиснуться наружу. Она семенит к ближайшей поросшей травой кочке и с явным наслаждением облегчается. Я уже вполне созрела последовать ее примеру.

– Том? Ты там?

– Что такое? – Язык у него заплетается со сна.

Повисает пауза.

– Вот черт!

В палатке слышится какое-то шуршание и пыхтение, и наконец оттуда выбирается Том. Я думаю, что это как нельзя больше походит на процесс появления ребенка не свет.

– Черт! Сколько времени?

Он окидывает меня взглядом с ног до головы: мою прическу, макияж и все остальное.

– Пять тридцать, – с нескрываемой гордостью в голосе говорю я.

– У меня телефон вырубился. Я проспал. Черт!

Он трет ладонями лицо, и футболка у него на животе слегка задирается, обнажая пупок. Кажется, я сама готова вырубиться, как тот телефон. На этом плоском твердом животе при желании можно было бы без проблем подписать какой-нибудь важный документ. Шариковой ручкой.

Безопаснее, напоминаю я себе инстинктивно в ответ. Безопаснее. Одно это слово дает мне силы сфокусировать взгляд на чем-то еще, кроме его лица и тела.

– Слава богу, ты проснулась, – вздыхает он.

Можно подумать, я спасла ему жизнь.

– Пустяки.

– Ты же… не только что пришла домой, нет?

Он переводит взгляд с моего накрашенного лица на мой наряд, и в его глазах на мгновение мелькает боль. Он что, решил, я была с мужчиной?

– Я допоздна работала в баре, а потом поставила себе будильник, как большая девочка. Я была здесь. И всегда буду здесь.

Том с облегчением выдыхает. Потом опускает руки, и полоска кожи между футболкой и поясом исчезает из виду. Я тоже выдыхаю.

– Ты как-то раз сказала мне, что плохие девочки ложатся спать в шесть утра.

Развивать эту тему я не намерена.

– Так вода в доме уже перекрыта или еще нет?

– Нет, еще не перекрыта. – Он в смятении скрывается в палатке. – Черт, ребята будут тут с минуты на минуту!

До меня доносится шорох натягиваемой одежды. Зря палатки сейчас делают такими плотными.

Я возвращаюсь к себе и приношу Тому новенький портативный аккумулятор, который купила вместе с телефоном. Еще одна жалкая попытка продемонстрировать ответственный подход.

– На, воткни свой мобильник.

– Да уж, хорошенькое начало, нечего сказать, – бормочет он себе под нос и протягивает руку за аккумулятором. – Пожалуйста, не говори Джейми, что я проспал. Он потом будет это припоминать мне при каждом удобном случае.

– Не переживай. Я же знаю, что он за человек. Разговоров хватит на много лет. Но до работы тебе сегодня добираться примерно ярдов тридцать, так что никуда ты не опоздаешь. Все будет в полном порядке. – Мне больно видеть, как строго он себя судит. – Даже если бы ты проснулся в девять утра, ничего страшного не случилось бы.

– Нет, случилось бы, – отзывается он из своей палатки с ноткой раздражения. – Все, что я делаю, должно быть идеально.

В его устах это слово звучит как бремя. И это я навесила его на Тома. Мы все навесили.

Я иду в туалет, потом чищу зубы и обхожу пустой дом. Волшебный утренний свет косыми лучами бьет в окна. У меня такое чувство, что все происходит слишком быстро; в суете сбора вещей и попыток не сталкиваться с Томом я совершенно забыла, что все это вот-вот останется в прошлом. Я не готова попрощаться с этим. Подхожу к стене и глажу ее, чувствуя, как старые обои потрескивают под пальцами. Ну почему нельзя сделать так, чтобы все это существовало вечно?

– Я люблю тебя, – шепчу я дому. – Спасибо тебе. Прости меня.

Перехожу к камину. Надо будет проследить, чтобы его прикрыли какими-нибудь простынями, что ли, чтобы не повредить. Каждый гвоздь, вбитый руками Лоретты, бесценен. Сколько же крохотных ниточек, связывающих меня с ней, будет разорвано, когда этот дом обдерут до кирпичей. Меня охватывает острое желание попросить Тома все отменить.

Если бы я посмотрела ему в глаза и хорошенько попросила, он сделал бы это.

Во входную дверь стучат. Открываю ее и обнаруживаю на пороге троих крепких ребят в безупречно белых рубашках поло с вышитыми логотипами «Ремонтно-строительные работы Валеска». Я немею от гордости. А ведь я только что практически всерьез собиралась просить Тома разрушить его жизнь. Он стоит больше, чем старые обои. Вот о чем я должна сейчас думать: это главный шанс Тома.

Что нам говорит краткий курс молодого бармена? Определи альфу-самца.

– О, опять герл-скауты пожаловали? Проваливайте прочь!

Лысый принимается озираться по сторонам, пытаясь сообразить, в тот ли дом они пришли. Тот, что помоложе, ухмыляется. Тот, что постарше, поджимает губы. Ага, вот и альфа-самец.

– Я просто развлекаюсь. Меня зовут Дарси. Том голый, поэтому не может сейчас выйти, но очень скоро появится.

– Вовсе я не голый! – раздраженно рявкает Том, входя в комнату.

Выглядит он, впрочем, так, будто совсем недавно еще был голым: волосы всклокочены, на сизой от пробивающейся щетины щеке отпечатался след подушки. Роскошный мужчина!

– Дарси, сделай одолжение, веди себя прилично.

– Не могу нести ответственность за то, что говорю до шести утра, – развожу я руками. – И до кофе. А теперь послушайте меня внимательно, пожалуйста. Я хочу, чтобы с этим камином обращались как с человеческим ребенком. – Я похлопываю ладонью по каминной полке и удаляюсь в кухню.

– Что, босс, проспал? – ухмыляется молодой и, не дожидаясь ответа, идет за мной.

Он мускулистый и коренастый, полный юношеского задора. Заявись он ко мне в бар, я бы определенно потребовала у него удостоверение личности. Может, он ученик – Том следующего поколения? Подай. Подтяни. Унеси.

– Вы сказали – кофе? – Он прислоняется к тумбе.

– Угу. Кто будет?

– Нам нужно распаковать кое-какое оборудование, – говорит Том.

– Кофе выпить – секундное дело. – Я вытаскиваю из пустого шкафчика несколько кружек.

Если я хоть что-нибудь понимаю в этой жизни, так это то, что, выпив чего-нибудь горяченького, люди чувствуют себя лучше.

– Тому, думаю, понадобятся две кружки кофе. – Я ухмыляюсь ему через плечо.

Может, если я немного разряжу обстановку, он не будет чувствовать на себе такого давления, требующего от него идеальности во всем?

– Распакуйте оборудование, – отрывисто бросает Том низким голосом, какого я у него не слышала никогда в жизни.

Таким голосом надо произносить: «На колени!» Ноги у меня подгибаются, и мое тело отзывается согласным «О’кей».

Все трое разворачиваются и выходят во двор. Том бросает на меня мрачный взгляд и направляется следом за ними. Оставшись в одиночестве, я с шумом и свистом выдыхаю. Представляю, каково это – подчиняться Тому Валеске. Он, наверное, единственный мужчина, которому я бы доверилась в этом отношении.

Так, пора завязывать думать на эту тему.

– Да, не знаю, каким образом, но в какой-то момент я все испортила, – говорю я Патти.

Никогда еще не видела, чтобы Том так досадовал на меня. Я накладываю утреннюю порцию корма в собачью мисочку и обнаруживаю на подоконнике бывшей постирочной комнаты Диану.

– Ну что, старушка, лишили мы тебя дома, да?

Диана даже не думает оборачиваться на мой голос. Она немигающим взглядом смотрит в треснувшее окно. Шерсть у нее на загривке взъерошена, хвост обвивает передние лапы. Я даже не убедилась, что этой ночью ей было где ночевать. Если она во мне не нуждается и меня недолюбливает, это еще не значит, что я не должна продолжать попытки наладить с ней отношения. Беру ее напряженное, противящееся тельце и под мышкой несу в свою новую спальню. Там оставляю Диану с миской ее любимых рыбьих мозгов и извинениями.

Интересно, Трули не хочет завести кошку?

Кроме Дианы, самый насущный вопрос на моей повестке дня – это паспорт. Я упаковала весь дом собственными руками, но паспорт так и не обнаружился. Это просто нонсенс какой-то! Я заглянула в каждый карман, в каждую сумку, в каждую коробку из-под обуви. Возможность того, что его забрал Джейми, становится все более и более реальной. Я написала ему два сообщения. Ответа не получила ни на одно.

Делаю себе кофе в чашке с надписью «Первостатейная сволочь» – чисто из принципа – и с семенящей за мной по пятам Патти отправляюсь на поиски строителей. Они выгружают из фургона оборудование.

– Ты меня с людьми-то знакомить собираешься? – С независимым видом я делаю глоток кофе.

Том вытаскивает из недр фургона лестницу:

– Да, как только мы все это выгрузим и подъедут все остальные.

Он уже все распланировал.

– Давай я пока что-нибудь отнесу.

– Ты – клиентка.

С легким недоверием во взгляде он смотрит на мою протянутую руку, а потом поворачивается ко мне спиной и, одной рукой держа на весу две лестницы, второй подхватывает ящик с инструментами. Я даже представить боюсь, сколько все это весит.

– С дороги, пожалуйста, – говорит он и идет вдоль дома.

Патти, которая в этом деле намного опытнее меня, благоразумно держится в сторонке. На этот раз в ее взгляде читается недвусмысленное осуждение.

– Просим прощения, – говорит лысый, поскольку я преградила дорогу и им с товарищами тоже.

Тот, что постарше, молча смотрит на меня и мою кружку. Потом, видимо, приходит к выводу, что характеристика на ней совершенно справедлива, и фыркает. Давненько я не чувствовала себя такой никчемной. Неужели я по собственной воле подписалась на то, чтобы несколько месяцев бессмысленно путаться у всех под ногами?

– Можете отнести вот это, – произносит тот, что помоложе.

Я испытываю к нему абсурдный прилив благодарности за то, что хоть кто-то обращается со мной как с нормальным человеком. Парень протягивает мне тяжелый пластиковый ящик. Слегка вернув себе собственное достоинство, я иду следом за ними вдоль дома. Патти замыкает шествие.

– Где вы остановились? – спрашиваю я у молодого.

– В мотеле недалеко от Фэрфакса. Кстати, я Алекс, – говорит он, когда мы заворачиваем за угол.

Том смотрит на мой кофе, на чихуахуа, семенящую за мной по пятам, и на ящик у меня в руках.

– Я же только что сказал, она клиентка, – терпеливо, как взрослый, вразумляющий непонятливого ребенка, говорит он Алексу.

– Я работник, – возражаю я, в упор глядя на Тома. – Послушай, я теперь тоже часть бригады.

Ну почему одно мое присутствие лишает Тома его обычного несокрушимого спокойствия? Я что, позорю его или еще что-нибудь? Вспоминаю его слова о том, что при мне он не сможет сосредоточиться на работе. Наверное, он говорил правду.

– Давайте начнем все сначала. Я Дарси Барретт, и, пожалуйста, не вздумайте больше мне «выкать». А вас как зовут?

Тот, что постарше, откашливается:

– Колин.

– Бен, – поспешно говорит лысый, словно на перекличке в школе.

Лысый Бен. Это я запомнить в состоянии.

– С Алексом мы уже познакомились, – киваю я в сторону юнца. – А как зовут этого противного брюзгу, я и так знаю. Его фамилия вышита у вас на футболках. Куда отнести Патти?

– Я закрою ее в твоей спальне, – отрывисто отвечает Том; резкий тон ему не идет. – Сейчас подъедут еще ребята. У твоих ботинок армированные носы?

– Ну да.

– И почему я не удивлен?

Тут начинает трезвонить телефон Тома, уже успевший подзарядиться от моего портативного аккумулятора. Судя по отчаянию в его взгляде, утро сегодня не задалось с самого начала.

– Эй, нечего таращиться! – бросает Том Алексу, прежде чем взять трубку.

Вид у Алекса становится как у побитого щенка. Не отрываясь от телефона, Том подходит ко мне и нервно заправляет выбившуюся из-под майки бретельку лифчика обратно. Его прикосновение отзывается разом во всем моем теле. Это первый добровольный физический контакт со мной, на который он пошел после того постыдного момента, когда дотронулся до моей шеи, а я издала практически львиный рык. Поразительно, что, вспоминая подобные моменты, ты никогда не перестаешь внутренне покрываться мурашками.

– Не надо, – повожу я плечом, стряхивая его руку.

Том разворачивается и идет прочь. Я узнаю эту походку. Это идет его внутренний зверь.

Я медленно потягиваю кофе и в упор смотрю на рабочего постарше, Колина. Надо отдать ему должное, держится он отважно, но через тридцать секунд – я их считаю – все же отводит глаза.

Теперь альфа тут я, щенок.

– Я хочу поговорить с вами троими. – Пока они не успели уйти вслед за своим бригадиром, пора злоупотребить властью. – Как клиентка, я здесь главная, так?

– Главный здесь Том, – бухает Алекс.

Малыш испуган и хочет к папочке, несмотря на полученную от него выволочку.

– А я главная над ним. – (Вид у всех троих немедленно делается приунывшим.) – Эй, я прикольная, но не терплю, когда со мной нянчатся, как с младенцем, игнорируют или оттирают в сторону. Вы все будете вести себя со мной как с полноценным членом бригады. В особенности ты, – обращаюсь я к Колину, который стоит с кислым лицом. – Да, у меня нет никакого опыта в строительстве, но зато есть две руки и голова на плечах. Это дом моей бабушки.

Похоже, именно этой информации недоставало им для полноты картины. Они слегка расслабляются. Теперь желание клиентки непременно присутствовать на объекте становится объяснимым.

– А до Тома ты все это донесешь? – интересуется Алекс, не сводя глаз со стоящего вполоборота к нам Тома. – Он явно не в духе. Хотя он никогда не бывает не в духе.

– Он достаточно хорошо меня знает, чтобы понимать, как все будет происходить. – Я выплескиваю остатки кофе в кусты и ставлю кружку на ограду. – А теперь давайте поднимем задницы и примемся за работу.

Одной дружной бригадой мы проходим мимо Тома. Я делаю вид, будто не замечаю его недовольно сощуренных глаз при виде ящика с проводами, который я тащу. Мое сердце прекрасно себя чувствует. Я поставила себе на телефоне напоминалку, которая говорит мне: «ПРИМИ ТАБЛЕТКУ, СКЛЕРОТИЧКА». К тому же я резко сократила употребление алкоголя.

Давай же, сердечко, бейся. Ты мне нужно.

Мы продолжаем разгружать оборудование. Том заканчивает телефонный разговор. Лицо у него становится такое, словно он собирается не то предостеречь меня, не то устроить выволочку, но тут у него снова звонит телефон. Досадливо зарычав, он отвечает на звонок.

– Джейми, я не могу сейчас говорить. Мы выгружаемся. Да. Она в полном порядке. Я перезвоню во время ланча.

– Он там, наверное, уже весь извелся, что мы тут делаем ремонт без него, – произношу я, проходя мимо Тома еще с каким-то оборудованием. – Если мы не будем осторожны, он примчится сюда первым же самолетом.

Том так морщится, будто он что-то себе отбил.

– Это мой кошмарный сон. Очень тебя прошу, не могла бы ты хотя бы… – Он подходит ко мне, чтобы забрать у меня ящик, но его телефон вновь начинает трезвонить. – Том Валеска, – со вздохом говорит он в трубку.

– Совершенно издерган, – договариваю я вместо него себе под нос, свалив свою ношу на заднее крыльцо. – Серьезно, что с ним такое?

Мы с Алексом обмениваемся взглядами, в которых читается: «Что за черт?!»

К дому постепенно съезжаются все новые и новые машины. Я читаю вышитые на футболках надписи: электрика, фундамент, кровельные работы, строительные леса, сантехника. Повсюду сигареты, картонные стаканчики с кофе и мужские голоса.

– Ему это не по вкусу, – вполголоса замечает Бен, кивая на Тома, который расхаживает по двору, прижав к уху телефон. – Все телефонные переговоры всегда вел Альдо. Том привык работать руками.

– Да, но какие это руки, – машинально произношу я вслух.

– Ему придется кое-чему научиться, – без малейшего сочувствия замечает Колин. – За что боролся, на то и напоролся.

На лбу у него написано: «А я же говорил!»

– Все, пусть теперь сам выгребает в одиночку.

Намек на злорадство в его голосе заставляет меня ощетиниться.

– В одиночку ему выгребать не придется. У него есть мы. А все, кто не на его стороне, могут катиться куда подальше. Не останавливаясь.

– Дарси, – раздраженно произносит у меня за спиной Том. Черт, кажется, у меня проблемы! – Идите все в кухню, пожалуйста.

Я беру свою кружку, и мы гуськом тянемся к дому. Пожалуй, впервые за все это время я различаю во взгляде Бена, когда он смотрит на меня, искру чего-то похожего на уважение. Уф! Повезло мне, что он не воспринял мой посыл как руководство к действию. Том бы меня убил.

– Можешь раздобыть и мне тоже такую футболку? – прошу я Алекса.

Мне до смерти хочется иметь футболку с именем Тома на груди. Представляю себе прикосновение к моей коже изнанки этой вышивки. Это лучше, чем самое шикарное белье.

– Конечно, у меня есть запасная.

Я опускаю глаза на свою майку. Она выглядит безукоризненно, если не считать кружевной бретельки от лифчика, которая торчит из-под лямки.

Мы все собираемся на кухне. Я наливаю себе вторую кружку кофе под взглядами по меньшей мере восьми пар глаз. В помещении сразу становится не продохнуть от такого количества мужчин и их кошмарных дезодорантов. Я открываю окно, и, конечно, его немедленно заклинивает. Моя всегдашняя хитрость на этот раз не срабатывает. Я, уже начиная злиться, изо всех сил дергаю раму вверх. Теперь я объект всеобщего внимания. Все заинтересованно замолкают.

– Ну давай же, скотина несчастная! – шиплю я, и кто-то смеется.

– Доброе утро, – произносит Том, и все, разом замерев, распрямляются и готовятся слушать. – Спасибо, что собрались.

Легким движением он поднимает злополучную раму. Потянуть вверх, чуть повести из стороны в сторону и красиво поиграть бицепсами.

Этот дом иногда просто сводит меня с ума.

– Так, это моя основная бригада – Колин, Бен и Алекс. – Он указывает на троицу, чье знакомство со мной началось с попытки запугать их в первые же десять минут по прибытии. – Дэн и Фиц – сантехника. Алан – кровельные работы. За электрику у нас будет отвечать Крис, но он подъедет только к девяти. В общем, работы тут непочатый край. Разгуляться есть где.

Том крупнее всех этих ребят, как в смысле роста, так и в смысле мускулов, и рядом с ним они выглядят как небритые, помятые работяги. Я начинаю думать, что на его коже постоянно лежит этот безупречный рассветный отблеск.

– А это кто? – спрашивает один из парней в задних рядах, имея в виду меня.

– Дарси Барретт. Она владелица дома.

– Я – группа зачистки. Это вот моих рук дело. – Я киваю в сторону разбитых кухонных шкафчиков.

Том продолжает смотреть на меня с таким видом, будто ждет, что я толкну речь. Пламенный призыв к бою? Понятия не имею. Жаль, что между мной и этими придурками нет барной стойки.

– Этот дом принадлежал моей бабушке Лоретте. Она оставила его в наследство мне и моему брату Джейми. Я девушка не слишком сентиментальная, но этот дом мне дорог. Я знаю, что он давно превратился в развалину, но если вы сможете удержаться от того, чтобы повторять это снова и снова в моем присутствии, я буду вам крайне признательна.

– Это чудесный домик, – произносит сжалившийся надо мной Бен.

Том кивает:

– Она хочет сказать, что для нас это не просто самый обычный старый дом. Мы с Дарси во время ремонта будем жить на заднем дворе. Считайте все, что находится дальше пруда, неприкосновенной территорией.

С этими словами он берет у меня из рук кружку с кофе и медленно делает глоток. Бригада смотрит на него во все глаза. Они прекрасно понимают, что их босс хочет им сказать. На лице каждого написан один и тот же вопрос. Я подвязываю челюсть, потому что она у меня отвалилась окончательно и бесповоротно.

– Нужно подписать какой-нибудь установочный документ?

– А это еще зачем? – недоумеваю я.

– Том хочет, чтобы все было как надо, – немного сухо отзывается Колин. – Он сказал, что хочет составить установочный документ и все члены бригады должны его подписать. Чтобы он был точно уверен, что все рабочие в курсе, где у нас аптечка. Как сообщать о несчастном случае. Каков порядок действий в случае пожара. Всякое такое.

– А-а, что-то вроде инструкции по технике безопасности. Ясно. – Я поднимаю глаза на Тома.

– Ну да, точно, – спохватывается Том, и я вижу промелькнувшую в его глазах панику.

Он возвращает мне кружку и принимается рыться в пухлой кожаной папке, набитой смятыми офертами и образцами ковролина. Смутно припоминаю: он спрашивал меня, есть ли у меня принтер. Принтер-то есть, но в нем, как обычно, закончились чернила. Это его добьет, в особенности после того, как он много ночей подряд просидел над сметами.

– Вы получите его от меня во время ланча, – говорю я, пытаясь его прикрыть.

– У нас нет перерыва на ланч, – саркастическим тоном замечает кто-то из парней.

– Я имела в виду свой перерыв на ланч, – отвечаю я и одариваю его своей акульей улыбкой. – Но я жду не дождусь, когда мне представится возможность изучить ваш рабочий график до мелочей, приятель.

Он, опустив глаза, принимается шаркать подошвами ботинок.

– А контракты для субподрядчиков? И бланки налоговых деклараций?

Колин искренне пытается то ли помочь Тому, то ли подорвать его авторитет. Тут я пока сделать ничего не могу. На щеках Тома начинают играть желваки. Он был так поглощен тем, чтобы заказать нужное количество всякой всячины, что совершенно забыл: босс теперь он.

Я испепеляю Колина взглядом, и, к моему изумлению, он втягивает голову в плечи.

– Никогда не видела человека, который был бы так одержим бумагами. Что я только что сказала? Во время перерыва на ланч. – Я смотрю на Тома. – Мы проведем полный инструктаж, когда подъедет электрик, да?

Ему незачем знать, что у меня на прикроватном столике лежит книжка под названием «Ремонт дома для чайников».

Том с напряженным лицом кивает:

– Бóльшую часть утра в доме не будет ни воды, ни электричества. Портативные туалеты должны подвезти примерно в течение ближайшего часа, так что какое-то время придется потерпеть. Один мужской и один женский.

– Он тебя балует, Дарси, – басит Алекс. – Представляю себе, какая очередь выстроится к мужскому сортиру после обеда.

Слышится грубый смех.

Том обрывает его:

– Я ко всем подойду и каждому выдам задание на сегодня. Сейчас начинайте распаковываться, но к дому чтобы до семи не приближались. Дарси должна будет сделать для меня кое-какие фотографии. После этого проведем инструктаж.

Ребята начинают тянуться к выходу, попутно оценивая состояние дома: постукивая носами ботинок по плинтусам и пробуя дверные косяки на крепость.

Я ополаскиваю кружку.

– Для чего тебе нужны фотографии?

Том смотрит на меня с высоты своего роста, и я понимаю, что в нем кипит энергия. У него снова начинает звонить телефон, но на этот раз он сбрасывает звонок. Может, он собирается сказать: «Спасибо тебе большое». А может, я просто оптимистичная идиотка.

– Ну и что за балаган ты тут устроила?

Глава 12

Я спасла твою задницу. Не благодари, – говорю я, вытирая кружку.

Он явно не верит своим ушам.

– Меня вовсе не требовалось спасать.

– А мне показалось, что очень даже требовалось. Если бы не старина Дарси, ты до сих пор дрых бы у себя в палатке.

Алекс был прав. Том никогда не бывает в таком настроении.

– Тебе нужно заткнуть этого старпера Колина. Он пытается подорвать твой авторитет.

– И она еще будет рассказывать мне про подрыв моего авторитета. – Том упирает руку в бедро. – Угу. Ты сама-то, по-твоему, что только что сделала?

– Ты начал слегка идти ко дну. Я просто немного подтолкнула тебя кверху. – Я направляюсь в студию, и Том недовольной тенью следует за мной. – Просто я вижу, в чем тебе нужна помощь.

– Мне не послышалось, ты и в самом деле грозилась уволить Колина?

Я аккуратно переступаю через ошалевшую от радости Патти и беру камеру.

– Ему нужно было напомнить, чье имя вышито у него на футболке. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

Он что, не в курсе, что я всегда на его стороне?

– Колин всегда такой. Он нужен мне на объекте.

Телефон у него снова звонит. На этот раз он берет трубку:

– Я перезвоню, ладно? Через минуту. Спасибо.

– Ты ведешь себя как придурок. Пожалуйста, нельзя допустить, чтобы это повлияло на наши отношения. – Я имею в виду ремонт, но голос у меня еле заметно срывается. Я совершенно раздавлена тем, что натворила. – Прости меня. Прости меня, пожалуйста.

– Думаю, уже слишком поздно. Все изменилось. – Он запускает пятерню в волосы. – Я веду себя как придурок, потому что у меня и так стресс, а тут еще и ты постоянно маячишь у меня перед глазами.

– Не обращай на меня внимания.

– На тебя очень трудно не обращать внимания. – Он косится на дом и сводит брови к переносице. – В общем, дела обстоят так. Сегодня у меня первый день карьеры, которой я планирую посвятить всю свою оставшуюся жизнь, а я не могу сосредоточиться.

– Потому что тебе хочется прижать меня к стене и поцеловать. – Я дразню зверя внутри его, который всегда реагирует на меня. Он защищает меня и идет за мной по следу. – И ты с радостью сделал бы это перед всей своей бригадой. Тебе нравится знать, что ключи у тебя в кармане. Это то, к чему ты стремишься всю свою жизнь. И ты хочешь быть единственным, у кого есть ключ ко мне. – Замолкаю и слушаю, как он дышит. – Я права?

– Я не буду на это отвечать.

И тем не менее его тело отвечает. Тома всего передергивает, как будто на него что-то наваливается. На его лице написано такое отчаяние, что меня охватывает раскаяние. Что я с ним сделала? Я так люблю его внутреннего зверя, что не даю ему превратиться обратно в того спокойного и собранного Тома, каким ему необходимо сейчас быть.

Кажется, по моему телу пробегает точно такая же судорога-дрожь. Дарси, возьми себя в руки!

– Что мне фотографировать?

– Все, – отвечает Том хрипло. – Я хочу, чтобы ты сфотографировала все.

Он кладет руку мне на талию и начинает легонько подталкивать вверх по лестнице.

– С какой целью?

– Целей две. Во-первых, нужно держать Джейми в курсе дела, потому что, если мы не будем этого делать, он на всех парах примчится сюда. – Том ставит меня на пороге коридора. – А во-вторых, мне нужны материалы для моего сайта. Для раздела «Было – стало». К счастью, у меня под рукой есть профессиональный фотограф.

Слово «профессиональный» он произносит с легкой ноткой сарказма в голосе, но меня это не задевает. Ведь это я только что крупно проштрафилась.

– Сколько раз за всю мою жизнь ты спасал меня? Даже сосчитать не могу. Так вот, я всегда сделаю для тебя то же самое. Я не буду стоять и молчать в тряпочку, если в моих силах вмешаться и помочь. Это то, что люди делают друг для друга.

– Для меня этого не делает никто. – Он щурится, пытаясь понять.

– Я делаю.

– Как мне донести это до тебя, чтобы ты поняла?

Том подходит ко мне сзади и обхватывает меня руками. Его пальцы скользят между моими, и он поднимает мои руки до тех пор, пока камера не оказывается приблизительно на уровне моих глаз.

– Ты можешь делать свою работу в таком состоянии?

Я навожу видоискатель на коридор, и в это мгновение он дергает нашими сплетенными руками. Я делаю кадр, который, разумеется, никуда не годится.

Пытаюсь вывернуться из кольца его рук, но он придвигается ко мне практически вплотную, и его губы скользят по моей шее сбоку. Те самые губы, которыми он пил кофе из моей кружки, давая понять каждому самцу в помещении, что я занята и посягать на меня не стоит. Та темная лесная чаща, где мы играем, все еще не отпускает его. Он ведет носом вдоль моей шеи, вбирая мой запах. Его щетина слегка царапает мою кожу в ложбинке между шеей и плечом, а в задницу мне крайне интригующе упирается что-то твердое. Я чувствую себя как волчица, которую сейчас медленно и игриво прихватит за загривок ее самец. Может, его зубы даже оставят на моей коже отметины. Когда он наконец делает выдох, который все это время сдерживал, его теплое дыхание щекочет мою кожу в вырезе майки.

– Я очень много чего сделал бы, если бы только мог, – произносит он.

Я отталкиваю его:

– Не вижу никакого смысла мне об этом рассказывать.

Том Валеска – несчастный лжец. Он меня хочет. Просто у него кишка тонка. Мой пульс морзянкой выбивает горячечное: в постель, в постель, в постель. И я разочарована его неверием в меня. Ну да, кому под силу преуспеть, когда под ногами у него путается чокнутая Дарси Барретт. Всю свою жизнь я только и делала, что была помехой. Головной болью.

Я пытаюсь сделать еще один кадр, но он снова дергает мою руку:

– Примерно так я себя и чувствую, когда пытаюсь сделать что-то в твоем присутствии. – Его голос у меня над ухом превращается в низкий рык. – А сейчас мое дело – этот дом и этот ремонт. Не вмешивайся ни во что больше.

– Отойди от меня. – В моем голосе звучит горечь. – Так будет безопаснее, ты не забыл?

– А ты все еще злишься?

Телефон у Тома вновь начинает звонить. Я уже готова зашвырнуть его в жерло действующего вулкана.

– Думаю, ты не совсем поняла, что я имел в виду.

– Ну разумеется, поняла, я же не дура, – огрызаюсь я и изо всех сил сосредоточиваюсь на картинке в видоискателе.

– Я просто был… – Он умолкает так надолго, что я уже решаю, что он вышел, и делаю несколько кадров. – Ошарашен, – заканчивает он. – Я не знал, что ты так про меня думаешь.

– Не был ты ошарашен, ты был травмирован. Я прекрасно слышала, какой у тебя был голос. Все, с этого момента мы ведем себя так, будто между нами ничего нет и не было. Делаем ремонт, продаем дом, а там увидимся на Рождество. Может быть. В Корее как раз примерно в это время проходит один фестиваль, на котором я всегда хотела побывать.

– Можешь сказать, зачем ты это сделала? – (До меня доносится скрип половиц под его ногами.) – От одиночества? Со злости? Потому что хотела за что-то мне отомстить?

До него так и не дошло, что я хочу его просто ради его самого, хочу сильнее, чем воду или еду.

– Ни хрена я тебе не скажу! – отвечаю я, потому что знаю: такой ответ больше всего его взбесит. – Хотя, может, как-нибудь и скажу – когда нам будет лет по восемьдесят.

Я щелкаю камерой и смотрю, что получилось. С реальностью трудно спорить, и она передо мной. Эта комната, как и мои потенциальные отношения с Томом, представляет собой вовсе не ту идиллическую картинку, которая все это время была у меня в голове. Дом перестал быть красивым, а Том стал для меня недосягаемым. Я осталась у разбитого корыта.

Телефон у него снова звонит.

– Мне нужно ответить.

Он идет к выходу, но я останавливаю его.

– То, что ты сделал тогда в кухне… – Я щелкаю еще пару кадров. – С моим кофе. Не смей так больше делать!

– А что я сделал?

Он вскидывает глаза от пиликающего телефона и замирает с уже занесенным над экранчиком пальцем. Брови его недоуменно сведены к переносице. Он действительно не помнит.

– Ты забрал у меня чашку и сделал из нее большой глоток. Теперь твои ребята считают, что мы… – Я не могу заставить себя закончить фразу.

У Тома хватает совести изобразить на лице смущение.

– Наверное, не все кувалды созданы равными. – Он отвечает на звонок. – Том Валеска.

Надо идти и делать свою работу, пока не ушел этот свет оттенка клубничного мороженого.

Я спускаюсь к пруду и подношу камеру к глазам. Я, наверное, год не занималась уличной съемкой, и то, что руки у меня трясутся, тоже делу не помогает. Да что ж это такое?

– Не знаю, что снимать, – произношу я в воздух, ни к кому в отдельности не обращаясь.

Теперь, очутившись в одиночестве, я начинаю испытывать давящее чувство в груди. Снимать этот дом… На меня наваливается безжалостная реальность. Это будут фотографии того, чего мне в самом скором времени предстоит лишиться.

– Снимай все подряд, – подает голос какой-то парень, занятый установкой раскладного металлического верстака. Крякнув, он взгромождает на него циркулярную пилу. – Потому что здесь все изменится.

– Попробуй сделать хотя бы один кадр, – шепотом уговариваю я себя и обхожу дом по кругу.

Первое нажатие на кнопку дается мне сложнее всего. Я практически не смотрю в объектив.

Принимаюсь за съемку, механически отщелкивая кадр за кадром, как снимала бы любой другой объект недвижимости, но вскоре уже расслабляюсь настолько, что начинаю обращать внимание на мелкие детали. Сугубо для себя самой, чтобы сохранить их в памяти навсегда. Прислоняюсь к изгороди и фотографирую погнутый флюгер в виде мчащейся галопом лошади. Не помню даже, когда он вращался в последний раз.

Это не то, чего хотел от меня Том, но я фотографирую мох и плющ, карабкающийся по стене сбоку, и клонящиеся к земле ветки жимолости, осыпающие все вокруг желтой пыльцой. Я фотографирую этот дом, как невесту. Как бы мне ни хотелось, чтобы он навечно остался стоять в застывшей картинке из сказки посреди розового куста, я понимаю, что пришло время с ним расстаться. Если бы не сознание того, что я передаю его в руки Тома, не знаю, что бы я делала.

Время уже поджимает, поэтому я иду внутрь и принимаюсь щелкать все подряд. Снимаю обои, потом приближаю изображение и снимаю вновь, на этот раз уже крупным планом, один цветок в украшающем их узоре из азалий. Наверное, я выгляжу как ненормальная, но я фотографирую и кафельную плитку, которую Лоретта заменила в ванной, – одинокий новенький квадратик цвета лососины посреди моря растрескавшихся кремовых cтаричков.

Я спешу уложиться в отведенное мне время, и ребята расступаются передо мной, уважительно умолкая, когда я отхожу подальше, чтобы сделать портрет камина. Я не позволю ни одному листу наждачки коснуться этой каминной полки.

Ну почему я не сделала этого раньше? Почему не позаботилась о том, чтобы не спеша запечатлеть и заархивировать свою память об этом доме? Я совершенно забыла, что владею ремеслом, которое можно использовать не только для зарабатывания денег, но и для чего-то еще.

Снаружи слышится грохот, как будто в этот оазис застывшего прошлого пытается грубо вломиться внешний мир.

На съемку у меня по ощущениям уходит минут двадцать с хвостиком, и я чувствую себя слегка обессиленной. Нужно поскорее перекинуть фотографии на мой компьютер. Смотрю на часы. Я настолько погрузилась в процесс съемки, что не заметила, как прошел целый час. Наснимала две с лишним сотни фотографий. Когда успела?

Я ошеломленно поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Томом. Что-то мне подсказывает: никакого вебсайта у него нет.

Он не улыбается, но я вижу, что он доволен мной. Может, не все еще потеряно?

– Молодчина, Дарси! А теперь надевай перчатки и принимайся за работу.

Я валюсь с ног от усталости, а ведь еще только среда. Как выдержать три месяца такой жизни? Три месяца постоянных окриков «С дороги!», спотыканий о провода, оседающей на все строительной пыли. Вдобавок вчера вечером я выходила на смену в бар, а еще только что закончила съемку для Трули. Кажется, сегодня я пойду спать в шесть вечера.

Просматриваю фотографии обтянутых трусами задниц, когда мне звонит Джейми. В кои-то веки я отвечаю на телефонный звонок с выскакивающим из груди сердцем. Он наверняка при смерти. Что еще могло сподвигнуть его позвонить мне после такого долгого молчания?

– Что случилось? – светским тоном осведомляюсь я.

– Королева голосовой почты Дарси впервые в жизни берет трубку сама. Вот что случилось.

Даже когда мой телефон не плавает в унитазе, я не слишком люблю отвечать на звонки. Большинство людей любят свои телефоны, как родных детей. Я же с большим удовольствием оставила бы свой на ступенях церкви.

– Все когда-то случается в первый раз.

Джейми какое-то время соображает, как разговаривать со мной дальше.

– Я кое-что знаю.

– Это, наверное, необыкновенное ощущение, – отвечаю я, продолжая прокручивать фотографии, которые только что отсняла. – На твоем месте я бы сообщила об этом твоему работодателю. Он будет вне себя от счастья, что приобрел такого ценного сотрудника. – Я ухмыляюсь, слыша в трубке оглушительный вздох.

– Как продвигается ремонт?

Похоже, он перепутал меня со своими подчиненными.

– Кажется, ты сейчас чувствуешь себя, как я в детстве, когда смотрела, как вы с Томом стригли соседские газоны и гребли деньги лопатой.

– Мы трудились в поте лица! Вкалывали под палящим солнцем, как мулы. Радуйся, что могла на законных основаниях отсиживаться под кондиционером.

– Я хотела делать то, что делали вы, но вынуждена была смотреть на вас из окна. Прямо как ты сейчас. – Не особенно надеюсь, что он поймет, о чем я и почему мне кажется настолько важным довести дело до конца. – С ремонтом все идет по плану. Мы с Томом держим руку на пульсе.

– Я знаю, что ты в курсе. Про Тома и Меган.

– А-а, ты об этом. Ну разумеется. – Я щелкаю мышью на файле и перетаскиваю его. – Мы же приятели. У него нет от меня секретов.

Это небольшое преувеличение. Я только и делаю, что все порчу.

– Да конечно, – с нескрываемым сарказмом тянет Джейми. – А теперь послушай меня. Оставь его в покое.

– Что ты такое…

– Свои сказки ты можешь рассказывать кому-нибудь другому. Когда он находится в одном с тобой помещении, у тебя разве что слюна не капает. Много лет причем, и это до боли всем очевидно. Поэтому он не хотел ничего тебе говорить. – Джейми подтверждает, что то, на что я начала было надеяться, на самом деле было жалким заблуждением с моей стороны. – Ты его позоришь. Он никогда не ответит тебе взаимностью.

Только Джейми способен произнести слово «взаимность» с таким выражением, как будто держит коровью лепешку щипцами для салата.

– Ну, насчет слюны ты слегка преувеличил, но да, согласна, мужик он роскошный. А я люблю все роскошное. Я все-таки фотограф. – Ненавижу себя за этот небрежный тон. Сводить Тома к лицу и телу кажется мне недостойным. – А ты разве не западаешь на красивых женщин?

– Я западаю на женщин из своей лиги, – с нажимом произносит Джейми, – а не на друзей детства. – Он издает негромкий смешок. – У меня просто в голове не укладывается, что нам приходится вести этот разговор. Ты и он? Да никогда в жизни! – (Пауза.) – Значит, ты решила, что ты опять фотограф?

Эту тему я поддерживать не собираюсь.

– Он сказал мне, что между ними все кончено. И выглядел при этом на удивление спокойным.

– Он совершенно раздавлен. Ты это знала?

К горлу подкатывает тошнота. Я тогда начала крушить все вокруг, толком даже не дослушав Тома.

– Он пытается найти время, чтобы увидеться с ней и поговорить, потому что хочет вернуть ее, – продолжает Джейми. – Но ты об этом не узнаешь, потому что ты ему не друг и ни о ком, кроме себя, любимой, думать не в состоянии.

– Ты как-то до странности собственнически относишься к другу детства. Ты, случайно, ничего не хочешь мне рассказать?

Вообще-то, у меня, грешным делом, уже пару раз закрадывалась такая мысль.

Джейми на эту подначку не ведется:

– Этот парень раз уже, наверное, тысячу приходил мне на помощь. Теперь настал мой черед. Я хочу, чтобы у него было то будущее, которого он заслуживает.

– Тебе надо идти в мотивационные ораторы, Джейми. Я прониклась. Он уже организовал свой бизнес. Воплотил свою мечту. Он всего достиг.

– Это всего лишь первый этап. Тому нужно нечто большее. Дом, уютное гнездышко, свадьба. Возить своих тройняшек в Диснейленд и все такое прочее. Ты что, никогда не замечала, с какой одержимостью он все улаживает и разруливает? Мы все не молодеем. Дарси, он прирожденный муж и отец.

Черт побери! Терпеть не могу, когда мой брат прав. Я ничего не говорю.

Джейми чувствует, что его слова достигли цели, и следующую горькую пилюлю преподносит мне в обертке невыносимой доброты в голосе.

– Это то, чего он хочет. Быть отцом, которого у него самого никогда не было. Он хочет жену и чтобы его матери не приходилось больше горбатиться на уборках. Вот что ему нужно. А вовсе не одноразовый секс с королевой одноразового секса.

– А может, я тоже… – Я не договариваю.

Никогда не думала об этом раньше. Подобные вещи – для девушек вроде Меган.

– Не с ним. Меган не вернула ему кольцо. Он не хочет забирать его. Сложи два и два.

Мне хочется блевать.

– Ладно, хватит, я все поняла.

– Если ты опять заморочишь ему голову своими придурями и охмуришь его только ради того, чтобы потом сбежать, как когда нам было по восемнадцать, я никогда в жизни больше не буду с тобой разговаривать.

Наверное, я не должна удивляться, что Джейми об этом известно. И тем не менее я удивлена.

– Там все было сложно.

– Там все было проще простого, но ты все пустила псу под хвост. Как то предложение относительно дома. Одну минутку, – бросает Джейми в сторону, видимо кому-то у себя в офисе, потом продолжает, обращаясь уже ко мне: – У меня есть кому за тобой приглядеть.

– Колин!

Это имя вырывается у меня изо рта как ругательство.

– Может, и да. А может, и нет.

– Докажи.

– Ты вчера уронила пневматический молоток и разбила его. Ладно, мне надо идти. Забавно, обычно ты это говоришь.

Он дает отбой, и я обхватываю голову руками.

Ну разумеется, Том возвращается к Меган. Почему бы ему к ней не вернуться? У него налаженная жизнь, которую он скрупулезно выстраивал по кирпичику в течение восьми лет. Все, что ему нужно, – это вернуться к ней, зажечь свет и привинтить номер к почтовому ящику.

Минуту спустя моя дверь приоткрывается, и я слышу звяканье именного жетона на ошейнике Патти. Впервые за всю свою жизнь мне хочется, чтобы Том развернулся и ушел обратно.

– Ну, что я сделала не так на этот раз?

Я прекрасно знаю, что я сделала. Я все испортила.

Том с усталым стоном грузно опускается в компьютерное кресло у меня за спиной.

– С чего ты взяла, что ты где-то накосячила?

– Ты разговариваешь со мной исключительно в таких случаях.

Я провожу ладонями по лицу. Не стоит вести себя как свинья. В его сгорбленных плечах нет ни капли враждебности. У него такой усталый вид, что у меня щемит сердце. Я не успела убрать белый задник, и по моей кровати разбросаны халаты и образцы «Ё-белья». Может, у нас получится в десятый раз начать все сначала. Хотя бы попробуем.

– Я только что имела разговор с моим дражайшим братцем.

– Чего он хотел?

– Пригрозить мне, чтобы вела себя хорошо, и напомнить о моих провалах.

Это чистая правда.

– Зря он так с тобой. – Том смотрит на меня с сочувствием, которого я не заслуживаю. – Ладно, продолжай отправлять ему фотографии процесса, и тогда мы можем не опасаться, что он нагрянет с визитом. – Том легонько поворачивается в кресле из стороны в сторону. – Те, что ты сняла в первый день, вышли нереально прекрасными. Ты же знаешь об этом, да? Рад снова все это видеть.

Он кивает в сторону задника, установленного у свободного участка стены рядом с дверью.

– В наше время у каждого первого есть камера в телефоне. Фотограф – уходящая профессия.

Я не успела загнать внутрь эмоции, которые всколыхнул во мне Джейми. Том пришел ко мне с белым флагом, следует выжать из этого максимум. Но найти баланс между этими двумя крайностями в наших отношениях совсем не просто. Надо, наверное, быть благодарной за возможность спокойного цивилизованного общения, но я-то знаю, чего хочу.

Я жажду его желания, как наркоман дозу.

Нужно найти какую-нибудь нейтральную тему для разговора.

– Как поживает твоя мама?

– Она меня уже просто извела. – Том издает протяжный вздох. – Вернее, не она, а ее квартирный хозяин. Если тебе непременно нужно кого-нибудь отдубасить, могу предложить отличную кандидатуру.

Мать Тома, Фиона, милая, но несколько не приспособленная к жизни женщина, кажется, постоянно пребывает в каком-то нескончаемом кризисе. Она – как перманентно кипящая на плите кастрюлька, и стоит только Тому отвлечься, как срабатывает детектор дыма. Я и рада бы сказать, что это недавняя проблема, но правда заключается в том, что он пытается заботиться о ней всю свою жизнь. Я иногда задаюсь вопросом, каким был отец Тома. Я никогда его не видела, да и сам Том, думаю, тоже навряд ли. Наверное, он был высокий и красивый. И очевидно, полное дерьмо.

– А она не может просто переехать куда-нибудь в другое место? – спрашиваю я.

– В прошлом году она подобрала беременную кошку и потом не захотела никому отдавать котят. Они все бело-черные. Понятия не имею, как она их различает. – Он трет ладонями глаза. – Ее квартирный хозяин сказал мне, что одну кошку в квартире она держать может. Она пока еще не сообщала ему, что вместо одной их теперь шесть. У нее какие-то проблемы с горячей водой, а он не берет трубку, когда я звоню, и не перезванивает.

– Купи шесть кошек и получи седьмую в подарок? – киваю я на Дианино лежбище.

– Даже не думай. Следующий дом, в который я ее перевезу, станет последним. Сколько можно уже дергать мать с места на место. Все, не могу больше. Я обещал ей свое гнездышко.

Кажется, за одно мгновение Том стареет сразу на добрый десяток лет.

Они что, доконать меня оба решили с этим гнездышком?

– Так ты на это копишь деньги?

– Ребята все время спрашивают, куда ты запропастилась, – продолжает Том, словно бы и не слышал моего вопроса. – Ну, главным образом Алекс. Твой верный песик не знает, куда себя деть.

Том впивается в меня взглядом, наблюдая за моей реакцией.

Каждый атом моего тела понимает, что он надеется увидеть безразличие.

Я пожимаю плечами и утыкаюсь обратно в свой компьютер:

– Маленькому поганцу стало одиноко без моих побудительных пенделей, да?

– Он сказал, что, когда ты поблизости, дела идут веселее. Если ты продолжишь и дальше прислоняться к нему, он может неправильно тебя понять. Он же не в курсе, что ты собой представляешь.

– Ни к кому я не прислоняюсь, – возражаю я, потом вспоминаю свое плечо, упирающееся во что-то теплое: мы с Алексом, прислонившись друг к другу, наблюдаем за работой экскаватора. – А, нет, все-таки было дело.

– Он тебя боготворит. – В голосе Тома, когда он бросает взгляд на дом, слышится ласковая насмешка. – Ни дать ни взять я в его возрасте.

– В смысле боготворения меня? – Я неумышленно нарушаю прямой приказ Джейми и спешу немедленно исправить промашку. – Нет, это, конечно, очень мило, но лучше бы меня боготворил этот старый ублюдок Колин. Хочу, чтобы к концу всей этой эпопеи он целовал мои ботинки.

– Мне уже пора ревновать? – Том отвечает на телефонный звонок. – Слушаю. Да, привозите. До четырех.

Он вешает трубку. В последнее время все наши разговоры проходят примерно по одному сценарию. Этот чертов телефон только и делает, что звонит. Не представляю, как Том все это выносит.

– Ну, тут уж я тебе не советчик.

– Да, совсем забыл, я же пришел устроить тебе втык. Кто это были такие? – Том имеет в виду девушек, которые ушли двадцать минут назад. – На стройплощадке не должно быть посторонних.

– Это модели. – Я щелкаю мышью, просматривая фотографии на мониторе. – Я делала съемку для Трули. Смешно, Том. Когда мы с тобой в последний раз толком разговаривали, у меня сложилось впечатление, что ты хочешь, чтобы я не маячила у тебя перед глазами. А теперь сам пришел.

– Это мой объект, а ты устраиваешь на нем фотосессии. – Том наклоняется вбок, чтобы заглянуть в компьютер. Мистер Само Совершенство с поджатыми губами. – Надо было предупредить меня заранее. Посторонние люди на стройплощадке – это нарушение техники безопасности. Если бы с ними произошел несчастный случай…

– Ясно, я опять проштрафилась. Не бухти, а то не получишь подарок.

– Подарок?

Слышу, как скрипит у меня за спиной его компьютерное кресло.

– А ты его заслуживаешь?

Я тяну время, поскольку не уверена, как он примет эту маленькую оливковую ветвь. Мне весьма недвусмысленно дали понять, что моя помощь ему не нужна.

– Мне пришлось вытаскивать дохлую крысу из дырки в стене на кухне. Так что я его еще как заслуживаю.

– Пусть Алекс занимается дохлыми крысами. Ты теперь босс. – Я с напускной небрежностью продолжаю кликать по фотографиям. – Ты сидишь на своем подарке. Я устроила тебе рабочее место. Я обратила внимание, что тебе стало сложнее работать в доме.

С моей стороны это способ извиниться за то, что оставила след от кружки с кофе на важном отчете для строительной инспекции.

– А вон тот ящик из-под яблок внизу – для Патти.

Том поворачивается в кресле и снова смотрит на свое рабочее место. Это всего лишь старый кухонный стол, на который я водрузила настольную лампу и стаканчик с ручками, но он с наслаждением проводит по столешнице ладонью.

– Я уже подумывал начать работать из машины. – Он щелкает выключателем лампы. – Спасибо, Дарси.

– Я вовсе не пытаюсь заманить тебя сюда с гнусными целями, – ляпаю я зачем-то.

Какая муха меня укусила? Поворачиваюсь на своей крутящейся табуретке, и вид мой, наверное, при желании можно счесть зловещим.

Том пропускает мою оговорку мимо ушей.

– О, заманить меня у тебя получилось как нельзя лучше. – Он поднимается и уходит, потом появляется вновь с ноутбуком и пухлой папкой; за ним, точно мотыльки, летят визитки. – Не клюнуть на рабочее место я не мог.

Он снова уходит, но на этот раз возвращается с охапкой образцов: кафель, ковролин, ламинат. Патти запрыгивает в свое новое гнездышко и оттуда внимательно наблюдает за Томом. Ее большие голубые глаза, как обычно, светятся обожанием.

Очень тебя понимаю, Патти. Я могла бы сидеть тут и часами наблюдать за тем, как он, с серьезным видом склонив голову набок, перебирает кафельные плитки. Он всегда был такой: мальчик-аккуратист с прямой спиной и идеальным порядком на письменном столе.

К черту прошлое! Включаем ускоренную перемотку.

Я могла бы вечно сидеть тут и наблюдать за этим роскошным мужчиной, за игрой света в его волосах и за этими большими бережными руками. Рыжий электрический свет плещется в его карих глазах, превращая их в растопленный мед. Не ощущая свинцово-серой тяжести моего взгляда, он ровно и без усилий дышит, раскладывая свои бумаги в три стопки.

Потом носком ботинка нащупывает старую корзину для мусора и улыбается своим мыслям.

– Ты обо всем подумала, Дарси Барретт, – говорит он, не поднимая глаз.

До меня доходит, что все это время он прекрасно знал, что я поедаю его взглядом, ослепленная окружающим его сиянием. Думаю, он чувствовал на себе этот взгляд бóльшую часть своей жизни. Я до безумия ему благодарна за то, как старательно он делает вид, что того мимолетного помешательства в кухне никогда не было.

Я не потеряю его. Если я смогу взять себя в руки и удержаться в рамках, мы сможем выйти из этих трех месяцев друзьями и расстаться, пожав друг другу руки.

Если только у меня хватит сил держать свой язык за зубами и не говорить вещей вроде «Войди в меня».

– Это очень кстати. Я смогу навести порядок в своих делах.

И тут, разумеется, его телефон начинает звонить и он хватает ручку.

Я смотрю, как он что-то записывает, глядя на дом и задумчиво покусывая губу, и думаю, как сильно ему необходимо войти в меня. И не только в мое тело. Мне нужно нечто большее. Мне нужно, чтобы он пробрался в мою голову. Думаю, именно это я тогда имела в виду.

Расстегни меня, заберись внутрь и не выходи оттуда.

Когда он вешает трубку и бросает взгляд в мою сторону, я делаю вид, будто разглядываю дом.

– Да что ж такое, никак не дадут сосредоточиться.

– Двенадцать недель – ужасно короткий срок, – извиняющимся тоном говорит Том. Потом обводит взглядом мою комнатушку и улыбается. – Теперь я не так переживаю из-за того, что тебе приходится здесь жить. У тебя тут очень уютно.

Он устремляет взгляд в конец узкого длинного помещения. Кровать занимает всего лишь четверть всей площади, но впечатление почему-то создается такое, будто она везде.

Я утыкаюсь обратно в свой ноутбук:

– Мне тут тепло, светло и мухи не кусают. Прости, но у Трули встреча с консультантом по развитию бренда, и ей нужен каталог, чтобы им показать. Она с минуты на минуту появится здесь с вопросом: «Ну как, готово?» Так что брысь отсюда.

– Сто лет ее не видел. Как она?

– Абсолютно восхитительна, как обычно. – Я прокручиваю вниз изображение на экране и пытаюсь подавить панику при виде времени на часах. – Она переоценивает мои умения в графическом дизайне.

– Это важная для нее встреча, да? Значит, это и есть то самое «Ё-Бельё». – Он легкой походкой подходит к моей рабочей скамье и начинает смеяться. – Кто вообще носит трусы с надписью «Скотина» во всю задницу?

– Я ношу, каждый божий день, – немедленно ощетиниваюсь я. – Это лучшее белье в мире!

– Ну все, теперь я каждый божий день буду гадать, что сегодня написано на твоих трусах.

– Если ты узнаешь, то этого не переживешь.

Очень трудно делать вид, что ничего не происходит, когда он стоит вплотную к скамье, возможно глядя сзади на мою шею. Я всей кожей чувствую тепло, исходящее от его тела, и краешком глаза замечаю, как ткань футболки облегает его мускулистый живот, точно сахарная глазурь.

А потом он поднимает руку и проводит пальцами по моей шее.

Глава 13

– Ты что, все это делаешь бесплатно? – Том касается моего плеча и поправляет съехавшую лямку майки, но она немедленно сползает обратно, и я чувствую на коже его сокрушенный вздох. – Ну ты хотя бы дальше не ползи, – говорит он моей майке с раздражением.

– Мне платят трусами и сладостями. При нынешнем состоянии экономики без бартера не обойтись. Джейми прочитал бы мне целую лекцию, что надо ценить свой труд. Но кому какое дело. Если я таким образом могу ей помочь, я ей помогаю.

– Ты настоящий друг, – произносит Том с таким восхищением, что я с изумлением смотрю на него. – Дарси, ты такая великодушная.

– Да, я такая.

Я вновь утыкаюсь в экран ноутбука. Это уже слишком. Он тащит меня к себе зубами и когтями, а потом ждет, что я буду испытывать к нему сестринские чувства. Да, я психопатка, которая громит кухни, но я, по крайней мере, это знаю, и я последовательна.

Беда Тома в том, что он сам не знает, кто он. Было бы очень интересно задать ему вопрос: «Ты кто такой вообще?» – потому что я уверена: ответ не имел бы никакого отношения к действительности.

– Я хочу, чтобы ты знала: когда я собирался ремонтировать дом под началом Альдо, я планировал сделать это бесплатно. – Краем глаза я замечаю, как он сплетает и выгибает пальцы своих больших рук. – Брать эти пять процентов мне казалось совершенно неправильным.

– Ты стоишь каждого пенни, – говорю я ему, в точности как моя мама когда-то. – Не парься ты так, Тигр, – для надежности добавляю я прозвище, которое ему дал папа.

Но напоминание о моих родителях не срабатывает. Вопреки моим ожиданиям, он не шарахается от меня.

– Тебе разве не надо возвращаться к работе?

– У меня нет ни малейшего желания туда возвращаться, – признается он шутливым тоном. – Алекс прав. Там, где ты, всегда намного веселее.

– Ну еще бы, – говорю я, поскольку на экране моего монитора красуется задница.

Но когда я отрываюсь от экрана монитора, то вижу, что он смотрит на меня с выражением необычайной мягкости.

– В последнее время тебе от меня доставалось. Прости. – Он привычным движением сбрасывает входящий звонок. – Прости меня за все. Думаешь, у нас все еще может быть хорошо?

Телефон у него снова начинает звонить. Я нужна ему. Я знаю это.

– Тебе достаточно только попросить.

Он явно не понимает, что я имею в виду. Вместо этого его взгляд перемещается на мои губы. Пульс у меня подскакивает, и я торопливо поясняю:

– Попросить меня помочь тебе.

– Но чем ты можешь помочь?

Теперь он смотрит мне в глаза, и внутри меня начинают бегать теплые мурашки. Комната словно уменьшается в размерах. Стены и воздух вокруг нас сжимаются, точно термоусадочная пленка, припаивая нас друг к другу, и я не успеваю себя остановить. Кладу ладонь на его локоть, просто ради того, чтобы почувствовать, какова на ощупь его кожа.

– Всем, что будет в моих силах. – Я сжимаю пальцы и чувствую, как его мышцы сокращаются в ответ, а кадык судорожно дергается. – Я наизнанку вывернусь ради тебя.

Он обхватывает мою руку своими ладонями. Ему явно необходимо сказать мне что-то важное.

– Да, я знаю. Но для меня очень важно все сделать самостоятельно.

В голове у меня эхом звучат слова Колина, и я вновь внутренне взвиваюсь.

– Ты никогда больше не будешь вынужден справляться с чем-то самостоятельно. Я тут. Я рядом с тобой.

Он смотрит на мое лицо, и в глазах его начинает брезжить какое-то новое понимание.

– Да. Ты рядом.

Тут он косится на мой рабочий стол, и его взгляд выхватывает в куче барахла одну вещь. Ту самую, которую, я очень надеялась, он не заметит.

– Анкета на паспорт?

Он выпускает мои руки.

– Я признаю поражение. Видимо, его все-таки забрал Джейми. Но это просто бред какой-то. Я помню, что держала его в руках уже после того, как он уехал. Мне нужно было взглянуть на срок действия. Может, Винс продал его на черном рынке?

Я старательно смеюсь, чтобы у Тома не возникло сомнений в том, что это шутка.

Но ему не очень смешно.

– Когда дом будет продан, ты получишь кучу денег. Зачем тебе возвращаться?

Дверь приоткрывается, и показывается Трули:

– Ну как, готово? Какой-то старик в доме только что наорал на меня.

Она замечает, что мы стоим почти вплотную друг к другу, и стушевывается.

– Привет. – Том улыбается ей, и от этой улыбки мне хочется разорвать чертову анкету в клочья и спустить в унитаз. – Колин прав. Посторонним сюда вход теперь воспрещен.

Трули окидывает его откровенно одобрительным взглядом, и я не могу ее винить. Он великолепен, от макушки до подошв своих строительных ботинок. Большое сияющее мускулистое чудо. Молчание затягивается, и он недоуменно хмурит брови. Видимо, давно не смотрелся в зеркало.

Трули приходит в себя:

– Ничего себе, какой ты стал! Такой мускулистый! Вы с Дарс зарыли топор войны?

– Я как раз именно этим и был занят, – отзывается Том.

Телефон у него продолжает надрываться, и он смотрит на него с выражением усталой обреченности. Я по опыту знаю, что стоит голосовым сообщениям только начать накапливаться, как попытки разгрести их превращаются в уборку снега во время метели.

Он запихивает мобильник обратно в карман и сосредоточивается на Трули:

– Ну, как дела?

Они нерешительно обнимаются. На лице Трули, выглядывающем поверх его внушительного бицепса, отражается неподдельное удовольствие. Она бросает на меня многозначительный взгляд из-под преувеличенно поднятых бровей.

– Ну, считай не зря ездила, – с горечью в голосе замечаю я. – Не то чтобы я ревновала, но обычно ни от кого тут ничего такого не дождешься.

Сгорбившись за ноутбуком, точно горгулья, я принимаюсь обрабатывать фотографии. После того раза, когда Том обнимал меня на кухне всем телом, я стала колючей и холодной.

– Ну-ну, – воркует Трули и, подойдя ко мне, сзади обнимает за плечи.

Я мгновенно оказываюсь в раю. Вот бы еще они оба меня обняли!

– Том, ты же знаешь, что наша Дарс за человек. Она как тамагочи.

– Ну да. Я компьютерная зверюшка. Все правильно. – Я отклоняюсь назад и, уткнувшись в Трули затылком, закрываю глаза.

Она прижимается своим виском к моему, и в это мгновение у меня становится тепло на душе.

– Я отлично знаю, что она за человек. – Том вновь прислоняется к моему рабочему столу.

– Она никогда в жизни не признается, как сильно ей нужны объятия, – говорит Трули, обнимая меня крепче, – без них она начинает умирать. – Она отпускает меня, поцеловав в щеку. – Ну и еще без сладостей. Она живет на всех цветах сахара.

Она принимается выкладывать передо мной пакетики с конфетами.

– Такое впечатление, – я хватаю ближайший ко мне пакет и зубами надрываю его, – что ты с какой-то целью пытаешься ко мне подлизаться.

– Она ведет себя как дикая зверюшка, правда? – Том улыбается Трули.

– Можешь взять это себе, – Трули протягивает ему пакет, – если скажешь, что успокоил ее. Я ведь вижу, как она старается изо всех сил, чтобы ты остался доволен.

Это весьма тактичный способ сказать: «Дарси беспрерывно жалуется мне по поводу каждой мозоли и каждого промаха».

Моя табуретка поворачивается, меня поднимают на ноги, и Том медленно и осторожно прижимает меня к груди.

– Я бросаю себя к ее ногам. Каждую минуту каждого дня. Просто она этого не замечает.

Его ладонь накрывает мой затылок, и для меня перестает существовать все вокруг, кроме его мышц и запаха его футболки. Этого сладко-воскового запаха именинных свечей, и загаданных желаний, и… Ох, как же больно мне будет, когда он меня выпустит! Довольствуйся тем, что у тебя есть, Дарси Барретт. Тебе еще повезло, что он вообще не перестал с тобой разговаривать.

Том прижимает меня к груди, пока мне не становится нечем дышать, потом возвращает обратно на мою крутящуюся табуреточку. Мне совершенно необходимо испытать все то же самое еще раз, только еще дольше и медленней. Может, месяц вот этого вот. Надо что-то сказать, но я не в состоянии. Трули молча протягивает Тому обещанные конфеты, потом смотрит на меня, и выражение моего лица явно ее забавляет.

Том берет ножницы из стаканчика на своем новом рабочем месте и аккуратно надрезает пакет. Цивилизованный человек, не то что я.

– Ну, как идет бизнес? Можно ли на белье что-нибудь заработать?

Он высыпает на ладонь горсточку конфет; хорошенькие, глянцевые, розовые, они так и манят. При мысли о вкусе, наполняющем сейчас его рот, у меня начинают течь слюнки.

С улицы слышится крик: кто-то из ребят зовет Тома. Бедным овечкам нужен их пастух.

– Да, как ни странно. У меня уйма заказов. – Трули принимается рыться в своей сумке. – Вообще-то, я привезла Дарси подарок. Вот, посмотри.

Она протягивает Тому трусики – те самые, полосатые, из ее последней партии. Он аккуратно берет их пальцами за края резинки, и в его огромных ручищах они немедленно начинают казаться крошечными. Однако же я прекрасно знаю, что, когда натяну их на себя, они окажутся мне практически до подмышек.

Трули ухмыляется:

– Я знаю, что это почти комплимент, что идет вразрез с уставом моей компании, и все-таки…

– Так, дайте-ка посмотреть. О, какая прелесть! – Том обнаруживает крохотный якорек.

Мои трусики в его руках. Он переворачивает их, и нашим глазам открывается надпись «Отнюдь не» поверх «Плесень водоплавающая».

Я наконец вновь обретаю дар речи:

– Вообще-то, я она и есть. Спасибо тебе. Еще одна-единственная в своем роде вещь.

Прячу трусы в верхний ящик комода, к остальным моим трусам, заработанным честным трудом.

Том задумчиво покусывает губу и рассматривает кучу бранных слов, мелькающих на экране по мере того, как я мышью прокручиваю фотографии.

– М-да, я, честно говоря, ожидал бы от тебя более… жизнерадостной коллекции.

Трули понимает его с полуслова.

– О, ты имеешь в виду что-нибудь откровенное, фиолетовенькое, в стразиках и кружавчиках, с надписями вроде «БОГИНЯ»? Но тогда я совершенно не попала бы в свою целевую аудиторию. А это суровые девушки вроде Дарси, которым не нужны декоративные трусы.

Ее телефон начинает звонить, и она некоторое время смотрит на него, потом прячет в карман. Я чувствую исходящее от нее раздражение и внутренний конфликт.

– Ну почему все твердят, что я должна шить гламурные трусы?

– Наверное, потому, что ты ужасно милая, – произносит Том совершенно будничным тоном, и Трули заливается краской до самого скелета.

А я едва не зеленею от зависти. Уж какой-какой, а ужасно милой меня не назовет никто и никогда. Ну как этим двоим это так легко удается?

– Я не заслуживаю конфет, – говорит Том, отправляя в рот остаток пакетика. – В последнее время я веду себя как самая настоящая свинья. Если я чего и заслуживаю, так это ругательства на заднице.

– Ты что, ясновидящий? – Трули хлопает глазами. – Это как раз то, с чем я пришла на поклон к Дарси. Консультант по развитию хочет, чтобы в каталоге была хотя бы одна мужская модель.

– Мужики не носят трусы со всякой чепухой, – фыркаю я.

– Ну, я же только что сказал, что надел бы что-то такое.

Том аккуратно складывает пустой пакетик из-под конфет.

Трули кивает, радуясь его поддержке:

– Я тоже думаю, что на них может быть спрос. Я уже довольно давно работаю над мужской моделью, так что один образец у меня есть. Это будет первая мужская модель в истории. Дарси, ты же знаешь, о чем я тебя хочу попросить?

Она подходит ко мне, на ходу открывая еще один пакетик с конфетами. Я раскрываю рот, как голодный птенец, и она закидывает несколько жевательных мармеладок в виде ананасов прямо мне в клювик.

– Не заставляй меня делать это, – хнычу я с полным ртом сладости. – Пожалуйста!

– А в чем загвоздка? – Том подходит к двери. – Да, одну минуту! – кричит он в направлении дома.

Миллион вещей требуют его внимания, а он торчит тут с нами.

– От тебя слишком много шума. – (Незачем ему тратить на меня свое время.) – Иди займись делами.

– Она терпеть не может отсматривать мужчин-моделей, – поясняет Трули. – Еще не было ни разу, чтобы ее не завалили фотографиями членов в ответ на объявление о том, что требуется мужчина-модель.

– Истинная правда, – киваю я. – Шлют один член за другим.

Я смотрю на свой ноутбук, на часы, потом на ее лицо. Скрещенные на груди руки Тома я старательно игнорирую.

– Запас времени у меня есть?

– Нету, – извиняющимся тоном отвечает Трули.

– Может, снять в плоской выкладке? – спрашиваю я, но тут же, даже не дожидаясь ответа, качаю головой. – Нет, рядом с кадрами на моделях это будет смотреться отстойно. Ладно, не переживай, я что-нибудь придумаю.

– Ты точно не переутомляешься? – И снова пальцы Тома касаются моего плеча, и снова непослушная лямка майки съезжает вниз. – Кажется, ты в последнее время спишь даже меньше, чем я.

– Вот если бы у тебя прямо под рукой был кто-то, кого можно было бы попросить поработать моделью, – медленно и задумчиво тянет Трули, потом поворачивается и смотрит на Тома. – Кто-то близкий. Кто-то в хорошей физической форме, который носит размер XL. – Она устремляет прищуренный взгляд в район его пояса.

Том ни за что в жизни не подписался бы на такую глупость.

– Он слишком занят, – торопливо заявляю я, чтобы не ставить его в неловкое положение вынужденным отказом моей подруге.

– Том… – медоточивым голосом начинает Трули.

Он не знает, что сказать. Щеки у него начинают заливаться краской.

– Моя задница весьма польщена таким предложением, Трули. Не уверен, что она соответствует вашим стандартам.

– Ты это серьезно?

Я просто не верю своим ушам. Ну в самом деле. Он что, ни разу в жизни не смотрел в зеркало на свою задницу?

– Все, иди давай, работай. А я пойду инициирую лавину членов.

– Надеюсь, ты на меня не обидишься, но ты действительно самая лучшая кандидатура для этой работы, – спешит заверить его Трули. – Пожалуйста, просто позволь Дарси сделать одно-единственное фото твоей задницы, и я угощу тебя стейком за мой счет.

– Хммм, – тянет Том. – Стейк. – Кажется, он изо всех сил старается не смеяться, а я, скорее всего, выгляжу так, словно сейчас завоплю. – Что я должен делать?

– Ничего сложного, – тараторит Трули. – Просто стой. Даже живот не надо втягивать. У меня на сайте только нормальные человеческие тела. Мы не снимаем субтильных подиумных моделей. И фотошопом Дарси пользуется совсем по минимуму. Нормальные человеческие тела, – повторяет она с чувством, не сводя глаз с его паха.

– Не думаю, что это можно классифицировать как нормальное человеческое тело, – слабым голосом произношу я.

Том улыбается с таким видом, будто он совершенно очарован. Я знаю, что лицо у меня малиновое, потому что он кусает губу, изо всех сил стараясь не смеяться.

– Эй, ты что, поиздеваться надо мной решил?

– Самую малость. Мне это нравится.

Снаружи доносится очередной крик.

Трули решает предать меня:

– В прошлом году, когда нам не удалось найти моделей за вменяемые деньги, Дарси сама позировала на съемках нескольких коллекций.

– Задница Дарси красуется на сайте? – Том вскидывается.

Теперь он прямо-таки фонтанирует весельем. Щеки у меня горят, сердце в груди готово лопнуть от натуги, перекачивая по моим венам жидкую раскаленную лаву.

– Я запрещаю тебе смотреть.

– Ее задница просто создана для рекламы белья. Вы с ней могли бы быть лицом «Ё-белья», если можно так выразиться. Ну, что скажешь? Стейк?

– А мне так бифштекс никто не предлагал, – жалуюсь я.

– Ладно, – говорит Том со смехом, как будто не до конца верит в то, что согласился участвовать в этой затее, потом добавляет свою обычную оговорку: – Но только, чур, чтобы Джейми об этом ничего не знал! – Он смотрит на свой телефон, затем переводит взгляд обратно на дом. – И это должен быть очень большой стейк. Ладно, мне действительно пора идти. Рад был тебя повидать, Трули. Пожалуйста, подпиши потом бумагу, что ты ознакомлена с техникой безопасности, чтобы у меня не болела голова, что ты разгуливаешь по стройплощадке. – Он смотрит на свой новый рабочий стол и голосом, который наводит меня на мысли о шоколадном торте, произносит: – Надо раскочегарить принтер.

– Нет, фотографии нужны мне прямо сейчас. Вот, держи.

Трули протягивает ему трусы, и он разворачивает их. На них написано «ГЛУПАЯ ЗАДНИЦА». Том покатывается со смеху.

– Да уж, прямо в точку. – И тут до него доходит, что она совершенно серьезна. – Нет, я не могу прямо сейчас. Это дурдом какой-то.

– Или ты снимаешься сам, или я иду на поиски талантов на стройплощадку, – будничным тоном заявляет Трули. – Тот молоденький мальчик, которого я видела в доме, наверняка согласится, зуб даю.

Этот ход оказывается удачным. Том, нахмурившись, поворачивается ко мне, и Трули подавляет ухмылку.

– Конечно согласится, – произносит мой рот, потому что, о господи, мне жизненно необходимо увидеть хоть немножко его кожи.

Трули подходит к двери и кладет руку на ручку:

– Я буду стоять здесь и сторожить дверь. Задерните занавески. Тут дел на две минуты. Ты снимаешь джинсы, натягиваешь трусы, Дарси быстренько тебя отщелкает, и все могут быть свободны. – Потом кричит кому-то в доме: – Он подойдет через три минуты!

Дверь за ней закрывается.

– Ее послушать, так в этом нет ничего сложного. – Том тянется к застежке джинсов. – Почему я вообще сразу не отказался?

– Потому что Трули окружает странное силовое поле. Ей невозможно сказать «нет». Но если ты согласишься, я не позволю тебе потом винить во всем меня. Тебе хотелось отвлечься. Ты пришел сюда. Ты большой мальчик, и никто тебя насильно ничего делать не заставляет. Кивни, если согласен.

– Если не я, – кивает он, – то это будет кто-то другой.

– Давай уже покончим с этим. Представь, что это просто плавки. – Я задергиваю шторы и включаю свет, потом подкатываюсь на своей табуретке поближе. – Так, вставай вот сюда.

Я указываю на белую пустоту. Меняю настройки, сдуваю пыль с линз. Том нескончаемо долго возится с пряжкой ремня, у меня за спиной слышатся звяканье металла, треск растягивающегося трикотажа и какие-то шевеления. Потом он занимает позицию. Я не видела его ног с тех пор, как он плавал в сборной. Как же я по ним скучала!

Судя по выражению лица Тома, бедняга в ужасе. За какие-то двадцать секунд он превратился из босса строительной фирмы в манекенщика, рекламирующего нижнее белье. У него тяжелая психотравма. И не только у него. Эти трикотажные «боксеры» выглядят так, словно сшиты специально для него.

– Сигарету? Последнее слово? Серьезно, у тебя такой вид, будто тебя сейчас поведут на расстрел.

Иногда я обожаю свой язык без костей.

Ему явно неловко, и он пытается пониже натянуть край футболки. Это так мило и трогательно. Он хороший мальчик в теле плохого мальчика. В теле, словно специально созданном для рекламы нижнего белья.

Господи, как же здесь жарко!

Лоретта утверждала, что в прошлой жизни он был викингом, – и она права. Он только что пересек на своем драккаре Балтийское море и стоит, пытаясь отдышаться, под моим немигающим взглядом.

– Так, ладно.

Я изо всех сил стараюсь не смотреть на эту кожу, эти ноги и эти волосы. А живот?! Он что, это нарочно?! Живот мелькает каждый раз, когда Том поворачивается и поправляет футболку. Во рту у меня так пересохло, что я готова попить даже из мисочки Патти. Я не раз снимала мужчин-моделей, но никогда ничего подобного не испытывала.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Том.

– Ты прекрасно выглядишь, – преувеличенно бодрым голосом говорю я и касаюсь пола подошвой ботинка. Так уж и быть, пощажу его гордость, не стану заставлять совсем снимать футболку. Поберегу его достоинство. – Так, повернись ко мне спиной. Подними футболку. Выше. Вот так, да.

Я не могу сказать это вслух, но меня разорвет, если я этого не скажу.

– У тебя самая сексуальная задница на планете.

Перевожу камеру в режим скоростной съемки и принимаюсь со всех сторон щелкать его пятую точку.

– Том здесь? – раздается пугающе близко голос Колина.

Наверняка это он шпионит на Джейми. И сейчас он застукает нас за занятием, объяснить которое будет крайне сложно. Мы с Томом застываем.

– Он… разговаривает с Дарси.

– Передайте ему, пусть выходит сейчас же. Там привезли доски и выгружают их, но он не заказал погрузчик, поэтому мы не можем их передвинуть.

Колин говорит громким голосом, чтобы Том слышал.

– Черт! – отзывается Том. – Одну секунду. Сейчас выйду. Дарси, давай скорее!

– Все в порядке, он ушел. – Трули слегка приоткрывает дверь, и от хлынувшего потока воздуха края занавесок разлетаются.

– О, Том, они сели на тебя, как влитые.

Я люблю Трули, но все равно поднимаюсь и задергиваю штору обратно, закрывая ей обзор. Бешеная волчица внутри меня не желает, чтобы кто-нибудь еще видел его тело. Строительный шум становится тише.

– Нечего всяким тут пялиться, – бурчу я себе под нос. – Не представляю, как у тебя вообще хватило храбрости. В особенности после… после того, что я сделала. После того, как я попыталась наброситься на тебя там, в кухне.

– Не могу больше находиться от тебя вдалеке. Я думал, твое присутствие плохо сказывается на моей концентрации. Но когда ты не у меня на глазах, это еще хуже.

– Уверяю тебя, я ничем таким предосудительным вдали от твоих глаз не занимаюсь.

– Я скучал по тебе. – Он качает головой. – Как ты назвала… что ты сделала? В кухне?

– Если мне не изменяет память, я велела тебе войти в меня. – Я очень стараюсь, чтобы мой голос звучал шутливо и легкомысленно. – Думаю, ты получил возможность увидеть, что бывает, когда Дарси Барретт практически утрачивает самоконтроль.

– Ты хочешь сказать, там еще оставался какой-то самоконтроль? – В его голосе звучит недоверие.

Я воскрешаю в памяти ломающееся дерево, жест в сторону спальни, бесстыдную прямоту. Но правда заключается в том, что могло быть и хуже.

– Ну да. – Я опускаю камеру и так тяжело дышу, что запотел экран; такими темпами я испорчу объектив. – Если бы я полностью потеряла самоконтроль, я бы… – Я нажимаю на кнопку, лишь бы не было тишины. – Я бы, наверное…

Прикрываю рот ладонью, как будто боюсь рыгнуть. Не могу я произнести это вслух. Не могу.

– Ты бы, наверное, что? – спрашивает он через плечо тем своим низким голосом, который я слышала в самый первый день на площадке, когда он велел ребятам разгружать оборудование и они бросились исполнять. Этому голосу невозможно сказать «нет». – Договаривай.

Пропади оно все пропадом! Если он хочет от меня честности, будет ему честность.

– Я расстегнула бы твой ремень, опустилась бы на колени и показала бы тебе небо в алмазах.

– О господи! – выдыхает он судорожно.

– Да, именно эти слова ты бы и кричал.

Я кладу ногу на ногу, чтобы подавить предательскую свинцовую тяжесть, которой начинает наливаться все мое тело. По коже разбегаются болезненные мурашки, и я уже не в силах остановиться. Я могу сказать ему практически все, что угодно, а он будет стоять спиной ко мне и слушать.

– К счастью для тебя, у меня еще оставалось немного самоконтроля. Самая капелька. – (Его мощные плечи содрогаются, и он сокрушенно вздыхает.) – Давай поворачивайся, и будем заканчивать. Тебя ждут твои бедные овечки.

Я вынуждена крутиться на табуретке из стороны в сторону, и это отнюдь не помогает мне остыть. Поделом мне будет, если я случайно кончу на табуретке из «Кей-марта».

– Но я не понимаю почему, – произносит он, немного помолчав.

– Что значит – почему? – с недоверием произношу я. – Ты просто бомба. И ты это знаешь. – (Он оглядывается на меня через плечо, и в его взгляде читаются боль и неуверенность.) – Ты же знаешь это, да? Я не могу даже выразить словами, насколько ты сексуальный. Мне пришлось бы тебе это показывать.

Он переступает с ноги на ногу, но лицом ко мне упорно не поворачивается.

– Теперь осталось только снять тебя спереди, и на этом все. Тридцать секунд. Давай, Том, поворачивайся.

Он стоит как вкопанный.

– Том! Прием, как меня слышно?

– У меня тут возникла небольшая проблема личного характера, – со слабым вздохом отзывается он.

– Угу, у меня тоже. – Такое впечатление, что мои джинсы внезапно сели на десять размеров и шов просто разрезает меня пополам. – Давай уже заканчивать.

– Дай мне еще секунду, – несчастным голосом говорит он.

– Поворачивайся! – приказываю я; мне отчаянно хочется поскорее положить всему этому конец.

Он неохотно подчиняется, теребя край футболки. На животе у него отчетливо видны роскошные шесть кубиков.

– Ого!

У меня отвисает челюсть, и я едва не роняю камеру.

– Вот, сама видишь, – выдавливает он сквозь стиснутые зубы.

Трусы на нем спереди выглядят совершенно не так, как задумано. Они оттопыриваются самым что ни на есть предательским образом. Практически лопаются по швам. Этот ракурс должен был стать завершающим, но… кажется, все самое интересное только начинается. Внутри у меня все скручивается в узел. Да, да, пожалуйста, да!

– Неудивительно, что моя коробка с секс-игрушками тебя не впечатлила, – ляпаю я, кое-как уняв дрожь в руках и пытаясь навести на него объектив. – Не уверена, что у меня получится правильно поймать свет.

– Ха-ха, как смешно! – в ярости бросает он, наклоняясь и хватая с пола свои джинсы. – Помолчать немного никак нельзя, да?

– Нет, погоди, мне нужно доделать съемку для Трули. – Я опускаю камеру. – Не переживай ты так из-за этого. На съемках чего только не бывает. Однажды я делала будуарную съемку для одной пары в честь их годовщины, и…

Он прикрывает глаза ладонью:

– Пожалуйста, сделай одолжение, помолчи хотя бы одну секунду.

Меня охватывает ужас. Джейми никогда не прекращает говорить. Никогда. И тут Том добавляет:

– У тебя такой сексуальный голос, это просто невыносимо. Неужели это так сложно понять?

– О! – Я делаю пол-оборота на своей табуретке и оказываюсь к нему спиной. – Не знала.

В комнате повисает звенящая тишина.

– Да все ты знала, – с раздражением отзывается он. – Никогда в жизни не слышал, чтобы хоть одна другая женщина так говорила. – Он с трудом сглатывает. – Следить надо за тем, что и как ты говоришь мужчинам.

– Никогда в жизни я не говорила ничего подобного ни одному другому мужчине, не надо гнусных намеков!

Я украдкой бросаю на него взгляд через плечо. Господи, ну почему этот мучительный момент никак не закончится? Еще один крохотный микро-стоп-кадр – и он навеки отпечатался в моем мозгу. Теперь он надежно спрятан в тайном хранилище. И хранилище это потрясает своими размерами.

– Это просто позорище какое-то. – Том с досадой прищелкивает языком и пыхтит. – Ты так непристойно себя ведешь со всеми мужчинами мало-мальски годной кондиции, которые попадаются тебе на глаза?

– Я так непристойно себя веду только с тобой. И ни с кем больше. И ты не «мало-мальски годной кондиции». Я видела «Давида» Микеланджело во Флоренции. Так вот, рядом с тобой он просто-напросто садовый гном с членом размером с булавочную головку.

– Ребята, вы закончили? – кричит из-за двери Трули.

– Практически да! – в панике машу я рукой. – Давай поговорим о чем-нибудь сугубо нейтральном. Например, о ремонте дома. Как он продвигается? Расскажи об этом.

– Ладно, – говорит он, приободрившись.

– Расскажи о прокладке сточных желобов или вентиляционных шахт. Как обстоят дела с тем здоровым пятном от протечки на кухонном потолке? Или… – Я решаю не мелочиться. – С перекрытиями. С трубами. С архитравами, фиалами и…

– Кажется, перечисление всех этих терминов, которые имеют весьма отдаленное отношение к архитектуре, только еще усугубляет ситуацию, – с отчаянием в голосе обрывает он меня.

– Ну ты извращенец!

Кажется, теперь я слышу собственный голос другими ушами. Неужели он и в самом деле звучит сексуально? Кажется, максимумом отклика, который мне до сих пор удавалось добиться от Тома, были расширенные зрачки. Теперь же я нахожусь в одной комнате с его неудержимо рвущимся из трусов членом.

Это воспоминание из разряда тех, которые необходимо хранить понадежнее.

Проходит еще минута.

– Ладно, – произносит он сдавленным голосом. – Давай.

Я делаю около десятка кадров и не успеваю даже сказать ему, что мы закончили, как он наклоняется и, как был, прямо в «Ё-Бельё», лихорадочно натягивает джинсы, после чего выскакивает из комнаты, как ошпаренный, едва не сбив с ног Трули.

– Одним стейком ты за это не отделаешься, – бросает он ей на ходу. – Это должен быть как минимум стейк на круизном лайнере.

Трули заходит обратно в комнату:

– Что ты с ним сделала?!

– Я и сама не очень понимаю, – признаюсь я, утирая со лба испарину. – Но кажется, с трусами мы можем попрощаться.

Глава 14

Текущее положение вещей: я так устала, что, кажется, умираю. А ведь еще только четверг.

Я стою в ванной, положив ладони на бедра, и смотрю на стену. Мне никогда еще не доводилось сознательно крушить помещение.

– Бен, можешь в общих чертах обрисовать, что от меня требуется?

О той фотосессии для «Ё-Бельё» мне напоминают самые неожиданные слова. Например, «обрисовывать».

Бен – единственный человек, к которому я могу обратиться за советом, чтобы нигде не напортачить. Алекс способен только таскать тяжести да ржать над анекдотами. Колин по-прежнему в моем черном списке, и я практически уверена, что это он стучит на меня Джейми. Время от времени я скармливаю ему дезу, чтобы вывести на чистую воду.

– Для разминки можешь сбить кафель со стен. Вот этой… штуковиной.

Бен наклоняется над ящиком с инструментами и принимается в нем рыться, и я изо всех сил стараюсь не таращиться на его блестящий купол. Он протягивает мне коротенький ломик.

– Только осторожно. Если увлечься, можно очень легко проломить стену. – Он ногой придвигает ко мне пустую картонную коробку. – Осторожно, обломки будут острые. Не забудь надеть защитные очки. На участке есть бак, но сбитую плитку пусть таскает Алекс. Потом переходи к плитке на полу.

– Ясно. Спасибо. Нет ничего прекраснее, чем четко поставленная задача.

Я завязываю свою мешковатую майку узлом на бедрах и подтягиваю джинсы. Так, теперь перчатки. Очки я водружаю на макушку.

В этот момент мимо проходит Том. При виде меня он останавливается. Мы смотрим друг на друга, потом он переводит взгляд на ломик в моей руке. Его ресницы вздрагивают, он едва не оступается, как будто увидел что-то такое, что его царапнуло. Я, наверное, во всем этом облачении выгляжу как идиотка. Или он рисует в своем воображении картины, как я этим самым ломиком наношу себе какие-нибудь увечья?

Мне немедленно вспоминается, что с ним сделалось, когда я заговорила про архитравы. Я взмахиваю ломиком.

– Ну как, такой вид тебе нравится больше?

– Угу, – сглотнув, кивает он.

Колин, который занят чем-то на стремянке, лишь устало качает головой. Мы с Томом неисправимы.

У нас с ним уже закрепился один и тот же заколдованный сценарий: Том идет мимо по своим делам, отвлекается на меня, и тут же в другой части дома что-то идет кувырком. Я – ходячее проклятие.

– Иди куда шел. – Я тычу большим пальцем в сторону.

Том с обеспокоенным видом уходит.

– Вряд ли он ждет, что ты и в самом деле будешь заниматься сносом, – говорит Колин.

– Кажется, я уже несколько раз популярно объяснила, что я такой же член бригады, как и все остальные, нет?

Локтем утираю пот со лба. Мне пришлось смириться с тем, что он у меня постоянно блестит.

– Ты передал Тому свои данные для налоговой?

– Еще нет, – надувается Колин.

– В самом деле, Мистер Бюрократ?

Меня так и подмывает велеть ему, чтобы к пяти все, что надо, было у Тома. Но я не делаю этого. Том четко очертил мне границы, и я не стану их переходить.

Против воли замечаю, что на фоне этой белой стены Колин выглядит прямо-таки круто. Я вытаскиваю камеру и делаю снимок, потом смотрю на экран. Я могу снимать лучше.

Выставляю другие настройки, перефокусируюсь, и второй кадр выходит гораздо лучше первого. Неизмеримо лучше.

– Ну, как тебе роль моей музы? – спрашиваю я Колина.

Он не удостаивает меня ответом.

Я откладываю камеру в сторону. Два снимка человеческого лица среди кучи электрических розеток и потрескавшихся плинтусов. Том может мной гордиться. Странно, что именно ужасный старпер Колин вдохновил меня.

Прижимаю ладонь к первой плитке в ряду. У меня такое чувство, будто я совершаю самое настоящее святотатство, но тем не менее я поддеваю ломиком верхний край плитки, и она берет и… отскакивает. От неожиданности я не успеваю поймать ее, и она разлетается на куски у меня под ногами.

В дверном проеме практически немедленно показывается голова Тома.

– Осторожно. – Он уже явно сто раз пожалел, что согласился на эту авантюру. – Да, погоди, – бросает он кому-то невидимому.

Его жонглерское искусство впечатляет: приглядывать сразу за целой стройкой и лично за каждым моим чихом!

– Я в полном порядке. – Я скалываю со стены еще несколько плиток, придерживая их рукой, и бросаю в картонную коробку. – Теперь я одна из ребят, верно? – обращаюсь я к Колину, который кисло смеется и говорит «конечно». – Пока, Том. Увидимся позже.

Он понимает мой толстый намек и снова уходит.

Наша импровизированная фотосессия разрушила хрупкое конфетно-обнимательное перемирие, которое мы едва успели установить. Когда я пошла провожать Трули до машины, навстречу нам ребята на своем горбу тащили доски. Колин стоял, скрестив руки на груди, а Том рвал и метал. Он сам подписался на фотосессию и пообещал потом не припоминать ее мне, но все равно такое чувство, что он имеет на меня зуб.

Я тогда тоже попыталась таскать доски, но едва стоило мне нагнуться, как он оттолкнул меня, словно я подошла слишком близко к краю обрыва.

Чем дальше, тем больше в нем становится от Валески и меньше от человека.

Видимо, это стресс превращает его в зверя. Если я решаю перекинуться парой слов с кем-нибудь из доставщиков, как он тут же нарисовывается у ворот и едва не рычит на них. Если я делаю лишний сэндвич балбесу Алексу, который каждый божий день забывает взять себе что-нибудь перекусить, он опять тут как тут, поедает меня ревнивым взглядом, пока я не вытаскиваю из сэндвича сыр и салат.

Ребята из бригады уже от меня шарахаются. Я начинаю чувствовать себя противопехотной миной. Если Том еще раз прикоснется ко мне, я, наверное, просто-напросто взорвусь у него в руках. Отсюда эта постоянная горячечная испарина.

– Я знаю Тома с восьми лет, – говорю я ребятам, которые занимаются ванной. – Но иногда я задаюсь вопросом, будет ли он разговаривать со мной после того, как все это закончится.

– Ремонт – это всегда стресс, – дипломатичным тоном говорит Бен. – И свое дело, тем более поначалу, тоже. Альдо не упускает ни одной возможности подгадить Тому, в особенности в том, что касается найма людей.

– Том ничего об этом не говорил.

Интересно, какие еще вещи из тех, что гложут его по ночам, он от меня утаил.

– Платежки. Страховки, – монотонно перечисляет Колин со своей верхотуры. – Соблюдение техники безопасности. Субподрядчики. Контракты.

Он щелкает пальцами, и я понимаю, что он хочет, чтобы я передала ему беспроводную дрель. В нашей неофициальной иерархии я лишь немногим выше Алекса.

– Я на это, – подражая ему, я щелкаю пальцами, – не отзываюсь. У тебя есть язык.

– Охрана. Поставщики. Аренда оборудования. Выставление счетов. Смета. – Колин устремляет на меня весьма многозначительный взгляд и заканчивает: – Общение с заказчиком. Подай мне вон ту дрель.

Я протягиваю ему инструмент:

– Хватит, я тебя поняла. У него все это под контролем.

– Я так не думаю. Он разрывается на части, – говорит Колин между пронзительными взвизгами дрели, потом протягивает мне вентиляционную решетку, с которой на мои волосы летят хлопья пыли. – В мусор.

Чувствуя себя несправедливо обвиненной, я бросаю решетку в коробку для Алекса.

– Я бы поспорила с тобой на эту тему, но мне не так давно дали понять, что это меня не касается.

В растрепанных чувствах я возвращаюсь к своему кафелю. Вчера вечером я застала Тома, когда он сидел на заднем крыльце, обхватив голову руками. Едва услышав мои приближающиеся шаги, он немедленно затолкал все свои переживания обратно за всегдашний фасад компетентности.

Что же его гложет – ремонт или Меган?

Вновь нахожу свой ритм. Поддеть, отбить. Поддеть, отбить. Я уже вполне ловко обращаюсь со своим ломиком. Кажется, пора дать Алексу передышку, а то он уже устал бегать туда-сюда с мусорной коробкой.

Я наклоняюсь и поднимаю ее, и тут мое сердце решает дать мне прикурить.

Это ощущается как серия лихорадочных трепыханий, которые устремляются все выше и выше, в горло, пока перед глазами все не затягивает серая пелена. Я приваливаюсь к стене. Так, все. Кажется, необходимость обследования окончательно назрела, но беда в том, что раньше со мной всегда ходил Джейми. Я по-прежнему маленькая Дарси, которой очень страшно идти к врачу одной, как большой девочке.

Вот странно. Я до сих пор не привыкла к отсутствию в моей жизни Лоретты, потому что, по моим ощущениям, она так близко, что кажется, стоит выглянуть в окно, и я увижу, как она устраивает кому-нибудь нагоняй.

Иногда у меня возникает такое чувство, что это Джейми умер, потому что пустота в том месте, где был он, становится только больше и больше. И сердце идет вразнос, как никогда.

– Тяжести таскает Алекс. Эй, тебе плохо? – Рядом со мной возникает Бен. – Может, позвать Тома? Он велел нам звать его, если ты плохо себя почувствуешь.

– Да неужели? – В одно мгновение я распрямляюсь и упираю руку в бок. – Мне просто нужна передышка, – выдавливаю я сквозь сцепленные зубы и колючие слезы в глазах. – Не обращайте на Тома внимания.

– Не обращать внимания? – переспрашивает с порога Алекс. – На босса не так-то легко не обращать внимания.

Он тоже подходит ко мне.

– Так, давай-ка дыши глубже, – говорит Колин, бросая на Алекса хмурый взгляд, в котором читается явственное «заткнись».

Колин настолько встревожен, что даже спускается со своей стремянки, несмотря на то что каждое движение дается его артритным суставам с трудом. Очевидно, вид у меня – краше в гроб кладут.

– Может, тебе присесть?

– Со мной все в полном порядке, – мотаю я головой.

Не хватало только еще обрести в этом старпере родственную душу на почве наших общих болячек. Колин спешит прочь, точно бладхаунд, опустив нос к земле и вынюхивая хозяина. А может, и того хуже, в поисках укромного местечка, откуда можно было бы позвонить моему братцу и доложить последние новости.

– Голова закружилась? У меня такое бывает. – Алекс всегда готов смягчить все, что бы ни происходило, и это мне в нем нравится. – Особенно с похмелья, – добавляет он с ноткой бахвальства.

Я симпатизирую этому молоденькому парнишке. Он уже жаловался мне на то, как томится вечерами в дешевом номере мотеля в обществе Старпера и Плешивого.

Вспоминаю, какой польщенной себя почувствовала, когда Том сказал, что бригада по мне скучала. Со мной веселее. Алекс – это молодое поколение, которое необходимо мне в качестве ориентира.

– Завтра вечером собирай всех и веди в бар, в котором я работаю. Устроим вечеринку в честь окончания первой недели работ. Организую всем дешевую выпивку. Только не забудь документы.

– О, класс! – оживляется Алекс. – Мы уже сто лет ничего такого не делали. Том гоняет нас в хвост и в гриву.

Да, решаю я, нам совершенно необходимо что-то такое для поднятия духа и сплочения коллектива. Звон бокалов, оживленные возгласы!

Уф, кажется, отпустило. Я отлепляюсь от стены.

– Ну, мне хочется, чтобы вам всем было хорошо. Но это не означает, что я в тебя влюблена. Приглашены все.

– Я знаю, – выдыхает Алекс после секундной заминки, наливаясь малиновой краской. – Знаю.

Бену, похоже, надоело жить, потому что ничем иным я его высказывание объяснить не могу.

– Можно подумать, здесь еще кто-то не в курсе, в кого она влюблена!

Я делаю вид, что хочу прибить его ломиком, он изображает из себя смертельно раненного, и мы дружно ржем. Потом я включаю радио, музыка задает ритм, и мы все принимается за работу. Наверное, я ненормальная, но я могла бы продолжать так вечно.

Ребята рассказывают о своем последнем объекте, большом летнем доме на вершине утеса. Как Том без сна работал всю ночь, чтобы заново отполировать полы, которые оказались недостаточно хороши по его меркам. Собственно, я и без них это знаю: Том – неутомимый перфекционист. Думаю, они пытаются меня предупредить. Начинаю работать усердней, аккуратней, исполненная решимости сделать все безукоризненно. Я намерена достичь идеала.

– Слушай, может, ты знаешь, – подает голос Алекс. – Что там за история с этой чихуахуа? Мы уже всю голову сломали.

Он подходит забрать очередную коробку битого кафеля.

– В каком смысле?

– У такого парня, как он, должна быть большая собака. – Крякнув, Алекс поднимает коробку. – Мы думали, это собачонка Меган.

– У такого парня, как он? Тому было тринадцать, когда она у него появилась, и плевать он хотел на все насмешки. Из всех собак в приюте он выбрал ту, которой он сильнее всего понравился. А я лично дала ей имя, за много лет до того, как Том познакомился с Меган.

В моем голосе явственно слышится бахвальство, но я ничего не могу с собой поделать. Так, стоп! А ведь это было не бахвальство. Это было предъявление права собственности.

– Эй! – Я хватаю Алекса за рукав, пока не ушел, потом бросаю взгляд на Бена и Колина; оба, кажется, заняты своими делами. – Я встречала множество мужчин по всему миру, и Том – лучший из всех, – говорю я вполголоса. – Он самый лучший, вне всякого сомнения. Постарайся быть похожим на него.

Алекс кивает, внимая мудрости бабушки Дарси.

– «У такого парня, как он…» – бурчу я себе под нос, вновь возвращаясь к работе.

Очень хочется подозвать к себе Алекса и прочитать ему полноценную проповедь на тему того, почему Том – тот образец, к которому ему следует стремиться.

Вчера Том проводил с ребятами краткий инструктаж, и Патти все это время сидела у его ног. «У такого парня, как он» сила означает нечто большее, нежели крепкие мышцы и кости, потому что у него хватает мужества открыто демонстрировать уязвимые места. Кажется, я встретила свой идеал мужчины в восемь лет, и с тех пор никто ни разу к нему даже не приблизился.

У такого парня, как он… На этот раз я приваливаюсь к стене, потому что при мысли о Томе у меня перехватывает дыхание. Если он сейчас будет проходить мимо и заглянет в дверь, боюсь, я не смогу сохранить нейтральное выражение лица.

Ничего подобного я никогда раньше в жизни не испытывала. Не знаю, что мне делать.

Вновь возвращаюсь к работе, чувствуя, как горят щеки. Следующая в ряду – та самая одинокая розовая плитка. Я аккуратно сниму ее и буду использовать в качестве подставки под кружку. Чпок! Я переворачиваю ее и вижу под слоем клея карту Таро.

– Что?! – восклицаю я в полный голос. – Ребята, смотрите! Моя бабушка кое-что мне оставила.

Бен с Алексом кидаются ко мне, словно я наткнулась на золотую жилу.

– Что это вообще такое? – Алекс потрясающе наивен практически во всех вещах.

– Моя бабушка была гадалкой. Это карта Таро Сила.

Женщина в белом одеянии разжимает пасть льву. Эта картинка могла бы изображать насилие, но от нее исходит лишь ощущение терпеливости и спокойствия. Мне кажется, на ней я и Валеска.

– И что она означает?

Я пытаюсь вспомнить. Лоретта пыталась научить меня толковать карты, но я всегда была слишком занятой. Слишком усталой. Слишком с похмелья. Слишком в разъездах.

– Думаю, она означает настойчивость и мужество. Но я точно не помню. Надо посмотреть.

– Может, это не единственная спрятанная в доме карта, – говорит Бен. – Это знак. Скажи ребятам, чтобы были начеку, – добавляет он, обращаясь к Алексу, и то обстоятельство, что он не отмахнулся от этой находки с пренебрежением, как от девчачьего вздора, меня окрыляет.

Я заканчиваю сбивать кафель к середине утра, и, хотя мое сердце еще несколько раз делало попытки затрепыхаться, в целом я держусь неплохо. Колин наблюдает за мной, как стервятник в ожидании свежего трупа. Забыв про еду и питье, я работаю, не зная даже, сколько сейчас времени. И вот наконец я сбиваю последний ряд напольной плитки и утираю взмокшее лицо подолом майки.

– Ух ты! – произносит с порога Том. – Не слабо.

Он обводит ободранную ванную таким взглядом, как будто никогда раньше ее не видел.

Я едва держусь на ногах.

– Не знаю, сколько времени у меня должно было на это уйти, так что не уверена, что ты на самом деле впечатлен.

Его идеальные глаза скользят по стенам, полу, потом добираются до моих ног и в конечном итоге останавливаются на моем лице.

– Ты что, все это сделала в одиночку? – Он явно потрясен.

– Она просто робот. – Бен улыбается мне уголком рта и возвращается к своей работе.

– Ты не перенапряглась? – Том подходит ближе и окидывает меня пристальным взглядом.

Одной рукой он берет меня за запястье и пытается нащупать пульс, а другая в это время откидывает волосы с моего лица. Вообще-то, я терпеть не могу подобное обращение. Здравый смысл подсказывает мне, что надо отойти от него. Но может, стоит взять пример с Тома и тоже открыто продемонстрировать свои уязвимые места? Я льну к его руке:

– Все было в полном порядке.

Вижу поджатые губы Колина. Ну хоть не сдал меня, и на том спасибо.

– Смотри, Том, Лоретта оставила нам кое-что.

Показываю ему карту Таро.

Он смеется, и солнечный свет превращает висящие в воздухе вокруг нас пылинки в блестки. Его глаза становятся цвета виски, и я пьянею от одного взгляда на них. У такого парня, как он… Да он единственный, от кого у меня холодеет в животе.

– С ней никогда не соскучишься. – Он обнимает меня за плечи и, прижав к себе, произносит в макушку: – Ты молодчина. Я впечатлен.

Я обвиваю его обеими руками и полной грудью вдыхаю его запах, прижавшись щекой к его широченной груди. Проколотый сосок сладко ноет. Я наверняка вот-вот все это испорчу. Так что надо наслаждаться, пока есть такая возможность.

– Эй, босс, а меня обнять? – подает голос вернувшийся Алекс.

Бен с Колином дружно ржут. Господи, да что со мной сегодня такое?! Я просто тащусь от ощущения причастности к команде.

– У нее особые привилегии, и тебе об этом прекрасно известно, – говорит Том.

Я слегка отстраняюсь от него и вижу, что он тоже улыбается. Том отпускает меня и принимается носком ботинка ковырять древние остатки клея на полу.

– Идем с опережением графика. Вы все большие молодцы.

Я в таком приподнятом настроении, что даже удивительно, как это я не парю в двух футах над полом. Заслужить похвалу от Тома? Кажется, я сплю и вижу сон. Это не может продлиться долго.

– Ладно, тебе лучше уйти.

– Она настоящая молодчина! – Алекс подхватывает последнюю коробку с битой плиткой. – И вдобавок она работает в баре. В пятницу вечером будем зажигать.

Он, топоча, удаляется прочь.

– Так, что там такое с пятницей? – вскидывается Том, впившись взглядом в мое лицо. – Что ты опять затеяла?

Бен с Колином спешат скрыться, пробормотав что-то насчет ванной и воды.

Я немедленно оказываюсь спущена обратно с неба на землю. Опять проштрафилась.

Глава 15

– Всего лишь пообещала им дешевую выпивку в пятницу вечером в баре.

Я отворачиваюсь и принимаюсь ковырять не сбитый со стены осколок кафеля, но Том кладет ладонь мне на локоть:

– Кого ты пригласила?

– Я просто сказала Алексу, чтобы позвал всех, кто хочет. – Я делаю глоток воды из своей бутылочки. – Прости, но тебя я не зову. Ты босс. В твоем присутствии никто не сможет расслабиться.

– Опять ты в своем репертуаре. – Он ногой захлопывает дверь.

Все внутри меня подпрыгивает от страха. Усилием воли я удерживаюсь от того, чтобы схватиться за свое спотыкающееся сердце. Пускать сейчас в ход кардиологическую карту было бы нечестно.

– Ну прекрасно. Что я на этот раз не так сделала?

Он с сердитым видом скрещивает на груди руки:

– Мне приходится очень сильно всех подгонять, чтобы закончить ремонт вовремя. Когда закончат, тогда и будут пить. А пока на первом месте работа.

– Ты не можешь указывать им, что им делать в свое свободное вре…

– Я не хочу, чтобы их затянуло в эпицентр урагана под названием «Дарси Барретт». Поверь мне, кто туда попал, назад уже не выберется.

Телефон у него начинает звонить, и он нажимает на иконку сброса звонка с такой силой, что по стеклу ползут трещины.

– Дарс, идет всего лишь первая неделя. Надо было предварительно спросить у меня.

– Я всего лишь предложила…

– Ты пригласила всю бригаду в бар, где работает секси-владелица дома, – он произносит это слово с таким выражением, что я немедленно чувствую себя оскорбленной, – и намерена выставить дешевые напитки. Отмени приглашение. Половине из них в субботу утром выходить на работу.

– Кажется, я разозлила моего секси-строителя, – произношу я ему в тон. – Ты не можешь разрешать или запрещать им делать что-то в их свободное время. Они большие мальчики. И мне было сказано, что в моем присутствии жизнь начинает бить ключом.

Не мог же он не знать, что я клюну на это?

– Знаешь что? Здесь все – моя ответственность. – Он обводит вокруг себя жестом, который, по всей видимости, очерчивает весь дом и все то, что в нем находится. – И начальник тут я. Да, и над тобой тоже. В следующий раз, прежде чем выкинуть какую-нибудь очередную глупость, спрашивай меня. – Он высовывает голову за дверь. – Пятница отменяется.

– Ну вот, так всегда, – доносится до меня унылый возглас Алекса, прежде чем дверь успевает закрыться снова.

– Ты ведешь себя как свинья. Тебе это не идет.

Мои слова слегка осаживают его, однако мгновение спустя он, немного сбавив тон, продолжает:

– Если я не буду держать всех в узде, все сроки пойдут псу под хвост. Без строгости с этими ребятами нельзя. И с тобой, по всей видимости, тоже.

– Ну, если ты устраиваешь такую выволочку новому сотруднику, когда он делает одну-единственную невинную ошибку, то начальник из тебя не слишком хороший. – Я наношу удар ниже пояса. – Если у тебя, кроме работы, в жизни ничего другого нет, это не означает, что все остальные тоже должны сидеть дома.

Он не верит своим ушам.

– У меня в жизни нет ничего другого, кроме работы, потому что я пытаюсь продать твой дом.

– У тебя в жизни уже давным-давно нет ничего, кроме работы. Когда ты в последний раз куда-то ходил? В бар, поужинать, на свидание? Когда ты в последний раз был в бассейне?

– У меня нет времени.

– Ты вечно так говоришь. Том, которого я знала, жить не мог без хлорки.

– А Дарси, которую знал я, снимала крутые фотографии, и без подсказок со стороны. Не надо делать вид, что у тебя насыщенная жизнь. – Он запускает пятерню в волосы. – Рядом с тобой я ничего не соображаю.

Повисает долгая пауза, и я вижу в его глазах знакомое выражение. Я уже неоднократно его видела – за мгновение до того, как он вставал на сторону Джейми.

– Думаю, позволить тебе работать на стройке было ошибкой.

– Даже не пытайся оттеснить меня в сторону. Ты затеваешь скандал на ровном месте.

– Ты совершенно меня не… – Том закрывает глаза; его плечи передергиваются; такое впечатление, что он пытается вернуться обратно в свое тело. – Просто попробуй взглянуть на все это с моей позиции. Эти ребята, они знают, что я – босс. А ты – владелица дома. Мы с тобой теперь в одной упряжке. Я думал, мне удалось донести это до тебя.

– Да, но это еще не значит, что мы не можем быть в хороших отношениях с этими ребятами.

Том прислоняется к стене, не обращая внимания на то, что пачкает строительной пылью плечо.

– Поначалу я тоже пытался быть со всеми в дружеских отношениях. Пока не понял, что люди воспринимают это как разрешение сесть мне на голову. Думаю, вряд ли это для тебя новость. – В его взгляде на мгновение мелькает боль. – Я должен держать все под контролем.

В мозгу у меня до сих пор крутится перечень обременительных дел, перечисленных Колином, и я уже было открываю рот, чтобы спросить, со всем ли Том справляется, но потом осекаюсь. Он только на меня рявкнет.

Все мое приподнятое настроение как рукой снимает.

– Я так собой гордилась. И так ждала возможности продемонстрировать тебе, что у меня получилось. А ты приходишь и говоришь, что мне здесь вообще не место? Спасибо тебе большое.

Я дергаю створку окна: мне не хватает воздуха. Разумеется, эта зараза даже не думает открываться.

– Дай сюда. Я открою.

Ну конечно, у него эта скотина откроется как миленькая. Я тянусь за ломиком, который лежит на полу, но Том наступает на него ботинком.

– Я сказал тебе сбить кафель, а не сровнять всю ванную с землей.

– И еще кое-что, Том. Не надо просить ребят за мной приглядывать. Это оскорбительно. Они что, все знают про мое… – Я стучу себя по груди.

– В курсе только эти трое. Сомневаюсь, что, если с тобой что-нибудь случится, моя страховая компания сочтет это страховым случаем. Так что это риск, на который я иду ради тебя. А теперь мне еще придется искать нового кровельщика. – Он прищуривает глаза.

– А я тут при чем?

– Я его уволил. – Тому разве что кувалды в руке не хватает.

Что ж, теперь я, по крайней мере, знаю, кто назвал меня секси.

– Ты слишком долго мариновался в тестостероне. Я просто делала тут свою работу.

Он сверкает глазами:

– Именно поэтому я не намерен терпеть людей, которые на рабочем месте позволяют себе высказываться о женщинах в подобном духе. Я уволил бы его за такие слова в чей угодно адрес, не только в твой.

Каждый раз, когда Том раскрывается передо мной, демонстрируя, что он за человек, я выдыхаю с облегчением. Альдо живот надорвал бы от смеха.

– Что именно он сказал? – спрашиваю я, глядя в окно.

– Не хочу вдаваться в подробности.

Я упираю руку в бок:

– Могилу рыть надо или как?

– Рой, и поглубже. – Том невесело смеется. – Он был практически последним моим вариантом. Одним из немногих, кого еще не успел обработать Альдо. Такими темпами твой дом останется без новой крыши.

– Уверена, что старая еще вполне ничего.

– Ох, Дарс! Если бы ты знала то, что знаю я, ты не смогла бы спать. Даже на твоей роскошной кровати.

Мой матрас произвел на него впечатление. Вот и сейчас Том явно о нем думает. Зрачки у него становятся большими и черными. Я лихорадочно ищу способ снизить градус накала атмосферы.

– Меган, наверное, обожала, когда ты так себя вел.

– Она ни разу не бывала ни на одном из моих объектов. Ни разу не взяла в руки лом, не говоря уже о том, чтобы применить его по назначению. – Он закусывает нижнюю губу своими идеальными белыми зубами. – Я никогда не вел себя так. Что бы ты под этим «так» ни подразумевала.

Как зверь, которого я выдумала в детстве и который следовал за мной повсюду, куда бы меня ни занесло. Который спал бы у меня в ногах и без сомнений перегрыз за меня горло любому. Он здесь, в этой комнате, но мне не страшно. Если бы я подошла к нему вплотную и подняла руку, он прижался бы щекой к моей ладони. Но пока не время объяснять ему про Валеску.

– Ты всегда вел себя так. Поверь мне.

– Только в твоем присутствии. И никогда с Меган. – Том смотрит мне прямо в глаза до тех пор, пока из его собственных глаз не уходит затаенная вина. – Я вижу, тебе нравится это слышать.

У меня сейчас, наверное, у самой волчьи глаза.

– Конечно нравится. Я же ревнивая. Она ни разу не пришла тебя навестить? Ни единого разика?

Он качает головой.

– Черт! Если бы ты был… – Я прикусываю язык.

– Если бы я был твоим, то что? – Его темные брови изгибаются.

Я издаю изумленный смешок. Он смелеет прямо на глазах. А это выражение в его взгляде? Кажется, он готов лизнуть меня, только ради того, чтобы узнать, какова я на вкус.

Я трушу:

– Ты не хочешь знать, что я имею в виду.

– Беда в том, – тянет он задумчиво, – что я хочу это знать.

– Используй свое воображение.

Мне нечем крыть. Он уложил меня на обе лопатки – к сожалению, лишь фигурально! – и отлично это знает. В его глазах, когда он отступает к двери, пляшут насмешливые искорки, а улыбка открывает острый волчий клык.

– Уже. И теперь не в состоянии думать ни о чем ином.

Он открывает дверь, как будто это должно удержать нас в рамках. Крохотная часть напряжения розовым дымком испаряется из помещения, но этого катастрофически недостаточно. Мы все еще вполне можем наброситься друг на друга и устроить шоу на радость ребятам в коридоре.

Он вновь подходит ко мне ближе и одним пальцем возвращает съехавшую лямку майки обратно на плечо.

– Твоя кожа, когда она, как сейчас, блестит от пота, просто сводит меня с ума. – Я шарахаюсь от него, и тогда он решает пояснить: – Ты серьезно не осознаешь, насколько ты сексуальна, да?

Внутри у меня все обрывается.

– Нет, – выдавливаю я. – Ну, то есть мне говорили… – (В его глазах полыхает ядерное пламя.) – Но не ты. Ты никогда мне такого не говорил.

– Неправда, – возражает он. – Я говорил тебе это всеми возможными способами. Даже когда этого делать не следовало. Тебе, наверное, весело было дразнить меня и морочить мне голову каждый раз, когда мы на тридцать секунд оказывались наедине.

Восемь долгих лет его жизни с Меган лежат у нас за плечами, как пустынная дорога. Он что, считает, мне было так хорошо и приятно? Стоять в сторонке у костра, глядя на то, как он сидит с Меган на коленях? Заливать тоску алкоголем, пока не притупится боль внутри?

– Тебе, наверное, весело было обручиться с другой и не думать обо мне и моей коже. Послушай, я беру отгул до конца дня.

Я хватаю розовую плитку с картой Таро и, вывернувшись из-под его руки, мчусь по коридору, спотыкаясь о провода и чужие ботинки. Потом выскакиваю во двор и скрываюсь в студии. Патти цокает коготками по полу вокруг меня, но я слишком подавлена, чтобы смотреть на ее довольную рыжую мордочку.

Том, разумеется, является в студию следом за мной.

– Мне нужно, чтобы ты продолжила работу.

– Я тебе не нужна. Обходились же вы как-то без меня раньше. И вообще, все равно меня никто всерьез не воспринимает. Каждый раз, когда я беру какой-нибудь инструмент, у меня такое чувство, что все думают: «Ой, какая прелесть!» Я – Патти.

– Ты же знаешь, что это не так. Ты вкалывала тут как проклятая.

Я кладу карту на свой рабочий стол:

– Я только и делаю, что мотаю тебе нервы. Я – головная боль. Ты сам так сказал. Я намерена оказать тебе услугу и на некоторое время свалить с глаз.

Том прислоняется к дверному косяку у входа в мою спальню, но через порог не переступает. Наверное, так для него безопасней.

– Джейми поспорил со мной на сто баксов, что ты уйдешь в первую же неделю, а я сказал, что не уйдешь. Ты что, хочешь, чтобы он выиграл?

– Я не ухожу, мне просто… нужно уехать. – Я машу рукой в сторону дома, где уже собираются зрители. – Они все ждут большого начальника.

Том бросает попытки меня переубедить.

– Хорошо, наверное, иметь возможность взять и уехать, когда положение становится неприятным. Не всем из нас доступна такая роскошь.

Он уходит в направлении дома, где его немедленно окружают ребята, которым нужно, чтобы он что-то сделал, ответил, подписал, решил.

Я прокручиваю в памяти произошедшее. Дешевая выпивка. Бар. Я хочу, чтобы вы наслаждались проектом. Неужели этого достаточно, чтобы сорвать весь ремонт? Я считала, что делаю хорошее дело, но теперь сгораю от стыда.

Он перекрывает все; даже удовольствие от сознания, что я влияю на Тома, отравлено. Ему это не нужно. А самое худшее во всем этом то, что Джейми был прав. Я так сильно отвлекаю Тома, что он не может делать свою работу и наслаждаться своим новым положением. Он совершенно измочален.

Беру конверт с заполненной анкетой на паспорт. Отправлю его по почте, а потом повезу мое старое замшелое сердце куда-нибудь выпить. Кого я пыталась обмануть? У меня нет ни сил на то, чтобы работать руками, ни мозгов, чтобы руководить людьми.

В списке контактов в моем телефоне всего пять имен: мама, папа, Том, Джейми, Трули. Это единственные пять человек, которые что-то для меня значат, а такими темпами я могу потерять Тома насовсем. Мой идиотский большой палец почему-то решает за меня, потому что Джейми – первый в списке. Я прокручиваю список ниже и набираю номер Трули. Она сразу же отвечает.

– Ты не могла бы приехать и забрать меня отсюда? Моя машина заблокирована примерно сотней фургонов.

Я бросаю косой взгляд в зеркало. Господи, ну и вид! Лицо блестящее, раскрасневшееся, косметика вокруг глаз размазана. Секси? Кажется, Том слишком долго куковал на этом необитаемом острове.

Едва Трули стоит заговорить, как я понимаю, что во рту у нее зажаты портновские булавки.

– Конечно, тут ехать-то всего ничего. Что у тебя стряслось?

– Что и обычно. Меня чуть не хватил инфаркт, потом я начала помирать от недоедания, потом пригласила всю бригаду выпить, а потом Том устроил мне выволочку.

Я не скрываю от Трули свои сердечные дела, потому что она никогда не читает мне лекций.

В трубке стрекочет швейная машинка.

– Выпить? Уже? Разве они у тебя не на несколько месяцев?

– Да, но я пыталась внести в их жизнь немного разнообразия.

Стрекот затихает, потом возобновляется.

– Это заставило бы их считать, что на проекте будет легко и просто, хотя на самом деле это совершенно не так. Они перестали бы воспринимать его всерьез.

– Я хотела укрепить командный дух.

– Возможно, есть способы сделать так, чтобы людям было хорошо, не устраивая им попойку. Это почему-то первое, что тебе всегда приходит в голову.

– Ну, я же барменша.

Разговор, кажется, идет совершенно не по тому сценарию, который я себе представляла.

– Вовсе не обязательно быть барменшей в режиме двадцать четыре на семь, когда ты не на работе. Просто… ради разнообразия попробуй быть самой собой. Настоящей. Ты же знаешь, что я делаю, когда напортачу с шитьем?

– Впадаешь в истерику. А, нет, постой, это же я так делаю. – Я присаживаюсь на краешек кровати и вздыхаю. – Джейми порадовался бы, если бы я ушла.

– Если я напортачила, то распарываю строчку и шью дальше. И кстати, Дарси. Ты не барменша. Ты фотограф. Мне очень хотелось бы, чтобы ты снова в это поверила.

Я уныло смотрю на столпотворение вокруг Тома:

– Я пытаюсь помочь, но из этого никогда ничего хорошего не выходит. Начинаю думать, что, может быть, лучшее, что я могу сделать, – это держаться от стройки подальше.

– Я на твоей стороне, – вздыхает Трули. – Всегда, что бы ни случилось. Но ремонт – это нечто вроде проверки, сможешь ли ты остаться и довести до конца что-то по-настоящему важное. Я люблю тебя, но до сих пор ты демонстрировала полную к этому неспособность.

– Сколько лет я снимала свадьбы? – спрашиваю я, чувствуя себя уязвленной. – И ни разу не сорвала съемку.

– Да, но посмотри на картину шире. Где сейчас твой бизнес? Ты его свернула, потому что один-единственный раз накосячила и та невеста оставила о тебе разгромный отзыв в Интернете. – Вновь стрекот машинки. – Ты загнобила себя за это. Пора уже себя простить. – (Я грызу ноготь на большом пальце и упрямо молчу в ответ.) – Пойди распори то, что напортачила, и шей дальше. Он не справляется, Дарс, и это совершенно очевидно. Выясни, чем ты можешь ему помочь, и сделай это.

Я открываю раздвижную дверь, и половина бригады оборачивается на звук. Была не была. Посмотрим, получится ли у меня распороть то, что я напортачила.

– Так, ребята, можно всех на пару слов? – Я пытаюсь не замечать рук Тома, скрещенных на груди, настороженного, подчеркнуто нейтрального выражения его лица; он ожидает, что я буду торжествовать. – Кажется, я слегка погорячилась. Вечеринку в честь окончания работы полагается устраивать после того, как работа окончена. – (Слышится смех.) – Признаю свою ошибку. Завтра я закажу на всех пиццу. Есть будем здесь, но чтобы никакого алкоголя. А потом продолжим вкалывать. Это мое лучшее предложение.

Как ни странно, никто не выражает недовольства. Наоборот, слышатся одобрительные возгласы.

А все потому, что пицца – это бесценный природный ресурс. Она способна исцелять усталость, плохое настроение, подорванный дух и угасшую волю к жизни. Пицца нормализует ток энергии в сердечных чакрах. Она способна сделать так, чтобы руки Тома расслабились и опустились. Она способна заставить его глаза искриться весельем. Он улыбается и качает головой.

Она способна сделать, чтобы он смотрел на меня так, словно снова любит меня. Вот почему пицца – величайшее изобретение всех времен.

– Прекрасно! Пицца-вечеринка по случаю пятницы. А теперь все немедленно за работу. Дарси, к тебе тоже относится.

Ближе к вечеру Том подходит ко мне. Лицо у него усталое, в руках ворох каких-то бумаг. Телефон у него надрывался весь день.

– Хочу съездить в спортклуб, принять душ.

Я готова расцеловать его за эту подсказку.

– Там же есть бассейн, да?

– У меня нет времени.

– Поплавай. Хотя бы десять минут. Это то, что тебе сейчас нужно.

Ему нужно время. Как сделать так, чтобы у него образовалось это время? Ну же, Лоретта. Подай мне знак. Что я могу сделать? Как мне привнести хотя бы капельку спокойствия в его жизнь?

Телефон у него вновь начинает звонить, и решение оказывается настолько очевидным, что мне хочется дать себе оплеуху. Я обвиваю талию Тома руками и вытаскиваю телефон из его заднего кармана.

– «Ремонтно-строительные работы Валеска». Дарси слушает. Да, я могу решить этот вопрос. – Я вытаскиваю из заднего кармана листок бумаги и записываю на нем: «Цвет кафеля?» – Угу. Перезвоните мне утром. Всего доброго.

Том смотрит на меня во все глаза. Кажется, мне сейчас достанется на орехи.

Телефон снова звонит.

– Думаю, надо бы обзавестись блокнотом. «Ремонтно-строительные работы Валеска». Дарси слушает. Что? Алекс? Да, теперь отвечать на звонки буду я. Если ты оставил тут свой телефон, он спокойно долежит здесь до утра. Понятия не имею! Посмотри телевизор. Угу. Пока. – Я вешаю трубку. – Записывать ничего не понадобилось.

– Ты не секретарь, ты мой клиент.

Телефон опять звонит, и Том делает попытку отобрать его у меня. Я поднимаю палец в предупреждающем жесте и отвечаю на звонок.

– Да, непременно, но уже завтра с утра. – «Подтвердить аренду оборудования», – записываю я на листке. – На сегодня он уже закончил работу. Всего доброго. – Я засовываю телефон в свой задний карман, и, кажется, он примостился там как родной. – Поезжай. Если ты вернешься и от тебя не будет пахнуть хлоркой, я на тебя рассержусь. А я пока разгребу твою голосовую почту и составлю для тебя список вопросов. Кому потребуется, перезвоню. Все будет в порядке.

– Дарс… – В его голосе звучит такая признательность, что, кажется, он готов упасть на колени и целовать мои ботинки.

Том едва стоит на ногах от усталости.

– Не плачь, – похлопываю я его по плечу. – Это всего лишь несколько голосовых сообщений.

Глава 16

Поздним вечером пятницы, вернувшись со смены в баре, я застаю Тома за новым письменным столом за работой. При виде его в моей комнате, рядом с моей постелью, по всем моим нервным окончаниям точно разбегается электрический ток и всю мою усталость как рукой снимает.

Он поднимает на меня глаза, но их выражение не меняется. Он вымотан до предела.

– Привет! Ты, случайно, не перезвонила Терри?

Он стискивает челюсти, давя зевок. Нет, его слова про то, что я секси, мне точно пригрезились.

– Угу. Он настоящий придурок.

Я вынимаю из ушей серьги и бросаю куртку на кровать. Ноги у меня гудят. И не только ноги. Интересно, от нашей второй пятничной пицца-вечеринки остался хотя бы кусочек пиццы? Я уже успела стать местной легендой. Думаю, если на следующей неделе я не закажу пиццу, то разобью ребятам сердца.

Он с извиняющимся видом поворачивается на стуле:

– Я знаю. Поэтому-то терпеть не могу ему звонить.

– К счастью, он наконец столкнулся с достойным противником. По сравнению со мной он просто дитя малое. – Я заглядываю в свой блокнот. – Он сказал, что даст нам скидку. Я думала, мы уже закончили снос.

– Есть некоторые вещи, которые мы не можем сделать сами, без привлечения сторонних специалистов. Да, – говорит он, видя, что я принюхиваюсь. – Я снова плавал. Не понимаю, каким образом ты каждый раз это учуиваешь. – Он подносит к носу собственную руку. – Я каждый раз принимаю душ после бассейна, честное слово.

– Так вот, значит, почему ты начал приходить в себя. Клянусь, ты прирожденное водоплавающее! Кто бы мог подумать, что, когда мы познакомились, ты вообще не умел плавать. Какая удача, что Джейми тебя научил!

Том погружается в воспоминания.

– Я увидел ваш бассейн и решил, что лучше бы мне научиться плавать, и поскорее. Джейми и дразнить-то меня пришлось всего каких-то пять жалких лет, но кто ж будет считать. – Его губы разъезжаются в улыбке. – Вообще-то, это ты меня научила.

– Нет, это был Джейми.

– Пока он выпендривался, демонстрируя, как хорошо умеет нырять, ты показывала мне, что нужно делать. И тянула меня за руку под водой, чтобы он не увидел. – Том издает вздох. – С ума сойти, Дарси, сколько лет уже я тебя знаю!

Прошлое проносится у меня перед глазами. Терять мне определенно есть что. Поэтому никаких резких движений делать ни в коем случае нельзя.

Он понимает, что лучше бы сменить тему.

– Кстати, к вопросу о прихождении в себя, я тут заглянул в твою камеру.

– А-а. Ясно. – Мне не нравится виноватое выражение в его глазах. – Ну подумаешь, заглянул и заглянул. Это же просто фотографии для того, чтобы держать в курсе процесса Джейми.

– Да нет, не только. Ты и людей тоже снимаешь. Помнишь ту фотографию, где Колин смотрит сквозь пробоину в стене? Это просто бомба. – Том сияет.

– Спасибо. – Я делаю глубокий вдох. – Я имею в виду, там нет ничего серьезного. Знаешь, может, это смешно, но, кажется, Колин – моя муза. Он такой фактурный.

– Вот уж никогда не подумал бы, что он сгодится на эту роль. Я ставил на Алекса.

Кажется, моя дружба с Алексом задевает Тома за живое.

– У Алекса в лице нет костей. – (Том переваривает услышанное.) – Нет костей – нет теней. Дарси такое не вдохновляет.

– Но ты все-таки нашла то, что тебя вдохновляет. Это хорошо.

– Ты ради меня пошел плавать. Я решила тоже попытаться что-то ради тебя сделать.

Я открываю на своем ноутбуке папку и показываю Тому свой новый проект:

– Ну, как тебе? Это то, что я снимала по собственной воле.

В свой получасовой перерыв в баре я нащелкала любопытную серию фотографий байкерских бород, татуировок и взглядов из-под насупленных бровей. Поразительно, с какой легкостью эти все брутальные мачо согласились мне позировать.

– Я поняла, насколько интересней снимать лица людей, которых жизнь уже успела побить. Можешь спать спокойно, я больше не буду тебя преследовать. Ты слишком роскошный.

Он польщенно смеется, склонившись над моим плечом к экрану ноутбука, и я чувствую, как его футболка касается моей спины. Медленно прокручиваю по экрану портреты.

– Я в любом случае не собираюсь надолго там задерживаться, но я рада, что мне пришло в голову поснимать этих ребят, пока я работаю. Этот малый сказал, что еще никто никогда не изъявлял желания его сфотографировать.

Я запрокидываю голову и смотрю на выражение, с которым Том рассматривает пугающее лицо на экране. Это та часть моей жизни, которую он ненавидит. Этот грязный, мутный, пугающий притон. Защитнику внутри его отчаянно хочется вытащить меня оттуда, но он заставляет себя выдохнуть.

– Уверен, в полицейской картотеке все-таки имеется пара-тройка его снимков, – замечает он, почесывая подбородок. – Он смотрит в камеру с таким выражением, будто его никогда не фотографировала такая красивая девушка.

Сердце у меня замирает. Секунды на две. Может, даже на три.

– Я хочу поснимать этих ребят на закате на парковке у бара. Ты знал, что нашивки у них на куртках имеют определенное значение, что-то вроде кодов? Я хочу их поснимать. Сама не знаю зачем. Наверное, для коллекции.

– Дарси, осторожно, пожалуйста. Я знаю, ты способна за себя постоять, но все-таки… – Он обрывает себя на полуслове. – Не обязательно тебе это говорить. Для чего тебе могли бы сгодиться эти фотографии?

– Ну, может, для выставки, – с неохотой говорю я.

Тогда, на вручении Росбурговской премии, глядя на Джейми, который очаровывает аудиторию, я почувствовала, как рушится моя мечта о славе и признании. Просто поразительно, насколько отчетливо я это помню до сих пор, несмотря на то что прошло уже столько лет. Мое достижение – пожалуй, пик моей карьеры – было результатом существования моего брата. Глядя, как он позирует под собственным портретом, я почувствовала, как что-то внутри меня надломилось.

– Я только что поняла, что та премия – это худшее, что со мной случалось. Она заставила меня поверить, что без Джейми я ни на что не способна.

Том наклоняется и берет один из отпечатанных экземпляров каталога Трули. Они удались просто на удивление хорошо. Он кладет его мне на клавиатуру.

– Ну, мы оба знаем, что это не так. А что ты скажешь про альбом?

Я задумываюсь. Какой же Том умница!

– Можно начать публиковать часть из них в соцсетях, набрать аудиторию, потом попытаться заключить с каким-нибудь издательством договор на альбом. Я могла бы снимать разные клубы во всех уголках мира.

Его рука обхватывает меня за плечи.

– А еще ты могла бы сосредоточиться на этом клубе и каждую ночь возвращаться в собственную роскошную постель.

– Не волнуйся, паспорта у меня до сих пор так и нет. – Я провожу пальцами по запечатанному конверту. – Все никак руки не доходят купить марку.

Я позволяю себе слегка отклониться назад и прислониться к нему. Самую капельку. И чувствую, как волна удовольствия, пульсируя, начинает изливаться из него в меня. Просто невероятно, что мы способны создать вместе, когда перестаем стараться. Кладу ладонь поверх его запястья и закрываю глаза.

– Ты знаешь, что с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, я никогда не жила на одном месте так долго?

– Да, я это знал. Ну и как тебе оседлая жизнь?

– Неплохо. Но я не хочу это признавать. – Я открываю глаза. – Ты ведь тоже не живешь на одном месте.

– Да. И наверное, еще долго не буду.

Его рука соскальзывает с моей ключицы, и мне становится холодно.

– Ты ведь завтра вечером не работаешь, да? – Он резко меняет тему. – Мне тут недавно поставили на вид, что у меня в жизни нет ничего, кроме работы.

– У меня тоже нет. Не надо слушать человека, который не в состоянии ни двух лестничных пролетов пройти, ни салат в холодильнике не сгноить.

В этом полумраке я могу признать правду. Поднявшись, я пытаюсь сбежать от этого неловкого признания – может, нырнуть в пруд, чтобы охладить пылающее лицо? – но он лишь крепче прижимает меня к себе, и это совершенно восхитительно.

– Я с ума схожу от беспокойства за тебя, – шепчет он поверх моей головы.

– Я в полном порядке, – сообщаю я его идеальному сердцу, ровно и сильно бьющемуся рядом с моей щекой.

– Мне всего лишь хочется о тебе заботиться, но с тобой это так трудно.

– Знаю-знаю. Но если это будет так приятно, может, стоит позволять тебе со мной нянчиться. Совсем немножечко. Изредка, когда никто не видит.

– Только не надо пудрить мне мозги. – Он привлекает меня к себе, проводит рукой по моей спине и обхватывает ладонью мою голову. – Я в состоянии понять, что судьба подарила мне уникальный шанс, когда его вижу.

Он всегда был умнее меня.

– Но нянчиться со мной можно только тебе, – шепчу я. – И никому больше.

– Мне трудновато будет с тобой нянчиться, когда ты будешь в другом полушарии.

Я думаю о зале вылета в аэропорту, и эта мысль почему-то больше не будоражит мою кровь так, как раньше. Маршруты автобусов, поездов и самолетов разветвляются в моем воображении из каждого международного аэропорта, в который мне доводилось прилетать. И мысль об этом не вызывает у меня ничего, кроме усталости.

– А тебе разве не хочется повидать мир?

– Дарс, я не такой отважный, как ты. Когда я возьму отпуск, то начну с малого. – Он застенчиво улыбается, как будто ему неловко за свою глупость. – Самым близким подобием отпуска за всю мою жизнь был пляж перед домом твоих родителей. А я даже ни разу не окунулся. Наверное, для человека вроде тебя это очень грустно. – Он отстраняется от меня. – Может, мы с тобой как-нибудь даже сможем куда-нибудь выбраться вдвоем, пока ты не уехала.

Этого я не ожидала.

– Чем бы ты хотел заняться?

– Даже не представляю. Я уже очень давно ничего такого не делал. Но из всех, кого я знаю, ты самая лучшая кандидатура на роль моего учителя. Давай просто сходим куда-нибудь выпить. Как-никак, ремонт идет уже две недели, есть что отметить. К тому же у меня к тебе серьезный разговор.

– О господи! – Я застываю от ужаса. – Выкладывай прямо сейчас.

Он качает головой:

– Доверься мне.

Наше свидание понарошку назначено на вечер. Том хочет о чем-то со мной поговорить, и я считаю, что это что-то важное, связанное с сексуальным дурманом, в котором мы с ним оба пребываем. Никогда еще в жизни я так не нервничала в ожидании мужчины.

Он беседует о чем-то с какими-то мужиками, стоя рядом с домом. Все, как по команде, задирают головы и смотрят на крышу. Мне сложно свыкнуться с тем, что мой дом – новый групповой проект. Один из них что-то говорит, и Том оборачивается в мою сторону.

– Да, эту девушку лучше не заставлять себя ждать, – слышу я его ответ. – Позвоните мне, если возникнут какие-то проблемы.

– Не заставляй меня тебя тащить! – кричу я ему.

– С нее станется, – замечает Том со смехом.

Они пожимают друг другу руки, и вот он уже идет ко мне по дорожке, в чистой одежде «на выход», и я думаю о том, как ему идет быть взрослым.

В подростковом возрасте он был милым и безыскусным и даже не догадывался о собственной привлекательности, хотя, когда он вылезал из бассейна, все до единой девчонки – и некоторые ребята – на трибунах выключали музыку и подавались вперед. Если подумать, я была без ума от него.

А теперь он вымахал совершенно громадный, и я никак не могу привыкнуть к тому, какая у него фигура, аккуратно упакованная во всю эту одежду. У него впалый живот под поясом ладно сидящих джинсов, и на каждом его шагу грубая ткань туго обтягивает бедра. Господи, какая же длинная эта дорожка! К тому времени, когда он доходит до меня, мне нужен дефибриллятор.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Угу. Все в полном порядке. Чем это они там заняты? – Я с подозрением смотрю на лестницы, прислоненные к стене дома. – И вообще, что они делают здесь в субботу? Это странно.

– Оценивают состояние дома. – Он увлекает меня за собой по дорожке. – Мы им тут не нужны.

– Слава тебе господи! Потому что я намерена вывести тебя в люди хорошенько повеселиться.

Забавно, но я почти ощущаю рядом присутствие Лоретты. Кажется, стоит только повернуть голову, как я увижу бабушку у входа и почувствую на себе ее внимательный взгляд. Меня вдруг охватывает гнев. Она сказала мне, чтобы я отпустила его. Она купила мне билет на самолет. Что во мне было такого ужасного, что меня непременно надо было услать прочь? Пока я не навредила этому прекрасному, чистому человеку?

– Давай возьмем такси. Кажется, я никогда в жизни не видела тебя даже капельку пьяным.

Пытаюсь представить, что будет, если его самоконтроль хотя бы самую малость ослабнет. Получится ли вытащить его танцевать? А целоваться?

– Мне завтра утром рано вставать, – говорит он, как говорит каждый божий вечер.

Его рука ложится на мою талию, меня слегка приподнимают и усаживают на пассажирское сиденье, и не успеваю я опомниться от его неожиданного прикосновения, как мы уже едем по Марлин-стрит.

Он бросает на меня взгляд:

– Пожалуйста, только не говори, что мы едем в твой бар. Я хотел бы сегодня остаться в живых.

– Мы поедем в бар «У Салли». – Я указываю направление, и он подчиняется. – Там мы немного выпьем, а потом сможем попрактиковаться флиртовать с незнакомцами. Только если я кого-нибудь убью, сам будешь договариваться, чтобы меня выпустили под залог.

Он смеется, и я принимаюсь переключаться с радиостанции на радиостанцию. Во всех песнях поют про сердца.

– Звонил ли тебе сегодня мой братец?

– Разумеется, звонил. – Том вздыхает. – И не единожды. Твои фотографии – единственное, что удерживает его от того, чтобы не прыгнуть в самолет и не прилететь сюда.

– И что ты будешь делать, если он нагрянет?

Я поворачиваюсь на своем сиденье исключительно ради того, чтобы полюбоваться его профилем.

Мы выезжаем на перекресток, и я смотрю, как он пережидает поток встречных машин, держа руку на ручке переключения скоростей. Какая роскошь иметь возможность закрыть глаза и почувствовать, как машина плавно и уверенно входит в поворот! Ни тебе визжащих шин, ни желания вцепиться ногтями в обшивку сиденья.

– Если он нагрянет? – Том задумывается. – Буду делать то же, что и всегда. Договариваться.

– Никогда этого не понимала. Ну, то есть с ним, конечно, забавно, когда он в хорошем настроении. Но неужели все это стоит того стресса, которому он тебя подвергает? Как ты умудрился за все эти годы с ним не рассориться?

Я не ожидаю от него ответа, и он ничего мне и не отвечает.

Мы пробираемся сквозь толпу и находим два свободных табурета за барной стойкой. Том придерживает меня за талию. Какая-то группа на сцене вживую играет старые хиты восьмидесятых, и бармены никого не вышвыривают за порог. «Тупик дьявола» по сравнению с этим заведением просто клоака.

Я пытаюсь сосредоточиться на текущей задаче: показать Тому, как надо хорошо проводить время. Это нелегко, потому что я нервничаю, а он молча смотрит на меня.

– Так, ладно. Выход в люди, шаг первый: взять выпивку.

– Думаю, с этим я в состоянии справиться без посторонней помощи, – говорит он и заказывает себе пиво, а мне бокал вина.

Барменша, оценив его великолепие, хлопает глазами, потом бросает на меня уважительный взгляд.

– Я заплачу.

Принимаюсь рыться в карманах, но он уже протягивает деньги.

– Готов побиться об заклад, ты только и делаешь, что платишь за других. Но сейчас моя очередь. Позволь мне немного побаловать Дарси Барретт. – Он берет сдачу. – Дай мне попробовать это ощущение на вкус.

Я уступаю и беру свой бокал. Том прямо-таки лучится счастьем. Оно бьет из него через край. Он бросает взгляд на свой телефон, что-то пишет кому-то и ставит его на беззвучный режим. Потом устремляет на меня взгляд:

– Ну вот, я куда-то выбрался после работы. – Он улыбается мне, и все вокруг отступает на задний план. – И никому даже не надо перезванивать, с ума сойти! Ты хорошо себя чувствуешь? Кажется, ты немного нервничаешь.

Он убийственно хорош. Я хочу его. Очень трудно вести вежливый разговор, когда в твоем мозгу крутятся только эти две мысли. Но Том замечает, что я словно воды в рот набрала, и я заставляю себя сделать умственное усилие.

– Я просто вся уже изнервничалась. Ты хотел о чем-то со мной поговорить. Я не очень хорошо переношу всю эту таинственность.

Чувствую себя до странности юной и совершенно неискушенной. Тягучий, дурманящий голову адреналин циркулирует в моей крови. Том решает вести себя так, будто в этой нашей вылазке нет ничего необычного и мы только и делаем, что занимаемся подобными вещами.

– Джейми переслал мне селфи, которое сделала твоя мама после того, как ты подстриглась.

Он прокручивает в обратном направлении примерно миллион сообщений от Джейми. Потом показывает мне фотографию моей мамы, по щеке которой ползет слеза. Я смеюсь, и напряжение вдруг резко меня отпускает.

– Ох, зачем она вообще только научилась делать селфи. Представь себе, как она пыталась сидеть неподвижно, сохраняя позу, чтобы слеза не успела скатиться, пока она ищет свой телефон. – Я качаю головой. – Однажды утром она прислала мне селфи, чтобы продемонстрировать свой макияж, но не обратила внимания на то, что на заднем плане засветился папа. У меня теперь до конца жизни будет психотравма.

На фотографии видны весьма впечатляющие стрелки на маминых веках. На заднем плане восседает на унитазе мой отец со спущенными штанами и удрученным выражением лица.

– Твой папа на своем троне, – смеется Том. – Не представляю, каким образом мне удалось пробраться в столь царственное семейство.

Я блаженно потягиваюсь на своем табурете и болтаю ногами. Мне никогда не было так хорошо. Пусть бы следующие три месяца все так и было. Вот это была бы жизнь.

– Тигры – благородные животные, – напоминаю я ему.

Прозвище, которое приклеилось к нему с легкой папиной руки, всегда было для него источником одновременно смущения и удовольствия, хотя он старательно делал вид, что не придает ему никакого значения.

– Я настоящий везунчик, – только и может сказать он, касаясь пальцами часов с гравировкой на запястье.

Понимаю, что надо поскорее сменить тему.

– А давай будем вот так ходить куда-нибудь каждый вечер, пока идет ремонт? – Он бросает на меня убийственный взгляд искоса, и я улыбаюсь. – Ладно-ладно. Попробовать-то можно было.

Лямка моей майки съезжает с плеча раз уже, наверное, в десятый, и мне надоедает ее поправлять. Бретелька лифчика достаточно хороша, чтобы можно было без смущения продемонстрировать ее миру.

Том берет мой телефон и снова смотрит на фотографию моих родителей.

– Ты знаешь, а ведь это благодаря им я понял, что у нас с Меган ничего не получится.

– Что они тебе наговорили? – вскидываюсь я.

– Они мне вообще ничего не говорили. Ты же их знаешь, – произносит он с теплотой в голосе.

О да, мне ли их не знать. Когда мы росли, воскресные утра проходили под неофициальным девизом «Дверь родительской спальни закрыта? Делай вид, что ничего не слышишь».

– Я тогда заканчивал ремонтировать им террасу. Твоя мама делала мне сэндвич, и тут твой папа подходит к ней сзади и… ну, вроде как нюхает ее шею. – Том смущается. – Ладно, проехали.

– Нет, продолжай, – с неохотой говорю я.

– В общем, было совершенно очевидно, что ему очень нравится, как она пахнет. У нас с Меган к тому времени уже давно все разладилось. Ну, то есть, конечно, кольцо немного исправило ситуацию. Но я решил, что, когда в следующий раз буду дома, тоже подойду к ней сзади и понюхаю ее шею. И посмотрю, что будет. Ну, вдруг это внесло бы в наши отношения свежую струю.

Подкрасться и обнюхать. Как это в духе Валески!

– И что? Нет, стой. Не уверена, что хочу это знать.

– Ну, в общем, ее запах показался мне неправильным. Не неприятным, просто… неправильным. Она оттолкнула меня и сказала, что я потный. И тогда я понял, что у нас ничего не выйдет. Мы никогда не будем, как твои родители, любить друг друга на пенсии, как в первый день. От моих прикосновений Мег никогда… никогда не пробивало током, а она этого заслуживает. – Признание явно далось Тому нелегко. – Мы с ней проговорили всю ночь, и она согласилась. Пожалуй, больше всего она была расстроена из-за кольца.

– Она вернула его тебе?

Джейми сказал, что не вернула.

Том утвердительно кивает. Теперь я не знаю, кому из них верить. В обычных условиях этот вопрос у меня даже не возник бы, но сейчас Том старательно смотрит куда-то поверх моего плеча, упорно отказываясь встречаться со мной взглядом.

– Ты, наверное, очень по ней скучаешь. Я знаю, каково это – потерять человека, который столько времени был частью тебя. Ну, то есть это, конечно, не совсем одно и то же. – Я морщусь. Не слишком-то много от меня поддержки. – И как ты себя чувствуешь после разрыва? Ты же знаешь, со мной ты можешь это обсудить. В любое время, ведь мы друзья.

– Ты не теряла своего брата. И да, я очень по ней скучаю. Но просто в силу привычки. – Он какое-то время молчит. – Она уже встречается с кем-то другим.

– Что?! – восклицаю я чересчур громко.

Внутри у меня все кипит. Как можно было променять его на кого-то еще? Но я должна держать себя в руках.

– Так, ладно. И какие эмоции ты испытываешь по этому поводу?

– Да… никаких особенно. Я знаю, что должен что-то чувствовать, когда думаю о том, что она с ним, но ничего такого не чувствую.

Я вспоминаю, как он повел носом вдоль ложбинки между моей шеей и плечом в самое первое утро ремонта и как задержал дыхание. Его теплый выдох, защекотавший мою кожу под майкой. Ну и как, счел ли он мой запах правильным? Решаю, что надо выполнять программу вечера.

– Я сказала, что мы с тобой попрактикуемся флиртовать с незнакомцами, но что за дела? Мы, кажется, никому не интересны. Ты такой роскошный, Том. – Боюсь, у меня не хватит выдержки сидеть и смотреть, как он будет говорить с другой женщиной. – А я, наверное, сделала ошибку, когда подстриглась.

Я замечаю, что обутая в кроссовку нога Тома покоится на нижней перекладине моего табурета, образуя недвусмысленный барьер.

– Странно, – с невозмутимым видом произносит он, потом его лицо становится серьезным, и на нем отражается новая тревога. – Флирт с незнакомцами. Каким образом, по-твоему, я должен вспомнить, как это делается?

– Импровизируй. Будь самим собой.

Аккуратно отвожу его ногу в сторону. Я должна попробовать. Должна дать ему шанс посмотреть, какова жизнь после Меган.

Мы отворачиваемся друг от друга в разные стороны и сидим, пока толпа вокруг нас, всколыхнувшись, не выплевывает к барной стойке новые лица. Я замечаю устремленный на Тома взгляд какой-то девушки. Она миниатюрная и хорошенькая. Она улыбается ему, и он нерешительно улыбается в ответ.

Нет. Это не в моих силах. Я в упор смотрю ей в глаза и одними губами произношу:

– Отвали.

Ее словно ветром сдувает.

– Поставь ногу обратно, – требую я, и он смеется в ответ.

Однако в его глазах мелькает какое-то непонятное выражение, словно его всего пробивает дрожь.

– Ты ведешь себя как волчица, – произносит он мне на ухо, но вовсе не так, будто это что-то плохое.

– Так, практиковаться во флирте ты будешь со мной, если не хочешь, чтобы я угодила за решетку за убийство, – говорю я и заливаю в себя вино.

Том кого-то или что-то замечает. Брови его сходятся на переносице, потом он поворачивается ко мне, явно что-то задумав. Он протягивает руку к моему табурету и, ухватившись за сиденье между моих ног, подтаскивает его поближе, пока я не оказываюсь в кольце его туго обтянутых джинсовой тканью бедер. Это лучшее место во всем этом чертовом заведении.

Меня обволакивает исходящее от его кожи тепло, и гул бара немедленно отступает куда-то далеко-далеко на задний план. Том одной рукой берет меня за подбородок и, повернув мое лицо к себе, шепчет мне на ухо:

– Не оборачивайся.

Глава 17

Даже если бы зал заполнился красным дымом и клоунами, мне было бы ровным счетом наплевать. Мой подбородок лежит в его ладони, и я не намерена им шевелить.

– Куда?

– Тут Винс. С какой-то девушкой. Блондинкой лет двадцати. Он нас заметил.

Том проводит кончиками пальцев по моей шее и протягивает мне бокал. Это отработанный ход из репертуара прожженного бабника. Поэтому-то я и понимаю: Том это не по-настоящему.

– О-о, – произношу я после секундного замешательства.

Настроение у меня портится, потому что до меня доходит, что у него на уме. Как настоящий друг, он пытается слегка смягчить удар по моему эго. Изобразить из себя мускулистого мачо, с которым я могла бы пофлиртовать. Этакую когтеточку.

– Ну да, он живет неподалеку отсюда и бывает здесь почти каждый вечер.

– Поэтому ты привела меня сюда.

– Расслабься, малыш, – говорю я и, сплетя свои пальцы с его, слегка их сжимаю. – Ты вовсе не пешка в каком-то хитроумном сценарии мести. Ты единственный и неповторимый Том Валеска, а я счастливейшая из всех женщин на свете, которой повезло сидеть между твоих бедер. – Я с ноткой ликования отмечаю, что встревоженное выражение на его лице сменяется изумлением, и он опускает взгляд вниз, на наши ноги. – Можешь считать, что я завелась.

Я кладу ладонь на его бицепс и слегка сжимаю его. Если не быть осторожной, моя рука скользнет дальше. Упс, она каким-то образом уже скользит, и что-то с этим делать уже слишком поздно. Я смотрю, как она добирается до его плеча, там впивается в гладкую кожу черными ногтями, а затем плавно перемещается к его ключице.

– Но за каким лешим его потянуло на кого-то другого? – Он вновь косится в сторону Винса. – Ну, то есть я уверен, что она неплохая девушка, но…

Он устремляет на меня такой взгляд, что меня немедленно бросает в жар; договаривать ему не требуется. Она мне и в подметки не годится.

Демонстрирую полнейшее равнодушие, которого, я уверена, он от меня ждет.

– Он может делать что хочет. Он не мой.

– А кто-нибудь когда-нибудь был твоим? – Его ладонь ложится мне на плечо, и мой мозг отключается. – Не надо, не отвечай.

– Разумеется, нет. – Все мое тело охватывает дрожь. – Если уж человек мой, он мой насовсем. На все сто процентов, навсегда. Ты же меня знаешь.

Том наклоняется вперед и практически касается щекой моей щеки, чтобы перекрыть музыку. Жаль, что это всего лишь спектакль для наших зрителей.

– Если бы у тебя кто-то был, ты бы сейчас не сидела здесь непонятно с кем, который глаз с тебя не сводит.

– Ты – не непонятно кто.

Я чуть было не говорю: «Ты единственный». Но к счастью, у меня еще не окончательно отключился инстинкт самосохранения, и я выбираю более безопасную линию унижения.

– Я сидела бы здесь с моим парнем и не сводила бы с него глаз.

Он слегка отстраняется, и наши носы соприкасаются; мы оказываемся мучительно близко к поцелую. Его брови вопросительно взлетают при виде выражения моего лица.

– А что, если он не захотел бы безраздельно принадлежать тебе душой и телом?

Моя уверенность со свистом сдувается.

– Наверное… наверное, мне оставалось бы только надеяться…

Все вокруг вновь обретает четкость. Мы с ним разговариваем о мужчине, который не будет Томом. Я пытаюсь повернуться обратно лицом к залу, но его колени твердо удерживают меня на месте.

– Эй, – произносит он и ласково проводит по моей скуле большим пальцем, – прости. Он будет просто счастлив. Он захочет на тебе жениться. – Некоторое время Том колеблется, потом бросается в омут с головой. – Быть объектом внимания Дарси Барретт – это нечто, скажу я тебе. Это все равно что оказаться внутри урагана.

– Угу, я в курсе. Внутри урагана, который крушит кухни. – Я тянусь к бокалу с вином. – Надеюсь, что этот бедолага будет хорошо понимать, во что решил влезть.

«Влезть?» Это уже слишком сильно напоминает «войди в меня». Так, надо срочно переводить разговор на более отвлеченные рельсы.

– И какого человека ты счел бы для меня подходящим?

Идеальная, казалось бы, реплика. Легкомысленная, нейтральная и покрывает сразу все, что долгое время копилось у меня внутри, не находя себе выхода. Но похоже, я ляпнула что-то не то. По всему его большому телу пробегает волна. Колени сжимаются, пальцы на руке закрываются, и он с усилием выдавливает из себя:

– Никакого.

Если он и ревнует, это совершенно бессмысленно. Я оглядываю зал и вижу в противоположном конце Винса с его блондиночкой. Ее лицо подсвечено голубым светом мобильного телефона. Я киваю ему, и он хмуро кивает в ответ.

– Ха-ха, кажется, свидание у него не задалось.

Внутри у меня ничто даже не екает.

Я перевожу взгляд обратно на Тома, и все остальное мгновенно перестает существовать. Начинаю подозревать, что так будет всю мою жизнь. Мне необходимо серьезно озаботиться поиском запасного варианта.

– Пожалуйста, ну скажи. Что это должен быть за человек?

Том отвечает сквозь зубы, как будто я испытываю его терпение:

– На свете нет такого человека, которого я счел бы достаточно хорошим для тебя. Значит, он все еще в поиске? – Он зажимает бретельку моего лифчика между пальцами. – А ты, я смотрю, разгуливаешь у меня по стройплощадке в весьма провокационном белье.

Кружево натягивается, и я внезапно начинаю чувствовать его всей кожей.

– Только сверху. Снизу старый добрый оскорбительный хлопок.

– И что там написано? Прямо сейчас?

– Э-э… Там написано… – Я приближаю губы к его уху. – «Не твое собачье дело».

– У тебя такие обтягивающие джинсы, что я практически могу это прочитать.

Его пальцы скользят по моим бедрам, пробираясь в шлевки пояса. Он легонько тянет за них, и я оказываюсь еще на полдюйма к нему ближе. От возбуждения я уже с трудом могу сидеть на табурете. Еще один чертов табурет! И к тому же все это происходит на публике.

– Эй, да ты, кажется, покраснела. Такой милый розовый цвет.

Он запечатлевает на моей щеке поцелуй, откидывается назад и самодовольно ухмыляется, глядя в сторону Винса.

Изменчивая игра света на всех плоскостях лица Тома приводит к тому, что он с каждой секундой все больше и больше превращается в незнакомца. Даже если Винс и смотрит на нас, мне на это ровным счетом наплевать.

– Честное слово, если ты сейчас просто морочишь мне голову…

В его глазах брезжит какое-то воспоминание, и он отвечает мне моими же собственными словами:

– Ну и каково это, когда я морочу тебе голову?

– Ты проделываешь это так мастерски, что у меня сейчас пар пойдет из ушей. – Я перевожу дух. – Серьезно, не вздумай сегодня подкатывать таким образом к кому-то еще. Я разобью ей лицо.

– Если бы я был настоящим мастером, я сказал бы тебе, что именно сделал бы с тобой, когда мы приедем домой.

Заметным усилием воли он овладевает собой, распрямляется и тянется за своим пивом. Потом делает глоток и бросает взгляд на часы.

Мое тело тем временем впитывает то, что он сказал, и настойчиво требует ответа.

– Верни все как было. Не останавливайся.

Том кладет свою теплую ладонь на мое плечо и медленно его сжимает. Мои соски тут же затвердевают. Сквозь шелк и кружево он прекрасно все видит. Я знаю это, потому что глаза у него снова становятся оранжево-черные.

– Мне все не дает покоя один вопрос. Как это, когда у тебя голодная кожа?

– У меня просто возникает ощущение пустоты и одиночества.

В горле у меня так пересохло, что я вынуждена взять свой бокал и вылить в рот все его содержимое. Прикосновение Тома приносит мне облегчение, но в то же самое время вселяет беспокойство. В этом зале чересчур много людей. Эти придурки пьют и смеются как ни в чем не бывало, вместо того чтобы уйти вон. Это мой зал и мой мужчина.

Он смотрит на свою руку, касающуюся меня. Это невыносимо сексуально.

– Мне не нравится мысль о том, что ты испытываешь голод.

Кто-то задевает меня, и Том молниеносно вскидывает на обидчика взгляд поверх моей головы. В нем читается недвусмысленное мужское предупреждение: «Не трогай ее!» Позади меня быстро образуется пустое место, его обтянутые джинсовой тканью колени вновь осторожно смыкаются, и он перемещает фокус своего внимания обратно на меня. Это пьянящее ощущение – оказаться заключенной в безопасный кокон золотого пузыря.

Я просто обязана продолжить этот разговор.

– Я становлюсь сварливой и раздражительной. Сюрприз, конечно, я знаю, что всегда такая. Но мне совершенно необходимо чувствовать рядом кого-то еще… Это облегчает сосущее ощущение внутри. Эта штука существует по-настоящему. Это не выдумка, даже исследования есть, я читала статью. Тактильный голод, так это называется по-научному.

– Думаю, это потому, что вы с Джейми – близнецы, – говорит Том; его рука отпускает мое плечо, и мне сразу становится зябко. – Вы с ним столько времени провели, прижатые друг к другу в утробе.

Где-то поблизости вспыхивает и зависает в воздухе, помаргивая, прямо как принцесса Лея, голограмма Джейми.

– Нет-нет, верни руку обратно.

Я кладу его ладонь обратно к себе на плечо, и, хотя в складке его губ я читаю неодобрение, он гладит меня, и я расцениваю это как похвалу.

– Твоя кожа – как лепесток розы.

Он проводит по моей руке кончиками пальцев, и в этом движении скрыта такая невозможная, такая невообразимая нежность, что это сводит меня с ума. Потом робость берет верх, и он косится в сторону Винса. Когда он вновь переводит глаза на меня, его взгляд становится пронзительным.

– Если бы ты была моей, я бы был с тобой бережным. Готов поспорить, в твоей жизни этого было не много.

В животе у меня все обрывается. От этих слов, произнесенных вслух его голосом, по всему моему телу разбегаются электрические мурашки, и я понимаю, что никогда не ощущала себя более живой. Я вся – сердцебиение и полные легкие. «Если бы ты была моей». Великолепная мысль. Я и представить себе не могла, что она когда-либо придет ему в голову.

– А что еще ты бы делал? – В моем голосе непроизвольно слышится та самая легкая хрипотца, которая так ему нравится.

– Все! – Дикий зверь в нем предельно честен со мной. – Если бы ты была моей, я делал бы все.

Наш золотой пузырь замыкается, и при всей его камерности внутри его каким-то непостижимым образом умещается целая маленькая вселенная. Полная бесчисленных возможностей.

– У меня богатое воображение. Не мог бы ты конкретизировать?

Я касаюсь ладонью его шеи сбоку и скольжу вниз, до твердой ключицы. Его кожа как горячий атлас. Его пульс будоражит меня.

Мой, мой, мой! На сто процентов мой до скончания веков. Кажется, он согласен.

– Я буду делать все, что ты захочешь.

Поразительно, как он умудряется, не произнеся абсолютно ни одного грязного слова, сделать так, что меня бросает в краску. С хорошими мальчиками всегда так.

– Я намерена захотеть очень много чего.

– Звучит серьезно. – Его белые зубы сверкают в широкой улыбке. – Ну что ж, я готов.

Мне необходимо узнать причину, которая сегодня привела нас сюда. Все яснее ясного. Мы должны уговориться об основных правилах, прежде чем вернемся домой и набросимся друг на друга.

– Мы, кстати, вроде как собирались о чем-то поговорить? – Он ничего не отвечает, и я повожу в воздухе кончиками пальцев. – Защитный пузырь официально активирован.

Он устремляет взгляд в сторону, как будто там есть что-то такое, что он сможет увидеть. Он всегда соглашался на мои воображаемые сценарии. Когда наши глаза снова встречаются, я пытаюсь вложить в свой взгляд все то, что чувствую в эту минуту. Но то, что я сказала, застало его врасплох, и он не может подобрать слова.

Я пытаюсь дать ему подсказку.

– Совершенно очевидно, о чем именно нам необходимо поговорить.

Он выпрямляется и издает вздох. Брови его озабоченно хмурятся, а руки неловко пытаются поправить картонную подставку под кружку.

– Хотел обсудить с тобой снос стены между кухней и гостиной.

Я отлично научилась издавать автоматический смешок, когда оказываюсь обманутой в своих ожиданиях, и сейчас делаю именно это. Думаю, ему известно об этом моем маленьком тике. Беру свой бокал и обнаруживаю, что он пуст.

– Ну, ради этого разговора совершенно не обязательно было куда-то идти. Мой ответ – нет.

А я-то вообразила, что у нас с ним свидание. Что, может быть, я могу стать его. Слава тебе господи, что он больше на меня не смотрит! Мой щеки пылают от стыда. В руках у него ручка, и он что-то чертит на обороте картонной подставки. Это план коттеджа.

– Сейчас все покупатели хотят кухню, совмещенную с гостиной, с открытой планировкой. Раньше все дома строились со множеством маленьких отдельных помещений, чтобы проще было отапливать. Но эти стены блокируют воздух и свет. Думаю, от них необходимо избавиться. – Он заштриховывает одну из линий и показывает картонку мне.

– Это же камин. Где новые хозяева будут развешивать свои лифчики?

– На сушилке. Эта стена не несущая. Если мы ее сломаем, свет будет идти с трех сторон. Когда покупатели будут входить, их взгляду откроется все пространство сразу до самой задней двери, и у них создастся впечатление светлого и просторного помещения. – Сейчас в Томе говорит профессионал. – Все полы будут в одном стиле, от парадной двери до задней, и это будет создавать эффект единого слитного пространства.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, но мой ответ все равно «нет». Камин – изюминка этого дома. – Я сижу на производственном совещании. А я-то, дура, воображала. – У меня в голове не укладывается, что ты вообще задаешь мне этот вопрос.

– Даже если покупателям и нужен был бы камин, конкретно с этим есть одна серьезная проблема. У него кладка осыпается внутрь. Я разговаривал с печником. Ремонт будет стоить целое состояние. Нам пришлось бы разобрать его по кирпичику и сложить заново.

– Уверена, ты мог бы это сделать. Это всего лишь кирпичи. Ты же только что говорил, что сделал бы для меня все. Ну так вот, это то, чего я хочу.

– Тогда мне придется переделывать крышу, заново все штукатурить и красить. А снос решит все проблемы разом.

Судя по всему, он начинает паниковать. Если уж я упрусь, взывать к моему разуму бесполезно.

– А что говорит Джейми?

– Он говорит, что полагается на мое мнение. – Том внимательно на меня смотрит. – Я… тебя расстроил?

Или у меня все на лбу написано, или он очень проницателен. Думаю, за многие годы жизни бок о бок я уже знаю ответ. Он практически чувствует маленький тугой комок, застрявший у меня в горле.

– Нет. – Я насупленно смотрю на него, пока мне не удается отчасти его убедить. – Я просто удивлена, что эта чертова стена, считай, уже на две трети снесена, а ты тут пытаешься меня охмурить, чтобы вытянуть из меня согласие.

– Я вовсе не пытаюсь тебя охмурить, – протестует он, и на его щеках загораются красные пятна стыда. – Я всего лишь советую тебе тот вариант, при котором твой дом лучше продастся. – Он на миг задумывается, как еще меня убедить. – Представь, что ты просыпаешься на диване в гостиной после дневного сна. Воскресенье, дело идет к вечеру, и я на кухне режу картошку на мраморной столешнице. Дарси со сна сердитая, ее нужно скорее накормить.

– Разговоры о планировках меня не возбуждают. – Я поднимаю глаза к потолку. – Хотя… продолжай.

В его глазах прыгают смешинки.

– Ты открываешь глаза и видишь меня. Стены нет. Из окон льется свет, и на обеденном столе между нами в вазе стоят цветы. Розовые лилии, которые я принес тебе. Безо всякого повода, просто так.

Так и вижу эту картину: джинсы, висящие на его заднице, и белая футболка, туго обтягивающая торс, склоненный над столешницей. Запах пыльцы щекочет мне ноздри. Девушки вроде меня скрывают свои любимые цветы, как какой-то постыдный секрет, но он откуда-то все равно их знает.

– Что еще предполагает эта твоя воображаемая планировка?

– Я оборачиваюсь и говорю: «О, ты проснулась», а ты потягиваешься и говоришь: «Том, я так рада, что согласилась позволить тебе снести эту стену, я и в самых смелых своих мечтах представить не могла, насколько лучше станет в доме». – Он отваживается ухмыльнуться.

– Ну уж нет, я бы сказала что-нибудь другое. «Черт, какие джинсы! А ну-ка, иди сюда».

В своем воображении я хлопаю ладонью по дивану рядом с собой. Он с полуулыбкой подходит, положив руку на ремень. Овощи забыты. Это прекрасная фантазия, и я вдруг ловлю себя на том, что отчаянно этого хочу. Хочу свой дом. Хочу наводить уют. Хочу думать о том, что приготовить на ужин. Хочу обеденный стол и вазу с цветами. Вот только кто захочет разделить все это со мной?

– Это Джейми подал тебе такую идею? Подпоить несговорчивого клиента? В следующий раз, пожалуйста, спрашивай меня про дом прямо на месте. Это было непрофессионально. – Я отворачиваюсь и делаю знак бармену. – Мне ваш второй по отвратительности виски, пожалуйста.

– Я скажу тебе, что произошло. – Том берет мою руку в свои. – Я сижу рядом с Дарси Барретт, так близко, что чувствую запах ее духов, и она смотрит на меня с вопросом в глазах. И я знаю, что это за вопрос. Я паникую и все порчу. Я не такой храбрый, как ты, Дарс.

– Мне до смерти надоело быть храброй, потому что это вовсе не так уж и здорово – висеть на этом карнизе в одиночку. Следующий шаг должен исходить от тебя. Ты тут не единственный, кому есть что терять.

– Поэтому я и вкалываю как проклятый.

– Я не про дом. Я про тебя. Я обязательно все испорчу и потеряю тебя. – Я опираюсь локтями на барную стойку и закрываю лицо руками. – Ну вот, это была последняя вещь, которую я набралась храбрости тебе сказать.

– Ты не можешь ничего испортить. – Он говорит это таким тоном, как будто мы одна семья. Как будто он простит меня, что бы я ни натворила.

Я кошусь на него:

– Друзья и родные – единственные люди, которых я могу надеяться удержать рядом с собой навсегда. А это именно то, чего я хочу. Чтобы ты был рядом, всегда.

– Я тоже этого хочу, – кивает он, словно я не произнесла ничего такого из ряда вон выходящего или странного.

– Когда-нибудь, когда нам будет по восемьдесят лет и мы будем все вместе весело проводить время в круизе, мы будем смеяться до упаду, вспоминая про этот день. «Эй, Том, помнишь тот раз, когда наши молодые тела попытались все испортить?» И твоя жена тоже там будет, и мы с ней будем в приятельских отношениях, потому что иначе ты не сможешь быть рядом со мной всегда… – Я умолкаю и чувствую неприятное трепыхание в груди. Чертово сердце! – Если я, конечно, доживу до восьмидесяти.

– Ну разумеется, доживешь. – Мои слова его явно шокируют.

– Я понимаю, что ты не нарочно, но зачем ты говоришь мне всякие вещи, которым никогда не бывать? Про дом и про тебя? Это больно. А, пошло оно все к черту! Если тебе это так важно, сноси этот дурацкий камин!

Я хватаю стакан с виски и одним глотком опустошаю его, чувствуя, как оно прожигает себе дорогу в самые глубины моего существа.

У Тома делается такое выражение лица, что я сбегаю от него в туалет и там несколько минут тупо смотрю на себя в зеркало, потом стираю помаду и запускаю пальцы в остатки волос. Мысленно накладываю поверх своего отражения в зеркале отражение Меган, и мои глаза наполняются слезами. Мне хочется пойти во вторую кабинку с конца и спустить в унитаз мое сердце. Если это – расплата за храбрость, набейте мне во весь лоб татуировку «Я трусиха».

Собрав наконец себя в кучку, я выныриваю обратно в смех и музыку, и тут меня за локоть хватает Винс.

– Привет!

– Я тут с Томом. – Я стряхиваю его руку.

– Видел, – говорит Винс; он не ревнует, потому что наши отношения – это бессмысленная потеря времени. – Что я тебе говорил про то, что он в тебя влюбится?

– Этого никогда не случится. – В моем голосе звучит глухое отчаяние. – Такие парни не для меня.

– Зато такие, как я, в полном твоем распоряжении, – ухмыляется Винс. – Телка, с которой я пришел, уже вынесла мне весь мозг рассказами о своих кроликах, которых она взяла из приюта. Поехали отсюда. Напишешь потом ему эсэмэску. Заодно, глядишь, и моя физиономия целее останется.

Вот, значит, каким человеком он меня считает?

– Я не собираюсь так с ним поступать. Ты думаешь, я согласилась бы вот так взять и уйти, бросив его тут одного?

– Ну, со мной-то ты не раз так поступала. Дарси, ты, конечно, чертовски горячая штучка, но при этом законченная стервозина, – заявляет он совершенно будничным тоном.

– Эй! – произносит Том, непостижимым образом материализовавшись рядом, и смотрит на нас с непроницаемым выражением. – Отвали от нее!

– А без грубостей никак нельзя? – спрашивает Винс, но звучит это совершенно неубедительно.

Кажется, он сейчас потухнет, как сигарета.

Том подходит ко мне сзади и обеими руками обнимает за талию. У меня такое чувство, будто я проваливаюсь в его грудную клетку. Мы сливаемся в единое целое. Обволакиваем друг друга. «Войди в меня».

– Не подходи к ней близко и не звони. Даже не пытайся! – бросает Том поверх моей головы тем самым своим альфа-голосом, и на его звук оборачивается половина зала. – Ты меня понял? Или хочешь, чтобы я популярно объяснил?

– Она все равно сбежит, приятель, – пожимает плечами Винс. – На моей памяти она уже раз шесть уезжала из города без предупреждения, если не больше.

– Да, она сбежит, – говорит Том, и его слова отдаются где-то у меня внутри. – Но до того момента я не отдам ее никому, пока это будет в моих силах.

С этими словами он разворачивает нас обоих, и мы удаляемся, как стояли, в обнимку. Мы – компас, и его стрелка указывает на постель. Винс, сникнув, куда-то сливается. Толпа расступается перед нами, взгляды скользят с меня на Тома; женщины откровенно завидуют, мужчины отводят глаза.

Когда мы останавливаемся, чтобы пропустить взбудораженную стайку девиц в блестящих тиарах и страусовых перьях – у них тут, похоже, девичник, – я запрокидываю голову назад. Я чувствую себя невероятно могущественной в плену у этой горы мышц. Это потому, что теперь это все мое.

– Ты так и не сказал мне, что сделал бы со мной, когда привезешь меня домой.

– Я не могу тебе этого сказать, – отзывается Том, и когда я оступаюсь в толпе перед выходом, его пресс еще крепче прижимается к моей спине, рука находит край моей майки и пробирается под него, его теплая ладонь уверенно располагается на моем животе. – Ты же знаешь, что я не могу.

– Мне будет достаточно самой крошечной подсказки.

Не успеваю я опомниться, как мы уже стоим на тротуаре перед входом. Воздух кажется таким холодным, что обжигает. Я приникаю к нему в поисках тепла, но он отступает в сторону. Часы, подарок моего отца, оглушительно тикают у него на запястье.

– Я пожелал бы тебе спокойной ночи, – выдавливает Том с видимым усилием; он пытается овладеть собой, и на это больно смотреть: грудь его тяжело вздымается, вздувшиеся вены на внутренней стороне рук напоминают канаты. – И убедился бы, что дверь твоей спальни надежно заперта.

– Это вряд ли. – Внутри меня все снова знакомо вибрирует, этот низкий гул пробирает меня до самых костей. Как в тот раз, когда я громила кухню. – Я бы очень, очень убедительно попросила тебя дать мне то, чего я хочу. Всё, – напоминаю я ему.

Его белые зубы впиваются в нижнюю губу, и он устремляет взгляд на дорогу. В его глазах отражается мучительная внутренняя борьба.

– Если бы я только мог, я бы, наверное, сделал это, – наконец признается он.

В его устах это признание звучит так яростно и беззащитно. Зрачки у него немыслимо черные, обведенные по краю рыжими сполохами.

Я знаю его практически всю свою жизнь, однако сейчас этот мужчина для меня непознанная территория.

До тех пор, пока для нас обоих не перестанет существовать все, кроме обнаженной кожи, пота и поцелуев. Это все, что мне нужно в этой жизни. Этот собственнический прищур самца, это «не прикасайся к ней», этот барьер, в который превратилось его тело, чтобы отгородить меня от всего мира. Его разжавшийся внушительный кулак и кончики пальцев, бережно касающиеся моей кожи.

Я хочу дразнить и распалять его, пока он не отдастся мне, яростно и нежно.

Из Maison de Destin давно вынесли всю мебель, так что нам придется довольствоваться стенами, подоконниками и козлами. До моей кровати мы не дотерпим. И мне плевать, если в процессе мы разгромим дом или покалечимся. Мне жизненно необходимо ощущать его глубоко внутри себя. Я больше никогда не хочу чувствовать себя голодной.

Я хочу целоваться с Томом Валеской до тех пор, пока мир не разлетится вдребезги.

С таким же успехом я могла бы произнести это все вслух, потому что он на мгновение закрывает глаза, а когда открывает их вновь, в них бушует пламя.

Глава 18

Я торопливо иду по разбитой колесами многочисленных грузовиков дорожке, потому что отчаянно трушу.

Домой мы оба ехали в таком напряжении, что я не удивилась бы, если бы у нас начали крошиться кости. На каждом светофоре мы переглядывались, и нас накрывало волной эмоций такой силы, что мы вынуждены были хвататься за машину. Все тело у меня сводит от усилий. Ну вот, кажется, сейчас я окажусь в постели с другом детства. С единственным оставшимся в моей жизни человеком, отношениями с которым я дорожу. И я буду первой женщиной, которая получит доступ к его телу со времен его эпического восьмилетнего романа.

Я буду второй женщиной, с которой он будет спать, в то время как мне, если можно так выразиться, уже крестики на фюзеляже ставить некуда. Я не могу так сразу. Мне нужно обнюхать подмышки и почистить зубы. Но не успеваю я подойти к входной двери, как ладонь Тома ложится на мой локоть.

– Идем вдоль дома. – Он щурится на ночное небо. – Кажется, будет дождь.

Судя по его тону, это очень плохая новость.

– Я хочу попрощаться с камином.

Это отнюдь не шутка. Я хочу посидеть перед ним на полу, подумать о Лоретте и мысленно попросить у нее совета.

– Там небезопасно находиться. – Он сжимает мои запястья. – Электричество отключено. Пойдем.

Такая настойчивость кажется мне очень странной. Том тянет меня за собой, и мои подозрения усугубляются.

– Так, что там такое?

Я выворачиваюсь и, вставив ключ в замочную скважину, ногой толкаю дверь. И наконец вижу, почему он не дает мне войти.

Моего камина больше нет.

Тот, кто сломал его, был не слишком-то аккуратен. На полу возвышается груда кирпичей, а в потолке зияет дыра, наспех прикрытая брезентом. Но хуже всего то, что Том был прав. Дом теперь кажется огромным, и прямо от входа открывается вид на заднюю дверь. Теперь до меня доходит, ради чего была вся эта затея.

– Это Джейми велел тебе молчком все обстряпать, а прощения попросить задним числом? – Я не поворачиваю к нему головы; ответ мне прекрасно известен. – Профессиональный снос, да?

– Мне пришлось принимать решение на месте. Я не мог держать этих ребят тут еще две недели, поэтому я… – Он кладет руки мне на талию и разворачивает к себе лицом. – Прости. Я рассчитывал, что ты не появишься здесь до утра. Собирался встать пораньше и…

– И наплести мне, что твои ребята сделали это с первыми лучами солнца. И я бы: «Ого, как ты так быстро все это провернул?» Мне достаточно только щелкнуть пальцами, – я прищелкиваю ими у него перед носом, – и все мои желания исполняются как по мановению волшебной палочки. А ты весь из себя такой лапочка, который просто сделал то, о чем я тебя попросила.

– Угу. Именно такой план у меня и был. – В его взгляде мелькает злость. – Такая уж роль мне отведена в вашей семье, верно? От меня требуется исполнять все, что вам приспичит, молниеносно и безукоризненно. Или меня вышвырнут на мороз.

Господи, что за бред!

– Что ты такое несешь? У меня в голове не укладывается, что ты увел меня из дома, чтобы без помех это все провернуть! – Я пытаюсь стряхнуть его руку. – И расчет у тебя был на то, что ты сможешь уломать меня на что угодно.

Боже мой, какое позорище!

Я пытаюсь его отпихнуть, но он лишь крепче меня держит.

– Расчет у меня был на то, что ты разумный человек и доверишься моему мнению о том, что так будет лучше. Тут повсюду лежат всякие опасные вещи. Это стройка. Поговори со мной. Можешь даже наорать, если хочешь.

С улицы доносится рокот, и у меня на долю секунды мелькает мысль, что это машина Винса. Потом темное небо озаряет какая-то вспышка, и до меня доходит, что это гроза и она движется в нашу сторону. Мы оба, как по команде, смотрим на свежую дыру в потолке. Брезент на ветру вздувается пузырем.

– Твою ж мать! – выдыхает Том. – В прогнозе ничего подобного не было.

– Будет потоп? – Я выворачиваюсь из его рук.

– Если ребята все сделали как следует, не должен, – говорит он, но во взгляде, которым он окидывает небрежно натянутый брезент, кирпичи и строительную пыль, явственно читается сомнение. Он разжимает пальцы. – Поднимусь туда и проверю.

– Ага, конечно, так я и позволила тебе лезть на крышу в темноте, когда вот-вот польет дождь. – При виде выражения его лица я испытываю злорадное удовлетворение. – Ты думал, что сможешь задним числом получить разрешение на то, что уже было сделано. Так что теперь сиди тут и смотри, протечет оно или нет. Искренне надеюсь, что протечет.

– Очень глупо с твоей стороны. Это ведь твой дом.

– Я вообще существо крайне иррациональное. У меня в голове не укладывается, что ты даже не дал мне с ним попрощаться. – Меня накрывает новая волна гнева и непонимания.

– С ним – это с камином?

– Да, с камином! Ты же знал, как я любила его! И как много он для меня значил. Ты обещал, что мы разожжем его еще раз, перед тем как продавать дом.

– Ты много лет жила здесь во время своих приездов. Часто ты его топила, когда могла сделать это в любое время? – Он прислоняется к дверному косяку и смотрит на меня с вызовом. – Впрочем, это очень в твоем духе. Ты считаешь, что можешь выбрать какую-то вещь, поставить ее на определенное место и ждать, что она будет там всегда.

Внутри у меня все дрожит, и я принимаюсь озираться по сторонам в поисках чего-то, чем можно было бы себя занять.

– Мало того что ты бесхребетный слизняк и вечно смотришь в рот Джейми, ты еще и повел себя совершенно непрофессионально. – Я наклоняюсь и поднимаю с полу два кирпича. – Ты сам знаешь, что это так.

– Я получил согласие одного собственника из двух. – Том с рассеянным видом наблюдает, как я мечусь по комнате. – Что ты делаешь?

– Складываю аккуратную кучу. Раз уж громить тут мне больше нечего.

Я возвращаюсь и поднимаю еще два кирпича, но Том перехватывает мои руки, разворачивает их ладонями кверху и отряхивает от пыли. Режим Принцессы активирован.

Меня охватывает нестерпимое желание влепить ему пощечину.

– Я была о тебе лучшего мнения. Если бы я открыла входную дверь и камин стоял бы на своем месте, это было бы доказательство, что я твой равноправный бизнес-партнер. А так, получается, я всего лишь очередное бюрократическое препятствие, которое надо обойти. У тебя всегда на первом месте Джейми. Всегда.

– Я увидел в этом способ заработать на продаже больше денег. Наш бюджет… – Конец фразы он не договаривает. – Я знаю, тебя деньги не волнуют, но я сейчас ни о чем другом даже думать не могу.

На крыльцо начинают шлепаться первые капли дождя, а порыв ветра, ворвавшийся в дом, кажется, только что принесло прямо с океана.

– Ты говорил, мы одна команда. Ну так давай останемся здесь и будем ждать. Как одна команда. Посмотрим, насколько все плохо.

Сегодня в баре, когда я купалась в его внимании и любви, мне позволили одним глазком увидеть то, чего у меня никогда не будет.

– Я уже попросил прощения. – У его губ появляется знакомая упрямая складка. – Я хотел и дальше идти с опережением графика и счел, что так будет правильно. Теперь можно будет оперативно приступить к укладке пола. Я не привык ни испытывать какие-либо эмоции в отношении дома, который ремонтирую, ни согласовывать свои действия с несколькими людьми сразу.

– Прости, что усложняю тебе жизнь своими чувствами. – Я наклоняюсь, подбираю еще несколько кирпичей и складываю их в свою кучу. – Должно быть, тебе очень сложно работать со мной и моими утомительными воспоминаниями о бабушке.

Замечаю, что половицы перед тем местом, где стоял камин, заметно вытоптаны. Вот как часто мы там стояли. А теперь его нет.

– Том, ты не имел права его ломать.

– Мне сложно понять такую привязанность к камину. Мне ни на какое наследство рассчитывать не приходится. У мамы за душой нет ни гроша. А мой отец… – Он издает смешок, и смешок этот полон горечи. – После известия о беременности его хватило месяца на три. Тебе повезло, что у тебя вообще был камин.

Я пытаюсь его перебить, но он не дает. То, что он хочет сказать, копилось у него внутри долгое время.

– У меня с этим домом тоже связана куча эмоций и воспоминаний, но я не имею на них никакого права. – Это самое близкое подобие жалобы, которое Том за все время позволил себе относительно своей жизненной ситуации. – Меня наняли сделать эту работу. Подумай о том, каково мне.

Я подбираю еще один кирпич.

– Мы всегда считали, что она и твоя бабушка тоже.

– Все, чем я могу это доказать, – это старый брелок с Гарфилдом.

Это горькая правда. В своем завещании она не оставила Тому ничего. Он тут же осознает, как это прозвучало, и добавляет:

– Но я ни на что и не рассчитывал. Я ведь не Барретт.

Он увлекает меня обратно к открытой двери, в безопасную и чистую зону, расчерченную полосами света от уличного фонаря.

– Прекрати.

– От меня всегда были одни неудобства, – я стучу себя кулаком в грудь, – всю мою жизнь. Помнишь, как Джейми хотелось поехать в Диснейленд, а я все никак не могла выздороветь?

– Угу, – сочувственным тоном отзывается Том.

– Я лежала в постели и злилась на свое сердце. Если бы только оно вело себя прилично, все было бы гораздо лучше. И Джейми был бы счастлив. Мы могли бы все вместе поехать куда-нибудь на каникулы. Ты – единственный, кто никогда не заставлял меня чувствовать себя обузой. – Голос у меня срывается.

– Дарси, ты тут совершенно ни при чем. Это я и моя мания все делать идеально, с опережением графика и в рамках сметы.

– Я не ожидаю от тебя идеальности, – говорю я, но он лишь горько усмехается.

– Что ты сказала, когда вернулась домой и обнаружила меня на крыльце? «Что ты тут делаешь, Том Валеска, самый идеальный мужчина на земле?» – Он указывает на потолок. – Вот тебе и ответ. Я не идеальный. Ты задаешь мне стандарт, до которого мне никогда не дотянуть. Но я многие годы пытался это сделать. Поверь мне.

– Можешь больше не пытаться. Будь самим собой. Делай так, как можешь. Лажай, если хочешь.

Я вижу, в каком напряжении он находится. Его выдают стиснутые челюсти и сжатые кулаки. Он всегда был тем незыблемым краеугольным камнем, на котором все держалось, с тех самых пор, как еще мальчишкой покупал продукты и выносил мусор. От Альдо ушли все, кроме Тома.

Он тушит все пожары вокруг него, причем проделывает это так виртуозно, как будто это ему ничего не стоит.

А ведь это не так.

Он качает головой:

– У тебя дыра в крыше и слезы на глазах. Я только и делаю, что не оправдываю надежд.

– Пожалуй, мы договоримся, что никто больше на тебя никаких надежд не возлагает, – говорю я под завывания гуляющего по дому ветра, который хлопает задней дверью. – Все, больше никакой идеальности.

– Когда ты растешь практически в нищете и тебя принимают в семью, как приблудного пса, ты будешь из кожи вон лезть, лишь бы оказаться достойным. А я то и дело лажаю. Я лажаю, Дарси. Я налажал с расчетами.

Я смотрю на его мрачное лицо и чувствую, как меня охватывает ужас.

– В каком смысле налажал?

– Я пообещал ребятам повысить ставки, когда звал их к себе. А в моей смете оказалась ошибка. Элементарнейшая ошибка, прямо у меня под носом. Я должен заплатить им по той таксе, которую пообещал, да плюс еще их мотель – так что все это пойдет из моей маржи. В общем, выходит, что сам я работаю практически бесплатно. – Он удрученно вздыхает.

Тут на передний план вырывается гиперопекающая часть меня. Злость и боль предательства теперь серебряный и бронзовый медалисты.

– Я…

– Не надо говорить, что ты все исправишь. Я накосячил, мне и исправлять. Если об этом узнает Джейми, мне конец. Он всю жизнь будет мне это припоминать.

– Какая тебе вообще разница, что о тебе думает мой брат?

– Твой брат-близнец. – У Тома дергается щека.

Мы так близко, что я смотрю на его губы. Бросаю быстрый взгляд. Очередной порыв ветра пронизывает меня сквозь одежду, и Том крепче обнимает меня.

– Почему ты так на нас вкалываешь?

– Потому что не хочу оставаться на улице. Больше никогда в жизни. – Его взгляд полон искренности. – Я сделаю все, чтобы быть достойным того доверия, которое мне оказали. Если ты помнишь, однажды я уже оказался недостаточно хорош.

– Ты всегда был ровно таким, как надо. Я сравнивала с тобой всех мужчин, которых встречала. До тебя не дотягивал ни один. И это уже давно меня пугает, потому что как быть, когда ты не можешь заполучить мужчину своей мечты?

Том ничего не говорит, но внутри у него бушует пожар, я чувствую это.

– Ты – идеальный, Том Валеска. Идеальный для меня. Ты хочешь быть со мной, несмотря на то что я этого не достойна?

Вспыхивает молния.

– Я хотел быть с тобой всю свою жизнь.

– Тогда возьми меня. Выбери меня.

Он делает последнюю попытку отпугнуть меня:

– Я все провалил. Я не такой, каким ты меня считаешь.

– Плевать!

Его незабываемые глаза – последнее, что я вижу перед тем, как он приподнимает меня на цыпочки и накрывает мои губы своими. В вышине над нами грохочет гром, а потом во всем мире наступает оглушительная тишина.

В параллельной вселенной мы с ним всегда стояли тут, на пороге, с того самого злополучного вечера, когда я, восемнадцатилетняя идиотка, ответила ему: «Я знаю». Там, в этом другом измерении, он проглотил свою гордость и решил в самый последний раз проявить терпение. Он постучался в дверь дома судьбы, накрыл мои губы своими, и все это время мы не отрывались друг от друга.

В той альтернативной реальности мы продолжали существовать, подсвечиваемые грозами и погожими летними днями. Праздничные фейерверки озаряли наши лица. Мимо неслись года, свет дня уступал место ночной тьме, а тьма – свету. Мои волосы отросли до самой земли. Нас по щиколотку засыпало осенними листьями, и сезоны сменяли друг друга по кругу с бешеной скоростью, как в калейдоскопе.

Мы никогда не знали больше ничьего прикосновения и никогда не вынуждены были расстаться. Там всегда существовало мое настоящее сердце, там оно билось ровно и безупречно, и ему ничего не грозило, потому что оно было с ним.

И вот теперь нас сквозь тонкую пленку неудержимо затягивает в это измерение, и мы оказываемся в этих постаревших телах. Все остальные поцелуи в моей жизни были неправильными. Я всегда это знала.

Вот почему с другими мужчинами я никогда не остаюсь на ночь, никогда не сплю и никогда не люблю.

Он отрывается от моих губ и с изумлением спрашивает:

– Так вот как ты целуешься?

Прежде чем я успеваю что-то ответить, он раздвигает коленом мои бедра и, пристроив меня чуть повыше, вновь приникает к моим губам с хриплым стоном. Я понимаю, что обнаружила нечто неизмеримо более восхитительное, чем сахар, и это вызывает у меня мгновенное привыкание. Хуже, я подсела, как наркоманка. Всю свою жизнь я вынуждена была довольствоваться его мимолетными взглядами, и теперь, узнав, каковы на вкус его губы, немедленно понимаю, что намерена делать, чтобы он никуда больше от меня не делся. Я бы на его месте уже начинала бояться.

От первого прикосновения его языка колени у меня становятся ватными, но, к счастью, он крепко меня держит. У меня вырывается прерывистый вздох. Он вдыхает его, чуть изменяет угол наклона головы и выдыхает обратно мне в легкие. Воздух лучше из его легких. Жизнь лучше с его поцелуями.

Он – мой, и мне необходимо как можно скорее до него это донести.

Теперь его язык вторгается в мой рот, и это не расчетливый ход, призванный соблазнить. Меня пробуют на вкус. Его зубы закусывают мою губу, щетина царапает мой подбородок. Потом он на мгновение замирает, и я чувствую, как по всему его телу волнами пробегает дрожь наслаждения. Моя кожа впитывает ее, как пустыня влагу. Меня попробовали на вкус, и я оказалась ровно такой, как надо.

Похоже, хороший мальчик еще пытается трепыхаться в помраченной части его разума, которая отвечает за логику – этот поцелуй слишком влажный, слишком жадный, слишком животный для первого раза, проверь, не отвратил ли ты ее, – и он пытается оторваться от моих губ, слегка сжав мою талию.

– Даже не думай! – рычу я. – Не смей меня жалеть!

Он мгновенно подчиняется и с видимым облегчением возвращается к моим губам. Потом бесстыдно прижимается ко мне бедрами, и я ахаю от силы его желания. Что я там говорила про жалость? Кажется, эту ночь я запомню надолго.

– Никто другой больше не будет тебя целовать, – выдыхает он, не отрываясь от меня. – Твои губы принадлежат мне.

Эта мысль – больше, чем он может вынести; и вот мы уже теребим друг на друге одежду, а поцелуй превращается в безмолвный диалог – мы разговариваем все громче и громче, перебивая друг друга. Послушай меня! Нет, это ты послушай меня!

И в унисон: Я убью любого, кто к тебе прикоснется.

Мы изменяем небо и влияем на воздух. Когда туча над нами прорывается и дождь начинает лить сильнее, я едва это замечаю. На нашей одежде начинают оседать микроскопические капельки воды.

Я так хрипло дышу, как будто пробежала марафон. Кажется, я так очень быстро доведу себя до полного изнеможения, но меня это не пугает: мужчина, с которым я целуюсь, позаботится обо мне.

Ну же, сердце, не подведи!

Эта мысль выбивает меня из ритма, и Том проводит кончиками пальцев по моей шее. Накал слегка ослабевает, и исступление уступает место пронзительной нежности. Эта передышка дает мне возможность слегка прийти в себя и унять сердцебиение. Я вновь обретаю способность слышать звуки; дождь льет уже всерьез, барабанит по жестяному козырьку крыльца.

Слышится оглушительный раскат грома, но оторваться друг от друга нас заставляет дрожащий тоненький собачий вой. Мы переглядываемся и хором произносим:

– Патти!

Нам уже плевать на беспорядок, это кратчайший путь, поэтому мы, спотыкаясь, несемся в темноте по разгромленному дому. Каждый раз, когда я спотыкаюсь, его руки не дают мне упасть. Очутившись перед задней дверью, мы, недостойные, эгоистичные людишки, на мгновение задерживаемся и снова целуемся, чтобы собраться с духом перед тем, как выскочить во двор, который дождь превратил в мутный селевой поток. Его язык обещает мне продолжение, если я найду в себе силы добраться до студии. Если бы понадобилось, я переплыла бы даже Ла-Манш.

К тому моменту, когда мы, скинув обувь, захлопываем за собой дверь студии, на нас обоих нет ни одной сухой нитки. Свет не включается, дисплей моего электронного будильника не горит, и Патти нигде не видно. Диана, сидящая на шкафу, презрительно смотрит на нас, потом спрыгивает и вновь устраивается в своем ящике из-под яблок.

– Патти, девочка, иди сюда, – виноватым голосом зовет Том, и она высовывает мордочку из-под кровати. – Мне ужасно стыдно.

– Ты же не знал.

Еще с минуту мы пытаемся выманить ее из-под кровати, пока она наконец не выбирается оттуда на полусогнутых лапках и семенит к своей лежанке. Я накрываю ее одеяльцем и плотно закутываю. Мы выпрямляемся, в этот миг сверкает молния и Том получает возможность хорошенько меня разглядеть. Я успеваю заметить только влажную рубашку, облепившую его тело. Мы обмениваемся одинаково похотливыми взглядами, но тут комната вновь погружается в темноту, и мы как по команде вздыхаем. И немедленно начинаем смеяться друг над другом.

– И ты все это время скрывала внутри себя этот поцелуй?

Том принимается расстегивать свою рубашку, торопливо и бездумно, словно собирается нырнуть в бассейн. Терпения у него хватает только на половину пуговиц, и он, сдавшись, делает шаг в мою сторону. Еще несколько секунд без меня для него слишком невыносимы.

– Кажется, мне нужно внести в мою страховку кое-какие изменения.

– Тогда лучше позвони им сию секунду.

Он смеется прямо мне в губы, потому что мы уже снова целуемся. Мои лопатки упираются во что-то плоское; я прижата к стене. Лишь пальцы моих ног касаются пола. Золотой пузырь туго натягивается и обнимает нас со всех сторон, точно вторая кожа. Когда моя голова склоняется набок и его губы скользят по моей шее, я вижу, как над его влажными плечами поднимается пар. Мотор в его груди работает на износ.

Я столько лет не сводила глаз с губ Тома, когда он говорил, что точно знала, какими будут его поцелуи. Искренними, страстными и первобытными. Испытующими, потому что он пытается понять, что мне нравится, но быстро понимает: мне нравится все, что бы он ни делал. Нежными, медленными, с языком и зубами. Напористыми и требовательными. Дополнительные очки за ладонь на моей шее. Том слегка сжимает мою ягодицу, и по всему моему телу пробегает дрожь, а кожа становится вдруг невыносимо чувствительной; швы на одежде начинают казаться лезвиями ножей. Безо всякой жалости Том продолжает исследовать мое тело. Когда моя грудь оказывается в его ладони, он замирает, ощутив прикосновение к коже холодного металла в соске.

– В постель! – приказывает он своим альфа-голосом, и в моих трусах лопается резинка.

Тогда на кухне я сказала ему ровно то же самое. Интересно, он тогда почувствовал себя так же, как я сейчас?

– Ну наконец-то до тебя дошло, чего я от тебя хочу.

Я перемещаюсь в сторону постели спиной вперед без усилий со своей стороны. Мои ноги ощущают провода осветительной аппаратуры, но я о них не спотыкаюсь. Он несет меня.

– Я разгромила кухню и прямым текстом потребовала от тебя пойти со мной в постель, а ты взял и…

Том укладывает меня на кровать.

– Я компенсирую тебе моральный ущерб, обещаю, – произносит он с улыбкой в голосе.

Глава 19

Его колени проминают матрас – сначала одно, потом другое – по обеим сторонам от моих лодыжек. Ладони – сначала одна, потом другая – по обе стороны от моей головы. В следующее мгновение я ощущаю тяжесть его тела, и его дыхание щекочет мне шею.

– Скажи, что я правильно пахну, – требую я в потолок.

Он улавливает неуверенность, кроющуюся под этим безапелляционным приказом.

– Ты пахнешь единственно правильно.

– Ну, слава яйцам! – выдыхаю я, потом поднимаю руки, и он стягивает с меня майку.

– Твоя любовь к кружевам свела меня с ума. Ты знаешь, что твой лифчик всегда бросается в глаза, под любой одеждой? Такое впечатление, что твоя одежда не слишком-то хочет исполнять свои обязанности. – Он целует меня в шею, но поцелуй очень быстро превращается в чередование посасывания и покусывания. – Ты прямо как самоочищающийся банан.

Я начинаю смеяться:

– Ну что поделать, если я так себя чувствую в твоем присутствии.

– У меня просто крышу сносит, когда ребята смотрят на кружева на твоей коже.

Эта мысль побуждает его вернуться обратно к моим губам, и ревность добавляет его поцелую перца.

Я знаю, какие чувства он испытывает. Я намерена не выпускать его из рук до конца жизни, чтобы ни у кого не возникло никаких сомнений, кому он принадлежит.

Том укладывает меня поперек тусклой полоски света, пробивающейся сквозь щель в шторах. Он восхищается моими кружевами, не жалея комплиментов, трется о них щекой, после чего метким броском отправляет в темный угол. И его жесткие ладони человека, не боящегося никакого труда, принимаются исследовать каждый уголок моего тела.

Мой проколотый сосок немедленно вызывает у него жгучий интерес. Он опирается на локоть и принимается играть им, и я наконец осознаю весь потенциал металла, вставленного в столь чувствительный комочек плоти. Другие мужчины пытались настраивать меня, как радиоприемник, Том же безошибочно знает, что делать. Он изучает мои реакции, и по всему моему телу разбегается дрожь.

Мне очень хочется узнать, нравится ли ему мой пирсинг.

– Значит, девушки с пирсингом в твоем вкусе?

– О да! – выдыхает он, обхватывая мой сосок губами. – Как может металл быть таким сладким на вкус?

Когда он говорит, его язык касается металлического колечка, и я взмываю над матрасом. Том довольно смеется и продолжает ласкать его языком.

– Каждый раз, стоило мне подумать об этом загадочном пирсинге, я с размаху врезался в стену. – Выгнись, – добавляет он с точно отмеренной долей властности.

Его рука проскальзывает под мою спину, он переворачивает меня и продолжает играть со мной, пока моя рука не ложится на пуговицу джинсов.

– Неужели это все происходит наяву? – Он выпускает меня. – Или я слишком сильно врезался в стену?

– Да, это наконец-то реальность.

Не в силах больше сдерживаться, я сдираю с него рубашку, так что с треском отлетают оставшиеся пуговицы. Она соскальзывает с него, и я провожу ладонями по его торсу. Его локти смыкаются и размыкаются, а бедра инстинктивно подаются вперед. Бессознательные реакции его тела совершенны.

Его обтягивающие футболки не лгали. Тело, тело, тело. Эта комбинация плоскостей и изгибов сводит меня с ума. Эти мышцы. Эти линии, эти бедра и такое количество часов тяжелого труда, что меня пронзает боль. Ну почему он вынужден так тяжело работать? Его тело любит мои руки.

– Все это происходит наяву, если только я не вижу очередной эротический сон с участием Тома Валески. В таком случае завтра с утра я не смогу смотреть тебе в глаза.

– После всего того, что я намерен с тобой проделать, ты в любом случае едва ли сможешь смотреть мне в глаза, – со смешком в голосе отзывается он.

Мои бедра непроизвольно сжимаются, и он, почувствовав это, снова целует меня. Ему определенно нравятся мои губы.

– Дарси, сегодня ночью я собираюсь хорошенько тебя узнать.

– Ты и так знаешь меня как облупленную, – со стоном выдыхаю я, но он качает головой.

– Не так, как мне хочется.

Он чувствует, как я вскидываю бедра в ответ, и его рука стягивает мои джинсы до колен. Некоторое время больше ничего не происходит. Когда же Том заговаривает, ему не сразу удается вновь овладеть собой.

– Но сейчас хороший момент спросить тебя, хочешь ли ты продолжать. И если нет, то это твое полное право.

Мое сердце переполняет любовь к нему. Другого такого мужчины нет на всем белом свете. Он идеальный. И я нахожусь с ним в постели. От осознания того, как мне повезло, я готова расплакаться. Я пытаюсь сесть, но мое тело экономит силы.

– Пожалуйста, пожалуйста. Горячее «да». Жалобные мольбы, и так далее, и тому подобное. И я даже не шучу. Избавь меня от страданий.

– Дарси Барретт, умоляющая меня в постели. Кажется, я брежу.

Он негромко смеется, и я чувствую, как его пальцы обхватывают мою лодыжку. Потом меня переворачивают на живот. Когда он обхватывает обеими руками бедра, я внутренне вздрагиваю от неожиданности. На секунду я ожидаю болезненного хлопка резинки и грубого вторжения, возможно, крепкого шлепка по ягодицам. Печальный опыт напоминает о себе, и меня начинает трясти.

– У меня все должно быть под контролем, – говорит Том.

И тут до меня доходит. Он просто хочет посмотреть, что написано на моих трусах. Я так его люблю, что могу лишь рассмеяться и закрыть лицо руками.

Теперь он трется своей колючей щекой о ложбинку вдоль моего позвоночника. Потом утыкается лбом мне в плечо.

– Этот серебристый отблеск на твой коже сводит меня с ума. Мне сразу же хочется…

И он демонстрирует мне, чего именно ему хочется. В ход идут зубы и язык. Матрас заглушает мои стоны. Он переворачивает меня и продолжает дразнить, и ласкать, и изучать мои реакции. От него не укрывается ни мой взмах ресницами, ни мой выдох. Он легонько проводит по моей коже кончиками пальцев, и от его прикосновений по всему моему телу разбегаются электрические мурашки.

– Ты и твоя прекрасная кожа много лет не давали мне покоя. Как-то раз на Рождество я поцеловал тебя в щеку при встрече. Это меня… ошеломило. Мне пришлось пойти посидеть в машине. – Он повторяет поцелуй и качает головой, как будто сам себе не верит. – Это был самый лучший подарок за всю мою жизнь. – Он снова и снова прижимается губами к моей щеке. – Спасибо тебе.

Он так обезоруживающе откровенен, что у меня щемит сердце. Как я могу надеяться сравниться с ним? Я никогда и ни с кем не была в постели ни честной, ни мягкой, но я должна попробовать.

– Ты такой милый. – Я запускаю пальцы в его волосы. – Ну а я каждое Рождество жила в ожидании расставания с тобой, потому что на прощание ты меня обнимал. Да, – выдыхаю я, когда он прижимает меня к себе; возникает пауза, и у меня появляется ощущение, что он про себя произносит мое имя. – Мм, теперь, когда мы наконец перевели наши отношения в горизонтальную плоскость, это еще лучше.

– Ты каждое Рождество ждала, когда сможешь со мной попрощаться? – с болью в голосе спрашивает он, стягивая с меня трусы. – Дарси, я должен загладить свою вину.

– Не беспокойся, я за этим прослежу.

Я чувствую его нерешительность. Тома вдруг одолела робость. Закусив губу, чтобы не улыбаться, я беру его руку и направляю ее вверх по своему бедру.

– Начинай прямо сейчас.

Он ощущает, насколько я готова, и мы снова яростно набрасываемся друг на друга.

Он прикусывает мочку моего уха, чтобы удержать в неподвижности, пока его умелые пальцы исследуют и ласкают самые укромные местечки моего тела. Том отлично умеет решать проблемы. Мое тело содрогается в клетке его тела, а его жаркое дыхание, оглушающее меня, кажется, не может принадлежать человеческому существу. Я напрягаюсь; он застывает. Я расслабляюсь, он вознаграждает меня. Он хочет, чтобы я была мягкой и податливой. Чтобы я стала текучей, как шелк.

– Не так быстро, а не то я кончу, – вырывается у меня, и я смеюсь, не веря своим ушам. – Я никогда в жизни никому такого не говорила.

В отчаянии хватаюсь за свою прикроватную тумбочку.

– Мне повезло очутиться в постели с самым усердным тружеником в мире.

– Так, теперь надо аккуратно.

– Почему? – В темноте я успеваю заметить его блеснувшие глаза, когда он зубами надрывает край серебристого квадратика, как будто это упаковка леденцов, потом кое-что вспоминаю и смеюсь. – Ах, ну да. Я и забыла про твой член.

– Ах, значит, ты забыла? – Он смеется и легонько шлепает меня по ягодице. – Ну, спасибо тебе на добром слове.

– Ну как я могла это забыть, ты смеешься, что ли? – (Его рука вновь оказывается между моих ног, большой палец пробирается глубже и принимается поглаживать меня, нежно и осторожно.) – Ты само совершенство. Я все это время до смерти тебя хотела. Том Валеска, войди в меня.

Никогда еще в жизни Том мне не отказывал.

– О господи! – Я не в силах сдержать стон. – Ты самый идеальный мужчина на свете.

Он смеется, и вот уже его бесконечно медленное и бережное продвижение вглубь меня сменяется уверенными плавными толчками. Он больше, чем все, кто были у меня до него. Я ненавижу себя за эту непрошеную мысль! Как мой мозг вообще смеет думать о ком-то другом? Но вместе с ней приходит осознание, что он осторожничает, чтобы не повредить мне, и это невероятно возбуждающе.

– Спасибо тебе, – произносит он нежно. – Ты моя ожившая мечта.

Каждую клеточку моего тела переполняет наслаждение. Движения Тома кажутся сдержанными, выверенными. Если мне удастся заставить его потерять голову и перестать сдерживаться, я смогу умереть счастливой.

– Нет уж, не жалей меня.

– Просто… просто позволь мне действовать осторожно.

– Я не хочу осторожно. Я хочу честно.

И вот наконец он понемногу начинает ослаблять контроль. Искренность его тела – это что-то умопомрачительное.

– Ну все, теперь мы будем делать это каждый день. Глубже, Том! Сильнее!

Я автоматически опускаю руку между нами. Мой оргазм – моя ответственность. Но кажется, только не с Томом.

– Глупенькая, для этого у тебя есть я, – выговаривает он мне между вдохами – такие делают пловцы между гребками. Потом слегка отстраняется и легонько касается моей груди кончиками пальцев. – С твоим сердцем все… в порядке?

Впервые мужчина задает мне в постели этот вопрос, потому что в свои проблемы с сердцем я никого не посвящала. Я глотаю автоматическое «конечно» и прислушиваюсь к себе. Кровь лениво и тягуче стучит у меня в ушах.

– Я в порядке, но если я перевозбужусь или ты навалишься на меня, у меня случится приступ головокружения и клаустрофобии. Потом начнется тахикардия, и я не смогу…

Мое тело прикроет лавочку, и я не смогу дать выход этому мучительному желанию.

Он выходит из меня. Медленно и невероятно эротично.

– Верни все как было! – Я обхватываю его ногами. – Я что, разрушила атмосферу?

– Нет, разумеется, нет. А что, если… – произносит он задумчивым тоном, – мы сделаем так?

– Пожалуйста, не надо ничего менять, – умоляю я, но он уже поворачивает меня на бок и сворачивается калачиком вокруг меня.

Ну вот, можно спать, как парочка целомудренных обнаженных ложек. Одеяла сбитым комом валяются где-то на полу, и воздух холодит мою разгоряченную кожу. На какой-то ужасный момент я решаю, что он решил со мной не связываться.

Но я ошибаюсь. Как всегда, Том нашел решение. Он принимается целовать мою шею сзади, вновь аккуратно внедряясь в глубины моего тела. И вот он уже еле уловимо движется туда-сюда внутри меня, накрыв ладонью мое бедро.

– Ни о чем не беспокойся, – говорит он, опуская руку вниз. – Просто расслабься и дыши.

Никогда бы не подумала, что забота – это так сексуально.

– Можно тебе кое в чем признаться? – произношу я в темноту.

Он кивает, и его легчайшие движения становятся более уверенными.

– Иногда, когда я кончаю, мне становится плохо с сердцем. И это не для слабонервных. Так что, если это произойдет, не принимай на свой счет.

– Я попытаюсь сделать так, чтобы тебя не закоротило. – Я сжимаю его внутри себя, и он стонет. – Хочешь испытать меня, посмотреть, на что я способен?

Доводилось ли мне хоть раз в жизни получать такое соблазнительное предложение? Голос Тома больше похож на звериный рык.

– Я хочу, чтобы ты вошел в меня. – Я прижимаюсь щекой к его бицепсу, пытаясь за что-то уцепиться и не дать уже подхватившей меня неодолимой волне наслаждения вынести за край. – Глубже. Сильнее. Не так, будто тебе меня жалко или ты за меня беспокоишься. Я хочу, чтобы ты трахал меня так, будто с сегодняшнего дня мы будем делать это ежедневно. Всю свою жизнь.

Разгоряченная кровь сотнями иголочек покалывает мою кожу изнутри, но я готова к тому, что может произойти. Он делает ровно то, что я от него требую. Он отдает мне все, что у него есть, без остатка.

Оргазм накрывает меня с такой силой, словно я на полном ходу врезалась в кирпичную стену.

Я выгибаюсь дугой и слышу собственный полувздох-полувсхлип. Все внутри меня скручивается пружиной, и я выдыхаю. Я в состоянии свободного падения. И несмотря на то, что сердце у меня в груди колотится так громко, что я почти глохну, я чувствую себя в безопасности в этих руках, с этим мужчиной, который знает меня как облупленную.

С ним мне не нужно беспокоиться о том, чтобы притворяться нормальной. И ровно в тот момент, когда у меня мелькает мысль, как же это здорово, он вонзается в меня с такой силой, что все мое тело сотрясают афтершоки, и, кажется, я кричу. Но Том не ослабляет своего натиска. Я выжата, как тряпка, и все равно не могу перестать содрогаться в спазмах, по моим щекам текут слезы, а губы бессвязно требуют «еще, да, пожалуйста, еще». Ему приходится держать меня, а не то я сползла бы с кровати.

– Ну же, ну же, давай! – приказываю я, и он подчиняется.

Том раскрывается передо мной со своей тайной, неведомой мне доныне стороны; я искусана, распластана, а от его железных пальцев, кажется, завтра у меня будут синяки. Никто еще никогда не хотел меня так страстно. Он убьет, будет жить и умрет за меня. То, что он чувствует ко мне, огромно. Я знаю лишь, что теперь принадлежу ему. Я кладу ладонь на его затылок, и он целует меня в плечо.

– Так вот чего я ждал всю свою жизнь, – произносит он после того, как несколько минут пытался отдышаться. – Выходит, чтение книг Лоретты вовсе не породило у меня нереалистичных ожиданий. – Он с трудом высвобождается из меня. – Потому что с тобой все это именно так. Совершенно… феерически.

Я чувствую, как он выбирается из постели.

Его большие ладони гладят мое тело. Я не ощущаю ни намека не усталость. Мне совершенно необходим еще один поцелуй. Мне необходимо снова почувствовать его кожу рядом с моей, чтобы я никогда больше в жизни не испытывала голода. Я слышу, как он шуршит чем-то в темноте, потом до меня доносится еще какой-то негромкий скребущий звук. Он что, убирает коробку с презервативами?

– Тогда в баре я сказал тебе, что оказаться в центре внимания Дарси Барретт – это серьезно. Я понятия не имел, о чем говорю. Вот что было по-настоящему серьезно. Так, у меня тут есть еще четыре штуки, – говорит Том, имея в виду презервативы, и меня пробирает дрожь. – Ну что, посмотрим, на сколько нас хватит?

– А разве тебе завтра не нужно рано вставать? – не могу удержаться я.

– Ты у меня сейчас договоришься. Так, поехали.

Его губы накрывают мои, и мы начинаем все заново.

Просыпаюсь я от того, что в дверь студии скребется чихуахуа. Тома нигде не видно, за окнами еще темно, постель уже успела остыть. Я накидываю черный шелковый халат; на табло электронного будильника мигают нули. Из всего этого я делаю вывод, что, во-первых, дали электричество, а во-вторых, еще очень рано.

– Сейчас, сейчас, – говорю я Патти. – Где папочка?

Я разочарована. Никогда еще в жизни я не просыпалась в одной постели с мужчиной и с нетерпением ждала и этого первого опыта. С каждым шагом в направлении двери в моей памяти всплывают все новые и новые картины того, что он проделывал со мной прошлой ночью. Каждой клеточкой своего тела я ощущаю изнеможение, и это блаженное чувство. Это была яростная схватка, закончившаяся полной капитуляцией обеих сторон.

Позволь мне немного побаловать Дарси Барретт. Дай мне попробовать это ощущение на вкус.

Это была лучшая ночь в моей жизни. Интересно, Том был бы обескуражен, если бы узнал это? Я наконец нашла того единственного, перед кем не нужно притворяться лучше, чем я есть. Если бы я сказала ему, он улыбнулся бы, а потом скомандовал тем властным голосом, который мне так нравится: «А ну, снимай халат».

Я приоткрываю раздвижную дверь:

– Том?

Вместо того чтобы устремиться к уже облюбованному участку газона, Патти решительно семенит совершенно в другом направлении. Она направляется к дому, явно всецело сосредоточенная на том, чтобы найти хозяина.

– Патти, вернись!

Ближайшей ко мне парой обуви оказываются туфли на шпильках, которые я бросила валяться у стены. Всовываю в них ноги и внутренне ежусь, когда подошвы начинают скользить по грязи и слышится омерзительный хруст панциря улитки. Ноги у меня разъезжаются, и я вскрикиваю от боли в мышцах бедер.

Оказывается, чихуахуа способны развивать олимпийскую скорость. Хвостик Патти скрывается за углом дома. Она семенит по подъездной дорожке в сторону выезда, когда навстречу ей с улицы сворачивает машина. Инстинкт самосохранения у Патти как у лемминга. Сердце у меня уходит в пятки от страха. Я смаргиваю, и мои глаза играют со мной дурную шутку; мне кажется, я вижу, как она попадает под колесо. Я снова смаргиваю, и Патти, живая и здоровая, приветственно машет хвостиком, точно флагом.

– Осторожно! – кричу я из последних сил и размахиваю рукой, чтобы привлечь внимание.

Фургон тормозит, и я вижу, что за рулем Том. Куда его носило в такую рань? Еще даже не рассвело.

Согнувшись пополам, я упираюсь ладонями в колени. Главное сейчас – отдышаться… Фффух, фффух, фффух. Ну не настолько же я не в форме, в самом деле. Сердце в груди колотится как-то странно, все быстрее и быстрее, пока я не начинаю понимать, что происходит. У меня такое чувство, что я могу положить ладонь на грудную клетку и достать его оттуда, как хомяка. Давлю на него, мысленно приказываю ему замедлиться. Водительская дверь открывается, я поднимаю глаза и вижу на лице Тома выражение неприкрытого ужаса.

Пассажирская дверь тоже открывается, и из фургона показывается блондинистая голова с точно такой же, как у меня, стрижкой. Я закрываю глаза и говорю себе собраться в кучку, потому что худшего момента для всего этого и придумать нельзя.

Запах моего брата я узнала бы где угодно. Дорогая ткань и понтовый итальянский парфюм, который пахнет лимонными корками, замоченными в жидкости для мытья окон. Считается, что он должен нравиться женщинам, и большинству он действительно нравится. В следующую секунду мой братец оказывается с одной стороны от меня, а Том с другой, и оба разом начинают говорить, перебивая друг друга. Том в ярости. Я чувствую прикосновение пальцев к моему запястью с тыльной стороны и, когда Том удаляется в сторону дома, делаю поползновение последовать за ним.

– Он пошел за твоим лекарством, – говорит Джейми, и я повисаю на нем.

Мое сердце все еще считает, что у меня есть близнец, потому что оно льнет к моему брату, пока прибежавший Том не сует мне в одну руку таблетку, а в другую бутылку воды. Я глотаю лекарство.

Все вокруг меня становится серым. Все пошло не так.

– Я в полном порядке, – выдавливаю я, но отлепиться от Джейми мне никак не удается.

Мои руки цепляются за него, и перед глазами все начинает рассыпаться на пиксели, когда стальной голос Джейми приводит меня в себя.

– Дарси, даже не вздумай!

– Я звоню в «скорую»? – В руках у Тома телефон. – Джейми, я звоню?

В его голосе звучит отчаяние. Я из последних сил мотаю головой. Джейми тоже мотает головой. Он совершенно уверен, что справится с ситуацией лучше всякого парамедика.

– Ты слишком важна, – говорит Джейми вполголоса, как будто это наш с ним секрет и даже Том не должен его слышать. – Ты слишком важна для меня. Давай продышись и успокойся.

Он обнимает меня, как умеет обнимать только он один. Я так сильно по нему скучала, что меня трясет. Черт побери! Я так старалась, но в эту минуту я его сестра-близнец больше, чем когда-либо. Нам никуда друг от друга не деться, пока один из нас не умрет.

Проходит еще минута-другая, прежде чем мое учащенное сердцебиение начинает замедляться. Том обнимает меня за плечи, и я усилием воли запихиваю мой личный смерч обратно в шкафчик в грудной клетке. Я пытаюсь отстраниться от Джейми, но тут же спиной натыкаюсь на Тома.

– Ну, спасибо тебе большое, меня самого чуть инфаркт не хватил, – бурчит Джейми, и я делаю вывод, что мне больше ничто не грозит. – А жаль, а то и похоронили бы обоих сразу на одном участке, в целях экономии.

– Третьим возьмете? – раздается над моей головой слабый голос Тома.

– Патти вырвалась на улицу и убежала, – говорю я, и руки Тома крепко обнимают меня за пояс. – Я думала, она попадет под колеса.

Чувствую, как напряжено все его большое тело – настолько, что это напряжение исходит от него волнами.

– Именно поэтому я и здесь. Я так и знал! – бушует Джейми.

Я уверена, что мы раскрыты – я в своем халатике на голое тело едва ли не лежу на Томе, а он обнимает меня. Но тут мой брат добавляет:

– Она теперь даже чихуахуа догнать не в состоянии. Две недели поработала на стройке и практически вогнала себя в гроб.

– Прости. – Том съеживается, как будто все это целиком и полностью его рук дело. – Она говорила, что нормально себя чувствует…

– Она врала. – Джейми берет меня за плечи и, оторвав от Тома, ставит нас рядышком, как Барби и Кена. – Ты посмотри на нее. Не зря у меня было плохое предчувствие! – Он делает несколько шагов по направлению к машине, потом круто разворачивается и вновь идет к нам. – Ты единственный, кому, как я считал, я могу доверить приглядеть за ней. А ты все прощелкал!

Когда мой брат сердится, это впечатляющее зрелище, от которого кровь стынет в жилах. У меня так и чешутся руки схватиться за камеру, просто ради того, чтобы показать ему, на кого он похож в такие моменты.

Том вздыхает, но возражать не пытается.

– Ничего он не прощелкал! Он только что сюда приехал! Мое здоровье – мое личное дело.

Джейми вне себя от гнева.

– Ты прекрасно знаешь, что это неправда. Ты наше общее дело. Пойди оденься по-человечески. Во сколько тут появятся рабочие? Халат и шпильки, ну надо же.

Он бросает очередной взгляд на Тома, словно и это тоже его вина.

– Давайте все немного успокоимся, – произносит Том своим всегдашним рассудительным тоном.

И этот тон, и слова всегда одни и те же. Не знаю почему, но на близнецов Барретт это всегда действует безотказно; за все эти годы ни разу не было ни одной осечки. Мы оба сердито фыркаем, и тут Джейми начинает смеяться.

– А ведь у меня был такой шанс стать единственным хозяином дома, – произносит он с ухмылкой.

Его уже отпустило, но это не отменяет того факта, что он придурок.

Том бросает в его сторону мрачный взгляд.

– Дарси, с тобой точно все в порядке?

Я вытаскиваю из грязи увязающий каблук.

– Да, я перепугалась, и от этого мне стало плохо с сердцем. И да, мы с удовольствием возьмем тебя третьим в нашу теплую кладбищенскую компанию. Считай, что ты официально приглашен.

– Гремлин, ты угробишь мою сестру, – говорит Джейми, обращаясь к Патти.

Собачка, поднявшись на задние лапки, пачкает грязными передними его дорогущие брюки. Втайне мой братец ее любит. Он чешет ей за ушком, и от удовольствия она тут же вываливает наружу крохотный розовый язычок. Потом он вспоминает про брюки:

– Брысь!

– Ты примчался сюда только потому, что у тебя было плохое предчувствие?

– Да, мое близнецовое чутье не давало мне покоя. И ты права, – добавляет Джейми, и это, кажется, первый раз за всю мою жизнь, когда я слышу от него эти слова. – Смотреть на это из окна совсем не смешно.

Я пытаюсь поплотнее запахнуть полы своего халатика, но он каждый раз упорно норовит разъехаться в каком-нибудь другом месте. То на бедре, то на груди, то еще где-нибудь. Том прав. Моя одежда не желает выполнять свои обязанности. В моей голове проносится воспоминание о прошлой ночи, и мы впервые за все время смотрим друг другу в глаза.

Волосы у Тома взъерошены, губы подозрительно розовые, зрачки черные и огромные, и это выдает его с головой. Он выглядит так, словно всю ночь кувыркался со мной в постели. Словно всю ночь я кусала, лизала и целовала его, доводя до края снова и снова, заставляя бессвязно стонать «пожалуйста, пожалуйста», не замечая, как минуты сливаются в часы. Кто знает, как я сама выгляжу? Скорее всего, точно так же.

Взгляд Тома прикован к чему-то у меня на шее, потом он с видимым усилием заставляет себя поднять глаза и с выражением мрачной сосредоточенности принимается разглядывать крышу дома.

– Давай, марш одеваться. Я хочу увидеть дом. – Джейми подходит к машине и возвращается с дорожной сумкой. – Том, спасибо, что встретил меня.

– Ты знал, что он прилетает? Какого рожна?

Том подхватывает Патти на руки.

– Я тебе говорил, – держится он, учитывая обстоятельства, невероятно хладнокровно. – Я долго не ложился, проверял ущерб от воды и увидел сообщение от мистера Непредсказуемого. Ты всегда летаешь исключительно в несусветную рань, да?

– Так дешевле, – лаконично отзывается Джейми.

– Ты озаглавишь так свою автобиографию? – интересуюсь я и ухмыляюсь, когда меня буравит взгляд его серых глаз.

– Даже не начинай. Чем это таким интересным ты занималась прошлой ночью? – Джейми запускает руки в мои волосы и умелыми пальцами взъерошивает их. Он считает, что мне так лучше. От его прикосновения я растекаюсь лужицей. – У меня такое чувство, что моя маленькая сестричка довела себя до изнеможения на ниве постельных утех, судя по засосу на шее. Ты уверена, что гналась за Патти, а не за каким-нибудь красавчиком?

– Ха-ха-ха! – сухо отзываюсь я.

– Это была одна из твоих задач. – Джейми устремляет взгляд на Тома. – Гонять всяких проходимцев, пока я не подыщу ей подходящего кандидата на роль мужа. Я так понял, вчера ночью ты не был на своем посту. Я тебя не виню.

Мой братец имеет в виду палатку и дождь. Теперь его взгляд устремлен на мои заляпанные грязью туфли.

– Серьезно, Дарс, пойди переоденься. Этот твой халат выглядит просто неприлично.

Он берет сумку и направляется к двери, на ходу роясь в карманах в поисках ключа.

Я успеваю с горем пополам доковылять до середины лужайки, прежде чем мои туфли полностью увязают в грязи.

– Помогите, тону!

Том вытягивает меня из грязи, обвив рукой мою талию, и последние несколько ярдов до моего личного туалета проносит меня на руках. Когда доставили две портативные гигиенические кабинки, Том собственноручно нарисовал маркером на двери одной из них схематическую фигурку женщины. Я испытываю острый приступ нежности к нему. Он опускает меня на металлические ступеньки, а Патти остается висеть на другой его руке. Если честно, это единственный способ путешествовать.

Его кожа пахнет как-то по-другому и очень приятно.

– Спасибо, – говорю я.

Чертов халат опять непристойно разъехался в стороны, и Том одной рукой пытается свести полы вместе, но безуспешно. Мои же мысли заняты тем, что, пока я стою на лестнице, наши глаза находятся на одном уровне. И губы тоже. Я наклоняюсь к нему, но он уклоняется.

Наконец он сдается:

– Можно я куплю тебе новый халат?

– Это был бы очень романтический жест. Только, чур, короткий и шелковый.

Я ухмыляюсь при виде его негодующего лица.

– Еще более короткий и шелковый, чем этот? Пожалуйста, не надо разгуливать в таком виде, ребята могут приехать раньше времени.

– Это был экстренный случай, и ты это знаешь. – Я прислоняюсь спиной к дверному косяку и закусываю губу. – Слушай, от нас пахнет друг другом.

– Тише ты! – отчаянно шикает он на меня.

Я скрещиваю босые ноги в лодыжках и смотрю на него, и в моем мозгу роятся блаженные мысли и эротические воспоминания, пока он наконец не обретает дар речи:

– Пожалуйста, прекрати смотреть на меня таким взглядом. Я разбудил тебя, чтобы сказать, что уезжаю в аэропорт. У нас даже состоялся вполне осмысленный диалог, хотя ты еле ворочала языком. – Он улыбается, несмотря на стресс. – Ты сказала: «Ладно, Валеска, валяй, езжай в свой аэропорт».

До нас доносится голос Джейми, эхом отдающийся от голых стен. Он с равной вероятностью может разговаривать как по телефону, так и вслух сам с собой.

– Клянусь, он не затыкался еще в утробе! Том, я с трудом могу ходить. Каждый шаг напоминает мне о тебе. Мое тело просто… сжимается. Теперь, когда ты побывал внутри меня, я постоянно ощущаю пустоту.

Его ресницы вздрагивают, и он сглатывает:

– Если бы он взял такси…

– Мы бы с тобой сейчас целовались на небесах. Все в порядке. Мы просто с ним поговорим.

– Что, прямо сейчас?

В его глазах мелькает паника.

Я захожу в туалет и закрываю дверь:

– Да, разумеется, прямо сейчас. Думаешь, я соглашусь лишиться того, что было у нас прошлой ночью, из-за моего брата? Если честно, я сама удивляюсь, насколько я спокойна.

Я мою руки и вытираю их одним из полотенчиков, оставшихся от Лоретты. Здесь у меня есть даже косметичка, но я смотрю на себя в мутное зеркало и понимаю, что никакая косметика мне не нужна. Тушь, размазавшаяся вокруг глаз, создает эффект смоки-айз, мои губы похожи на розовый зефир, на шее багровеет засос. Мальчишеская стрижка и девичье тело. Я выгляжу убийственно сексуально.

– Мне нравится, как я выгляжу. Ты не мог бы каждое утро приводить мой макияж в такой вид?

Том ничего не отвечает. Надеюсь, он еще там.

– Очень милый штрих получился. – Я открываю дверь и показываю на свою шею.

Потом протягиваю руку пригладить ему волосы, но он отступает назад:

– Нельзя ничего ему говорить. Нельзя.

– Ты большой мальчик, – возражаю я резким тоном, хотя моя собственная уверенность тоже начинает давать трещину. – А я большая девочка. Нам больше не восемь лет. Давай просто все ему расскажем, а там посмотрим. – Я кошусь в сторону дома. – Может, он вообще обрадуется. Обычно он не одобряет мой выбор. А ты отличный кандидат.

Кандидат на роль мужа. Эти слова Джейми проносятся у меня в мозгу. Они звучат так похоже на оригинал, что я вздрагиваю.

– Послушай меня, – говорит Том, и в его голосе звучит сталь. – Он не обрадуется. Он оторвет мне яйца.

– Я тебя защищу. Мне страшно нравятся твои яйца. Надеюсь, я вчера ночью достаточно недвусмысленно дала тебе это понять?

Его глаза говорят «да».

– Если мы ему скажем, ремонт гарантированно обречен на неудачу. – Том снова оглядывается на дом.

Небо на востоке уже розовеет, а значит, скоро начнут подтягиваться ребята. Тому куда сложнее, чем мне, он вынужден жонглировать кучей ролей сразу. Ему надо платить подчиненным и поставщикам. И заботиться о сохранности нашего наследства.

– Я же теперь у тебя на подхвате, глупенький. Мы одна команда.

– Если мы скажем Джейми, он разозлится и обидится. Он считает, что знает все, но такого поворота событий он никогда не предвидел.

– Ничего, переживет! – безжалостно отрезаю я.

– Он так давно в бизнесе, что ждет ножа в спину от кого угодно. Кроме меня. Я – один из немногих, кому он доверяет. Точно так же, как ты доверяешь мне. Безоглядно и безоговорочно. – Том слегка смягчается. – Ты не представляешь, какая это огромная ответственность.

– Может, он в душе романтик, – пытаюсь пошутить я, но на самом деле мне смешно даже от одной этой мысли.

– Он почувствует себя жертвой такого глубокого предательства, что будет спорить с нами по любому поводу просто из принципа. Если мы захотим покрасить дом в голубой цвет, он будет настаивать на розовом. Потребует вернуть обратно эту треклятую стену. Мне придется отменить все до единого заказы, которые я уже сделал. Он – тот единственный человек, который способен превратить мою жизнь в ад.

– Может, я стану второй. – Я бросаю в его сторону раздраженный взгляд. – Пойду, что ли, и в самом деле оденусь, раз уж мне предстоит поддерживать тебя в этом духовном и профессиональном кризисе.

– Не стоит недооценивать серьезность ситуации. Тебя-то в любом случае простят, Принцесса. – Теперь глаза Тома горят гневом. – А вот мне, если что, конец.

Том опускает Патти на землю и подхватывает на руки меня. Кажется, это для него ничуть не тяжелее, чем перенести через грязь маленькую собачку. Во всяком случае, он без малейших видимых усилий огибает угол дома, проходит мимо прудика и шагает по дорожке, ведущей к моей двери.

– Ты же знаешь, что он за человек. Пожалуйста, Дарси, давай не будем афишировать наши отношения, пока не будет готов дом. Если нам удастся выручить за него хорошие деньги… – Что именно тогда будет, Том не договаривает.

Он переносит меня через порог студии и смотрит на мой халатик. Никогда в жизни я не видела человека, сильнее раздираемого противоречивыми чувствами. Наверное, он уже сто раз пожалел о том дне, когда его нашли Барретты. Ноги у меня чистые, как у настоящей принцессы. Патти с недовольным видом шлепает следом за нами по грязи.

– Тебе никогда не приходилось беспокоиться о деньгах. А я вынужден о них беспокоиться.

– И я вынуждена. С чего, по-твоему, я пошла работать в бар?

Он оскорбительно фыркает:

– Да твои заработки наверняка не покрывают даже стоимость вина, которое ты успеваешь выпить за месяц.

– Зато они покрывают мою медицинскую страховку, – огрызаюсь я сердито. – Ты и в самом деле считаешь, что я вся из себя такая ленивая маленькая принцесса, которая тянет деньги из своих родителей? Да я ни цента у них не беру!

– Но если бы тебе понадобились деньги, твои родители без единого слова дали бы тебе сколько нужно. Я не хочу сказать, что это плохо, – добавляет он уже мягче. – Благодаря этому я могу спокойно спать по ночам. О тебе всегда будет кому позаботиться.

Это правда. Подо мной множество страховочных сеток. Если бы я даже все тут потеряла, то просто поехала бы жить в одной из многочисленных пустующих комнат в родительском доме. Мама небось еще бы и приносила мне завтрак в постель и открывала двери балкона, чтобы я могла полюбоваться океаном.

– К тому же ты у нас без пяти минут богатая наследница. Твое финансовое положение выглядит солидным. А мне нужны деньги. – На его губах появляется тень улыбки. – Думаешь, я по пятьдесят недель в году горбачусь на стройке исключительно ради собственного удовольствия? – Он тяжело вздыхает. – Боюсь, я не вынесу, если мой бизнес развалится, не успев толком раскрутиться.

У меня щемит сердце от сочувствия к нему. Я ни за что не хотела бы, чтобы он жил с ужасной смесью чувства собственной никчемности и стыда, которую я испытываю каждый раз при виде следов от шурупов на моей входной двери. Потом я вспоминаю, как последние три раза, когда я действовала под влиянием сиюминутного порыва, ничего хорошего из этого не вышло. Разорвала контракт на продажу участка, попыталась выкупить у Джейми кольцо.

И еще тот инцидент с «войди в меня», едва ли не через минуту после того, как я узнала, что Том свободен.

– Ладно-ладно. Я готова ждать, если ты считаешь, что это наилучшая стратегия. Ты же знаешь, я сделаю все, чтобы помочь тебе. Дурацкий Джейми! – Я смотрю в вырез халатика на свой пирсинг. Том вдохнул в него жизнь. Прикосновение шелка к коже невыносимо. – Он вообще никогда не берет на работе никаких отгулов.

– Но он здесь, и это твой шанс снова стать ему лучшим другом.

– Его лучший друг – это ты, – возражаю я, и Том качает головой.

– Ну как ты каждый раз умудряешься все истолковать неверно? Это ты. Его лучший друг – ты, и все это время он места себе без тебя не находил. Если вы оба сейчас это не поймете и не плюнете на вашу дурацкую бессмысленную ссору, для вас обоих может быть уже слишком поздно. Не стоит жертвовать вашими отношениями ради меня. Вы близнецы. А я – приблудыш с другой стороны улицы.

– Неправда! – Я вижу всю широту того, что он пытается сделать: восстановить отношения близнецов. – До чего же это в твоем духе. Пожертвовать собой, все починить и отступить в сторону. Слиться с фоном. Нет уж, только не в мою смену.

– Эй, ребята, вы где? – кричит от задней двери Джейми. – Том, что там творится с потолком на кухне?

– На кухне? – с ужасом в голосе переспрашивает Том. – Я сейчас. Дарси, прошу тебя, – понизив голос, добавляет он. – Пожалуйста, помоги мне не сойти с ума.

– Тогда давай сюда свой телефон, – требую я, и он сует его в крохотный карман моего халатика. – Где ходит этот бездельник Крис? Он должен уже давным-давно быть здесь. Может, позвонить ему и устроить разнос?

– Я был бы тебе очень признателен, – говорит Том и успевает отступить на несколько шагов назад за мгновение до того, как задняя дверь с грохотом распахивается.

Меня охватывает ощущение дежавю. Кажется, мы с ним всегда стояли слишком близко друг к другу.

– Хватит тратить попусту его время! – рявкает на меня Джейми, с топотом спускаясь по ступенькам задней лестницы. – У нас тут дел невпроворот! Надеюсь, Том, ты приведешь эту лестницу в порядок.

Джейми подходит к переносным гигиеническим кабинкам и открывает дверь в мужскую.

– О нет, только не это!

Он заходит в мою.

– Это мой туалет!

Ну вот, теперь мне еще сильнее хочется плакать. Я со вздохом прикрываю глаза ладонью.

Наверное, надо довериться Тому и попытаться взглянуть на ситуацию его глазами. Я вижу все, что он может потерять, яснее, чем мои собственные потенциальные убытки. Он всегда будет нести меня на руках. И никогда не споткнется и не уронит.

Но я ничего не могу с собой поделать. Я столько раз чувствовала себя так в прошлом. Мое не уверенное в себе, ершистое эго говорит:

– Значит, то, что было у нас с тобой прошлой ночью, – это просто одноразовый секс.

– Разумеется, нет. Но пока Джейми здесь, я не могу к тебе прикасаться. А ты не можешь на меня смотреть. Мы должны вести себя так, как будто… как будто между нами ничего нет.

– Ах, значит, между нами ничего нет. – Его слова задевают меня за живое, и я театральным шепотом произношу: – Удивительное дело, а мне вот почему-то не кажется, что между нами ничего нет. Мне кажется, что прошлой ночью каждый дюйм Тома Валески принадлежал мне. Неоднократно. Снова и снова… и столько раз, сколько за эту ночь, я не кончала никогда в жизни.

Мои слова вызывают цепную реакцию: мое тело напрягается, его тоже, и мы как по команде косимся в сторону постели. Она выглядит как поле боя. Нам обоим хочется оказаться там, на этих смятых простынях. Лежа, сидя, стоя, как угодно, лишь бы двигаться в едином ритме, слившись в одно целое.

Я согласилась бы заняться с ним сексом даже на листке бумаги, на котором была бы нарисована эта постель.

Приподнимаюсь на цыпочки, ладонью обхватываю за шею и притягиваю его голову к себе. Наши губы встречаются. Все происходит молниеносно. Он отдает мне все, что у него есть, в мгновение ока, с такой страстью, что у меня темнеет в глазах. В мои ягодицы упирается что-то твердое; я прижата к краю моего рабочего стола, а ноги Тома уже раздвигают мои ноги. Десять секунд. Клянусь, на то, чтобы снова оказаться внутри меня, у него ушло бы максимум еще десять.

– Черт! – выдыхает он шумно. – Ты видишь, что я имею в виду? Мы не можем заниматься этим по всей стройке.

– Да уж! – Я кладу руку на горло, где, как лягушка, устроилось мое сердце. – Если мы не будем держать себя в руках, я окажусь на третьем месяце беременности твоей великанской тройней еще до того, как дом будет официально выставлен на продажу.

Его плечи содрогаются. Он круто разворачивается и, кажется, намерен вернуться и закончить то, что мы только что начали. В полную силу. Каждая струнка в нем напряжена. Господи, какие у него глаза! На секунду мне становится страшно. Похоже, я разбудила что-то, с чем не уверена, что смогу справиться.

Но он обладает силой воли, которой не обладаю я, и я вижу, как он сознательным усилием вновь овладевает собой.

Я скрещиваю ноги и безуспешно пытаюсь поплотнее запахнуть полы халатика.

– Ты считаешь, что сможешь перестать делать то, что ты со мной делаешь, еще на три месяца? Думаешь, мы сможем все это время притворяться?

Его тело говорит «нет». И тем не менее он отвечает:

– Я притворялся в твоем присутствии с тех самых пор, как вошел в пубертат. Продержаться еще несколько месяцев я в состоянии. Послушай, вчера ночью я думал, что у нас еще будет время, и не сказал тебе одну важную вещь. – Вид у него сокрушенный. – Дарси, ты ведь знаешь, что я отношусь к тебе по-особому, правда?

– Я знаю, что ты меня любишь, – отзываюсь я без колебания. Вчера ночью он взорвал мой мир вдребезги. Его любовь впечатана в мою кожу и поцелуями вплавлена в каждую клеточку моего тела. – Как еще ты можешь ко мне относиться?

Том разражается смехом:

– Отличный пример фирменной барреттовской самоуверенности, которая так мне нравится. – Он решает рискнуть и, приблизившись на шаг, легонько целует меня в щеку. – Да. Я тебя люблю. Но ты не догадываешься даже, как сильно.

– Не волнуйся! – Я провожу ладонью по его щеке и целую в ответ. – Я это знаю. Ты всегда находил способ донести это до меня, так или иначе.

Джейми, вероятно, сейчас вытирает руки или роется в моей косметичке. Может, даже осторожными движениями наносит под глаза консилер. С него вполне станется.

– Нет, ты не знаешь. Принцесса, ты та единственная девушка, о которой я даже мечтать не смел. – Он касается губами моего виска. – Пожалуйста, ради меня, продержись еще немножко. Прошу тебя.

– То-ом! – доносится до нас голос Джейми.

Раздвижная дверь закрывается за Томом, и он исчезает.

Я тяжело опускаюсь в его офисное кресло. Господи, во что же мы с ним вляпались прошлой ночью?! Может, мы вовсе ни в каком не в пузыре. У меня такое чувство, что все пространство заполняет сдувающийся шелковый воздушный шар. Он переливается всеми цветами радуги, он способен взмыть ввысь и унести нас в заоблачные дали, но один ненадежный шов может положить всему этому конец.

И тем не менее мне нужно научиться быть оптимисткой. Ведь Том же не порвал со мной. Наоборот, он попросил меня ждать его. Он любит меня. Я потягиваюсь в блаженной уверенности: он мой, он будет моим всегда, пока не умрет.

И тут, прокручивая в мозгу последний кусочек нашего с ним разговора, я осознаю одну вещь, от которой мне становится тошно.

Я сделала ту же самую ошибку, что и в свои восемнадцать. Он любит меня? Я знаю.

Я способна только брать, брать и еще раз брать. Я никогда не говорю о чувствах с мужчиной, с которым у меня был секс. В моем мозгу просто-напросто отсутствует эта логическая цепочка – ответить на признание тем же.

– О черт! – произношу я вслух.

Патти смотрит на меня, склонив головку набок, озадаченная отчаянием в моем голосе.

– Патти, я не сказала ему, что тоже люблю его!

Глава 20

Беззвучно ступая на цыпочках по коридору с двумя дымящимися кружками кофе в руках, я напрягаю слух. Патти семенит на своих тоненьких ножках впереди меня, начисто забыв о том, какую свинью подложила мне утром.

– Ну и как, сильно она взбеленилась? – спрашивает Джейми.

Благодаря отсутствию стены, любезно снесенной Томом, каждый звук гулко отражается от стен.

– Да. И больше я на такое не подпишусь, – отзывается Том. До меня доносится стук перекладываемых с места на место кирпичей. – Она меня чуть с потрохами не съела. Серьезно, зачем я вообще тебя послушался?

– Затем, что она из тебя веревки вьет, – отвечает Джейми таким тоном, как будто это глупый вопрос. – Если бы ты сначала спросил ее мнение, она посмотрела бы на тебя этими своими большими глазами, и ты как миленький принялся бы перекладывать этот чертов камин, из-за которого мы бы потом при продаже, сам понимаешь, потеряли бы уйму денег. Зато посмотри, как теперь здесь стало просторно. Ничего страшного, она переживет.

– Да, большие глаза она делать умеет отлично. – (Хмыканье, стук кирпичей.) – Я действительно считаю, что снести стену было очень разумным решением. Но мы не можем с ней не считаться.

– Еще как можем! – отрезает добрый Джейми.

– Она совладелица, – почти рычит Том. – Я никогда больше так не поступлю. Брысь, Патти!

– Ну ладно, – после секундного молчания соглашается Джейми. – Лучше сказать ей про столовую сейчас.

– Я не буду ставить ее перед фактом. – Том явно раздражен. – Я попрошу ее.

– О чем ты меня попросишь? – Как ни в чем не бывало вхожу в комнату, делая вид, что случайно оказалась тут в самый нужный момент. – Так как? О чем? Крис подъедет через пятнадцать минут. Ну, босс, как я выгляжу? – Я широко улыбаюсь Тому. – Я наконец-то надела форму.

– Она тебе самую чуточку великовата, – пренебрежительно отзывается Джейми.

Я сердито смотрю на него:

– Я попрошу Трули подогнать по размеру.

Том взирает на мою футболку с логотипом «Ремонтно-строительные работы Валеска», и, кажется, с ним сейчас случится удар. Или приступ удушья. Что-то молниеносное и мучительное. Это огромная ядерного цвета рубашка поло из ткани, которая не очень мне нравится. Пуговицы на груди я оставила расстегнутыми, и оттуда выглядывает край лифчика. Этот лифчик по шкале Рихтера потянет на полновесную десятку. Все-таки я сволочь. У него на глазах я стягиваю край рубашки на животе и завязываю его узлом.

– Отличный вид, – механически отзывается Том.

Если честно, я удивлена, как это он не подошел ко мне и, перебросив через плечо, не потащил прочь.

– Кто такой Крис? – Джейми терпеть не может быть не в курсе чего-то. – Кто подъедет через пятнадцать минут?

Я протягиваю одну из двух кружек, которые держу в руках, Тому.

– Он занимается укреплением фундамента на наклонном участке. И он опаздывает. Я велела ему в качестве извинения за свою непунктуальность привезти нам пончиков.

– О, мне это надо, – говорит Джейми Тому с легкой дрожью в голосе и протягивает два пальца к кружке. – Дай-ка сюда.

Если мой организм в качестве топлива использует сахар, то организм Джейми – кофеин. Это костыль, который помогает ему держаться на ногах и функционировать. Том в ответ делает глоток. Пять баллов.

Джейми недовольно пыхтит:

– Где ты это взяла?

– У нее в спальне кофеварка, – поясняет Том и немедленно прикусывает язык, поняв, что прокололся.

– Так, тридцать секунд. – Джейми устремляется к задней двери. – Надеюсь, там найдется еще одна кружка.

– А тональным кремом это никак нельзя было замазать? – Взгляд Тома прикован к засосу у меня на шее. – Теперь мне придется иметь дело с ребятами, которые весь день будут смотреть на твою шею и думать о тебе. – Зрачки у него становятся огромными и черными. Он гладит багровый кровоподтек подушечкой большого пальца и, без сомнения, чувствует, как зашкаливает у меня пульс. – Только я имею право на него смотреть.

Не удержавшись, я поднимаюсь на цыпочки и губами прижимаюсь к его колючей щеке. Его щетина ощущается на губах, как кристаллики сахара. Мой брат мгновенно забыт. В эту минуту для Тома существую только я, и никто больше.

– Ну и пусть смотрят. Я же знаю, кто мне его поставил.

– И они тоже будут знать. Они же не идиоты. – Он оглядывается на заднюю дверь и еле слышно произносит: – Удивительно, как это Джейми до сих пор ничего не просек. В моем присутствии одежда на тебе распахивается сама собой. – Он проводит пальцем по вышитому логотипу на моей рубашке. – Мне очень нравится видеть мое имя у тебя на груди. Я настоящее животное, да?

– Ты всегда был настоящим животным, Валеска. Когда-нибудь я тебе объясню. – Я снова приподнимаюсь на цыпочках и приближаю губы к самому его уху. – Когда на мне будет только эта футболка, и ничего больше.

Я попусту трачу время. У меня есть всего одна минута. Я ни разу еще не говорила ни одному мужчине, что люблю его, и этот будет единственным. Как найти правильные слова?

– Послушай, то, что ты тогда мне сказал…

Как же мне это сформулировать? Боюсь, если я открою рот, то прокричу это ему в лицо. Я сглатываю и делаю глубокий вдох:

– Я хотела тебе сказать, что…

– Я знаю.

Он непринужденно обрывает меня, и я опускаюсь обратно на пятки. Он знает? Или ему неловко смотреть на мои потуги объясниться ему в любви? Он знает, что я эмоционально недоразвитая, и пытается избавить меня от непосильной задачи. Я и в подметки ему не гожусь.

Он проводит ладонью по воротничку моей рубашки поло, поправляя ее, но не может удержаться и притягивает меня к себе. Потом наклоняет голову и поводит носом вдоль моей шеи.

– Надеюсь, Алекс постирал ее перед тем, как отдать тебе.

– Постирал. Наверное.

Как же мало нам надо.

Страсть. Мысль о том, что от меня может пахнуть другим мужчиной, немедленно вызывает у него первобытную реакцию. Она физически ощутима; воздух вокруг нас наэлектризован так, что буквально потрескивает, и мне отчаянно хочется ощутить его руки на своей коже. В мое бедро упирается твердая плоть Тома. Если бы мы были одни, он бы впечатал меня в стену, а себя в меня.

До нас доносится бормотание Джейми, и Том отступает на несколько шагов.

– Я не знаю, как ты физически на это способен. – Я смотрю на ширинку его штанов. – Что нужно, чтобы тебя измотать?

Взгляд Тома по-прежнему прикован к его вышитому имени у меня на груди.

– Думаю, это невозможно.

Ноги у меня подгибаются при мысли об этом.

– Да, кстати, какого черта? Сквозь громадную дыру в потолке хоть бы капля просочилась, а на кухне все вспучилось? – Я указываю на угрожающе набрякший коричневый пузырь в потолке кухни.

– Добро пожаловать в мою жизнь, – бесстрастно пожимает плечами Том.

– Я насчитал на полу у тебя в спальне целых четыре обертки от презервативов. Браво! – Джейми провозглашает это так громко, что с крыши, захлопав крыльями, вспархивают голуби, а Патти испуганно тявкает.

Том готов провалиться сквозь землю.

– А могло бы быть пять, – шепчу я Тому. – Если бы не… приоритеты.

Его рука, запущенная в мои волосы, тянущая за них. Его задыхающийся голос, умоляющий меня. Дарси, Дарси, прекрати, нет, пожалуйста, не прекращай.

Мне почти стыдно за то, что мучила его. Его кофе тоненькой струйкой стекает на ботинок. На заднем крыльце слышатся шаги, тяжелее, чем мои, но точно в таком же ритме. Хлопает сетчатая дверь, и вновь появляется Джейми.

– Господи боже мой, даже я не настолько неутомим! Я пожал бы ему руку, но сначала хорошенько отделал бы. Неудивительно, что тебя чуть не хватил инфаркт. – Держа кружку с кофе в руке, Джейми направляется к нам. – Пожалуй, стоит дать ей отдохнуть сегодня утром, Том.

– Да, Том. – Я делаю глоток из моей непристойной кружки. – Пожалуй, сегодня утром тебе лучше быть со мной поаккуратнее.

Я отдаю себе отчет в том, что ставки высоки и на кону стоит очень многое, но с трудом удерживаюсь от смеха.

– Моя девственность давным-давно осталась в прошлом. Не понимаю, с чего ты вдруг решил изобразить из себя ответственного старшего брата. На Тома ты этим впечатления не произведешь.

– Эй, я что-то не вижу нигде поблизости этого таинственного молодого человека. – Джейми буравит меня взглядом, и я сама удивляюсь, каким образом мне удается не расхохотаться. – Парень, который после такой ночи просто берет и уходит от тебя, не заслуживает ни одного доброго слова. Неужели нельзя найти себе кого-нибудь, кто на следующее утро повел бы тебя куда-нибудь есть вафли?

– Он непременно так и поступил бы. Он просто… занят. Постой, неужели ты сам именно так и делаешь?

Я ни разу не заставала у него в кухне за завтраком ни одну девушку. Хотя, может быть, Джейми стал романтичным с тех пор, как перебрался в город?

– Ты совершенно права, все так и есть. – Он упирает кулак в бок. – И я уверен, что Том тоже никогда в жизни не повел бы себя так с женщиной. Что бы ты сделал, если бы увидел, как какой-то парень выходит из ее комнаты ни свет ни заря?

Том с задумчивым видом принимается разглядывать содержимое своей кружки. Пройти этот тест для него не составит никакого труда. Он смотрит мне прямо в глаза, и его взгляд полон убийственной честности.

– Я от него мокрого места не оставил бы.

Я испепеляю его взглядом.

Джейми удовлетворенно кивает Тому:

– Дарси, найди уже себе кого-нибудь приличного. Нам с Томом хочется надраться на твоей свадьбе и потереться о подружек невесты.

Он принимается танцевать, медленно и чувственно, держа перед собой кружку. Когда ему было пять, он сделал открытие, что женщины без ума от любого существа мужского пола, мало-мальски умеющего танцевать, и сумел извлечь из этого открытия немалую выгоду.

– Смотрите, как я умею.

Он делает волнообразное движение всем телом. Пластика у него потрясающая. Он умудряется даже не пролить свой кофе. Мы с Томом смеемся, и наш смех еще больше подхлестывает Джейми. Собственно, это то, что каждый раз происходит на вечеринках. Джейми входит в раж, вокруг него образуется кольцо аплодирующих людей, и кончается все тем, что он целуется с какой-нибудь девицей, зажав ее в уголке у туалетов.

Я качаю головой:

– Джейми, если ты на моей свадьбе решишь сделать мне сюрприз в виде специально поставленного танца, я убью тебя.

– С него станется, – соглашается Том со смешинкой в глазах.

Он любит моего чокнутого братца.

– Я непременно его сделаю, с самой хорошенькой твоей подружкой, – ухмыляется Джейми. – Кто она?

– Ты знаешь кто. – Я жду, но, так и не дождавшись, называю имя сама. – Трули Николсон, из школы. Она просто персик. Если бы я была лесбиянкой или братом-близнецом, я бы на ней женилась.

Джейми влажно кашляет. Насколько я знаю, он предпочитает более худых девушек. Веселье закончилось.

– В общем, мы хотели тебе сказать… Нет, погоди. Том, давай лучше ты. Ты знаешь к ней подход. – Джейми устремляет на меня задумчивый взгляд. – Готов поспорить, ты мог бы уломать ее на что угодно.

– Пожалуй, ты прав, – произносит мой рот без моего участия.

Меня прошибает током.

Том, чтобы не выдать себя, делает большой глоток кофе.

– Теперь, когда ее здесь больше нет, – он имеет в виду стену, – думаю, есть смысл превратить столовую в третью спальню. Сейчас спален в доме две, и семьи с детьми такой вариант рассматривать не будут. Можно сделать из столовой главную спальню с небольшой примыкающей к ней ванной. Будет дополнительная комната и дополнительная ванная.

– И дополнительные деньги, – заканчивает мысль Джейми. – Много дополнительных денег.

– Да ради бога! – восклицаю я и одним обжигающим глотком допиваю свой кофе.

– Постой, как это? Ты что, вот так взяла и с ходу согласилась?

– В каком смысле, взяла и с ходу согласилась? Я всегда прислушиваюсь к голосу разума, если меня правильно попросить.

Я кошусь на Тома, и он с извиняющимся видом втягивает голову в плечи.

В том месте, где на кухне стояли тумбы, на стене еще остаются кафельные плитки. Я беру ломик и отточенным движением принимаюсь сбивать их, потому что я позерка.

– В принципе, это хорошая идея, – говорю я Тому. – Но если мы намерены вырубить все кусты, в окна этой комнаты будет всю ночь бить свет фар. Нужны хорошие ставни. И я хочу, чтобы камин в той комнате восстановили. Пусть он даже будет не действующим, а декоративным.

– Ладно, – отвечает Том слегка изумленным тоном.

– Стоп, стоп, стоп! У нас что, нет разногласий? Такими темпами дом будет готов в два счета. – Джейми смотрит на ломик. – Дай я попробую.

– Нет!

Я пытаюсь отстоять лом, но сопротивление бесполезно. Мой брат – гораздо более крупная и мускулистая версия меня. Ломик перекочевывает к нему без малейших усилий с его стороны. Я запрокидываю голову:

– Эта протечка выглядит довольно скверно.

– Том с этим разберется, – легкомысленно отмахивается Джейми.

Каждый раз, когда кто-то из нашей семьи с такой уверенностью говорит подобную вещь, давление на Тома только усиливается.

– Мы разберемся с этим все вместе.

Я накрываю ладонью телефон Тома, лежащий у меня в кармане. Что еще мы с Джейми можем взять на себя, чтобы он мог вздохнуть посвободней?

– Ты больше ничем не занимаешься! – отрезает Джейми. – Ты только полчаса назад тут помирала и к тому же всю ночь черт знает чем занималась. Все, ты уволена.

– Я приняла лекарство. Том, я уже в полном порядке. Скажи ему.

Джейми похлопывает ломиком по ладони:

– Нет, это ты скажи ему, как у тебя закружилась голова в ванной и ты едва не хлопнулась в обморок после того, как целый день ничего не ела. Сахар у тебя упал так, что ты была вся белая. Мой человек мне рассказал.

– Ничего подобного! – Я перевожу взгляд с одного на другого. – Том, не бери даже в голову.

При мысли о моем маленьком предательстве размером с мое сердце Том меняется в лице.

– Даже когда меня здесь нет, я в курсе важных вещей.

Джейми оттирает меня в сторону и принимается сбивать кафельные плитки. Вместо того чтобы аккуратно поддевать их и снимать целиком, он оставляет на стене большие осколки.

– Я защищаю свои инвестиции.

Мой брат делает эту работу тяп-ляп, и его совершенно ничего не смущает. С чего бы ему делать что-то аккуратно или добиваться идеала? Он ведь родился мужчиной.

– Связи плюс чутье равняется Джейми все знает. И я в курсе, что вы, ребята, в последнее время стали прямо-таки не разлей вода.

Я очень слежу за тем, чтобы не повести даже бровью.

– Пожалуйста, позволь мне работать дальше.

– Нет! – Том зол на меня за мое вранье. – Больше никакой физической работы!

Патти, пристроившаяся у него под мышкой, смотрит на меня еще более пронзительным взглядом, чем всегда.

– Потрясающе! Мой брат всего час как прилетел, а меня уже выперли с моего же собственного проекта.

Том бросает взгляд на часы:

– Через минуту-другую телефон начнет трезвонить без перерыва, уж поверь мне. Должны подвезти кое-какое оборудование, которое я взял в аренду, и нужно еще добиться от поставщиков, чтобы прислали предложения по расценкам, которые я запросил, но так до сих пор и не получил.

– К тому же у нее есть кофеварка, – добавляет Джейми.

– Ты не уволена, – говорит Том, метнув яростный взгляд в спину Джейми. – Ты переведена на другую должность. Сосредоточься на том, как выгоднее продать дом, а не на коробке сбитого кафеля. Вместо того чтобы цепляться за мелочи, попытайся мыслить масштабнее.

Нужно отступить назад и перефокусироваться на более масштабной и прекрасной картине того, как мы с Томом Валеской будем целоваться каждую минуту каждого дня, пока не умрем от изнеможения. Какой смысл в собственноручном обдирании обоев, если к моменту продажи дома я загоню себя в гроб?

Том говорит со мной так, будто Джейми тут нет.

– Я никогда не управлял собственным бизнесом, а ты управляла. Это именно то, в чем мне нужна помощь. «Ремонтно-строительные работы Валеска» не смогут функционировать без тебя.

От сформулированного таким образом предложения я отказаться не могу.

– А как будет называться моя должность?

– Заместитель прораба по административным вопросам? – Взгляд Тома падает на логотип на груди моей рубашки поло, и в его взгляде загорается искорка. Эта рубашка, похоже, заводит его почище, чем самое откровенное нижнее белье. – Да, это тебе подходит.

– Слышал, Джейми? Меня только что повысили.

Интересно, не через постель ли я получила эту должность?

– Он питает к тебе слабость, – бурчит Джейми. – А ты этим пользуешься, заместительница Дарси.

Судя по всему, уголки моих губ ползут вверх в улыбке, потому что Том бросает в мою сторону предостерегающий взгляд.

– Что у тебя в дальнейших планах? – Дожидаться ответа Тома Джейми нужным не находит. – Я покупаю тот дом на соседней улице с домом моих родителей. Он, конечно, не прямо на берегу, но место все равно хорошее, и продают дешево. Но состояние ужасное. Мне нужно, чтобы ты привел его в жилой вид.

– Там поглядим, – уклончиво отвечает Том.

Я знаю, он думает о той ошибке, которую сделал в смете.

– После этого ремонта Том больше не будет ничего делать для нас по дружбе. – Я пытаюсь отобрать у Джейми ломик. – Он будет свободен как птица.

Мой братец продолжает крушить кафель. Видимо, решив, что Тома он уговорит, Джейми переходит к следующей теме:

– Мне нужно проверить, смогу ли я взять отгул в тот день, когда ты пойдешь к кардиологу. Назови дату.

– Как ты все это помнишь? Ты вовсе не обязан это делать.

– Рождество, Пасха, кардиолог Дарси. Я ходил туда с тобой все время с тех самых пор, как мы родились. – Джейми взмахивает ломиком с таким видом, словно прикидывает, не раскроить ли мне череп. – Ты пропустила уже два года кряду. Почем знать, может, твое сердце вот-вот вырубится. Даже если мы с тобой официально до сих пор и не разговариваем, я все равно намерен туда пойти.

Он готов специально прилететь, чтобы присутствовать вместе со мной на приеме у кардиолога?

– Зачем?

– Я же твой ходячий донор органов. Лучше, чтобы я был под рукой.

– У тебя всего одно сердце, идиот.

– Я в курсе, – отзывается Джейми. – Я просто держу его подогретым для тебя.

Мой идиот-братец по-прежнему меня любит. Я против воли обвиваю его руками и стискиваю в объятиях, пока у него не начинают трещать ребра. Он отвечает мне точно тем же, и мы оказываемся зажатыми в классическом захвате Барреттов, который становится все крепче и крепче.

– Ой-ой-ой! – кричу я, когда подошвы моих ботинок отрываются от пола и Джейми принимается мотать меня из стороны в сторону, как собака игрушку. – Хватит, Джейми, это уже чересчур! Поставь меня на место!

Патти с лаем скачет вокруг нас, пытаясь ухватить меня зубами за ногу. Я слышу смех Тома. Жизнь похожа на сказку. Я намерена жить вечно.

– Пришли мне дату и время приема, – повторяет Джейми, ставя меня на пол.

Он раскраснелся и улыбается. Я наверняка тоже.

– А если я захочу, чтобы на приеме присутствовал еще кое-кто?

Может, в присутствии Тома мое чертово сердце хоть раз будет биться как полагается.

– Кто? Мистер Засос? Ну, если ты его мне представишь, то я, так и быть, подумаю. – Джейми ухмыляется Тому, приглашая присоединиться к увлекательной игре «Подразни Дарси», потом отпихивает меня прочь, но не обидно. – Я не знал, что ты наконец посвятила кого-то в свою маленькую проблему с сердцем. Видимо, это действительно серьезно.

– Может, я тебя с ним познакомлю. Он тебе понравится.

– Это вряд ли. Том, ты видел этого малого? Небось очередной вечный подросток с заточкой в кармане.

Том, не выдержав, разражается хохотом. Джейми, исключительно собой довольный, принимается сбивать со стены остатки кафеля.

– Я намерен познакомить тебя с одним парнем с моей работы. Это по-настоящему взрослый и ответственный мужчина. Такое тебе в новинку. – Джейми ухмыляется Тому в надежде, что он и на этот раз рассмеется. – Его зовут Тайлер.

– Ни слова больше. Меня сейчас и так стошнит.

– Он же не виноват, что его родители так его назвали. Он высокий, любит пешие прогулки, животных и прочую чепуху, которую обожают женщины. У него впечатляющая внешность и мотоцикл. – Джейми оборачивается, чтобы донести до меня это чрезвычайно важное конкурентное преимущество. – Мотоцикл!

Том у него за спиной скрещивает руки на груди.

– На следующей неделе он едет в здешние края на конференцию. Я дал ему адрес. Он заедет за тобой, и вы сможете покататься. На его мотоцикле. – Джейми заговорщицки подмигивает Тому. – Беспроигрышный план.

Я пинаю его по лодыжке:

– Нет уж! Если он сюда заявится, я окачу его из шланга. Хватит лезть в мою любовную жизнь!

– В твою любовную жизнь? При чем здесь вообще любовь?! – фыркает Джейми. – Ты никогда в жизни не употребляла этого слова. Любовная жизнь! Скорее уж, в твою бурную сексуальную жизнь. – Он протягивает руку и легонько похлопывает меня пальцами по шее там, где на ней багровеет засос, не замечая, как вскидывается Том у него за спиной. – Надеюсь, к тому времени, как Тайлер будет здесь, это успеет побледнеть.

– Никаких планов. Не лезь к ней с этим малым, – советует Том моему брату тем самым низким голосом, от которого меня пробирает сладкая дрожь. – Ты же помнишь, что я только что сказал? Я сделаю из него котлету.

– Это лишнее, – говорю я и быстренько поворачиваю разговор на моего брата. – Ты до сих пор с той высокой поджарой красоткой?

– Ты о Рейчел? Я ее бросил. Она все время норовила якобы случайно затащить меня в ювелирный магазин. У меня на примете другая.

Тут Джейми посещает какая-то мысль, и у него отвисает челюсть. Надеюсь, я тоже так выгляжу, когда улыбаюсь.

– Пожалуй, это я потащу ее в ювелирный.

На мгновение его щеки заливает прозрачный румянец, а глаза становятся совершенно василькового цвета. Жаль, у меня под рукой нет камеры. Потом он о чем-то вспоминает и вновь принимается без энтузиазма сковыривать кафель.

Я выдыхаю с облегчением:

– Ну что ж, я рада, что ты, по крайней мере, не планируешь преподнести ей сапфир Лоретты. Слава яйцам! Наверное, не стоит рассчитывать, что…

– Нет. Она оставила его мне. Когда-нибудь я надену его на палец моей невесте.

Слова «моя невеста» Джейми произносит шутовским фальцетом. Мне становится заранее жалко ту, на ком он в конце концов остановит свой выбор.

– Ну дай мне хотя бы его поносить. Или посмотреть.

Если верить Лоретте, сапфир почернел оттого, что всю войну пролежал в цветочном горшке, закопанный в землю. Я не очень знаю, какую именно войну она имела в виду. Правда ли это? Не уверена. Мое самое любимое в мире кольцо постигла более ужасная судьба, чем цветочный горшок: оно заперто у Джейми в сейфе.

– Назови свою цену. – Меня уже несет. – Наверное, целый миллиард?

Если Джейми уперся, заставить его передумать невозможно.

– Это кольцо когда-нибудь мне понадобится. Мы с тобой оба не молодеем. Пора найти себе парочку неосмотрительных бедолаг, которые согласятся терпеть наши с тобой заскоки до конца жизни.

– Уверена, твоя невеста предпочтет что-то от «Тиффани». Пожалуйста, продай мне кольцо. Может быть… может быть, мне не так уж и долго осталось.

Я произношу это слабым голосом, эксплуатируя образ несчастной сердечной больной, и Джейми мгновенно меня раскусывает. Даже Том посмеивается, хотя только что собственнически ощетинивался.

Со вздохом я сдаюсь.

– Постарайся найти кого-нибудь, кого я не возненавижу, когда она будет сидеть с моим кольцом на пальце в круизе, куда мы поедем, когда нам будет по восемьдесят лет. Мы с ней вместе пойдем пить виски перед обедом, и, может быть, она позволит мне примерить его.

Если у Тома будет жена и это буду не я, я выманю ее ночью из каюты и вышвырну ее старые кости за борт.

– Когда нам будет восемьдесят, мы поедем в круиз? Жду не дождусь. К тому времени я намереваюсь разбогатеть. – Джейми улыбается, явно романтически настроенный в отношении будущего состояния своего банковского счета, потом кое-что вспоминает. – Но я бы не советовал тебе слишком сильно раскатывать губу. Она считает меня кошмаром. Но да. Она с удовольствием выпила бы с тобой на круизном лайнере с утра пораньше.

Это больной вопрос, и мне очень-очень хотелось бы углубиться в него, потому что Джейми в кои-то веки вынужден добиваться девушки. Она мне уже заранее нравится.

– Похоже, ты на нее по-настоящему запал. Как ее зовут?

– Так, все.

Уши у него пылают. У меня перехватывает горло от досады. Язык его тела и ломик в руке намекают на то, что лучше оставить эту тему. Когда-то у моего брата не было от меня никаких секретов. Как мне сделать так, чтобы все стало как прежде, если он вечно от меня закрывается?

Может, Том знает? Но он в ответ на мой вопросительный взгляд лишь качает головой и пожимает плечами.

– Мне просто не терпится отправиться в круиз вместе с тобой и твоим престарелым мужем Тайлером, – запускает Джейми пробный шар, но я сердито машу на него.

– Так что, мы договорились? Делаем здесь спальню? – Том стоит перед входом в столовую и свой маленький личный ад.

Я знаю, что он шептал бы в адрес Тайлера, в темноте ритмично вонзаясь в меня. Никакому Тайлеру он меня не отдаст.

Том что-то застегивает на бедрах, медленно, как будто это такая изощренная месть с его стороны. Это старый добрый пояс для инструментов. Из кармашка сбоку торчит молоток. Пояс плотно обнимает бедра, и я просто не в силах на это смотреть.

Внутри у меня, сметая все на своем пути, поднимается какая-то волна, в глазах темнеет, пол уходит из-под ног, меня до костей пробирает дрожь, сердце готово выскочить из груди. Швы на рубашке, которая на мне надета, кажется, сейчас сами собой распорются, сердце разматывается, как катушка, и еще даже десять секунд без его поцелуев пережить совершенно невозможно.

Безотчетно провожу пальцами по синяку на шее и закусываю губу. И стискиваю челюсти, чтобы не издать ни звука.

Прошлой ночью он убедил меня в том, что я прекрасна. Судя по его взгляду, я прошлой ночью убедила его в том, что он бог секса. Уголки его губ еле заметно приподнимаются в улыбке.

– Дарси? Так ты хочешь спальню, да?

Я прокашливаюсь:

– Пусть это будет комната для принцессы. Обои, камин и постель с балдахином. Пусть кто-нибудь влюбится в эту комнату.

– Ну да, можно подумать, это так легко, – с ноткой сарказма в голосе замечает Джейми. – Он не твой раб.

– Угу, ведь он твой раб.

Телефон Тома у меня в кармане начинает вибрировать.

– Том, это твоя мама. Что-то она рано. – Я протягиваю ему телефон и напускаюсь на братца. В воздухе веет чем-то до боли знакомым. Битва Барреттов. – Значит, ты велел Тому сломать мой камин.

Я понимаю, что не стоит это затевать. Ничего хорошего все равно не выйдет. Но надо же мне когда-то начинать приучать Джейми к тому факту, что теперь для Тома на первом месте буду я, а не он.

– Я сказал ему, что доверяю его выбору. А ты разве нет? Разве ты ему не доверяешь? Так почему не в этом вопросе? – Джейми ставит ногу ровно в том месте, где был камин, и раскидывает руки. – Эта комната стала просто огромной. Теперь у нас, возможно, получится придать ей современный вид.

Том успокаивающим тоном говорит что-то в телефонную трубку, потом выходит на крыльцо.

– Он так долго не протянет, – говорю я, провожая его взглядом. – Сколько можно на него взваливать, он же не двужильный. Я пытаюсь помочь ему.

– Тоже мне, помощница нашлась. Какая от тебя Тому помощь? Одна только лишняя головная боль. – Джейми явно пытается задеть меня за живое; когда ничего не выходит, он делает еще один заход: – Он здесь только потому, что я его об этом попросил.

– Он здесь только потому, что я здесь.

В запале я ляпаю то, чего говорить не следовало, и на этот раз Джейми понимает все правильно. Он со смехом меряет меня презрительным взглядом, словно я ничего особенного собой не представляю.

– Кем ты себя возомнила? – снисходительным тоном спрашивает он.

Это те самые слова, которые он бросил мне в тот раз, когда мы с ним поругались по-крупному. Слова, которые звучат у меня в ушах каждый раз, когда я выволакиваю из бара мусорный бак или открываю очередную коробку с полусотней сувенирных кружек.

– Кем я себя возомнила? Я себя возомнила Дарси Барретт!

Джейми пренебрежительно смеется. Судя по всему, ломать комедию дальше нет никакого смысла.

– Думаешь, тебе с ним что-нибудь светит?

От бешенства у меня сносит крышу.

– Еще как светит! – Я тычу пальцем в свою шею. – Это он оставил! Он теперь мой! – Видя, как Джейми хватает ртом воздух, я испытываю острый приступ злорадного удовлетворения. Я победила! – Он мой. Он любит меня. Мы с ним теперь вместе навсегда.

– Навсегда?! – выплевывает Джейми. – Навсегда?! Ты спишь с Томом? Дарси, о чем мы с тобой говорили?

– Тебе просто невыносимо видеть, что я счастлива!

– О, а уж каким счастливым выглядит Том! – парирует Джейми. – Ты хоть сподобилась наутро повести себя как взрослый человек? – Он улавливает мое минутное колебание и спешит закрепить победу. – А-а, ну, ты, как обычно, в своем репертуаре. Получила удовольствие, ни капли не заботясь о его чувствах, и улетишь куда-нибудь на другой конец света, как только тебе подвернется дешевый билет.

– Нет, на этот раз я никуда улетать не намерена.

Моя горячность изумляет даже меня саму. Джейми хлопает глазами и умолкает, но быстро находится.

– Исключительно потому, что у тебя нет паспорта. Что, до сих пор так его и не нашла?

– Верни. Его. Немедленно.

– Я его не брал, – отзывается Джейми, и я чувствую, что он говорит правду. Он устремляет взгляд в окно. – Серьезно, Дарси, на кой ляд тебе понадобился Том? Он слишком хорош для тебя. Ты воспользовалась им. Он готов сделать все, о чем его кто-то попросит.

– Ну так сегодня ночью я попросила его очень много о чем.

– Вот видишь? А теперь сравни его с собой. Он хороший и честный парень, который заслуживает счастья. А ты… – Джейми задумывается в поисках подходящего определения. – Ты плесень водоплавающая, ты знаешь это?

Это выражение звенит у меня в мозгу, точно гонг.

– Как ты меня назвал?

Джейми мгновенно исправляется:

– В сравнении с ним ты просто ничтожество.

– Нет. Назови меня так, как назвал в первый раз. – У меня такое ощущение, будто по моим венам разбегается кипяток. – Ты назвал меня плесенью водоплавающей. Плесень водоплавающая.

Я наступаю на него, и он пятится прочь. Вспоминаю постоянно всплывающие на телефоне Трули уведомления. Ее раскрасневшиеся щеки. Ее нежелание смотреть мне в глаза. То, как она каждый раз уводит разговор в сторону от Джейми. Каждый раз без исключения.

– Как? Как ты вышел на нее? Так твой «человек» – это Трули?!

Я хватаю с пола кирпич и запускаю в него. Он попадает в стену и оставляет выбоину. Джейми тоже нагибается за кирпичом. Ну все. Это Четвертая мировая война, только вместо сервиза на этот раз в ход идут кирпичи.

– Я имею право разговаривать с кем захочу! – орет он мне и швыряет кирпич в стену рядом с моим бедром. – И я вовсе не обязан перед тобой отчитываться.

– Она моя! Моя подруга! Моя лучшая подруга!

– Ну а он – мой!

Мы в ярости кружим друг вокруг друга. Этой войне никогда не будет конца. С потолка между нами капает, но я едва замечаю это. Все, что я вижу, – это искаженное гневом лицо моего брата, его малиновые от смущения уши и блестящий от испарины лоб.

– Как?! – Я визжу от злости. – Скажи мне, как ты ее заполучил. Объясни мне. – Я подбираю еще один кирпич и взвешиваю его на ладони; руки у меня чешутся запустить им моему брату в физиономию, и я в красках представляю себе, как это будет. – Ты никак не мог оставить ее в покое, да? Единственного человека, которого я не хотела ни с кем делить!

– Она мой друг! – вопит Джейми.

– А вот и нет! – Я швыряю кирпич, и он откалывает от половицы огромный кусок дерева. – Если ты воображаешь, будто любая женщина должна писать кипятком оттого, что ты на нее посмотрел, это еще не значит, что она на это клюнет.

Это слегка его обескураживает. Я вспоминаю его слова: «Она считает меня кошмаром».

– Дарси, я говорю правду. Она – один из моих лучших друзей. Мы переписываемся по электронной почте. – Я презрительно смеюсь, но Джейми взглядом заставляет меня умолкнуть. – После того как мы с тобой поругались, мне необходимо было найти способ приглядывать за тобой. Я написал ей на электронный адрес, который был указан на ее веб-сайте. Она ответила. Мне это понравилось.

Я надвигаюсь на него, вытянув руки. Я убью его. И ее. И вообще всех.

– Джейми, кретин ты несчастный!

– Прекратите! – произносит Том с порога; он держит в руке телефон, и выражение лица у него мрачное. – Прекратите сейчас же, вы оба! – Он поднимает глаза; брезент, которым затянута дыра в крыше, протекает. – Стоит мне выйти из комнаты на две минуты, как вы устраиваете тут черт знает что! – И тут он видит выбоины в стене и полу и кирпич в моей руке. – Дарси, что ты наделала?

– Он все знает. Что мы с тобой вместе. Что ты мой, на сто процентов.

Том молча подходит ко мне и так же молча забирает у меня кирпич. Ни слова не произнося.

– Ну? – рявкает Джейми. – Ну?

– Все, с меня хватит, – говорит Том.

В его голосе клокочет холодная ярость. У меня начинает сосать под ложечкой.

– Скажи ему, что ты любишь меня, что мы вместе, и мы поднимемся на крышу и поправим брезент и сложим обратно кирпичи. Том, скажи ему.

– Я просил тебя об одной вещи. Не говорить ни о чем Джейми, пока дом не будет продан. Потерпеть три месяца ради меня. Но для тебя это оказалось непосильной задачей.

– Я ждала тебя всю свою жизнь. – Я закусываю губу и протягиваю к нему руку, но он отступает назад. – Прости меня. Ты же знаешь, что я за человек, я просто…

– Да, я знаю, что ты за человек. – Том смотрит на часы. – Я попросил тебя потерпеть три месяца. Тебя хватило на тридцать минут.

Он упорно не желает говорить моему брату, что любит меня.

– Эй, я здесь, – саркастическим тоном замечает Джейми. – Вы собирались мне врать?

Кажется, дело не только в нас.

– Заткнись, Джейми! Том, зачем звонила твоя мама? У нее что-то случилось? – Я делаю шаг по направлению к нему.

Том с тяжелым вздохом закрывает глаза:

– Ее в эту самую минуту выселяют из дома. Со всей мебелью и кошками. Она в истерике.

– В такую рань в субботу?

– Ее квартирный хозяин – настоящий придурок. Мне надо туда ехать.

Его гнев остывает, уступая место пугающей апатии.

– Послушай, – говорит Джейми, с тревогой глядя на меня, – мы погорячились, как это обычно с нами бывает, но мы все уладим…

– Поехали, – перебиваю я Джейми. – Поехали туда все вместе, и…

– Альдо был прав. – Том, задрав голову, смотрит на дыру в потолке. – Я не подхожу на эту роль. Я не босс. Я исполнитель.

– Ты отлично справляешься, – говорим мы с Джейми практически хором.

– Без Дарси я бы уже сдулся. У меня не выходит заниматься одновременно стройкой и телефоном. Это совершенно очевидно. Вопиющий непрофессионализм, так ведь? Никогда не видел, чтобы Альдо привлекал к работе клиента.

– Альдо мог делегировать часть дел тебе. А самому себе не очень-то поделегируешь, – упирается Джейми.

Том непоколебим.

– А тебе не кажется, что это станет проблемой, когда я займусь следующим объектом, а ты решишь, что тебе опять все надоело, и улетишь?

– Ты неправильно все понял. Я не собираюсь никуда улетать. – Я устремляю взгляд на брата и делаю большие глаза. – Помоги мне.

– Давайте все успокоимся, – говорит Джейми, пытаясь копировать фирменный тон Тома, но ему это не удается.

– Довольно лжи! – Том кладет руку на бедро. – Джейми, я налажал со сметой.

– В каком смысле налажал? – Взгляд Джейми становится острым. Деньги – его ахиллесова пята. – О какой сумме идет речь?

– Судя по всему, полностью о моих пяти процентах. Я использовал старую электронную таблицу и забыл изменить ставки, на условиях которых предлагал ребятам перейти от Альдо ко мне. Плюс оплата мотеля для основной троицы. В общем, я… налажал. – Он вскидывает руки и роняет их. – Глупейшая, элементарнейшая ошибка, но я ее не заметил. Так что можешь забирать очередной мой ляп себе в копилочку. Будет чем тыкать мне в нос. «Ха-ха, а помните, как Том не умел плавать?» «А помните, как Том провалил свой первый в жизни собственный проект?»

– Я хочу увидеть таблицу, – требует Джейми. – Сейчас же! Мы заключили контракт…

– Я прекрасно об этом помню. – Том переводит взгляд на меня, и теперь в нем горит мрачная решимость. – И кстати, все это время я кое о чем тебе врал.

– Мне на это наплевать. – Я не намерена позволить этому факту хоть что-то во мне изменить. – Мне наплевать, если твое кольцо до сих пор у нее. Если свадьба так и не отменилась. Если ты уже женат. Это не помешает мне любить тебя.

Он не дает мне договорить:

– Твой паспорт у меня.

Из меня точно разом выпускают воздух. Это прямое попадание в мою ахиллесову пяту. Навылет.

– Что?!

– Я нашел его в ту ночь, когда приехал. Он лежал на холодильнике. Выше уровня твоих глаз. – По его лицу пробегает тень улыбки. – Я сунул его в карман и оставил у себя. У меня был миллион подходящих моментов, чтобы положить его туда, где ты могла бы его найти, но я не захотел. Я хотел, чтобы ты осталась здесь. Так что да, – с этими словами он разворачивается и направляется к задней двери в сопровождении верной Патти, которая семенит за ним по пятам, – я вовсе не тот идеальный образ, каким вы оба хотите меня видеть.

Хлопает сетчатая дверь. Я бросаюсь было за ним, но Джейми останавливает меня.

– Дай ему остыть. Ты и так наделала дел. – Он устало проводит ладонью по лицу. – Какого черта! – Он смотрит на заднюю дверь.

– Никогда еще не видела его таким. – Я снова дергаюсь в направлении двери, но Джейми обхватывает меня рукой за талию. – Отпусти меня.

– Не отпущу. – Он держит так крепко, что мне больно. – Если я сейчас позволю тебе уйти, все будет кончено. Будете вы с ним, и буду я. Вы и думать обо мне забудете.

Мне на язык так и просится саркастический ответ, но я отчетливо слышу в голосе Джейми страх.

– Ты не окажешься в стороне. Все будет как раньше, кроме нас с Томом.

– Если окажется, что он все это время дружил со мной исключительно ради того, чтобы подобраться к тебе, я этого не переживу. Он мой единственный настоящий друг.

Поза у Джейми оборонительная: он нависает надо мной, руки скрещены на груди, но его глаза – это глаза испуганного ребенка.

– Разумеется, это не так. – Я кладу руку Джейми на локоть. – Давай просто поговорим об этом все вместе. А пока ты останься здесь и приглядывай за стройкой, а я вместе с Томом поеду за его мамой.

– Хорошо. Отвезите ее пока к нашим родителям. – Он что-то обдумывает. – Я тут решил прикупить с инвестиционными целями кое-какую недвижимость. Я сдам ее маме Тома.

Внимание Джейми привлекает что-то за окном.

– А-а, приехал тот парень, который будет укреплять фундамент. С пончиками. – Он открывает дверь. – Да, заходите. Здравствуйте. У нас тут небольшой кризис, но…

Мы с Джейми еще минуту или две пытаемся изображать, что у нас все под контролем. Крис с изумлением смотрит на дыру в потолке, а мы делаем вид, что в этом нет ничего особенного. Что в самом центре нашей с ним общей вселенной вовсе не зияет огромнейшая дыра, сквозь которую, точно слезы, течет дождь.

– Пойду найду Тома, – говорю я им обоим.

Я заглядываю в свою спальню, но его там нет. Иду вдоль дома, по своим же собственным следам, оставленным моими каблуками сегодня утром. Ничего нового. Я всю жизнь хожу одной и той же импульсивной эгоистичной дорогой.

Фургон Тома задним ходом движется к выезду с участка. Он уже почти на улице. Я перехожу на бег, но это все равно недостаточно быстро. Я пытаюсь. Я добегаю за ним до самого угла Саймонс-стрит, и тут силы резко оставляют меня. Если он сейчас смотрит в зеркало заднего вида, то видит, как я, согнувшись пополам, кляну свое чертово сердце и себя саму.

Но у меня такое чувство, что на этот раз он не ищет в этом зеркале меня.

Прошло уже два дня с тех пор, как Том уехал, и я безжизненная развалина.

– Он вернется завтра, – пытается утешить меня Джейми, но в его тоне недостает всегдашней уверенности. Он всовывает мне в руку кружку с чаем. – Вот, выпей.

– Не могу. – Я оборачиваюсь и ставлю кружку на крыльцо, на ступенях которого сижу, позади себя, расплескав горячую жидкость. – Не могу.

Закат окрашивает все в до отвращения живописные тона.

– Тебе нужно что-нибудь съесть и выпить. И хотя бы немного поспать. Такими темпами ты поседеешь. – Джейми вкладывает мне в руку пузырек с моими таблетками. – Прими. – Потом, кряхтя, опускается на ступеньку рядом со мной; попытки два дня жить жизнью Тома дались ему нелегко. – У меня просто в голове не укладывается, сколько всего на нем держится.

После того как Джейми подобрал меня на дороге и мое сердце вновь обрело способность биться, он вошел в режим спасательной операции. Тогда он практически на себе дотащил меня до дома, усадил на закрытую крышку унитаза и, как только появился Колин, немедленно приставил его к делу.

– Будешь пока замещать Тома. У него ЧП. Твою ставку на это время я удваиваю.

– Договорились, – сказал Колин, и в его взгляде не было ни намека на «я же вам говорил», только тревога. – Ладно, ребята, занимайтесь своими делами, а я дам задание Крису. Электричество отключится ровно в девять.

С опытом Колина, бульдожьей хваткой Джейми и моим умением отвечать на телефонные звонки ремонт движется дальше.

– Нужно вернуть его, – со стоном в голосе произношу я, накрывая ладонью закрытые глаза. – Мы его доконали.

Слышится шум машины. Я подскакиваю. Она проезжает мимо, и я со вздохом закрываю лицо руками.

– Ты не звонил маме с папой?

– Том заезжал к ним вчера под вечер. – Джейми обнимает меня за плечи. – Забросил к ним свою маму, она пока поживет у них в гостевой комнате, той симпатичной, которая выходит на океан. Она в порядке. Теперь по всему дому бегают одинаковые кошки.

Джейми вытаскивает телефон и показывает фотографию, которую прислала мама. Пятнистые черно-белые кошки оккупировали скамейку. Диваны. Подоконники и верх холодильника.

– Маме это даже нравится. Она зовет их всех Мистер Смокинг.

На следующем снимке мама Тома, Фиона, машет в камеру. На глаза ее улыбка не распространяется. Я сразу вспоминаю, как много лет назад мы принесли ей корзину с разнообразной снедью в знак приветствия.

– Плевать я хотела на кошек. Куда поехал Том?

– Мама не знает. Она говорит, за все то время, что он у них пробыл, он не произнес практически ни слова, сказал только, что ему надо ехать. Даже не переночевал. Она пыталась уговорить его остаться, но он сел в машину и уехал. И еще извинился за что-то, хотя она не поняла за что. – Джейми мнется.

– Выкладывай!

– Он оставил у них Патти. – Джейми притягивает меня к себе, и мы, обнявшись, с содроганием думаем о возможных сценариях.

– Мне плевать на то, что он сделал! – Свой паспорт я нашла у себя на подушке и с радостью сунула бы его в тостер, если бы это могло вернуть Тома. – Он и в самом деле считает, что мы никогда его не простим. Из-за каких-то денег и паспорта!

– Ну, его логику понять можно, – признает Джейми. – Мы с тобой оба полные психопаты в том, что касается…

– Свободы и денег. Я знаю. Знаю. Ненавижу нас! – Я свешиваю голову между коленей. – Это совершенно невыносимо. Он просто взял и исчез с радаров.

– Тяжело, да? – Джейми говорит это без обвинения в голосе, очень мягко. – Поэтому мы все так сходим с ума, когда ты так делаешь.

– Я больше не буду. – Я сглатываю огромный ком в горле. – Если вы сможете меня выносить…

– Угу. Ты остаешься. – Джейми похлопывает меня по руке и берет у меня телефон Тома. – Ты же сама понимаешь, что мы должны позвонить Меган. – Он говорит это извиняющимся тоном, которого я никогда у него не слышала. – Надо, Дарси. Я тут, рядом. – Не переставая обнимать меня, он второй рукой набирает номер Меган.

– Дарси? – слышится в трубке голос Меган.

– Дарси и Джейми, – отвечает вместо меня брат, потому что я хватаю ртом воздух. – Том не у тебя?

– Так, он сказал мне, что говорить, когда вы позвоните. Во-первых: без паники. Нет, стоп, это был совет мне. Во-вторых: сказать Дарси, что мы с ним не вместе. – Меган нервно вздыхает. – Слышишь, Дарси? Мы не вместе.

– Я слышала. – Голос у меня севший. – С ним все в порядке?

– Да. Он сказал, что ему нужно подумать. Сказал, что он сделал две большие ошибки и рассердил вас обоих.

– Ничего подобного, – говорит Джейми, и я вторю ему в унисон, как полагается близнецам.

– Я так ему и сказала, – отзывается Меган. – Все знают, как сильно вы оба его любите. Вы же знаете, что он за человек. Ему во что бы то ни стало нужно быть во всем…

– Идеальным. – В моих устах это ужасное слово звучит как проклятие. – Да, мы знаем.

– На него в последнее время навалилось много всего сразу, и в какой-то момент этого оказалось слишком много.

– Можно мне… можно мне с ним поговорить? – Я вдруг начинаю так нервничать, что у меня темнеет в глазах.

– Он сейчас не у меня. Он просто заехал, чтобы… – Она мнется.

– Забрать кольцо, – бестактно подсказывает Джейми.

– Да, – отвечает она тихо и печально. – Он сказал, оно ему нужно для чего-то важного.

– Меган, прости, что таращилась на тебя каждое Рождество! – ляпаю я. – Прости, пожалуйста. Я никогда не хотела, чтобы вы с Томом разошлись, и я считаю, что у тебя просто фантастическая кожа.

Она смеется. В трубке фоном слышны детские голоса, как будто Меган сейчас где-то на улице.

– Ты действительно на меня таращилась, почти постоянно. – В ее голосе нет осуждения. – Но ведь и я тоже на тебя таращилась.

Об этом даже говорить смешно. Она ослепительная красотка, а я кто?

– На меня? Но с чего вдруг?

Меган прикрывает ладонью телефонную трубку и говорит в сторону что-то вроде: «Погоди минутку, милый». Потом произносит:

– Потому что я всегда знала, как сильно он тебя любит.

– Мы с ним вместе выросли, – говорю я неуклюже и кошусь на Джейми, но он слушает с нейтральным лицом. – Разумеется, он меня любит. Мы друг другу как родные. Я ему как сестра.

– Каждое Рождество он просто оживал, – продолжает она. – У меня ушли годы на то, чтобы признаться в этом себе, но, если ты была там, он просто светился. А если ты в тот момент путешествовала, он был весь потухший. Все нормально, – бросается она меня уверять в ответ на мои возражения. – Я знаю, что всегда была для него на втором месте после тебя.

– Прости меня, – вмешивается в разговор Джейми, и тон у него сокрушенный. – Я думал, если я познакомлю вас, это поможет ему выйти из депрессии. Когда ты уехала, Том был в очень плохом состоянии, – извиняющимся тоном добавляет он, обращаясь ко мне. – В теории Меган идеально ему подходит.

– Нет, я – нет, – отвечает Меган, и веселый детский вопль в трубке едва не оглушает нас с Джейми. – Я совершенно ему не подхожу. А вот Дарси подходит. Простите, ребята, но мне нужно идти.

– Каким образом тебе удалось так быстро обзавестись ребенком?

К моей радости, она лишь смеется в ответ:

– Я встречаюсь с мужчиной, у которого трехлетний ребенок. Я сейчас в парке, смотрю, как они играют. Сама от себя такого не ожидала. Это как влюбиться в двоих сразу. – Меган делает паузу. – Вы дадите мне знать, когда он вернется? И пожалуйста, будьте с ним помягче, ладно?

– Я тут осознал одну вещь. Том никогда в жизни ничего у нас не просил. Ты об этом знала? – спрашивает Джейми и косится на меня. Я напрягаю память. Это правда. – Ничего. Ни стакан воды в жару. Ни денег, ни помощи, ничего. Он просто не умеет просить.

– Да, со мной он вел себя точно так же, – соглашается Меган.

– Не вижу с этим никаких сложностей, – говорю я. – Нужно просто его заставить, и он вздохнет и скажет: ну, ладно.

– Думаю, чтобы это сработало, нужно быть тобой, – замечает Джейми. – И да, Меган, мы будем с ним помягче. Что бы он ни сделал, это никогда не заставит нас… – Закончить свою фразу Джейми не в состоянии; голос у него пресекается.

– Перестать его любить, – договариваю я вместо него решительно. – Он действительно кое в чем накосячил, но это все ерунда. Мы его любим. И хотим, чтобы он вернулся. И уж на этот раз мы постараемся быть его достойными.

Мы завершаем разговор и долго сидим рядышком, вместе глядя на улицу. Когда подъезжает следующая машина, мы вместе вскидываемся. И вместе поникаем. Впервые с тех пор, как были детьми, мы с ним снова единое целое.

– Ты права, Дарси, – подает голос Джейми, не знаю, сколько времени спустя, когда мы оба уже замерзли до мурашек и искусаны комарами. – Близнецы должны придумать, каким образом они могут заслужить такого человека, как Том Валеска. Когда он вернется, мы должны быть в состоянии это доказать.

– Но как мы можем это сделать? – Я беру брата под руку. – Он такой…

Слово «идеальный» теперь под запретом. Я поднимаю глаза к небу и вижу падающую звезду, пересекающую небосклон.

Лоретта здесь. Я ощущаю ее присутствие и не стесняюсь своих слез.

– Я скучаю по ней. И по нему.

Джейми без слов понимает, о ком я говорю.

– Они оба с нами. Просто… просто они решили на время взять отпуск. Все в порядке. Мы все исправим.

– Но он оставил Патти.

Просто удивительно, каким образом мое сердце может биться так медленно и ровно, даже когда я утыкаюсь носом в плечо Джейми и реву в три ручья.

– Я отправил ему все подробности по электронной почте, – говорит Джейми, в то время как мы с ним устраиваемся в приемной перед кабинетом моего кардиолога. – На его старый электронный адрес. Он наверняка его проверяет. Он приедет. Я в этом уверен. Он должен сегодня приехать. – Джейми держится лучше и подбадривает меня. – Он тебе обещал.

Я ничего не отвечаю. В последнее время я вообще практически не разговариваю. Я почти угасла и в живых остаюсь до сих пор лишь благодаря тому, что Трули с руки кормит меня конфетами, а Джейми заливает мне в горло воду. Странно видеть их рядом. Они вдвоем суетятся вокруг меня, то пререкаясь, то толкаясь, то умасливая друг друга. Джейми прав. Она считает его кошмаром. Очень красивым кошмаром.

К счастью, он пока этого не просек.

«Прости, прости!» – бросилась каяться Трули, едва войдя в комнату и присев на краешек моей постели, но я лишь устало покачала головой. Не все ли теперь равно. Я же знаю, что мой брат за человек. Кто мог бы устоять перед его нахальным остроумным письмом, писать которые он такой мастер? Никто. Ни один человек в мире, который его встречал, не смог бы игнорировать его. Пора бы мне уже прекратить ожидать от моих друзей соответствия стандартам, дотянуть до которых им не под силу.

Трули обнимала меня до тех пор, пока небо не почернело, а потом Джейми заказал пиццу. Если бы я не была настолько раздавлена, то немножко покопалась бы в их отношениях, но у меня нет сил больше ни на что, кроме как держаться за телефон Тома и одергивать себя каждый раз, когда я начинаю терять веру.

Он вернется к тебе. Обязательно.

Джейми выбирает для меня журнал.

– «Гольф дайджест», – говорит он, пытаясь меня рассмешить, и, раскрыв на какой-то статье, кладет его мне на колени. – Брось, Дарси. Тебе надо поработать над своим замахом.

– Отлично. Но и тебе не помешает немного поработать над собой. – Я тоже выбираю ему журнал. – Поучись запекать глазированную ветчину.

В последнее время мы с ним оба усердно работаем над собой. Мы полны решимости стать лучше. Мы оба утыкаемся в наше чтение, и тут телефон Тома начинает вибрировать, и мы, как обычно, подскакиваем и наперегонки тянемся схватить его.

– Это сообщение от агента по продаже недвижимости. Марджи подъедет к трем. Мы успеем вернуться к этому времени?

– Да, а если нет, Колин проведет ее по дому.

Прошло два месяца. Трудно поверить, но дом уже на той стадии готовности, когда можно показать его агенту. Она хочет подготовить план действий. Спрос на недвижимость в наших краях в последнее время взлетел до небес.

– Два месяца, – говорю я Джейми, и он без слов понимает, что я имею в виду.

Некоторое время мы сидим и безучастно смотрим на стойку администратора. Я с усилием поворачиваю голову и бросаю взгляд на брата. Мое отражение. Он выглядит так же плохо, как и я.

– Ну да, выглядим мы с тобой дерьмово, – подтверждает он, поворачиваясь ко мне лицом. Мы с ним – два блондинистых ходячих мертвеца. – Смешно, правда?

– Что именно?

– Насколько мы оказались не в состоянии жить без него.

– Угу. Это то, что я опасаюсь услышать от врача. Кажется, я не жилец, Джейми. – Я издаю усталый стон и впадаю в полудрему.

Минута идет за минутой, и я понимаю, что должна это признать. Он ушел. Он больше не вернется ко мне и моему глупому сердцу. В сотый раз я проверяю телефон, который держу в руке. Мне очень хочется выжать из него сообщение. Хотя бы одно слово, что с ним все в порядке, и я смогу со спокойной душой сдаться докторам, пусть ищут у меня сердцебиение.

– Барретт! – объявляют мою фамилию, и мы оба как по команде поворачиваем голову.

– Нам надо подождать еще минуточку, – вежливо объясняет Джейми ассистентке кардиолога. – Мы ждем одного нашего друга, он тоже хотел присутствовать на приеме.

– Я отведу его в кабинет, когда он подойдет, – обещает администратор. – Мы не можем выбиваться из графика.

Раздавленные, близнецы Барретт уныло плетутся по длинному белому коридору. Мне страшно. Мое сердце – мертвая абрикосовая косточка. Придется пришить меня к Джейми, чтобы я могла пользоваться его сердцем, и мы будем вынуждены всю оставшуюся жизнь жить как сиамские близнецы.

Джейми берет меня за руку, и я понимаю, что никогда еще так не боялась за свою жизнь.

– Что я буду делать? – шепчу я ему, когда мы усаживаемся. – Что?

– Я не знаю, – вполголоса отзывается он. – Но с тобой все будет в порядке. Я рядом.

– Дарси Барретт, – с полупоклоном приветствует меня доктор Гэлдон. Он знает меня сто лет. – Что-то давненько я вас здесь не видел. – Улыбка сбегает с его лица, когда, вопреки его ожиданиям, ни я, ни Джейми даже не пытаемся что-то съязвить в ответ. – Что случилось?

– Да так, небольшая катастрофа на личном фронте, – равнодушно отзываюсь я и указываю на свою грудь. – Что-то оно себя как-то не слишком хорошо ведет.

– Хм, – произносит доктор Гэлдон, и я пытаюсь не строить догадок относительно выражения лица, с которым он проверяет мое давление.

Я знаю, что выгляжу кошмарно. Щеки у меня запали, а глаза перманентно покрасневшие. Что там Том говорил относительно того, что моя одежда с меня слетает? Посмотрел бы он на меня сейчас. Я похожа на швабру, замотанную в черную тряпку.

– Так, давайте-ка вас посмотрим.

Я иду за ширму в уголке и там переодеваюсь в больничную рубашку. Доктор Гэлдон помогает мне забраться на кушетку и подкатывает тележку с кардиомонитором. Потом принимается обвешивать меня маленькими присосками, от которых провода тянутся к его приборам. В детстве эта процедура наводила на меня ужас. Я думала, что меня убьет током. Пожалуй, сейчас я бы даже на это согласилась.

– Она ничего не ест, забывает принимать свои таблетки, у них истек срок годности. – Джейми сухим, невыразительным тоном принимается перечислять мои многочисленные прегрешения. – Слишком много пьет. Спортом не занимается совсем. Весь день плачет. И сладкое употребляет в промышленных количествах.

– Ясно-ясно, – говорит доктор Гэлдон, прикрепляя к моей груди последние несколько присосок; я поворачиваюсь и устраиваюсь на столе. – Не надо ее раздражать.

Ему неоднократно доводилось быть свидетелем наших ожесточенных маленьких пикировок, и он снова теряет дар речи, когда я ничего не отвечаю.

Знал бы он, что близнецы Барретт совсем перестали ругаться.

На это уходит столько сил, и потом, нам нужно держаться друг за друга, чтобы оставаться на плаву. Без нашего идеального для нас буфера, который сгладил бы наши трения. Слышится пронзительный писк, и мы все устремляем взгляды на экран, где мое сердце начинает выписывать закорючки с живостью умирающего головастика. Слышится какой-то пронзительный сигнал, и на долю секунды я решаю, что это монитор регистрирует у меня отсутствие сердечного ритма и сейчас по экрану поползет ровная прямая линия.

– Так, секундочку, – говорит доктор Гэлдон. – Это экстренный вызов. Никуда не уходите.

Он выходит из кабинета, а я остаюсь лежать, глядя на бегущие по экрану линии.

Пип-пип. Пип-пип.

– Адвокат отправил нам все бумаги, – говорит Джейми, чтобы нарушить молчание. – Курьер уже привез. Он нас убьет.

Последние слова Джейми произносит веселым тоном, как будто ему не терпится увидеть, как Том качает головой, узнав, что мы сделали.

– Угу, – тяжело вздыхаю я. – Так и слышу, как он возмущается. «Мне не нужна ваша помощь!»

– «Мне не нужна треть стоимости», – подхватывает Джейми, изображая Тома.

– «Я ее не заслуживаю», – продолжаю я, подражая голосу Тома. – «Я не Барретт. Это ваше наследство, а не мое». – Я потираю ладонями плечи и стараюсь не смотреть на монитор. – Но он заслуживает. И он получит свою долю. Спасибо тебе, Джейми. Это идеальный способ показать ему, что он важен, и что он точно такой же член семьи, и что мы любим его и будем любить всегда.

– Он ничего не получил в наследство, а я об этом даже не задумался, – сокрушается Джейми; эта мысль не дает ему покоя. – Я думал только о деньгах. А о нем не думал. Ведь он был ей практически как третий внук, и тем не менее она ничего ему не оставила. Мы просто восстанавливаем справедливость.

– Думаешь, ты сможешь заставить его подписать бумаги? Он же такой гордый.

– Когда я найду его, – с абсолютной уверенностью произносит Джейми, – я смогу заставить его сделать все, что угодно. Даже подписать этот документ.

– Когда ты найдешь его.

Я вздыхаю, Джейми вздыхает, и в кабинете опять повисает тишина. Невозможно найти того, кто обижен и скрывается. Уж кому-кому, а мне следовало бы это знать. Я проделывала это многие годы. Кто знает, где сейчас может находиться Том.

– Как только я получу добро на путешествия, я отправлюсь его искать.

Джейми не пытается запретить мне это или сказать, что это дурацкая идея.

– Откуда ты начнешь свои поиски? – Вот и все, что он говорит.

– Не знаю. Наверное, с Северного полушария…

– А я тогда возьму на себя Южное. – Джейми улыбается мне. – Мы найдем его. Мы с тобой очень решительные товарищи. Два блондинистых артиллерийских танка на задании. Прочесывающие каждый квадратный дюйм.

Он пытается заставить меня улыбнуться, но я в это время прислушиваюсь к какому-то странному ощущению внутри.

Где-то в глубине моих костей зарождается вибрация. Мурашки начинают разбегаться от моих ступней, а кровь в венах устремляется вверх, к сердцу. Монитор, регистрирующий мой сердечный ритм, начинает пикать все чаще и чаще. Меня бросает в жар.

– Господи, да ты что, собралась взорваться? – Джейми вскакивает и смотрит на экран. – Что, твою мать, происходит?! Так, я пошел за доктором Гэл…

Дверь открывается.

– Сюда, пожалуйста, – говорит администратор, и у Дарси и Джейми Барретт дружно случается инфаркт.

Том Валеска всегда появляется точно в тот момент, когда мы сильнее всего в нем нуждаемся.

Хмурясь, он стоит на пороге, и я отмечаю, что футболка на нем висит. Одну ногу он оставляет за порогом, как будто раздумывает, можно ли еще сбежать.

– Спасибо, – с автоматической вежливостью говорит он администратору.

Его отчаянный взгляд перескакивает с меня на Джейми и обратно. Он раскраснелся и запыхался. Я никогда не видела человека красивее.

– Привет, – говорю я, прикованная к месту моим дурацким сердцем. – Ты пришел.

Джейми, опомнившись от шока, делает то, чего не могу я. Он подходит к Тому, заключает его в объятия и стискивает.

– Ты пришел, – эхом повторяет он мои слова, упорно не желая выпускать Тома из объятий. – Ты здесь. С тобой все в порядке.

– Ну разумеется, со мной все в порядке. Дарси, а с тобой все в порядке?

Взгляд Тома прикован к прибору на тележке рядом со мной и проводам, опутывающим мою грудь. Он никогда еще не видел меня вот такой – на кушетке в больничной рубашке, облепленной датчиками и оплетенной проводами, подключенной к медицинским приборам. Это не вяжется с моим образом. Я пытаюсь содрать их, но они держатся слишком крепко.

– Со мной все в порядке.

У меня вдруг заканчивается воздух. Я усаживаюсь на краю кушетки, свесив ноги.

Бип, бип, бип, пищит монитор.

– Подойди сюда. Пожалуйста, подойди сюда.

Мои глаза полны слез.

Джейми наконец отпускает его, и Том, подойдя ко мне, становится между моих колен. Весь остальной мир немедленно перестает для меня существовать. Он запускает пальцы одной руки в мои взлохмаченные волосы, а другой приподнимает мой подбородок.

– Что тут у вас случилось? – спрашивает он сочувственным хриплым голосом. – Ты ужасно выглядишь, прекрасная Дарси Барретт.

Я утыкаюсь лбом в его солнечное сплетение и чувствую на своем затылке его теплую ладонь. Его свободная рука пробирается через путаницу проводов и ложится мне на спину. Это чувство я буду помнить до конца жизни.

– Том, у тебя все в порядке?

– У меня все в порядке. Простите меня, ребята, – заикается было он, но мы не даем ему договорить.

Джейми, чувствуя себя обделенным вниманием, втискивается на кушетку рядом со мной. Мы с ним как два маленьких светлоголовых птенчика, взирающих на Тома с таким выражением, как будто без него нам не выжить. Хотя… Это именно так и есть.

– Но я совершенно… – начинает он снова, и мы синхронно качаем головой. – Я же абсолютно…

– Нам все равно, – говорит Джейми, заставляя его умолкнуть. – Нам все равно. Ты вернулся. Это единственное, что имеет значение. Пожалуйста, сделай так, чтобы моя сестра жила. Любой ценой.

– Что ей нужно, чтобы жить?

– Ты, – просто отвечает Джейми.

Это всего одно слово, но в нем заключена огромная сила. Том пристально смотрит на него, словно не верит собственным ушам.

– Ты, – эхом отзываюсь я. – Где тебя носило столько времени?

– Я думал, после всего, что я наделал, мне не может быть никакого прощения. Поэтому я прыгнул в машину и поехал куда глаза глядят. Просто ради того, чтобы уехать. Наверное, я такой же, как мой отец. – Том со вздохом трет лицо пальцами. – Наверное, это то, чего я всю жизнь боялся. Оказаться таким же, как он.

– Ты не такой, – возражаю я, потом глажу его по руке. – Ты поэтому всю свою жизнь из кожи вон лез, чтобы кому-то что-то доказать?

Он пожимает плечами, и я понимаю, что попала в точку.

– Ты не взял с собой Патти, – с укоризной говорит Джейми. – Мы решили, что ты вознамерился свести счеты с жизнью и твоя роскошная задница уже валяется где-нибудь на дне каньона.

Том смеется, поглаживая меня по голове, по плечам, по спине, чтобы отогнать призрак ужаса, от которого мой сердечный монитор заходится писком.

– Патти нуждалась в отпуске на море. У старушки был вымотанный вид.

– Прямо как у меня, – стону я, в то время как он аккуратно водит ногтями по моей шее сбоку. – Том, я чуть не умерла тут без тебя. Доктор Гэлдон сейчас это подтвердит.

– Да, кстати, где он ходит? Пойду его поищу.

Нахмурив лоб, Джейми выходит в коридор и закрывает за собой дверь. Вот это да! Мой брат только что вышел из кабинета, чтобы мы могли побыть вдвоем. Мой сердечный ритм так подскакивает, что Том с тревогой бросает взгляд на заливающийся писком монитор.

– Успокойся. – Он берет мое лицо в свои теплые ладони и, кажется, впитывает в себя его все, потом запечатлевает на моих губах идеальный поцелуй. Невесомый и нежный, почти дружеский. – Я тоже без тебя практически умер.

– Мы проделали большую работу, – говорю я, пытаясь вновь завладеть его губами. – Сам увидишь.

Он уклоняется от моих губ.

– Я ужасно перед вами виноват, – говорит он, морщась, как от боли. – Я все исправлю. Спать не буду, пока все не будет идеально.

– Я не дом имею в виду. С ним все в порядке. Колин исполнял роль прораба, а я была его правой рукой. Джейми нашел, на чем можно сэкономить, и мы прекрасно укладываемся в бюджет. Глупенький, – ласково журю его я и глажу по руке. – Даже если ты где-то и ошибся, все можно исправить.

– Вы только этим и занимаетесь, – стонет он виновато.

– Я имела в виду, что мы с Джейми много работали над собой. Мы делали ремонт вот тут. – Я беру его ладонь и прижимаю ее к моему сердцу, прямо поверх присосок. – И мы не намерены прекращать эту работу. Чтобы тебе никогда больше не пришлось от нас сбегать. Где ты был?

– Думаю, я представлял, что ты сидишь на пассажирском сиденье рядом со мной, и просто… просто гнал машину куда глаза глядят. Мы побывали во множестве мест. Мы колесили по проселочным дорогам, останавливались в дешевых мотелях и в одном баснословно дорогом. На пляже. Там есть одна отличная закусочная, куда я хочу свозить тебя в реальности…

Улыбка сползает с его лица, как будто он вспоминает, что это невозможно.

– Свози меня туда.

– Но твой паспорт…

– Плевала я на паспорт!

Я ухитряюсь закинуть руку ему на шею и притянуть его к себе. Мы целуемся, наши губы раскрываются друг другу навстречу, и я вновь ощущаю его вкус. Мое сердце, кажется, сейчас вывернется наизнанку. Он слаще сахара, вкуснее, чем все, что я когда-либо до этого пробовала. Мое самое заветное желание, за которое я отдала бы все свечи с именинного торта.

– Но такое не прощают, – возражает он, оторвавшись от моих губ для того, чтобы тут же снова закусить нижнюю. – Это была самая гнусная ложь, какую только можно себе вообразить…

– Помнишь, как ты сказал мне, что с тебя хватит. Вот это была самая гнусная ложь, какую только можно себе вообразить. Это же была ложь, да?

Его ладони, такие теплые и крепкие, обхватывают мою шею, и от следующего поцелуя меня прошибает током. Удивительно, как это не взрывается монитор. Тут и язык, и укусы, и выдохи, и желание. Невыносимое желание.

– Я все еще тебе нужен? – спрашивает он, отрываясь от моих губ. – Несмотря на то, что я растяпа?

В его глазах загорается тот темный опасный огонек, распознать который способна я одна. Все остальные видят в нем благовоспитанного душку. Но сейчас, в эти мгновения, когда мы с ним наедине, он мой Валеска. Тот единственный, в ком я всегда нуждалась, с кем хотела быть рядом.

– На сто процентов мой.

Он обдумывает мои слова, потом, видимо, вспоминает, как мой брат отчаянно прижимал меня к себе.

– Лучше оставить ему один процент меня. – Он улыбается, и я смеюсь.

– Ладно. Пусть будет на девяносто девять процентов. Звучит достойно. Никто не скажет, что я не готова никому идти на уступки. Так, а теперь я намерена сказать тебе, как сильно я тебя люблю.

– Я и так это знаю.

– Ты не можешь это знать, – мотаю я головой. – Я никогда тебе этого не говорила.

– Ты всегда давала мне это почувствовать. Всегда. – Его взгляд прожигает меня насквозь. – Вот почему я могу спокойно смотреть, как ты улыбаешься симпатичным водителям доставки. Потому что знаю: ни один незнакомец не сможет увести тебя у меня, поговорив с тобой две минуты. Ты этого не позволишь.

Том начисто лишен той склонности к рисовке, которой так часто страдают мужчины. Он делает то, что умеет лучше всего: говорит правду.

– Вот почему ты все эти годы вела себя так, будто защищать меня – твоя обязанность, – продолжает он. – А ведь, кроме тебя, больше никто не пытался. Все остальные считают, что у меня все в полном порядке, но ты всегда знала, что я нуждаюсь в тебе, во всех отношениях. Ты это чувствовала. – (Я молча киваю, поскольку от его слов у меня перехватывает дыхание.) – Ты никогда не встречалась ни с кем, кого могла бы полюбить, так как не хотела ставить под угрозу твои чувства ко мне. В Рождество ты всегда сидела за столом одна, не сводя с нас с Меган глаз, как будто ждала, когда до меня наконец дойдет. А потом так же одна уходила на заднее крыльцо и смотрела на звезды в ожидании меня.

Он протягивает руку и касается меня, медленно и осторожно, словно я дикое животное, которое он боится спугнуть.

– Ты многие годы избегала меня, моталась по миру, потому что не могла этого выносить. Тебе было до смерти страшно, ведь ты из тех людей, которые любят только раз в жизни. И в твоем случае это я.

Его слова пронзают всю меня, точно электрический разряд. Его руки ложатся на мою талию и сжимают ее, мягко понуждая меня к ответу.

– Я прав?

– Ну разумеется, прав. А теперь поцелуй меня.

На этот раз он целует нежно и бережно, пока я не порчу все, скользнув языком ему в рот. Он предостерегающе бурчит что-то неразборчивое. Мм, как же я скучала по этому альфа-басу!

Он прерывает поцелуй.

– Я никогда не говорил тебе, как сильно люблю тебя. Как думаешь, что я к тебе испытываю? Расскажи мне.

Я никогда в жизни не пробовала говорить вслух о чувствах, тем более о чувствах настолько трепещущих и глубинных, но я должна попробовать. Наверное, именно так чувствовала себя Лоретта, когда перевернула свою первую в жизни карту Таро. «Слушай свою интуицию, – посоветовала бы она. – Чувствуй правду».

Я кладу ладонь ему на грудь, там, где сердце, и он запускает пальцы в мои волосы.

– Ты спал на раскладушке в комнате Джейми. Это было для тебя одной из жертв, на которые ты был готов пойти ради меня. Терпеть моего брата, лишь бы иметь возможность спать через стену от меня и ставить свою зубную щетку в стаканчик рядом с моей.

Он с улыбкой кивает, и в его взгляде мелькает воспоминание.

– Ты спал на траве под моим окном, лишь бы быть ближе ко мне.

– Еще.

– Когда в Рождество мы обнимаемся, ты вдыхаешь мой запах и не хочешь его выдыхать. То, что так привлекает тебя в моей коже, взывает к чему-то первобытному глубоко внутри тебя.

Не знаю, откуда идет эта странная правда, но это так. Том наклоняет голову, и я чувствую, как он поводит носом в ложбинке между моей шеей и плечом.

– Еще, – выдыхает он.

Мы оба перевозбуждены. Мне не надо даже заглядывать внутрь себя, чтобы отыскать нужные слова. Они крутились у меня на языке всю мою жизнь.

– Кольцо другого мужчины на моем пальце – твой самый страшный кошмар, и многие годы ты вздрагивал, просыпаясь с этой мыслью.

По его телу пробегает дрожь. Теперь я должна произнести вслух по-настоящему трудную вещь.

– При мысли о том, что тебе придется надеть кольцо на палец другой женщине, внутри у тебя все переворачивалось. Но, как порядочный мужчина, ты не мог признаться в этом даже себе самому, не говоря уже о ней, пока впереди неотвратимо не замаячила свадьба и ты не увидел моих бешено влюбленных друг в друга родителей вместе.

– И еще больше.

– Ты убил бы ради меня. И помог бы мне выкопать могилу.

– Угу, – смеется он. – Вот теперь «горячо».

Мы целуемся, когда дверь снова открывается.

– Так, ладненько, – говорит, появляясь на пороге, доктор Гэлдон и смущенно кашляет, когда мы, отпрянув друг от друга, пытаемся сделать вид, что ничего не было. – Давайте-ка посмотрим на вас, мисс Барретт.

Он пожимает Тому руку и представляется. Том садится рядом с Джейми. Никогда еще я не видела картины прекрасней: два моих самых любимых человека на свете сидят бок о бок, и оба они любят меня.

– Нет, ты только погляди на нее, – замечает Джейми, подталкивая Тома локтем. – Ожила прямо на глазах. Ну, Дарси, с тобой не соскучишься.

– Я тоже хотел это отметить, – со смешком произносит доктор Гэлдон, потом бросает взгляд на монитор. – Это самое быстрое исцеление разбитого сердца, которое я видел за всю свою практику. Стопроцентное улучшение показателей по сравнению с тем, что было пять минут тому назад. – Он принимается писать что-то в моей карте, и его улыбка меркнет. – Но нам необходимо обсудить схему вашего лечения, а также нужно будет сделать ЭКГ. Я заметил некоторые отклонения, которых не было раньше.

Мы с Джейми немедленно напрягаемся.

– Все в порядке, успокойтесь, – говорит Том, обращаясь к нам обоим тем своим особым тоном, которому мы не в силах сопротивляться. – Мы в два счета поставим тебя на ноги, Дарси. Будешь как новенькая. На наше восьмидесятилетие у нас запланирован совместный круиз, – объясняет он врачу. – Мы рассчитываем на ее участие.

– Думаю, это можно устроить, – смеется доктор Гэлдон. – При условии, что найдется кто-то, кто будет все это время за ней приглядывать.

– Конечно найдется, – хором отвечают Джейми с Томом. Прямо как близнецы.

Я так счастлива, что, кажется, моему счастью тесно в этом маленьком кабинете. Бип-бип-бип. Мое сердце бьется так, словно я буду жить вечно. Мне очень нужно, чтобы оно билось.

Глава 21

Я на верху блаженства: в руке у меня мой паспорт и я уезжаю за границу.

До чего же я люблю этот момент – я кочую в море незнакомцев, мысленно иронизируя над ними за их пашмины и полноразмерные подушки. Неужели они думают, что там, куда они отправляются, нет подушек? Некоторые люди путешествуют так, будто на полном серьезе считают, что улетают на другую планету.

На Марсе не продаются носки и зубная паста.

Нельзя быть такой язвительной и нетерпимой, одергиваю я себя. Я же стремлюсь стать лучше. Я заставляю себя расслабить нахмуренный лоб и не буравить окружающих саркастическим взглядом.

Прислоняюсь к колонне рядом с огромным, от пола до потолка, окном и пытаюсь отрешиться от шума. Повсюду вокруг все новые и новые группки людей встречаются, приветствуя друг друга радостными возгласами, делают совместные фотографии перед полетом. Компания молодых парней, одетых в серферские шорты, пробивается к окну, чтобы выглянуть на улицу. Один смотрит на меня заинтересованным взглядом и с намеком выгибает бровь.

Я смотрю на часы. Скоро должны объявить посадку.

– Эй, – говорит Том, и, когда я поднимаю на него глаза, мое сердце расцветает.

Не могу подобрать лучшего слова. То, что я испытываю, когда я думаю, что он мой, это как замедленная съемка раскрывающегося бутона розы. И так каждый раз. Он принес нам бутылочки с водой. Они приятно холодят мою кожу, когда он обнимает меня. На парней у окна он на всякий случай бросает недобрый взгляд и тут же смеется сам над собой.

– Я опять веду себя как Валеска, да?

Овладев собой, он убирает воду в рюкзак.

– Каждый день твоей жизни. Все в порядке? Ты, кажется, нервничаешь.

Я поправляю на нем футболку. На лбу у пожилой женщины неподалеку крупными буквами написано: «Вот же счастливица». Это тот эффект, который производят на окружающих его лицо и тело. С этим не поспоришь. Даже в свои восемьдесят я буду считать его привлекательным.

– Все нормально, – говорит Том, но я вижу, что он весь как на иголках. – Я готовил тебе один сюрприз, но не уверен, что он получится.

Том автоматически бросает взгляд на часы.

– Эй, я не хочу никаких сюрпризов! – Я обнимаю его за талию. – Мне достаточно тебя.

Он наклоняет голову и прижимается своим лбом к моему, и меня распирает от самодовольства. Есть ли на свете что-то более отвратительное, чем люди, беззастенчиво демонстрирующие окружающим, как они бесстыдно влюблены и счастливы? Меня это не волнует.

Я целую его в губы, и его рука на моей пояснице сзади тяжелеет. Потом, поскольку мы стоим вплотную к колонне, он решает перестать прикидываться хорошим мальчиком и, положив ладонь на мою ягодицу, сжимает ее до тех пор, пока я не ойкаю.

Он меня отвлекает. Не могу сообразить, почему он нервничает.

Пытаюсь сохранить ясную голову, несмотря на то что он целует меня за ухом.

– Сегодня утром привезли кухню. – Я удаленно руковожу бригадой Тома, которая в данный момент ремонтирует новое вложение денег Джейми, дом на взморье, в двух шагах от дома наших родителей. – Джейми уперся, как баран, настаивает на том, чтобы кошки жили на улице.

– А я тебе разве не говорил? Я его все-таки уломал, он согласился на то, что в доме одномоментно может находиться одна кошка. – Том смеется, запрокинув голову, и крепче прижимает меня к себе.

Мы всегда-всегда будем так. Войди в меня.

– Ух ты! Это огромная уступка. Можешь собой гордиться. – Я провожу рукой по его спине, восхищаясь мускулами. – После того как мы вернемся, ты перевезешь ее в дом, в котором сможешь больше никогда не бояться выселения. – (Джейми предложил миссис Валеске бессрочный контракт; если Том захочет выкупить этот дом, он сможет это сделать.) – Ну вот, все дела доделаны. Волноваться не о чем.

– И твои дела тоже доделаны. – Том возвращается мыслями ко мне. – Все твои правки утверждены. Есть какие-нибудь новости?

– Мой агент говорит, они сейчас решают, какую фотографию поставить на обложку.

Мое неожиданное книжное детище ворвалось в мою жизнь несколько месяцев назад. Оказалось, мои фотографии очень даже неплохи. И это еще слабо сказано. Мой первый художественный фотоальбом «Тупик дьявола» должен увидеть свет через шесть месяцев. Так что у меня еще масса времени на то, чтобы начать работу над следующим моим творением – «Домом Судьбы», которое представляет собой эволюцию коттеджа Лоретты. Вся эта кучка фотографий замшелых кирпичей и трещин на обоях в конечном итоге вылилась в нечто прекрасное, и это значит, что мои детские воспоминания получат вторую жизнь. Я хочу подарить этот альбом моим родителям на годовщину их свадьбы. Кто бы мог подумать, что новая цель в жизни сможет заставить мое сердце биться так хорошо? Впрочем, заслугу новой схемы лечения тоже не стоит умалять. Я клятвенно пообещала доктору Гэлдону, что теперь буду заботиться о своем сердце.

Том теснит меня назад до тех пор, пока я не упираюсь лопатками в холодную колонну, потом наклоняется поцеловать меня. Я ловлю на себе взгляды окружающих. Я уже начинаю привыкать к тому, что на нас постоянно таращатся. Ну да, посмотреть тут действительно есть на что. Я смеюсь при мысли об этом. Смотрите все на нас скорее. Смотрите, кто у меня есть. Смотрите, кто принадлежит мне весь с потрохами.

Мы отрываемся друг от друга, чтобы совсем уж не переходить грани приличия.

– Они тут все такие старые, – говорит Том, пытаясь отдышаться. – Мы же не хотим, чтобы кого-нибудь из них хватил инфаркт.

Десятки людей поспешно отводят глаза в сторону, когда мы поворачиваемся к толпе ожидающих. Самые пожилые дамы, совершенно седые и с палочками, даже не считают нужным отвернуться.

– Да, ужасно старые, – соглашаюсь я.

Интересно, Том уже проверял свой банковский счет? Меня тоже начинает одолевать нервозность. Я терпеть не могу хранить что-то от него в секрете, но тут сопротивляться искушению было просто невозможно, к тому же мой братец организовал все очень умно.

– А ты что ожидала, когда выбирала такую поездку?

Тут я кое-что вспоминаю.

– У меня есть для тебя маленький подарок. В честь продажи дома. – Я принимаюсь рыться в своем рюкзаке. – Ты не представляешь, как я за него боролась. Какой-то придурок попытался перебить мое предложение в самую последнюю секунду.

Я вытаскиваю бутылку и протягиваю ее ему.

– Ты купила мне бутылку «Квенча»? – Том со смехом принимается изучать этикетку.

– Эта штука ценнее, чем шампанское «Кристал»! Если он выдохся, я буду в ярости.

– А ты знаешь, что я любил «Квенч» потому, что твои родители угостили меня им в тот самый первый вечер, когда я ужинал у вас в доме? Надеюсь, она не очень дорого стоила.

– Ты что, забыл, я же теперь богатая.

Он смеется тому, с какой небрежностью я бросаю эти слова.

– Деньги должны были прийти сегодня, да? Наверное, они уже на счету. Удачно все сложилось.

Он имеет в виду то, что деньги успели прийти до поездки.

– Угу.

На мгновение мы умолкаем, чтобы не прослушать объявление о посадке. Том начинает нервничать еще больше. Да что с ним такое?

Он вновь устремляет взгляд на меня. Чего у него не отнять, так это умения заставить меня чувствовать себя так, будто важнее меня человека нет.

– Тебе грустно, что дом больше тебе не принадлежит?

– Нет. Все сложилось как нельзя лучше. Мне до сих пор не верится, что самое лучшее предложение сделала семья с детьми-двойняшками. Это был наш последний знак от Лоретты. Ты потрясающе справился с окончательной отделкой! Получилось просто… – Я больше не использую слово «идеально». – Очень здорово. Я горжусь тобой. Знаю, ты переживаешь, что не участвовал во всем от начала до конца. Но у тебя впереди еще куча домов.

Я утыкаюсь в телефон и запускаю банковское приложение. Мой огромный, невероятный дар свободы от Лоретты появился на счету. Целая куча денег. Больше, чем я заслуживаю.

– Деньги пришли. – Я протягиваю ему телефон.

Том смотрит на цифру на счету и, как я и ожидала, хмурит лоб:

– Сумма неверная.

– Верная, верная. А твои уже пришли?

Я с безразличным видом смотрю, как он достает свой телефон и заходит в свое банковское приложение. И тут я вижу его лицо. Он протягивает мне свой телефон: суммы прихода у нас с ним целиком и полностью совпадают. До последнего цента.

– Ты что сделала? – начинает было он, но я лишь смеюсь и целую его.

– Надо читать, что ты подписываешь, – услужливо подсказываю я. – Ты как владелец бизнеса должен бы это знать.

– Нет, Дарси, – стонет он. – Это неправильно.

– Это не просто правильно. – Я решаю сделать исключение из собственного правила и использовать запретное слово. – Это идеально. Это большой кусок пирога, разрезанный на три части. Ты заслуживаешь этого. Ты – член семьи. Ты – член моей семьи.

– Я не представляю, что это значит, – стонет он, прижав руку ко лбу.

Зато я знаю. Это значит, что Тому Валеске не придется больше рвать жилы. Что его маме больше ничего не грозит, а значит, он сможет выбирать, за что браться дальше. Это значит, что перед Томом открывается уйма возможностей, тех возможностей, которые достались близнецам Барретт безо всяких усилий с их стороны, просто по праву рождения.

Он уже готов отругать меня, но тут его внимание что-то привлекает.

– О, а вот наконец и сюрприз для тебя. Но серьезно, Дарси, я просто вне себя.

Я прослеживаю за направлением его взгляда. Кто-то пытается пробиться сквозь толпу к нам. На мгновение я решаю, что мое зрение играет со мной дурную шутку, и, нахмурившись, смотрю на Тома.

– У меня для тебя один сюрприз, – нервно поясняет он. – Вернее, два сюрприза. И я не уверен, что один из них тебя обрадует.

Теперь я понимаю, что он имеет в виду.

Волоча за собой чемодан, сквозь толпу к нам продирается Джейми.

– Прошу прощения, – громко говорит он увлеченной беседой парочке, и те шарахаются в разные стороны от неожиданности.

Пробравшись к нам, он останавливается и смотрит на часы:

– Чертов таксист умудрился заблудиться!

Он косится на меня с таким видом, как будто ему страшно. Потом переводит взгляд на Тома и на бутылку «Квенча» у него в руках и восклицает:

– Дарси, так это ты перебила мою ставку?

– Это был ты? Господи, Джейми, я выложила за эту чертову бутылку бешеные деньги! – Меня разбирает дикий смех. – Какого рожна ты тут делаешь?

– Мы подумали, что будет здорово съездить в круиз всем вместе, пока нам еще не исполнилось тридцать, а не ждать восьмидесяти, – говорит Том.

Я различаю в его голосе неуверенные нотки. Когда мы с ним, валяясь в постели голышом, шептались и планировали, в этих планах неизменно фигурировали только мы с ним вдвоем.

Мы с ним, целующиеся под солнцем в шезлонгах, на берегу бескрайнего океана. Мы с ним, лицом вниз в салат-баре. Вдвоем.

– Я не буду путаться у вас под ногами. Разумеется, у меня отдельная каюта. – Джейми корчит гримасу при мысли о том, что кто-то из нас мог подумать, будто он намеревается жить вместе с нами. – Если вы решите поваляться в постели, я спокойно посижу один. Вообще-то, я всегда буду сидеть один. Вы меня даже не увидите…

Я обвиваю его руками и прижимаю к себе, и он умолкает.

Чувствую, как напряжение отпускает его. Ведь он мой близнец, моя половина. Какой Том молодчина, что позвал моего брата поехать с нами! Это единственный способ дать ему понять, что мы не намерены вычеркивать его из нашей жизни и что он всегда будет вместе с нами, плескаясь в бассейне, как в нашем детстве.

– Спасибо, Дарси, – с чувством говорит Джейми поверх моей макушки.

Ничто не должно измениться. Никто не должен никого потерять. И тут Джейми, как это умеет только он один, рушит всю атмосферу:

– Вы не представляете, сколько моя уборщица содрала с меня за присмотр за моей квартирой и Дианой в мое отсутствие. Это натуральный грабеж. Вы знали, что это треклятое животное каждую ночь с двух до четырех часов не спит? Она меня в гроб вгонит. Может, моя жилица согласится взять седьмую кошку? Кстати, смотрите, что покажу.

Джейми протягивает нам свой телефон. Мама прислала фотографию Патти, нежащейся на солнышке на пляжном полотенце. Здорово, что и у нее тоже каникулы.

Я не позволяю Джейми уклониться от темы.

– Нет уж. Диана твоя. Каждому злому гению нужна пушистая кошка, которую он мог бы гладить.

Напоследок я еще раз стискиваю его в объятиях и отпускаю. Когда я поднимаю глаза, взгляд моего брата устремлен куда-то в толпу.

– Погоди, это что?

– А это мой второй сюрприз Дарси. – Том заправляет волосы мне за ухо.

– Обалдеть! – смеется Джейми.

Сквозь толпу я вижу мой второй подарок. Это Трули, и чемодан у нее такого размера, что в него можно было бы без труда запихать труп. На макушке у нее солнечные очки в форме сердечек. Плотная толпа преграждает ей дорогу. Она приподнимается на цыпочки, машет нам рукой и строит раздраженную гримаску.

– Вот тебе девушка, которая будет пить с тобой виски перед обедом, – говорит Джейми.

Глаза у него становятся такого яркого василькового цвета, что, если бы он даже захотел скрыть от меня свою радость и возбуждение, у него ничего бы не вышло. Я представляю, как он тащит Трули в ювелирный магазин. Мне не верится, что я готова это признать, но, думаю, в один прекрасный день Джейми все-таки добьется своего.

– Том. – У меня начинает щипать в носу. – Это слишком идеально.

Джейми передает меня в руки Тома:

– Пойду помогу ей.

Он врезается в толпу, как блондинистый артиллерийский танк, и решительно выдергивает у нее ручку чемодана. Трули отбирает ее обратно. Они принимаются пререкаться, и Джейми пускает в ход свое обаяние, чтобы умаслить ее. Потом кончиками пальцев касается ее очков. Затем берет ее за локоть и легонько его сжимает. Трули против воли заливается смехом, и когда музыка, которая льется из динамиков в круизном терминале, меняется, Джейми принимается исполнять какой-то дурашливый и нарочито сексуальный танец.

Атмосфера взаимного влечения прямо-таки окутывает этих двоих розовым облаком, и теперь мы с Томом не единственная парочка, на которую таращатся окружающие.

Том явно забавляется:

– Ну разве я не умница?

Джейми с Трули наконец пробираются к нам, и я снова чувствую некоторую неловкость во взглядах, которыми они смотрят на кольцо рук Тома вокруг меня. Кажется, они боятся нам помешать.

– Ну вот, теперь моя самая лучшая девочка тоже со мной. – Я прижимаюсь к Трули. – Как тебе работается с Холли?

Cовместное с Холли увольнение из бара было нашим звездным моментом. Мы бок о бок вышли из зала, купили торт и слопали его вдвоем на капоте моей машины.

– Она просто чудо! – Трули целует меня в щеку. – Я твоя вечная должница. Напомни мне потом, чтобы я показала тебе спецификации на новые модели. Я уже почти у цели.

Она так близка к своей мечте о расширении бизнеса, что мы практически чувствуем ее вкус.

– Когда ты этого добьешься, я смогу умереть счастливой, – улыбаюсь я.

– Ты сможешь жить счастливой, – поправляет меня Том. – Кстати, Джейми, ты захватил с собой то, что я просил?

– Ты хочешь сделать это прямо тут? – Мой брат явно ошарашен.

– Начиная с этого момента, больше никаких секретов.

Том вытаскивает маленькую бархатную коробочку, и сердце уходит у меня в пятки. Но прежде, чем я успеваю сообразить, что происходит, Джейми делает то же самое. Они обмениваются коробочками. Та, которую теперь держит в руке Том, мне определенно знакома.

– Это… что…

Это сапфир Лоретты. Я это знаю. Патина на старинной кожаной коробочке знакома мне так же хорошо, как кожа на моих собственных руках.

– Том, дай ее сюда!

Я подпрыгиваю, пытаясь выхватить ее у него из рук, но росту в нем шесть футов шесть дюймов. Куда мне допрыгнуть.

– Ты поменялся на кольцо Меган? Ой, какое хорошенькое! – Трули заглядывает в коробочку, которую Джейми раскрыл, чтобы показать ей кольцо. – Хотя это дурновкусие с твоей стороны, – поправляется она.

– Дурновкусие? С чего бы это вдруг? Для меня это очень даже выгодная сделка, – возражает Джейми. – У этого камешка и огранка, и прозрачность выше всяких похвал. У Тома отличный вкус, – со своей обычной бестактностью заключает он.

– Но оно принадлежало другой женщине, и она любила его, – мягко замечает Трули. – Той, на которой ты женишься, придется носить чье-то чужое кольцо.

– Это непрактичный взгляд на вещи, – не сдается Джейми. – Дарси, хватит прыгать. – Он прячет кольцо Меган в карман. – Ну вот, теперь я из-за тебя буду мучиться, – ворчливым тоном говорит он Трули. – Том, слушай, может, поменяемся обратно?

– Все, поезд ушел, – без малейшего раскаяния в голосе отвечает Том.

Он вновь припирает меня к колонне. В глазах у меня каждый раз, когда я смаргиваю, стоят сапфиры. Черные сапфиры. Переливчатые, темные, загадочные и сверкающие. Я отчаянно их хочу. Они нужны мне.

Я хочу носить фамилию Валеска так сильно, что готова закричать, и, судя по тому, как Том на меня смотрит, кажется, он знает это.

– О, нас зовут, – говорит Джейми, когда наконец объявляют посадку.

Он забирает у Трули чемодан и тащит ее к трапу.

– Я хочу это, – касаюсь я пальцами квадратной выпуклости в кармане Тома.

– Знаю. – В его глазах прыгают смешинки. – Поэтому я и заключил сделку с дьяволом.

Толпа устремляется к трапу, обтекая нас с обеих сторон. Скрип колесиков тысяч чемоданов кажется оглушительным.

– Ну, ты точно уверена, что хочешь жить со мной в палатке, когда мы вернемся обратно?

– Абсолютно уверена. Я ведь заместитель прораба. Должна все время быть под рукой.

У него до сих пор это не укладывается в голове. В его понимании принцессы не спят на земле.

– Потому что как только мы найдем дом, в котором ты захочешь жить, я сделаю из него для тебя гнездышко. Там будет все, что ты захочешь. И фотостудия для тебя, и…

– Эй, ребята, лизаться прекрасно можно и на корабле! – обернувшись, кричит нам Джейми. – Мы уже идем.

– Я хочу это, – повторяю я.

Я имею в виду дом, кольцо и Тома. Будущее.

– Я люблю тебя и хочу все это.

Том наклоняет голову и целует мои надутые губы.

– А ты заслужила?

Я задумываюсь. Потом автоматически мотаю головой:

– Ну как я могу тебя заслуживать?

Он изгоняет мои сомнения, как умеет только он один.

– Ты заслуживаешь меня всем тем, что делаешь каждый день. Брось! Ты же знаешь, что для меня нет радости больше, чем давать тебе все, чего ты хочешь. Просто успокойся. Позволь мне немного побаловать Дарси Барретт. До конца ее дней. Дай мне попробовать это ощущение на вкус.

Я могу сказать одно: не знаю ничего, что было бы слаще.

Благодарности

Большое спасибо всем нижеследующим людям за то, что не прибили меня в процессе написания этой книги.

Мой муж Роланд неизменно отвечал: «Ты можешь», когда я скулила: «Я не могу». Спасибо, что оказался прав и что поддерживал меня, когда писательство неожиданно изменило мою жизнь. Моя мама Сью – моя самая преданная поклонница. Мой мопс Делия – моя вторая по преданности поклонница.

Тейлор Хаггерти из «Root Literary» – мой агент и мой маяк в бурном море. На протяжении всего пути она неустанно заряжала меня своим позитивом. Издательство «Harper Collins» отнеслось ко мне с поразительным терпением, когда я пришла в себя после неожиданного успеха моего дебюта. Кэрри Ферон – мой редактор, и ее спокойная вера в меня очень много для меня значила.

Я очень благодарна всем моим друзьям, но этих двоих хочу поблагодарить особо: Тина Гефарт каждый день писала мне сообщение, чтобы узнать, как продвигается мой новый роман. Спойлер: обычно он продвигался не очень, но Тина все равно писала мне на следующий день с тем же вопросом. Спасибо за дружбу и наставничество. Спасибо Кристине Хоббс за тот длинный разговор по «Скайпу». Тогда я в последний раз взяла себя за шкирку и вот теперь пишу эти строки.

«Флеймтроуэрс» – группа замечательных читателей, которые наткнулись на мою первую книгу «Мой любимый враг», и она страшно им понравилась. Эту книгу я написала для всех вас.

Примечания

1

«Квенч» – марка сладкого газированного напитка. – Здесь и далее примеч. перев.

Content

Салли Торн
Мои 99 процентов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Благодарности

Примечания